Виктория Сливовская, Ренэ Сливовский

Россия – наша любовь

© В. Сливовская, Р. Сливовский, 2008

© М. Крисань, перевод на русский язык, 2022

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2022

Вместо введения

Книга Россия – наша любовь была издана в Польше в 2008 году, но любовь Виктории и Ренэ к России продолжалась еще много лет. Продолжалась, несмотря на то, что 23 июня 2014 года Ренэ скончался, Виктория вышла на пенсию, а польско-российские политические отношения опять ухудшились. За последние 14 лет они написали еще несколько книг, ряд научных и публицистических статей, дали интервью многим журналистам и приняли участие в различных конференциях. Их научное наследие все увеличивалось и является одним из самых надежных источников знания поляков об истории России и русской литературе. 27 декабря 2021 года не стало Виктории. С уходом Виктории и Ренэ Сливовских закончилась целая эпоха в польской науке, по крайней мере в польском россиеведении.

Не имеет смысла перечислять все научные работы, которые они издали за последние годы, а тем более называть научные конгрессы, конференции, семинары и проекты, в которых исследователи приняли участие. Однако, хочется обратить внимание читателей на главные, изданные ими за последние 14 лет книги. Это, прежде всего, подготовленный Викторией и Ренэ в сотрудничестве с Яном Трынковским дневник Юлиана Гляубича Сабиньского – польского ссыльного, попавшего в сибирскую ссылку в 1839 г. За полтора года удалось перевести на русский язык эти объемные мемуары[1]. Книга вызвала живой отклик во всей России, но особенно в Иркутске, в котором Сабиньский прожил почти 20 лет. Это бесценный источник для местных историков, в котором подробно описан не только дом Волконских и другие дома представителей иркутской элиты, которые он посещал как учитель иностранных языков и друг семьи, но также главные события культурной жизни города.

После смерти своего супруга Виктория продолжила заниматься сибирской тематикой, которая в XXI веке стала ее страстью. В 2015 году она подготовила к изданию альбом (штамбух) Циприана Дунина-Вонсовича, сосланного в Омск в 1850-х годах[2]. Двумя годами ранее в России вышел перевод одной из ее самых популярных книг, посвященной побегам польских ссыльных из Сибири[3]. Виктория стала также одним из инициаторов русского издания книги Яна Трынковского, включающей его лучшие статьи по истории польско-сибирских отношений, которая в скором времени выйдет в России[4]. С 2009 года Виктория очень внимательно следла за развитием серии «Польско-сибирская библиотека»; являясь активным членом редколлегии, она многократно подсказывала, какие книги заслуживают издания. Виктория была также одной из самых активных членов так называемой Сибирской комиссии Польской академии наук (Комиссия исследования истории Сибири ПАН). В один из своих недавних приездов в Россию Виктория посетила Сибирь для участия в организованной в 2015 году в Омске конференции «Польские ссыльные в Сибири во второй половине XVIII – начале XX века в восприятии российской администрации, переселенцев и коренных народов Сибири». Все это хорошо показывает, насколько ей была важна и близка тема истории Сибири.

Виктория не ограничивалась в своих интересах только XIX столетием. В 2014 году она стала соредактором воспоминаний о Варшавском восстании 1944 года. Один из опубликованных текстов был написан 13-летней Висей Заленской (Викторией Сливовской)[5]. Высказывалась она также и как публицист в периодических изданиях «Gazeta Wyborcza» и «Tygodnik Powszechny», обычно защищая академическую науку перед «лжеучеными». Всегда делала это с чувством юмора, иронически, ссылаясь на авторитеты и доступную всем научную литературу.

Внимания заслуживают также книги, подготовленные в связи с 80-летием Ренэ и Виктории. Это собрание их ключевых статей, систематизированных и опубликованных в пяти частях. Если говорить о литературоведческих текстах Ренэ, то это – «чеховиана», литература Оттепели, писатели и поэты Серебряного века и русской эмиграции, литература СССР, а также короткие воспоминания об ушедших из жизни выдающихся литературоведах[6]. В томе Виктории также пять частей, каждая из которых включает несколько статей по истории XIX века. Разделы следующие: декабристы, русская эмиграция того времени, восстания и мятежи, ссылка в Сибирь и прочие материалы[7]. Конечно, эта подборка ключевых текстов отражает точку зрения авторов и редакторов.

Вручение сюрприза – книги «Вокруг польского присутствия в России. Штамбух Виктории Сливовской к 90-летию»: Виктория Сливовская и Петр Глушковский. Залесе, 6 июня 2021 г.

Последняя поездка в Россию. Прогулка с профессором Збигневом Вуйчиком на Иртыше. Омск 2015 г.

Александр Герцен – это еще одна любовь Сливовских. Уже после смерти Ренэ Виктория решила переиздать книгу, которую они написали в 1973 году[8]. У них никогда не было сомнений, что Герцен – это лучший пример непростого польско-российского сближения и взаимопонимания. Виктория шутила, что новое издание книги на 10 % короче из-за вычеркнутого слова «революционный», которое в 1970-е годы должно было появляться в такой биографии по несколько раз на каждой странице. В XXI веке биография Герцена вновь стала очень актуальной.

После смерти Ренэ в новом здании библиотеки Варшавского университета была организована выставка его научных работ. Не помню, чтобы какой-то другой ученый был удостоен такой чести. В самом престижном месте библиотеки, рядом с папским престолом у входа в главный читальный зал, находилось шесть стендов, в которых были показаны главные сочинения Сливовского, сгруппированные по нескольким проблемам, представляющим его широкие научные интересы. В свою очередь Виктория стала в 2019 году почетным доктором Университета имени Яна Кохановского в Кельце. Значительно раньше она получила это звание от Российской академии наук.

Виктория в доме на ул. Багатела

Ренэ в Залесе

Издательской новинкой является книга, а точнее альбом, подготовленный друзьями, учениками и знакомыми Виктории к ее 90-летию[9]. Издание удалось осуществить в полной тайне от юбилярши, благодаря чему книга стала для Виктории полной неожиданностью. В альбоме собраны очень разные тексты: от воспоминаний и научных статей до занимательных историй, принадлежащие перу нескольких поколений исследователей – от студентов и аспирантов до сверстников Виктории, разбросанных по свету от Нью-Йорка и Парижа, польских городов до Москвы, Казани и Сибири. Эта «пестрота» книги показывает, насколько разнообразной является деятельность Виктории.

Виктория и Ренэ всегда, в том числе и в последние годы, помогали молодым исследователям: историкам, литературоведам, россиеведам: встречались с ними, обсуждали их диссертации, подсказывали архивы, в которых можно найти новые источники, дарили литературу и бесценные советы. Ренэ был одним из самых любимых преподавателей Института русистики Варшавского университета. Ярким примером диалога Виктории с молодежью является ее встреча со студентами Института русистики, которая была записана и опубликована в упомянутом альбоме.

Книга «Россия – наша любовь» была издана в 2008 году и сразу стала в Польше бестселлером. И не только среди россиеведов, историков и литературоведов. Она вызвала заслуженный интерес среди польской, и не только, интеллигенции, породив волну дискуссии о современной России[10]. Книга получила также ряд положительных рецензий. И это неудивительно, потому что никто в Польше так хорошо не знал Россию и ее жителей.

Виктория и Ренэ в начале XXI в.

Конференция молодых исследователей «Литература и власть. Связи на русской почве XVIII–XX веков». Библиотека Варшавского университета, 17 мая 2017 г.

Перевод на русский книги «Россия – наша любовь» и ее издание было мечтой Виктории и Рэне Сливовских с 2008 года. Не исключено, что они думали об этом еще во время работы над книгой. Когда в мае 2009 года Постоянное представительство ПАН при РАН пригласило Сливовских с лекцией в Москву, они сразу согласились, чтобы использовать поездку для встречи с друзьями и презентации книги в России. В мае Виктория Сливовская писала по поводу поездки, что, несмотря на занятость, они с удовольствием приедут в Россию для презентации книги. С другой стороны, как знатоки России они знали, что всегда могут появиться и препятствия:

«Спешить не любим очень, а о перелете не может быть и речи: это настоящее мучение (пробки и т. д.). Что с жильем? Кто покроет расходы на поездку? Приехать без книг – нам такая перспектива не улыбается, а самим нам было бы трудно тащить их с собой (они упакованы в пачки по 6 штук), да и нужно решить, сколько мы хотим взять в Москву из второго, исправленного издания, которое, к нашему удивлению, тоже хорошо продается.

Мы не обидимся, если по каким-то причинам (мировоззренческим, финансовым и т. д.) наш приезд в Москву не состоится. Может быть, вместо этого мы поедем на поезде в Омск и Тобольск, где мы еще не были и куда нас приглашают? Конечно, ЕБЖ…»[11]

Во время презентации их друзья и знакомые несколько раз подчеркивали, не только то, что книга заслуживает перевода, но и то, что именно этот перевод может показать, как хорошо знают, изучают и просто любят Россию в Польше. К сожалению, долгие годы не удавалось найти финансирование для реализации задуманного перевода. Виктория перестала уже верить в шанс издания книги в России. На помощь пришла «Национальная программа развития гуманитарных наук», благодаря которой Варшавский университет смог заняться подготовкой издания книги на русском языке.

В книгу внесены лишь незначительные изменения по сравнению с оригиналом. Виктория Сливовская была постоянно на связи с переводчиком и по ходу работы поясняла все места, нуждающиеся в комментариях. Отдельной частью работы стало составление именного указателя, который был отредактирован и дополнен Викторией. Несмотря на возраст и сложные условия в связи с пандемией Виктория Сливовская была полна энергии и нашла возможность разыскать и перепечатать оригинальные цитаты из всех писем (некоторые из них были уже переданы Сливовскими в варшавские и московские архивы; переписка с Юрием Лотманом попала в Тарту), которые Сливовские получали от своих русских друзей и знакомых. «Помимо радости от перспективы публикации «России…» на нас свалилась огромная работа: Анджею [сыну Сливовских – П. Г.] предстоит отсканировать фотографии, а мне – проверить цитаты, ведь они должны быть взяты из оригиналов, написанных на русском языке. И вот здесь возникла проблема: я отдала письма в архив ПАН во дворце Сташица, некоторые передала авторам, или в архивы в Тарту и Москве. Я также раздала цитируемые книги и теперь начала их искать»[12]. Издание на русском языке отличается от оригинального фотографиями: часть из них была утеряна в последние годы, пропали также и сделанные ранее сканы, а макет польского издания был украден вместе с компьютерами прямо из издательства «ИСКРЫ», поэтому настоящее издание дополнено новыми фотографиями, в особенности за период 2008–2021 годов.

Несмотря на неблагоприятную политическую обстановку и многие другие препятствия в появление этой книги верило много людей. Она не появилась бы без поддержки ряда друзей Виктории, которые до последнего момента помогали в издании книги. От имени Виктории хочется, прежде всего, поблагодарить переводчицу – Марию Алексеевну Крисань и Светлану Анатольевну Мулину, которая была первым читателем книги. Своими советами помогали Веслав Цабан (Университет имени Яна Кохановского в Кельце), Борис Владимирович Носов и Виктория Валентиновна Мочалова (Институт славяноведения РАН), Леонид Ефремович Горизонтов и Алексей Григорьевич Васильев (Высшая школа экономики), а также ряд других ее друзей. Я признателен многим сотрудником Кафедры русистики Варшавского университета, особенно Магдалене Домбровской за поддержку инициативы и помощь на всех этапах издательской работы, а также университетскому отделу бухгалтерии за понимание тех проблем и сложностей, с которыми было сопряжено издание книги в России. Хотелось бы выразить отдельную благодарность всем друзьям и знакомым Сливовских за возможность использовать фотографии из их личных архивов.

Варшава, 5 января 2022 года

Петр Глушковский

Виктория и Ренэ Сливовские. Россия – наша любовь

«Россия была, есть и будет. Была, есть и будет великой – в хорошем и плохом».

Рышард Капущинский

(Kapuściński R. Notatka z 26 maja 1994 roku // Duży Format. № 27 / Gazeta Wyborcza. 2007. S. 10).

Перевод с польского Марии Крисань

Несколько слов вначале

На первый взгляд название этой книги может показаться претенциозным, поскольку оно отсылает читателя к известному французскому фильму «Хиросима, моя любовь» Алена Рене, но оно наиболее полно выражает то, о чем мы хотим написать. – О том, что в наибольшей степени повлияло на нашу личную и профессиональную жизнь на всей ее протяженности: на увлечения и неприязни, достижения и разочарования, конфликты и дружбу – о том, что нас притянуло к себе навсегда и оттолкнуло от себя навсегда. И, вероятно, не будет ничего оригинального, если мы скажем, что у любви есть много разных имен и разные с ней связаны превратности судьбы. Ведь она бывает безумной и безрассудной, бездумной и жестокой, оправданной и несущей взаимную радость, полной сомнений и колебаний. А бывает любовь и безответной.

Наступили времена, когда давние активисты стыдятся и скрывают, где учились, даже в том случае, когда их учителями были всемирно известные дирижеры и композиторы. Еще одни неожиданно меняют цвет с красного на черный, думая, что этого никто не заметит. Не принимается во внимание то, как они вели себя в прошлом, что представляли собой, важна лишь их вера в Великую утопию, в которую они уверовали в молодости, независимо от того, какую цену им пришлось за это заплатить, или также не принимается во внимание место получения образования, которое само по себе сегодня является дискредитирующим в глазах оценивающих и раздающих блага. Впрочем, в польской истории это происходит не впервой. После обретения Польшей независимости в 1918 году Александр Ледницкий публично призывал не выбрасывать книг классиков русской литературы из домашних библиотек и не отделять себя от части великой мировой культуры. Он убеждал, что придет время, когда эмоции утихнут, их сменит тоска по этим книгам, а их отсутствие на полке будет вызывать неловкость…

Для начала, возможно, стоит коротко рассказать о том, кем мы были, отправляясь в неизвестное – в Советскую Россию или, как тогда повсеместно говорили, в Советский Союз.

Во Франции и в Польше (1930–1949 гг.)

Моя Франция

Город, в котором я родился, Фирмини, не оставил в моей памяти приятных воспоминаний. Я помню годы глубокого кризиса и всеобщей безработицы. Вижу мрачные лица понурых людей, стоящих на улицах в очереди за супом. У него даже был запах. Но мой дядя Радецкий говаривал, что уж лучше было бы нюхать дерьмо, убирая его руками, лишь бы иметь хоть какую-то работу.

Вижу, как отец ведет меня за руку, а под мышкой тащит перевязанные бечевкой книги. Я знаю одну, потому что часто ее смотрел, – это медицинская энциклопедия с цветными иллюстрациями частей тела в разных разрезах и с разным увеличением… Я должен был стать врачом Юдымом[13] – самая большая, неосуществленная мечта моего отца, но тогда я еще не знал об этом. Тем временем нам надо было все эти сокровища продать какому-то букинисту. Мне особенно жаль именно эту книгу, но зато на обед у нас будет гороховый суп, а еще плитка шоколада «Pupier». Черного. Десертного, как мы его называем. Мне бы хотелось молочного, но я не смею об этом просить. Только это настоящий шоколад. Я подслащиваю его кубиками сахара, но уже когда возвращаюсь домой.

Дом… У нас это был угол у тетки. Мы ютились втроем на одной узкой кровати. А дом – это вовсе не дом, а две комнаты в бараке, как тогда говорилось – в «колонии», т. е. ряд жилищ, устроенных на месте бывших военных казарм. Комнаты были просторные, как и положено казармам. Но и жильцов было много. Слева, на возвышении, располагался ряд пристроек с плохо закрывавшимися дверьми, с глубокими дырами в цементном полу кишмя кишащими белыми червями, где можно было присесть и справить нужду.

То, что мы спали на одной узкой кровати, не вспоминается мной как что-то неприятное; видно у меня был здоровый сон. Зато перед глазами стоит поистине театральная сцена, связанная с этой кроватью: на ней лежит моя мать, болеющая испанкой, разновидностью тяжелого гриппа, и на весть о смерти своего любимого Маршала[14] она приподнимается с кровати и падает на подушку, распростерев руки и громко крича: «Польше конец!». Эта простая женщина не разбиралась в политике, но она инстинктивно чувствовала, что происходит что-то нехорошее. По родному краю тосковали все, хотя прогнала их оттуда не жажда приключений, а нищета. Но об этом позже.

На стене напротив кровати появилась известная теперь фотография вождя с руками на рукоятке сабли и с черной лентой на уголке. Я с любовью перерисовал ее. Мне особенно нравились скрещенные, сильные, красивые руки. Сабля меньше.

Одним словом, ситуация была для нас критической. Отец больше не преподавал в польской школе. Как и многие другие, он искал работу. Любую. И находил. Как – я не знаю. Мы так часто переезжали с места на место, что я не могу сегодня восстановить хронологию этих переездов.

Как луч света в моем раннем детстве помню я пребывание у мадам Росси, владелицы огромного, как мне тогда казалось, фермерского хозяйства. Здесь я впервые увидел, как растет табак – он был для меня настоящим лесом, в котором я прятался, – с желтыми и розовыми цветами. У розового были более красивые, продолговатые и слегка заостренные листья. По утрам мне еще нравилось проводить осмотр длинных гряд, на вершине которых появлялись маленькие фиолетовые верхушки спаржи со спрятанными в земле белыми стеблями. Я не помню, чтобы они мне нравились на вкус.

Очень волнующим был день возвращения «нашей» повозки из соседнего города – из нее вытащили большой пахнущий деревом сундук, а в нем оказалось полным полно сюрпризов: шоколад, конфеты, кофе, макароны, сахар. Мне было поручено распаковать сундук, зная, какое это может доставить удовольствие малышу. Я помню это очень хорошо, хотя годов мне было немного.

Мадам Росси видимо нас очень любила, раз она даже хотела усыновить моего отца, который стал бы наследником немалого имения. Она всегда привозила мне с Корсики, куда она постоянно ездила к своей семье, какие-то подарки, в том числе прекрасные, огромные, сияющие финики в продолговатой коробочке, похожей на пенал. Однажды я получил совершенно новую по тем временам вещь – красную чашку с блюдцем, очень легкую, потому что она была пластмассовая – настоящее чудо! Я пил из нее какао, довольно вяло и с перерывами, поэтому, когда оно однажды остыло, мама, чтобы его подогреть, поставила чашку на горячую плиту, и через мгновение мой любимый подарок от мадам Росси оказался ужасного розового цвета и наполовину расплавившимся.

Однако на юге мы не остались. Маме не нравилась сельская жизнь, ее тянуло в город и к землякам. Итак, мы снова оказались в этом захудалом Фирмини. Но ненадолго. Опять, каким-то лишь ему известным образом отец нашел работу в Фёр, небольшом городке, насчитывавшем около пяти тысяч жителей, упоминавшемся даже в малом энциклопедическом словаре Ларусса как столица провинции «du Forez sur la Loire».

Луара! Боже, как мне нравилась эта река! Сколько же времени я провел там, стоя по колено в воде, с удочкой в руке, занимаясь гнусным делом уничтожения несчастных рыбок, иногда проглатывавших крючок до самого хвоста. А его еще надо было вытащить, чтобы добраться до следующей жертвы рыболовной страсти. Ужас! Но тогда я мог часами смотреть в одну точку и ждать, когда дернется поплавок. И только это имело значение. Впрочем, дома были рады рыбе, которую я приносил.

Итак, мы в Фёр. Сначала мой отец должен был работать в кассе выплат на местной фабрике месье Нигая, которая производила «fécule», то есть крахмал из картофеля, которого в этом районе было предостаточно. Но появился лучший кандидат. Лучший, потому что он был французом. Тем не менее, и для отца нашлась работа. Он делал все: перегонял фургоны, чтобы отсюда вывозить готовую продукцию, работал в химической лаборатории, рубил дрова, если было нужно… Трудолюбивый, красивый, нравившийся – он хорошо говорил по-французски, что тоже имело значение. Только в случае выполнения услуг вне основной работы на фабрике (например, рубка дерева) мать реагировала нервно (тем более, что отец никогда не умел потребовать дополнительной оплаты). Она считала подобное положение дел унизительным и решительно протестовала. Точно так же, как в Фирмини, когда она строго настрого запретила мне брать угощения. На вопрос: «Что ты ел?», она велела мне, не знаю почему, отвечать: «Картошку с селедкой».

Кстати, знание языка пригодилось моему отцу еще раньше, после того как он отработал по договору у бретонского фермера, – а уехал он во Францию на заработки чуть ли не в 1927 году, – он на юге Франции сделался посредником между часто неграмотными и не знавшими языка поляками и их будущими работодателями. Он также нашел работу для своего младшего брата, моего дяди Юзека, у одного графа, к которому все обращались «monsieur le comte». Дядя Юзек, которому удалось выучить лишь несколько основных слов по-французски, обращался к своему работодателю, допуская ошибку и говоря: «Monsieur le Con». Слово (con) в то время считалось крайне оскорбительным (согласно словарю: вульгарное описание мужского органа); сегодня широко используется как «идиот» или «балбес». Однажды, когда он выполнял какое-то поручение, то именно так обратился к графу при гостях, смутив и развеселив их одновременно, граф подошел к дяде и сказал: «Mon ami, dites-moi „Monsieur tout court”, voulez-vous?». («Друг мой, просто зови меня „Месье” хорошо?»), о чем нам с гордостью после возвращения домой рассказал сам Юзек. Среди поляков, с которыми отец имел дело по работе или исключительно по доброте своей, был в том числе «Антек варшавский», как его звала моя мама. Он провел у нас несколько дней, взамен делясь с нами не слишком утонченными анекдотами. Ему даже дали одежду и пару грошей, но… однажды ночью он исчез, прихватив с собой велосипед. На следующий день два жандарма привели в наш дом «варшавянина», а отец, словно епископ из «Отверженных» заявил, что велосипед он ему подарил или дал на время. Он был человеком необычайной доброты и милосердия, и, кроме того, ему, вероятно, было стыдно за соотечественника…

В Фёр мы жили при фабрике, рядом с железнодорожными путями, в одной комнате, которая была одновременно и кухней, и спальней, и столовой. Жаловаться на отсутствие разнообразия нам не приходилось. Через эту комнату прошло множество людей, очень разных (мама какое-то время подрабатывала, готовя обеды): местных рабочих, заезжих то поляков, то не поляков – белорусов и других славян. Бывал даже немец – инженер, которого месье Нигай выписал для модернизации производства. Он сажал меня на колени и говорил на ломаном польском языке – я не все понимал, но одну его фразу запомнил хорошо: «Ты будешь не французским, не польским, а дойч офицером». Видно мне это импонировало.

Здесь у меня уже была своя кровать – узкая, железная, ужасно скрипучая, как и кровать моих родителей. Скрип заглушал довольно эффективно, хотя и недостаточно, рев проходящих мимо поездов. Оттуда мы переехали на главную улицу в дом мясника, точнее колбасника («charcutier»). Однако мы не задержались там надолго, и я снова оказался в «колонии», где было дешевле и оживленнее. Несколько семей жили в каменных казармах, перед домом был сад, напротив располагались в ряд уборные со сточной канавой. Просто, но неплохо.

Неплохо, потому что рядом была Луара. И не только Луара. Еще Ла Луаз, маленькая речка рядом с домом, чистая и кишмя кишащая рыбой. Мой отец больше не продавал, а помаленьку покупал книги. Не было проблемы с едой и одеждой. Я уже ходил в школу. К сожалению – единственный во всей школе в чулках на подвязках (!) к своему стыду и досаде. Хотя мама, когда я жаловался, что надо мной смеются, говорила: «Глупцы, они смеются, потому что завидуют тебе!», но что-то мне не верилось.

Четверг в дополнение к воскресенью был свободным от уроков днем. Выходной. Но лишь на словах, потому что этот выходной был хуже всех остальных – так много учителя сваливали на наши плечи: то выучить огромный монолог из «Сида» или «Федры», или какую-нибудь басню Лафонтена, и всегда ту, что подлиннее. В пятницу утром их нужно было читать наизусть.

Но настоящим проклятием, во всяком случае, для меня, были так называемые «résumés», то есть конспекты уроков из учебников, которые мы должны были вызубрить так, чтобы потом могли их повторить, не переставляя слов. Наихудшей в этом отношении оказалась география, по которой учебник даже по размеру превосходил все остальные (кстати, учебники, тетради, карандаши, ручки, перья, перьевые ручки – все это мы получили в школе бесплатно. Аккуратные ученики в начале года получали новые книги, а неряхи – прошлогодние, зачастую в плачевном состоянии). Конспекты в учебнике географии были жутко длинными, а тот, что о Центральном массиве, занимал три четверти страницы большого формата. И именно его задали учить на одну из пятниц. Но от среды до пятницы меня отделял четверг… К сожалению, он пролетел незаметно, на Луаре с друзьями. Но все-таки оставался вечер. Однако после ужина меня сморило от усталости после целого дня, проведенного на свежем воздухе. Но ничего, я встану рано утром в пятницу и все выучу! Я не встал. Никто не разбудил меня; отец был на работе, мать пошла по магазинам, я едва успел на занятия в находившуюся неподалеку школу. Не беда, у нас перерыв на обед – с двенадцати до четырнадцати. Успеется!

Не успелось. Как только я посмотрел на конспект, я понял, что ничего не выйдет, что за два часа я смогу выучить самое большее небольшой фрагмент… Не стоит даже начинать. Грустный я тащился в школу, мысленно ища решение. Вдруг я вспомнил, что опоздавшим учитель красноречивым движением руки запрещал входить на первый урок. Я медлил, как мог. Когда я подходил к воротам, в ушах аж звенело от блаженной тишины. Не торопясь, я поднял голову к высоко установленному в двери стеклу. И – ужас! Месье Серами поманил меня пальцем, приглашая войти. Однако не все еще было потеряно. Не всех же спрашивают… Может мне повезет? К тому же я сижу за последней партой в третьем ряду. А сидел я там, потому что в третьем классе у месье Серами, которого я ненавидел всей душой, сейчас уже и сам не знаю, почему, все, ну все без исключения мне не удавалось. Месье Серами научно-демократическим образом разделил класс из тридцати человек на три ряда: первый – для отличников, второй – для хорошистов, а третий – «pour les cancres», то есть для лентяев и неучей. Но эти слова не передают в полной мере, насколько унизительным и позорным было слово «cancre». Даже камчатка для второгодников звучит лучше! В моей душе все было против этой оценки, но я плохо учился, а судьба в лице месье Серами вовсе не поощряла стремления к знаниям. В тот день он сам опоздал и не успел начать урок – этим было вызвано милостивое отношение с его стороны.

И случилась беда. Он начал спрашивать с третьего ряда. Все девять «cancres» встали по очереди и сказали: «Ché pas» (именно так многие произносили «Je sais pas»), т. е. «не знаю». Настал мой черед, и я, не знаю почему, тоже сказал «Ché pas», хотя я всегда, как и мой отец, обращал внимание на то, чтобы говорить правильно по-французски. Наверно, это было связано с подсознательной солидарностью с друзьями из третьего ряда. «Vous resterez après les leçons, et vous apprendrez!» («Останетесь после уроков и выучите!»), – объявил месье Серами.

Уроки заканчивались в четыре часа дня, а это «останетесь» тянулось до пяти часов вечера. Я бездарно проторчал целый час, ничего не понимая из этого проклятого конспекта. В пять месье Серами вызвал меня к кафедре и, убедившись в моем незнании темы, выгнал из класса. Обычно я приходил домой из школы вовремя. К несчастью, именно в этот день отец вернулся рано с работы – если бы не это, возможно, мне бы повезло. Когда причина опоздания была выяснена, отец, как никогда, разозлился. В ход пошел широкий ремень для правки бритвы, заканчивавшийся металлическими крючками. От того, как меня били, запомнился лишь громкий крик матери: «Только не по голове!» (Второй раз в жизни я получил от отца за то, что якобы дерзил тете Радецкой, но тогда это был всего лишь ремень для брюк, что было не так больно). Лишь спустя время я понял причину резкого недовольства моего отца – он, самоучка, не имел возможности ходить в школу, а мне, фрукту эдакому, надо было всего лишь учиться…

Каникулы я провел, постоянно мучаемый мыслью, что после всего этого я останусь на второй год у месье Серами. В школу я пришел лишь через несколько дней после 1 октября, начала учебного года, потому что заболел. Я попал на перемену и, подойдя к месье Серами, почувствовал, как душа ушла в пятки. Он долго смотрел на меня, как будто раздумывал, и, наконец, сказал: «Vas chez Monsieur Dumilier» («Иди к месье Дюмилье»). Боже, это был один из самых счастливых моментов в моей жизни, как и весь этот год, проведенный в классе этого нового и чрезвычайно милого, тучного учителя в роговых очках, с нежным, добрым взглядом. Кажется, моя симпатия к нему была взаимной. Какой контраст с месье Серами, который имел привычку подкрадываться к ученику, занятому не тем, чем належало, и с удовольствием хватать его за короткие волосы над ухом, заставляя тем самым встать. Бедолага поднимался так высоко, как мог, и когда даже того, что он стоял на цыпочках, было недостаточно, его пронзала настоящая боль.

Фото класса. Ренэ сидит первым справа, единственный в чулках на подвязках

Месье Филипп, учитель следующего, пятого класса, был в свою очередь холериком – он часто заводился по совершенно непонятным для нас причинам. Кроме того, у него, по всей видимости, бывали галлюцинации, поскольку однажды во время урока, когда в классе была гробовая тишина, он внезапно развернулся у доски, на которой что-то писал, и бросил мелом в одного из учеников в первом ряду. Тот, как вратарь, сложив обе руки на животе, поймал мел. Вот тут-то начался шум и небывалое веселье. Когда после нескольких дней без учебы мы все вернулись в класс (после того, как Франция капитулировала, и немецкие солдаты покинули школу, служившую им несколько дней штаб-квартирой), он при виде забытой в углу здоровенной палки оживился, схватил ее и, размахивая ею, произнес речь о педагогической пользе битья, хотя сам никогда к нему не прибегал.

Шестой класс вел грозного вида директор месье Паль. Он никак не мог запомнить мою фамилию и все время называл меня Стависки, поскольку на слуху было похожее имя одного ставшего знаменитостью афериста. Долгое время с передовиц газет не сходили заголовки о «L’afaire Stavisky». Сильно тронутый этим, я встал и сказал, что на самом деле не хочу, чтобы меня идентифицировали с этим мошенником. Директор отреагировал неожиданно и дипломатично: «Bien. Je t’appellerai par ton prénom»(«Хорошо. Тогда я буду обращаться к тебе по имени»). Итак, благодаря Ставискому, я стал единственным учеником в школе, к которому обращались не по фамилии.

Если я не ошибаюсь, именно в шестом классе происходили «мои встречи» с маршалом Петеном. Он был известной фигурой. Я вместе с другими изо всех сил пел гимн в его честь:

Maréchal, nous voilà

Devant Toi, le sauveur de la France

Maréchal, Maréchal, Maréchal, Maréchal

Nous voilà

Tous les enfants qui T’aiment

Et vénérent Tes ans

A Ton appel suprême

Ont répondu – présents![15]

Теперь же мне предстояло встретиться с ним. И даже дважды!

Первая встреча

На одном из уроков рисования месье Паль дал задание, чтобы каждый из учеников что-то нарисовал, что будет передано маршалу в качестве подарка (по случаю его дня рождения или именин, не помню). Конечно, выслать должны были лучшие работы. Все охотно взялись за работу, а директор забрал рисунки. Потом я совершенно забыл об этом. Как вдруг однажды, когда во время обеденного перерыва я пришел домой, мать, очень взволнованная, передала мне письмо от самого маршала, лично подписанное им (конечно, я не знал тогда о существовании факсимиле). Маршал писал мне: «Mon enfant, ton dessin m’a plu…» («Дитя мое, мне понравился твой рисунок…»). Точно не помню продолжения, но речь шла о том, чтобы я не останавливался на этом и продолжал упорно заниматься. Я летел в школу как на крыльях. Во дворе школы было оживленнее, чем обычно, – целая толпа счастливчиков, получивших одобрение маршала, гордо показывала письмо с тем же содержанием и такой же подписью…

Вторая встреча

Через какое-то время директора уведомили о том, что маршал Петен будет проезжать на поезде через наш городок. Его следовало достойно поприветствовать всей школой. В тот день, которого все с нетерпением ждали, мы выдвинулись в два ряда к воротам станции и там расположились вдоль ажурной ограды. Ожидание затянулось. Мы строили разные догадки. Может быть, поезд остановится, и маршал выглянет в окно или выйдет на платформу и поблагодарит одного из нас лично за его рисунок? Может… Наконец вдали из-за поворота появился паровоз. Но поезд не замедлил ход, и мы едва пришли в себя, обнаружив, что он промелькнул мимо нас как молния. Вот так мы увиделись с маршалом. Некоторые, правда, утверждали, что видели, как он стоял у окна и махал рукой, но я не могу этим похвастаться.

Мы жили под властью Виши, в неоккупированной Франции, но немцы то и дело крутились в нашем свободном Фёр.

Помню, как сейчас, их первое появление в городке. Они разместились со своими грузовиками по двум параллельным аллеям, вдоль которых росли мои любимые платаны. На них побежали глядеть – в основном женщины, в том числе моя мать с какой-то француженкой. «Mais ils sont gentils, ces Allemands» («А ведь они вежливы, эти немцы»), – сказала она моей матери, на что та ответила на своем слабом, но всегда выражавшем суть французском: «Жанти, жанти, были бы вы сейчас в Польше, увидели бы, насколько они жанти».

Эти молодые немцы, высокие и красивые, были действительно «gentils»: милые, улыбающиеся, поющие, постоянно занимавшиеся чисткой и без того сверкавшего оружия. Впрочем, у меня с них был доход. Увидев, что я с товарищем пялюсь на них, они подозвали нас и, протянув деньги, попросили «zwei faschen limonade». Товарищ не понял, что происходит, и я вспомнил несколько слов из старого учебника, по которому отец учил меня изредка в свободное время. Когда мы возвращались с бутылками, они обычно не брали сдачу. Конечно, я делился с товарищем, но, как мне помнится, поскольку я считал себя знатоком немецкого, то не совсем справедливо.

Однажды вечером, когда мы сидели на кухне за ужином, раздался громкий стук в дверь. Вошли трое или четверо немцев. И встали молча. Я испугался, помня ужасные рассказы о том, что они вытворяли в Польше. Но мой отец вскочил со словами: «Сразу видно польские морды!». Действительно, это были силезцы, которые искали соотечественников. Их часть некоторое время находилась в Фёр. Мне нравились их визиты, особенно потому что они всегда приносили с собой какие-то угощения. Один из них приходил даже днем, когда отец был на фабрике, которая, впрочем, была рядом.

Вскоре эта фабрика начала работать в силу необходимости на немцев, то есть перерабатывать целые вагоны (с польскими надписями) сахара в какой-то мед, необходимый для изготовления пряников для армии. Я, возможно, что-то путаю, но совершенно точно в нескольких шагах от нашего дома находились целые горы сахара, который под покровом ночи рабочие, в основном поляки, выносили всеми возможными способами: в карманах, в специально сшитых мешочках, которые незаметно прятали под рабочими комбинезонами… Кто-то настолько разошелся, что попытался вынести целый мешок, но был пойман. Отец был солидарен с теми, кто выносил, но сохранял умеренность.

К тому времени я уже закончил школу, и директор порекомендовал меня одному из трех аптекарей в нашем городке, месье Динэ, на место предыдущего помощника, который утонул в Луаре (потому что, как говорили ребята, переел персиков). Название должности было помпезным «aide-préparateur», что в переводе звучит не менее громко: помощник провизора. Чего только не было в этой аптеке! Вкусные леденцы от кашля, шоколад, вино для повышения аппетита, а также замечательные ароматные сиропы от всевозможных недугов. В углу стояла большая коробка полная картинок и игр, предлагаемых постоянным клиентам в рекламных целях. Поскольку они казались мне никому ненужными, я приносил их домой моим младшим сестрам. Видя это, мой отец однажды сказал мне: «Мы выносим сахар с завода, потому что немцы украли его в Польше. Впрочем, месье Нигай и так на это закрывает глаза. Но ты не должен этого делать, потому что это уже воровство». Эти слова запомнились мне на всю жизнь.

Этот тайно выносимый сахар был для нашей семьи настоящим благословением, особенно для меня. Раньше я должен был объезжать местных фермеров и буквально умолять их продать несколько яиц или кусочек масла. Хозяйки чаще всего отказывали вежливо, но решительно. Деньги не имели значения. Теперь же я диктовал условия, я больше не был попрошайкой, а обладателем твердой валюты – сахара, которому сладко улыбались. Я мог добыть почти все, чего не хватало в городке.

Кроме того, у нас был большой участок земли, который владелец фабрики сдавал рабочим в аренду за символическую плату. Мы выращивали там все, что могли: кроме картошки – овощи, а также замечательную клубнику. Еще там росло чудесное цветущее розовыми цветами персиковое дерево, позднее усыпанное сочными плодами. Мы также разводили там кроликов, которым я должен был приносить мешки с травой и сорняками, что было нелегко в жаркие военные годы. Отец продавал кроликов, потому что не мог есть милых животных, за которыми ухаживал. (Шутя, конечно, годы спустя, перефразируя Чехова, я говорил, что кролики съели мое детство, но это высказывание ужасно раздражало мою маму). Каждую субботу родственники из Фирмини приезжали за всеми этими сокровищами и уезжали из Фёр перегруженными.

Я тогда окончил среднюю школу… Эти слова нуждаются в уточнении. Дело в том, что после сдачи выпускных экзаменов (на которые в здание нашей школы съехались ученики со всего кантона, т. е. области) и получения свидетельства, я все равно мог еще посещать дополнительный класс, который как раз был создан. Он был чем-то вроде первого гимназического. Его вел молодой человек, который был намного моложе других наших учителей, и который только появился в нашем городе. Кажется, отец объяснил мне, что это был француз из Парижа, чье «неарийское» происхождение заставило его покинуть столицу. К моему счастью, он попал в Фёр. Я говорю «счастье», потому что этот год стал для меня чередой радостных событий. Его манера ведения уроков, мышления, ведения бесед с нами или, вернее, общения с нами, была настоящим откровением. Нас осталось в классе человек двадцать или около того, что также способствовало установлению связи. Ему никогда не приходилось нас дисциплинировать, мы впитывали каждое его слово. Закончилась зубрежка ненавистных «résumés», хотя приходилось серьезно заниматься французской классической литературой, в том числе уча наизусть большое количество фрагментов. Но это была хорошая школа, в дополнение дававшая возможность вести дискуссии, высказывать собственное мнение, обучавшая критическому отношению к прочитанным текстам. Он рассказывал нам о культурной жизни Парижа и заставлял нас смеяться до слез, пародируя монологи трагических авторов (особенно Корнеля) со сцены. Это было нечто большее, чем школа, оно выходило за рамки нашего провинциального мира, стимулировало воображение.

К моей радости, он увеличил количество уроков рисования. Тут то я расправил крылья, потому что наконец для меня закончилось механическое перерисовывание. Кроме того, новый учитель умел говорить о живописи, он знал и любил ее. Как я был горд, когда 1 мая – в День труда – он организовал выставку лучших сочинений и рисунков и пригласил родителей в школу. Конечно, пришел и мой отец. И он был горд тем, что мои литературные и художественные произведения лежат в витринах и висят на стенах класса.

Наши успехи теперь оценивались по шкале от нуля до двадцати. Можно было даже иметь ноль по какому-нибудь предмету, главное было соответствовать обязательному общему среднему баллу. В начале года мы получили светло-зеленое свидетельство – сложенную пополам карточку, где на одной стороне наш учитель рядом с каждым предметом должен был вписывать баллы (кстати, я до сих пор ума не приложу, как он подсчитал, что по истории я заслуживаю тринадцать и три четверти балла!), а с другой – свои комментарии об ученике. После первой четверти я, гордый как павлин, показываю отцу свое свидетельство со следующим замечанием: «Doué. Pourrait mieux faire en travaillant davantage» («Одаренный. Может достичь большего, если будет больше трудиться»). Я обратил внимание на первую часть записи, а отец – на вторую, и, к моему удивлению, он снова разозлился на меня, но на этот раз только на словах: «Будь ты усерднее, добился бы большего!».

В какую-то среду учитель дал нам задание на пятницу: «Commentez ce vers de Lamartine: „Objets innanimés, avez-vous donc une âme qui s’attache à notre âme et la force d’aimer?”». («Прокомментируйте это стихотворение Ламартина: „Неодушевленные предметы, у вас, стало быть, есть душа, которая привязывается к нашей душе и заставляет ее любить?”»). Я понятия не имел, что писать, но и опозориться я не желал, потому что очень хотел, чтобы обо мне были хорошего мнения. Как вдруг на следующий день, в четверг, как по заказу, произошла авария, взволновавшая весь город – партизаны пустили под откос целый товарный поезд, перевозивший в Германию огромное количество всякого добра: от шампанского и табака до тюков с различными видами текстиля и прочим. Когда я, что было сил, прибежал на место происшествия, то увидел, как местные жители выносят из вагонов все, что только возможно. Какой-то мужик пил шампанское из горла, открыв бутылку ударом о рельсы. Незабываемо! Грязный машинист стоял в раздумье у перевернутого на бок паровоза. Именно его образ дал мне идею для сочинения: отчаявшийся машинист, оплакивающий свой неодушевленный предмет, к которому он привязался всей душой… За эту трудную работу я получил восемнадцать баллов – лучшую оценку в классе.

Однако счастье было недолгим. Я закончил этот класс. Война также закончилась. Любимый учитель отправился в свой любимый Париж. В Фёр не было возможности дальнейшего обучения. Как я уже сказал, я попал в аптеку.

Теперь я щеголял в сшитом моей матерью белом фартуке в расположенной на главной улице аптеке, принадлежащей месье Динэ. Я практически делал здесь все: утром я открывал аптеку, то есть открывал огромные деревянные складные двери на железных болтах, а вечером закрывал их, проводил уборку, мыл банки после различных мазей, перемывал бутылки и склянки, которые клиенты в качестве «consignées», то есть залога, старательно возвращали, я делал суппозитории, распределял порошок по маленьким бумажкам, которые затем складывал в конверты; раскладывал травяные сборы по бумажным кулечкам… Сперва я полностью потерялся во всем этом, поэтому мой непосредственный начальник, провизор месье Дюссу, мужчина средних лет, но уже обремененный десятью детьми, велел мне каждый раз громко спрашивать, где что находится. Поэтому я спрашивал, а он отвечал из-за своего старомодного письменного стола, на котором лежала большая книга. Он записывал в нее то, что местные врачи прописали по рецептам. Однажды я громко спросил: «Monsieur Dussult, où sont les préservatifs?» («Месье Дюссу, где презервативы?» – потому что именно это шепотом попросил клиент); я понятия не имел, что это. К моему изумлению, мой начальник вскочил со своего места, затащил меня обратно в лабораторию и яростно завизжал в самое ухо: «Tu pourrais pas parler plus bas, imbécile?!» («Ты не можешь говорить тише, идиот?!»). Это был самый серьезный промах в моей почти двухлетней фармацевтической карьере. (Кстати, навык чтения рецептов пригодился мне позже, когда пришлось иметь дело с неразборчиво написанными источниками!).

С месье Дюссу меня связывала не только работа. В свободные минуты, случавшиеся не часто, мы умирали со смеху, когда я читал ему фрагменты «Les gaités de l’escadron» («Забавы эскадрона») Куртелина с ужасно смешными сценами из французской казарменной жизни. Кроме того, мы вели ожесточенные «идеологические споры». Под влиянием отца, заядлого атеиста (вероятно, это ускорило его отъезд из Польши), в библиотеке которого было много книг об инквизициях и папской нечестивости и который смог с успехом заложить в меня рациональное зерно, в особенности потому, что на собственном примере доказывал, что можно быть честным и благородным без веры в Высшее Существо, я выдвигал существенные, по моему мнению, доказательства небытия Бога. Месье Дюссу – наоборот. Однако, меня несколько озадачили где-то вычитанные размышления Жан-Жака Руссо о звездном небе: «Plus j’y pense, et moins je puis y songer, que cette horloge existe et n’a point d’horloger» («Чем больше я думаю об этом, тем чаще посещает меня мысль, что раз эти часы существуют, то у них должен быть часовщик»[16]). Но я не дал себе завладеть этой мыслью, хотя она мне действительно нравилась.

Я был типичным наивным агностиком, но мне нравился невероятно милый молодой «abbé» – аббат, благодаря которому я провел несколько дней в Альпах с целой группой товарищей из моей школы (поездка была за счет приходского дома, иначе я бы в то время так и не увидел горы). Перед отъездом у меня были сомнения, о которых я рассказал отцу: что делать, когда все пойдут в церковь? (Потому что ходили, правда, не слишком часто). Мой отец посоветовал мне вести себя естественно, то есть не притворяться, что я молюсь, не становиться на колени, потому что это был бы худший из вариантов, в конце концов, все знают, что я неверующий, просто быть в церкви без показухи, либо подождать всех у церкви. Я так и сделал. Священник ни разу не обратил на меня никакого внимания, но я почувствовал, что он относился ко мне с особой добротой.

Здесь я должен вновь вернуться на мгновение к теме школы. В Фёр их было четыре: две государственные, светские (мужская и женская) и – по аналогии – две частные, так называемые «écoles libres» под руководством священников. В этих двух, конечно, в классах на стенах висели кресты, и сразу на месте преподавалась религия. Дети из нашей школы посещали занятия по религии в соседней церкви. В полдень ученики из каждого класса становились парами и в сопровождении учителя отправлялись туда на час. Я этот час проводил, как хотел. Характерно то, что городок был небольшой, и все про всех все знали. И никто никогда не попрекнул меня тем, что я не хожу на занятия по религии, и даже не пытаюсь как-то соответствовать. Меня также приняли на работу в аптеку – а желающих было немало! – несмотря на эти обстоятельства. Странно, верно? А если смотреть на эту ситуацию с нашей польской перспективы, наверное, даже очень…

Но, тем не менее, за мной приглядывали.

Однажды месье Динэ сказал мне, что виделся со священником, и тот приглашает меня в свой дом после работы. Удивленный и обескураженный я пришел туда около восьми. Сейчас мне жаль, что я не запомнил более точно ход беседы с тем священником, который, расспросив меня о том о сем, перешел к сути вопроса. Его интересовало, почему я не верю. Я выдвигал различные – возможно, наивные – аргументы. Священник в ответ серьезно полемизировал, приводил свои аргументы, но почему-то они меня не убеждали. В какой-то момент он спросил меня (а это было сразу после победы союзников), знаю ли я, куда сразу направился генерал де Голль, когда прибыл в Москву. Почему-то я не знал, хотя об этом визите много писалось в газетах. «На священную мессу в католический собор, – гордо заявил он и добавил: «А как ты думаешь, генерал де Голль – мудрый человек?». Меня пригвоздили этим аргументом.

Интересно, чем бы закончились эти попытки спасти мою душу, если бы не наш довольно неожиданный отъезд из этого города? Моему отцу предложили работу учителя польского языка в шахтерском поселке, и он не преминул этим предложением воспользоваться. Буквально через несколько дней мы оказались в еще более крохотном городке в департаменте Мен и Луара, в Нуаян, насчитывавшим около 1500 человек. Здесь было куда больше поляков. Отец снова стал учителем польских детей, в основном из шахтерских семей.

Мы поселились в шахтерском поселке – вновь это был ряд домов под общей крышей, правда, теперь у нас уже было две комнаты с кухней, одна на первом этаже, вторая – на верху, и достаточно большие. Но что тут говорить – с Фёр нельзя было и сравнивать. Окрестности мрачноватые, Луара фигурировала лишь в названии департамента. Единственным местом развлечений было «café-restaurant», но что с того?

В Фёр – кроме Луары и Луаз – был еще кинотеатр! Каждое воскресенье я мог посмотреть фильм в «Ciné-Téâtre» месье Гарана, аскетичного и похожего на Бастера Китона. На самом деле это был большой театральный зал, но актеры были в нем редкими гостями, хотя время от времени здесь проводились школьные представления. Именно здесь однажды я сыграл роль месье Tabourin вместе с моей подругой Флёри из соседней женской школы. Я ничего не помню, кроме ужасного страха перед сценой, огромного количества пар глаз, направленных на меня после того, как раздвинули занавес, среди них мать с сестрами и друзьями, сидевшие в первом ряду, и кроме проблем с поиском подходящего для роли костюма. Спас меня мой товарищ, сосед Жюльен Горжере, одолжив свой темно-синий костюм, купленный для причастия. Это было мое первое и последнее выступление на сцене.

Этот зал в качестве кинотеатра оказался превосходным. Я не пропускал ни одного показа фильмов, если только они были не разрешены для молодежи, таких как «Жена пекаря» Марселя Паньола, с моим любимейшим Ремю в главной роли (но мама мне потом все подробно рассказала). Репертуар был очень разнообразным и совсем не плохим, как я теперь понимаю. Иногда мы ходили туда всей школой в будний день, что было особенно увлекательно, потому что часть уроков благодаря этому отменялась. Разумеется, перед началом фильма пускали киножурнал при неполном освещении, чтобы охранники могли сразу увидеть возможного протестующего против лжи тогдашней пропаганды, что иногда случалась на воскресных показах. Однажды при первых кадрах зазвучала прекрасная, неизвестная мне мелодия, и я услышал слова песни на неизвестном мне языке: «Полюшко, поле, / Полюшко, широко поле…»[17], французский перевод появился в нижней части экрана: «Plaine, oh ma plaine / Plaine, oh mon immense plaine…». Спустя годы, во время обучения в Ленинграде (сегодня вновь Петербурге) я сделал «открытие», которое странным образом шокировало меня. Ведь это была известная русская песня, исполнявшаяся многочисленными советскими хорами, в том числе и Красной Армией. Тогда она послужила музыкальным фоном для немецкого документального фильма о советских преступлениях в Катыни. Волнующие фотографии и волнующая, запоминающаяся мелодия… Я запомнил и одно, и другое сразу на всю жизнь. О том, что я увидел, я рассказал отцу, но – как и многие в то время – он не поверил: «Наверняка эти бандиты сами это сделали, а теперь обвиняют русских».

В тот день у меня было шикарное место в партере. В нашем «Ciné-Téâtre» все еще были – как и положено зрительному залу в театре – бенуары и ложи и так называемый «poulailler», буквально курятник, то есть парадиз, или галерка. Когда в воскресенье мы ходили в кино всей семьей, мы теснились именно там, потому что так было дешевле. Теснота была ужасная, т. к. места не нумеровались. Здесь мы все смотрели фильм с участием Кепуры в главной роли. Мать сидела рядом с Рикардо, итальянцем, местным коммунистом, как говорили о нем, обремененным невероятным количеством вечно сопливых детей, жавшихся в одной комнатке домика у железнодорожной станции, и известного своей любовью к выпивке. Все было хорошо, пока Кепура не начал петь. К сожалению, он пел по-итальянски. Ссора была на французском языке, но смысл был примерно таким:

– Сразу видно, что итальянец, – начал кичиться Рикардо.

– Какой итальянец, это поляк, – возмутилась мать.

– Какой же он поляк, когда поет по-итальянски?

– Ну и что с того, что поет по-итальянски? Он поляк, я знаю, что говорю.

– Итальянец.

– Поляк.

– Итальянец.

– Поляк.

Спор становился все громче и громче, рядом началось ворчание, стали оборачиваться в нашу сторону, а в свете прожектора нас было хорошо видно. Перепалку прекратил твердый голос отца: «Нина, успокойся».

К счастью, дальше Кепура больше не пел по-итальянски. Но ссора продолжалась по пути домой при молчаливом неодобрении со стороны отца.

В Нуаян развлечения, подобного кинотеатру месье Гарана, не было, поэтому воскресные дни были особенно унылыми. Несмотря на это, шахтеры – помимо тяжелой работы – вели довольно интенсивный образ жили, не только в социальном, но и в эмоциональном плане. Это было связано с тоской по родной стране, куда они из-за своего финансового положения не могли вернуться и по той же причине не могли навестить родных. В целом чувство идентичности и национального достоинства в среде польских эмигрантов в то время было чрезвычайно сильным. И это находило выражение не только в такой карикатурной форме, как спор о Кепуре. Я помню постоянное материнское «Когда мы вернемся…» (например: «Когда мы вернемся, не сможешь больше обращаться ко мне на ты…»). Это «мы вернемся» действительно было главным лейтмотивом их духовной жизни, часто проявлялось в исполняемых песнях, как в этой: «Одна у нас судьба, одна у нас боль / Одна у нас тоска по этим лесам, по этим полям… / Мы вернемся туда…». Поляки глубоко верили, что они заработают денег и, в конце концов, снова окажутся на родине. В большинстве своем они не воспользовались возможностью получить французское гражданство для себя и детей (что, в конечном счете, давало определенные привилегии, хотя бы в виде семейного пособия). Спустя годы это изменится…

Между тем они с энтузиазмом участвовали в многочисленных благотворительных акциях «для родины», хотя ни одна из этих рабочих семей не жила в достатке. Они находили возможность собрать немного денег и передать то жертвам наводнения, то для других целей. Организовывались балы в арендованном местном и уже упоминавшемся кафе-ресторане. Я сам там был в роли официанта, разносившего напитки и пончики, получая признание польской общины: «Сын учителя, не отказывается помочь». Французы туда приходили толпами: оркестр был польским, угощение – экзотические для них пончики, дрожжевые кексы, стоившие сравнительно дешево, потому что их пекли жены шахтеров. Душой этих мероприятий была организация «Помощь родине», правление которой состояло из трех человек: пана Стопы, Ноги и Колена (это не шутка, а забавное совпадение).

Одним словом, независимо от режима в стране, они чувствовали связь с Польшей. Они гордились своей родиной, ее историей и современностью. Были готовы забыть, почему им пришлось ее покинуть. Мой отец – и не только он – заботливо хранил и дополнял записанные аккуратным каллиграфическим почерком тетради со стихами и польскими песнями (они у меня сохранились); мать пела дворовые баллады, зачастую китчевые, рассчитанные на то, чтобы прошибить слезу, а также народные фривольные песенки. Иногда этот аутентичный патриотизм принимал забавные формы. Я помню ужасное возмущение местной польской диаспоры, когда крестьянина из обветшавшей белорусской деревни, который щеголял на велосипеде в кальсонах, соседи французы осмелились назвать поляком. Вспоминаю, как у меня возник спор с группой «французиков» в Фёр – я ретировался домой, чтобы пожаловаться, и мама дала мне совет: «А ты скажи им, что один поляк стоит больше, чем десять французов!». Я побежал вниз по лестнице и бросил им вслед эти мстивые слова. Они удивленно обернулись, а я – на всякий случай – бросился обратно наверх.

Вся эта атмосфера и мне, родившемуся во Франции, каким-то образом передавалась. У меня не было причин тосковать, ну, возможно, работая в аптеке, я чувствовал какую-то неудовлетворенность, неопределенное желание заниматься не только мытьем склянок и продажей лекарств, но и чем-то совершенно другим, более интересным… Постоянные разговоры о неизвестной мне родной стране сильно повлияли на мое воображение. Неудивительно, что я тоже хотел туда поехать.

Тем временем я отправился в менее отдаленный Париж. Мой отец, узнав, что в Париже появилась польская школа, поехал туда со мной. Эту польскую школу – курсы рисования и выпускной класс (может быть, два, уже не помню) – организовал Польский Красный Крест. Она находилась вместе с интернатом не в самом Париже, а в городке Уй, в одной остановке от теперь уже исторического Мезон-Лаффит (если ехать из Парижа по направлению к Гавру).

Обучение проходило в адском темпе. Сначала я не успевал практически ничего по всем предметам. С польским у меня были еще нелады. Говорить я, конечно, говорил, но с правописанием… Я, вероятно, делал больше ошибок, чем сам Бонапарт, как любил говаривать один из моих учителей в Фёр.

После окончания курсов рисования меня перевели в гимназию. Здесь было легче, хотя и не совсем.

У нас были очень хорошие бытовые условия, сытная и вкусная еда, и нам никогда не отказывали в добавке. Зато старались свести к минимуму наши поездки в Париж. Моих товарищей, которые были гораздо старше меня, освобожденных из немецких лагерей или с принудительных работ у бауэров, не собиравшихся возвращаться в «новую» Польшу, тянуло туда не только из-за достопримечательностей… Мои карманные деньги не позволяли впасть в раж (зарплаты учителя моего отца еле хватало, чтобы содержать семью; шахтеры знали об этом и поддерживали нас углем, и даже давали какие-то продукты). Но мне было достаточно просто бродить по Парижу, полному достопримечательностей или даже просто зрелищ – известная вещь. Однако, помня об этом запрете, означавшем, что в Париж следовало ездить как можно реже, я, как проштрафившийся, всегда возвращался оттуда с тревогой: не заметит ли меня один из учителей?

Навел на меня страх Аллан Коско, который в то время учил нас латыни и жил, как и некоторые другие учителя, в нашей школе-интернате. В поисках инструмента для глажки своих единственных, видавших виды брюк он заглянул в нашу комнату (я в то время жил с замечательнейшим Павлом Бейлиным, который, хотя и был намного старше, не относился ко мне как к сопляку, общался со мной на равных, что очень льстило мне). В те давние времена я заботился о стрелках на брюках и был владельцем собственного утюга. Аллан Коско хотел выполнить эту операцию сам, но я (обрадованный в дополнение ко всему, что его визиту я обязан не своей очередной поездкой в грешный город) счел целесообразным выручить его. Он снял брюки и уселся на край моей кровати в одних льняных подштанниках до середины бедер. Я придавил утюгом намоченную тряпку, чтобы она немного подсохла, прежде чем можно будет нормально гладить. Наблюдая за моими действиями, он вдруг спросил: «А ты не ездишь?». «Вот тебе на, – подумал я, – он видел, как я сегодня выходил из поезда». Но, прежде чем я успел начать переживать, он добавил: «Я-то езжу» – и скользящим движением руки показал, как он ездит утюгом по брюкам и не прижимает его к ним (наверно, он вообще никогда эту тряпочку не мочил, поэтому штанины у его брюк и напоминали две тонкие трубочки). Тогда я и подумать не мог, что мне выпала честь гладить брюки выдающегося польского поэта, с которым я много лет спустя встретился в Париже.

В первом классе гимназии, расположенной уже в самом Париже, на авеню де Ваграм, куда школа была переведена в 1946/1947 годах, таких чудаков уже не было.

Зато был Париж.

В то время Париж был грязным, черным, фасады Лувра, Нотр-Дама и прочих зданий годами не ремонтировались. Но при этом он казался красочным и невероятно очаровательным. На его улицах и площадях всегда происходило что-то впечатляющее: кто-то что-то продавал, призывал не упустить какую-то уникальную возможность покупки, пел, играл… Кроме того, ему всегда было, что предложить в области искусства в широком смысле этого слова. Опера стала для меня настоящим откровением. Внезапно на сцене я увидел то, что знал только по радио. Конечно, я сидел на галерке, поэтому на «Фаусте» я видел только половину сцены, естественно, нижнюю. После «Тоски», длившейся довольно долго, была поставлена сюрреалистическая драма «Груди Тиресия» Аполлинера. Что тогда началось в театре! Аудитория разделилась на два враждебных лагеря: сторонников и противников этого произведения (по сцене летали ночные горшки и, Бог знает, что еще, а от всей пьесы в моей голове остались лишь слова: «Et faites des enfants, vous qui n’en faites guère!», то есть «Плодите же детей, те, кто их мало плодит!»). Возможно, дошло бы даже до рукоприкладства, но жандармы, стоявшие до этого времени у входа, начали усмирять нарушителей порядка и растаскивать наиболее вспыльчивых. У такого провинциала как я аж дух захватило от происходящего.

И совершенно ошеломила меня, меня всегда увлекавшегося рисованием и живописью, большая ретроспективная выставка импрессионистов (1946 г. (?)) в музее Оранжери. Бесконечное восхищение ею я выразил в своем сочинении, которое получило одобрение нашей учительницы польского языка (что было очень важно для меня, поскольку, как я уже упоминал, с польским у меня были нелады). Одним словом, я могу с уверенностью сказать, что не столько польское прибежище стало для меня школой, сколько, и прежде всего, этот замечательный город, о котором я столько слышал и читал (в детстве я был с родителями на знаменитой Всемирной выставке, но, конечно, ничего не запомнил из того, что потом неоднократно повторяли родители). Теперь же этот город становился для меня все ближе.

Этот близкий контакт с Парижем и увлечение им продолжалось недолго. В письмах отец сообщал, что движение по репатриации поляков набирает силу. Многие уже уехали, пора и нам об этом подумать. Вскоре мой отец предпринял соответствующие шаги. Он верил, что нам будет лучше в новой Польше. По его настоянию я то и дело ходил в какое-то министерство или контору, чтобы узнать, что с нашим отъездом. Как вдруг однажды мне сообщили, что соответствующие документы уже готовы. Можно ехать. Как раз заканчивался учебный год. Я получил свидетельство, собрал чемодан, в котором, помимо моей одежды, нескольких книг и подарков для сестер, были еще купленные по просьбе отца для «выездного» знамени амарантовое полотно, золотая бахрома и баночка с серебряной краской из галереи «Лафайет». Накануне отъезда из Нуаян мы будем всю ночь шить, раскрашивать Орла и соответствующую моменту надпись.

Поездка должна была состояться в сентябре. Каникулы я провел с отцом в шахтерской кассе выплат. Не знаю, сам ли отец нашел работу или кто-то предложил ему ее, но каждый день на рассвете я вставал и полусонный с отцом тащился к автобусу, полному веселых, шутящих шахтеров, и мы все вместе ехали к находившейся в нескольких километрах от Нуаян шахте. Шахтеры спускались вниз, а мы шли в контору. Что-то мы с отцом заработали на дорогу, правда я сомневаюсь, что от нашей работы была какая-то польза: мы оба часами считали длинные столбцы чисел в бухгалтерских книгах, но суммы никогда не сходились. Мы начинали снова, и каждый раз выходило что-то иное. По ночам эти подсчеты и суммы преследовали меня. Французские бухгалтеры моментально, водя вниз-вверх пальцем в книге, производили подсчеты и не ошибались, они также очень хорошо знали, насколько жалкими были результаты наших усилий. Может быть, это была менее оскорбительная форма помощи для уезжавшего польского учителя?

Наконец наступил долгожданный день. Из какого-то дальнего уголка Франции приехал попрощаться дядя Юзек. Мои родители все еще что-то упаковывали, дядя Юзек, прекрасно зная, что его старший брат – прирожденный абстинент – не только не держит крепких напитков в доме, но что у него не найти и капли вина, предложил мне прогуляться по городу. Под городом имелся в виду кафе-ресторан, где я недавно продемонстрировал свое мастерство официанта. Мой дебют дегустатора белых вин закончился плачевно; я пришел на голодный желудок, а дядя Юзек щедро заказывал бокал за бокалом… Последствия можно себе представить.

За зданием вокзала нас ждал поезд – товарный поезд, очень длинный (на поворотах не было видно ни паровоза, ни последнего вагона). Длинный потому, что он должен был везти имущество многих польских фермеров: рабочие инструменты, всевозможные машины, крупный рогатый скот, мебель… Нас как-то подвезли к нему. Затем с помощью дяди Юзека мы внесли в вагон наш скарб, который мы без труда поместили в одном из углов. Наш багаж был поводом для многих шуток. «Ну, видишь, Леон, – говорил дядя Юзек, – ты читаешь и читаешь всю свою жизнь, учишься и учишься, и ничего с этого не имеешь. Я не учился и тоже ничего не имею». Золотые слова.

Дядя Юзек – человек простой, и в то же время прямолинейный, честный, добрый, по-своему смешной, нравившийся людям, бескорыстный. Все, что зарабатывал, сразу раздавал направо и налево. При этом он отличался смелостью. Когда в 1939 году французские власти передали лагерь Кеткидам (Бретань) польским воинским частям, формировавшимся во Франции, он немедленно присоединился к ним. Затем он попал в шталаг под фамилией Шабри, где его поместили среди французов. Там нацисты безжалостно изувечили его в ответ на оскорбительные слова в их адрес. Он потерял один глаз тогда; а потом с удовольствием показывал мне свой искусственный глаз, который он вынимал перочинным ножом из глазницы, что вызывало у меня настоящий ужас.

А теперь дядя Юзек стоит на перроне и ждет. Почему он не едет с нами? По всей видимости, у него были свои причины. Он вернется в Польшу при Гереке[18], чтобы здесь сложить свои кости. А тем временем, он стоит и ждет, когда тронется поезд.

Наконец, поезд медленно начал движение вперед. Я, прилипнув к окну вагона, едва вижу дядю Юзека. Его скрывает от меня стена слез.

Встреча с Польшей

Мы едем в Польшу. В Народную Польшу, о которой мы ничего не знаем. Народной Польше уже два года с небольшим. Мне – всего семнадцать. За плечами остается «моя Франция». Впереди – сплошная неизвестность.

Наш состав тащился и тащился через немецкую «зону», простукиваемый американцами; время от времени проводились обыски, как-то какой-то здоровый белый детина в форме довольно грубо начал копаться в нашей провизии. В ответ на мое замечание, что здесь есть «only our food»[19], он злобно взглянул на меня, но своих действий не прекратил.

Наконец поезд окончательно остановился. Граница Польши. Мендзылесе. На площадке перед поездом толчея: все пассажиры вышли из вагонов. Короткий обмен фразами и галопом к месту репатриации. Там, после отметки, куда мы едем, нам был назначен товарный вагон для перевозки наших пожитков. Однако на этот раз оказалось, что он не пустой, а в нем полно коробок. Отец, как всегда, готовый сделать одолжение любому, кто его любезно о чем-то попросит, ко всему прочему разрешил какому-то пассажиру с багажом ехать с нами. Тем более что приличного вида человеку было с нами по пути – до станции Лапы. Почему мы ехали именно туда? А-а-а, ну да, оттуда нас отделяло всего несколько километров от деревни Ковалещизны, где нас ждала бабушка, мать отца, которая после смерти дедушки и повторного брака с неким Малешкой переехала туда из Варшавы. Вскоре она снова осталась одна в маленьком хозяйстве, купленном на доллары, привезенные из Америки.

Мы снова тащимся и пялимся через открытую дверь на медленно плывущий довольно мрачный равнинный пейзаж. Перед остановкой Малкиня долго стоим под семафором. В какой-то момент большие темные тени отделяются от находящегося вдалеке леса и начинают двигаться в нашу сторону. Они становятся все больше и принимают человеческий облик. Остановившись на несколько минут, мужчины молча смотрят на нас и, наконец, задают отцу ряд вопросов: а что, как и откуда, и куда, а не евреи ли мы? Я не понимаю, что происходит. Ответы, видимо, удовлетворяют их, потому что они отворачиваются. Только тогда я замечаю висящие у них за спиной винтовки. Лесные люди[20]. К счастью, мы не представляли для них интереса. Ни мы, ни наш пассажир. Наконец мы едем дальше. Снова медленно. Внезапно посреди темной осенней ночи поезд останавливается. Ничего не видно. «Где мы?!» – кричим. «Лапы» – доносится из темноты ответ. Через какое-то время мы оказываемся вместе с нашим попутчиком в темном, с низким потолком бараке, где свалены все наши вещи и его коробки. Отец достает по очереди наши документы на репатриацию. Идет не только паспортный контроль, но и таможенное оформление. Все происходит как во сне. Потому что я тоже ужасно сонный, я слышу вопросы, которые задают моему отцу, но смысл которых до меня не доходит. В какой-то момент, однако, один вопрос, заданный резко, я осознаю: «А это что?». «Это… игрушки… для детей…», – запинаясь, отвечает отец, видно, что вопрос его застал врасплох. «Тоже мне игрушки – это же клавиши пианино!». Дальше я ничего не помню. Отец сказал мне присоединиться к матери с девочками рядом с нашим добром на неосвещенной платформе, а сам остался с молчаливым соседом и таможенниками. Позднее я узнал, что мы везли одного из многих мародеров, которые привозили с Возвращенных земель[21] части пианино и много других ценных вещей. Ему также, вероятно, пришлось договориться с местными таможенниками. Наверняка, не в первый раз. Но и мы благодаря ему нашли теплый приют у его родственников, живших возле станции. С хозяйкой мать даже подружилась и всегда навещала ее, когда приезжала в Лапы из Ковалещизны. У бабушки, женщины немолодой, но очень живой и дружелюбной, мы гостили недолго. Мы жили в ее чистеньком беленьком домике. Через некоторое время отец получил однокомнатную квартиру в деревянном доме в городке Лапы. В качестве соседей у нас был милиционер с сожительницей. Перед домом она вывешивала сушиться нижнее белье, в том числе огромные труселя, каких во Франции я не видывал. Они меня тем больше удивляли, так как на вид она не обладала такими пышными формами.

В городке Лапы я начал учиться в местной гимназии, куда отца взяли на должность учителя. Однако это продолжалось недолго. Однажды к нам пришли двое на вид невзрачных человека с пузатыми портфелями в руках. Их беседа с отцом была для меня непостижимым шифром. Однако мать, которая была, как всегда, прямолинейна и ревниво защищала интересы своего непрактичного мужа, что-то поняла и резко заявила: «Бесплатно мой муж работать не будет». Пришедшие, лишь молча, посмотрели друг на друга, не отреагировав на ее слова, и еще тише начали что-то разъяснять отцу. Казалось, что он им поддакивал в ответ. Вскоре я узнал, что этот разговор напрямую был связан с пламенной речью отца с балкона комитета партии перед толпой, собравшейся 1 мая на главной площади города. Отец, который во Франции не общался с местными коммунистами и не принадлежал ни к одной партии (был домоседом и заядлым читателем книг), теперь всем сердцем поверил в светлое будущее, которое должен был принести новый строй. С этим был связан этот разговор и наш немедленный переезд в Белосток.

Мы поселились в двухкомнатной квартире с довольно большой угольной печкой в задней части двухэтажного дома с садом, с продуктовым магазином в передней части, прямо у железнодорожных путей. Первый этаж занимало еще две семьи. Мама часто заглядывала в магазин не только за покупками, но и чтобы поболтать. Напротив через пути у пекаря был свой магазин, и оттуда в течение следующих нескольких лет приносилась прекрасная выпечка: рогалики, круглые буханки, называемые коронами, хрустящие и хорошо пропеченные, каких я в послевоенном Париже в глаза не видел (тогда без карточек можно было купить лишь кукурузный хлеб!). Сначала, в рамках борьбы с частной инициативой, исчез пекарь, а спустя годы старый дом был снесен…

Тем временем отец пропадал целыми днями. Из Воеводского комитета партии он вырывался на минуту, чтобы перекусить дома, за столом его было не видно из-за вечно раскрытой газеты «Трибуна Люду»[22], затем он снова уходил и возвращался поздно ночью. И так продолжалось до тех пор, пока он не вручил мне приглашение в городской театр на празднование объединения Польской социалистической партии и Польской рабочей партии, чтобы я пошел туда на его место. Я пошел, конечно, из любопытства, хотя был немного удивлен. Я сам принадлежал к Союзу демократической молодежи, потому что состав Союза борьбы молодежи был мне духовно чужд. Отец явно не одобрял мои предпочтения, но не вмешивался. Может, он хотел «воспитать» меня таким образом? В этом не было необходимости, потому что вскоре я оказался в Союзе польской молодежи[23]…

Зрительный зал был переполнен, в проходах стояли толпы. Я сидел с комфортом. Долго стоял громкий гул. Но все замерли, когда поднялся занавес. На сцену вышел человек, молчавший до тех пор, пока не стихли бесконечные аплодисменты. Затем он обратился к аудитории вибрирующим от волнения зычным голосом: «Я знаю, товарищи, чему вы аплодируете! Вы аплодируете факту создания Польской объединенной рабочей партии!» Позже были еще выступления и обязательная художественная часть. Я не помню, чтобы это произвело на меня какое-то впечатление, которого, вероятно, ожидал мой отец.

Чтобы уже не возвращаться к этим вопросам, скажу, что его партийная карьера закончилась одновременно с осуждением правого уклона в партии и арестом Гомулки[24]. Позднее отец уже больше не пользовался расположением. По всей видимости, не сумел, хотя еще долгое время выслушивал наши критические замечания, выдвигаемые с юношеским запалом.

Он неустанно менял работу, но никакая из них не была достойно оплачиваемой. А ведь у него на содержании были жена и три дочери: Денис, Ирена и Марыся. Он изъездил весь Белостокский регион с лекциями, которые читал от Общества всеобщего знания[25]. Возвращался измученный, но мы ни разу не слышали от него ни единой жалобы. Мы так и не узнали обо всем унижении, которое ему пришлось испытать от смены новых властей. Молодые волки начинали охоту. Старые идеалисты должны были уступить им место.

Дома становилось все более скудно, хотя мы с сестрами постепенно становились все более самостоятельными. К счастью, у нас была возможность помочь родителям, отблагодарить их хоть немного за все то хорошее, что мы от них получили. Когда пришло время выхода на пенсию, отец не стал пытаться получить повышенную пенсию как партийный. После событий на побережье[26] он перестал платить взносы. Не хотел иметь ничего общего с теми, кто стрелял в людей. Правда, он предпочитал не говорить о своем разочаровании. Французская пенсия ему и матери теперь позволила вести достойную жизнь, какой у них прежде не было…

Первые три года после приезда из Франции прошли относительно спокойно. Две мои сестры – Денис, которую в Польше звали Данкой, и Ирена пошли в школу. Марысе только исполнилось четыре. По воспоминаниям Ирены, дети дразнили ее, потому что она плохо знала польский, да и вообще отличалась от остальных. (В этом отношении дети всегда жестоки). Данка, с другой стороны, была бойчее; как писал отец в одном из писем 1950 года, знакомый куратор с искренним удивлением сказал ему, что впервые в своей жизни видит ребенка, который так радикально мыслит – по-социалистически.

Мой лицей был на улице Огродовой. Я ходил в профильный физико-математический класс. И не без удовольствия. После парижских курсов мне было легче, чем моим сестрам, у которых за плечами была только французская школа. Товарищи ко мне относились доброжелательно, меня считали несколько экзотичным пришельцем из Франции, который мало что знал о том, что происходит в стране. В самом начале, а я пришел в класс после начала учебного года, меня удивил ксендз Залеский (если я правильно помню его фамилию), который, зачитывая список в журнале, дойдя до моего нового для него имени, поднял глаза, смерил меня сверху донизу и спросил: «Ренэ? Из Франции значит? И как там поживает этот шельмец (возможно, он использовал другой эпитет, я не уверен) Морис Торез?». Я не помню, что ответил, скорее всего, от удивления ничего. На эти уроки религии я ходил, несмотря на мое воспитание в духе атеизма, потому что мне все было любопытно (во Франции уроки религии проводились за пределами школы). Ксендз Залеский без обиняков высказывался по поводу современности, в меньшей степени говорил о Евангелии. Мне казалось все слишком примитивным и не убеждало меня. Однажды он не пришел на занятия. Один из его коллег уже знал, что его арестовали. За разговоры? Это было немного странно, но мы как-то долго об этом не размышляли.

Мне особенно нравились уроки физики профессора Нечипоровича[27], очень привлекательного, всегда элегантно одетого; он вел себя так, словно был приглашенным гостем в школу. Время от времени, в конце урока, он вынимал из кармана пиджака маленький блокнот и листал его с минуту, длившуюся вечность. Тогда глаза всего класса смотрели на меня – я вставал и задавал вопрос, связанный с последней темой урока. На уроке по оптике, после выведения формулы для линзы, я интересовался тем, как возникает явление радуги. Наш милый профессор вставал и с готовностью объяснил это на доске до самого звонка. И так нам несколько раз удалось избежать опроса.

Нашей любимицей была профессор Ядвига Осецкая, преподаватель польского языка. Маленькая, с выразительными, большими глазами, иногда принимавшими обманчивое мечтательное выражение (потому что на самом деле она ничего и никого не упускала из вида и не отличалась мягкостью в оценках). Любили же мы ее и уважали, потому что благодаря ее умению вести уроки они превращались для нас в настоящие дискуссии, особенно, когда мы обсуждали «Куклу»[28]. Ей не нужно было никого спрашивать по журналу, мы сами срывались с места, чтобы взять слово. Однажды, когда речь шла о характеристике Жецкого, я сказал, что он был так ярко изображен, что стоит у меня перед глазами как живой. «Тогда нарисуй его!» – воскликнула профессор Осецкая. Я побежал к доске – именно подбежал, а не подошел, чтобы ничего не потерять из своего образа этого бонапартиста – и несколькими штрихами нарисовал его голову в профиль, что вызвало полный восторг у нашей учительницы, а меня привело в состоянии, о котором я не могу забыть по сей день. Она сказала одному из нас пойти в секретариат и попросить большой лист кальки, чтобы перевести рисунок, который затем забрала с собой домой.

Несколько раз я был у нее в комнате, чуть ли не на улице Мицкевича. До поздней ночи мы обсуждали с ней уже гораздо более общие темы. Было о чем подумать… После возвращения мне приходилось довольно долго стоять под дверью в нашем коридоре, ждать пока отец не проснется и не откроет мне, он тактично никогда ни о чем меня не спрашивал.

Я не помню, сопровождала ли она нас в школьной поездке во Вроцлав. Мы поехали туда, чтобы посмотреть выставку, посвященную Возвращенным землям, о которых тогда (и еще долго потом) трубили, что мы всегда там были и теперь там будем.

После возвращения она нам дала задание написать о своих впечатлениях от этой выставки, по которой у нас была невероятно длинная экскурсия. Я честно написал, что меня в ней заинтересовали не вопросы, связанные с историей, а ее оформление, то, как она была представлена зрителям. В частности, я был очарован мастерством наших художников-оформителей, которые с помощью обычного плотного листа картона создали изящные и в то же время простые – и недорогие – иллюстрации и тексты на разные темы (умение работать со шрифтами было сильной стороной художников, оформивших выставку).

Потом я слушал вместе со всем классом свое сочинение, которое прочел один из учеников, известный своим умением хорошо читать. Нельзя сказать, что мне это не доставило удовольствия. В то же время это дало мне понять многое о взглядах профессора Осецкой, которых она не скрывала, об ее отношении к новой реальности и способе видения мира, в чем я мог убедиться во время наших «земляков бесед в полуночной тиши»[29].

Уже после окончания лицея мы навестили ее с моим другом Здзиславом Домбровским в Ломже. Вновь мы говорили и говорили, а затем на рассвете она разбудила нас, чтобы вместе пойти за грибами. Во время одних из летних каникул я поехал к ней с женой, хотел показать ей эту удивительную женщину, которая формировала наши характеры и себя саму. Подумать только, будучи уже в очень зрелом возрасте, эта женщина защитила кандидатскую по математике! Здзислав навещал ее еще годами, а я после возвращения из института не возобновил знакомство. Мучает меня это сильнее, чем многие другие упущения…

Когда в школу пришла информация о возможности учебы в СССР, вызвался только один ученик, остальные крутили пальцем у виска; они пережили опыт советской оккупации, депортации, а те, кто остался, – массовой пропаганды и ежедневной нехватки снабжения продовольствием. Наверное, все это испытала и профессор Осецкая. Я не верил рассказам товарищей, а из Франции я приехал с литературным багажом, под впечатлением от романа «Михаил Строгов» Жюля Верна, произведений Софьи Ростопчиной[30] и, конечно, обоих Толстых – Льва и Алексея (я читал его «Князя Серебряного»), а также захватывающих повестей о русской душе. Такое приключение вызывало соблазн.

Мама сразу стала готовить все, что было нужно: от пижамы до костюмов и пальто, хотя отец ворчал: «Зачем это возить, он там все себе купит без труда, там все есть!» «Может и есть, но лучше, если возьмет с собой», – заботливо говорила она в ответ.

В Польше меня часто спрашивали, удивляясь, что я покинул милую Францию, не скучаю ли я по ней, не хватает ли мне ее. Нет, я не скучал по ней, не чувствовал, что мне ее не хватает. Учеба, друзья и семья полностью захватили меня. Только спустя годы она вернулась ко мне во снах. Каждую ночь я бродил по любимому Фёр, по берегам его Луары и Луазы. И вот, наконец, пришли годы оттепели. Скромная стипендия от École Pratique des Hautes Études[31] позволила нам с женой ненадолго вернуться в город моего детства и юности с его когда-то такой полноводной, а теперь такой маленькой речкой, которую когда-то перекрывал громадный мост, а теперь с небольшим мостиком, под которым я так рьяно рыбачил.

Только мои любимые платаны остались все такими же большими и пятнистыми – можно было к ним прикоснуться и погладить, как в былые времена.

Моя Польша

1 сентября 1939 года. Мне восемь лет, два месяца и четыре дня. Мы живем в Варшаве на улице Электоральной 5/7, во флигеле на пятом этаже без лифта. Это первый день Второй мировой войны. Никто не знает, что она нам принесет.

Моя жизнь до того была связана с центром города в границах Банковской площади, Саксонского сада, побережья Вислы, к которому мы съезжали вниз по извилистому спуску от улицы Каровой до Йордановского сада[32]. Затем эта территория постепенно расширилась: на трамвае мы отправились в район Жолибож, в 13-ю колонию[33], где жил профессор Антоний Болеслав Добровольский со своей весьма почтенной женой Зофьей и ассистенткой Зофьей Корчак. Моя Мама, Сара Ласка, также ассистентка А.Б.Д. в Независимом польском университете[34], дружила с часто заглядывавшей к нам Зофьей, которую все звали Зойкой. Она преподавала в начальной школе по соседству. Блондинка, в шубке – зимой и в костюмчиках – весной, голова вся в завитушках, – она казалась мне абсолютной красоткой. Она увлекалась фотографией, и я в долгу перед ней за большую часть моих детских снимков. В Саксонский сад, огороженный красивой решеткой (к сожалению, ликвидированной после войны под видом «демократизации» парков, куда теперь народ должен был иметь открытый доступ), ходили, беря с собой колесико или скакалку. Иногда мы заглядывали в павильон с бесплатным молоком «Кропля Млека» или к питьевому фонтанчику «Пияльня Вуд». Настоящим праздником были воскресные походы с Отцом в кафе-кондитерскую Бомовича на Банковской площади, а затем в кафе «Люрс» за пирожными или мороженым. Продвижение к цели несколько замедляли на каждом шагу встречаемые знакомые, но, в конце концов, мы были на месте – я занимала высокий стул и заказывала лакомство.

Мамина семья была родом из Лодзи, так что это был второй польский город, который я знала с детства. Там жили две тетки, Эля и Маня, и дядя Игнась, а еще две кузины – Аня и Иренка. Огромным развлечением был парфюмерный магазин, которым управляли дядя Рысь и тетя Маня, где было пахучее мыло с изображением пятерых близняшек, парфюмерные масла и порошки. В дверях стояла, словно живая, картонная Ширлейка[35] – мечта всех девочек, говоривших со вздохом: «Ах, как хочется иметь куклу, похожую на эту популярную киноактрису!». Она была как сегодняшняя Барби, только намного красивее… Окна этой квартиры, принадлежавшей бабушке Розалии, выходили, не как у нас – во двор, а на улицу, и вечером я засыпала под равномерных стук копыт лошадей, запряженных в повозки.

Летние каникулы мы всей семьей проводили в Свидере, в Плудах под Белоленкой. В Свидер приезжали даже из Бельгии мои кузины Эва и Элиана со своим отцом Хенриком, одним из трех братьев Отца. Одной из любимых забав была игра в школу. Элиана, которую называли Хелианкой, все время хотела быть учительницей; ученицы протестовали. Когда старшие попытались убедить ее, самую младшую из нас, что она тоже должна стать ученицей, Хелианка с обескураживающей честностью заявила: «Но я могу только задавать вопросы, я должна быть учительницей, ведь я ничего не знаю!»

В Плудах нас полностью обокрали; никто не слышал, как рыскали по квартире. Утром выяснилось, что ни у кого из взрослых нет ничего, что можно на себя надеть, чтобы поехать в Варшаву за одеждой; нужно было что-то одолжить у хозяев. Это одно из самых ранних бурных воспоминаний из в общем-то безоблачного детства. Однажды мы втроем ездили на море в городок Ястшембя Гура и жили у кашубов, также увековеченных на фотографиях.

За школьными принадлежностями мы ходили в торговый дом братьев Яблковских на Брацкую. Поход туда был связан с большими эмоциями – внизу стояла очаровательная железная дорога, выглядевшая как настоящая, а на последнем этаже – швейные машинки Зингера; рядом с каждой из них шила что-то кукла с лицом Ширлейки! Что мы там покупали, не помню, но вот железная дорога и куклы стоят перед глазами, как будто все это я видела сегодня.

В школу в район Жолибож я сама (!) ездила на трамвае (я гордилась тем, что совершала эту поездку самостоятельно, только вначале меня несколько раз сопровождали взрослые). Это была светская школа, управляемая Рабочим обществом друзей детей (РТПД) Польской социалистической партии (ППС), в которой работали отличные учителя. Мне удалось там закончить первый и второй класс. Я помню, что за школой были видны бараки для безработных.

Я училась с удовольствием. Дополнительно я ходила на ритмику, возможно, именно в то время ее ввели в учебную программу. Букварь был, естественно, Фальского и начинался со слов «Ala ma Asa…»[36]. Я уже умела читать (как иначе, раз моя кроватка со всех сторон была окружена книгами, как, и гостиная, в которой все стены были в книжных полках от пола до потолка, а уже за ними стояла тахта Родителей. Третью комнату всегда сдавали друзьям. Отец был владельцем букинистического магазина на дому с доставкой книг по почте, а Мама, как я уже упоминала, работала в Независимом польском университете. Жили скромно. Хотя была служанка, но в межвоенный период это не считалось роскошью при существовавшей безработице и нищете в деревне).

Из семьи Отца я помню бабушку и дедушку, живших на Гжибовской улице, к ним надо было идти по винтовой лестнице на второй этаж, и младшего брата – Дудека, который работал на Сенаторской, сразу рядом с нами, в автосалоне Влодарского. Единственная сестра Отца, Теофилия, которую звали Тэтка, также жила рядом с нами, полуэтажом выше, со своим сыночком Ежи.

Первые годы оккупации прошли у нас в гетто. Мы долгое время были в счастливом положении – наша квартира на улице Электоральной оказалась в так называемом малом гетто, поэтому нам не пришлось никуда переезжать. Наоборот, к нам и в пустующую соседнюю квартиру приехали родственники из Лодзи. На Электоральной мы провели первые два школьных года (1939/1940 и 1940/1941). Школьных, потому что в нашей квартире Мама создала настоящую школу, в которой учителями были все члены семьи. В конце года организовывались представления и вручались свидетельства. Родители учеников также участвовали в этих праздниках. Выжили четыре подопечных Мамы. Каждая из них вспоминает об этой не обычайной возможности в условиях гетто продолжить учебу в квартире, полной книг. Ни об одном из наших школьных товарищей у нас нет известий… Их пыталась найти Бронка Алланд[37] – безус пешно. Как известно, на «арийской стороне» было проще спрятаться девочкам…

Конечно, это были непростые годы, но, как я уже писала[38], родители и Тэтка смогли создать атмосферу нормальной жизни для нас, детей, что было настоящим подвигом. У нас было полно уроков, и это определяло наше настроение: учеба, игра во дворе, лепка из глины, рисование, чтение… Частью этой нормальной жизни были также совместные приемы пищи, всегда – даже самые скромные – на чистой скатерти, на сервизе из фарфора. Тэтка была мастером в приготовлении еды из ничего. Поскольку школа приносила некоторый доход, а еще помогал брат Мамы, Игнась, и что-то присылали друзья, прежде всего Зойка, я не помню настоящего голода, скорее, недоедание и радость от каждой дополнительной порции во время торжественно отмечаемого дня рождения – моего в июне, Ежи – в феврале.

Занятия в третьем учебном году 1941/1942 уже проводились на улице Хлодной, куда нам пришлось переехать из-за сокращения территории гетто. Там было уже страшнее – я помню, что люди проходили мимо нас по мосту, а на контрольно-пропускном пункте безумствовал жандарм-садист, прозванный Франкенштейном, который стрелял во все, что движется, поэтому нам не разрешали подходить ни к балкону, ни к окнам (в памяти осталось воспоминание о маленьком отверстии в стекле с лучистым зигзагом).

Наступило лето 1942 года. О школе или каких-либо других занятиях уже не было и речи. Немцы начали ликвидировать гетто. Начались переезды, по улицам летали бумага и перья, валялись брошенные чемоданы. Шли разговоры о том, что делать – может выехать на работы? Однако, в конце концов, мы продолжали переезжать с места на место, везя за собой тележку с книгами, которых становилось все меньше и меньше, как и вещей. Закрываю глаза и вижу ужасно ободранные грязные комнаты, а потом красиво обставленные, с множеством игрушек, о которых я никогда и не мечтала. Мне разрешали брать все, что я хочу, что мне нравится – таким образом, уменьшался мой страх. Наконец, 30 августа, мы оказались на улице Лешно, снова в брошенной квартире. На следующий день в полдень началась блокада. Мы не спустились вниз на улицу, как было приказано, меня засунули под металлическую кровать, а взрослые, включая Маму и Отца, вышли в коридор. Раздался громкий стук в дверь и крики: «Да, да!»; операцию проводили украинские части. Дверь открыли, крик продолжался. Потом был выстрел, я услышала звуки ударов, падения и стук шагов по лестнице. Наконец наступила тишина. Тогда от этого выстрела в голову погибла моя Мама, Сарэнка. Кажется, тогда она уже была совершенно седой. Когда все стихло, я вылезла из-под кровати, вся мокрая… Я видела, что в коридоре кто-то неподвижно лежит. Я не знаю, откуда я знала, что произошло, потому что какие-то незнакомые люди взяли меня на руки и забрали к себе. Возможно, они обсуждали что-то между собой, а я из этого сделала правильные выводы. Снова я помню только бессонную ночь и кучу клопов, массово выходящих кормиться. Утром появилась Тэтка. Мы ничего не обговорили, как будто все было ясно. Ее сын Ежи уже был на «арийской стороне». Теперь настала моя очередь. Меня забрала подруга Мамы, Зойка, которой я всегда так восхищалась.

Сперва в подъезде она нарумянила мне щеки, чтобы в конце жаркого лета я своей бледностью не обращала на себя внимания. Затем мы поехали на трамвае в район Беляны, и здесь, в квартире, которую она снимала у Альдоны Липшиц, в двухэтажном домике по улице Шафлярской 5, я провела какое-то время, пока мне не сделали свидетельство о рождении на имя Виктории Заленской, не научили рассказывать «легенду» о том, как я потеряла давным-давно мать, а отца вывезли в офлаг, пока я не выучила молитвы и другие важные для католического ребенка вещи. И самое главное – пока для меня не нашли постоянных опекунов.

В течение нескольких месяцев из гетто я постоянно получала письма и вещи от Отца, Тэтки, кузины Ани. В одном из писем Отец убеждал одиннадцатилетнюю дочь, что «нам повезло с людьми», что я могу им доверять и рассчитывать на их доброту. Он был прав – с тех пор я на каждом шагу встречала бесконечно добрых людей совершенно разных взглядов. Их всех объединяло то, что они были радушными и смелыми, и если они и боялись, то умели не проявлять страх.

Сначала мне нашли убежище у членов Польской рабочей партии Зигмунта и Марии Бобовских в районе Жолибож, в 13-й колонии Варшавского жилищного кооператива, а когда Зига погиб в акции, и квартиру пришлось спешно ликвидировать, после нескольких дней ожидания я оказалась у неизвестных людей на улице Канёвской, откуда я вообще не выходила, потом меня привели на улицу Маршалковскую 41 (на углу площади Збавичеля/Спасителя), в однокомнатную квартиру во флигеле на втором этаже, где жила учительница Ядвига Сьверчиньская с приемным сыном Тадеком (этот дом сохранился до сих пор). Малыш обычно сидел в углу, сосал палец и качался. Позже я узнала, что это сиротская болезнь. «Тетя Ядзя» зарабатывала на жизнь уроками, а за меня она получила какие-то гроши, которые приносила другая Ядзя – Поллакова-Добровольская, стоматолог (она всегда улыбалась; глядя на нее, было впечатление, что с ней ничего плохого не может случиться, когда она так развозит по Варшаве помощь из «Жеготы»[39] для прятавшихся детей и взрослых).

Ядвига Сьверчиньская и ее подруга Марихна Меер, сестра Зойки, были глубоко верующими христианками в полном смысле этого слова. Они восхищались мистиком Полем Седиром и исходили из главного, по их мнению, принципа, заключавшегося в том, что быть христианином означает творить добро. И так они и поступали. Чаще всего они выбирали самый сложный путь, что иногда удивляло или даже раздражало, но в конечном итоге вызывало восхищение.

Потом на арийскую сторону перешли Тэтка и Отец, а также другие друзья родителей. Занимались этим уже Зофья Корчак-Блатонова и Анеля Чешковская. Обе принимали участие в деятельности Армии Крайовой (АК). Отец под именем пана Никто прятался в районе Жолибож у Зоси, моей будущей прекрасной мачехи. К сожалению, я навещала их редко, но всегда с большой радостью.

Следует упомянуть, что я ездила в школу на улицу Потоцкую, а потом на комплеты[40]. И везде мне везло с хорошими, добрыми учителями. На площади Збавичеля я нашла подругу, Йоасю. Вместе с ней я продавала цветы, которые ее мама хранила в подвале нашего дома. Мы встретились после войны. Йоася училась и собиралась поступать – она, безусловно, принадлежала к тем, кому политические перемены облегчили жизнь. Мне нравились и школа, и комплеты, но и прогуливать я тоже любила. Лучше всего было заглянуть к Липшицам, где был сад и масса сокровищ: мелки, краски, бумага для рисования. Был также какой-то молодой человек, студент, по его словам, медицины, и еще дочери пани Альдоны, из которых я лучше всего запомнила Висну, возможно, из-за странно звучащего для меня имени. В Варшаве живет Ядвига Липшиц, дочь Альдоны, награжденная вместе с матерью медалью «Праведник народов мира».

Летом вместе с Тадеком мы ходили в Уяздовский парк, а затем в городской лагерь, я не знаю, кто его организовал, где нашим воспитателем был не кто иной, как Здислав Либера – позже мой учитель в гимназии и лицее, а затем профессор Варшавского университета. Нас там даже чем-то кормили.

Все внезапно изменилось – мы как раз вернулись из парка, когда наступил час «В»[41] и появились молодые люди с бело-красными повязками. Началось строительство баррикад, были вывешены давно невиданные флаги в национальных цветах. Наш дом, как оказалось, находился у самой линии фронта – сразу за площадью Збавичеля были уже немцы. Долго на ней лежали трупы погибших с обеих сторон. И вновь жизнь переместилась в подвал. Тетя Ядзя – также как родители и Тэтка – не подавала вида, что боится, она не паниковала ни во время взрывов, ни когда во фронтальных окнах за мешками с песком разместились повстанцы, и дом находился под постоянным обстрелом. У меня было две живших с фронтальной стороны дома подружки: дочь известного ларинголога пана Мрочека и дочь инженера ван ден Берга. Когда было спокойно, мы вместе играли в мяч, отбивая его от стены, забавлялись в веревочку, писали стихи, в основном о соседях, что вызывало сплетни и жалобы со стороны героев наших произведений.

Мне сегодня трудно понять, как прошли эти шестьдесят девять дней восстания; ведь время должно было ужасно тянуться. Я помню только несколько событий: первых убитых и раненых, для которых – как во времена восстаний, известных из школьных учебников – мы щипали корпию; их похороны во дворе, когда рыть могилы пригнали женщин-фольксдойче с бритыми головами (это вызвало некоторое внутреннее омерзение – мы с тётей Ядзей и Тадеком с отвращением от них отворачивались). Потом был радостный визит Отца с Зосей и Тэткой, обе они были членами женской организации «Помощь солдатам»[42] в группе Хробры II из подразделения Леха Гжибовского. Ими командовала Анеля Чешковская, которая вывела Тэтку из гетто и помогла ей устроиться на «арийской стороне». Разбирая письма, я недавно нашла конверт с надписью, сделанной рукой Зоси: «Для Анели Чешковской. Внутри прощальное письмо от Леха Гжибовского». Оно заслуживает того, чтобы его привести полностью, оно как темляк для его книги «Вихрь свободы», которую он издал под именем Вацлав Загурский[43], и для характеристики повстанческих дилемм и настроений в день поражения:

«Лично поручику Регине 15.X.1944 г.

Солдаты – женщины 2-го батальона! Не принимайте близко к сердцу это патетическое и официальное обращение. Я не могу найти иного обращения, которое бы дало мне возможность обратиться к вам всем в равной степени и указывало бы, что эти слова предназначены для всех вас. И все же, когда уже известно решение, которое отдалит нас на какое-то время, я хочу выразить всем вам без исключения истинное глубокое чувство восхищения, благодарности и дружбы. Может быть, это выглядит странно, что выходит из-под пера вашего капитана Леха, которого вы так долго видели на действительной службе. Чувства? Как можно искать проявление чувств в сердце человека, который, подобно машине, уничтожающей жизнь, отдавал приказы не только стрелять по врагу, но и по гражданским полякам на баррикадах? Который никогда не задумывался, когда неоднократно отправлял мальчиков-подростков под огонь на верную смерть? Который ради экономии боеприпасов выдавал только по три патрона, чтобы застрелить человека? Который смеялся сразу после того, как отходил от гроба своего товарища по оружию и не терял аппетита при виде разбросанных по улице внутренностей своего солдата? Который выбрасывал за дверь женщин с младенцами на руках, молящих о помощи? Видите, какие бывают сюрпризы: для меня таким сюрпризом является Ваша привязанность ко мне, которую вы сейчас выражаете, когда я всего лишь военнопленный № 101965; для вас также, наверно, является сюрпризом то, что я тоже могу чувствовать как человек. Примите слова глубокой дружбы не от капитана, а от человека. Примите эту дружбу, поделитесь ею справедливо; и раздайте ее всем солдатам, с которыми вы на равных принимали участие в работе работ, в варшавском августовском и сентябрьском кровавом труде; подарите эту дружбу, умноженную на все ваши благородные сердца, всем подругам по лагерному несчастью в других бараках, в других частях. Стройте лучшее будущее, основываясь на дружбе, набирайтесь сил для продолжения пути.

Пока продолжались боевые действия, не было ни времени, ни места для этих слов. Не было ни времени, ни места для сведения счетов. Я обязан вам как ваш командир. Может быть, судьба позволит мне оплатить все мои долги. Может, судьба позволит мне прикрепить заслуженные кресты на вашу грудь. Я буду счастлив тогда. Не удивляйтесь, что вы получили так мало крестов – вы, живые, когда столько павших не получили и деревянного креста. Мое искреннее восхищение Вашей солдатской позицией примите как вексель, который будет оплачен в лучшие времена Свободы. И пусть никто из вас не содрогнется от такой постановки вопроса. Я знаю, что вы ничего не делали с мыслью о вознаграждении. Но счета должны быть когда-нибудь оплачены. За все. Тогда лишь закончится наша солдатская служба, когда все за все заплатят.

И примите мои слова благодарности вам. За все. За то, что вы такие, а не другие. За ваши недостатки и за ваши преимущества. За ваши сердца. За ваши усилия. За стойкость, которую вы проявили и продолжаете демонстрировать, которая мне так помогла и помогает. За вашу верность знамени и за вашу готовность нести службу и дальше.

Я не привожу ваших имен. Все ваши имена навеки записаны в славном реестре обломков и руин мученической, героической, победоносной завтра Варшавы.

/ – / Лех Гжибовский к-н»[44]

Нет необходимости комментировать это письмо, написанное разборчивым почерком на листе бумаги в клетку, синими чернилами. Оно говорит больше о трагедии борьбы и поражения, чем все торжественные мероприятия, проводимые в то время, когда эти события вошли в историю, и когда вместо того, чтобы посвятить время раздумьям, организуются игрища в виде баррикадных боев, а туристам предоставляется возможность прогуливаться по чистеньким проходам, построенным для этой цели из нового кирпича. О такой ли плате по счетам мечтал расстроенный и растроганный капитан Лех?

Восстание было для всех опытом поначалу невообразимым, а потом трудным для выражения. Историки собирают материалы, публикуют книги, спорят. Литература предмета, по-видимому, еще не созрела для столь болезненной темы. Нужен большой талант и глубокое понимание той ситуации, в которой счастливый конец был невозможен. Пока что – за исключением, может быть, Мирона Бялошевского – никому это не удалось.

Угловой дом на Маршалковской 41 жил своими мелкими проблемами: угрожает ли пост, выставленный в квартирах, выходящих на фронтальную часть дома, их жильцам? Нужно ли куда-то переселяться? Где брать воду?

Когда уже был перекопан весь город, через эти дыры в стенах и уличные коридоры к нам пришли «наши» из группы Хробры II. Конечно, эти посещения были нечастыми. Альдона, Регина и Зюта – это псевдонимы Зоси, Анели и Тэтки – были до смерти уставшие, о чем они даже писали в забавных письмах Отцу, который какое-то время находился в больнице. Каждый раз они приносили нам что-нибудь поесть. Я помню рапсовое масло, в которое мы окунали корочки хлеба – очень нам нравилось. С едой было все хуже и хуже. Наиболее храбрые выбирались по ночам на Мокотовские поля, на огороды, где созревали помидоры, огурцы и другие овощи, но они часто не возвращались из этих походов… Мы каждый день читали повстанческие газетки, ждали помощи Красной Армии, прислушивались к жужжанию кукурузников, с отчаянием смотрели, как в сторону немцев улетает сбрасываемая на парашютах помощь от союзников. Рев «Грубой Каськи»[45] вызывал страх, а среди людей, также и в нашем доме, росло чувство неприязни к повстанцам, которые, не имея ни оружия, ни гарантированного союза, подвергали жителей города таким ужасным страданиям. Еды было все меньше и меньше, нас спасали сушеные хлебные корки. С облегчением и одновременно с отчаянием была воспринята капитуляция. В ушах звенели слова: «Мы ждем тебя, красная зараза, чтобы ты спасла нас от черной смерти», и фрагмент второго стихотворения, связанный с радиопередачами правительства в эмиграции: «Почему похоронный хорал вы все в Лондоне поете…»[46] В людях росла злость на тех, кто, спокойно сидя где-то за границей, вершит судьбы оставшихся в стране. Атмосфера не имела ничего общего с энтузиазмом первых дней августа 1944 года. В конце октября «наши» пришли попрощаться – Тэтка отправлялась в лагерь для военнопленных, отец – с гражданскими, а Зосе пришлось еще остаться с ранеными. Потом они встретились в Прушкуве, откуда им удалось бежать в Кельце. Эта варшавская встреча была очень печальной – всех мучило чувство неопределенности: что будет дальше? Тете Ядзе принесли какие-то остатки ценностей и часть денежного довольствия, полученного в валюте.

В последний день в нашем доме произошла незабываемая сцена. На углу улицы Маршалковской и площади Збавичеля во время войны находился популярный ресторан. Я помню, как немцы входили в него, а выходили улыбаясь, часто в компании женщин, что-то лопоча между собой; изредка я замечала в то время там польских посетителей. Во время восстания хозяева оставались на месте и вроде особо не помогали – возможно, участвовали в вечерних молитвах, проходивших у могил повстанцев и у голубой фигуры Божией Матери, но я не знала их в лицо, поэтому точно сказать не могу. Выступление из города жителей нашего района было запланировано на 8 октября. И вот перед самым отходом из Варшавы ресторатор начал раздавать еду: муку, крупы, сахар. Возмущенные люди хотели получить только сахар и алкоголь. Они заявляли, что алкоголь нужен раненым повстанцам, а голодающим детям – еда. Припозднился он со своей благотворительностью. Толстяку, я не знаю, почему я его запомнила таким, было все равно; явно он больше всего жалел то, что оставалось в подвалах и квартире, а не хотел помочь жителям.

Забегая немного вперед, я признаюсь, что случай с тем владельцем ресторана (существующего по сей день, в ПНР, обобществленного и, вероятно, теперь возвращенного наследникам; сейчас там находится кафе-мороженое «Корсо», где можно получить среднего качества обед за десять злотых) уже после войны, когда я была членом Молодежной организации Общества рабочих университетов (ОМТУР), то есть в молодежной организации ППС, убедил меня в правоте марксистских классиков, чьи труды я изучала с большим энтузиазмом. В работе Карла Маркса – кстати, блестяще написанной – «18 брюмера Луи Бонапарта», в предисловии Энгельса и в других томах, массово издаваемых тогда в желтых обложках, я находила подтверждение многим беспокоящим меня мыслям. Именно из-за этого скупого ресторатора я поддерживала идею отказать в незыблемости права собственности и оправдать любые конфискации в переломные моменты. Если бы это было применено в августе и сентябре 1944 года, как я считала, то наверняка нашлось бы достаточно еды для голодающего города. Еще одной книгой, поразившей мое воображение, была брошюра Георгия Плеханова «К вопросу о роли личности в истории». Но об этом позже.

Тем временем наступило то роковое октябрьское утро. Тетя Ядзя хаотично заранее собрала наши пожитки, беря в первую очередь какие-то памятные вещи и забывая о необходимой одежде или постельных принадлежностях. Впрочем, и так некому было бы нести тяжелый багаж. Затем мы пошли с узлами на железнодорожную станцию. Я шла, держа Тадека за руку и стараясь не потеряться. То выступление из города недавно припомнил мне замечательный роман «Ганеман» Стефана Хвина[47], который я получила возможность прочесть с большим запозданием. Подобным образом покидало Гданьск немецкое население, правда, их ждали корабли, не без успеха торпедируемые русскими, а нас – лагерь в Урсусе[48] и дальнейшая дорога: налево – в деревню, направо – в Освенцим. Перед моими глазами все так и стоит тот немецкий офицер, который с мертвым выражением лица движением руки как хлыстом делил нас на две группы.

После недолгого пребывания в Урсусе, где мы спали на полу в заводских цехах, по милости того офицера мы оказались в вагонах для перевозки скота, которые, как оказалось, везли нас в Мехувское[49]. По пути люди бросали нам буханки хлеба, первые после перерыва в более чем два месяца. Кто-то вытащил нож и нарезал большими ломтями хлеб для тесно набитых в вагон варшавян. Во время деления было тихо, никаких ссор. Наш вагон (про другие не знаю) был выгружен в Кошице, где нас ждали подготовленные активистами Главного опекунского совета[50] кипящие котлы с горячим супом и белый свежий хлеб, которого мы давно уже не видели! После этого угощения нас погрузили в подготовленные заранее телеги, и наша тройка вместе с другой тройкой: матерью и сыновьями, Вацеком и Томеком Макарчиками, отправилась в Якщице, то есть в зажиточную деревню, где непрошенных гостей встретили приветливо – для начала нас поместили в одной избе на свежей соломе и снова накормили. Никто не возмущался, не упрекал, и, кажется, особенно не расспрашивал. Вот так, две женщины и четверо детей, трое мальчиков и одна девочка, все скромно одеты, но улыбаются. Горстка несчастных варшавян, изгнанных из своих домов. Что поделаешь – надо их где-то разместить…

Недолгое пребывание в Якщице после ночных кошмаров последних недель восстания оказалось настоящим отдыхом. Еда была простой, но вкусной, и как же она отличалась от супа из молотого овса, который то и дело приходилось сплевывать, суррогатного, получаемого по карточкам свекольно-морковного мармелада, заплесневевшего сыра и корочек сушеного старого хлеба! Когда мы приехали, на деревьях еще были плоды – яблоки и сливы. Изголодавшиеся по давно невиданным лакомствам, мы бросились на них – вопреки всем предупреждениям – все четверо. Результаты оказались плачевными; нужник все время был занят одним из нас.

В деревне хлеб был свой, выпекался в огромных печах, иногда его даже смазывали смальцем или сливочным маслом, а в придачу к нему еще было замечательное кислое молоко с картошкой и крошеным луком, супы с мучной заправкой и так далее. Никто нам в еде не отказывал, а были мы на шее у крестьян несколько месяцев – до освобождения в январе 1945 года и до отъезда в Сершу! Тетя Ядзя, как обычно, начала уже в Якщице давать уроки – в том числе и в усадьбе землевладельцев – и, кажется, она что-то вроде за это получала. Она также учила меня и Вацека.

Я же в Якщице вспомнила, как мы в гетто играли в кукольный театр, как построили сцену и делали фигурки на палочках, одетые в разноцветную одежду из папиросной бумаги, и как «поставили» историю из театра Бай[51] «Про Касю, потерявшую гусей». И я начала делать такой же маленький театр. Тетя Ядзя поддержала мою идею и написала новый текст «Зимняя сказка». Я, наверняка не без помощи Вацека, занялась куклами. Затем мы проговорили всю историю попеременно с тетей, которая еще играла на губной гармошке, в то время как я за занавесом перемещала куклы. Сначала были репетиции и спектакль для соседских детей, потом мы решили позвать всю деревню. И действительно, в самую большую комнату, превращенную в зал с расставленными рядами стульями, пришло много людей. В первом ряду сидели два ксендза, а также семья помещиков Подлодовских с сыном Казюлеком, а также якщицане с детьми. Кто-то даже положил шапку и посыпались пожертвования значительная часть которых, по утверждению тети Ядзи, загадочным образом исчезла. Однако что-то все-таки осталось. А самыми важными были аплодисменты и успех нашего спектакля.

Я еще принимала активное участие в подготовке вертепа на Рождество: и изображала… Матерь Божью, облаченную в красиво задрапированную белую простыню, а в руках держала большую куклу. Были еще Еврей, Ирод и Дьявол. Все согласно тексту, издавна представляемому в Якщице. Также там сохранилась традиция ходить ряжеными по домам с колядками и хлестать плетеными из соломы плетками девушек, которые с хохотом убегали. Считалось, что это должно было принести им счастье или скорое замужество. Обход домов традиционно начиналось со слов: «Мы, ряженые, к вам в сочельник пришли, а ну сказывайте, были у вас ряженые, или нет, мы, ряженые, к вам пришли». Хозяева угощали стопкой водки и клали в корзины куски колбасы, хлеба, пирогов и прочую провизию. Все это мне ужасно нравилось и наряду с наряженной елкой было огромным развлечением. Пасхи в Якшице мы не дождались, к всеобщей огромной радости.

В январе приближавшийся фронт был слышен все громче и громче. Уходившие немцы украли наше одеяло, что оказалось большой потерей зимой. В один из январских дней на кухне снова появился немец и жестами, указав на мешок картошки, велел ее почистить. Однако он не успел ее съесть, потому что пришел приказ отступать, и нужно было быстро уносить ноги.

Крестьяне боялись, потому что ходили слухи о грабежах и изнасилованиях. Когда стало ясно, что освободители недалеко, мы все уже сидели в подвале – в погребе для картошки. В какой-то момент во дворе послышались голоса. Никто не хотел выходить первым: а что, если будут стрелять, подумав, что это «фашисты»? Тетя Ядзя набралась смелости и направилась вверх по лестнице. Она увидела высоких мужчин в белых комбинезонах. Они только спросили: «Где германцы?» И когда они узнали, что те бежали на запад, то на всякий случай выстрелили в их сторону. Затем наступила тишина. Крестьяне тоже вышли во двор. Завязалась беседа, частично с помощью жестов, и, в конце концов, офицеры остановились в нашем доме. И это они съели ту картошку, вытащив из вещмешков сало и чеснок. Они были явно интеллигентами, я помню, что они ели вместе с Ядвигой, делились тем, что имели, и любезно общались с помощью слов и жестов. Потом они заснули мертвецким сном на полу, а утром отправились дальше. Эти с передовой никогда не грабили. Конфискацией добра занималась вторая и третья линия фронта. Тогда уже лица женского пола, от самых маленьких до самых старых, были спрятаны на чердаках и в сараях; также было известно, что в первую очередь они ищут часы и забирают все, включая будильники. Было много анекдотов про «часовщиков», как их называли. Смеялись над их обтрепанными шинелями и винтовками на веревке. А они шли и шли; единственный вопрос, который задавали, был: «А до Берлина далеко?».

Наконец, фронт передвинулся, жизнь успокоилась, и приезжие гости начали думать, куда податься. Было известно, что Варшава полностью разрушена, а ближайшим крупным городом был Краков, в котором – после освобождения, именно так тогда говорилось – уже была какая-то власть, работали учреждения и школы. И действительно, тетя Ядзя отправилась в феврале 1945 года в расположенный у стен Вавельского замка город, нашла какое-то учебное учреждение и получила направление в гимназию в Серше, т. е. в небольшой шахтерский поселок рядом с Тшебиней, входившей во время оккупации в состав рейха. Мы попрощались с хозяевами и семьей Макарчиков, выразив надежду, что встретимся в Варшаве, как, впрочем, в будущем и оказалось. Собирать было практически нечего. В один морозный мартовский день 1945 года мы покинули деревню. Сначала точно помню, что какие-то крестьяне везли нас на телеге, а что было дальше – понятия не имею.

Нас радушно встретили в Серше. Из-за нехватки учителей тетя Ядзя, как учитель польского языка, взялась за ведение уроков ее любимой литературы. Нам выделили комнатку с печкой, и началась новая жизнь. «Моя Польша» сначала расширилась за счет части Меховского повята, а теперь и горнодобывающего района.

Каждое утро было видно, как шахтеры с лампочками на касках и в руках тянутся цепочкой на работу. А мы – в школу. Война все еще продолжалась, через громкоговорители транслировались последние новости. Наша одежда полностью сносилась; моим нарядом занялись жены инженеров, особенно одна из них, мама моей школьной подруги, Крыси Валах. Кроме того, я подружилась с симпатичной Иркой Шиманьской, у которой бывала дома.

У нас не было ни учебников, ни тетрадей. Тетради мы делали из любой бумаги, а некоторые довоенные учебные пособия, такие как «Хрестоматия по польскому языку» Игнация Хшановского, мы брали у местной интеллигенции, в домах которой они еще сохранились. Так что домашнюю работу мы делали вместе, в основном с моей ближайшей подругой Иркой, с которой я нашла общий язык. Мы были с ней одного мнения, особенно в том, что касалось восстания – оно провалилось, потому что большевики не пришли на помощь.

Антисоветские настроения были всеобщими. Тетя Ядзя никогда по этому поводу не высказывалась. Она с большим сочувствием встретила первых офицеров в Якщице и с огромным отвращением относилась к мародерам. И дело было не в их национальной принадлежности. Однако наиболее заметной была ее ненависть к немцам. Слишком свежи были еще воспоминания о расстрелах на улицах, облавах, депортациях и запретах, нарушение которых грозило смертной казнью (за перевозимый за пазухой шмат мяса, за тайное обучение, не говоря уже об участии в подполье или всего лишь за то, что ты был евреем), чтобы можно было забыть об этом. Так, в любом случае я, четырнадцатилетняя девочка, это воспринимала.

Одно то, что можно было просто ходить в гимназию, было огромной радостью. А день 9 мая, когда был объявлен конец войны, вызвал неистовую радость. Включили все сирены на шахте, а люди на улицах обнимались и весело смеялись. Наверняка никто тогда не задавался вопросом, что будет дальше. Самое главное, что «глупый художник войну проиграл», как в популярной песенке «Топор, мотыга», пели в трамваях в Варшаве еще до того, как это произошло. Радовались тому, что русские с американцами обнимаются на Эльбе. Царило убеждение, что союзники о нас не забудут…

Серша был лишь небольшим эпизодом в моей послевоенной жизни – я была там только с марта до конца июля первого послевоенного года. Мне нравилась местная гимназия, наконец, уроки велись на польском языке, и не приходилось это скрывать! Во время выступления молодежи в Доме культуры мы все вместе читали «Оду к молодости», а одновременно исполнялся «Марш Домбровского»[52]. Родители в зале плакали, а у нас стоял ком в горле. Однако Серша была лишь поселком в медвежьем углу, а нам хотелось получить какую-то информацию: кто спасся, где сумел устроиться, что происходит в Варшаве?

Тетя Ядзя отправилась вместе с нами в Краков, чтобы что-то узнать и оставить там сообщение о нас. Мы заходили в разные места, в том числе и в Еврейский комитет. Это казалось настоящим шоком для меня. Я не думала, что такие евреи могли где-то уцелеть. Я чувствовала себя совершенно чужой, я не понимала, о чем они говорили между собой. Я испугалась, что тетя Ядзя меня здесь оставит, здесь, среди людей, которых я не признавала за своих. Оккупация убедила меня в том, что быть еврейкой – это нечто низшее, позорное. Я хотела любой ценой остаться Викторией Заленской. Тетя Ядзя сумела убедить меня, горько плачущую, что речь идет только о ночлеге, о том, что утром она придет за нами, за мной и Тадеком, и что мы вместе вернемся в Сершу. Ей было важно оставить везде, где только возможно, сообщение с адресом о том, что мы живы. Настало время повсеместных розысков. По радио, на стенах, в местах проживания и там, где собирались люди, кругом оставлялись записки с именами и адресами. Иногда эти уведомления давали результаты. Так случилось и с нами. Сбылись слова Отца, что нам повсюду везет на хороших людей. Однажды пришло известие о том, что Отец, Зося и ее сестры (Ядзя Плевкова с мужем Максом и сыночком Рысем, а также Марыхна Меер с Богусем) находятся в Кельце. Какая радость! И вскоре следующее: что в Варшаве уже есть дядя Дудек, который пошел на улицу Электоральную и на стене рядом с нашей «висящей» лестницей, потому что дом был полностью разбомблен, обнаружил надпись мелом «ВИСЯ», а затем выяснил, что его брат Юзек жив, что он с Зосей в Кельце, а я – в Серше. Затем вернулась из лагеря для военнопленных Тэтка. Я оставалась в Серше еще до конца июля (нам продлили учебу), чтобы получить свидетельство об окончании второго класса гимназии с подписями директора Знаньского и учителей: Ядвиги Сьверчиньской, Зофьи Гилкнерейнер (Замейской), Ирены Арендс и некоторых других.

12 июля 1945 года я писала из Серши:

«Дорогой дядя Дудек!

Я очень обрадовалась, получив Твое письмо. Я очень скучаю по всем вам и по Варшаве, хотя здесь так красиво. [Мне особенно нравился небольшой лес, который шел через Сершу. Я исчезала там даже по вечерам, что доставляло беспокойство тете Ядзе]. У меня очень хорошие подруги и друзья. Приближается конец учебного года (31.VII), поэтому мы готовим представление. Я изображаю такую старую Куму Марчинову на крестьянской свадьбе. Целыми днями я занята, потому что я учу своих друзей петь, у меня самой одна из самых больших ролей (к моей радости). Эта неделя проходит под знаком контрольных – но так или иначе получается. У меня неплохие оценки. За исключением тройки по латыни, которую я терпеть не могу, все остальное хорошо и отлично. Я получила Твое письмо в гимназии, и пишу ответ во время урока. У меня веселое настроение. С нетерпением жду звонка. По классу ходят карикатуры, а на предыдущем уроке была контрольная».

Явно прозвенел звонок, потому что письмо осталось незаконченным.

В конце июля за мной приехал Отец, и мы поехали в Кельце. Они оба с Зосей уже работали. Где и как – я понятия не имела в то время. Я узнала обо всем спустя много-много лет и описала в книге, посвященной моему Отцу, «Пан Пухатек», в которой приводится больше моих предвоенных и послевоенных воспоминаний.

От Кельце в памяти остались только замечательные посылки ЮНРРА[53], деликатесы в виде нуги и яичницы с ветчиной, какая-то полученная одежда, потому что, конечно, я была полностью раздета – из того, что мне сшили в Серше, я уже успела вырасти. Летний месяц пролетел быстро, к нам также приезжала в гости тетя Ядзя, и, по словам Зоси из письма к Отцу, я была «веселой, живой, милой». В конце августа я с Отцом отправилась в Варшаву, потому что ведь 1 сентября начался учебный год, а мои взрослые не собирались оставаться в Кельце.

В сентябре и октябре мы жили на улице Явожиньская у Мили и Марыси Хермелин, сестер Алины Прагер-Янковской, подруги Мамы. Зося расспрашивала в письмах, как мы справляемся, кто стирает Отцу рубашки, потому что «у Висеньки скорее всего хорошо не получается», как мы хозяйничаем, «моет ли Вися голову» и так далее. Уже после публикации книги об Отце я обнаружила одно из моих писем за этот период, датированное 1–3 сентября 1945 года; вместо того, чтобы описывать свои первые впечатления, лучше приведу его полностью:

«Милейшая и дрожайшая Зося!

Не сердись на меня, что я до сих пор Тебе не написала, но как-то… время прошло… Грустно здесь без Тебя, не хватает, хотя время летит быстро. Но все не так, как я себе представляла, только… лучше!!! В сто раз лучше! Так что, прежде всего – квартира очень, очень хорошая, наверняка мы все вместе отлично поместимся, нам будет хорошо. Есть шикарнейшая газовая плита, тепло – вода и свет. Да и сама Варшава не произвела на меня такого ужасного впечатления, как я думала – напротив, каждая улица была мне так дорога, а к развалинам я привыкла во время восстания. Здесь столько всего происходит! Женщины-фольксдойче и немцы [мы очень долго с убеждением писали «немцы» с маленькой буквы, что подтверждает и Ярослав Ивашкевич в недавно опубликованных дневниках][54] разбирают завалы – а по Маршалковской уже даже ходят трамваи!

И все здесь такое старое, знакомое и свое – любимое. Что касается этой новой гимназии, то я разочарована – товарищи мои достаточно противные – уровень знаний средний, редко кто занимается. Больше всего меня беспокоят уроки религии. Потому что, если я скажу, что неверующая, у меня будут неприятности, опять же этот ксендз… ах! Какой-же он идиот, просто изверг, все-время общается с нами на повышенных тонах, да и вообще не ясно, что мне делать дальше. Учеба дается мне легко. Скоро я получу школьный фартук, а еще мне шьют пальто. А! И еще одна важная вещь [в этом месте зачеркнуто: «Моя голова ужасна!!!» Речь идет, конечно, о вшах…]. Что с расческой? Нам купить здесь, или ты передашь через Казю? Реши, пожалуйста. [Вверху над этой строкой, дописано позже: расчески не покупай, у меня уже есть].

Представь себе, что я сама веду хозяйство, с сегодняшнего дня я готовлю обеды, в том числе для Папочки. Большое тебе спасибо за письмо от Ханки. Как поживает пани Ядзя? А Рысь и пан Макс? Передайте им от меня сердечный привет (а еще малышу Богусю и пани Марыхне). Я уже получила 5 писем из Серши! Много, правда? Но я мало пишу в ответ, как-то не хватает времени. Я была уже на площади Збавичеля – взяла какие-то остатки вещей – и в районе Прага, парке Агрикола. Я отлично лажу с Ежи – мировой парень. Я еще виделась с дядей Дудеком, он действительно мало изменился; но представь, что Тэтка меня не узнала! С той панной Марысей [Хермелин] то так, то сяк – она ужасная зануда. Были тут еще пани Миля и Алина. Я не могла с ней наговориться. Когда я поеду в Лодзь, то снова ее навещу![55]

Прости, что уже заканчиваю письмо, больше напишу завтра.

Тем временем я тебя крепко-прекрепко целую.

Вися»

На следующем листе приводится список «Вещи, которые нам сейчас нужны, в особенности миска и жир: деньги, кастрюльки, утюг, нитки для штопки, зеркальце, таз!!! мука, салфетка». И далее:

«P.S. 3 IX 1945 г.

Я как-то по хозяйству справляюсь, но я ужасно переживаю, что ты не приедешь [отъезд Зоси из Кельце задержался на месяц]. Я стараюсь сделать так, чтобы в доме было как можно приятнее, но это сложно из-за отсутствия мебели и украшений – салфетки, кувшина. Если можешь, пришли немного крупы, гороха, фасоли, потому что здесь ничего, совсем ничего нет. Об остальном подумай сама.

Целую тебя от всей души,

В.»

Я ходила в гимназию имени Коллонтая на Польной. Я себя чувствовала там не самым лучшим образом, хотя через какое-то время меня и включили в так называемый круг. Но, несмотря на это, я была «чужой». У меня не получалось сблизиться с Союзом борьбы молодежи (ЗВМ), потому что они поражали своей примитивностью, ОМТУР не было. Однако у меня вызывал уважение председатель ЗВМ, некий Венгрович, за смелость противостоять большинству и желание учиться. У него была дыра в голове, кожа на ней была то вогнутой, то выпуклой – я не отважилась спросить, что с ним случилось. Мы встретились спустя годы в Ленинграде, где он также учился. Я подружилась с одноклассницей, которая была старше меня и имени которой я уже не помню. Я часто заходила к ней, потому что жила рядом, однажды она сказала мне на ухо, что в доме есть ее тяжелораненый жених. Времена, как известно, были неспокойными, «лесные люди» не сдали оружие… Но мне ни на минуту не пришло в голову, что я могу кому-нибудь об этом рассказать.

Отец стал одним из заместителей директора издательства «Ведза» Польской социалистической партии, членом которой он был. Зося тоже приехала и начала работать редактором. Однако совместное проживание в одной комнате оказалось невозможным. Я не была хорошей девочкой, которой можно было легко руководить. Я с радостью согласилась на перевод в школу ТПД (ранее РТПД) в районе Жолибож – в ту самую, в которую я ходила до войны. При школе был организован интернат, и это решило все проблемы. Школа носила имя Болеслава Лимановского, чьи многочисленные работы – и он сам как герой – сопровождали меня на протяжении всей моей взрослой жизни уже как профессионального историка.

Еще в первом семестре 1945/1946 учебного года я сидела за партой рядом со своей новой подругой Терезой Йонкайтыс, известной в будущем художницей, по мужу Солтан. Двумя классами младше учился ее брат Мариан Йонкайтыс, в будущем популярный актер, а потом активист Общества сибиряков[56]. В школе оказалась целая группа детей, прибывших из СССР. Они никогда не рассказывали, почему они там оказались и что пережили. Как, собственно, и я, и другие ученики-евреи. Об их происхождении я узнала уже будучи взрослой, в Обществе детей Холокоста, где мы встретились. Мне кажется, что это было вызвано не страхом, а нежеланием возвращаться к пережитым ужасам. Это было какое-то сдерживание, проявлявшееся у каждого по-своему, и в то же время схожим образом – военный опыт отражался на настроении, возвращался в ночных кошмарах, вызывал депрессию, причины которой мы не понимали в то время. Поэтому, может быть, в школе я пыталась распрощаться с тем миром, хотя для этого, не было видимых причин… Или, может быть, я просто хотела обратить на себя внимание? Так или иначе, меня забрала тетя Эля, жена Дудека, в свою квартиру, находившуюся в районе Прага. Оттуда меня и жившую неподалеку Аню Трояновскую отвозил на уроки ее отец, в то время министр или заммистра образования, однако, он всегда ставил машину подальше от школы, чтобы никто не видел, что мы не пользуемся городским транспортом. Мы возвращались домой на грузовиках, заменявших автобусы, в них были установлены вдоль скамейки, но большинство пассажиров ехало стоя, сдавленные до невозможности. Аня быстро стала моей самой близкой подругой, я часто ночевала у нее, и мы вместе готовились к урокам. Она была талантлива как в художественном, так и в литературном плане: в написании сочинений мы соревновались друг с другом.

На зимние каникулы и Рождество 1946/1947 г. меня пригласила к себе домой Тереза Йонкайтыс. Ее семья жила тогда в Шклярской Порембе. Главой семьи была седая, пожилая, как мне казалось, женщина; о ее муже тогда не говорили. Две очень симпатичные сестры Терезы были заняты приготовлением еды, в первую очередь крещенского сочельника с сеном под белой скатертью. Была, конечно, огромная рождественская елка, пели колядки, делились облаткой, и была действительно праздничная, радостная атмосфера. Мы ходили гулять к водопаду, в горы, курорт был пустынным, в некоторых домах все еще жили немцы, скорее по большей части немки, но они явно не хотели попадаться на глаза. Снег хрустел под ногами, укутанные им деревья вызывали полный восторг. Только я была единственной, кто не соответствовал этой расслабленной и приятной атмосфере. Я привезла с собой брошюры из марксистской библиотеки и с воодушевлением изучала Каутского и Плеханова, к изумлению хозяев, которые, однако, виду не подали. Спустя годы, я только поняла, насколько они должны были быть шокированы подругой своей младшей дочери. Кроме того, мы обе помимо рождественских колядок пели советские песни (Тереза правильно, а я немного фальшивила; мне кажется, мы пели под какую-то пластинку, крутившуюся на доставшемся от немцев патефоне, но я не уверена в этом). Сестры с упреком говорили ей: «Неужели тебе хочется это петь? Мало тебе этого было?»

В школу я ходила охотно, там царила доброжелательная атмосфера, и ученики любили учиться – военное поколение соскучилось по нормальной учебе. Первые выпускные экзамены были в 1948 году, и их сдавали, вероятно, человек пять. Я помню художницу Ханку Пулавскую и будущего психиатра Юлека Сулигостовского (если я не путаю их имена). Здесь я сначала сдала переводные экзамены, а еще через два школьных года 1947/1948 и 1948/1949, которые я провела в лицее, – выпускные экзамены. В гуманитарном классе нас было всего около десятка человек; среди мальчиков выделялся Богдан Войдовский, сосредоточенный, неразговорчивый, всегда сдававший прекрасные сочинения, говорящие о писательских задатках будущего автора «Хлеба, брошенного мертвым»[57]. Анджей Ясиньский, в свою очередь, стал нашим героем, потому что, еще будучи учеником, ожидал рождения своего сына Гжеся; его мамой была учившаяся в школе имени Стефании Семполовской Кристина, которая позже – уже в институте – бросила Анджея, выйдя замуж за другого, а затем стала пользующейся превосходной оценкой историком новейшей истории. Тереза Йонкайтыс пошла в математический класс, как и Лодзя Ярецкая, которая, как мы знали, сама сбежала из Страны Советов, ударив какого-то пытающегося удержать ее человека в пах и доехав до Польши под вагоном со многими приключениями. Она, наверное, была единственной, кто об этом рассказывал.

Учили нас прекрасные учителя, прежде всего Здислав Либера – польскому – и Хелена Жмиевская – латыни. На ее уроках царила абсолютная тишина. Она пользовалась невероятным авторитетом, поэтому я старалась изо всех сил освоить нелюбимый до того времени предмет. Потом мы радовались, когда наши профессора поженились, а затем 19 апреля 1949 года – незадолго до наших выпускных экзаменов – появился маленький Антось.

Истории нас учил худой Чеслав Шибка, а поскольку учебников не было, он тематически, а не хронологически излагал нам историю, а мы должны были быстро за ним записывать; он объяснял доступно, при этом немного презрительно высказывался о коронованных особах (например: «Виля наломал дров и ему пришлось убираться…»). Во время рождественской мистерии мы пели: «Профессор Шибка шибко диктует / славных людей не шибко шанует…». И он нам нравился. И прекрасного математика, который был снисходительным к гуманитариям, мы тоже любили. «Физичка» была как из романов о рассеянных учителях; она приходила с одной нарумяненной щекой, растрепанная, в чулках разных оттенков и т. д. Мы ей это прощали, главное было, чтобы она нас не слишком мучила опросами. Мы докучали, от чего мне до сих пор неудобно, нашему «англичанину», задавая ему глупые вопросы, выходя по очереди в туалет, пока класс не пустел, и придумывая различные шутки. Видимо, он случайно стал учителем, не испытывал любви к профессии и не контролировал класс. Конечно, нам в голову не приходило проявить какое-то насилие или грубо повести себя с нашими учителями. Мы были «военным поколением», деморализованным жестокостью войны, но мы искренне любили и уважали наших учителей и воспитателей. И по сей день я испытываю благодарность к ним за все, что они мне дали.

На большой перемене приносили котлы с супом, и мы все ели горячую пищу, как те, кто пришел из дома, так и те, кто жил в интернате и в Нашем Доме в районе Беляны[58]. Мы также носили фартуки и белые воротнички, против чего мы не возражали – одежда была холщовой, и таким образом стирались различия. На самом деле мы с подругами ничего не знали о материальном положении наших одноклассников. Тогда нас это совершенно не интересовало.

В то время я входила в школьную дружину скаутов, чему подтверждением служит фотография из поездки в Краков и Закопане, где я стою с группой в харцерской форме, а также открыткой, высланной Отцу и Зосе 4 августа 1946 года из Лонцека под Гостыниным: «Мне очень нравится в лагере. 1 VIII у нас был оч. торжественный Костер [вероятно, в связи с годовщиной Варшавского восстания]. Сегодня мы идем к харцерам из Плоцка на выступление. У нас были ночные походы – и вообще здесь здорово. […] Однако и дел здесь полным-полно – мы должны все делать сами. Я никогда еще в жизни так не трудилась».

В то время харцеры готовили сами, их никто не обслуживал, они приобретали новые навыки, за что получали харцерский крест. Это была отличная школа жизни, еще без идеологии, в сочетании с отдыхом.

Чуть позже я записалась в кружок ОМТУР, я даже что-то писала для газеты, но что – не могу вспомнить. Зато я припоминаю такую историю: в районе Жолибож в школе имени Семполовской училась Алиция Лисецкая, в будущем известный сотрудник Института литературных исследований ПАН, подопечная Стефана Жулкевского, но прежде всего, единоличный руководитель редакции литературного варшавского еженедельника «Культура». В то время она громко заявляла, как говорилось, о своих реакционных взглядах, говорили, что она с увлечением читает «Майн Кампф» и другие вызывавшие подозрение книги. В каком-то журнале была даже статья о молодежи, где противопоставляли нас, «прогрессивных», этим «реакционным» с Алицией во главе; по очереди перечисляемые ученики обосновывали свои взгляды; кажется, что были даже фотографии. Вскоре подобные честные заявления стали уже невозможны, то есть возможность высказаться имела только одна сторона.

На собраниях кружка ОМТУР я не чувствовала ни скуки, ни того, что меня принуждают участвовать в дискуссиях. Мы считали себя лучше членов ЗВМ, более критичными, более серьезно относящимися к учебе и своим обязанностям. Я помню, что участвовала в расчистке Варшавы от завалов, изучала и обсуждала вышеупомянутые брошюры, а также припоминаю какие-то собрания в штаб-квартире, вероятно, на улице Мокотовской, где представитель руководства, высокий брюнет, который был старше нас, успокаивал нас словами: «Silentium silentium, нам еще предстоит решить multum вопросов, а tempus fugit!». Что это было за «множество вопросов» уже и не помню. Одним из них было участие в первомайских демонстрациях, куда мы шли со школой, без сопротивления, как группа ОМТУР.

Второе варшавское лето я провела частично на Курсе школьных лидеров в Центре социалистического обучения им. Станислава Дюбуа в Отвоцке. Он продолжался с 1 по 27 августа 1947 года, о чем сообщается в пожелтевшем «свидетельстве», подписанном председателем ЦК ОМТУР Луцианом Мотыкой и руководителем Отдела социалистического воспитания Юлиушем Салони. В завершении курса я получила «общую оценку»: «отлично». Мне больше всего запомнился среди преподавателей Ян Муляк, именуемый Ясем, он организовывал для нас спортивные игры, и его все любили. Он стоит рядом с нами на коллективной фотографии, единственной, кого я хорошо помню среди многих других, ничего не говорящих мне лиц. В своих воспоминаниях он даже писал о моем Отце.

Следующее лето – это эра объединения партий и молодежных организаций. Я оказалась, хотела я того или нет, в ЗМП. Дома, на улице Красиньского 18, в 4-й колонии Варшавского жилищного кооператива, где Отец с Зосей – уже официально как супружеская пара – получили однокомнатную квартиру без ванной комнаты на верхнем этаже под крышей; атмосфера была довольно мрачной. Отец был решительным противником слияния ППС и ППР. Я много раз слышала, как он говорил, что старый рабочий-член ППС убеждал его, что должны существовать две рабочие партии, чтобы одна могла пристально наблюдать за другой. Оба были исключены до объединения (Отец как «чуждый элемент»). Отец не был уверен, как в дальнейшем пойдут дела, какую получит работу. Однако это никаким образом не повлияло на мое обучение; я закончила первый класс лицея.

Летние месяцы я частично провела в снятой тетей Элей квартире «для детей» в Отвоцке. Еще я отправилась в поездку с группой Польского союза молодежи – я увидела тогда выставку, посвященную Возвращенным землям. Я жила в кемпинге, ни с кем не была знакома, поэтому я гуляла одна, посещала огромные выставочные залы, немного ходила по городу. Нами мало занимались, все в основном были старше меня; пили и уединялись по палаткам. Только это и осталось у меня в памяти. И еще были гораздо старше меня симпатичные ребята, с которыми я иногда бродила. Я даже была готова принять их приглашение зайти домой – видимо, они были из Вроцлава – но самый старший посмотрел на меня и сказал: «Слушай, детка, аккуратней с такими приглашениями, лучше тебе отказать». И снова, спустя годы, я осознала, что за угрозу избежала в то время.

Вернувшись в Отвоцк, я застала там двоюродную сестру из Парижа (ее отец, брат моего отца, только что вернулся из Освенцима), которую пригласили, чтобы она у нас подкормилась. В столице Франции еды не хватало, все было по карточкам. Ее сопровождал наш родственник, мулат Луи Лануа, который все время готовился к экзамену по английскому языку. Я также ходила на дополнительные уроки (в школе мы ничему не научились у преследуемого, несчастного «англичанина») и покупала разные изданные за границей книги, в том числе, «По ком звонит колокол» Хемингуэя в оригинале. Так что мы прекрасно общались на элементарном английском и при помощи языка жестов.

Даже после объединения партий и молодежных организаций до наших классов не дошла волна промывания мозгов; в нашей школе продолжали, как и раньше, преподавать давние учителя, тщательно готовя нас к выпускным экзаменам; никто из нас не посмел их поучать. Чем ближе мы были к последним экзаменам и принятию решения о дальнейшей учебе, которую все мы собирались продолжить, тем больше наших школьных товарищей из всех выпускных классов вступало в ряды ЗМП – было широко распространено убеждение, что без членства в этой организации попасть в вузы будет сложно. Школьные советы ЗМП тайно уже давали характеристики, которые имели решающее значение в случае поступления на популярные направления. Я знала об этом, не протестовала, и до сих пор испытываю угрызения совести.

Конечно, все прошло традиционным образом – сначала за сто дней до выпускных экзаменов был бал: девушки в белых блузках, полонез вначале, потом танцы, в том числе популярные буги-вуги и рок-н-ролл. Как ни странно – без алкоголя! Может, впрочем, ребята что-то пили, но я в любом случае этого не заметила.

Май в тот год был жарким, цвели как обычно каштаны, экзамены по всей Польше проходили одновременно. Я сдавала математику, польский, кажется, также историю, но, возможно, я что-то путаю. Тема, которую я выбрала на польском, была уже с пропагандистским душком: «Почему мы торжественно отмечаем юбилеи Мицкевича и Шопена в Народной Польше?» Однако то, что я писала, не имело ничего общего с пропагандой. На математике кружили шпаргалки, и были приглашены несколько сильных в математике товарищей из лицея имени Понятовского, чтобы в случае необходимости оказать поддержку гуманитариям. После экзаменов в школе снова был бал. Опять в белых блузках и темных юбках. Учителя начинали обращаться к нам, используя «пан» и «пани» (это было принято уже после переводных экзаменов в лицей, но мы все тогда выступили против). Дома отнеслись как-то спокойно к тому, что я все хорошо сдала – я не получила никакого подарка, что меня ужасно разочаровало. Вообще то, что я хорошо училась, воспринималось как должное.

После торжественного вручения аттестатов зрелости мы отправились целой компанией выпускников праздновать с вином и пирожными в местное кафе-кондитерскую. Дома я рассмешила всех, когда на вопрос, что за вино мы пили, ответила: «Виньяк»[59]. Действительно, так было написано на этикетке. То, почему смеялись, я узнала гораздо позже.

Моей мечтой было изучение истории литературы, то есть польский или русский филфак, но мой отец твердо сказал, что изучение литературы имеет смысл после того, как сначала будут приобретены исторические знания, и только на втором или третьем курсе можно начать параллельное обучение в качестве литературоведа. Поэтому, к удивлению профессора Либеры, я подала документы на историю, не подозревая, что вскоре такой возможности одновременного обучения на двух направлениях уже не будет. И так, nolens volens, я стала историком.

* * *

Вот кем были авторы этой книги, которым не исполнилось еще и двадцати лет, когда они решили учиться в Стране Советов. Мы мечтали о приключениях, финансовой независимости. О месте, куда мы собирались, нам, кроме каких-то общих представлений, практически ничего не было известно.

Учеба в СССР

Готовимся к отъезду. В пути

Незадолго до окончания средней школы пришло объявление о возможности подать заявление на учебу в Советском Союзе на любое направление в вузе; предоставлялись стипендия, общежитие и даже какая-то сумма на покупку в универмаге вещей в дорогу. Поскольку в школе мы не учили русский, перед поездкой следовало пройти месячный языковой курс с проживанием в общежитии на площади Нарутовича. Из нашей школы имени Болеслава Лимановского заявку подали трое: Алисия Янковская из математического класса, я и – после моих уговоров – Эля Кравчик из гуманитарного. Позже присоединилась еще Аня Трояновская, которая шла на художественное направление. В школе мы читали антологию русской поэзии и «Тихий Дон» в переводе Анджея Ставара. Дома, правда, рассказывали анекдоты, представлявшие советский рай в кривом зеркале[60], но это были лишь шутки. Прельщала перспектива самостоятельной и неведомой жизни.

Из курса русского языка и общих сведений об СССР не удалось почерпнуть многого: познакомились со сложными буквами, выучили несколько основных слов и пропустили мимо ушей какие-то пропагандистские заверения. Тетя Эля взялась за подготовку вещей для меня, на что ушла вся зарплата Отца, давшего лишь один совет – ничего не записывать, а если и запишу, то не оставлять в комнате; в анкете в графе «отец» писать беспартийный, работающий интеллигент, независимый научный работник; о том, что его исключили из партии – не упоминать.

Первое недоумение вызвало то, что Элю Кравчик к поездке не допустили – ее папа был таксистом. Какое отношение может иметь профессия отца (частная инициатива) к судьбе дочери? Вдобавок вскоре таксист бросил семью ради какой-то молодой…

Учиться я отправилась одна, не с группой, т. к. мой отъезд затянулся на целый месяц из-за неблагоприятного мнения одного из моих товарищей (опущу его имя) (я по неосмотрительности рассказывала анекдоты, хуже того – этот неприятный опыт меня ничему не научил…).

* * *

Я пропустил этот курс русского языка – мне пришла повестка на лето из «Службы Польше» (были такие бригады, якобы добровольные, а на практике использовавшие принудительный труд, особенно в случае «непокорных»). Мой отец вытащил меня оттуда под предлогом, что я во время летних каникул буду учить русский. Но где там! Лето пролетело на берегах реки Супрасль, где с оравой ребят с улицы Сенкевича, переименованной, неведомо почему, в улицу 1 мая (другие изменения были ясны: улица Гелдова (Биржевая) стала Спулдзельча (Кооперативная), а Ксёнженца (Княжеская) – Пролетарской), я проводил прекрасные жаркие дни в ее водах. Отец, который все время был занят в воеводском комитете, к счастью, ничего об этом не знал. Ему и в голову не пришло поинтересоваться моими успехами в учебе.

В путь я отправился в конце августа 1949 года, не зная даже русского алфавита, за исключением, может быть, первых нескольких букв. У моих попутчиков, неоперившихся ровесников из разных уголков Польши, все вызывало восхищение. Уже сам поезд возбуждал неописуемый энтузиазм – удобные, широкие спальные вагоны, возможность заказать чай в серебряных подстаканниках (это было одно из первых выученных нами слов). Впрочем, неудивительно – впервые в своей жизни они оказались в спальном вагоне, впервые за пределами страны, где после войны приходилось ездить в невозможной давке, нередко на буферах или крыше. Поэтому они с убеждением повторяли: «Таких поездов с такими вагонами нигде в мире нет». И это часто возникающее из-за невежества, а еще чаще из-за лицемерия и карьеризма убеждение в превосходстве всего советского, к моему раздражению, они позднее будут выражать на каждом шагу.

Мы проезжали станции со странным названием «Кипяток», недоумевая, почему они постоянно повторялись; и лишь позже кто-то нам сказал, что это слово означало. Кипяток был доступен пассажирам на каждой станции.

* * *

Я впервые пересекла границу в конце сентября 1949 года: Буг, затем вокзал в Бресте, паспортный контроль, потом таможня и пересадка в спальный поезд Брест-Москва с широкой колеей. Пассажирский поезд «Полонез» с маршрутом следования Варшава – Москва со сменой колес еще не существовал.

Все было в новинку, другое, интересное. На вокзале в Бресте толпился плохо одетый народ, продававший на каждом шагу «чекушки» водки и мороженое. На каждой станции по пути следования к вагонам подбегали дети и старушки с горстями ягод, прося: «Дядя, дай хлеба, тетя, дай копеечку». И ехавшие военные – кроме нас, почти не было гражданских – бросали им хлеб… На станциях в Польше никто не просил хлеба. Однако я не хотела вникать в это. Я отметила факт, даже не задавая сама себе вопросов. Пока не пришло время.

* * *

Мы в Москве. Автобусами нас завезли, вероятно, на Стромынку – так называется улица, где находится студенческое общежитие[61]. Здесь мы должны провести ночь в огромном зале, подобном самолетному ангару, на голых матрасах. Только мы переступили порог, как один из товарищей, с которым мы вошли первыми, глядя на это поражавшее своей величиной пространство, воскликнул: «Езус, Марья…». Как оказалось позже, это был Адам, сын Леона Кручковского, автора «Немцев», «Кордиана и хама», который, как и его отец в Союзе писателей, станет одним из «дельцов» московского Землячества.

Зал был практически пустым, все постепенно разбрелись, я выбрал одну из кроватей, расставил вещи, но, когда уже собирался спать, разглядывая от скуки зал, заметил одиноко лежавшую по соседству со мной мандолину. Я взял ее в руки и начал бренчать. «Тихо, поздно уже!», – закричал Зембаты, показав кулак. «Какой он противный», – подумал я про себя. Мне хотелось огрызнуться, но он был прав, уже было за полночь. Впрочем, что уж там. Слава Богу, отправят нас по разным институтам, и я его больше не увижу. Стало тихо. Я заснул.

* * *

На перроне в Москве выяснилось, что нас, опоздавших, несколько. Нас отвезли в знаменитый Дом-коммуны, создателем которого был сам Ле Корбюзье. От его планов построить образцовый жилой дом, где все должно было быть уютным, современным, блестеть, вдохновлять на труд и совместный отдых, мало что осталось: в залах, явно предназначенных для выступлений или лекций, были сотни металлических кроватей и груды пыльных матрасов, можно было что-то из них выбрать и провести здесь первую ночь. Еще одним шоком стало состояние санитарных комнат, доведенных до полной разрухи и, неведомо почему, соединенных между собой. Потом нас, вероятно, доставили в посольство, где совместная польско-советская комиссия распределяла последних кандидатов по учебным заведениям. Как я уже говорила, я ехала изучать историю. Я также подала на всякий случай документы в Варшавский университет. Теперь я услышала, что в университетах Москвы и Ленинграда больше нет мест, поэтому я могу поехать в какой-нибудь областной вуз или в Ленинградский государственный педагогический институт имени Александра Герцена. Надеясь, что после первого курса я смогу перевестись в университет, я выбрала последний, хотя и не проявила никакой любви к педагогической деятельности. Поэтому уже вечером я отправилась на так называемой «Красной стреле» в город на Неве. Элегантный скоростной поезд мчался по прямой линии, проведенной Николаем I, сквозь проделанные в скалах и насыпях туннели, ничем не напоминая о прежних болотах, в которых костьми легли строившую дорогу крепостные крестьяне…

В послевоенном Ленинграде

Я ехала разочарованная, ничего не зная о городе, где должна была учиться. И снова – как в Москве – впечатления были двойственными. Город поражал гармонией улиц и зданий. На домах или, в любом случае, фасадах не было видно никаких признаков войны, как в Варшаве. В местах разрушенных домов были разбиты скверы, посажены кусты и деревья – как нам потом потихоньку объяснили. Общежитие располагалось в самом центре, рядом с Невским, на улице Желябова (ранее и ныне Большой Конюшенной, которая вела к императорским конюшням); говорили, что это был бывший отель «Медведь» с не самой лучшей репутацией.

Я оказалась в вытянутой комнате с тремя культурными эстонками, говорящими по-русски ненамного лучше меня: с Хели Вахтер, Вильмой Лаусма и Рут Тепанди. Три кровати, три прикроватные тумбочки и крючки для одежды. В том же здании, на тех же этажах жили студенты и студентки; большинство составляли русские, точнее – русские девушки, а также довольно большая группа иностранцев (кроме поляков были албанцы, чехи, румыны, венгры и несколько китайцев).

Я подружилась с эстонками, правда, не сразу. Они держали дистанцию, что отвечало моему темпераменту. Позже разговорились. Хели была стройной, спортивной блондинкой (у нее даже были какие-то спортивные достижения среди бегунов-юниоров); Вильма – полная, круглая, с милой улыбкой, мало что говорила о себе, было впечатление, что она либо влюблена, либо мечтает об этом; старшая, Рут, была женой какого-то эстонского сановника; зачем ей было учиться, я не знала.

Постепенно, слово за слово, я узнавала об арестах и депортациях, что если кого-то случайно не застали дома, он мог избежать депортации; что родители Рут, а возможно родители ее мужа находятся в Сибири, и что предпринимались усилия, чтобы их вытащить оттуда, в то же время их нужно было поддержать, отправляя посылки. Конечно, прошли месяцы, прежде чем дошло до таких признаний.

Виктория и ее однокурсница Лариса Вайнштейн в квартире родителей Ларисы в Ленинграде на улице Марата (1953)

Федор Васильевич Дятлов по прозвищу «Гигиенист», студент Пединститута им. А. И. Герцена, в комнате общежития на улице Желябова

На прогулке по Ленинграду; слева: Лева Дименштейн, Виктория, Ренэ

На историческом факультете я была только одна из Польши, кроме меня приехали учиться еще два красивых албанца – Лачи и Мойсиу. На русской филологии, в свою очередь, было два поляка – Антоний Кмита и Ренэ Сливовский (он ехал изучать медицину, потому что это была мечта его отца, который видел в своем сыне второго Юдыма, но перед комиссией Ренэ сломался и выбрал свою любимую литературу и язык). Остальные поляки решили заняться педагогикой. Это были: Станислав Брах, Данута Кишко, Чеслав Коваль, Роман Мураный, Ежи Пача, Тадеуш Прендкий и Антоний Витек. Затем из года в год наша группа пополнялась.

Я привожу имена всех «первых», а дальше лишь выборочно тех, с кем мы имели дело. Мы, как «иностранцы», были в так называемом Землячестве, и, несмотря на польское слово «Зёмкоство», непонятно почему использовали это русское слово. Это были специфические группы, которые в гораздо большей степени, чем русские товарищи, державшиеся на расстоянии от нас и не вмешивавшиеся в наши дела, давали понять «своим» почем фунт лиха. Спустя много лет Лариса, моя однокурсница, призналась мне, что в связи с нашим приездом всех собрали и объяснили, как вести себя с нами, каких тем избегать и о чем говорить.

Нам было в основном по восемнадцать-девятнадцать лет, за плечами у нас была война, о своем опыте во время которой мы не вспоминали, как будто его вообще не было.

* * *

Я не помню дальнейшей дороги в Ленинград, куда я получил направление. Лишь только то, что я оказался в общежитии на улице Желябова, на втором (польском) этаже, а по-русски – третьем, перед дверью выделенной мне комнаты. Я толкнул ее. Было уже поздно, с металлических кроватей поднялись четыре головы. Для меня там явно не было места, но две из них – польские – подтвердили, что здесь должна быть еще и пятая, то есть я. Был субботний вечер, впереди – воскресенье, так что мне нечего было мечтать о том, чтобы получить кровать и постельные принадлежности. Я на мгновение беспомощно замер, когда тот, что был слева, сказал: «Иди сюда, переночуем валетом», и подвинулся как можно ближе к стене, отбросив одеяло. Им оказался все тот же Зембаты, противный тип со Стромынки, которого я якобы больше не должен был встретить…

Итак, нас оказалось в этой комнате пятеро. Помимо меня, Зембаты, то есть Романа Мураного, краковянин с венгерской фамилией – харцер (скаут), прирожденный общественный деятель, воспитатель по жизни – он сыграл важную роль в нашей (моей и Виктории) жизни. Слева за ним разместился невысокий, коренастый, кудрявый, вроде как отсутствующий русский – Федор Васильевич Дятлов. Он был намного старше нас, изучал историю на четвертом курсе, точно так же, как и третий обитатель комнаты с кровати напротив, еврей из Смоленска, тихий, боязливый, приятный в общении Лев Дименштейн, которого звали просто Левой. Как огня избегал он трений с Федором Васильевичем. Он боялся его, что бросалось в глаза. Дятлов, в свою очередь, опасался остальных. Как только он оставался наедине со мной, то начинал говорить по-французски. Его язык был правильным, но искусственным, он медленно, задумчиво произносил слова. Откуда он знал этот французский? Он увернулся от ответа, а я вообще не очень хотел его расспрашивать. Что-то было для меня в нем отталкивающее. «Противный тип», – думал я про себя. (Спустя годы мы встретили его на Невском, он остался в Ленинграде, работал, как похвастался, в какой-то партийной школе или в чем-то подобном). Это был красочный персонаж, при этом абсолютно неприятный. Мы прозвали его «Гигиенистом», у него была привычка браться за дверные ручки через полы длинной военной шинели, кривясь при этом от отвращения и говоря: «Микробы!» Перелистывая страницы книги, он не слюнявил пальцы: «Негигиенично!» Он плевал на палец с приличного расстояния и так же советовал и нам поступать, с удовольствием демонстрируя свое изобретение. О том, как он воспитывал свою подругу медсестру, с которой он систематически встречался в городе, о том, как он ее приучал соблюдать гигиену, о чем он к тому же мне рассказывал по-французски, я предпочитаю не писать. Как только появлялся кто-нибудь из товарищей, он сразу замолкал и переходил на русский. Скорее всего, он скрывал знание французского языка. Однажды он развеселил нас до слез. Внезапно он почувствовал боль в брюшной полости. Он лег в кровать, укрывшись серым одеялом. Кто-то из нас по его просьбе вызвал скорую помощь, которая, как обычно, не спешила ехать. Федор Васильевич почувствовал себя лучше, оделся, пошел в магазин и вернулся с куском трески. Затем он пошел на общую кухню, расположенную на том же этаже, чтобы пожарить рыбу на примусе. Он вернулся с ней как раз в тот момент, когда приехала скорая помощь. Он отставил в сторону жареную рыбу и, как ни в чем небывало, лег на носилки. И в течение следующих нескольких дней мы его не видели.

Рядом с Левой Дименштейном вровень стояла кровать Чеслава Коваля. Крестьянский сын из Люблинской земли, коренастый, упрямый, амбициозный, волевой, как говорят русские. Ему доставляли беспокойство некоторые особенности речи – заикание. Он справился с этим по совету врача – не как Демосфен с камушками, но постоянно, систематически тренируя свои челюсти, даже при нас. Через какое-то время он уже мог выступать с партийной трибуны, чтобы медленно, но последовательно подняться по карьерной лестнице. Ее вершиной была чуть ли не работа в польском посольстве в Пекине. Добавлю, чтобы уже не возвращаться к этой фигуре, что, когда он умер несколько лет назад, семья забыла обо всех этих заслугах. Оказалось, что он принадлежал к Армии Крайовой, о чем в наше время он не проронил и слова, и не было бы ничего в этом плохого, если бы он сам не отыскивал, кто и как запятнал свою биографию. Разнообразным образом.

Он удивил меня вскоре после прибытия, мягко говоря, крайне неприятным образом. Будучи парторгом партийной ячейки польской группы в Институте имени Герцена, он неожиданно созвал открытое партийное собрание. Пришли все, включая беспартийных, как я.

Первым пунктом: дело товарища Сливовского. Какое такое дело? Я не чувствовал за собой никакой вины. Товарищ Коваль вскоре объяснил, в чем заключался мой проступок. В этот момент я слишком поздно понял, что нельзя давать волю своим собственным размышлениям, что нельзя делиться с первым встречным своими мыслями. Предыдущей ночью перед сном после выключения света мы разговорились – двое советских товарищей спали – мы говорили по-польски, я не помню, о чем, но в какой-то момент разговор свернул на патриотические чувства, и я имел неосторожность (еще не научился держать язык за зубами), сказать, что я думал: что родина человека там, где он чувствует себя хорошо, где он живет по своей воле. Что-то в этом духе. И это позволило поставить вопрос о «деле товарища Сливовского» и обвинить его в космополитизме, с которым боролись КПСС и ПОРП. В чем был смысл – наши товарищи еще и понятия не имели, они еще не ориентировались, что это было начало масштабной антисемитской кампании. Они действовали в рамках собственных интересов. Им важно было проявить бдительность и осудить меня. Сама постановка вопроса – я понятия не имел, что происходит – лишила меня дара речи. Меня возмутил факт, что был раскрыт частный разговор, в ходе которого не было выдвинуто никаких обвинений, и что меня не предупредили о том, что мое «дело» будет обсуждаться на собрании. Не все выступали с одинаковой энергией. Зембаты оказался самым сдержанным в этом отношении. Все закончилось, слава Богу, ничем. Каким-то неопределенным предупреждением. Урок пришелся как раз вовремя.

* * *

Я была на этом собрании, хотя я тоже не была в партии. Ренэ сидел совершенно ошеломленный, расстроенный, заикаясь, постоянно выражал свое негодование; не слушал то, что ему говорили, не отвечал на задаваемые вопросы, он мог только повторять снова и снова, что таким образом не поступают. Я знала, что конца не будет этим разговорам и взаимному недопониманию, потому что обвинявшие – уже привыкшие писать доносы – не могли понять, о чем говорит обвиняемый, и он – как они могли таким образом поступить. Поэтому я сказала, чтобы он прекратил повторять одно и то же и начал отвечать на задаваемые вопросы (он – космополит или нет, и еще какие-то в том же духе). Я не должна была вмешиваться. Ренэ никогда мне этого не простил – он считал, что я выступила на стороне сталинистов, и припоминал мне об этом при каждом удобном случае. Имел полное право так поступать.

Между тем прошло не так много времени, когда аналогичным образом я узнала, что на открытом партийном заседании будет рассмотрено «дело товарища Заленской». Как я уже говорила, я не усвоила урок на подготовительном курсе и продолжала шутить. Как дома, так и в институте. Однажды вечером в нашу комнату пришел товарищ Пача. Он присел за стол выпить чаю с пряниками. Мы были все четверо в сборе, велась какая-то беседа ни о чем, и я, как обычно, начала рассказывать анекдоты. Конечно, в основном политические. Один был не очень умным, но я слышала его в Варшаве в связи с массовым притоком карьеристов в партию. «Какая разница между кладбищем и партией? Ответ: Никакой, потому что все там будут». Гость слушал, смеялся, а после возвращения в свою комнату его посетило озарение: «Таким образом полька деморализовала эстонок, гражданок страны, недавно присоединившейся к СССР». На собрании меня осудили, и даже решили, что меня нужно перевести в комнату к русским, которые окажут на меня хорошее влияние. Ренэ пытался сказать, что приводить беседу, во время которой неуместный анекдот был спокойно выслушан и не осужден, само по себе неприлично, но его не слушали. В итоге мне удалось как-то защитить себя, сославшись на партийную Рут и ее положительное влияние на меня!

После собрания Ренэ подошел ко мне, подавленной и обеспокоенной перспективой переезда, погладил и сказал мне не беспокоиться. Я была искренне тронута.

* * *

После этого и на последующих собраниях нашей польской группы постоянно подчеркивалось, что «Пача растет» – он брал слово, когда было нужно, был активен и прочее. До определенного времени. Так из взносов был куплен аккордеон для музыкального сопровождения торжественных мероприятий. Ему было поручено его хранить. Пача сунул инструмент глубоко под кровать и… забыл, где спрятал его. Когда было нужно что-то сыграть, он поднял крик, что аккордеон украли. Начались поиски, выдвигались подозрения, разыскивали вора. Через какое-то время Пача вспомнил, куда он его спрятал. Теперь бедного Пачу обвиняли в клевете на советскую молодежь. Было решено отправить его обратно в Польшу! В этот момент его карьерный рост прекратился, его дружки отвернулись от своего протеже и стали обходить его стороной. Лишь Роман Мураный проводил его на вокзал…

В Польше Паче было разрешено завершить учебу (он писал о Виссарионе Белинском и, как рассказал нам, разделил привезенные работы Белинского на куски, добавил связующие предложения и получил готовую работу!). Он медленно сделал скромную, но достойную партийную карьеру. Сегодня он с радостью представляет себя как жертву сталинизма.

После этой истории мы продолжали ходить на лекции, семинары и практические занятия. Хотя это был филологический факультет, половину времени занимали различные идеологические предметы: два материализма – диалектический и исторический – марксистская философия, политэкономия и, наконец, история партии. Я не мог различить их из-за языковой глухоты и слепоты, я не был в состоянии что-то записать, не говоря уже о том, чтобы запомнить. Все сливалось в единую массу похожих слов, в любом случае так было на первом курсе. А сдавать экзамены и получать зачет по семинарам мне было нужно. Сегодня я не могу понять, как мне удалось со всем этим справиться. Я зубрил по ночам со словарем в руках – я купил небольшую электрическую лампу, красный металлический гриб, в торговой галерее на Невском, ставил ее на стул у кровати и, чтобы не мешать товарищам, накрывал ее газетой и в тишине ночи с жадностью читал.

Античная литература доставляла мне особое удовольствие; я получил от профессора Овчинниковой записку в библиотеку, чтобы мне выдавали тексты на французском языке – красиво переплетенные тома, оставшиеся еще со времен Екатерины Великой и ее преемников – опекунов заведения. После зимней сессии – к своему изумлению – благодаря прочитанному, не только по-французски, уже на первой лекции я понял, что понимаю, что нам говорят, и даже могу записать. Полная эйфория.

Таким образом, во втором семестре я уже все понимал, в том числе зачастую непреднамеренный комизм некоторых формулировок, примитивность терминов и определений. План следующих семинаров по марксизму нам раздавали на неделю вперед. Навсегда запомнилась тема одного из занятий: «Вейсманисты-морганисты злейшие враги человечества». Это означало, что на протяжении полутора часов мы будем бороться с враждебной генетикой, особенно с американской генетикой, согласно пунктам, перечисленным в плане занятия. Где-то у меня он затерялся. Жаль.

Велась, впрочем, неустанная борьба. С буржуазным объективизмом, с либералами, с социал-фашистами, с фальсификаторами истории. На всех фронтах. Некоторые утверждения мы были не в состоянии понять – об усилении классовой борьбы в условиях победы социализма и об исчезновении государства. Но мы уже научились ни о чем не спрашивать, не выказывать каких-либо сомнений.

* * *

Моя учеба проходила подобным образом. На лекциях я тоже ничего не понимала. Анализ «Русской правды» доставлял много хлопот. Сделанные выводы не всегда были убедительными. Интенсивная борьба против нормандской теории поражала. В школе мы привыкли к дискуссиям и спорам, здесь же существовала одна неоспоримая правда. Идеологические семинары, которых на историческом факультете было еще больше, чем на филологическом, вызвали у меня меньше трудностей, потому что я была начитана, и на гораздо более высоком уровне, чем требовалось здесь. Уже в школе, во внеурочное время, я читала Плеханова и Каутского, Маркса и Энгельса… Мне только не удавалось все хорошо выразить. Постепенно я также стала замечать непреднамеренный юмористический характер различных определений и низкий уровень преподавания. Смешила мания цитирования; ни одна точка зрения, ни одно заявление не могло быть сделано без цитирования соответствующего фрагмента из классиков марксизма, предпочтительно Сталина. Надо сказать, что со временем мы усвоили различные привычки такого рода, и после возвращения в Польшу мне было трудно начать мыслить самостоятельно, без подкрепления мыслей цитатами, например, когда я писала свои первые рецензии. Однако медленно прежняя хорошая школа позволила это преодолеть.

Историю Дальнего Востока я сдавала «по частям», то есть несколько раз. Я училась по огромному учебнику, и мне казалось, что я никогда не засуну в свою голову этот совершенно неизвестный мне материал. Я зубрила, сдавала, а потом сразу забывала.

Позже, когда пришло время всемирной истории, меня удивляло, как мало места отведено в ней истории Польши и даже столь модному славянству. Как-то я наткнулась на учебник по истории России для средней школы под названием «История СССР» Анны Панкратовой, который студентки нашего факультета использовали вместе с учебником Милицы Нечкиной для сдачи экзаменов. Я открыла на странице о бойне в варшавском районе Прага и с удивлением прочитала, что Суворов «[…] гуманно обошелся с населением Праги». Такая очевидная ложь поражала и возмущала. Не было только с кем об этом поговорить.

* * *

В действительности условия труда при довольно простом уровне существования (мы объясняли все недостатки недавней войной) были очень хорошими. Только учись. В конечном счете, идеологические предметы не вытеснили совершенно другие, специализированные, а то, насколько они были усечены, мы в полной мере не понимали. Учебники были разделены по группам из нескольких человек; мне и Кмиту дали их для исключительного пользования. В институтскую библиотеку мы ходили за монографиями и научными журналами. Чтение некоторых учебников, например, «Истории древнерусской литературы» Николая Гудзия, «Фольклора. Древнерусской литературы. Литературы XVIII в.» Авраамия Кайева вызывали определенные мучения: каждый следующий читатель подчеркивал то, что ему казалось особенно важным, сначала серым карандашом, затем цветным: желтым, красным, синим, зелёным, и в результате целые абзацы, а иногда и страницы были расцвечены всеми цветам радуги. Это отвлекало внимание и требовало – особенно от нас, тех кто не владел языком в полном объеме, дополнительного внимания.

Я с истинным удовлетворением подготовился к экзамену по истории античной литературы, благодаря учебнику И. Тронского. Это действительно было «легкое, простое и приятное» чтение, говоря словами незабываемого Люциана Кыдрыньского[62]. Кроме того, как я уже писал, сами тексты я мог читать по-французски.

* * *

Однако было бы нечестно, если бы я не сказала, что эта первая встреча с «нашей Россией», точнее – с Советской Россией, была для меня шоком: цивилизационным и ментальным. Некоторые странные явления, как нехватка продуктов на рынке, можно было объяснить – все обычно сваливали на войну и «капиталистическое окружение». Меня даже обрадовала возможность увидеть в магазинах знаменитые сахарные головы, о которых я знала по книгам, их разбивали специальными топориками на кусочки, которые затем взвешивались и запаковывались в кульки из плотной оберточной бумаги. Однако общественных туалетов, где в один ряд стояли унитазы без досок и без перегородок, а на них как куры на насесте сидели подруги по общежитию, а иногда и преподавательницы, ничем невозможно было объяснить. После одного сеанса – беседы с профессором, которая занималась какой-то частью марксизма, я больше не могла всерьез слушать разговоры о превосходстве социализма над капитализмом.

Практически сразу бросилась в глаза проявлявшаяся на каждом шагу показуха: перед каждым государственным праздником обновлялись витрины магазинов, оконные рамы и входные двери; это выглядело так: наносился еще один слой краски, который затем отшелушивался и отваливался. В Польше этот обычай внедрился чуть позже. Самым смешным была покраска любого рода столбов, например, уличных фонарей и автобусных остановок. Подъезжала машина с выдвижной лестницей, и человек поднимался на ней, держа кисть и окрашивая одну сторону, а когда опускался – другую. Не стоит даже говорить о том, что все вокруг при таком «обновлении» было в брызгах от краски – это воспринималось как само собой разумеющееся, и никто не удивлялся.

Нас также позабавили имена русских студенток. На моем курсе было две Нинель (анаграмма от имени Ленин), одна Сталина и одна Октябрина. Затем мы встретили Рэма, имя которого не было уменьшительным от Ремигия, а состояло из первых букв слов: революция, электрификация, машиностроение (родители были инженерами на великих коммунистических стройках).

Поверхностная чистота поддерживалась и в общежитии – время от времени в комнатах появлялась комиссия по уборке, которая публиковала газету «За культуру быта», где хвалила или делала выговоры проживающим в общежитии. Ее члены интересовались только пылью и со страстью проверяли стулья и шкафы снизу. Кроме того, кровати должны были быть покрыты белой простыней, на которой мы спали, с подушкой сверху. Никаких покрывал не выдавали. Мы – эстонки и я – взбунтовались и накрыли кровати дополнительным одеялом, что вызывало неудовольствие комиссии; снижало нашу оценку, что означало, что мы не получим вознаграждение, например, дополнительную лампу. Несмотря на это, мы не сдавались и не принимали близко к сердцу заниженные оценки.

Я гораздо сильнее переживала из-за всей той глупости, что слышала на семинарах, отучивания от самостоятельного мышления и, наконец, из-за невыносимого культа Сталина. Воспитанные в атмосфере вольнодумства, протеста против любых проявлений восхваления кого-либо – человека или Бога – мы не могли понять существовавшего чуть ли ни религиозного отношения к Иосифу Виссарионовичу. Все надписи на плакатах той эпохи нас поражали и веселили, их было множество: «Сталин – это Ленин сегодня!», «Работать так, чтобы Товарищ Сталин спасибо сказал!». Сами выборы в отдельные советы нас немного удивляли, потому что заявлялось, что товарищ Сталин по своей бесконечной доброте позволил, чтобы в этом регионе за него проголосовали. Председатель избирательной комиссии часами повторял: «За Сталина! Для Сталина! Для Сталина!». Стоит отметить, что недавно один автор, анализируя все эпитеты, какие давались генералиссимусу, заметил, что только один никогда так и не появился, а именно прилагательное «добрый». Никому из прославлявших Сталина не пришло это в голову…

70-летие Сталина. Поездка домой на зимние каникулы

Однако апогей наступил в связи с торжественным празднованием 70-летия Сталина в декабре 1949 года. Об этом трубили по радио через все уличные громкоговорители, через все т. н. «колхозники» или радиоточки в комнатах, кричали об этом передовицы всех газет. В нашем институте также готовились к торжественному празднованию, и мне было поручено написать текст выступления от имени польских студентов. Я написала, как умела, наверное, с ошибками, спокойное приветствие великому Сталину. Через несколько дней организаторша вернула мне совершенно другой текст, переполненный помпезными клише «от имени Польской объединенной рабочей партии и всего польского рабочего класса», а не польских студентов в Ленинграде. Я не помню, нужно ли мне было это зачитывать или этот текст просто пошел в стенгазету. Тем не менее, я была возмущена. В нашей школе, в молодежных организациях, в которых я до этого времени состояла, никто никогда нас не цензурировал, ничего не дописывал. А ведь мы также организовывали время от времени торжественные собрания, вечера, где мы пели песни из популярных тогда «балаганчиков», высмеивавших в мягкой форме нас и наших учителей, вешали свои стенгазеты и даже писали в прессу. Я видела в этом покушение на свою независимость, к которой здесь не относились с уважением. Забегая немного вперед, хочу упомянуть Музей подарков Сталину, который мы посетили с Ренэ, когда ехали на летние каникулы домой через Москву. В огромном здании в витринах были разложены тысячи китчевых подарков: огромные, расписанные вручную вазы и миниатюрные украшения, которые нужно было рассматривать через лупу как подкованную блоху из рассказа Николая Лескова, вышитые вручную портреты вождя, один из которых был выполнен даже женщиной-инвалидом, которая сделала это ногами; был также ковер, который ткался годами узбечкой из ее собственных волос; множество макетов, моделей производимых паровозов и вагонов и тому подобное. Все это сделанное безвкусно и бездумно на нас действовало отталкивающе, но в то же время и забавляло. Этот музей и поведение посетителей, особенно школьные экскурсии, блестяще описала в одном из своих рассказов под названием «Дар нерукотворный» современная писательница Людмила Улицкая. В одной из витрин мы заметили подарок от коммунистической партии Франции – энциклопедию Дидро и Д’Аламбера. Мы пришли к выводу, что это был единственный заслуживающий восхищения объект, и рассказали об этом моему отцу-библиофилу, который в ответ рассмеялся и сказал: «Ну, французы особых усилий не приложили, энциклопедисты опубликовали свои работы огромным для своего времени тиражом, так что это никакой ни раритет, можно купить в любом крупном антикварном магазине». Через несколько лет при Хрущеве музей был закрыт, а энциклопедия, вероятно, пополнила коллекцию одной из провинциальных библиотек, ее экземпляр заказывала еще Екатерина II, именуемая Великой, заигрывая с наивными французами своего времени.

Сталин был повсюду. Все спят, а «Сталину не спится – Сталин думает о нас». Были такие репродукции картины: неутомимый товарищ Сталин стоит у окна в Кремле и размышляет. Он появлялся на уличных портретах, на транспарантах, в учебниках.

При нас вышла его статья «Марксизм и вопросы языкознания» и началось настоящее безумие использования гениальных высказываний во всех областях науки. Отдельные предложения нас особенно забавляли. Мы шутили: «Можно ли слово „конь” или „земля” заменить другим?» Сторонникам Марра, которого разоблачил великий лингвист и которые были также и в нашем институте, было не до смеха. Мы восставали в глубине души против этого идолопоклонства, споря только с Романом – членом партии; он никогда не подвел нас и молчал как рыба. Он пытался убедить нас в рациональности этого безумного культа, который, по его мнению, был обусловлен вековой традицией поклоняться своим правителям. Точно так же мы могли искренне разговаривать только с нашим другом Якубом Гутенбаумом, который после года учебы в Ленинграде переехал в Москву, где у него была тетя. Именно он во время одной из встреч рассказал нам о том, что видел в Москве во время похорон Сталина.

* * *

Зимняя сессия была уже на носу. Наша первая экзаменационная сессия. Она должна была начаться сразу после коротких новогодних выходных. О Рождестве можно было лишь вспоминать с тоской и печалью в глазах – и то коротко. Время поджимало. Новогоднюю ночь организовали в своей большой комнате девушки с того же этажа, что и мы, почти напротив нашей комнаты. Столы ломились, особенно от салатов (один со свеклой, картофелем и луком, иногда с сельдью, залитый нерафинированным, со специфическим и хорошим вкусом, подсолнечным маслом, можно было получить в каждом буфете под названием винегрет – я его время от времени делаю и по сей день). После многочисленных сладостей я попрощался и вышел тихо à l’anglaise, чтобы в постели в одиночестве насладиться произведениями великих римлян и греков на моем родном языке. Как я узнал на следующий день, после торжественного ужина погасили свет, и началось настоящее празднование.

* * *

Я сидела грустная на этом вечере, я еще ни с кем не завязала близких отношений, скучала по домашней атмосфере, своим друзьям, и тоже сразу после десертов и чая выскользнула в свою комнату наверху. Я уже тогда начала мечтать о том, чтобы поехать на зимние каникулы, после экзаменов, в Польшу.

Наконец, несмотря на первоначальные возражения (нужно было получить разрешение посольства) я, навьюченная забавными подарками, уехала в Варшаву. Я описала свой приезд в письме к Роману и Ренэ:

«Дорогие мои!

На самом деле особенно не о чем писать, но я хочу, чтобы письмо пришло хотя бы за несколько дней до моего приезда, поэтому поделюсь с вами тем, как я добиралась и расскажу о том, что застала на месте.

Я ехала из Москвы в экзотической компании одной индианки, юноши из Эквадора, англичанина и различных представителей народных демократий, так что было интересно и весело. Впрочем, такие сообщения производят только на нас огромное впечатление – так что я лучше перей ду к описанию встречи с семьей. Итак, приезжаю я на вокзал вечером – вокруг пусто, такси нет, меня никто не встречает, потому что я отправила телеграмму с более поздней датой прибытия. Хуже всего то, что от переполняющих меня чувств я думаю все время по-русски и постоянно делаю ошибки […]. В результате меня подвозят два солдата на своей машине, радуясь, что встретили «землячку»; но это еще не все: я врываюсь с ними в квартиру и обнаруживаю, что дома полным-полно гостей; а родственники глядят на меня безумными, испуганными глазами.

Оказывается, после прочтения моих отчаянных писем, что мне не дают возможности приехать на каникулы, и что я уже по горло всем сыта, в Варшаве решили, что я готовлюсь к какой-то сумасшедшей вылазке, и при виде меня с сопровождением (!) были убеждены, что я вернулась навсегда и, возможно, даже не по доброй воли. Я думала, что умру со смеху!

Та же история была с моим профессором, который долго не мог поверить, что я приехала только на зимние каникулы и что вернусь в Ленинград…».

Тем временем Роман, пока меня не было, решил организовать поездку. Он взял с собой всю группу, и они поехали, как он писал мне в письме от 30 января 1950 года, «чтобы немного развеяться» сначала на Финский залив в домик Ленина – «всего двадцать километров пути на лыжах», а потом в курортное местечко за городом, «где можно довольно неплохо покататься». Поездка, как обычно с Романом, имела также воспитательную цель. «Ты не представляешь, как такой поход, – уверял он меня, – положительно влияет на человеческую натуру. Это особенно заметно в случае Витэка, он теперь совсем не тот, что был раньше». Ренэ перед походом намазал лицо, согласно рекомендации, вазелином. Правда, ему продали вазелин с камфарой; после возвращения в общежитие начались неприятности: жжение, красные пятна и прочее. Все это длилось довольно долго, и мы наконец-то вызывали врача. Он пришел и сразу же набросился на волосы и макушку головы. Когда Ренэ возразил, что у него болезненные пятна на лице, а не на голове, то услышал в ответ: «Ко всему нужно подходить диа-лек-ти-чес-ки, понимаете, диа-лек-ти-чес-ки! Все связано между собой в соответствии с диа-лек-ти-кой!». Это был наш первый контакт с советской медициной и, хотя он был не очень эффективным, привел нас в хорошее настроение. В будущем мы убедились в том, что не все врачи так страстно увлечены диалектикой, и многие из них нам очень помогли.

Второй семестр первого курса

Две недели пролетели незаметно, и вскоре я снова оказалась в общежитии на улице Желябова. Второй семестр оказался гораздо проще. Особенно потому, что для нас были организованы систематические занятия по русскому языку. Нашим первым учителем был старичок, явно дореволюционных времен. Он носил старомодный костюм, да и по-русски говорил на старомодный манер. Он заверил нас, что к концу первого семестра мы уже сможем читать заголовки газет, а затем пойдем дальше. Наш товарищ Антоний был в восторге от этого. К счастью, мы вскоре получили нового наставника. Это был Юрий Павлович Суздальский, специалист по литературе античного времени, человек, полный очарования и прекрасный учитель, обладавший обширными знаниями. Он охотно беседовал с нами на разные темы, а спустя много лет даже побывал у нас с Ренэ в Варшаве.

Испанки – студентки Пединститута им. А. И. Герцена, в центре Ренэ

Мы учились вместе с несколькими испанками – детьми, привезенными во время гражданской войны и оставшимися в СССР после ее окончания; они плохо знали русский, росли в своем кругу, опустошенном чистками, и тосковали по почти им уже неизвестной родине. Меня звали Бикой, а преподавателя – к нашему удовольствию – Дзюра Павлович[63]. Мы с радостью гуляли с ними подолгу после занятий. Им предстояло распределение после учебы, и их отчаяние не имело границ, когда вместо того, чтобы отправить их на юг, их как будто нарочно отправляли на крайний север. Оттепель во времена Хрущева позволила им вернуться в Испанию. Какое-то время мы переписывались, а муж Фелиппы Гонсалес, которая, как писала нам ее подруга Эппария, в 1954 году была первой, кто покинул СССР, приезжал к нам с Ренэ в Варшаве. Позднее наши контакты прервались.

* * *

Можно писать и писать о лекциях, семинарах и практических занятиях. Ведь не все занятия были пропитаны идеологией. Перед экзаменами обычно возникали вопросы о том, как подготовиться – на основании записей или нужно обратиться к «источникам»? Спрашиваемый серьезно отвечал: «Конечно, на основании источников!». А этими «источниками» были «История ВКП(б). Краткий курс», иногда работы Ленина и Сталина. К Марксу и Энгельсу, не говоря уже о других марксистских авторах, обращались редко.

Среди предметов, которые мы также изучали по программе – в конце концов, наше учебное заведение называлось Педагогическим институтом – были психология, педагогика, методология и школьная гигиена. К последнему предмету, в отличие от нас, относились очень серьезно: нужно было уметь подсчитать, сколько времени потребуется, чтобы проветрить школьную комнату определенной величины, как управлять проекторами и тому подобное. По сей день у меня в ушах звучат заученные фразы, например, как вставлять пленку («Матовой стороной к источнику света»). И поскольку в то время мы переживали период превосходства русских во всем (все важное было изобретено русскими; это было источником множества анекдотов), во введении нашего учебника по школьной гигиене мы читали о ее высоком уровне и заботе о здоровье еще во времена Древней Руси, чему примером должны были служить герои былин – богатырь Илья Муромец и Соловей-Разбойник. К сожалению, учебники студентам выдавались из библиотеки на целый год, мы их не покупали, и поэтому я сейчас не могу процитировать это высказывание…

На семинарах не дискутировали, никто и ничего не подвергал сомнению. Как правило, представляли заученные тексты или слушали преподавателя. На одном семинаре говорилось о героизме «советских людей» во время Второй мировой войны, именуемой также, как и Русская кампания Наполеона, – Отечественной войной. Героизм был главной – помимо гениальности когда-то Кутузова, а теперь и Иосифа Виссарионовича – причиной победы. Я спросил, вспомнив французские и польские рассказы об ужасном отступлении Великой Армии, о том, не сыграл ли в данном случае определенную роль климат – ужасные морозы и снег… И в тот же миг на меня набросился молодой сторонник марксизма, чуть ли не покрыв меня ругательствами! Я содрогнулся, испытав настоящий страх. Он не зачтет мне семинар, донесет на меня… Меня отчислят за неблагонадежность. Действительно, душа ушла в пятки. И я получил очередной урок: молчать, не высовываться, избегать лишних вопросов.

* * *

На истории особую трудность для меня представляло выучить предысторию правящей партии. Источником знаний была «История ВКП(б). Краткий курс», и было невозможно понять, чем отличались между собой последующие оппозиции. Студентки зубрили, а затем повторяли слово в слово. Но это не удовлетворило нашего идеолога. – Маленький, кругленький, с тупым, ничего не говорящим взглядом, он однажды, выслушав подобный суконный ответ, уже не помню, касавшийся правого или левого отклонения, как закричит, и я слышу его голос по-русски по сей день: «А вы скажите прямо бандиты, злодеи, шпионы продали свою родину за тридцать серебряников?!». Впрочем, он слово в слово повторил один из пунктов так называемого плана семинаров, разработанного Министерством образования для всех высших заведений.

* * *

Лекции по филологии проходили в огромной аудитории. Там помещалось более ста, а может и двухсот человек. Мужчины были как на вес золота. Сказались и война, и феминизированное направление – готовили учителей, а точнее учительниц. Об окончании занятий – как в школе – сообщал звонок. Если преподаватель увлекался и не слышал его, раздавался пронзительно-писклявый хор девушек: «Звоноооок!»

Аудитория жила двойной жизнью – лекция была сама по себе, а одновременно шла постоянная переписка, становящаяся тем интенсивней, чем более нудной была речь преподавателя. На клочках бумаги можно было прочитать на русском языке такие вопросы, как: «Что ты делаешь сегодня вечером?», «Как там с Васей?», «Что думаешь…?». Однажды мне захотелось сквозь землю провалиться, когда я услышал голос, преподавателя, зачитывавшего перехваченную записку на русском: «Ренэ, где Бальзак сказал…?». «Кто из вас Ренэ?» – был задан вопрос. Он так и не узнал ни об одном, ни о другом.

Преподаватели были, конечно, разные и вели себя по-разному. Либо они стояли на кафедре, расположенной на огромной сцене, где мог бы выступить целый ансамбль песни и пляски, бормоча что-то свое, либо разгуливали по этому подиуму с сигаретой в руке и рассказывали об истории советской литературы, целый год рассказывая о гении Михаила Шолохова, как, например, это делал Александр Хватов, или хвастались своими заслугами, как один редактор «Звезды», чрезвычайно довольный собой Валерий Друзин, который взял на себя руководство этим журналом после знаменитого доклада Андрея Жданова о Зощенко и Ахматовой. Мы не думали, что они живут по соседству, что мы чуть ли не ежедневно проходим мимо дома автора «Голубой книги»… Доклад Жданова был, кстати, в списке обязательной литературы. Читая, мы не могли понять, что такого страшного в сатире об обезьяне, едущей на трамвае; нам казалось, что в нем прекрасно были ухвачены черты, характерные для едущих в толкучке. Обвинения в адрес Анны Ахматовой тоже нам казались несерьезными. Однако по опыту мы уже знали, что лучше молчать. Исключительный талант Михаила Зощенко мы оценили гораздо позже.

Нашим любимцем был Борис Гейман, большой любитель и знаток немецкой литературы. Он преподавал всеобщую литературу, сидя во время лекций практически неподвижно; его истинная любовь к западной литературе передавалась. Он был особенно увлечен «Фаустом» Гете, писал и публиковал какие-то работы на эту тему. Его слушали с благоговением. У бедняги были большие проблемы с этим «Фаустом». Дело в том, что на полях поэмы-сказки Горького «Девушка и Смерть» Сталин написал: «Эта штука сильнее, чем «Фауст» Гете. Любовь побеждает смерть». Нужно было видеть и слышать, как извивался несчастный лектор, пытаясь прокомментировать это примитивное и пустое замечание о наивной сказке о девушке, которая силой любви возрождает своего возлюбленного. Что гениальный вождь не хотел умалять работу великого поэта, что он имел в виду только одну сюжетную линию и так далее. Только сегодня я полностью осознаю, насколько ему было трудно давать эти жалкие объяснения… Он жил на той же улице, что и мы. Мы встречались, низко раскланиваясь с ним. Хороший, скромный, очень приятный старик. Для нас тогда – старик. Он был намного моложе меня сегодня. Старик…

* * *

Гейман также читал лекции по всеобщей литературе на истфаке. В несколько укороченной версии, но не менее интересно. Однако его не слушали внимательно, потому что не надо было сдавать экзамен. У меня это вызывало ужасное чувство злости, что я и не скрывала. Но никто не обижался на поведение сумасшедшей польки. Большинство студенток – будущих учительниц – происходило из глубокой провинции, они хотели только получить диплом или, возможно, выйти замуж за любого приходящего на все мероприятия в институте или встреченного в городе моряка, а лучше офицера – все-таки Ленинград был портовым городом. Уровень преподавания им был безразличен, ведь они уже прошли через подобную среднюю школу.

Да и годы не способствовали учебе. Конец сталинизма, очередные чистки, на этот раз под предлогом борьбы с космополитизмом и «преклонением перед Западом». Даже самые выдающиеся профессора были исключены из нашего института, например, говорилось об исчезновении профессора Лурье (вероятно, из французов, которые осели в разные годы в России). Все доходило до нас как по капле и вырабатывало яд в наших умах. Я не помню, как мы узнали, что «на вечерке» современную историю России читает Виктор Бернадский. Мы бегали послушать этого прекрасного преподавателя, потом мы поняли, что это был один из видов ссылки, более мягкое наказание, чем увольнение и реальная ссылка. Он есть, тем не менее, на общей фотографии нашего курса.

Очевидно, он заметил наше присутствие на своих лекциях, потому что мы подходили во время перерыва, задавали вопросы; вероятно, даже рассказал об этом своему сыну, который в то время еще учился в средней школе.

Сергей Бернадский, сын Виктора

Как этот инициативный юноша узнал о моем существовании? Я не знаю. На одной из первомайских демонстраций он просто прорвался сквозь ряды, громко крича: «Где тут Ренэ Сливовский?!». Оказалось, что он искал меня, потому что узнал, что я знаю языки, и хотел говорить по-французски и по-английски, а не было с кем. У Сергея была неплохая учительница английского, но ему этого было недостаточно; он жаждал бесед, любых, лишь бы как можно чаще. Я охотно пустился в эту игру и начал с ним нести чушь на языке Альбиона, который мы оба как-то знали. И так мы шли до окончания демонстрации и разошлись каждый в свою сторону; он неоднократно заверял меня в том, что хотел бы и дальше со мной видеться. Я думал, что этот юношеский запал у него пройдет, но нет – он появлялся довольно часто из ниоткуда, без предупреждения, потому что у нас не было доступа к телефону. Не могу понять, как ему удавалось проникнуть в мою комнату в общежитии, ведь вход ревниво охранялся чрезвычайно бдительными цербершами, не спускавшими глаз с входящих. Иногда он приходил невовремя, но я прощал его – его общество не было мне неприятно, кроме того, я видел, что я ему как-то нужен. Потом он сдал школьные экзамены, мы уехали из Ленинграда и забыли о нем, погрузившись в свои дела.

Спустя всего несколько лет, где-то в 1956 или 1957 году, мы узнали от одного из русских, руководителями которого мы были, о громкой дискуссии, проходившей в Ленинградском университете по поводу недавно опубликованного романа «Не хлебом единым…» известного до этого рассказами производственной тематики Владимира Дудинцева. Этот роман, опубликованный в 1956 году и по форме повторявший многие другие произведения о производстве, по своему содержанию не соответствовал официальной линии партии; уже одно его название провоцировало к дискуссии. К удивлению автора, он даже вызвал жесткие споры. Во время обсуждения романа Сергей Бернадский, тогда студент, взял слово. Скорее всего, он говорил то, что думал, не очень дипломатично, вероятно, петушился (а был немного шальным, что уж скрывать). Власть долго ждет, да больно бьет. Она запомнила его несвоевременные высказывания, и начала расставлять на него силки. И началась черная полоса в его жизни. Он рассчитывал на аспирантуру – у него были для этого все необходимые данные; пытливый ум, интерес ко всему, что касалось гуманитарного знания в широком смысле этого слова, начитанность, знание языков. Да, все это правда, но… «не наш человек».

Вскоре он написал нам. Выучив польский, писал свободно, хотя несколько неуклюже, читал без проблем. В начале 1960-х он сообщал нам: «Я собираюсь поступить в аспирантуру, но в Ленинграде это невозможно, потому что власти решительно против этого. До сих пор не могут мне простить 1956 год.

Моя реабилитация означает лишь, что у меня есть возможность жить в Ленинграде [а могли бы выслать и дальше – Р. С.]. Это уже от властей не зависит. По тем же причинам мне наверняка запретят поехать за границу, я полагаю, даже в Польшу [правильно полагал]. Может быть, только приглашение из Польши сработает [не сработало]. На протяжении трех лет я часто менял работу. Я подсчитал, что как минимум в половине случаев мои неудачно закончившиеся работы были следствием действия властей (отказ принять на работу, увольнение из-за сокращения рабочих мест). Тем не менее, я не теряю надежды на то, что мне еще выпадет шанс».

Он зарабатывал от случая к случаю, то преподавал в школе, то в качестве экскурсовода водил туристов по городу, хватался за все, что возможно. Эта нестабильная ситуация не мешала ему рыться в книжных магазинах, читальных залах и библиотеках, находить интересные статьи в польских журналах: «Из области социологии я хотел бы иметь Ст. Оссовского „Об особенностях социальных наук” (1962, из-во ПВН), Зигмунта Баумана „Социологический очерк” (1962, из-во ПВН), из серии „Сигналы” (из-во „Ксенжка и Ведза), сборник статей из „Аргументов” 1957–1959, „Философию и социологию ХХ века”, Марека Хласко (все, что можно найти), был у нас в продаже. Но меня не было в городе. Из переводных – Камю „Бунтующий человек”; Станислава Виткевича „Ненасытимость” 1957; „Драмы и статьи” у меня уже есть. Для начала довольно».

Его постоянно беспокоят какие-то проблемы, письма кишмя кишат вопросами: «PS: Не понятно почему, все, кто писал о Виткевиче, называют его „неудачным авангардистом”. Что Ты об этом думаешь?» Ему кажется, что его знание польского языка позволит ему перевести произведения современной литературы. Он переводит «Защиту Гренады» Казимежа Брандыса. «Я должен закончить к Новому году, – весело сообщает он нам, – и она, вероятно, поедет в Москву в „Новый мир”». А пока он хотел бы перевести «Сны под снегом» Виктора Ворошильского. «В этом случае, – уверяет он в очередном письме, – шансов на успех [речь идет о публикации – Р. С.] больше – ведь речь идет о Салтыкове-Щедрине. Но что Ты думаешь об этой повести?». Мнение мое было самым лучшим, но что с того?[64]

Какая юношеская наивность! Ему кажется, что под плотным пальто язвительного сатирика цензоры не заметят его подозрительной одежды… Он также не знает, что само имя Ворошильского после публикации его венгерского дневника вошло в черный список на многие годы вперед.

Ему хочется угнаться за несколькими зайцами сразу. Все это из-за необъятности его интересов и отсутствия минимальной стабильности. Он также присылает свои стихи для оценки. В течение нескольких лет мы регулярно отправляли ему книги, редко по почте, чаще передавая с оказией. Жизнь шла вперед и не способствовала долгосрочным контактам, когда не было шансов встретиться. Я не подумал вовремя – из-за чего вменяю себе сегодня это в вину – что я не узнал, какую именно мечту ему удалось осуществить. В какой-то год письма Сергея перестали приходить, мы не знали по какой причине, занятые собой, мы не подозревали, что причиной был срок в лагере, а затем судьба диссидента. Мы вспомнили о нем, разбирая нашу переписку в связи с началом написания этих воспоминаний…

Учеба и роль Землячества

Вернемся все-таки к учебе. Исчезали не только преподаватели. Выбрасывались также их книги. В коридоре валялся уже ненужный студентам и лишь сбивавший их с толку превосходный учебник русской литературы XVIII века Григория Гуковского. Мы не подозревали тогда, что человек, арестованный как космополит, только что умер в тюрьме. Мы взяли книгу, и чтение нас захватило – как же это отличалось от того, что нам вдалбливали в головы с кафедры! Из всего преподавательского состава в моей памяти остались только имена трех историков, кроме вышеупомянутого Виктора Бернадского: профессора Владимира Васильевича Мавродина, специалиста по петровской эпохе, автора небольшой книги о Петре Великом, от которой, кажется, тоже камня на камне не оставили (открытие окна в Европу в то время не находило признания); профессора Семена Бенциановича Окуня, который читал у нас спецкурс о декабристах. Красивый, красноречивый, он очаровывал аудиторию, в большинстве своем женскую, говорил интересно, чувствовалось, что у него за плечами значительный багаж знаний. Уже в Варшаве я читала и рецензировала его монографию о Лунине. Добрых слов заслуживает еще один преподаватель – профессор Александр Михайлович Розенберг, заведующий кафедрой всеобщей истории, который руководил семинаром по утопическому социализму, знал языки и обладал большими знаниями. Он был профессором в Институте имени Герцена в 1930–1943 и 1946–1951 годах. Что он делал в 1944 и 1945 годах, я не смогла выяснить. Я писала у него курсовую работу о Томасе Море, и он даже мне предложил пойти к нему в аспирантуру. Конечно, ни о чем подобном нельзя было и мечтать – на него косо смотрели уже только из-за одной фамилии. После 1951 года он исчез из института, вероятно, в рамках борьбы с космополитизмом; мне стыдно, но я этого не заметила; в 1951/1952 учебном году я уже редко посещала лекции – я ждала, а потом нянчила сына, а последний 1952/1953 год был полностью посвящен выпускным экзаменам. О судьбе выдающегося ученого я узнала много лет спустя.

Аналогичную тему преподавал на обоих факультетах полный шарлатан, красивый грузин – его фамилии я не помню – который всегда начинал лекцию словами: «Небезызвестный вам» (например: «Нэбэзысвэстный Вам Кампанэлла»), произнося их с грузинским акцентом, т. е. с ударением на первом слоге, что приводило нас в хорошее настроение, независимо от того, о ком из «небезызвестных» он нам рассказывал. От неучей и шарлатанов-марксистов-ленинцев-сталинистов аж роилось, но в целом они вызывали страх и скуку, а не веселье. Точнее, тихое веселье и то лишь время от времени.

Жизнь скрашивали анекдоты о прошлом и настоящем, в том числе любимые вопросы, задаваемые знатоками «Краткого курса ВКП(б)», ответы на которые на всякий случай лучше было выучить наизусть. Спрашивают: «Куда бежал Керенский?», экзаменуемый пытается угадать: «В Америку».

– Нет.

– В Финляндию.

– Ничего подобного.

– Во Францию.

– Тоже нет.

– «Краткий курс» нужно тщательно изучать, – наставляет преподаватель, – в нем четко сказано: «В неизвестном направлении».

Другой каверзный вопрос был: «Куда девалась оппозиция?» Снова пытались гадать. И снова давалась рекомендация внимательно изучить «Краткий курс ВКП(б)», в котором четко объяснялось: «скатилась в болото оппортунизма».

Подобным образом следовало зазубрить выводы к каждой главе. Вообще этот учебник был основным источником наших знаний. Это была учеба, основанная на запоминании, не требовавшая понимания, а тем более вопросов и сомнений. Сразу за «Курсом» шла биография Иосифа Виссарионовича. Самым удивительным для нас было то, что обе работы, как утверждалось, были написаны самим генералиссимусом, вместе со всей похвалой в его адрес. Но об этом мы тем более не спрашивали.

* * *

Заботились не только о нашем идеологическом развитии, но и о физическом, причем в значительной степени. Допризывная подготовка меня как иностранца не коснулась, но мне нужно было получить зачет по так называемой «физкультуре». Этот термин к тому же не совсем соответствовал многочисленным упражнениям, которые нам приходилось выполнять, причем не только в спортзале. Например, при упражнении «стойка» надо было стоять на голове какое-то время. У нас была маленькая группа из трех человек. Помимо меня и упомянутого Антона Францевича Кмиты к нам присоединился венгр Иштван Фенивесси. Коренастый, краснолицый, крайне старательный, он не пропускал никаких занятий, все тщательно и разборчиво записывал, что не раз спасало меня, поскольку он с легкостью давал мне свои тетради по марксизму. Образцовый ученик… но только не по физкультуре. Несмотря на отчаянные усилия «стойка на голове» превышала его способности – он сразу валился с грохотом на твердый мат, и я никак не мог ему помочь. Схожие проблемы были и у Антония. Зато я был «герой» – настоящий, которому наш физкультурник разрешал с явным одобрением прерывать длительное упражнение.

Осенью по утрам было прохладно, дождливо, мрачно. Сонные, мы шли от общежития к близлежащему институту – немного по улице Желябова до Невского, затем налево по Мойке вдоль реки к месту назначения. Я брел в полусознательном состоянии среди этой мрачной серости, а Иштван бодро вышагивал рядом. Я очнулся от толчка и громко заданного вопроса: «Слушай, брат, а как там у вас в Польше с классовой борьбой?» Я не помню, что я ответил этому искренне верующему во все парню из венгерской провинции. Спустя годы, когда я оказался в Будапеште, мне рассказали, что мой крайне идеологизированный друг по институту принял активное участие в Венгерском восстании и заплатил за это страшную цену. Кто бы мог тогда подумать?

Приятными и радостными были обязательные походы в бассейн. Плавание плаванием, с этим проблем не было, даже самые последние рохли сдавали требуемые метры. Хуже было с прыжками с относительно высокого трамплина. Я сам почувствовал себя некомфортно, когда дело дошло до прыжков, к счастью, вперед ногами, а не головой. Польский «гонор» не позволял мне проявить страх, я всегда прыгал первым, чтобы как можно скорее избавиться от неприятного ожидания. Затем я мог наблюдать за прыжками своих однокурсниц. Колебавшихся инструктор длинным шестом сбрасывал прямо в воду, они падали в бассейн, согнувшись крючком, разбрызгивая воду далеко за пределы бассейна. Ноги безболезненно рассекали воду. Криков не было.

Хуже всего я вспоминаю лыжи. Зимой надо было встать на рассвете, когда было еще темно, и дрожа от холода, пронизывающего до костей, ехать на трамвае на отдаленную окраину города на спортивную базу. Здесь мы получали допотопные лыжи с застегивающимся креплением, которое постоянно ослабевало и падало, и нам приходилось так идти десять километров через лес в соответствии с висевшим на соснах обозначениями. Иначе мы бы не получили зачет! Если впервые в жизни встать на лыжи, то эта задача требует немалых усилий. Я добросовестно двигался по большому снегу, и почему-то мне не пришло в голову, что можно было по примеру одного из наших положить орудие пытки себе на плечо и спокойно идти, время от времени останавливаясь, чтобы перекурить, а лыжи надеть уже на последнем километре перед финишем…

Позже мы узнали, что катание на лыжах стало обязательным со времен войны с финнами, которые отлично владели этим искусством и, как по уткам, стреляли в неуклюже двигавшегося противника.

* * *

Что касается меня, то я была на «вы» с физкультурой еще со школы. Я особенно терпеть не могла прыгать через «козла», но и другие упражнения вызывали у меня трудности. Я с детства каталась только на велосипеде и на коньках, и мне нравилось плавать. На лыжи я просто не пошла, на остальные занятия я ходила через раз с большой неохотой. Мне как-то зачли плавание и махнули на меня рукой: – чего ожидать от иностранки… Наш староста Романов был понимающим. Поэтому у меня не осталось никаких неприятных воспоминаний, кроме страха – а вдруг не зачтут и что тогда?

* * *

В первый же день в перерыве перед нами с Антонием выросли две девушки – студентки нашего курса – и предложили нам помощь во всем; Галя (фамилии я уже не помню), довольно полная, круглолицая с маленькими губками в форме сердечка, сложенного для поцелуя, и Инна Старицкая, стройная блондинка с толстой косой, заплетенной узкой бархатной лентой. Они были одеты в темно-синие платья с белыми воротничками. Я не помню, чтобы они одевались как-то иначе. Помощь состояла в основном в совместных прогулках по городу, проходивших в неизменно сырые и холодные дни, которые парализовали мысли, связанные с теплой комнатой в общежитии. Я в основном молчал, скованный абсолютным незнанием языка, время от времени выдавливая из себя какие-то односложные слова. Антон (так мы его называли) свой убогий, приобретенный в основном на курсе перед отъездом русский (в школах этот язык еще не учили) эксплуатировал по максимуму, отвечая на постоянно задаваемые вопросы (иностранцы в то время были редким явлением). В связи с чем наши беседы были ни о чем. Мы в ответ приглашали в оперу. У нас было много денег (нам сначала платили тысячу рублей стипендии, потом семьсот рублей, местные же получали несколько десятков рублей). Мне стыдно сказать, но мы покупали билеты на самые дорогие места. Богатеи!

На лекциях я обычно сидел рядом с Инной. Она тоже была поглощена манией переписки под журчание преподавательского голоса (в огромной аудитории можно было этим заниматься безнаказанно). Под влиянием сердечного порыва я однажды написал на листе бумаги, которую подсунул Инне: «Я тебя люблю». Она в ответ написала: «Я тоже». Я не знал, что это слово, имеющее два значения в польском языке: «нравиться» и «любить», может означать только последнее. Я имел в виду первое. А Инна поняла второе, и когда однажды вечером я проводил ее до дома – она жила возле нашего института, а не в общежитии – она обняла меня за шею на лестничной клетке и поцеловала. Нас спугнула вездесущая консьержка, увидевшая нас в окне, несмотря на темноту. Я позорно сбежал, в панике, может быть, даже был рад, что так все закончилось? Ведь я лишь хотел сказать, что она мне понравилась, не более того… Скоро моя эмоциональная жизнь должна была принять иной оборот, продолжающийся и по сей день.

Однажды я спросил Инну, занялись ли они нами по заданию комсомольской организации или по собственной инициативе. Она возмутилась – это была их собственная идея. Сегодня у меня есть некоторые сомнения, но скорее всего ошибочные.

Когда я вернулся в общежитие, свет в комнате уже был погашен. Но ребята не спали, они ждали. «Как было?! Как было?!» – закричали хором.

* * *

В нашей группе нас, иностранцев, было трое – кроме меня, два албанца (Лачи и Мойсиу – к сожалению, я не помню их имен). Высокие, очень красивые, хорошо одетые, они знали несколько европейских языков. Я не заметила, чтобы им нравилась какая-нибудь из наших одногруппниц; они со всеми были одинаково вежливы. Какая их ждала после приезда карьера? Удалось ли им найти интересную работу после охлаждения отношений со сталинской Албанией?

Девушек на курсе, а не только в нашей группе, было большинство. С нами учились пятеро русских: С. Берлин, Н. Богачов, А. Норкин, В. Резапкин и В. Романов. Из них двое были чуть постарше, они ходили в поношенной военной форме со споротыми погонами, имели военный опыт, чем выгодно отличались от других. Нашим старостой был, как помню, Романов, как и большинство местных мужчин – невысокий, коренастый, на носу у него были проволочные очки. Одной из его задач было следить за дисциплиной, не прогуливает ли кто, готовятся ли все к занятиям, и тому подобное. Однако я не заметила, чтобы он цеплялся, скорее смотрел сквозь пальцы, особенно на мои выходки, к чему я еще вернусь. Он с удовольствием хвастался своими успехами у дам. Я запомнила одну из таких историй: «У меня, – рассказывал он, – кисуля в городе. Я прихожу, кисуля в халатике. Я вхожу – халатик вон…». Кисуля в городе, несомненно, способствовала смягчению нравов.

Я подружилась с двумя державшимися вместе девушками, которые жили в городе: Аней Оникул и Ларисой Вайнштейн. Они отличались от других, были лучше одеты, более начитаны. Мы вместе готовились, а когда я более-менее освоила русский, мы начали беседовать. Как правило, ни о чем, только институтские вопросы, обсуждение преподавателей (кроме тех, кто читал марксизм), одежду, театральные представления. Через какое-то время в нашу беседу начали врезаться иные реалии – запретные слова: «блокада», «голод»… Иногда о блокаде вспоминала также знакомая библиотекарь из Театрального института – Лида Карелина, с которой мы познакомились через семью Сыкалов – Эву Здзеховскую и Романа Сыкалу. Она была актрисой, он – режиссером, и жили не в общежитии, а в… гостинице «Европейская». Лида рассказывала об ужасном голоде, о том, как в уксусе вымачивали ремни и любые другие кожаные вещи, чтобы утолить голод, как ее спрятали от жадных глаз распухшего из-за недоедания дяди… На лекциях и семинарах на тему Отечественной войны можно было услышать слово «блокада», но о том, каким она была кошмаром, сколько жителей погибло от голода, ни разу не было упомянуто.

* * *

Нас пытались пропитать духом коллективизма по образу окружавшего нас общества. Необходимо было хорошо учиться, это было очевидным, лучше было очень хорошо учиться, но было желательно и даже требовалось коллективное обучение. Это требовали даже не русские комсомольцы, а наше Землячество. Вероятно, в этом безумии была своя методика, которая должна была обеспечить лучшую успеваемость, но она также была инструментом контроля, и при этом всеобъемлющего, начиная с общественной и политической позиции, способа мышления, и заканчивая даже не знаю чем. У меня все было просто: нас на русском филфаке было двое – Кмита и я, так что нам было легко договориться, когда мы зубрим и проверяем друг друга, а когда мы занимаемся по отдельности. Мы доверяли друг другу и не собирались никого информировать о том, как мы готовимся к экзаменам.

Это не всегда выглядело так идиллически. Артуру Сикоре, с которым нас сблизила общая любовь к языкам (крайне одаренный в этом направлении, он схватывал все, что только мог в нашей многонациональной студенческой среде), не повезло так, как мне. Его партийная коллега на филологическом факультете Университета имени Андрея Жданова Зося Гадзинянка пищала на каждом общем собрании: «Товарищ Сикора не хочет учиться вместе со мной коллективно!». В конечном счете, Артура отстранили от учебы. Не только из-за того, что он избегал коллективного обучения, но и еще за какие-то подобного рода прегрешения. Измученный постоянными требованиями принимать участие в коллективных мероприятиях, в том числе в учебе, которая ему легко давалась, он написал письмо, обвиняя своих товарищей по Землячеству в «фашистских методах». На общем собрании Землячества была произведена публичная экзекуция. Собрание вел то ли Тадеуш Качмарек, то ли Живя Богушевская, наши «вожди» (позже они были коротко в браке). Перед тем, как задать вопрос «Кто против?», было заявлено, что каждый должен объяснить, почему он не согласен. Я не был готов к этому, хотя я был возмущен идеей исключить из нашей группы именно Артура, такого исключительно талантливого любителя лингвистики. Однако застигнутый врасплох, я не нашел необходимых аргументов. Поэтому я воздержался. Один я. «За» поднялся лес рук.

* * *

У меня было то преимущество, что я была одна на факультете и ни с кем не должна была учиться, только если бы мне этого очень хотелось. Это было не единственное такое кошмарное собрание. Куда более опасным оказалось «дело Вацки». На то собрание нашего ленинградского Землячества приехали из Москвы представители посольства. Они сидели в президиуме и задавали вопросы. Из них следовало, что Вацка Кубацкая, высокая, слегка полная блондинка, которую мы мало знали, потому что она училась в другом вузе, систематически отправляла кому-то посылки, тем самым нарушая какой-то важный запрет. Считалось, что за это преступление она должна была немедленно покинуть Ленинград. Я и Ренэ, мы ничего не поняли, но мы даже не осмеливались задавать дополнительные вопросы, не говоря уже о том, чтобы воздерживаться при голосовании. Нам уже успели внушить страх иметь особое мнение. О «деле Вацки» пишет Патрик Бабирацки в статье о польских студентах в СССР[65], которая вышла в 2007 году в журнале «Ab Imperio», однако причины ее исключения из вуза в представленных ему документах он так и не нашел. Как спустя годы нам объяснил один из наших друзей, который, как и мы, на всю жизнь запомнил то собрание, речь шла об отправке посылок Леопольду Окулицкому, приговоренному по «делу шестнадцати» к десяти годам тюрьмы[66]. Ни Вацка, ни те, кто дал ей это поручение, не знали тогда, что «Недзвядек» уже давным-давно умер…[67]

* * *

Эти общие собрания были настоящим кошмаром, к счастью, они созывались не слишком часто. Они проходили по другую сторону Невы в какой-то большой университетской аудитории. В другой собирался наш хор, к которому я с нетерпением присоединился, так как мне нравилось орать вторым голосом. Я также любил репетиции, потому что ведущий, худой блондин с веселыми глазами, смешил нас, уже не помню как. Так что я не стал пропускать эти занятия, которые, кроме того, считались участием в «общественной работе». Этот хор был не просто пением во славу муз. Должен был состояться большой польский концерт, праздничный художественный вечер: чтение, песнопения, польские народные песни, монологи – не дай Бог! – юмористические и выступление нашего хора. Из всего перечисленного я, прежде всего, помню чудовищное исполнение на уже упоминавшемся аккордеоне известного «Кавалерийского марша». Под звуки известной мелодии я мысленно пел: «И он обос… и он обос… и он поскользнулся и упал на ж… и упал ж… и упал на большой валун». И я краснел из-за исполнителя перед какой-никакой музыкальной публикой. Мы выходили толпой, и я услышал слова по-русски: «Ну и Демьянова уха!». Явно это была оценка наших артистических усилий через сравнение с басней Крылова, ставшей синонимом чрезмерного и продолжительного гостеприимства.

* * *

Вот, что я писала об этом мероприятии в письме от 29 апреля 1950 года: «Дни текут довольно однообразно. Мы подготовили вечер польско-советской дружбы в одном из ленинградских театров. Был посол, у которого мы были на приеме «с бокалом вина» – рассказывали о нашей жизни.

Вечер прошел хорошо, его хорошо поставили коллеги из Театрального института. Был только слишком длинным – продолжался до полуночи, а поскольку общей темой был „Путь польского пролетариата к социализму”, то не обошлось без язвительных замечаний, что вечер был „(…) долгий и мучительный как путь польского пролетариата к социализму”. Еще кто-то вспомнил о басне Крылова…».

* * *

Подобным образом тянулись и общие собрания Землячества, во время которых нас идеологически воспитывали: сначала зачитывался реферат, написанный как под копирку на основе изданий «Нове дроги» и «Трибуна Люду», или, возможно, книжки агитатора, затем следовала якобы спонтанная дискуссия. На всякий случай она была подготовлена заранее, а я однажды исполнял роль диспутанта. Товарищ Коваль предложил мне выступить на очередном собрании (предложение звучало как приказ).

– О чем? – спросил я.

– О классовой борьбе в Белостоцком районе. – Действительно, оттуда я выехал на учебу.

– Какой борьбе? За что? – я вытаращил глаза.

– Ну, в Белостоцком районе. Возьмешь последний журнал «Нове Дроги», там об этом подробно написано. Выступишь.

Я взял его, подготовился, а как же. Я сидел рядом с Романом где-то посередине большой аудитории. Я поднялся с листком в руке, чтобы заявить свое участие в дискуссии, когда Роман вырвал его у меня из рук, говоря: «Только без бумажки». Я пробубнил свое, без шпаргалки. Но переживал страшно. Меня даже похвалили.

На этих бесконечно тянущихся заседаниях не понятно было, чем заняться. Все ходили курить, я тоже поднял руку, чтобы пойти курить. Было хотя бы хоть чем-то заняться до окончания собрания. Наконец мы расходились. Какое же я испытывал чувство облегчения. Никогда больше не повторившееся.

* * *

Характерно то, что партсекретарь Тадеуш Качмарек, автор книги «Признания ярого коммуниста», вспомнил только три случая, когда его «принуждали» со своими товарищами подать заявление о возвращении студента в страну: один раз из-за неудовлетворительных результатов учебы, второй раз из-за романа с «советской студенткой» и третий за «прослушивание западных радиостанций». Он не отметил, ни высылку Артура Сикоры, ни «дела Вацки», о котором он должен был знать куда больше нас (как исполнительный секретарь он не мог не говорить об этом с представителями посольства Леонардом Похорылесом и Госевой, которые специально приехали на эту встречу из Москвы). Он не допускал мысли о том, что все усилия, направленные на «воспитание нас», могли вызвать сопротивление и истинное нежелание, даже ненависть к этим партийным супругам, которые, на наш взгляд, олицетворяли все недостатки польского Землячества.

Несмотря на то, что он признается в ошибках, совершенных со всей партией, он полностью удовлетворен своей деятельностью: «(…) считаю, – объясняет он в своей книге, – что мы выполняли полезную роль и в целом проделали большую, хорошую работу. Прежде всего, благодаря нашим инициативам и конкретным формам работы нам удалось сплотить сообщество, а одновременно мы не дали им оторваться от Польши. Этой цели служили собрания (…) с рефератами, информацией, с участием (…) представителей государственной администрации, партийных властей или представителей посольства в Москве. Этому способствовали, хотя это может показаться смешным, обязательные политинформации, организованные в каждом общежитии»[68].

Как это было на практике?

Однажды меня вызвали к властям Землячества – я не знаю, были ли это партийные власти – чтобы я объяснил, как я получил французское гражданство (Как они об этом пронюхали? – Понятия не имею). Я оказался в беде, потому что я помнил, что мой отец, который сам оставался гражданином Польши, подал заявление о моей натурализации. Меня спас от объяснений сын Винсента Пстровского, который заседал в правлении благодаря заслугам своего отца, известного передовика. Он сказал, что, если не было возражений со стороны родителей, французские власти предоставляли французское гражданство всем тем, кто родился во Франции, по достижении совершеннолетия. Мне удалось вывернуться. Рыться в биографиях было любимым занятием партийных и молодежных организаций. Это было свидетельство их активности и бдительности. Активность была главной задачей. Неважно, в чем она выражалась. Например, Данута Кишко (вскоре после замужества Виткова) прославилась тем, что на каждой из встреч, будь то в нашем институте или на общем собрании студентов, она вставала и трубила о необходимости «связи со страной», чем и заслужила мнение о себе как об активистке.

* * *

Я написала в письме от 2 марта 1950 года Папе и Зосе после возвращения в Ленинград: «Я сблизилась с людьми, отдалились от меня те, кого я не любила, остались лишь те, кто мне был сердечно дорог: милые русские девушки и двое чрезвычайно симпатичных польских коллег. Мне они очень нравятся, и мне действительно очень хорошо с ними [речь, конечно, шла о Романе и Ренэ – В. С.]. На нашем Землячестве пришли к выводу, что можно примирить учебу с общественно-организационной работой, и с каждый днем ее становится все больше – я работаю над организацией выставки к 1 мая о Польше, и еще должна делать культурные обзоры об издательских и театральных новинках в Польше и СССР – это даже интересно, но это занимает много времени».

Трудно сказать, пришлось ли мне проводить эти «культурные обзоры». Скорее всего, нет…

Польская пресса доходила до нас выборочно («Трибуна Люду», «Пшиязнь»), зато нас постоянно проверяли на знание материалов, печатавшихся в советских газетах. Зная, что наступает момент «экзамена», мы закрывались в своих комнатах и начинали быстро изучать «Правду» за целый месяц, пытаясь извлечь какое-то содержание из длинных речей Андрея Вышинского и других выдающихся деятелей. Мы ненавидели прессу до такой степени, что мы не касались ее во время каникул и еще долгое время после возвращения в Польшу. Однажды Ренэ встретил на улице Варецкой Анджея Вирта, который спросил, видел ли он свою статью, опубликованную в «Культуре». Конечно, Ренэ не видел, и только тогда побежал в ближайший газетный киоск, чтобы купить этот еженедельник.

Первомайская манифестация и начало большой любви

После осенне-зимнего ненастья наконец наступила весна. Ленинградская. Листья на деревьях зеленые, но маленькие, редкие. Зелень севера – это не зелень юга. Или даже центрально-европейских стран. Но уже прекратил дуть холодный ветер с моря, воздух стал мягче. Ощущала это моя голова, без котелка из серого каракуля, который я носил зимой, и выглядела в нем будто «un prince du Nord», как много лет спустя в репортаже о Польше написала наша подруга Жаклин Шабо, французская журналистка.

Вечер дружбы был уже позади, теперь мы готовимся к трем дням празднеств: завтра 1 мая. Где-то около шести утра нас будят. Староста выдворяет нас из комнат, запирает их, мы спускаемся по лестнице в полубессознательном состоянии, сонные – вскоре несколько приходим в себя, нам кричат: «Давай, давай!». Формируем ряды, движемся к Невскому и поворачиваем налево. Вокруг гул, смех; я все никак не могу проснуться, но меня окончательно приводят в себя удары по спине твердыми разноцветными, наполненными опилками, мячиками на резинке. Обязательная атрибутика первомайских праздников. Сопротивляться бесполезно. Можно лишь обернуться и отплатить натянутой улыбкой.

Я оказался рядом с коллегой с исторического факультета – невысокой девушкой, печально бродившей по коридорам в темно-синем теплом халате до пят, о чем-то все размышлявшей и о чем-то грустившей. Мы были героями двух собраний подряд, но я не ощущал к ней особой симпатии, хотя мы втроем с Романом беседовали то об одном, то о другом.

* * *

Мои ощущения были несколько иными. В приводимом письме от 29 апреля 1950 г. после того, как я описала подготовку к праздникам («Во всем общежитии идет общая уборка: мытье полов и окон, стирка штор и белья. В студенческих домах – подготовка к товарищеским вечерам, в магазинах полно покупателей, город уже сегодня выглядит праздничным. Уже неделю как на всех факультетах всех вузов проходят торжественные собрания, которые объединены со студенческими вечерами с танцами»), я нахожу следующие предложения: «Знаете, у меня еще никогда не было таких фантастических друзей, как Роман и Ренэ, – мне с ними действительно хорошо, беседы интересные и насыщенные. Они такие свежие, здоровые юноши, лишенные всякого дендизма, донжуанства и пр.». «Здоровые», конечно, в моральном смысле…

* * *

Как бы то ни было, мы шли бок о бок по Невскому проспекту, останавливаясь всей нашей колонной на каждом перекрестке, где следующие демонстранты присоединились к нашей процессии. Неизвестно почему, нам становится очень весело, мы постоянно о чем-то болтаем, смеемся как старые друзья. И так до самого Литейного, т. е. до следующего перекрестка, где уже мы присоединяемся к большему шествию. Здесь мы должны ждать сигнала. Это длится довольно долго. Вновь молодежь развлекается, играя в цветные шарики на резинках, что нам кажется нелепым. Мы начинаем подмерзать, было бы неплохо чем-то разогреться. Следом за несколькими нашими товарищами мы заглядываем в кафе на углу. Называется оно «Кафе-Автомат». Покупаются жетоны, один для кофе или какао со сгущенным молоком, второй для вкусной дрожжевой булки с изюмом или глазурью. Жетон бросается в щель, затем ставится кружка под медный кран – и готово. Булка вынимается из шкафчика. Позднее, во время доставлявших нам огромную радость прогулок по прекрасному Невскому, где тогда не было так людно, как в последующие годы – в Ленинграде было очень сложно получить прописку, а без нее нельзя было купить билет и приехать в город – мы часто заходили в это славное место. Мы заметили тогда, что жидкость по-разному наливается в чашки: иногда чуть больше, иногда чуть меньше. Однажды случилось так, что после того, как я бросил жетон, мне пришлось дольше обычного ждать, пока кружка наполнится. Я начал беспомощно оглядываться и заметил небольшой проход между стенкой с кранами для кофе и какао. Я заглянул туда и что же увидел? В дверях за стенкой стояла женщина в белом чепчике и халате с кофейником в руке, которая начала вливать содержимое туда, куда следовало. Только тогда из моего крана потек горячий кофе. После этого открытия мы с еще большим удовольствием посещали наш «Автомат» и рекомендовали его всем знакомым, отправлявшимся в Ленинград. Сегодня уже этого кафе нет. Все преобразилось и теперь там открыт элегантный ресторан с грилем или что-то в этом роде. Жаль…

Затем был дан сигнал начать движение. Мы шли и шли в огромной процессии с транспарантами, знаменами и флажками, время от времени мы останавливались, и новые колонны присоединялись к нам, все было организовано и отработано уже давным-давно. Уйти было невозможно – повсюду стояли конные патрули или грузовики. В конце концов мы добрались до Дворцовой площади, где были сооружены трибуны. Мы прошли мимо стоящего на них высшего руководства и смогли наконец разойтись и вернуться в общежитие, а там – упасть на кровать и уснуть. Все уже уснули, когда я услышал тихий стук. В дверях стояла моя спутница по демонстрации в своем темно-синем длинном халате. В ее комнате спала среди остальных эстонок свернувшись калачиком Хели Вахтер, будущая жена Романа. Я ушел оттуда на рассвете. Началась новая, полная счастья жизнь.

* * *

Жизнь полная счастья, но и мучений. Мы начали пропускать самые скучные лекции и пристрастились ходить в кино. На все. На утренние и вечерние сеансы. Лишь бы быть вместе в темном зале и, обнявшись, глядеть на экран. Репертуар был очень разнообразным, потому что в это время массово демонстрировались так называемые трофейные фильмы. Перед показом фильма шла надпись: «Этот фильм взят в качестве трофея Советской Армией…», никакой предварительной информации о киностудии, актерах, даже оригинального названия. Иногда Ренэ вспоминал, что смотрел этот фильм во Франции как, например, великолепный фильм «Мятеж на „Баунти”» с Чарльзом Лотоном и другие. Мы также с радостью ходили в кафе, в знаменитое кафе «Норд», которое на наших глазах на волне борьбы с космополитизмом было переименовано в «Север» (сегодня это кафе-ресторан Север-Норд, и запахи из кухни мешают наслаждаться кофе и пирожными); а французские булки стали тогда называть городскими и т. п. Это нас очень забавляло, мы мало знали о страшных последствиях этой борьбы. Мы также ходили в дешевые рестораны, где заказывали яичницу из американского яичного порошка и вино (!), иногда в «Асторию» на что-нибудь эксклюзивное – там, кстати, бывал сам Аркадий Райкин в окружении красивых девушек. Кстати, в связи с этим яичным порошком я не могу отказать себе в удовольствии привести произошедший анекдотичный случай: яйца в магазинах были редко в продаже, быстро исчезали; в такой ситуация оказался один клиент, у которого уже был чек об оплате этого куриного лакомства, но оно как раз закончилось. И кассирша крикнула на весь магазин: «Маша, перебей гражданину яйца на яичный порошок!». И вновь у нас была причина смеяться и тема для рассказов. Вскоре нам перестало хватать рублей на такой образ жизни, несмотря на высокую стипендию. Пришлось начать одалживать и одуматься. Тем более что приближались экзамены, и мы начали бояться, что не сдадим и нас исключат из института. А репутацию свою мы уже подмочили.

* * *

Мучением – помимо этого страха, оправданного или вызванного чрезмерной чувствительностью, также было обязательное посещение школ, где приходилось говорить о Народной Польше, о достижениях, которыми мы обязаны – как же иначе! – нашему могущественному соседу («Пример Советского Союза, Дружба Советского Союза, Помощь Советского Союза – это источник наших побед» гласил вывешиваемый на протяжении многих лет лозунг). Чаще всего нас приглашали вместе с группой студентов из соцстран, которых отправляли в наш институт учиться в социалистическом духе. Они должны были заменить старую профессуру и специалистов – они готовились занять высокие должности. Забегая вперед, скажу, что Польский Октябрь[69] помешал им сделать быструю карьеру в Польше, ибо он восстановил кафедры и вернул многих людей, отстраненных в 1949–1956 годах от преподавания. Они появлялись в первых рядах лишь в 1968 году на знаменитой встрече в Зале конгрессов во Дворце культуры и науки в Варшаве, когда Гомулка был освистан и отовсюду кричали: «Герек! Герек!». Тем временем, они вселяли в нас постоянный страх, что нас могут как-то подставить, в том числе во время таких школьных встреч. На одной из них вместе с албанцами, болгарами, еще кем-то были и мы вдвоем в качестве представителей Польской Народной Республики. Я должен был выступать последним. Все, кто говорил передо мной, заканчивали свои выступления, громко и уверенно произнося: «Да здравствует товарищ Сталин!» и добавляя еще какой-нибудь обязательный эпитет. В какой-то момент мне от этого лизоблюдства стало плохо, и я шепнул своей спутнице:

– Я обойдусь без этого!

– Ты с ума сошел? – прошептала она.

Это могло плохо кончиться. И не за такие глупости можно было вылететь из института…

В детских садах и младших классах самым распространенным предложением было: «Спасибо дорогому Сталину за наше счастливое детство!». Нам рассказывали о неприятностях у родителей, чей ребенок во время какого-то собрания оговорился, произнеся: «Спасибо счастливому Сталину за наше дорогое детство!». Мы опасались впрок.

Роман как-то, между прочим, сказал нам, что нам предстоит часть летних каникул провести в трудовом студенческом лагере, и там надо будет проявить себя с лучшей стороны. Мы постоянно встречались, потому что он приходил к Хеле, а Ренэ ко мне. Нам не нужно было скрываться, а им следовало, поскольку за запрещенные отношения их могли отчислить. В отличие от нашего секретаря, который «был вынужден» согласно распоряжению ПОРП выслать за аналогичное «преступление» нашего коллегу в Польшу им помогла однокурсница, комсомолка, которая занимала какую-то важную должность в комсомольской организации. Она заступилась за влюбленных и соответствующим образом обосновала их поведение. В результате они оба закончили педобучение, и когда Роман возвращался в Польшу, Хели была беременна. Они все продумали. Роман безуспешно пытался получить разрешение на ее приезд с ребенком, пока однажды кто-то не сказал нам, что запрет на браки с иностранцами в СССР снят. Мы первые позвонили ему сообщить эту радостную новость. Мы были на вокзале, когда наш счастливый друг встречал жену, на которой женился в Таллине, вместе с сыном. Это был уже 1954 год. Мы общались с ними всю жизнь. А бывшая комсомолка – Аня Попова, жена бригадира из Западной Сибири, позже посетила их в Польше; приезжал и ее сын, мастер спорта. И любовь, и дружба выдержали испытания временем…

В Белостоке у родителей; слева: сестры Ренэ Марыся и Ирена, Виктория и Ренэ; стоят справа: мама Ренэ, сестра Денис (Данка) и ее подруга Н.

После приезда в Варшаву в 1950 г. Руины Старого города; Ренэ и Виктория у памятника Килиньскому

* * *

Тем временем мы в срочном порядке принялись за учебу. Мы ходили в красный уголок, вставали чуть свет, чтобы, выпив бурду под названием кофе, очнуться и нацеловавшись вдоволь приступить к зубрежке в бесконечно ремонтируемых комнатах последнего этажа. В конце концов мы как-то справились и сдали все на одни пятерки и могли уже ехать на каникулы. Варшава тогда только начинала восстанавливаться.

Пророчество Романа сбылось – после посещения Варшавы и Белостока нас отправили в студенческий лагерь в Звежинец в Люблинском воеводстве. Вопреки опасениям, к нам только несколько дней относились с опаской, затем мы почувствовали симпатию к коллегам, обучающимся в Польше (они были намного более свободными, без этой подозрительной бдительности, говорили, не используя официальные клише, любили смеяться). Это был отдых, несмотря на различные обязанности. 1 августа 1950 года я писала «моим дорогим»: «Мы работаем до обеда – вяжем снопы, полем, помогаем во время жатвы; после обеда мы совершенно свободны, а поскольку вокруг очень живописно, то мы очень приятно проводим время».

7 августа я продолжала в следующем письме: «В отличие от ленинградской атмосферы недоверия и слежки – здесь есть группа «прекрасной» молодежи, здоровой и симпатичной, которая действительно нас очень тепло приняла, дали нам большую свободу, поверив в нашу способность к организованному и честному труду. (…) Меня даже веселит то, что я вижу их удивление от того, что два человека, которые делают все вместе, не убегают от остальных, как это обычно бывает, а наоборот, постоянно берут на себя новые обязанности, хотя это ограничивает их свободу».

В результате мы произвели «хорошее впечатление» и получили очень хорошую характеристику, которая в какой-то степени повлияла на нашу дальнейшую судьбу. Мы вернулись в Ленинград, чтобы продолжить учебу на втором курсе, в чем мы до этого до конца совершенно не были уверены – теперь же гора спала с наших плеч. После этого мы поехали навестить родителей Ренэ в Белостоке.

На втором курсе. Визит в ЗАГС

Занятия начинались 1 сентября. Мы приехали заранее.

Нужно было, как всегда, делать пересадку в Москве, где у нас был целый день впереди. На этот раз мы ехали с важным поручением: Тамара, работавшая с Зосей в «Проблемах», воспользовалась возможностью, чтобы передать своей маме и тетке какую-то одежду. Мы получили адрес и указание, что если никого не будет дома, то мы сможем найти тетку в магазине «Фрукты Таджикистана» на Горького (теперь снова Тверская). И действительно по указанному адресу мы нашли только соседа и поэтому поехали к тетке. И тут произошла сцена, после которой мы долго не могли прийти в себя – женщина в белом халате хваталась за голову, в ужасе спрашивая, что мы сказали соседу, и все повторяла: «Что будет, что будет? Вы сказали, что вы из Польши? Что вы для меня что-то привезли?». Не помогли объяснения, что времена изменились, что мы – студенты, здесь находимся официально, из Польской Народной Республики… Женщина не могла успокоиться, и мы с трудом всучили ей привезенную посылку. После возвращения в Польшу пани Тамара сказала нам, что ее родственники, которых после Октября удалось вывести в Варшаву, перекрасили всю эту одежду в черный цвет, чтобы не обращать на себя внимания. Хотя я знала, что такое страх – я пережила оккупацию в Варшаве – я никогда не сталкивалась с подобным проявлением ужаса. Таким образом мы получили еще один сигнал, что в этой стране происходит что-то странное. Потом еще исчез «комендант» нашего общежития, спокойный и добрый, никто не хотел говорить, что с ним случилось (заболел или нашел другую работу?). А однажды ночью кто-то выпрыгнул из окна дома рядом с нашим общежитием; раздался крик, стук тела о бетон и наступила ужасная тишина. И тоже никто об этом не говорил. Вероятно, это произошло вскоре после нашего приезда в Ленинград.

Отец Виктории на отдыхе в Выдмины на озерах Мазуры, представленный как рабочий на отдыхе в ПНР

Оказалось, что я буду жить не со своими очаровательными эстонками, а с пятью русскими в пристройке на Мойке; Ренэ была выделена комната с двенадцатью товарищами, в основном тоже русскими. Девочки оказались редкими ханжами. В комнате они раздевались и одевались под одеялом; злились на меня за то, что я это делала открыто или за то, что при них мылась в тазу. Они ходили в баню раз в неделю, и им этого было достаточно. Я лишь раз посетила этот храм, действительно один к одному как в рассказе Зощенко «Баня». Бадьи, тазы, грязный пол, залитый водой, стекавшей в слив, вызвали у меня отвращение. Я не могла себя побороть. В общежитии на Желябова была, по крайней мере, ванная комната с несколькими кранами с холодной водой.

Однако самой большой неприятностью был громкоговоритель, называемый «колхозником», который орал, не переставая. Утром меня будили кремлевские куранты, затем гимн, потом зарядка, какая-то информация, представляемая, не известно зачем, ужасно пафосным голосом, затем снова зарядка и так далее. Никому из них это не мешало, они просыпались сами, чтобы что-то съесть, одеться и побежать на занятия. Когда я купила будильник и попросила выключать радио на ночь, они восприняли это как прихоть, но пошли мне на встречу.

Нам некуда было податься, – оставалось лишь кино, и нужно было начинать трудиться. По субботам и воскресеньям красный уголок превращался в танцевальный клуб. В отличие от Ренэ, мне очень нравились танцы, но мои случайные партнеры вызывали у него неудовольствие. Мы с завистью поглядывали в нашем общежитии на комнаты на двоих, где жили супружеские пары. Однажды, когда мы, бродя по городу, остановились у одного из каналов, я, с грустью глядя на воду, сказала: «Эх, если бы мы были женаты, может быть нам бы дали комнату на двоих?!». Ренэ закивал и ответил что-то вроде: «Почему бы и нет?». И уже 7 октября 1950 года мы оказались в ЗАГСе (сокращение означает «Запись актов гражданского состояния»), расположенном на Невском возле Фонтанки, с целью регистрации. Свидетелей не требовалось, поэтому мы никому не сообщили. В мрачной комнате сотрудница в поношенном костюмчике забрала у нас документы, что-то там нацарапала, поздравила и сказала забрать через две недели. Со стены глядел на нас сурово и проницательно Иосиф Виссарионович. Потом мы побежали в театр на «Бесприданницу» Александра Островского. И в установленный срок мы получили забавно звучащий для польского уха документ о заключении бракосочетания: «Свидетельство о браке». Слово «брак» по-польски означающее «дефицит», по-русски значит «супружество».

Мы также не организовывали никакой вечеринки по этому поводу – мы ни с кем кроме Романа не дружили, кроме того, у нас был неприятный опыт: узнав, что мои ленинградские товарищи были в Варшаве, Зося решила пригласить их на чай домой, на Жолибож. Пришло несколько человек, среди них Чеслав Коваль. К чаю был какой-то сок и печенье. Потом, когда каким-то образом разговор сошел на эту тему, оказалось, что у нас были мелкобуржуазные привычки, потому что и Зося, и мы якобы косо глядели, как ребята наливали сок в стаканы вместо того, чтобы в чайные ложки (!), и вообще в общежитии мы едим с тарелок и пьем из стаканов, а не как все «по-пролетарски», то есть с газеты и из банок, одним словом, мы показываем свое превосходство… Поэтому нам не хотелось иметь еще какие-то проблемы.

* * *

Так что лучше было ни о чем не упоминать и вместо того, чтобы приглашать гостей, лучше было ознакомиться с одним из произведений из списка литературы к экзамену по истории русской литературы XIX века – «Бесприданницей». Читал лекции по этому предмету профессор или, возможно, доцент Сергей Васильевич Касторский, известный своими работами о Горьком. Он даже неплохо читал лекции, хотя они были странные, потому что в них не упоминалось ни о Достоевском (он оставался только автором раннего произведения «Бедные люди»), ни о поэзии и прозе Серебряного века (в то время сурово осуждался модернизм).

Однажды он упал в обморок во время лекции. Я подскочил к кафедре, и мы с однокурсниками перенесли его обмякшее тело к стоявшей перед институтом машине. Он немного пришел в себя уже в своей квартире, куда мы его отвезли, и поглядел на нас полным благодарности туманным взглядом. Единственная четвертка в моей зачетке была с его подписью за сдачу русской литературы XIX века. Он спрашивал меня о Некрасове и его гражданской поэзии; она не была мне близка, поэтому я мало что знал о ней; я читал, скорее, Толстого и других великих писателей этого века. По правде говоря, только в Польше я по-настоящему познакомился с великой русской литературой XIX–XX веков, изучая ее под покровительством Северина Поллака. Я не хочу сказать, что годы, проведенные в Институте Герцена, были в этом отношении потерянными годами. Нет. Однако мне не дано было пережить того воодушевления, которое я ожидал от занятия гуманитарным направлением. Времена этому не благоприятствовали. Полученные пятерки тоже ни о чем не говорили: тройка означала лишение студента стипендии, а несколько двоек – отчисление из института, поэтому их вообще не ставили. Кроме того, преподаватель или лектор, который поставил бы слишком много низких оценок, считался бы плохим педагогом, который не может приобщить к работе своих учеников. Так что даже этот урезанный и соответствующим образом препарированный материал не усваивался в полной мере студентами. Я не говорю о нас двоих, потому что мы как раз учились прилежно (за исключением предметов исключительно идеологических).

Мы продолжали бегать на «трофейные» фильмы. Через широко открытые весной окна в аудиториях часто были слышны молодые голоса, имитирующие крики Тарзана, потому что в качестве «трофея» были привезены из Германии фильмы с ним. Мне он напоминал о детстве, когда я каждую неделю ходил в кино с родителями, так как им не с кем было меня оставить.

Время от времени мы также посещали рестораны, и однажды решили попробовать по рюмке русской водки. Мрачный официант спросил, какую подать; мой ответ («Чистую») возмутил его: «А у нас грязной не бывает». Правильно следовало заказать: «белую». И такие ошибки были у нас сплошь и рядом, как и у всех плохо знающих язык и путающих из-за схожего звучания консервную банку с «пушкой», а «кровать» с галстуком…

Мы были поражены огромным количеством калек на улицах и в институте. Было также много студентов с раскосыми глазами, о которых говорили, что они с севера России. Они были очень милые.

Иногда вместе с нашими товарищами мы обедали на тогдашней улице Грибоедова (когда-то и сейчас вновь Екатерининский канал, тот самый, на котором Александр II погиб от бомб народников). В дверях стоял старый бородатый швейцар в темно-синей обшитой золотом ливрее. Однажды он рассмешил нас до слез, когда Антоний Витек вручил ему крупную купюру за то, что тот подал ему пальто, и услышал в ответ: «Благодарю покорно, ваше высокоблагородие!». Маленький, тощий Витек – высокоблагородие…

Витек вызывал у меня особое чувство страха в сочетании с отвращением. Он получал какое-то немыслимое удовольствие от того, что делал гадости. Они всегда заставали меня врасплох – будь я на улице, в кино, в театре, в общежитии. При этом они были настолько безнадежно глупыми, что я даже не могу привести ни одной. И я не мог избежать его компании, потому что мы должны были вести «коллективную жизнь», вместе ходить в театр, в кино и на экскурсии. Иногда у меня было впечатление, что его приставили ко мне вместе с Брахом, этот был немного выше, еще более отвратительный и грубый – чтобы они сообщали, кому следовало, что я думаю и как себя веду. Эти двое как будто были взяты из прекраснейшего романа Федора Сологуба «Мелкий бес», который я перевел спустя несколько лет. В то время на лекциях даже не упоминалось имя этого автора.

В первом семестре нам не удалось получить комнату, о которой мы мечтали. Поэтому мы украдкой ходили в кино, пропуская менее интересные лекции, и наши русские старосты смотрели на это сквозь пальцы. О наших «преступлениях», нарушении учебной дисциплины так и не узнал ни один из контролирующих нас товарищей. Вот радости то было бы у них! В это время наша группа увеличилась – на истфак приехали две милые студентки: Хенрика Квятковская (потом вместе с мужем Ежи Свенцким, работавшая в Министерстве иностранных дел) и Нюся Курцевич (она вышла замуж за однокурсника Казимежа Курписа и работала преподавателем в Гданьском университете), а на филфак – Янина Зайонц (будущий автор популярных романов о жизни трудной молодежи) и Янка Казимерчак (по мужу Салайчик, ныне профессор Гданьского университета на пенсии). Приехали также и новые ребята, но никто из них не вызвал у нас симпатии. Особенно мы старались избегать Эдмунда Сташиньского, которой получил поручение проверять нас на знание прессы, о котором я уже рассказывал, и некоего Тадека Малиновского, которого считали бандитом. Его любимым развлечением было метание ножа в дверь. Был еще молодой человек по фамилии Заневский, который прославился тем, что женился на дочери генерала, развлекавшей нас претенциозными разговорами, пытаясь при этом объяснить все иностранные слова (например: «Вы понимаете, что такое декольте?»); однако она недолго прожила в Польше – жизнь со скромным преподавателем в провинциальной Зелёной Гуре ее не устроила.

Холодная война была в разгаре. Хотя «наши» газеты и радио не развязали – как на Западе – военной истерии и не писали об угрозе ядерного конфликта, однако без перерыва трубили об американской агрессии, и в той или иной форме этой пропагандой были пронизаны все лекции и семинары. На занятиях – за некоторыми исключениями – преобладала ужасающая скука; повторялись одни и те же лозунги, настойчиво цепляемые чуть ли не ко всему. В Польше на эту тему ходили стишки и анекдоты («Трумэн, Трумэн, скорее на кнопку нажми, сил терпеть у нас нет!»). Или вот еще была история про гураля, который в ответ на вопрос, как ему живется, отвечал: «Выжить то как-то еще можно, но надоели до смерти!»). У нас были похожие впечатления, но мы ни с кем ими не делились.

Борьба с «американщиной» – стилем жизни и политикой – преследовала нас повсюду. На экзамене по всеобщей истории я вытянул вопрос: «Реакционная политика США на Филиппинах». С этой реакционной политикой во всех возможных сторонах света я был прекрасно знаком, нам вколачивали в голову ее целый год, но здесь следовало говорить о чем-то конкретном. Ничего мне не приходило в голову – я ждал либо двойки, либо чуда. Внезапно я заметил, что в поле зрения сидящего ко мне боком экзаменатора, который экзаменовал мою однокурсницу, пока я готовился к ответу, не попадает брошюра «Программа по всеобщей истории для…». Я быстрым движение руки пододвинул ее к себе, и чудом открыл на этих Филиппинах. Мне хватило доли секунды, чтобы «сфотографировать» представленные в ней тезисы, а разбавить их не составило труда.

Кроме того, в Педагогическом институте требовалось обязательное прохождение практики по преподаванию литературы и языка в школе. Нас отвел туда преподаватель методологии, а во время урока присутствовала классная руководительница. Мы проходили практику в пятом классе, а потом в десятом, т. е. в последнем, потому что в СССР тогда была десятилетка. Мы преподавали попеременно – Антон Францевич и Ренэ Леонович, то есть я. Так к нам обращались. Женская школа. Пятый класс. Девочки в коричневой форме и белых блузках. Сосредоточенные, вежливые, спокойные, сияющие: урок будут вести «товарищи поляки»! Из-за границы! Сначала по литературе. Я получил для разбора «Разгром» Фадеева – его лучший ранний роман. Как все прошло – выветрилось полностью из моей головы. Думаю, неплохо, потому что я ценил это произведение, и мне не пришлось выкручиваться. Потом был урок русского. Я тоже ничего не помню. Но у Антона Францевича случился казус во время работы. Он написал «бульон» через «ио», а не с мягким знаком перед «o». Девочки разинули рты. Они знают, как пишется это слово. Но в растерянности молчат. Через некоторое время встает учительница, русская матрона, поперек себя шире, с большим пучком на голове, подходит к доске, берет тряпку, убирает несчастное «и», вставляет правильный мягкий знак со словами: «Антон Францевич невнятно пишет».

Кроме этих двух уроков будущий учитель должен был провести так называемый «политчас», то есть своего рода классный час по политвопросам. Удовольствие для класса необыкновенное – два поляка, Антон Францевич и Ренэ Леонович, расскажут о своей стране, о том, как там живут ее граждане, и покажут фотографии через «эпидиаскоп» (используемая во всех школах того времени разновидность проектора). В какой-то момент Антона Францевича понесло и, указывая на какой-то дворец, вырезанный из журнала «Пшиячулка», он заявил что-то вроде следующего: «Вот дворец в таком-то и таком-то городе; до войны здесь были детские ясли. Сейчас тоже. До войны только дети аристократов и буржуазии могли ходить в эти ясли. Теперь же, конечно, рабочие и крестьяне отдают своих детей сюда». Я в свою очередь показывал фотографию своего тестя, плещущегося в озере в качестве рабочего, пользующегося отпуском. Ученицы ничему не удивлялись. Подводя итоги занятий вместе с нашим методистом, учительница-матрона сказала: «Девочки остались очень довольны». Мы тоже. Мы повторяли эти слова по-русски всякий раз, когда происходило что-то хорошее, но с небольшими трудностями.

Эти занятия должны были быть тщательно подготовлены. Только после анализа «конспекта» можно было приступить к уроку. Одна из наших одногруппниц серьезно отнеслась к этой задаче; ее конспект начинался со слов: «Стучу в дверь. Вхожу. Девочки встают. Я: «Добрый день, девочки!». Девочки: «Здравствуйте, Анна Ивановна!» и так до самого конца. Подготовленный таким образом на целый урок материал молодая учительница исчерпала через двадцать минут и, не зная, что делать дальше, скрестив полные руки, оперлась на скамейку и сказала: «Ну, а теперь, девочки, давайте посидим». Учительнице не оставалось ничего, кроме как объявить об окончании урока. Ей эту практику, кажется, не зачли.

* * *

Я также должна была пройти практику в какой-то школе. Однако это было настолько чуждо мне, что даже не помню, как все прошло. Более того, из-за частых рассказов о яслях для аристократов и буржуазии я начала верить, что это произошло во время нашего общего с Ренэ и Антеком Кмитой классного часа, но они оба это отрицали.

* * *

Наше Землячество старалось также – как об этом с теплотой вспоминает Тадеуш Качмарек – воспитывать нас различным образом. Поэтому во всех учебных заведениях организовывались встречи с представителями комсомола на тему «социалистической морали». Однажды меня вызвали в университет в совет Землячества и поручили мне провести такую дискуссию в нашем институте. Я получил стопку брошюр, чтобы я мог к ней подготовиться, в том числе там был очерк Калинина по этому вопросу, а также какие-то рекомендации, смысл которых я едва мог понять. Итак, я выбрал дату и, уведомил указанного мне комсомольца и всех «герценовцев» о дне и времени собрания в нашем красном уголке.

После моего краткого вступления должна была состояться дискуссия. Она была достаточно вялой. Чеслав Коваль сознательно положил конец хаотическим обменам мнениями, попросив представителя комсомола выступить и высказать свое мнение по этому вопросу. Что ж, дело оказалось чрезвычайно простым: тощий молодой человек задал себе и нам вопрос о том, что является моральным, и был явно удивлен высказываемым сомнениям. Затем он кратко и сжато объяснил, что моральным является то, что провозглашает и требует от нас партия. Кажется, оторопел не только я. Никто больше не высказался, и собрание на этом завершилось. Мне его не засчитали как удачное и больше не доверяли подобных задач. С опозданием они, вероятно, поняли, что я не был членом партии, и поэтому не умею «организовывать» дискуссии – я не подумал о том, чтобы заранее раздать всем текст выступления, взятый из переданных мне материалов; тогда можно было бы избежать хаоса и все прошло бы гладко.

Я не принял этого близко к сердцу. Самое главное, что я от этого отделался и считал довольно забавным воспоминанием о своей наивности и простоте этических решений.

Однако нам пришлось пройти подготовку по польскому рабочему движению. Мы получали брошюры Тадеуша Данишевского и Станислава Арнольда. Основываясь на них и, возможно, на некоторых других работах этого типа, мы по очереди должны были выступить. Более находчивые коллеги зазубривали кусок и сразу рвались отвечать. Неизвестно, почему я прочел все; как оставшийся последним, я мало что мог сказать. Наиболее ценились выступления на тему развивающейся классовой борьбы и ошибках «люксембургиазма». Почему их внимание привлекла тайно убитая Роза Люксембург, я не понимал. Тех, кто вел эти семинары – они приходили из совета Землячества – я запомнил как исключительно тупых и исключительно недружелюбных, даже агрессивных, людей. Лишь однажды приехал на семинар Люциан Доброшицкий, которого мы сразу полюбили и назвали нашим «добрым цадиком». Он проводил занятия спокойно, с улыбкой, почему-то хотелось высказаться или задать вопрос. Мы продолжили дружить с ним в Варшаве, где он жил со своей женой Фелой и дочерью Иоасей (в то время он работал в Институте истории Польской академии наук), а также после их отъезда в Соединенные Штаты. Мы продолжаем бывать друг у друга и после смерти Люциана, и то и дело созваниваемся теперь во время пандемии.

* * *

Между тем нас больше всего беспокоит отсутствие нашего собственного угла. Подружившаяся с нами Клава, которая отвечает за постельное белье и другие подобные вещи, а также София Самойловна, которая обслуживает «титан»[70], в котором в определенное время должен быть кипяток для чая или мытья посуды – обе по-тихому сообщают нам, что рядом с этим «титаном» есть небольшая комната, которую легко можно обустроить, будет тесноватый, но зато свой угол. И вот свершилось чудо! Во втором семестре нам выделили это неиспользуемое, забитое какими-то ненужными вещами складское помещение. Счастливые, мы начали «обустраиваться», но вскоре выяснилось, что мы не одни – ночью выходили на охоту голодные клопы. К счастью, вскоре появились в общежитии одетые во все белое «клоподавы» с пульверизаторами и белым, очень эффективным порошком. Однако ненадолго мы остались без клопов, потому что часть студенток закрылась и не дала провести дезинфекцию – видно, они привыкли к обществу клопов, которые затем снова расползлись повсюду. Мы же людей в белом с пульверизаторами всегда приветствовали радостными криками, доставляя им тем самым искреннюю радость. Гораздо меньшую радость у нас вызывали «полотеры». Они систематически появлялись с ведрами, полными красно-оранжево-коричневой мази, которой они мазали полы в комнатах и коридорах, аудиториях и вообще везде, где это было возможно, зачастую это был старый паркет. Интересно, что этим занимались только мужчины. Затем они надевали на обувь щетки, закрепляли их ремнями и терли то, что намазали «до блеска», переходя к следующему месту. Они были – как те крестьяне с топорами, ждущие на базарах клиентов, которым нужно порубить дрова для печей, о которых еще будет речь, как будто перенесенные из другой эпохи. Вероятно, это был сельский обычай, который теперь стал использоваться в городе. У нас, привыкших к белой пасте для полов и полотерам, это вызывало удивление, и цвет паркетного пола после такой процедуры был отвратительным. Профессия полотера была известна с давних времен, но тогда паркет натирали воском, а не цветной мазью (согласно словарю, полотер – это работник, натирающий паркетные полы, то есть тот, кто наносит воск и полирует его щетками).

Комнатка способствовала учебе, но перед отъездом на каникулы я поняла, что забеременела. Мы решили положиться на судьбу и поэтому заранее обеспечить комнату для нас троих. Я была абсолютно уверена, что мы справимся – я сдам экзамены заранее, так что в конце года их будет меньше, мы привезем из Польши все, что необходимо малышу, а родители мужа, у которых была пятилетняя дочь – будущая тетя, обязательно придут на помощь. И мы не ошиблись в этом. Однако в ректорате не без оснований были полны сомнений.

Ренэ написал следующее заявление перед отъездом 23 июня 1951 года:

До Зам. Директора по адм. – хоз. части тов. Бохмана

От студента II курса литературного факультета

Педагогического института им. А. И. Герцена

Сливовского Ренэ

ЗАЯВЛЕНИЕ

Прошу предоставить мне и моей жене, студентке II курса исторического факультета, Заленской В. сем. комнату на учебный год 51–52, так как мы ожидаем ребенка в I семестре того же года.

/ – / Сливовский Ренэ

Рядом наискосок фиолетовыми чернилами с датой 27 июня виднелась резолюция тов. Бохмана: «Отказать». Заявление, конечно, было написано на русском языке.

Уезжая, мы уже знали, что не обойдется без проблем. Однако, как это бывает в молодости, мы не принимали этого близко к сердцу, были уверены, что «все обойдется». Мы уведомили родителей и родственников обо всем, а затем поехали обратно в Польшу после сдачи всех ежегодных зачетов и экзаменов. Мы беззаботно провели каникулы в Видмины в Мазурии, осматривая заодно памятники архитектуры. Бывшие немецкие городки были безлюдными, разграбленными и пугали черными дырами вместо окон. Немного лучше выглядел замок в Мальборке.

В Варшаве моя любимая тетя Эля занялась подготовкой распашонок, ползунков и, самое главное, труднодоступных подгузников, изготовляемых из хорошо впитывающего и легко стираемого материала. Как следует из нашей семейной переписки, мы думали о том, как устроить новорожденного в ясли, мой отец даже начал вести беседы на этот счет со знакомыми, имевшими контакты с польским посольством в Москве!

Молодые родители и учеба. Летние каникулы

После возвращения в Ленинград нас поселили по отдельности по решению товарища Бохмана. Сегодня мы уже не так возмущены, как тогда – каждый будь на его месте отказал бы! Откуда проректор должен был знать, что мы окажемся такими прилежными и ответственными студентами? Кроме того, он имел дело с иностранцами! А с ними никогда нельзя быть ни в чем уверенным… Самый простой способ – не дать разрешение, и нет проблемы! Хуже того, мы оказались расселены в разных местах: я – на Мойке, в комнатке на нескольких человек, отапливаемой дровами, в действительно ужасных условиях, а Ренэ, как и прежде, – в общежитии на Желябова, только в комнате, где было десяток с лишним человек. Однако снова каким-то чудом (благодаря кому – я уже не помню) мы вскоре получили отдельную комнату, снова в бывшем «Медведе», превращенном в общежитие, где так приятно рядом с «титаном» прошел второй семестр 1951 года. Я чувствовала себя прекрасно, ходила на лекции и семинары, становясь все более круглой, без льгот я сдавала заранее экзамены, потому что мне все удавалось, я все понимала и могла свободно все выразить. Только роды все откладывались, и над нами подшучивали, говоря, что ребенку так хорошо, что он не хочет покидать своего помещения и начать жить в не лучшем из миров.

Беременность и рождение сына привели к тому, что наше Землячество махнуло на нас рукой – поскольку мы сдавали зачеты и экзамены, сложно было от нас что-то требовать. Я уже больше не ходила на собрания, а Ренэ бывал через раз.

* * *

Когда ожидаемый день, наконец, наступил, поздно вечером 29 января 1952 года я проводил жену в роддом, расположенный на улице Маяковского. Мы шли по Невскому, пешком, было тихо, сыпал снег, падая большими хлопьями на пальто. Мы были совершенно беззаботны, мы ничего не боялись. Что может случиться плохого с нами, такими радостными? Мы добрались до такси и приехали на место.

В тот день мы оба верили в нашу счастливую звезду. Я написал родителям: «29-го в 2 часа ночи я отвез ее на такси, до которого она дошла сама. Она никогда не проявляла страха перед тем, что ее ожидало. Но только когда она, уже одетая в „казенный халат”, пришла попрощаться со мной, ее губы сильно дрожали, а в глазах с легкостью можно было заметить страх».

Оставив ее там, я вернулся в пустую комнату и приступил к генеральной уборке, чтобы избавиться от не испытываемого мной ранее душащего чувства беспокойства.

* * *

В больнице я провела – вопреки ожиданиям – двенадцать дней. Все это время мы писали друг другу письма два раза в день, поэтому сегодня я могу рассчитывать не только на свою память.

Я оказалась в большой палате с высокими кроватями. Я лежала там очень долго, так что насмотрелась! Успело родиться восемь детей, в том числе близнецы у женщины-инвалида без ног, прежде чем появился наш потомок, которого мы назвали из-за смуглого цвета лица и за черные вихры Бамбо, как в стихотворении Юлиана Тувима[71].

Уже 29 января я писала Ренэ карандашом: «Все это продолжалось четырнадцать часов. Как раз была дежурной та врач из консультации и еще несколько других – они отнеслись ко мне очень тепло. (…) Они не цацкаются, но делают все, чтобы тебе помочь. (…) Я потеряла много крови, но мне сразу же перелили пол-литра советской [!] крови, и теперь я чувствую себя прекрасно. (…) Кормят здесь очень хорошо – примерно на уровне столовой на Грибоедова – утром хлеб (белый) с маслом и чаем, затем творог и молоко, обед из трех блюд (щи, мясо, кисель) и готовый ужин. Пока я ем все с большим аппетитом. Вот почему мне хочется только фруктов».

30 января я продолжала: «Так что я чувствую себя хорошо, очень хорошо. И я должна сказать, что в большой мере благодаря местным условиям. Я считаю, что делается по максимуму все, что возможно, и я не уверена, что дома обо мне лучше бы заботились. Как всегда – самые сердечные – это „русские бабушки”, всевозможные „няни”, „уборщицы” и т. д. Хотя работа у них очень тяжелая, они всегда в хорошем настроении, постоянно довольны жизнью. Одна очень забавная, она разносит нам еду и питье, без перерыва приговаривая „Ешьте, мамочки, ешьте”. Сложно даже повторить эти постоянные реплики в отношении „мамочек”, насколько полезно пить молоко или есть хлеб с творогом».

Слово «реплики» я неправильно использовала – в ответ на замечания нянечек лежавшие рядом со мной «мамочки», которых я тоже с юмором описывала, подчеркивая, что они «не жалуются», делали «очень меткие и крайне остроумные замечания о жизни». Как жалко, что я их не записала!

Ренэ, в свою очередь, узнав, что стал отцом, чуть не попал под машину, чему свидетелем была одна из уборщиц, с которой мы подружились, она сначала испугалась, а потом обрадовалась. В его письме от 30 января я прочла: «Каким-то образом Мария Ивановна, наша „уборщица”, там оказалась. Я рассказал ей все, что знал. Она была очень довольна. Вообще очень приятно, когда видишь, что людям не безразлично, что они радуются вместе с тобой…».

Действительно, наши знакомые по учебе также проявляли немало теплых чувств, что в т. ч. было отражено в очень забавном письме ко мне, в котором описывалось, как мои институтские подруги, ни на кого не обращая внимания, повисли на шее счастливого «папки», как и на подаренной нам прекраснейшей коляске, которая также служила кроваткой (коляска была «рижского происхождения»).

В первой палате нас было одиннадцать: «(…) все с юмором, спокойные и любят свежий воздух», а главное: «(…) радио работает только время от времени». Затем меня перевели в другую часть больницы – там женщины были несколько более примитивны (а назойливый громкоговоритель гудел все время). Больше всего их удивляло, о чем можно столько писать друг другу. У большинства не было мужей (война!), а те, у кого были, беспокоились, сохраняют ли они им верность. Я записала: «(…) они говорят об изменах, которые довелось пережить, о ссорах дома, о мучительных родах и детях, которых не хотелось и больше не хочется, и если появятся, будут лишь обузой и т. д. и т. п.».

6 февраля я снова писала: «Знаешь, у нас в „палате” очень интересные разговоры; недавно произошла ссора по поводу культуры: одна заявила, что русские некультурны, другая сказала, что процент „грамотных” в СССР самый высокий и поэтому это самый культурный народ. А первая говорила о разнице в поведении иностранцев или даже русских, которые жили на Западе, от местных, которые хамистые, неотесанные, без воспитания и манер. И в качестве доказательства она сказала, что ее „приятельница” была в Польше и говорила, что у нас любой крестьянин живет как барин, и каждая крестьянка играет на фортепьяно после работы. Было очень смешно слушать. Затем они говорили о высоком уровне жизни в Германии и Чехословакии и т. д. и т. д.

Еще одно, что вызвало у меня шок, так это удивительная суеверность этих женщин: с виду культурная, и вдруг начинает рассказывать тебе о том, кто кого «сглазил» в ее семье, как кто-то заболел, кто-то умер, как нельзя во время беременности ходить на похороны, а длинная пуповина бывает тогда, когда переступаешь через веревки, как нужно сплюнуть через плечо, если гость говорит что-то, – ты не представляешь».

Я хотела как можно скорее вернуться в наш «дом», в общежитие, но врачи отказывались выписать из-за плохих результатов анализов. Поэтому я продолжала писать письма и ждала ответов. Они прекрасно передают атмосферу этого прибежища, социального среза и межличностных отношений. Когда стало ясно, что я студентка, мои соседки по палате начали меня сильно жалеть – как я справлюсь с учебой, ребенком, а еще мужа надо обслужить, постирать, приготовить. Меня тогда удивило такое отношение к мужчинам – не только в больнице. С Ренэ мы с удивлением наблюдали, что всю тяжелую работу выполняют здесь женщины в ватниках и валенках: ремонтные работы, даже сверление тяжелой дрелью с упором в живот. А мужчины сидят в учреждениях, за письменными столами, они контролируют, руководят… Они были, с одной стороны, милые, сострадательные, а с другой – могли проявить невероятную жестокость.

7 февраля 1952 года я писала: «Знаешь, была и до сих пор являюсь свидетелем совершенно чудовищной истории. В нашей палате лежит калека, двадцатитрехлетняя Люба-Любочка; она родила девочку, она – эпилептик, наполовину парализованная. Уже один вид ее вызывает жалость и ужас. (…) Она ненормальная, живет в условиях, судя по тому, что она говорит, не самых лучших. Конечно, ребенок незаконнорожденный, неизвестно чей. И Люба придумала целую историю о том, что у нее есть муж – майор в Севастополе, что пишет, что скоро ее заберет. Все вокруг умирают со смеху, задают ей сотни вопросов, и она с радостью отвечает, не замечая, что они так безжалостно насмехаются над ней. (…) Я и не думала, что бабы могут быть такими жестокими. „Мужа ей захотелось, ладно бы еще придумала, что рабочий, так нет майор – вишь, что удумала” – такие фразы я слышу постоянно. (…) Но это еще не все, теперь ей некуда деться с ребенком, ее мать не хочет и не может взять: она сама тяжело работает, и здесь нужно присматривать и за Любой, и за ребенком. (…) В доме инвалидов нет места для ребенка. (…) Вчера привезли двух маленьких девочек (десять и двенадцать лет – что-то в этом роде) – будут им делать „аборт”. Ужасная история – я не слышала ее целиком. Это, видимо, не в первый раз».

Хватит этих больничных историй…

Наконец настал день возвращения в общежитие. Дальше все пошло нормально. То один, то другой из нас чувствует себя хуже или лучше. Только Бамбо вечно доволен и ни в чем нам не мешает. Когда мы учимся, он просто хочет быть в коляске, рядом с лампой. Лежит, сучит ножками и не знает, что его привезенные из Польши пеленки и подгузники кипятятся на примусе, а затем будут тщательно выглажены. Гигиена! Однажды эти подгузники с пеленками, кипящие в большом алюминиевом тазу (мой вклад в приданое малыша) на соседней кухне, взлетели буквально на воздух. Видимо, примус забился и произошел взрыв, к счастью, рядом никого не было. Нам досталось лишь много уборки, вокруг было полно сажи, пролитой мыльной воды и пеленок. Пришлось быстро купить новый и приступить к дальнейшему кипячению…

В любое время, когда это было необходимо, но часто и по собственной инициативе, к нам приходила врач. Когда Ренэ заболел ангиной (изначально подозревали даже дифтерию), она приносила какие-то лекарства, что было нелегко, и говорила постоянно мыть руки. Она была нашим добрым духом, ее забота тронула нас, и с тех пор мы прониклись любовью к русским. Действительно, не раз они проявляли в отношении нас свою доброту – со временем все большую.

Пять месяцев нашей жизни втроем пролетело незаметно. Мне пришлось сдать еще два экзамена – политэкономию и историю СССР. Ренэ готовился к своим. Бамбо, как я уже сказала, совсем не мешал нам – он лежал рядом в своей коляске из Риги и смеялся, когда мы бросали в него подгузником.

* * *

Время от времени мы готовили на электрической машинке грибной суп с пельменями и сметаной (таким образом, мы совершали одно из преступлений – мы вкручивали так называемый «жулик»). Иногда я один ел в соседней столовой, а молодой маме приносил то, что мне советовали официантки. Они относились к нам, не знаю почему, с большой симпатией и давали нам самое лучшее. Студенческий ребенок был всегда в хорошем настроении, ничего не боялся, а качали его под мелодию частушки с рефреном «Моя мама боевая и папаша боевой». Его можно было разбудить посреди ночи, и он сразу был готов к веселью. Поэтому мы брали Бамбу с собой в поездки, плавали с ним вместе на пароходике, чтобы всем вместе любоваться белыми ночами, гуляли в польско-русской компании со знаменитой коляской из Риги, увековеченной на одной из фотографий.

Наконец мы сдали все экзамены, получили зачеты и могли вернуться в Польшу. Остались только билеты, сборы вещей всех троих – и в путь…

Мы вернулись в Варшаву самолетом через Москву; прямого сообщения еще не было. А после каникул, которые прошли в Мрозы в Мазурии в обществе целой сдвоенной семьи, насчитывающей теперь вместе с Богусем, племянником «бабуси Зоси», одиннадцать человек. Мы оставили семимесячного ребенка в Белостоке под присмотром бабушки с дедушкой и теток (самой младшей и самой заботливой было шесть лет!). Варшавские бабушка с дедушкой и дядя Дудек обещали финансовую и другую помощь. Сдержали свои обещания. Извращенцы-родители уехали заканчивать последний год обучения.

До этого – во время этих и предыдущих каникул – мы выливали на головы наших отцов целые ведра критических замечаний и рассказов о худших впечатлениях от Москвы и Ленинграда. Дедушке Леону делали комплименты за участие в войне с большевиками в 1920 году; мы хвалили его за то, что он пошел добровольцем и получил награду, и даже за то, что получил участок земли в Подолии; он, правда, не захотел стать осадником (колонистом) и уехал во Францию. Но благодаря таким людям, как он, Польша не стала семнадцатой республикой! Дедушку Юзефа мы расспрашивали про его отношение к московским процессам и культу Сталина, который у нас вызывал особенное омерзение. Дедушка Леон не хотел ничего слышать, а дедушка Юзеф попытался охладить наши горячие головы, говоря, что у нас есть возможность учиться, получать стипендии, а им это было недоступно, то есть что мы должны принять во внимание одно и другое. Он явно боялся, что нас занесет, и нас выгонят из института. Этого и мы боялись, поэтому мы как улитки прятались в домик и молчали. Мы осознавали весь оппортунизм и испытывали чувство отвращения. Однако оно нас не очень сильно беспокоило.

Снова в Ленинграде. Комнатка у Марии Ивановны. Смерть Сталина

В сентябре мы снова оказались в городе на Неве. Это был, впрочем, месяц относительного отдыха, когда студенты отправлялись «на картошку», помогать с уборкой урожая колхозникам, а иностранцев в это обязательное путешествие не брали; мы, как иностранцы, также не проходили военную службу. Поэтому у нас с Висей было много времени, чтобы наверстать упущенное и в музеях, и в театре. В этом отношении Ленинград был прекрасным местом даже в то время, когда не выставляли всего, что хранится в Эрмитаже и Русском музее.

После возвращения осенью 1952 года наша жилищная идиллия закончилась. Мы не могли рассчитывать на получение отдельной двухместной комнаты. Однако Клава подсказала, что с Пархоменко, начальником ЖКО (жилищно-коммунального отдела) обо всем можно договориться за «титли-митли» (сказав это, она сделала характерное движение пальцами и рассказала обо всех «сокровищах», которые есть у него и его жены. «За что, за эту ничтожную зарплату?», – убеждала она). Все стало понятно – речь шла о взятке. Однако надо было видеть Пархоменко, чтобы понять, почему решение было не из легких. Он бродил по коридорам нашего общежития – довольно долговязый верзила, с вьющейся черной шевелюрой, запавшими под нависавшими лохматыми бровями глазами, один глаз был мертвым, глядящим незнамо куда; он якобы потерял его, когда был партизаном. Поговаривали, что он был начальником какого-то лагеря, и его отослали, потому что он свихнулся. Что это был за лагерь, мы не знали. Тем не менее, я подумал: «Что мешает попробовать?» Я положил триста рублей в карман и пошел в его «кабинет». Я уже собирался постучать, когда вдруг начал сомневаться: не мало ли я взял? Что если он посчитает это провокацией? Будет ли он бояться взять у иностранца? Мое сердце заколотилось, и я воспринял это как сигнал к отступлению. Сегодня я думаю, что я поступил правильно.

Однако мы не могли смириться с тем, что будем жить по отдельности, в общих комнатах общежития, с включенным сутки напролет репродуктором. Я постоянно думал о том, что сделать, чтобы быть вместе. Я читал объявления на застекленных досках, предлагавших сдать комнату. Мы вместе ходили по указанным адресам. Кстати, мы нагляделись, как люди живут в «коммуналках» с общими кухнями, где в глаза бросались стоявшие на столах масляные примусы; редко мы попадали в односемейные квартиры. Когда мы показывали наши документы – «вид на жительство», и оказывалось, что мы иностранцы, то и речи не было о том, чтобы что-то снять. Нам даже не удалось договориться снять так называемый угол, часть комнаты с перегородкой – одна старушка была готова сдать нам свою тесную, загроможденную комнату, потому что она работала по ночам, и мы бы виделись с ней только днем. Но опять же, как только она узнала о нашем статусе, то не захотела нас прописать. «Курица не птица, Польша не заграница» гласит старая поговорка. А тем не менее…

Я продолжал отчаянные поиски. Я расспрашивал всех, кого только мог. И вновь произошло чудо – наша лаборантка в «кабинете методики преподавания русского языка и литературы» Мария Фомина, выслушав мои стоны, сказала, что такую комнату, правда, проходную, но с перегородкой, отделяющей ее от кухни, она может нам сдать. Она была вдовой какого-то чина, не боялась нас прописать, а с двумя дочерьми ей было нелегко обеспечить себя и их.

Она жила в большом многоквартирном доме на улице Дзержинского (бывшая и нынешняя Гороховая), недалеко от нашего общежития, но на противоположной стороне. Именно здесь Захар, слуга главного героя романа «Обломов» Гончарова, вдавался в споры на черной лестнице… У нашей новой хозяйки не было дополнительных кроватей, поэтому, вызвав всеобщее любопытство, мы вдвоем перетащили их вместе с матрасами через Невский и далее. «Двое с кроватью» на главной улице города! Мы останавливались время от времени, чтобы передохнуть. И так мы ходили дважды. А потом еще третий раз, чтобы перенести наш хлам.

* * *

Мы снова были одни. Не совсем, но почему-то мы не чувствовали того, что рядом были Мария Ивановна Фомина и две ее дочери – старшая Рита и младшая Маша. Через коридорчик у нашей комнатки они проходили почти неслышно; борьба шла только за громкоговоритель – его машинально включали, и мы – когда появлялась возможность – выключали его. Кухня была только в нашем распоряжении и хозяйки. Теперь мы познавали действительную жизнь ленинградцев. Печи топились дровами. Осенью Мария Ивановна заказала их для себя и для нас. Бревна перевозились на тележках и складировались с указанием, кому принадлежат. Затем мы пошли – в соответствии с указаниями – на знаменитую Сенную площадь (с горестью воспетую еще Некрасовым – «там били женщину кнутом, крестьянку молодую»); там стояли крестьяне в обмотанных тряпьем валенках с топорами и пилами за поясом. Их можно было нанять, чтобы они порубили и частично подняли наверх наши дрова. В то время мы не задумывались о том, кто занимался вырубкой этих огромных деревьев… Потом мы утром топили нашу круглую металлическую печь. Она давала достаточно тепла.

Мы также узнали, почему на улицах нет очередей, лишь иногда они образовывались в больших магазинах. Очереди при этом стояли с заднего двора – там продавались «дефицитные» товары: дешевое мясо, рыба и тому подобное. Муку «давали» два раза в год по заранее подготовленным домовым спискам. Еще ночью, в установленный день, выстраивалась очередь за этими выделенными на человека тремя килограммами – ждали, когда привезут, чтобы не упустить момент. Мы тоже стояли вместе со всеми. В магазинах было полно макарон, круп, а также сушеного картофеля и различных венгерских и болгарских консервов, очень хороших, хотя и дорогих. Поэтому они и стояли на полках магазинов. Однажды мы увидели банку моего любимого вишневого варенья советского производства. Взяв банку, мы заметили на свету косточки. По наивности мы спросили, нет ли без косточек? Продавщица посмотрела на нас с крайним презрением: «Еще вам будет государство косточки вынимать» – был ее полный возмущения ответ. Мы повторяли эти слова с удовольствием в разных случаях. Чем только это бедное государство должно было бы заниматься по желанию своих требовательных граждан! К счастью, никто ничего не требовал…

Мы также участвовали в выборах в сейм, которые состоялись той же осенью 1952 года. Чтобы отдать свой голос, надо было встать на рассвете, как только мосты над Невой были опущены – это должно было свидетельствовать о нашем сверх лояльном отношении и привязанности к Народной Польше – перейти на другую сторону и сонно дотащиться до университета, где была организована избирательная комиссия, бросить в урну листок, подтверждающий наше признание новых властей. В списках были имена людей, о которых мы ничего не знали. Раз их выдвинули, значит, они этого заслуживают. Одно желание брало верх – вернуться в общежитие как можно скорее, упасть в кровать и отоспаться. В конце концов, это было воскресенье.

Несколько иначе запомнил эти выборы Тадеуш Качмарек. В его «Признаниях ярого коммуниста» читаем: «Выборы, первые в жизни для большинства из нас, кроме того проходящие за границей, были организованы в действительно торжественной обстановке [ничего, кроме принуждения встать рано, мы не заметили – В. С.], конечно же, со стопроцентной явкой. Драматическая ситуация имела место при подсчете голосов. Оказалось, мы зафиксировали три вычеркивания: дважды был вычеркнут Богдан Чешка и один раз – Якуб Берман (или, может быть, наоборот, это не имеет значения). Чешко не был так важен, но Берман… Я помню, как я был напуган, и помню, что, когда я сообщал результаты выборов по телефону в посольство, мой голос дрожал. Дело не в том, что я боялся каких-либо последствий, хотя это было не исключено, ведь это свидетельствовало о плохо проведенной воспитательной работе исполнительным органом, в котором я был первым секретарем уже больше года»[72]. Наш «партийный воспитатель» переживал, что в нашей избранной группе… оказался антисемит! Он даже не допускал мысли, сам признается, о существовании разницы во взглядах.

* * *

Мы принимали гостей в комнатке на Гороховой, и когда у нас была уже «октябрьская» мука, сами пекли разные вкусности. У нас бывали Сыкаловы – странная пара с печальной судьбой. Роман Сыкала, самоучка, прославился тем, что поставил в Лодзи «Мать» Горького. Его с женой отправили на учебу в СССР. Как я уже упоминал, они жили в гостинице «Европейская». С ними было приятно болтать. Даже можно было обмениваться анекдотами. Помню один, рассказанный Романом: «В чем разница между гениталиями комара и социализмом? Разницы нет. Известно, что существует, но никто этого еще не видел».

Сыкала собирался поставить силами польских студентов «Немцев» Кручковского, но из этого ничего не вышло. Он лишь взял на себя руководство хором. Потом они вернулись в Лодзь. Эву Здзешинскую мы видели в нескольких фильмах во второстепенных ролях. Затем у них родился сын, после чего последовал развод. В конце концов, нам рассказали, что за различные мошенничества (нелегальная продажа театральных билетов, получение взяток за экзамены в киношколе и назначения и прочее) его посадили. Возможно, ему помогли совершить самоубийство – он скомпрометировал все партийное руководство Лодзи, которое покровительствовало его деятельности и боялось, что он начнет на них доносить. Такие ходили слухи.

* * *

Наша идиллия, прерываемая включением и выключением громкоговорителя, была потревожена именно этим ненавидимым нами предметом – в один мартовский день Мария Ивановна разразилась гневом: «Как вы можете не слушать, товарищ Сталин умирает, а вы…». Об ужасной новости мы узнали от нее. В течение следующих нескольких дней, как объяснили позже, происходила комедия медленной смерти любимого вождя мирового пролетариата. Громкоговорители на улицах и в домах сообщали о состоянии его здоровья. В коридорах института и общежития у его портретов был выставлен караул. Сообщение о появлении «дыхания Чейна-Стокса» лишь немногим дало понять о том, что все кончено. Продолжавший оставаться мрачным, известный со времен войны голос Левитана сообщал о следующих стадиях болезни. Наконец трагическим, полным слез голосом объявили urbi et orbi о смерти вождя, который, как теперь известно, уже несколько дней был мертв. Как нам рассказывала спустя много лет Евгения Гинзбург, автор «Крутого маршрута», в тот день мимо нее прошел строй лагерников, возвращавшихся с работ в бараки; один из них прошептал: «Ус откинул хвост». И огромная радость охватила заключенных и «освобожденных» из лагеря, таких как она, которые не могли, тем не менее, покинуть Крайний Север.

Во дворе нашего института прошел похоронный митинг. Кругом рыдания, ручьи слез. Молча стоим и не знаем, что делать. Мы стараемся сохранять серьезность, замереть и каким-то образом скрыть полное отсутствие эмоций. Я думаю, что нам это как-то удалось, хотя за нами внимательно следили. Мы спиной чувствовали взгляд все время. Перед толпой собравшихся студентов и преподавателей старик Десницкий, профессор русской литературы, дрожащим голосом декламирует известное стихотворение поэта XIX века Алексея Плещеева на смерть выдающегося критика Николая Добролюбова: «Какой светильник разума погас / Какое сердце биться перестало…». Не дожидаясь окончания мероприятия, мы оба смываемся à l’anglaise, надеясь, что рыдающая толпа не заметит нашего исчезновения…

Как-то не заметили. Дома нам пришлось по-тихому, с осторожностью обмениваться замечаниями.

* * *

Через некоторое время наш лучший друг Якуб приехал в гости из Москвы. Мы наконец-то смогли отвести душу. Он рассказывал о страшном дне в Москве, о тысячах затоптанных людей, о новой Ходынке, когда в связи с коронацией Николая II толпа бросилась на приготовленную еду с тем же результатом. У него было много информации о настоящем и прошлом, так как он встречался с родственниками и друзьями. Кроме того, будучи евреем, он прочувствовал в своем энергетическом институте последствия антисемитской кампании после скандала с убийцами в белых фартуках. Меня считали полькой, поэтому я не знала, как это происходило на моем факультете. Лишь спустя годы Лариса Вайнштейн рассказала мне, как она подверглась преследованиям, ей занижали оценки, делали злобные замечания в ее адрес…

У нас, хотя мы были уже родителями и почти выпускниками, тем не менее был веселый настрой, тем более что смерть любимого вождя не вызвала у нас глубокой скорби. Поэтому мы решили провести вечер в компании друзей в ресторане «Кавказский» на Невском с шашлыками и красным вином. По пути к нам присоединился мнимый перс, который часто крутился рядом с нами, вызывая некоторое подозрение. Однако нам не удалось его сплавить. Мы спустились вниз по лестнице в ресторан, где при тусклом свете увидели ожидавших официантов во фраках, и заняли столик. В том, что мы – иностранцы никого не надо было убеждать, мы решили, что только один из нас знает русский, а другие говорят на разных языках. Заказ занял бесконечно много времени, потому что мы один за другим объясняли, что заказываем, как будто играли в испорченный телефон. Затем нам пришлось продолжить наш разговор аналогичным образом, что нас устраивало в связи с присутствием перса. Наконец, после оплаты счета мы все, развеселившиеся, разошлись в разные стороны.

Я помню еще один существенный опыт. Мы решили отправить родителям и детям в Белосток посылку. Это оказалось довольно сложно. Посылки принимались только в соответствующих ящиках из фанеры, кроме того, они должны были быть обшиты мешковиной, и только на ней можно было написать адрес чернильным карандашом. Мы выяснили, где все это можно купить, но сначала нужно было на почте – только в одном месте – показать все, а затем упаковать и оплатить. Я поехал на другой конец города и выстоял длинную очередь, в основном из женщин. Они все посылали еду, в первую очередь лук и чеснок. Я вернулся в общежитие, и мы не могли понять – неужели есть такие места, где нельзя купить лук и чеснок? Видимо есть, раз именно это высылают. Спустя долгое время после возвращения в Варшаву до нас дошло, кто и кому отправлял эти посылки из Ленинграда на Крайний Север в Архипелаг ГУЛАГ…

Между тем приближались так называемые государственные экзамены. Мы сдавали их в июне в большой аудитории перед огромной комиссией, по очереди по предметам специализации и идеологическим предметам. Каким-то образом нам удалось удовлетворить не очень строгих судей, и через некоторое время нам были торжественно вручены дипломы с отличием. Про госэкзамены рассказывали одну смешную историю. Одна из любимиц, кандидат в престижную аспирантуру, успешно все сдавала и один из экзаменаторов, чтобы увенчать ее прекрасный ответ своим вопросом, спросил, кто является председателем Коммунистической партии Китая. Любительница оперы без колебаний ответила: «Чио-Чио-Сан», но через секунду, красная от волнения, она исправилась… Кажется, это не повлияло на ее дальнейшую судьбу.

Прощай Ленинград! Увидимся ли еще?

Мы собирались возвращаться. Комнатку мы передали нашему коллеге Казимежу Корду (в то время Козел), студенту консерватории. Поэтому мы отнесли в общежитие только одну кровать. (Домой Казик вернулся с женой Ритой, которая, однако, задержалась ненадолго в Польше). За четыре года мы собрали много ненужного. Прямо рядом с нами находился небольшой магазин с забавным названием: «Покупка утиля от населения». Нам всегда было интересно, разве можно купить старые вещи, этот утиль не у населения… Смысл был очевиден. Я собрал все: таз, кастрюли, тарелки, чашки, утюг, прикроватные лампы, связал и взвалил все это на спину. Вид у меня был не лучший. Грязный. Запыхавшийся. Потный. Два черных типа посмотрели на меня с подозрением и начали проверять, что я могу предложить. Слышу, шепчут: «Деревню обокрал… Двадцать…». Я рассчитывал как минимум на двести рублей. «Раз цванциг, – говорю я, – тогда не надо». И гордо взваливаю узел на плечи, чтобы раздать этот утиль институтским уборщицам. Я еще постоял в институте, поглядел с умилением на дверь с надписью: «ЖКО. Тов. Пархоменко». Если бы он тогда не принял правильного решения, кто знает, как сложилась бы моя судьба…

* * *

Состоялась еще одна встреча нашей институтской польской группы. Обсуждали нас, выпускников, давали характеристики. Одна из коллег обвинила нас в том, что мы отделялись от коллектива, о чем свидетельствует жизнь в городе, а не в общежитии со всеми вместе; некоторые из наших коллег кивали и дополнительно указали на наши мелкобуржуазные привычки. Мы особенно на это внимания не обращали. Мы были рады тому, что никогда больше их не увидим. И действительно, при виде кого-то из них – за несколькими исключениями – мы переходили на другую сторону улицы. Вот так. Ничто нас не связывало.

Мы возвращались с осознанием собственного ужасного невежества, зная, что нам предстоит наверстать упущенное. Мы также знали, что не можем рассчитывать на лестные «характеристики» Землячества и поэтому не знаем, где будем работать. Одним словом, перед нами открывалось совершенно непредсказуемое будущее. Однако возобладал оптимизм молодости. Нам было по двадцать с небольшим, и мы были не в состоянии долго переживать.

Предстояло еще несколько милых прощаний: с Ларисой и Аней, с испанками, с однокурсниками. С официантками, дворниками и уборщицами. Именно контакты с ними представляли собой противоядие от вызывавших отвращение посредственных преподавателей, догматических комсомольцев, чиновников-взяточников, подлых доносчиков.

Мы также попрощались со знакомой «чистильщицей обуви», сидевшей на углу Желябова и Невского. Она бывала там ежедневно, в своем темно-синем фартуке, зимой в ватнике и валенках, закутанная в серый шерстяной платок крест-накрест и завязанный на спине. Эта профессия была исключительной прерогативой людей «кавказской наружности». Она также продавала шнурки и крем для обуви. Обычные жители чаще всего пользовались услугами чистильщика обуви, хотя и не слишком часто. В те годы приезжих из-за восточной границы в Польшу можно было узнать по широким штанинам и нечищеной обуви. Наша чистильщица неподвижно сидела на табурете у деревянного шкафчика, прикрепленного к стене, состоящего из двух крыльев, запираемых на ночь на висячий замок. Ее взгляд был прикован к обуви прохожих. Когда мы проходили мимо нее, она поднимала голову, и улыбка освещала ее широкое, мрачное лицо – она узнавала по обуви своих любимых клиентов из соседнего общежития. Мы всегда сердечно приветствовали друг друга, обсуждая, как идут дела, как здоровье и так далее. Она отвечала односложно и с явной симпатией. Когда через много лет мы вновь приехали в Ленинград (еще не Санкт-Петербург), она была все на том же месте, но не подняла головы и не улыбнулась нам – у нас была другая обувь…

Мы уезжали без чувства неприязни и предубеждения к русским и другим народам огромной страны, с одной твердой уверенностью – никогда не вступать в ряды правящей партии. Это также был ценный урок. Итак, в путь! Прощай, Ленинград, прощай, Москва! Прощайте, друзья и знакомые! Надолго ли?

Снова в Польше

После возвращения в Варшаву. Начало работы в Варшавском университете и Институте истории Польской академии наук

В Варшаве мы должны были посетить соответствующую комиссию ЦК ПОРП, чтобы получить так называемое направление на работу. В то время все студенты, особенно стипендиаты, должны были работать в месте, указанном партией, если только какие-то обстоятельства, обычно семейные, не заставляли сделать другой выбор. Чтобы избежать необходимости покидать свой родной город, некоторые даже заключали фиктивные браки – наша хорошая знакомая Нина Френцель, чтобы не покидать Варшаву, вышла замуж, например, за Януша Шпотаньского, в будущем известного антикоммуниста, поэта и шахматиста. Затем этот формальный брак (с одним из самых знаменитых узников ПНР) был расторгнут, и она снова вышла замуж и вместе со своим ребенком от второго брака без проблем осталась в столице.

Мы оба получили направление в Варшавский университет в соответствии с нашими пожеланиями: я – на русистику, языкознание, моя жена – на историю. Сразу после этого мы поехали в Белосток за сыном.

Итак, я работаю на кафедре русского языка. Ею руководит профессор Анатоль Мирович, в его речи чувствуется виленское произношение, поскольку он сам из Вильнюса. Среднего роста, розовощекий, с редкими седыми волосами. На вид любезно сдержан. У меня нет привычки говорить плохо о людях, особенно о тех, кто уже умер, но и вспоминать елейно-хвалебным образом тоже не могу. С сожалением могу сказать, что мне не удалось найти общий язык с профессором, кроме того, я уже давно убежден, что от него было больше вреда, чем пользы нашему институту.

«Пляска смерти» или Ренэ после окончания учебы у родителей в Белостоке (лето 1953)

Всю работу тянет за него Анджей Богуславский, старший ассистент или, возможно, уже доцент. Он чрезвычайно способный и энергичный, что забавно контрастирует с его внешней медлительностью. Чем он только не занимается: вносит в каталог новые поступления, составляет расписание занятий, отвечает на письма и прочее. И, конечно, он читает лекции и ведет семинары. Привлекает к работе новичков, а также студентов последнего года. Он не командует, не торопит, а наставляет своим примером. Одна из учениц, Марыля, во всем ему помогает. Вскоре она станет его женой.

Подурачиться зато можно со Сташеком Каролякем. Он тоже ассистент, тоже чрезвычайно способный. Ездит на занятия из Жирардова, что в 45 км от Варшавы. У него есть время для всего. Шустрый, проворный, живой, остроумный en passant. С ним можно не только пошутить, он может еще и выручить в затруднительной ситуации. Помню, как однажды мне выпало дать ответ на очередное письмо из министерства – запрашивались какие-то данные, уже не помню, в связи с чем. Я ломал голову, где их раздобыть.

– Что с этим делать? – спрашиваю Сташека.

– Сейчас уладим, – ответил и ушел в другую комнату; затем вернулся и дал мне нужные цифры.

– Откуда ты все это знаешь? – спросил я с восхищением.

– А как ты думаешь, для чего существует потолок? – прозвучал обезоруживающий ответ.

Тем временем меня ожидали первые занятия, назначенные мне без уведомления и предварительного согласования того, чего они касаются. Впрочем, я сам был виноват, потому что сам не побеспокоился. Я явился на кафедру и узнал, что через минуту у меня практические занятия.

– Какая тема?

«Займетесь с ними речевыми средствами», – заявил профессор. И точка.

В тот момент я не мог вспомнить, о чем речь. У меня в голове русская терминология, я совершенно не готов. И вдруг перед дверью библиотеки, в углу, на столе, я вижу стопку брошюр товарища Сталина «Проблемы языкознания». Я хорошо помню ужас, который они вызвали в кругу профессионалов. В нашем институте преподавательница, именитая пожилая дама, сторонница обличаемого Марра, была расстроена, когда ей пришлось хвалить блестящего автора под угрозой потери работы и, возможно, не только ее. Между собой мы высмеивали отдельные куски. А сейчас я держу в руках эту брошюру и вижу в ней свое единственное спасение. Чем мне повредит немного развеселить группу… Пусть посмеются! Но вскоре возникает мысль, что, может быть, они и посмеются, но это не останется незамеченным. На дворе осень 1953 года. Хотя выдающегося лингвиста уже торжественно похоронили, никто еще не мечтает об октябрьских переменах и оттепели. Меня одолевают сомнения. Но назад пути нет. Увидим. Сперва я изложу им суть. А критические замечания оставлю на потом.

И я начал излагать. Вместе со знакомством со всей группой у меня это заняло целое занятие. Следующие прошли уже без участия нескольких человек. Они перешли в другую группу. Не без оснований. А я взялся за подготовку следующих занятий, стараясь забыть о тех первых…

Забегая немного вперед, я должен уточнить, чем меня оттолкнул от себя профессор Мирович. Даже не тем, что он поставил меня в идиотское положение по отношению к студентам, не привычкой обременять своих ассистентов множеством обязанностей, часто без необходимости. Дело в том, что с некоторым непостижимым удовлетворением он доказывал свою правоту, показывал свое превосходство. Пример? Однажды я перепечатывал одним пальцем письмо в ректорат; из-за опечаток я перепечатывал по распоряжению профессора его второй, третий раз, иногда из-за пропущенной запятой. Наконец, очередной вариант его удовлетворил. «Теперь все в порядке», – услышал я. Тащась с этой бумагой в Казимировский дворец[73], я вновь взглянул на результат своих трудов и увидел опечатку в обращении к ректору (результат усталости и нервозности из-за стольких перепечаток). Я вычеркнул лишнюю букву, и проблема была решена.

Даже любимые ученики профессора Мировича не могли вовремя защитить диссертацию, потому что, когда уже после всех комментариев и исправлений текст был готов, он внезапно приходил к выводу, что работа никуда не годится и ее следует начинать заново. Меня это не коснулось, потому что через год я перешел на кафедру истории русской литературы, привлеченный работающими там коллегами. Что еще хуже, сдача экзаменов профессору полностью зависела от его настроения. Были годы, когда он валил на экзамене целый курс, пересдать его удавалось лишь нескольким студентам, а ответственность за эту ситуацию ложилась на кого-то еще. Я еще к этому вернусь.

* * *

Мне зато никаких занятий со студентами не поручили. Я ходила на семинар профессора Людвика Базылева по истории России. Из студентов я помню Мечислава Тантэ, Марью Ваврык и Ромуальда Войну. Мы все встретились затем в Польско-советском институте, директором которого был Зигмунт Млынарский. Помимо библиотеки, где можно было также взять книги домой, там была большая аудитория, в которой проходили конференции и доклады; позднее ее превратили в кинозал.

Доклады на актуальные темы не вызывали особого интереса. А в отчетах необходимо было «продемонстрировать» популяризацию советской проблематики. В институте за заполнение аудитории отвечал энергичный Липиньский (позднее научный сотрудник отдела славистики ПАН). Когда не было выхода, он приводил «подневольных слушателей». Для этого лучше всего подходили солдаты. Они приходили по четверо, затем по приказу: «По двое шагом – марш!» они входили в аудиторию. Здесь они могли выспаться в течение более двух часов, следя лишь за тем, чтобы громко не храпеть. Липиньский также находил слушателей среди учеников школ под Варшавой, которых он привозил в институт на автобусах.

В этом институте было три отделения: «История СССР» под руководством Людвика Базылева, «Исследования прессы» под руководством Зигмунта Млынарского и «Литература СССР» под руководством Самуэля Фишмана, который только что вернулся из польского посольства в Москве. У Фишмана работали: Бохдан Гальстер, Марек Печиньский, Рышард Пшибыльский, Антоний Семчук и Анджей Валицкий, иногда бывал Рышард Лужны[74]; у Базылева и Млынарского из посещавших семинарские занятия были: Тадеуш Буткевич, Петр Лоссовский и Анджей Сьлиш, а также две Хелены – Язьвиньская и Борковская. Млынарский, которого сотрудники называли «Гжмот» (гром), также руководил поисками в польских архивах (зачастую на основании созвучия фамилий) русских, белорусов и украинцев – участников Январского восстания; что легло в основу книги Лоссовского и Млынарского «Русские, белорусы и украинцы в Январском восстании»[75]. Профессор Базылев шутил, что будь он старше, его наверняка внесли бы в это издание. Сам же он занялся историей народнического движения и участия в нем поляков. В результате опубликовал две книги: монографию и сборник наших работ о польско-российском сотрудничестве в кругу народников[76].

Вход в Институт истории ПАН в здании мазовецких князей на рыночной площади Старого города д. 29/31; у института стоят Виктория и Ренэ

Общество в институте было симпатичным, несмотря ни на что идеология не доминировала; кроме «дружбы с СССР», ничего назойливо не навязывали. Единственным крайне идеологизированным событием стала конференция, посвященная 300-летию воссоединения Украины с Россией под лозунгом «Навеки вместе, навеки с русским народом». О народниках в СССР говорилось вполголоса. Биографический словарь деятелей революционного движения, находившийся в открытом доступе в библиотеке Варшавского университета, в СССР имел гриф секретности, также как чрезвычайно интересные ежегодники «Каторга и ссылка», изданные Обществом политкаторжан, члены которого в качестве спецпоселенцев оказались в лагерях или в лучшем случае на спецпоселении. В нашем институте в Ленинграде преподавали историю кружков и организаций народников крайне поверхностно, подчеркивая их ошибки и использование террора. Эти лекции проходили под лозунгом «Мы пойдем другим путем!» – слов Ленина, произнесенных им после казни его брата. Напротив, в коллективе Базылева преобладало скорее восхищение позицией народников, их преданностью простому народу, отказом от богатых и влиятельных родителей во имя идеи, увлекательными событиями, безрассудными побегами и так далее. Воспоминания участников движения и документы (в том числе изданные за рубежом) читались, затаив дыхание. Наши библиотеки, особенно библиотека Варшавского университета, имели большинство публикаций как дореволюционных, советских, так и изданных в эмиграции. Поездки в московские и ленинградские архивы были тогда редкостью. Читая исторические журналы, выходившие в то время в СССР, мы понимали, что вступаем в не очень хорошо изученную, скользкую, возможно, не полностью запрещенную, но и не пользующуюся поддержкой область. Это прибавляло работе дополнительную радость. Теперь я точно знала, что буду заниматься историей России в XIX веке. Для того, чтобы заниматься более ранним периодом, мне не хватало знаний – во время обучения с нами не проводили занятий по вспомогательным наукам, я не очень хорошо знала латынь, на что мне указывал Отец, когда я в письме просила у него совета. ХХ век отпугивал меня тем, что все было до крайности фальсифицировано, что я уже понимала.

Отъезд из Варшавы советских историков. Перед вагоном стоят справа: Станислав Калабиньский, Виктория, Виктор Яцунский, Стефан Кеневич, Илья Миллер, Иван Хренов и Богуслав Лесьнодорский (конец 1950-х годов)

В Историческом институте Варшавского университета, кроме семинара профессора Базылева, в мои, а также всех остальных ассистентов обязанности входили дежурства в библиотеке. Там царствовала грозная доктор Дроздович, которая жесткой рукой учила нас заполнять каталожные карточки; мы также расписывали содержание журналов – наша начальница же с удовлетворением указывала нам на все наши ошибки, упущения и плохую пунктуацию. По сей день я с умилением нахожу эти продолговатые карточки в каталоге, написанные моим почерком.

Дежурства в библиотеке, выдача и прием книг имели свою хорошую сторону – происходило знакомство с фондами библиотеки изнутри, обнаруживалось множество брошюр и монографий, знакомство с которыми произошло бы не сразу. А здесь они стояли одна рядом с другой, достаточно лишь протянуть руку.

Молодые научные сотрудники должны были заниматься также социальной работой. Все ездили по школам, чтобы рассказать старшеклассникам об истории и отвечать на их вопросы. Мне также надо было пройти через это. У меня вышло не лучшим образом – я смутилась, и единственным выходом было признать свое невежество. Потерпев фиаско, я вышла из класса еще до окончания урока, и представляла себе, как они смеются надо мной.

В какой-то момент – возможно, еще в самом начале семестра – я беседовала с возглавлявшим истфак Варшавского университета профессором Тадеушем Мантейфелем о перспективах моей работы в университете. Всеми уважаемый профессор с грозным взглядом из-под кустистых бровей, с пустым рукавом правой руки, которую он потерял в 1920 году, открыто предупредил меня, что у него нет для меня ставки, поскольку Мирослав Вежховский, выпускник истфака, ассистент Людвика Базылева, который был отправлен в аспирантуру, после ее окончания вернется к своим обязанностям. Мое глупое замечание о том, что, возможно, история России займет больше места в преподавании, чем прежде, и будут полезны два человека, он отверг, презрительно промолчав. Скорее всего, это не способствовало тому, чтобы он был ко мне более расположен, чему я не удивлена. Поговаривали, что он вообще не ценит женщин-историков. Но, возможно, это просто слухи. Тем не менее, я поняла, что лучше добровольно уйти из университета. Тем более что я узнала о создании Института истории Польской академии наук в здании, расположенном на Рыночной площади Старого города. Я рассказал обо всем этом Отцу, так как всегда советовалась с ним по таким вопросам, кроме того, это он бросил меня в объятия Истории. Отец, несмотря на то, что уже не существовали ни его издательство «Ведза», ни его партия – ППС, а в ряды новой объединенной партии его не приняли, но он обладал большим количеством друзей, как довоенных – среди бывших членов ППС, так и среди ученых, ценивших его за эрудицию, миролюбие: им нравилось с ним встречаться, слушать его полные юмора истории и анекдоты. Ему было у кого попросить помощь или поддержку. И он получал их без особых усилий. Судьба моей аспирантуры (в то время использовалось именно это название согласно советской номенклатуре), а затем докторантуры оказалась в руках члена ППС Хенрика Яблоньского, довоенного левого историка, в то время еще не скомпрометировавшего себя уклонистской деятельностью в госсовете. После сдачи экзамена по истории России меня приняли, но… я попала под начало независимого научного работника (такое звание придумали для тех, у кого не было научной степени, но они занимали профессорские должности со всеми привилегиями), некоего К., старого деятеля Коммунистической партии Польши (КПП), который хотел, чтобы я вместе с другой коллегой Троцкой занималась революцией 1905 года. Не могу сказать, что меня эта перспектива обрадовала, отвращение к революционной тематике нам привили еще во время учебы. Тем временем я решила подождать. Профессор К. не был человеком неприятным, скорее наоборот. Однако у меня начались с ним проблемы из-за… декольте. Я вновь пошла к Отцу и призналась, что либо должна вообще отказаться от исследовательской работы, либо сменить научного руководителя. С профессором К. у меня нет никаких шансов, и что хуже всего, с ним я ничему не научусь. А я мечтала работать под руководством профессора Стефана Кеневича, лекции которого я посещала и чьи книги читала. Отец снова кивнул и пошел к профессору Мариану Маловисту (откуда он его знал, понятия не имею) с просьбой вступиться и ходатайствовать о переводе меня к профессору Кеневичу. И снова преуспел. С этого времени я работала под руководством моего Наставника до самой его смерти в 1992 году.

Так началась моя настоящая учеба и работа в Институте истории ПАН, которая продолжалась свыше пятидесяти лет.

Директором Института истории ПАН был Тадеуш Мантейфель. Я вскоре убедилась в том, что это был за Человек и Директор. Это он ввел в институте правило, согласно которому каждый сотрудник мог в любой момент явиться к директору, чтобы кратко изложить свое дело (потому что профессор терпеть не мог, когда растекались мыслью по древу). При обращении его называли «профессором», поскольку он считал, что в наше время директором может быть любой, а профессором можно стать лишь сделав что-то (в любом случае, так должно быть, по его мнению). По сей день эта традиция культивируется в институте его имени. Он живет в памяти тех, кто знал его, и тех, кто о нем слышал.

В секретариате главенствовала Ирена Рыбицкая, пожилая, элегантная дама. В администрации – директор Казимеж Грошиньский, который умел решать любые вопросы, но так и не привык понижать голос. Кеневич говорил о нем: «А пан лесничий зовет и кричит». Партийную поддержку директору оказывали два его заместителя: Леон Гросфельд и Станислав Арнольд. Первый покинул дирекцию в 1968 году, второй был известен тем, что не заливал за воротник. Однако властвовал всесильный Тадеуш Мантейфель, обладавший невероятным управленческим и дипломатическим талантом, что в то время было бесценно. Говорят, что его кустистые брови служили антеннами, с помощью которых он улавливал малейшие колебания. О Жанне Кормановой, которая в то время перевернула изучение истории с ног на голову, он как-то сказал: «Если я „Мантейфель”, то пани Жанна – „Фраутейфель”». Я хотела бы добавить, однако, что Фраутейфель не только угрожающе определяла генеральную линию в историописании, но и помогала тем, кто попадал в беду; мне известны два таких случая среди близких мне людей: Кристина Мужиновская говорила о ней с величайшим уважением; без нее не нашел бы работу и Кшиштоф Дунин-Вонсович. Ею также восхищались ученицы гимназии, в которой она преподавала в 1920-е годы. А составленной ею библиографией соцпечати мы пользуемся и по сей день.

Ученый совет возглавляла профессор Наталья Гонсеровская, которая сначала руководила его работой, а затем стала его почетным председателем. Она старалась до конца оставаться на боевом посту. До тех пор, пока однажды профессор Мантейфель не заметил, что она заключила договор-подряд с уже давно умершим профессором. Он прокомментировал это следующим образом: «Про-о-фессор Гонсеровская не может поверить в то, что кто-то умер в таком сме-ехотворно ю-юном возрасте семидесяти восьми лет!».

Мне лично не довелось иметь дела с главой клана историков. Я встретила ее на похоронах профессора Марии Либрах, где мы обе совершили замеченные всеми оплошности – я пришла с красной сумочкой (кажется, у меня не было другой), а профессор Гонсеровская в своей речи над могилой, не переставая, говорила о том, что покойница не смогла полностью овладеть марксистской доктриной, что негативно сказалось на ее педагогической и научной деятельности.

* * *

С самого начала кафедрой русской литературы в Варшавском университете руководили случайные люди (их назначали независимыми научными работниками через знакомства в министерстве и из-за необходимости любой ценой заполнить пустовавшие ставки). Какое-то время кафедру возглавляла Элеонора Стружецкая, происходившая из известной семьи социалистов – сторонников единого рабочего фронта. Это была дама средних лет с изысканной речью и манерами, ходившая всегда с неизменной прямоугольной плоской сумочкой под мышкой. Она, вероятно, хорошо знала русскую литературу, но по-любительски, хотя и увлекалась ею; кроме того, она писала рецензии на русские спектакли в журнал «Театр». Они свидетельствовали об определенной утонченности и умении понимать услышанные со сцены слова, при этом они были довольно упорядочены, что меня немного удивляло. Я знал ее как человека милого, но чрезвычайно хаотичного, в т. ч. в том, что касалось представляемых ею суждений. Лишь спустя какое-то время одна из редакторов «Театра» сообщила мне, что над окончательной формой получаемых неупорядоченных заметок работала редакция, ценившая содержавшиеся в них интересные наблюдения. Я испытывал симпатию к их автору, думаю, что, возможно, взаимную.

Русскую литературу XVIII века какое-то время преподавал доктор Бялецкий. Человек странный, но тоже приятный. Он не знал на хорошем уровне ни языка, ни литературы. Я случайно убедился в этом, когда заменял его во время экзамена. Экзаменуя студентов, я заметил, что никто из них не мог ничего сказать об Иване Посошкове, публицисте и осторожном реформаторе общественной жизни в России времен Петра Великого, арестованного за свои убеждения. Меня заинтриговала повальное незнание студентами этой фамилии, поэтому во время одного из перерывов я спросил об этом старшекурсника Ришарда Клёновского, вечно спорившего с партийным секретарем кафедры и соответственно имевшего собственное мнение. «Это очень просто, – объяснил он мне, – незнание студентов связано с тем, что доктор Бялецкий читает лекции по Кайеву[77], держа учебник на коленях под столом. Так уж вышло, что две страницы в том месте, где говорится о Посошкове, случайно склеились… А поскольку учебников не хватает, то все студенты пользуются конспектами, вот и все».

К счастью, из Вроцлава приезжал читать лекции профессор Мариан Якубец, а из Кракова – профессор Виктор Якубовский. Их лекции пользовались большой популярностью, и на них всегда было многолюдно. Профессора старой школы были в то время в немилости у представителей, а скорее представительниц парторганизации. Они решили – Мирка Новак и Неля Видершпиль – организовать общепольскую конференцию по русистике для разоблачения «реакционеров». Конференция не удалась, поскольку Элеонора Стружецкая поняла, в чем дело, и объявила, что не появится в конференц-зале, потому что во время глажки выходного платья случайно уронила на ногу горячий утюг. Меня отправили на разведку. Я застал ее в квартире на площади Унии Любельской с перевязанной ногой, требовавшей долгого времени для восстановления. Эта интрига закончилась тем, что я под диктовку профессора Якубеца составил протокол о непроведенной конференции. А утюг надолго вошел в поговорку.

Элеонора Стружецкая не задержалась в университете, уехав вскоре в Австралию.

На кафедре литературы работали еще, будучи студентами, два Тадеуша: Колаковский и Шишко, а также Ежи Ленарчик (после обучения в Киеве) и Ольгерд Спирыдович. Постепенно срок защиты кандидатских диссертаций миновал. Лишь когда министерство образования возглавил Стефан Жулкевский, которого прозвали «Гетманом» или «Грубым» (тучным), всех магистров обязали в определенные сроки написать диссертации. В ином случае пришлось бы попрощаться с университетом. Выхода не было – почти все по очереди взялись за работу и у нас, на русистике, и на полонистике.

Защита моей кандидатской диссертации о молодом Чехове сопровождалась не очень приятными обстоятельствами. Уже сам экзамен по специальности – русской литературе, на котором присутствовали: научный руководитель – Самуэль Фишман, рецензенты – Мариан Якубец и Стефан Жулкевский и председатель – Здислав Либера, проходил не так, как я рассчитывал. Профессор Фишман вопреки существовавшим, но зачастую нарушаемым правилам, обещал, что спросит меня о драматургии Чехова. По всей видимости, он об этом забыл и попросил охарактеризовать прозу этого писателя. Я, конечно, ответил. Сложнее мне было сосредоточиться на вопросе о русских символистах, заданном профессором Якубецом. Я пришел в себя только, когда Стефан Жулкевский попросил меня сравнить драматургию Чехова и Ярослава Ивашкевича.

Сама защита прошла гладко. Крайне благоприятный отзыв Жулкевского был зачитан в его отсутствие. Профессор Якубец, в свою очередь, высказал несколько незначительных замечаний, одно из которых касалось отсутствия в диссертации основного вывода. В ответ я поблагодарил за замечания, а потом неожиданно меня понесло – я вдруг вспомнил о своих школьных мучениях, о тех обязательных résumés, которые нужно было каждый раз вызубрить наизусть, и, упомянув кое-что в связи с этим, я добавил в свое оправдание, что этот опыт на всю мою жизнь внушил мне отвращение к тому, чтобы делать всевозможные окончательные выводы… После этих слов мы довольные разошлись по домам, где в кругу друзей я отпраздновал защиту. Никто из нас не думал, что мои последние слова возмутили профессора Якубеца, задев за живое, – он посчитал их за намек, что и выразил в подведении итогов защиты. Диссертацию должен был утвердить Ученый совет, и меня предупредили, что могут возникнуть проблемы. Воленс-ноленс я позвонил доброжелательному, как мне казалось, Гетману, чтобы попросить его вмешаться в случае необходимости. Он принял меня сразу же на следующий день у себя дома на аллее Руж и, усадив в глубокое кресло возле довольно большого круглого стола, начал ходить около, слегка откинувшись назад, – «из-за изрядного эркера», как говорила моя свекровь, – и заложив руки за спину (именно поэтому ученики между собой называли его Гетманом или Грубым). И вот так выхаживая, он произнес передо мной речь: «Дорогой вы мой, у меня есть такая ученица, знаете ли, А. Л. У нее слишком длинный язык. Поэтому, перед защитой ее кандидатской диссертации, я сказал ей: „Ты должна надеть белую блузку и темно-синюю юбку, без излишеств, к чертовой матери. И если ты, с…, ввернешь мне, с…, какое-то непродуманное словцо в присутствии этих старых пердунов, я тебе ноги из ж… повыдергаю”». Я уж не буду продолжать то, что он намеревался с ней еще сделать. Это продолжалось довольно долго, и я с трудом сохранял серьезный вид. Напоследок он сказал мне не беспокоиться, заверив меня, что он постарается успокоить профессора Якубеца. Мне стало легче на душе, но довольно долго я не мог придти в себя после этого инцидента. И по сей день я не знаю, что за аллюзию узрел профессор Якубец в моих словах о нежелании делать выводы. Потом наши отношения развивались нормально, и даже, я бы сказал, они были сердечными. До конца его жизни мы с ним переписывались и поддерживали, когда он жаловался нам, что о нем забыли, что он не получает ни писем, ни приглашений на конференции… Я не занимал никаких должностей, поэтому я не мог ему высылать приглашения, но наша переписка не прерывалась. Я знал, что сразу после выхода на пенсию у него забрали его кабинет, что его сильно задело. Позднее у меня была возможность убедиться в том, что так же поступают на русистике во Вроцлаве и Варшаве. К сожалению.

Одной из самых выдающихся русисток была, несомненно, Кристина Поморская. Когда я оказался в Варшавском университете, она только заканчивала учебу. Одновременно она работала в качестве редактора в издательстве ПИВ и ездила в Варшаву из Констанцина[78]. Ее детство прошло в Казахстане, она была депортирована из Станиславова[79] вместе с матерью и братом Сташеком, сегодня профессором права в Соединенных Штатах. Они оба были теми немногими, кто рассказывал о депортации, описывая в т. ч. разные забавные истории. Например, о покупке рыбы на местном рынке.

Покупатель кривится:

– Рыба дохлый.

– Рыба не дохлый, рыба спыт!

Любитель рыб нюхает и не сдается:

– Рыба ваняет!

– А ты кагда спыш не ваняешь? – прозвучало в ответ.

Ее брат рассказывал нам, что казахи обожали ее. Ее отправили в казахскую школу, благодаря чему она знала их язык, что было редкостью среди депортированных поляков (позже в Соединенных Штатах, когда в Массачусетсе был организован семинар по казахской культуре, она оказалась единственной, кто мог говорить на этом языке); свои чувства к ней они выражали, давая необходимые для жизни продукты. Поморская, возвращаясь мысленно в те времена, часто вздыхала с тоской по бесконечной степи, по которой она бегала девчонкой. Она никогда не жаловалась и всегда избегала мученических историй.

В Констанцине, Казимеже-Дольном и у нас на Новом Святе мы встречались не раз и с радостью, хотя, как ассистенты, зарабатывали мало и наши пирушки не отличались изобилием. Кристина в качестве деликатеса приносила – когда они появлялись – марокканские сардины, сопровождая их появление триумфальным криком: «Sardines, sardines!». Она умела радоваться мелочам.

Она помогала нам – точно так же, как «бабуся Зося» – как уже опытный редактор, а своим темпераментом и широким кругом увлечений оживляла частые встречи. В Констанцине мы бывали втроем и часто оставались там ночевать. Однажды при виде Поморского (отца), седого, с внушительной адвокатской внешностью в красивом халате, наш малолетний сын так был впечатлен, что воскликнул: «Господь Бог!». Так и прижилось.

Затем в Варшаве появился Роман Осипович Якобсон, знаменитый Ромка, друг Маяковского, член круга соратников, в который в том числе входили Юрий Тынянов, Борис Эйхенбаум, Виктор Шкловский, Юлиан Оксман и другие. Он эмигрировал в Прагу, а затем в Соединенные Штаты. Он очаровал всех сразу, и как ученый, и как чрезвычайно хороший товарищ.

В Казимеже, во время поедания собранных за день грибов, он положил глаз на нашу очаровательную кузину Яночку к большому раздражению Кристины; у него было сильное косоглазие, хотя даже это придавало ему особый шарм. А потом мы пошли смотреть «на светлячков» – их было множество – и продолжали рассказывать анекдоты, шутки, восходящие к «старорежимным» временам. Это было незабываемое время общения с человеком, который знал наших «героев», превосходно декламировал их стихи, подражая их голосам и манере произносить отдельные строки, особенно Велимира Хлебникова. По сей день звучит в голове: «У колодца расколоться. Так хотела бы вода…». А потом Ромка сначала утащил Кристину на стипендию, а затем сделал ее своей женой. Последней. Мы переписывались, но виделись редко. И вдруг пришло известие о ее смерти от лейкемии. Она была первой из нашего поколения и близкого круга, кто так неожиданно нас покинул…

В неписаные обязанности ассистентов и адъюнктов входило так называемое сопровождение, то есть опека гостей из-за рубежа (у нас – советских ученых). Сначала их было немного. Как-то и мне довелось опекать одного академика, которого пригласили не в университет, а в Польскую академию наук, где не нашлось никого из молодых сотрудников, кто бы хорошо знал русский язык. Ученый – Виктор Виноградов – был хорошо известен (также за пределами СССР) своими работами по литературоведению и лингвистике, издаваемыми с 1920-х годов и посвященных, в частности, Гоголю и Достоевскому. О его аресте по «делу славистов» – «Русской национальной партии» в 1934 году и вычеркнутых к счастью «всего» двух годах из жизни тогда никто из нас не знал…[80] Если быть точным, я опекал тогда Виктора Владимировича и его жену (с 1926 года) Надежду Матвеевну. Они взаимно дополняли друг друга – он казался несколько отстраненный, сосредоточенный, говорил медленно, сжато, продуманно; она же была разговорчива, даже болтлива, преподавала музыку. Мы с ней сразу нашли общий язык. Я буду помогать ей с покупками, поскольку живу вблизи Нового Свята и знаю все магазинчики вдоль Хмельной (тогда улица Рутковского). Надежда Матвеевна в восторге: «Все есть, не то что в Москве». Хотя и не «все», но мы многое находим.

Я должен был следить за соблюдением всех организационных моментов, связанных с лекциями в академии и университете, а также сопровождать гостей во время еды и подписывать счета. Их разместили в Бристоле, в нашем распоряжении была машина с водителем. Я впервые что-то подобное делал и поэтому постоянно совершал различные оплошности, например, приглашал водителя к столу, за что мне потом был сделан выговор (у шофера своя зарплата и суточные, кроме того, он не принадлежит к клану ученых). Меня раздражала небрежность в работе чиновников, не подготавливающих вовремя обещанные аудитории и прочее. Я бесился, даже ругался, что вызывало – понятное дело – недовольство. В результате я получил письмо из Дворца Сташица[81] с выговором за невыполнение своих обязанностей. Я потерял дар речи. Я? Если бы не я, то… И в этот момент я припомнил, что, когда я должен был немедленно найти аудиторию, потому что чиновники ПАН забыли об этом, я счел необходимым уведомить об этом директора. Черт меня дернул надеть единственную чистую рубашку цвета хаки с единственным красным галстуком, который у меня был. Это было самое начало пятидесятых, до оттепели было еще далеко. Увидев меня и услышав мои первые слова, лицо директора приобрело цвет моей рубашки и галстука одновременно, он выкрикнул что-то, что я не расслышал, повторив несколько раз слово: «Шантаж». Я в панике отступил, кажется, даже не попрощавшись. Возможно, с этим было связано это письмо с выговором. «Так мне и надо» – подумал я.

Перед отъездом Надежда Матвеевна вручила мне листок с адресом и номером телефона, пригласив к себе, если я буду в Москве. Виктор Владимирович также заверил, что готов помочь. И в качестве сувенира мне подарили красивый старый кошелек из бисера с цветочным орнаментом. С тех пор, как и эти русские, мы с женой на всякий случай всегда будем брать с собой в поездки небольшие подарки…

Спустя несколько лет, когда я проходил стажировку в Белокаменной, как испокон веков называли Москву, я позвонил Виноградовым и был приглашен к ним домой в Трубниковский переулок на Старом Арбате. Меня угостили чаем с домашней выпечкой, а перед этим провели по комнатам. Открыв дверь в кабинет, высокие стены которого были до самого потолка заставлены книгами на полках, Надежда Матвеевна, нахмурившись, сказала: «Вот, все это – гадость Виктора Владимировича».

Надежда была известным в столице человеком. Она окончила консерваторию, у нее было много учеников. В молодости она должна была быть очень красивой; впрочем, она сохранила привлекательность до глубокой старости, пленив даже несклонных к вежливости польских продавщиц… Я помню, как однажды, во время посещения нашего гуру Юлиана Григорьевича Оксмана, о котором еще пойдет речь, я спросил его, знает ли он жену академика Виноградова (он знал всех, не только в Москве). Он ответил, сощурив глаза, чтобы лучше видеть того, о ком говорил, и крепко обняв руками заваленный бумагами письменный стол: «Кто ее не знает? У нее было количество любовников, превосходящее всякое воображение». Оксман обожал подобные преувеличения, и мы, зная об этом, обожали его слушать.

* * *

В Институте истории ПАН «молодежь» также опекала иностранцев, которые приезжали на конференции и научные стажировки. Я была главным опекуном советских историков. Со временем их становилось все больше и больше. Лишь с немногими у нас сложились длительные дружеские отношения. Забота о большей части воспринималась как обременительная и быстро улетучивающаяся из памяти обязанность. Однако были и те, с кем мы переписывались и встречались в Польше и в России в течение следующих нескольких десятилетий, вплоть до сего дня; с некоторыми из них мы с грустью простились, когда они уходили от нас навсегда…

Однако не обходилось без конфликтов. Особенно допек меня некий Манусевич. Он был профессором в Институте славяноведения АН СССР, в то время размещавшемся в очаровательном доме в том же Трубниковском переулке под номером 30а, в типичном для Старого Арбата особняке с небольшим садом. Мы знали о прибывшем, что он публиковал работы о Польше во время заключения пакта между Сталиным и Гитлером и после 1939 года, охотно цитируя в них слова Молотова об «уродливом детище Версальского договора». Я встретила его – как и следовало – на вокзале, отвезла на машине ПАН в Бристоль, где он получил комфортабельный номер. Затем я сопроводила его, как он хотел, в соответствующий архив, чтобы он мог просмотреть описи и заказал дела на следующий день. Прощаясь со мной вечером, он пожаловался, что в номере нет письменного стола. Позже начались звонки. Когда я поднимала трубку, помимо своих следующих пожеланий, я снова выслушивала перечень того, почему он не может работать без рабочего места. Когда Ренэ подходил к телефону, вместо приветствия слышал повелительный возглас: «Сливовскую!» (тогда он обычно вешал трубку).

Наконец, мы встретились в связи с каким-то нетерпящим отлагательств делом, и я вновь услышала об этом несчастном письменном столе… Я любезно ответила что-то в таком роде: «Да, действительно, у нас случаются досадные моменты. Бывает даже, что не закажут гостиницу или вместо машины приходится бежать за такси. Мне часто приходится испытывать стыд и извиняться. Ну, а в гостиницах никогда не бывает письменных столов. Зато у вас сразу имеется доступ в архив, вы получаете описи и без усилий получаете дела. С другой стороны, когда я и мои коллеги приезжаем к вам, то получаем академическую гостиницу, письменный стол, есть машина, которая нас везет в гостиницу, но я долго жду за этим письменным столом разрешения на работу в архиве, более того, я не получаю описи и так далее. Поэтому я не знаю, что следует называть хорошими условиями труда». Александр Яковлевич – потому что именно так следовало обращаться к Манусевичу – был явно в ярости. Я отвезла его через несколько недель на Гданьский вокзал (Центрального вокзала еще не было), мы холодно попрощались, и я надеялась, что мы больше не увидимся.

Через какое-то время меня вызвали к профессору Мантейфелю. Я вошла как всегда неуверенно, потому что директор, хотя и открытый к общению, вызывал у многих из нас, молодых сотрудников, настоящий страх, смешанный с уважением. И что же я услышала. Профессор характерным голосом, отделяя и растягивая слоги, произнес: «На Вас поо-оступил доо-нос. Из иностранного отдела ПАН мне написали, что то-оварищ Манусевич жаловался на Вас и про-о-сил, чтобы больше Вы никогда не опекали советских истоо-риков. Я должен извиниться перед Ваа-ми и не могу Вас заверить в том, что подобные инциденты не повторятся. Мы не имеем никакого влияния на то, кто к нам прии-ез-жает». Излишне говорить, что я была удивлена и тронута. Это произошло еще до Октября, и оттепелью еще ни пахло; я убеждена, что человек без научной степени и достижений в науке в такой ситуации, будь он в другом институте, потерял бы работу.

Однако у меня было то преимущество, что я уже сопровождала нескольких историков из Института славяноведения АН СССР, в том числе директора Ивана Хренова, поэтому я могу спросить их, неужели они действительно не хотят, чтобы я с ними работала в Варшаве… В коридорах того же института мы с Манусевичем часто сталкивались, каждый раз делая вид, что не знаем друг друга.

О встречах с Хреновым я хотела бы написать больше. Он был представителем советской номенклатуры, в науку попал случайно, занимался революцией 1905 года. На руке у него была татуировка в виде якоря, он любил польку и оперетту. Я ничего больше о нем не знала. Я лишь обратила внимание на то, как вокруг него скачут наши партийные историки, освобождая меня от работы с ним. (В принципе сопровождение важных гостей – это прекрасная возможность понаблюдать за поведением своих соотечественников: кто и насколько низко кланяется и что пытается уладить, кто берется за бумажник, чтобы ассистенту не приходилось давать чаевые официанту и гардеробщику, составляющие значительную часть его бюджета, которую ему никто не возместит и т. д.).

Иван Хренов как раз приехал на очередной съезд Общества любителей истории, который проходил в атмосфере октябрьских перемен и прилета делегации во главе с Хрущевым, о которой говорилось, что прибыла на Ту-104, а отлетела МиГ-ом после смещения маршала Константина Рокоссовского, триумфального возвращения Гомулки, манифестации в городе и т. д. Заседания проходили, как и положено заседаниям; с них исчезали все более и более вовлеченные участники с обеих сторон. Гостем никто не заинтересовался и вокруг него образовалась пустота, которую он не мог не заметить. Мы занимались им с удвоенной заботой, считая, что гость – это гость, и мы должны об этом помнить. Мы даже привлекли красивую сестру Ренэ, которая тогда была студенткой философского факультета, чтобы она сходила с ним в оперетту. Она вернулась и сообщила, что гость настолько «надушен», и при этом «Шипром», что трудно вынести. Одеколон марки «Шипр» действительно имел чрезвычайно сильный аромат и был единственным доступным в СССР. Из женской парфюмерии, кроме аромата ландыша, самой дорогой была «Красная Москва», также с сильным ароматом. (Эти духи, полученные как-то в подарок, долго стояли в нашем доме, пока однажды не выяснилось, что это лучший способ для отпугивания кобелей от нашей любимицы бульдожки Сапы, когда у нее была течка; мы искали эти духи спустя годы, но они бесследно исчезли… А жаль).

Чтобы отвлечь внимание от напряженных событий в столице, мы поехали с Иваном Александровичем втроем на служебном автомобиле ПАН в наш любимый Казимеж; была прекрасная погода – день пролетел незаметно. В Варшаве мы покупали пластинки с записями его любимых полек, мы возили гостя то и дело в его посольство к радости нашего водителя, внимательно следившего за слегка напуганным пассажиром. Мы везде говорили по-русски, чтобы он не думал, что мы боимся антисоветских настроений. Перед отъездом я подошла к председателю Общества любителей истории, беспартийному профессору Станиславу Хербсту, и объяснила ему всю ситуацию, попросив, чтобы, кроме меня, сопровождающей без научной степени, кто-то из профессоров и членов совета Общества проводил и попрощался с директором, раз все окружавшие его ранее товарищи исчезли. И в конечном счете все прошло как надо.

По сравнению с последующими директорами Института славяноведения АН СССР Хренов, несомненно, был самым доброжелательным и терпимым. Именно во время его «правления» была создана и развивалась группа структуралистов, не получившая особой общей поддержки, но и не преследуемая, хотя то, чем занимались Вячеслав Иванов, именуемый Комой, Борис Топоров и Владимир Успенский – впоследствии всемирно известные ученые – было ему совершенно чуждо; возможно, он даже не понимал, о чем они писали и что обсуждали. Но при этом он никого из них не травил. Точно так же он порядочно повел себя в отношении нашей подруги Нины Дубровской – как она рассказала нам, когда она выходила замуж за венгра Дьюла Кирая. В отличие от других, Хренов не обвинил ее в «предательстве родины», не уволил с работы, а пожелал ей счастливых и долгих лет супружества. Надо сказать, что и для нас Иван Александрович сделал много хорошего – он помог нам, когда речь зашла о моем приезде в Москву, где Ренэ получил полугодовую научную стипендию, облегчил доступ к архивам и прочее.

Его преемники: Иван Удальцов, занимающийся историей «построения социализма» в Чехословакии и публикующий по этой теме статьи и монографии, советский посол во время «Пражской весны», а также академик Дмитрий Марков, литературовед, болгарист, были типичными представителями советской номенклатуры, поэтому, по возможности, мы избегали контакта с ними.

* * *

Хренов – человек простой, в его речи и поведении было что-то патриархальное. Он не пытался из себя кого-то изображать. «Я таков, каков есть, ничего не поделаешь» – казалось, говорил он всем своим округлым видом. Я помню, что после какой-то оперетты он пригласил нас на «коньячок» к себе, то есть в гостиницу при ЦК ПЗПР или партийной школе; на самом деле это были семейные квартиры с кухней. Он сразу показал мне на кресло, уселся сам и со всей обезоруживающей простотой обратился к Виктории: «Ну, Ренэ, садитесь, а вы, Виктория, будьте хозяйкой, подайте нам коньячок, он там, в холодильнике…». В такой непринужденной обстановке – я как гость, а Виктория – как хозяйка – мы провели час или два, беседуя «под мощным контролем» с хорошо «охлажденным» армянским коньяком.

Возимый долгие годы на служебной машине, он не может ходить пешком по улице – боится всего и нервно оглядывается; когда мы переходим на другую сторону улицы, он судорожно хватает меня за рукав пиджака и отшатывается от машины, опасаясь, что его стукнет. Со стороны это выглядит комично. При этом он никогда не предъявляет никаких претензий, он всем доволен – и нам это на руку.

В театре или кино ему (как и многим другим) приходилось что-то переводить, но с этим не было проблем, поскольку мы заранее извинялись перед зрителями, сидевшими вокруг нас, и уверяли их, что будем говорить как можно тише.

Только однажды мы столкнулись с определенной трудностью, причем не столько связанной с переводом, сколько с понятийной сферой. Во время великолепного представления комедийной группы «Конь» в малом зале Драматического театра была сцена, изображающая тройку, несущуюся по сцене. Молодые актеры как лошади поворачивали головы к зрителям, закрывая – в красноречивом жесте – руками уши и пели под мелодию, доносящуюся из динамика: «Эх, эта тройка…»[82]. Наш гость искренне удивлялся, почему они держат руки на ушах и поют эти слова. Мы не могли объяснить это ему, и не только потому, что хохот аудитории все равно заглушил бы наш ответ.

* * *

Не буду, конечно, описывать всех своих подопечных. Многих из них я просто не помню, другие же не заслуживают быть упомянутыми в этой книге – настолько они были неинтересными. Я лишь упомяну, что некоторые из них большую часть времени проводили в библиотеке Варшавского университета, поскольку в собранных там фондах находились эмигрантские журналы и книги, не включенные в Польше в спецхран. Они также многократно пользовались нашей домашней библиотекой (на границе таможенники выискивали польские эмиграционные издания, а на русские они довольно долго не обращали особого внимания, поэтому мы массово привозили их из Парижа, о чем знали наши знакомые). Несколько книг, в том числе «Моя жизнь» Троцкого на польском языке и семь томов Яна Кухажевского «От белого до красного царизма» подарил нам мой Отец[83]. В Польше не принято было прятать такие книги – они просто стояли среди других. Однажды я сопровождала двух украинцев из Киева (стоит отметить, что наш институт очень редко посещали украинские, а еще реже литовские историки), которые – как историки (впрочем, не только они) – в первую очередь смотрели, что у нас стоит на полках. Мы заметили, что взгляд как одного, так и другого задержался на Троцком. Только позже мы поняли, что сам факт обладания произведениями этого автора не только запрещен на их родине, но и преследуется по закону. Что край, то обычай. На следующий день раздается звонок. Спрашивает, можно ли к нам заглянуть. Конечно. Речь шла о том, чтобы взять книгу. Но только с глазу на глаз и желательно обернутую в газету. Через какое-то время пришел второй украинец по тому же делу. Через несколько лет снова нас посетил один из них – Рем Симоненко. Он сразу заметил, что книги не было не прежнем месте и решил, что по ненаучной причине. Мы показали, что теперь она стоит среди себе подобных. Позволил ли он себе процитировать эту книгу, так тесно связанную с тематикой обеих его кандидатской и докторской диссертаций, посвященных интервенционистской политике американского империализма в Украине в 1917–1918 гг. Он еще несколько раз приезжал в Польшу, но с нами не связывался. Говорят, что из охваченной энтузиазмом солидарности страны он слал на родину полные яда и возмущения служебные отчеты…

Многие приезжавшие из России – не только из числа опекаемых – знали, что у нас можно читать эмигрантскую литературу, в том числе Набокова, не издаваемого Бунина, а затем Солженицына и Надежду Мандельштам, и многих, многих других. Как ни странно, многие из этих книг пришли по почте, например, воспоминания Мандельштам. Задержали нам тем не менее «Несвоевременные мысли» Максима Горького, которые мы сами по легкомыслию отправили из Парижа, потому что у нас было слишком много книг с собой (у нас осталась лишь квитанция с загадочным обоснованием конфискации). «Архипелаг ГУЛАГ» мы везли как географическое издание в правильно подобранной обложке.

Что касается темы сопровождения, вспоминается довольно громкий случай в институте с некоем Галенко, который решил, что сопровождавшая, на этот раз Кристина Керстен, должна также обслужить его с точки зрения дамско-мужских отношений. Подобные истории со мной ни разу не приключались!

* * *

Дамско-мужская тема коснулась также и меня, хотя в ином, довольно комичном аспекте. Виктория в шестидесятых годах сопровождала некоего Анатолия С., историка, автора переведенной на польский язык книги о революционном движении в XIX веке и польско-российских отношениях. Были какие-то проблемы с размещением его, он сразу почувствовал себя обиженным, но потом он «растаял», и все закончилось хорошо. Он звонил нам довольно часто, потому что у него были разные проблемы: архивные и прочие, не касавшиеся меня. Но однажды он выразил желание поговорить именно со мной. Он намекнул, что скажет, о чем речь, только с глазу на глаз, что меня очень заинтриговало. Поэтому я договорился с ним о встрече «У ксендза» – в небольшой рюмочной в здании общежития «Дзеканка», рядом с костелом монахинь-визитанок, куда я время от времени заглядывал после занятий в университете. Там были хорошие болгарские и венгерские вина без наценки, т. е. по той же цене, что и в магазине. Я заказал бутылку чего-то белого, сухого, достаточно охлажденного. Мы говорим о том, о сем. Через мгновение бутылка уже пустая. Я беру следующую. Сидящий за моей спиной фельетонист Ян Слоевский, писавший под псевдонимом Гамильтон, слыша, как вновь и вновь повторяется имя Ренэ, в какой-то момент, к удивлению С., обращается ко мне со словами: «Если Ренэ, то значит Сливовский!».

Между тем начинает показываться дно второй бутылки, а мой гость все крутит и крутит, и не может выдавить из себя, что хотел мне сказать. Пока, наконец, не набрался храбрости и не выпалил: «Ренэ, знаете мне в Москве говорили, что у вас можно достать презервативы с усами. Вы не знаете где? Меня поразило не столько его потребность, сколько мое полное невежество в этом вопросе.

* * *

Среди директоров и их заместителей, руководителей и должностных лиц отделения гуманитарных наук АН СССР, кандидатов наук и тех, кто готовил диссертации, были такие, с кем удавалось поговорить на нейтральные темы, но также те, кто не смог произнести ни слова, чтобы поддержать разговор. В этом случае приходилось предпринимать массу усилий, чтобы не стоять и не сидеть рядом с ними, сохраняя неловкое молчание. С благодарностью я вспоминаю Виктора Яцунского, элегантного пожилого человека (напоминающего интеллигента с фотографий давних профессоров и приват-доцентов), который любезно расспрашивал меня, чем я занимаюсь. Я рассказала ему о диссертации, которую готовила под руководством профессора Кеневича, о русских фурьеристах, среди которых был молодой Достоевский, и об отсутствии некоторых книг в Польше. И вот, вскоре, в Институт истории пришла огромная коробка с изданиями о моих петрашевцах, благодаря чему я могла теперь хорошо подготовиться к предстоящей работе в архивах. Отправителем был профессор Яцунский, а эти книги были из его библиотеки…

Без усилий велась беседа на польском языке с профессором Любовью Разумовской, детство которой прошло в Петрокове, где ее отец был гимназическим учителем. Она сохранила чувство привязанности к Польше. Мы вместе съездили в Петркув Трыбунальский, как теперь называется Петроков, и нашли большинство мест, которые она помнила. В свою очередь, один из гостей, чье детство и часть юности прошли в Варшаве, горько сожалел о том, что дворец Сташица лишился дорого его сердцу византийского стиля, который он приобрел в результате реконструкции в царское время. Он был выпускником русской гимназии, которая в то время как раз находилась в этом отвратительном здании. Мы назвали его «сыном полицмейстера», потому что мой Отец после знакомства с ним пришел к выводу, что его папочка, вероятно, был кем-то в полиции; на это указывали его знания о столице, а также то, как он вел себя.

Бывали и такие, как, например, сын Николая Машкина, автора учебника по истории древнего Рима (переиздавался пять раз в 1947–1956 гг.), известного нам со времен учебы. Молодой Машкин, выйдя из кинотеатра, в котором мы смотрели «Здравствуй, грусть» по роману Франсуазы Саган, с удовлетворением кивнул и заявил: «Однако народу я бы этот фильм не показывал». Чувство, что все существующее должно быть разделено на две части – для избранных и для широкой общественности – советский сынок из привилегированной семьи впитал с молоком матери. Мы восприняли это высказывание как весьма характерное.

Чтобы не возвращаться уже больше к теме сопровождения гостей, упомяну еще о двух событиях, рассказами о которых мы до сих пор развлекаем последующие поколения. Осенью 1979 года в нашем институте в зале имени Лелевеля проходила грандиозная конференция по случаю сороковой годовщины начала Второй мировой войны (здесь следует добавить, что в Институте истории ПАН, находящемся на Рыночной площади дом 29/31, в двух зданиях мазовецких князей, принадлежащих Обществу любителей истории, есть два прекрасных зала: один имени Т. Костюшки, с круглым столом для небольших собраний, и другой имени Лелевеля, который гораздо больше и приспособлен для больших собраний). Ожидалось прибытие директора Советского военно-исторического института (в звании генерала) и еще двух также высокопоставленных военных историков (одного генерала и одного полковника). Сопровождение было поручено Збигневу Пустуле и мне. Перед тем как поехать на вокзал (в нашем распоряжении было две машины), мой коллега попросил присесть и произнес следующее: «Пани Виктория, очень Вас прошу, чтобы Вы молчали, когда мы войдем в гостиницу, и сообщим им о повестке дня и подобных прочих вопросах. Только когда я закончу, Вы сможете ими заняться, потому что иначе, как я Вас знаю, Вы распустите их, и нам с ними уже будет не совладать». Конечно, я, молча, кивала. Как вскоре оказалось, мы с самого начала допустили ошибку, посадив двух генералов в одну машину (согласно этикету каждый должен был ехать по отдельности, в крайнем случае – в обществе низшего по званию). Никто из нас не придал этому особого значения. В гостинице после размещения мы сели на какое-то время и тогда коллега Пустула взял слово. Он произнес голосом, не терпящим возражений, примерно следующее, Польская академия бедная, поэтому машины служат только для того, чтобы привезти и отвезти на вокзал, но из гостиницы до института близко, поэтому они могут пройтись пешком или, возможно, будет микроавтобус для пожилых людей; суточные скромные, но уже заказаны билеты на вечер в оперу, а расходы на стриптиз и развлечения такого рода следует оплачивать из собственного кармана, по всем же другим вопросам они могут обращаться к нам обоим, а мы по мере возможности будем им помогать. После этой речи я могла заняться нашими гостями.

В институт мы прибыли все вместе, я представила гостей дирекции и оставила их в аудитории – конференция меня мало интересовала. Однако сразу возникла проблема: кто будет носить портфели генералов, у которых ничего не должно быть в руках. Мы делали вид, что не слышим об этой проблеме, опять-таки связанной с военным этикетом; один портфель сразу же взял полковник, по-видимому, подчиненный, а второй, к счастью, вызвался взять Иван Иванович Костюшко, сотрудник Института славяноведения, который также у нас тогда гостил. Сессия началась. Из ее программы наш генерал-директор узнал, что его выступление было запланировано после обеда, но почему-то он не мог поверить, что он не будет выступать одним из первых. Между тем, упомянутый Костюшко куда-то исчез вместе с Кшиштофом Гроневским, с которым его объединяла работа по крестьянской тематике. Перерыв на кофе, генерал нервничает, я вместе со своей известной своим острым языком подругой Кристиной Мужиновской ищу потерявшегося. Наконец, на лестнице появляются оба наших товарища вместе с несчастным портфелем с рефератом. Из кабинета рядом с залом заседаний выглядывает наш Директор. Кристина восклицает: «Пан Костюшко, как так можно! Вы исчезаете с портфелем, а наш генерал нервничает, боится, что его вызовут к доске, и он ни бе ни ме. Как так можно?!» Я никогда ни до, ни после не видела, чтобы профессор Мантейфель так веселился – он хохотал до упаду. К счастью, генерал не понимал по-польски. Позже на конференции много говорилось о том, когда началась «справедливая война», уже 1 сентября 1939 года или только в июне 1941 года, то есть после нападения на Советский Союз (до этого, по мнению советских исследователей, это была «империалистическая война»). Но поляки, видимо, не дали сбить себя с толку.

Ежи Едлицкий, историк, с 1953 года в Институте истории ПАН)

Профессор Самуэль Фишман со студентами (слева направо: Анджей Лазари, Ядвига Язукевич, профессор Фишман и Ренэ).

Это еще не конец истории. В обед нужно было куда-нибудь пойти и быстро поесть. Не задумываясь, я повела наших гостей в столовую Союза польских писателей на Краковском Предместье (сейчас это элегантный ресторан «Рестаурация Литерацка»). А следует добавить, что оба генерала и полковник, несмотря на то, что они получили звания будучи гражданскими лицами и никогда не имели дело с настоящей армией, ходили в полном обмундировании. В лучах солнца блестели их мундиры, лампасы, звенели десятки медалей (они никогда не носили орденских планок). На ум приходил популярный в то время анекдот про крокодила, который проглотил советского генерала, а потом долго выплевывал медали… На улице все оглядывались. Меня лишь забавляло их тщеславие и недопонимание того, что им следовало быть в штатском.

Мы заняли столик внизу, и я наблюдала, как входившие один за другим в столовую знакомые при виде их выходили обратно – сначала Анджей Киёвский, затем Ренэ и другие. Мы заказывали блюда из меню, спокойно ели, а гости беседовали друг с другом. Я прислушивалась и радовалась, что мне не нужно их развлекать. В какой-то момент они начали задумываться, стоит ли ехать в Краков, что было предусмотрено в программе (без моего участия). Тот, кто уже там бывал, заявил с уверенностью: «Да, стоит, там два ленинских дома». И подумать только, что сегодня, видимо, не стоило бы ехать в Краков, потому что музеев в этих зданиях уже нет…

Следующий гость, которого мне доверили, был президент Монгольской академии наук – профессор Базарын Ширендыб. Он приехал в Польшу по приглашению нашего тогдашнего президента Польской академии наук, профессора Тадеуша Котарбиньского. Получил в свое распоряжение автомобиль с водителем, а я суточные для высших чиновников, каких никогда до, ни после не давали; я была обязана сопровождать его во время всех приемов пищи, подписывать счета и организовывать культурную программу. Планировалось, что в будущем состоится также посещение Монгольской академии наук. Между собой моего подопечного мы называли «Шерри-бренди», стараясь не ошибиться в его присутствии. Я должна сразу отметить, что находиться в его обществе было настоящим удовольствием. В отличие от многих других, включая наших отечественных историков, он вел себя безупречно, с некой изысканной восточной вежливостью. Не нужно было прилагать усилия, думать, о чем поговорить, – напротив, он сам развлекал меня различными историями, не было неловких пауз. Я быстро поняла, что он был известным исследователем древней монгольской истории, печатался в западных исторических журналах (он дал мне один из оттисков). Он знал и Сталина, и Мао, но всякий раз, когда мы переходили на тему современности, он превращался в другого человека – из его уст можно было услышать лишь избитые клише и лозунги. Поэтому я избегала ступать на эту скользкую почву.

Мы расстались вечером, а утром я пришла в гостиницу «Гранд» на завтрак. Мы договорились о встрече у входа. Я вхожу и вижу в вестибюле в креслах дюжину Ширендибов (прибыла монгольская спортивная команда), и я, конечно, не знаю, к кому из них подойти. Мой гость встал и направился ко мне, а затем пошутил, что я, вероятно, не смогла отличить его от остальных монголов. Я что-то пробормотала – мол, совсем нет, я – близорука… Как видно, он умел найти элегантным образом выход из любой неловкой ситуации.

Наступил день торжественного приема в посольстве Монгольской Народной Республики в аллеях Уяздовских. В большом зале царила семейная атмосфера, дружелюбный персонал разносил сосиски, рюмки с водкой и бокалы с вином. Я готовилась к переводу на русский. Между тем оказалось, что в дополнение к вручению диплома церемония также предусматривала, что на голову президента ПАН наденут специальную черно-серебряную двуугольную шляпу («капеллину», как я мысленно ее назвала), напоминающую головной убор Лайконика[84]. В Монголии посчитали, что президент ПАН должен иметь большую голову, поэтому подготовленный заранее головной убор был довольно громоздким. К счастью, капеллина задержалась на ушах профессора Котарбиньского, но все вместе вызвало у меня приступ истерического смеха; я с большим трудом взяла себя в руки, чтобы как-то перевести речь Ширендыба и ответ худенького профессора, которому праздничный головной убор налез почти на глаза.

Затем наступили свободные дни. Мы ездили по магазинам, покупали подарки для семьи Ширендыба, которого в основном интересовали стулья и кушетки (сам он происходил из семьи из тринадцати человек, живущей в юрте, и именно поэтому он получил огромную многокомнатную квартиру в Улан-Баторе. Он жалел, что ничего не удастся взять в самолет). Во время посещения здания сейма, он посидел на всех стульях, бормоча себе под нос: «Это место Гомулки – удобное, а это – Циранкевича – тоже удобное». У меня сложилось впечатление, что мы никогда не уйдет из этого здания. Затем он хотел увидеть квартиру обычного поляка. Мы с Ренэ решили, что таковыми являемся, и пригласили его к себе.

Мы совершенно забыли при этом о его интересах и о том, что водоросли, которыми раньше набивали матрасы, превратились в нашей тахте в пыль, которая и поднялась, когда наш гость попытался ознакомиться с конструкцией дивана. Нам было так стыдно, что мы принялись объяснять, что пыль это взялась не от грязи… Остальная мебель, к счастью, никаких сюрпризов мне не доставила, и поздний ужин пролетел незаметно. В качестве сувенира мы получили прекрасную старинную монгольскую миниатюру и приглашение в Улан-Батор. Затем академик Ширендыба отправился в Краков, а после возвращения рассказывал, что ему везде показывали, какой ущерб нанесли его предки городу, и он в ответ заверял, что прибыл с самыми мирными намерениями.

Мы серьезно отнеслись к приглашению в Улан-Батор и, вероятно, поехали бы туда, если бы не вмешались обстоятельства. Перед самым отъездом ночью нас разбудил телефонный звонок: Ширендыб выпил и закусил с послом Монголии в Гранд Отеле и попросил немедленно за все заплатить. У нас, как у старших ассистентов, не было дома таких наличных, а суточные на сопровождение я еще не успела получить, кроме того, не было никого, у кого можно было бы взять деньги в долг. Поэтому мне пришлось отказать, добавив, что Академия наук не сможет такой счет оплатить. При прощании не было уже и речи о приглашении. А может, совсем смутившись, я отказалась провожать?

Добавлю лишь, что через несколько лет этот академик Ш. вновь приехал в Польшу по приглашению следующего президента Польской академии наук. И снова меня вызвали сопровождать его. Я вспомнила, как неудачно закончилась предыдущая встреча, но меня заверили, что в этот раз ни о какой выпивке речи быть не может, что он приедет с женой на лечение. И так действительно было. Я думаю, что он узнал меня в аэропорту, но виду не подал. Его жену, полную русскую, поместили в государственную клинику, а мне пришлось работать переводчиком, что вызвало некоторые трудности с терминологией, но я вывернулась. Каждый день в Залесе, где мы тогда жили, за мной приезжала машина президента ПАН, потом мы снова ходили по магазинам и выставкам, а однажды Ширендыб, который совершенно не изменился, сказал мне по-русски примерно следующее: «Когда мы с женой познакомились, она была студенткой, изящной, стройной; она все делала: готовила, стирала, училась, бегала со мной везде. Ни на что не жаловалась. А сейчас она сидит в многокомнатной квартире, у нее есть прислуга, машина, она ничего не делает, неудивительно, что только толстеет и болеет. Я же ежедневно по утрам хожу в горы, прогулка в несколько километров хорошо на меня влияет, потом – на работу, так что на здоровье я не жалуюсь». Я кивнула в знак согласия. Потом мы забрали жену из клиники, и они оба улетели в Монголию. Больше мы не виделись.

В Институте истории ПАН на Рыночной площади Старого города я провела более полувека и не могу воскресить в памяти что-то, от чего был бы неприятный осадок. Я знаю, что есть сотрудники, у которых были и остаются претензии в связи со способом и темпом работы, инициативами по продвижению института, и, прежде всего, по поводу зарплат. У меня совершенно иные чувства. Всем, кто хотел работать, институт обеспечивал справедливые условия труда, не перегружая его дополнительными обязанностями и позволяя, насколько это возможно, поездки на стажировки за границу на Восток и на Запад. Упомянутая традиция доступности директора, введенная профессором Мантейфелем, продолжается по сей день: не было введено никаких часов приема, записей через секретаршу и тому подобного. Я не слышала о том, чтобы здесь, подобно тому, как где-то еще, бегали бы к директору и руководителям отделов с доносами на сотрудников, а также об использовании ассистентов или сотрудников для какой-либо «основной работы» – подборки литературы и источников в библиотеках или архивах или других надобностей.

Доброжелательность администрации может подтвердить каждый, кто имел с ней дело, независимо от научной степени. Даже в начальный период, когда в 1953–1978 годах там правил грозный Казимеж Грошиньский, завкадрами была сначала Эльжбета Ляхович, молодая, довольно милая блондинка, а с 1956 по 1979 год темноволосая Алиция Чихоцкая, никаких политических скандалов не было. С Алицией, всегда веселой, можно было пошутить, посплетничать, посмотреть, что за одежду она принесла на продажу, часто выбегая с работы «по делам» или за покупками в магазин искусства и антиквариата «Деса». Возможно, она могла быть и совершенно иной – горе тому, кто заслужил ее неодобрение.

В 1954 году, когда я оказалась в институте, здесь уже действовала ячейка Союза польской молодежи, в которую входила несколько переросшая молодежь, так как всем нам было уже хорошо за 20. Я не помню никаких неприятных случаев, кроме обычной скуки и так называемой общественной работы (восстановление Варшавы и тому подобное). К нашей с Ренэ радости в 1956 году организация была распущена, и она исчезла как из института и Варшавского университета, так и из нашей жизни. Созданные взамен ей организации уже обошлись без нас.

У нас также были «свои» гэбисты, которые рапортовали, куда надо о том, что происходит в Институте истории. Главной фигурой был пан О., проработавший начальником административного отдела почти тридцать лет, пока у него не начались серьезные проблемы с сердцем. Он был криклив и не вызывал симпатии. О нем рассказывали дивные истории, свидетельствующие о его странных связях. Например, однажды его неизвестно почему пригласили домой к одному из историков, он оживился и заинтересовался беседой только тогда, когда один из профессоров упомянул Франчишека Буяка. «Что, Буяк, где он?» – спросил он нервно, не расслышав имени. Он, конечно, думал, что речь идет о скрывавшемся активисте «Солидарности» Збигневе Буяке.

На телефоне дежурила очень милая, но любопытная пани Зося, знавшая почти все о каждом из нас и охотно вступавшая в разные беседы. Она часто дежурила со своим любимейшим двортерьером. Я сама с радостью с ней болтала до тех пор, пока на горизонте не появилась новая завкадрами Веслава Салях и не взяла в оборот наивную телефонистку. Пани Зося, однако, продолжала опекать всех стариков в Старом городе и была известна своим добрым сердцем.

Мы прекрасно понимали, что наши телефоны прослушивались. Мы знали, что это касается как домашних, так и служебных телефонов. Когда после Октября так называемые персональные данные в Министерстве образования и науки были доступны для просмотра в течение какого-то времени, некоторые обнаружили в них доносы коллег (конечно, это было ничто по сравнению с личными делами-«папками», создаваемыми органами госбезопасности). Однако ни я, ни Ренэ даже не потрудились ознакомиться с этой конфиденциальной информацией. Зачем это знать? Позже слежка усилилась. Пришли даже электрики, чтобы установить новые двойные розетки. Затем «наши» члены «Солидарности» проверяли, где есть прослушка, но… этим занялся, в частности, симпатичный коллега М., – как выяснилось позднее, – тайный сотрудник, которого самого «установили» в институте. Не удивительно, что ничего не было обнаружено. Но это все давние времена, а подозрение не было окончательно доказано. К удивлению всех нас и огорчению своих учеников с 1963 года постоянным осведомителем о том, что происходит в Институте истории ПАН и Лодзинском университете, оказался всеми уважаемый профессор Анджей Феликс Грабский, псевдоним Ясон, который без сопротивления и даже охотно связывался со своим начальством вплоть до 1987 года, когда из-за многочисленных обязанностей встречи с ним стали менее частыми; тем не менее, он и тогда смог передать «серию интересных сведений и указаний»[85].

Прослушивание наших телефонов было подтверждено наводящим на размышления случаем. Крыся Мужиновская обычно сопровождала немцев. Однако однажды, хотя ее не было в списке сопровождавших, ей пришлось заменить свою заболевшую коллегу. Встретив гостя, она позвонила мне и, расстроенная, рассказала, что не может освободиться от впечатления, что он еще вчера носил нацистскую форму. Мы долго разговаривали, у нас обеих было много воспоминаний об оккупации. И тут вдруг Кристину вызывают в дворец Мостовских[86], где расспрашивают о прибывшем немце. Было очевидно, что это могло быть вызвано только нашей болтовней по телефону.

Первоначально институт был молодым, а кадровые сотрудники – пожилыми, хотя все-таки с ним сотрудничали и Ванда Мощеньская и Юзеф Серадзский, из Кракова на заседания ученого совета приезжал профессор Казимеж Лепшиц. Витольду Куле не было и сорока лет. Большинству из нас было чуть больше 20 лет, и кроме подготовки диссертаций все занимались подраставшими детьми. Ежегодно для них устраивалась рождественская елка – в зале имени Лелевеля стулья сдвигали к стене, раздавали подарки и сладости, а профессор Богуслав Лесьнодорский отвечал за игры и водил хороводы. Среди самых активных детей была полная идей Малгося Мужиновская (сегодня занимающаяся уже собственными внуками Малгожата Маляновская). Однажды Малгося развеселила нас своим ответом на вопрос, чем занимается ее мама: «Мамочка, – уверено ответила она, – сначала переписывает из книг на карточки, а затем с этих карточек в книгу». Мамочка, т. е. Кристина, долгое время работала над диссертацией, а когда уже начали рассматривать вопрос о ее увольнении, она написала, защитила и опубликовала диссертацию; более того, ее книга вышла и по-немецки…

Здесь я не могу удержаться от краткого отступления. Когда пришла мода на длинноволосых, то с ними начали бороться не только добровольные резервы гражданской милиции и школа, но и пожилые люди, особенно женщины бальзаковского возраста. Однажды в автобусе перед нами стояла группа длинноволосых юношей, и вдруг в унисон раздались осуждающие их голоса. На это Мужиновская заявила: «Я не понимаю, в чем дело. Что такого особенного в этой молодежи? А наши марксистские классики – Маркс и Энгельс? У них были не только длинные волосы, но и бороды! Пожалуйста, посмотрите на варшавские памятники. Шопен – наша гордость, разве он коротко пострижен? А Адам Мицкевич? Мало того, что он с длинными волосами, но у него еще, как известно, перхоть на воротнике. А эти молодые люди, чистые и аккуратные! Только князь Юзеф в своих римских одеждах, сам на себя не похож, но я уверяю вас, что он также обожал свои кудри». Ребята были счастливы, а автобус затих.

Возвращаясь, однако, к старшему поколению в Институте истории: профессор Юзеф Серадзкий, которому довелось многое пережить, был очень нервным, никогда не было возможности понять, как он поведет себя, что забавляло нас, молодых и глупых. Рассказывали, что он боялся, что обнаружат, что он написал брошюру о Пилсудском в межвоенные годы и теперь удалял ее из всех библиотек вместе с каталожными карточками. Он только забыл о… библио теке Сейма, не говоря уже о частных коллекциях.

Популярностью пользовались организуемые директором Казимежем Грошиньским новогодние и карнавальные балы; кроме залов имени Костюшки и Лелевеля в небольших комнатах организовывались буфеты и места для отдыха. Приходили парами с выкупленными приглашениями, но и на месте (в институте) завязывались отношения, что служило поводом для сплетен.

Любина Окниньская, работавшая в 1954–1972 годах, прославилась, в первую очередь, как поклонница экскурсий. Она находила самые разнообразные места для посещения, организовывала грузовики, на которых мы ездили, например, в Мацеёвице. Экскурсоводом был, как правило, замечательнейший и очаровательный профессор Станислав Хербст. Он подробно рассказывал о сражениях и крепостях, если таковые были поблизости. Больше всего мне запомнилась поездка в Казимеж-Дольны, где на горе Трех Крестов вокруг нас собралась толпа детей, слушавших рассказы о битвах, происходивших здесь в разное время (в этих кустах – происходило что-то одно, а в тех дальше – что-то еще и так далее). Куда бы с нами, или иностранными гостями ни шел профессор Хербст (например, в парк Лазенки или по восстанавливавшейся Варшаве), у нас всегда была возможность послушать удивительную историю, полную красочных деталей. Была молодой и наша библиотека, руководимая с момента создания института и до 1971 года Эльжбетой Видершаль, которой еще не было пятидесяти, женой талантливого историка Людвика Видершаля, публикации которого по сей день важны для нас. Он был убит на ее глазах в конце войны группой наемников из Польского подпольного государства. На первом этаже, в читальном зале и комнате, занятой библиотекарями, царила атмосфера абсолютной доброжелательности. Тон задавала, естественно, пани Эльжбета. Она была необыкновенным человеком во всех отношениях. Неудивительно, что о ней писали и Януш Тазбир, и Мария Чарновская, и многие другие[87]. Она сочетала с мягкостью «(…) решимость и умение предлагать решения коллегам таким образом, что они считали их своими»[88], – пишет Ханна Цынарская. При виде ее человек сразу расплывался в добродушной улыбке, всегда можно было рассчитывать на ее помощь и совет. В связи со скромными финансовыми ресурсами профессор Мантейфель решил поделить покупку книг между двумя библиотеками: Историческим институтом Варшавского университета и нашей, ПАН, которая сосредоточилась на приобретении журналов, отказавшись от покупки многих книг (с этим связано отсутствие важных позиций в ее коллекции). Сегодня эти суровые меры перестали применяться, но атмосфера сохранилась, а значит, и сюда можно заглянуть с настоящим удовольствием. После того, как Эльжбета Видершаль ушла на пенсию, ее место заняла Ханна Цинарская. В библиотеку заглядывали не только за книгами, но и чтобы поговорить, что приобрело особое значение в начале восьмидесятых, особенно во время военного положения. Институт бурлил, действовала нелегальная «Солидарность», мы платили взносы, читали самиздат. Пани Оля (Александра Скаржиньская), чрезвычайно любезная, работала в фотокопировальном отделе, занималась заодно копированием различных запрещенных текстов. Кто-то донес; прошел обыск, но осторожная и предусмотрительная «хозяйка» маленькой фотолаборатории не хранила у себя подозрительных изданий. Однако в 1983 году под каким-то предлогом ее уволили, несмотря на наши протесты. Фотоотдел был закрыт, а в 1985 году место «главного фотокопировальщика» занял Элигиуш Менжик и тоже крайне услужливый и эффективный, несмотря на инвалидность. Он не встряхивал картриджи с каким-то порошком, как это делала пани Оля, ксероксы нового поколения стали более быстрые и простые в использовании… Сегодня и он вышел на пенсию.

Характерно, что в разные годы деятельности института различные его отделы становились ведущими – сотрудники этого лучшего отдела были наиболее активными, на их собрания приходили слушатели со стороны и прочее. Таковыми были по очереди: отдел профессора Витольда Кули, связанный с французской школой «Анналов» Фернана Броделя и с профессором Жаком Ле Гоффом, затем отдел профессора Тадеуша Лепковского, занимающийся Латинской Америкой, и, наконец, отдел истории интеллигенции, возглавляемый первоначально Рышардой Чепулис-Растенис, затем Ежи Едлицким, а теперь Мачеем Яновским. Значимость этих людей заключалась, прежде всего, в том, что они привлекали исследователей в свои отделы из других исследовательских центров, становились пунктами притяжения, куда стремилась молодежь, и охотно приходило старшее поколение, чтобы рассказать о своей работе. В последние несколько лет вызывали интерес встречи, на которые Ежи Едлицкий приглашал выдающихся ученых и общественно-политических деятелей, как польских, так и иностранных, из разных, иногда далеких областей. Конечно, я могу перечислить лишь те отделы, с которыми я так или иначе была связана, и которые в своей деятельности выходили за рамки обязательных занятий.

В разные годы я кочевала по отделам и секторам. В течение многих лет профессор Стефан Кеневич, Давид Файнхауз и я не были объединены даже в сектор, а были коллективом из трех человек, занимающихся изданием источников по Январскому восстанию. После перемен, связанных с событиями 1968 года, профессор Кеневич, когда была отменена возможность совмещения двух ставок, остался в Варшавском университете, а Давид эмигрировал. Так что я осталась в одиночестве, хотя издательская работа продолжалась. Ежи Едлицкий посоветовал мне присоединиться к отделу Витольда Кули, поскольку в трудные времена нельзя оставаться одному. Я так и сделала. Однако вскоре из-за тяжелой болезни Кули отдел возглавила профессор Янина Лескевич, активнейшая из самых активных во всем институте. Затем, в связи с очередной реструктуризацией, я оказалась у профессора Петра Лоссовского и, наконец, пришла к Ежи Едлицкому, а потом до пенсии я работала у его преемника – Мачея Яновского. Я признаюсь, что независимо от того, где я формально работала, я все время занималась одним и тем же – издавала следующие тома документов, связанных с Январским восстанием, а затем «зеленой серии», получившей название по цвету суперобложки, чьи тома исследований и материалов касались движения за независимость в 1833–1856 гг.; я писала рецензии и статьи и, наконец, издала монографию по истории России.

В Институте истории всегда было у кого учиться. Честности и преданности своему месту работы – у профессора Тадеуша Мантейфеля, постоянному расширению знаний в различных областях, сердечности в сочетании с чувством юмора – у профессора Януша Тазбира, уважению к документам и профессиональным навыкам – у профессора Стефана Кеневича, страсти к новым методам работы – у профессора Витольда Кули, неизменной доброте и заботе о подчиненных – у профессора Янины Лескевич и возглавлявшей библиотеку Эльжбеты Видершаль, умению говорить и притягивать выдающихся людей разных профессий – у Ежи Едлицкого, сохранению достоинства несмотря на самые трудные испытания – у многих коллег во главе с Рысей Чепулис-Растенис, радости жизни и остроумию – у Крыси Мужиновской… Всего невозможно перечислить. Добавлю, что училась и продолжаю учиться у последующих поколений энтузиастов истории, у моих коллег – у Ани Брус и Магды Мичиньской, а также у тех, чьи взгляды по многим вопросам я не разделяю, но меня объединяет с ними любовь к предмету исследования и то, что можно, грубо говоря, определить как правота. Я многому научилась у Анджея Новака, еще когда он готовил диссертацию, и никакие внешние усилия не вынудят меня отказаться от сердечной дружбы с ним и ему подобными. Я убеждена, что можно принципиально отличаться друг от друга, избегая языка клеветы и оскорблений. Вот почему я более пятидесяти лет чувствовала и продолжаю чувствовать себя в институте как дома. Правда, в последнее время что-то начинает существенно меняться. Тем не менее, я пишу о «моем институте»…

А ведь управлять целым научным учреждением и отдельными отделами, сохранить в них себя было совсем нелегко. Все сотрудники – сверху донизу – должны были идти на какой-то компромисс. И возможно не стоит на основании личных дел госбезопасности делать выводы о том, кто и какие границы нарушил. Лучше оставить это Истории.

Время от времени курировавшие нас чиновники решали провести радикальные реформы: то меняли структуру отделов, в том числе и нашего, то вновь вводили так называемые ключевые планы, под которые нужно было адаптировать текущие работы. Однако опыт показывал, что в результате шуму было много, а изменения были небольшие – самое большее приходилось перейти из одного отдела в другой или поменять его название. Мечта чиновников из обширной администрации ПАН состояла в том, чтобы мы работали определенное количество часов, но это оказалось невозможным из-за недостатка помещений (в каждой комнате в разные дни недели проводили собрания разные отделы и секторы); их следующая идея состояла в том, чтобы мы каждое утро являлись на Рыночную площадь Старого города, расписывались в журнале и затем разъезжались по архивам или библиотекам. Это вызвало не только протест, но и всеобщий гомерический смех; наконец, было решено расписываться в журнале с указанием того, кто и где собирается проводить рабочее время (в архиве, библиотеке, дома, на конференции в другом городе или за границей), чтобы можно было связаться со всеми при необходимости. Этот ритуал прижился и сохранился до наших дней, и тех, кто сомневается в его значении, мы, старшее поколение, с опытом, стараемся убедить, что не стоит бороться с такой глупостью (контролерам есть, по крайней мере, что проверять). Нечего заниматься самообманом – бюрократия как процветала, так и процветает, и ничто не может ее уменьшить, никакая идея дешевого государства. В ПНР была, как сейчас говорят, idée fxe – «государственная тайна»; плакаты, особенно в начальный период, предупреждали, что «враг не дремлет». Во время одного из посещений контролирующих органов выяснилось, что наш сектор исторического атласа недостаточно защищен, и в него могут легко проникнуть иностранные шпионы или агенты. В конечном счете, вопрос «отсутствия бдительности» не был поставлен, потому что оказалось, что основой для проводимой здесь работы являются наиболее точные немецкие карты, полученные в Германии… Советские карты не использовались, потому что для того, чтобы запутать врага, они давали неточные расстояния; также на городских планах, если таковые имелись, не указывались мосты.

Институт истории ПАН, вероятно, со времени VIII съезда историков в сентябре 1958 года в Кракове не пользовался хорошей репутацией у властей. Превосходный доклад профессора Мантейфеля в духе октябрьских перемен был красноречивым высказыванием в пользу того, чтобы идти по пути исследований «без ошибок и искажений»; он указал конкретные факты и имена ученых, лишенных возможности высказывания, работа которых была маргинализирована. Неудивительно, что так долго не соглашались его опубликовать[89]. Меня удивил один из участников съезда (к сожалению, я не помню его имени) который чрезвычайно резко раскритиковал доклад моего Директора, что меня тогда поразило, поскольку мы все были полны энтузиазма и гордости за нашего профессора. Это мнение подтвердили события марта 1968 года. Сразу после памятного женского дня – также по инициативе Мантейфеля – в зале им. Лелевеля было проведено собрание, осуждавшее избиение студентов и антисемитские акции. Никакие последствия не имели места. Видимо, на партийном собрании прозвучали какие-то соответствующие общему настрою голоса, но поскольку я узнала об этом из вторых рук, мне сложно что-то сказать на эту тему.

Возмущение вызывала только более поздняя статья в журнале «Месенчник Литерацки» (1972) доцента Яна Борковского, которого долгое время считали кротом службы безопасности. Борковский провел все тридцать лет в Институте истории (с 1962 по 1992 год в отделе истории народной Польши, который возглавлял сначала профессор Станислав Арнольд, а затем в течение тридцати трех лет до 1986 года профессор Франчишек Рышка).

Я знаю, что были и есть в нашей, как говорится сегодня, «фирме» сотрудники более критичные, чем я, что поделать – мне уже слишком много лет, чтобы бояться, что меня будут обвинять в заискивании и лести, я могу позволить себе громко сказать, что Институт истории ПАН – это необычайное место во всех отношениях, и что я считаю истинным счастьем, что у меня была возможность провести более полувека в его прекрасных стенах. И никто не отнимет это у меня, даже самые бдительные любители папок с личными делами и разоблачители ПНР, которые считают ПАН порождением сталинизма и хотят любой ценой его ликвидировать и создать какой-то прекрасный Центр науки.

В то же время я не могу понять, как профессор Франчишек Рышка, работавший в Институте истории ПАН с самого начала, мог забыть об этом мартовском собрании 1968 года и во второй части своего довольно отвратительного дневника категорически заявить: «Свинства в нашей среде будут временами повторятся в массовой форме (март 1968), но обычно – в ежедневном режиме»[90]. Что касается меня, то мне не довелось испытать никакого «свинства» ни в 1968 году, ни в последующие годы. Каждый из руководителей отдела (в данном случае отдела новейшей истории) имеет право не любить свое место работы, и автор «Дневника интеллигента» пишет об этом без обиняков: «С тех пор как я перестал работать в Институте истории ПАН, то есть почти восемь лет назад, я посетил хорошо известное мне место на Рыночной площади Старого города не более четырех раз и то в ситуации, когда это было абсолютно необ ходимо»[91].

Однако, вероятно, следовало бы объяснить, что стало конкретной причиной… Подчеркиваемая автором деликатность, когда он опускает имена девушек, делавших его жизнь более приятной, и товарищей по алкогольным возлияниям, вероятно, имеет смысл в этих случаях, но не при обобщениях, касающихся людей, с которыми он работал в течение нескольких десятков лет. Неужели ему приходилось иметь дело с одними подлецами? Чтобы там ни говорить, но в отделе истории народной Польши, которым руководил профессор Франчишек Рышка (ему тогда еще не исполнилось и сорока, и он при этом не был хабилитированным доктором наук[92]), трудились долго или короткое время – кроме Яна Борковского – Станислав Бембенек, Ян Гурский, Ханна Едрущак, Кристины Керстен, Томаш Шарота и Яцек Шимандерский…

В 1968 году институт покинули два его сотрудника: Луциан Доброшицкий и Давид Файнхауз. Обоих профессор Мантейфель и их коллеги настоятельно просили остаться в Польше, поскольку их ценили и любили как исследователей, но тщетно. Оба позже пару раз посетили Польшу. Луциан нашел свое место в Нью-Йорке, работал в Исследовательском институте идиша[93], прославил свое имя благодаря знаниям и трудолюбию, многочисленным публикациям и изданию прекрасного альбома о польских евреях, в основу которого легла выставка, объехавшая весь мир. Ему было всего семьдесят лет, когда он ушел навсегда…

Давид, которого к отъезду склонила жена Хелена из Норвидов, тосковал по брошенному месту работы. Он издал у нас в издательстве «Неритон» и Институте истории ПАН свою последнюю книгу «1863 год. Литва и Белоруссия»[94]. Тогда, т. е. в 1968 году, он не мог этого вынести, точнее скорее всего его жена Хелена не могла вынести оскорбительных телефонных звонков и антисемитских надписей на двери. А подумать только, что Файнхауз приехал из Вильнюса в Варшаву как… «польский националист», за что он отсидел какое-то время в тюрьме на Лукишках (он действительно помогал польским историкам, приезжавшим в советский Вильнюс в те годы, и сам с увлечением занимался историей польского движения за независимость в Литве в XIX веке). В 1959 году он недолгое время был в тюрьме, но, это должно быть, были очень тяжелые недели, раз он уже в Чикаго пытался, как писала его жена, «избить психиатра, напоминавшего своим видом русского полковника, который пытал Давида в подпольной тюрьме КГБ в Вильнюсе». В том же году он навсегда вернулся в Польшу. В конце своей жизни, больной, изможденный, он говорил жене, что хотел бы быть похороненным в маленьком польском городке рядом с давней, но ухоженной могилой повстанцев. Он был похоронен на зеленом кладбище Роузхилл в Чикаго, недалеко от дома, где жил. Его жена Хелена вернулась в Вильнюс…

Затем, в связи с вторжением в Чехословакию несколько сотрудников (Геремек, Едлицкий, Керстен, Лепковский) положили на стол партбилеты. (В порядке лирического отступления. – С самого начала нашего пребывания в Варшаве, уже после учебы, Отец-Пухатек постоянно спрашивал нас: «Вы уже познакомились с молодым Едлицким?» Через какое-то время мы познакомились, и наша дружба продолжается…) Репрессии состояли в основном из «записи» в личном деле и отказе в выдаче загранпаспорта. В институт направляли исследователей, которые вызывали неудовольствие властей и поэтому было решено изолировать их от молодежи; среди них были Ежи Борейша, Анджей Пачковский и Эльжбета Качиньская. Ранее, в 1955 году, здесь уже нашел убежище полковник Ян Жепецкий, приговоренный к восьми годам тюремного заключения по делу об антисоветской подпольной организации «Свобода и независимость» (он проработал до пенсии в Институте истории ПАН). Все это сказывалось, прежде всего, на заработной плате, низкой по сравнению с другими институтами. Стоит отметить, что рьяные люстраторы почему-то не нашли секретных сотрудников службы безопасности среди наших сотрудников (кроме упомянутого выше активиста «Солидарности» М.), а лишь добрались до отчетов о разделении историков на ревизионистов и их противников, что нашло отражение в книге Славомира Ценцкевича[95]. Автору еще не удалось расшифровать псевдонимы тайных сотрудников, таких как Куба, Лех, Волинский и Ж-64, которые доносили на сотрудников Института истории ПАН и в своих отчетах характеризовали царившую там атмосферу.

Я помню, что в то же самое время наш институт, в том числе сектор профессора Петра Лоссовского, посетил молодой историк (имя значения не имеет), который, как говорили, заглянул к нам неслучайно. В то время у нас было несколько аспирантов, включая одного, который систематически на наших собраниях читал подпольные журналы, несмотря на мои просьбы о том, чтобы он не приносил дополнительный материал, который мог бы скомпрометировать наше и так не находившееся на хорошем счету место работы. Мои просьбы не были услышаны. Был ли это Куба, Лех или кто-то еще – какая разница? Что было, то прошло, их творчеством когда-нибудь займутся без эмоций историки, если эти тайные сотрудники были достаточно умны, и их идеи имеют какую-то познавательную ценность.

В течение более полувекового пребывания в Институте истории ПАН я с любовью вспоминаю времена, когда заместителем директора, а потом и директором был профессор Януш Тазбир (о действующем говорить не стоит, чтобы это не было воспринято как желание польстить). Когда он подал в отставку, я написала ему письмо с сожалением по поводу этого решения. Поскольку он уже не был моим начальником, я уже могла без стеснения выразить свои чувства. Поэтому я написала то, что я часто повторяю, что мне в жизни очень повезло, потому что я продолжаю встречать на своем пути не только мудрых, но, что важно, хороших людей. К ним принадлежал и принадлежит наш бывший директор. О нем можно многое сказать: что он эрудит, что у него колоссальное чувство юмора, что он умеет хорошо писать и популяризировать, что он не меняет своих взглядов, и не боится настоять на своей точке зрения, и не боится идти против течения. То, что он может резко раскритиковать и не терпит подхалимства. И самое главное: всегда можно было с любой неприятностью прийти к нему в кабинет на третьем этаже, получить совет, никогда не осмелившись посплетничать о коллегах. Сплетни, кружащие по городу, хороший анекдот или шутка – это всегда было в его стиле. Но почему он не пишет воспоминания?!!! Пани Юлия, пожалуйста, повлияйте на своего мужа! Их не заменят «крупицы воспоминаний», рассыпанные в недавно изданной книге «Длинный роман с музой Клио»[96].

В том, что касается доносов: именно профессор Януш Тазбир со смехом обратил мое внимание на фельетон Анджея Добоша, в котором автор высмеивает мои сетования в книге «Дело петрашевцев»[97], что их первые «наблюдатели» – местные сторожа, повариха – были настолько тупы, что не могли сказать ничего осмысленного. Лишь когда внедрили студента-провокатора Антонелли, и он стал участвовать в пятничных собраниях, власти наконец-то узнали, о чем говорили молодые фурьеристы. Позднее, используя в своей работе следственные материалы, я в шутку хвалила тех, кто был сломлен и смог рассказать то, что слышал, а не только упомянуть имена – это они лучший источник для историков; стойкие же забирают свои тайны с собой в могилу (и здесь я привела многочисленные примеры из истории России XIX века)…

Во время руководства институтом профессором Чеславом Мадайчиком в 1971–1983 гг. никаких серьезных перемен не произошло. Это правда, что старая гвардия бывшей молодежи хотела видеть на этой должности Тадеуша Лепковского, но она не была той, кто решал. Вместе с тем, изменился состав администрации: появились люди, которые не вызывали доверия старых сотрудников, особенно жившая в институте со всей семьей новая завкадрами Веслава Саляхова, совершенно не скрывавшая своих связей с милицией. Ходили слухи о ее связях со службой безопасности, что можно было бы доказать, если бы удалось узнать, кто скрывался за псевдонимами, упомянутыми Ценцкевичем в своей книге. Но что это, в конечном счете, даст? Единственное, что вызвало мое возмущение, это то, как обращалась с молодыми сотрудниками работавшая в 1981–1985 годах в секретариате Кристина Хайне. Она была крайне любезна с профессурой, а в отношении молодых сотрудников, в особенности аспирантов, проявляла высокомерие. Когда я однажды стала свидетелем подобной сцены, я возмутилась и, как и обещала, сообщила об этом директору, потому что до того времени подобные манеры у нас не были известны. В ответ я услышала, что это неудивительно, потому что сотрудница Х. до того работала в деканате Варшавского университета и общалась со студентами, и известно, как к ним относятся! Все, однако, имеет свой конец – времена изменились, странные персонажи из здания мазовецких князей в Старом городе исчезли, и комнаты, занимаемые администрацией, все посещают с радостью, зная, что здесь их встретят с дружеской улыбкой и готовностью помочь[98].

Из забавных событий мне запомнился визит в Варшаву президента Ричарда Никсона, которого, к его удивлению, встретили с энтузиазмом, как нигде в мире. Что касается нашего института, то все научные и административные работники получили в этот день отпуск. А на лесах (как раз проходил очередной ремонт) висели «рабочие», общавшиеся друг с другом через рации на глазах нашего администратора…

Профессор Самуэль Фишман и март 1968 года в Варшавском университете

Вернемся в университет. Приближался переломный 1956 г. Профессор Самуэль Фишман, который после Элеоноры Стружецкой занял должность заведующего кафедрой русской и советской литературы, смог в атмосфере реформ избавиться от всех, кто, вероятно, не сумел бы вовремя написать диссертации. И, как я уже упоминал, новый министр, Стефан Жулкевский, установил крайний срок, превышение которого означало, что с университетом пришло время попрощаться. Кроме того, произошли изменения в Польско-советском институте (ИПР) – литературная лаборатория с частью сотрудников была переведена в Польскую академию наук во вновь созданный отдел славяноведения, а «Квартальник ИПР» стал выходить под редакцией Самуэля Фишмана как «Славия Ориенталис», продолжив прежнюю нумерацию. Секретарем издания был назначен Богдан Гальстер. Лаборатория Людвика Базилова была ликвидирована, а ее сотрудники нашли работу в других институтах. Моя ситуация также окончательно стабилизировалась – первоначальные недоразумения были прояснены, поэтому я приступил к завершающей работе над диссертацией о молодом Чехове.

Хотя административных обязанностей у нас по-прежнему было много, но как-то удалось их сочетать с другими задачами. Одной из самых приятных была организация в 1960 году выставки, посвященной Гоголю, вероятно, по случаю ста десятилетия со дня польской премьеры «Ревизора». Работы было море, кроме того, в самом начале произошел неприятный инцидент, который охладил мой энтузиазм, но к счастью, ненадолго. Большим подспорьем в работе была врученная мне профессором Фишманом перепечатка библиографии, составленной Франчишеком Германом под названием «Гоголь в Польше», находившаяся в госиздательстве «ПИВ». У меня было несколько вопросов к автору, я получил его адрес в Кракове и написал письмо. Из ответа выяснилось, что работа является результатом тридцатилетнего увлечения творчеством писателя, что она была представлена в «ПИВ» и должна была быть дополнена известным библиографом Гжегорчиком, а затем опубликована, однако из-за разногласий с последним издание не осуществилось. Франчишека Германа задело не только то, что воспользовались его работой без согласования с ним, но также и то, что я не подписал напечатанное на машинке письмо. Я совершил ужасную оплошность и лишь мог просить о прощении и объяснил все собственным незнанием. Ответ глубоко тронул меня, 16 марта 1960 года в написанном от руки письме я прочел: «После данных Вами, а также мной объяснений, я считаю этот вопрос полностью закрытым. Вы не были проинформированы о пертурбациях, связанных с этой грустной историей прошлых лет, и с этим связана причина возникшего недоразумения. Вы полностью разоружили меня сердечным тоном и скромностью, которые характерны для людей с благородным сердцем. После Вашего второго письма я теперь отношусь к Вам с большим уважением и признанием. Мне жаль, что Вам пришлось натерпеться не по своей вине». Я, конечно же, приложил все усилия, чтобы имя Франчишека Германа, автора библиографии о Гоголе в Польше, было на стендах, кроме того, посетителей информировали о том, насколько важна была для нас его работа.

Мне было важно найти сделанные иллюстрации в виде рисунков или графики к польским изданиям Гоголя. Их было довольно много, поэтому я сначала начал с переговоров по телефону, а уже затем пошел к иллюстраторам или их семьям (Шанцер, Грюнвальд, Заруба и др.). Заинтригованный упоминанием о существовании небольшого бюста Курнаковича в роли Городничего, сделанного скульптором Семашкой, я отправился к нему в район Жолибож, и после получения экспоната, я вернулся во дворец Потоцких, где в прекрасных, недавно отремонтированных с анфиладным расположениях комнатах мы устанавливали витрины. Я с гордостью хотел вынуть позаимствованную скульптуру из портфеля и… одно неловкое движение, удар о край стола, раздался сухой, зловещий треск… Ни жив ни мертв я заглядываю в свой портфель – из заботливо свернутой ткани выглянул цветной бюст Городничего с белым пятном вместо красного носа. Ткань была вся в гипсовой крошке. Ноги у меня подкосились. Однако помогавший мне библиотекарь успокоил меня словами: «Не волнуйтесь, здесь рядом на Краковском предместье есть мастерская Лепянко. Вылепит нос, да так, что никто не заметит». И действительно, когда уже после закрытия выставки я вернул скульптуру, ее автор ничего не заметил.

Кстати, впервые (но не в последний раз) я познакомился с управлением на улице Мыся[99] – ведь нужно было утвердить плакат выставки у цензора. Я долго бродил по коридорам, прежде чем нашел нужную комнату и нужного чиновника, чтобы получить необходимую печать, что наш «Гоголь в Польше» не вызывает возражений.

В дополнение к занятиям со студентами, в мои обязанности также входило участие в экзаменационной комиссии (в качестве члена, а затем председателя), которая отвечала за набор первокурсников. Это было и скучно, и утомительно одновременно. Экзамены тянулись, буфеты к этому времени были закрыты, и зачастую уже начиналась жара. Время от времени случались смешные истории, которые вносили разнообразие в жизнь экзаменаторов. Перед вступительными экзаменами также следовало ожидать звонков с просьбой об оказании протекции.

Дело в том, что если кандидат (хотя чаще всего кандидатка) сдавал на твердую тройку, то ему можно было помочь; двоечника никак невозможно было протолкнуть, потому что экзаменовало много человек, всегда был кто-то с полонистики, поэтому глупо было вступиться за того, кто попросту молчал или нес чушь.

Эта чушь давала возможность приятного отдыха, хотя мы старались не подавать вида. По русскому языку обычно задавался какой-то общий вопрос, чтобы понять, что кандидат справляется. Например, по-русски спрашивали:

– Что Вам известно о Второй мировой войне?

Глухое молчание.

– Когда это произошло?

– Ну, наверное, в двадцатом веке…

– Очень хорошо.

– Более конкретно?

– Тысяча девятьсот тридцать…

– Тридцать какой?

– Тридцать девятый… – угадало дрожащее несчастье.

– Отлично. А кто тогда напал на Польшу?

– Германская Демократическая Республика…

Логичный ответ, не ФРГ же!

В другой раз моя протеже отвечала весьма разумно, но полонист задал ей вопрос на тему структуры романа «Мужики» Реймонта. Девушка не может вспомнить. Вспомогательный вопрос:

– Когда начинается действие в романе?

Молчание. Чтобы указать ей, что речь идет о времени года, коллега русист добавляет:

– Когда копают картошку?

Горожанка понятия не имеет. Экзаменатор задает еще один вопрос. Как-то обошлось. Потом звонят мне: «Какой идиот спрашивает на русистике о копании картошки?!»

Мне очень нравилось проводить экзамен вместе с одной из преподавательниц, которая была хорошим специалистом, но не выговаривала букву «р». Иногда она произносила ее как «й», а иногда как твердое «л». (В связи со своим отсутствием на занятиях она, извиняясь, произносила следующее: «Дойогие йэбята, извините, что я не пйишла, но мой йэбенок заболел»).

Так что на экзаменах бывали забавные недоразумения. Например, когда она попросила просклонять слово «рожь»: «Пйослоняйте, пожалуйста, слова „золотая ложь”». Итак, «рожь» превращается в «ложь» – жертва склоняет слово «ложь». Происходит обмен мнениями. И я, и мой коллега не можем удержаться от смеха. Одна из кандидаток дала нам урок (сегодня она является замдиректора Института русистики) – когда, развеселившись, мы со Сташеком Кароляком принялись о чем-то болтать, а преподавательница экзаменовала кандидатку, последняя сначала строго посмотрела в нашу сторону, а когда это не помогло, она внезапно обернулась и с упреком сказала: «Зачем мешать?». Мы почувствовали себя очень глупо и замолчали… до конца дня.

1968 год прошел в университете не так гладко, как в Институте истории ПАН. Ход самих событий уже был многократно описан, в т. ч. в солидных монографиях. Поэтому я остановлюсь только на ближайшем окружении.

Продолжалась забастовка молодежи. Вместе со своими студентами находился профессор Стефан Жулкевский. Единственным журналом, который вел себя прилично и не напечатал ни одной антисемитской статьи, была «Политика» под редакцией Мечислава Раковского. В качестве своего рода уступки, если можно так выразиться, в связи с преобладающей атмосферой можно рассматривать публикацию о спасении евреев поляками, в том числе Ханны Кралль. По инициативе Тадеуша Древновского я периодически публиковал на страницах этого еженедельника какие-то статьи и обзоры о литературе и различных культурных мероприятиях в СССР, всегда считая это для себя честью.

Мы тогда суетились, пытаясь помочь задержанным и исключенным из университета, обычно без особого эффекта. В нашем отделе началась борьба с сионизмом. Поводом послужила плохая «пропускная способность» – в предыдущий год ни один из студентов не получил степень магистра в срок, в чем обвинили профессора Фишмана, хотя, как я писал, источником этого явления были прежде всего причуды профессора Анатоля Мировича. Но ни он, ни кто-либо еще об этом не вспоминал. Атака началась уже во второй половине шестидесятых годов со статьи Хенриха Яблоньского, опубликованной на страницах журнала «Новэ Дроги», в которой он критически высказался о практически нулевой «циклической эффективности» в русистике, что я попытался смягчить, опубликовав статью «Русистика в Польше» в журнале «Политика»[100]. Все затихло на два года, но вновь вернулось в атмосфере марта 1968 года. В 1969 году в газете «Трыбуна Люду»[101] вышла статья «Трудности польской русистики», в которой рассказывалось о проблемах нашего института, замеченных товарищем Бялокозовичем, который, выступая на партсобраниях, боролся с «ошибками», допущенных нашим руководителем лаборатории литературы профессором Фишманом. Мы знали, что профессор возвращался домой сломленным, у него была коронарная недостаточность, а главный обвинитель, как будто ничего не произошло, звонил ему вечером и заботливо спрашивал о здоровье. Жена профессора не выдержала – под ее давлением они решили уехать в Соединенные Штаты. Профессор Эджертон позаботился о его трудоустройстве в Блумингтоне благодаря заступничеству Юлиана Григорьевича Оксмана. После отъезда Фишмана Базыли Бялокозович – как и следовало ожидать – занял все его должности в Варшавском университете и ПАН; он также возглавил редакцию журнала «Славия Ориенталис», который мы с этого времени называли «Славия Дезориенталис».

* * *

Масштабная акция, предпринятая Бялокозовичем (Б.Б.), затронула и других русистов, Богдану Гальстеру пришлось окончательно переехать в Познань, где он работал, пользуясь всеобщим уважением, до конца своей жизни. Доцент-активист также искал предлоги, чтобы убрать Ренэ из университета – он рассказывал, что тот проводит семинары с магнитофоном, а студенты слушают антисоветские песни (тут как тут наш магнитофон сломался!), что он дает темы для магистерских работ о Солженицыне (к счастью, не успел). Бялокозовичу было бы легче искать неуместные публикации Ренэ, но в этом случае цензура в достаточной степени проявила заботу – внутриуниверситетская задержала наиболее критические статьи, а та, что на улице Мыся, дополнительно удалила нелояльные фразы и имена. Когда в издательстве «ПИВ» должен был выйти сборник статей Ренэ «Давние и новые» – с условием, поставленным главным редактором Кристиной Лясонь, что в нем не будет никаких эссе о литературе периода оттепели и деревенской прозе, автор, которого редактор Брауде спросил, какое дать название сборнику, предложил «Восемнадцать с половиной».

– Почему? – удивился пан Зигмунт.

– Потому что там восемнадцать эссе и половина правды – был ответ.

Но даже эта половина правды вскоре оказалась неприемлемой.

Какое-то время Институт русистики Варшавского университета возглавлял профессор Пшемыслав Зволиньский, который даже способствовал защите диссертации Ренэ на степень хабилитированного доктора наук. Однако по какой-то причине руководство, управлявшее русистикой, решило избавиться от своенравного доцента – было решено перевести его в филиал в Белостоке. До сих пор применяемые к нему формы изоляции (когда ему не давали читать лекции, или не приглашали на важные встречи) воспринимались Ренэ как пустяковые, которые даже облегчали ему возможность заниматься научной работой и переводами. Перспектива регулярных поездок в университет – это для домоседа, который не выносит путешествовать и оставаться вне своего логова, была бы уже совсем безрадостной. Посоветовавшись с подругой, я спустилась этажом ниже к ныне покойному доктору Буксовичу, попросив справку о том, что состояние здоровья моего мужа не позволяет частые поездки. Доктор согласился, только попросил узнать у Ренэ, не будет ли он против, если справку выдаст больница в Творки (тогда Прушкув)[102]. Справка из психбольницы очень подошла Ренэ, и с тех пор с ним носились – особенно пани декан Мария Ежова – как курица с яйцом.

Наши друзья неоднократно говорили нам, что в Москве Б.Б. сообщает подробности наших биографий (тесть в КОР[103], сын в Париже и так далее). Фактически, единственное, в чем он мог нас упрекнуть, но это было бы сложно раскрыть, так это тот факт, что, когда он вернулся в Варшаву после учебы в Ленинграде и явился к нам домой с какой-то посылкой, но без надлежащей рекомендации – мы приняли у него подарок в коридоре. Мы никогда не встречались с ним в частном порядке. Ну, может быть из-за прозвища, которое ему дал Ренэ, и оно прижилось – Козоебов. Об остальном он попросту не знал, в лучшем случае, догадывался. Затем он полностью перешел в ПАН, где во все совал нос, будучи в 1 Отделе, особенно во время военного положения. Из-за него у нас было немало проблем в занимавшихся публикацией источников издательствах, которые он пытался подмять под себя, о чем еще представится случай написать.

Когда наступили времена Солидарности, удалось быстро подать заявку о присвоении Ренэ профессорской степени, что до этого времени постоянно откладывалось. Первым человеком, поздравившим его по телефону, был не кто иной, как Б.Б., который протестовал на совете факультета против присвоения Ренэ этой степени под тем предлогом, что он не читает ни одного годового лекционного курса (который ему не доверили из-за Б.Б.!)…

Ершовщина

Когда усилия, предпринятые в Польше, помимо тех, что вынудили профессора Самуэля Фишмана к эмиграции, не увенчались успехом, Б.Б. заинтересовал состоянием польской русистики дружественного ему историка русской и советской литературы Леонида Ершова. Кто-то же должен был подсунуть ему неблагонадежные статьи и даже работу Рышарда Пшибыльского, которая так и не была опубликована. Критическая статья Ершова о варшавской русистике была напечатана в ежемесячном издании «Русская литература» в 1970 году[104]. (Здесь следует добавить, что аналогичная статья в том же журнале того же автора о чешской русистике привела к тому, что из Карлова университета уволили почти всех русистов во главе с выдающимся ученым, профессором Мирославом Дроздом. Мы поддерживали связь с ним до его смерти, ему помогали в первую очередь его друзья на Западе; в худшей ситуации оказались остальные сотрудники, которым пришлось работать сторожами, низкооплачиваемыми чиновникам, и которые после Бархатной революции, которая вернула их в учебные заведения, не смогли «догнать» потерянных лет, вовремя получить академические степени, повышение…).

Статья Ершова была отправлена Ежи Енджеевичу для перевода и появилась в паксовском[105] журнале «Керунки» в 1971 году[106]. Не стоит пересказывать этот типичный противоречащий идеям оттепели опус, возвращавший к сталинским методам, которые в то время становились все более очевидными в Советском Союзе. С помощью недосказанностей и искажений велась критика трех польских авторов: Анджея Дравича, Ренэ Сливовского и Ядвиги Шимак-Рейферовой за то, что они неверно истолковали историю советской литературы, восхваляя не тех авторов, которые заслуживают этого, и цитируя тех критиков, которые не пользуются одобрением советского руководства.

Атмосфера в стране все-таки не достигла дна. Во дворе университета на Краковском Предместье к Ренэ подбежал не слишком экспансивный профессор Мачей Журовский, протянув руку, чтобы поздравить его. В знакомых издательствах ему предлагали переводы и выражали сочувствие. В одном из ноябрьских писем 1970 года Станислав Рассадин, которого друзья называли Стасиком, сообщил нам, что он получил отдельное удовольствие, прочитав четвертый номер журнала «Русская литература». Он сообщил нам, что Ершов известная фигура, и что он как-то подшутил над ним на страницах «Вопросов литературы». Не знал, что тот является выдающимся специалистом польского языка. Вот это новость! Подозревал, что у него должны были быть помощники. Переживал, не сильно ли Ренэ обеспокоен? Сообщал, что сам уже давно привык к такого рода выступлениям, но, возможно, подобное может как-то отразиться на нашей ситуации. Если же нет, то можно только посмеяться.

Действительно, больше ничего не оставалось. Более того, можно было даже позволить себе полемику. И журнал «Вспулчесность», и «Жиче Литерацке», не колеблясь, опубликовали ответы: первый еженедельник – Анджея Дравича, второй – Ренэ[107]. В защиту Ершова выступила Данута Кулаковская[108]. Сегодня с трудом и недоверием читаются эти характеристики и оценки, обвинения и предостережения: об отсутствии «публичной полемики наших русистов с антисоциалистическими концепциями в западном литературоведении» (Кулаковская), о «возрождении концепции двух направлений в советской литературе» и преувеличенном «культе Бабеля», использовании сомнительного термина «оттепель», упоминании критиков, резко осуждаемых в советской прессе, таких как Лазарев, Лакшин, Рассадин и тому подобных, восхваляющих представителей «четвертого поколения», которого вообще нет, и включающих в него третьеразрядных писателей (Аксенов, Гладилин, Семин), полностью забытых и читателями и критиками (Ершов). На эти нападки (в т. ч. также М. А. Стыкс) также ответил Ежи Енджеевич, завершив свою статью заверением, что желание поставить «(…) таких поэтов как, например, Булат Окуджава и Давид Самойлов на пьедестал, где они, вероятно, чувствовали бы себя неловко, свидетельствуют о не слишком умелом критическом восприятии»[109]. Неужели? – хотелось бы спросить сегодня… Еще в связи с «серией оскорблений» Енджеевича в редакцию журнала «Вспулчесность» пришли письма от Барбары Скубеллы-Климчик из Гливице и Ежи Фицовского из Варшавы. И опять ничего… Даже намека на репрессии как в Чехословакии.

Базыли Бялокозович вернется к этой теме в «Новых дорогах» в 1973 году, обратив внимание на тот факт, что русские слишком редко занимаются вопросами, связанными с современной советской литературой, и на ошибки в подготовке команды все более востребованных русских учителей. За ним также следовал Анатоль Мирович, который в своих текстах несколько раз подчеркивал правильность высказывания своего предшественника, и некий Зигмунт Грабовский, также сочувствующий мнению Б.Б. о «слабых сторонах» вузовской русистики, что обусловлено, в частности, подталкиванием методики преподавания к «серому концу».

Однако, оглядываясь назад, нельзя сказать, чтобы все эти публикации как-то отрицательно или положительно повлияли на уровень преподавания русского языка и литературы. Единственный человек, который определенно достиг временного успеха, был этот мартовский доцент[110] – Б.Б. – с которым, как с заведующим отделом русской литературы и научным коллективом восточнославянских литературных связей Института русской филологии Варшавского университета, Мачей Вжещ провел интервью для журнала «Керунки»[111]. В 1973 году Марии Порайской интервью давал доцент хабилитированный доктор Базыли Бялокозович, уже как руководитель Лаборатории восточнославянской литературы Отдела славяноведения ПАН[112]. В свою очередь, уже будучи профессором на рубеже семидесятых и восьмидесятых годов, он оказался в Первом отделе ПАН, где многим досаждал. С началом перемен, в каком именно году я не вспомню, он сбежал в Москву. Когда Галя Белая, декан историко-филологического факультета РГГУ, приехала на конференцию, организованную Анджеем Дравичем, унаследовавшим должность беглеца, то на вопрос о том, что там делает наш Бялокозович, она громко ответила: «Обнимается с нашими кагебешниками!».

А после возвращения, в совершенно новых условиях, Б.Б. нашел работу в Ольштыне и без каких-либо колебаний стал печатать труды о Юзефе Чапском и других, за упоминание о которых на семинаре он дал бы каждому из русицистов прикурить.

Совместная советско-польская комиссия и история издания исторических источников (Стефан Кеневич, Илья Соломонович Миллер и Владимир Анатольевич Дьяков)

Сначала я намеревалась писать о тех русских, с которыми нас объединяла не только работа, но и сердечные, близкие отношения. Тем не менее, с тех пор как после 1989 года в Польше к власти пришли правые, усилились националистические настроения, что нашло выражение в том числе и в антироссийских действиях. Постоянной критике подвергался период ПНР, а как следствие все без различия участники научной жизни того периода. Одной из первых жертв этих клеветнических действий, которыми занимались активисты Института национальной памяти, стал профессор Стефан Кеневич, обвиненный Петром Гонтарчиком в… фальсификации документов. В связи с чем познакомимся более подробно с работой Профессора в области издания источников, чем он занимался совместно с советскими историками, давая оценку им на страницах журналов, а работу одного из них, Юрия Штакельберга, о повстанческих печатях 1863–1864 гг. в журнале «Политика» назвал «блестящей», что, зная сдержанность Профессора, было настоящей сенсацией.

Мое участие в Совместной советско-польской комиссии длилось полвека, которые я провела в Институте истории ПАН. С 1954 года я посещала семинар для аспирантов, который вел Профессор в Варшавском университете. В то время я готовила диссертацию о кружке Михаила Буташевича-Петрашевского, своего рода дискуссионном клубе русских утопических социалистов, последователей Фурье, которые подверглись жестоким наказаниям за свое критическое отношение к режиму Николая I (трагифарсу смертного приговора в виде расстрела, а затем ссылке на каторгу в Сибирь). Среди них был и юный Федор Достоевский. В наш семинар входила небольшая группа аспирантов из разных отделений Института истории ПАН. Незабываемой была одна из встреч с Профессором, который должен был напомнить нам, как выглядит научная работа (у военного поколения, о чем Профессор прекрасно знал, было много пробелов в знаниях…). Мы слушали о компедиях и монографиях по истории Польши в XIX веке, о том, как пишутся карточки, делаются заметки и прочем. Наконец, он сказал нам, что за этой длительной подготовительной работой следует момент величайшего удовольствия для историка – общение с источниками (конечно, тогда это утверждение нас рассмешило, но спустя годы мы убедились в том, насколько эти слова правдивы). Затем – уже в процессе работы над публикацией источников – мы узнали принципы, которыми Стефан Кеневич неизменно руководствовался в качестве составителя. Он высоко ценил редакционно-издательскую работу, повторяя, что написание диссертаций и монографий доставляет удовольствие самому пишущему, а публикация источников – широкому кругу пользователей.

Стоит вспомнить, чему профессор Стефан Кеневич учил нас, молодых историков, на материале документации Январского восстания:

1. Не следует выхватывать отдельные документы из собрания документов. В случае если документы дублируются, следует публиковать наиболее полный документ, а об остальных документах следует информировать в подстрочном примечании. В комментариях используется литература по теме и документы из других коллекций. Примером может служить сборник документов, посвященный патриотическим манифестациям 1861 года, который вышел под завуалированным названием «Революционное движение 1861 года в Королевстве Польском. Манифестации в провинции»[113]. (Само по себе название также было лишено фальши, поскольку в то время при описании подобных выступлений и восстаний использовали термин «революция»). Для облегчения чтения часть биографической информации следует разместить в персональных указателях.

2. Документы должны быть опубликованы на языке оригинала. (Отсюда, например, корреспонденция наместников в 1861–1864 гг., а также другие документы опубликованы на русском и французском языках; мы получили микрофильмы в коробках, похожих на те, в которых хранятся пленки; если бы сегодня мы опубликовали корреспонденцию двух братьев Александра II и великого князя Константина на польском, это, безусловно, был бы бестселлер).

3. Вычитку следует проводить не на основании проверенного машинописного текста, а в сопоставлении его с оригиналом, поскольку подобная повторная сверка позволяет выявить ошибки, допущенные при расшифровке, а также даст возможность расшифровать то, что не удалось сделать с первого раза. (Здесь следует добавить, что описываемые документы не были печатными – мы имели дело с различными почерками, черновиками, записками, что было характерно для середины XIX века. Если не было «пары» для сверки, Профессор шел в архив и – несмотря на возраст и звания – сам с нами расшифровывал рукописи, радуясь каждому удачно восстановленному фрагменту).

4. Наиболее важными с польской точки зрения являются те тома, которые содержат документацию о повстанцах в провинции (четыре тома). Были опубликованы все найденные документы – в Польше поиск велся во всех архивах и библиотеках при помощи архивистов, а в советских архивах – в конфискованных при арестах бумагах, в частных коллекциях; последний том оказался намного тоньше, потому что во времена Брежнева доступ к архивам значительно затруднился. Профессор Кеневич решил в связи с этим закончить серию, хотя мы мечтали о ее продолжении, особенно профессор Франчишка Рамотовская, которая хотела издать листовки и местные воззвания, но не было никакой гарантии, что архивный поиск не будет охватывать все фонды. Кстати, я хотела бы добавить, что профессор Рамотовская, уважаемый архивист, при публикации учла все пометы, трудночитаемые замечания на полях, даты, записанные пером или карандашом. Что уж тут говорить о подделке документов!).

5. Нельзя скрывать темную сторону восстания. Даже если во время страшного следствия, опасаясь смертной казни, некоторые, руководители были сломлены и нелестно отзывались о восстании, но при этом их описание содержит много ценной информации, его также следует опубликовать. (С этим связано появление в серии трех томов: «Показания и записки о Польском восстании 1863 года Оскара Авейде», «Следственные показания о восстании 1863 года» и «Восстание 1863 года. Материалы и документы». Это тяжелое чтение, но освещающее многие вопросы; имеются, естественно, различные ложные данные, как и бывает в случае даваемых в результате следственных действий свидетельств и вообще в полицейских материалах. В предисловиях к каждому из томов дается предостережение не верить всему, что пишут заключенные, рекомендуется критический подход. Однако были и те, кто считал, что составители преднамеренно оклеветали деятелей Январского восстания! Более того, в защиту чести наших повстанцев, особенно Ярослава Домбровского, встала служащая Главного архивного управления при Совете Министров СССР, подлизываясь таким образом к своему начальнику, печально известному Филиппу Ивановичу Долгих. И на этом этапе издание тома оказалось под вопросом. Если бы не Владимир Дьяков, который заявил, что всю ответственность берет на себя, то проделанная огромная работа оказалась бы напрасной).

6. Все опущенные места должны быть помечены следующим образом: […] и должны быть объяснены, чем были вызваны (и чего касаются): не разборчиво написанное слово, бумажный залом и так далее. (Единственное опущенное место во всем двадцатипятитомном издании, также отмеченное и с соответствующим объяснением, было следствием якобы защиты чести поляков все той же служащей – речь шла о мнении великого князя Константина, который, возмущенный отношением поляков, писал Александру II о них в «оскорбительном тоне», как говорится в объяснении. Я записала это в ежедневнике под датой 19 июля 1974 года, во время корректуры, переписав в т. ч. удаленный фрагмент. Вот он на языке оригинала: «Что за несчастная нация! Каков поляк был двести, триста лет тому назад, таков он и теперь. Недаром русские прозвали поляков безмозглыми ляхами! Вечная белиберда, вечная бессмыслица – только охота пошуметь, покричать, подраться без всякой цели и только ради своеволия. Для них как будто и история не существует. Жалкий народ!». И снова возникает вопрос: разве стоило настоять на своем и отказаться от публикации одного из самых интересных томов?).

Всеобщее восхищение исследователей (в том числе историков литературы и языковедов) вызывало трехтомное издание «Подпольной прессы 1861–1864 гг.». Ни в одной польской библиотеке нет полной коллекции подпольных газет 1861–1864 гг. Были также издания, о существовании которых мы знали, но не смогли их найти. Архивные поиски профессор Кеневич вел повсюду, куда бы только его ни забросила судьба даже на несколько дней – от Парижа до Соединенных Штатов; его коллеги вели поиски в Польше, России, Литве и Украине. Некоторые номера газет были обнаружены в ходе работы и опубликованы в приложениях к следующим томам. Ценой, которую составитель заплатил за публикацию, была фраза в предисловие о том, что антироссийский тон многих публикаций (там была также рубрика «Московский разбой») следует воспринимать, исходя из понимания ситуации и учитывая обстоятельства, в которых эти слова были написаны: война не способствует объективности. Она может удивить того, кто не понимает ситуации, в которой приходилось работать в ПНР. Что же следовало сделать? Написать этот текст или отказаться от публикации подпольной прессы и ждать лучших времен? Хотелось бы услышать ответ.

Работа под руководством Стефана Кеневича была колоссальной учебой воспитания уважения к документам и – что стоит подчеркнуть – к государственным средствам, потому что никогда не было случаев повторной перепечатки документов машинисткой, ни один грош не был потрачен впустую. При необходимости Профессор перепечатывал сам или просил это сделать свою жену, и его примеру следовали подчиненные. Он не торопил нас, но когда он считал, что мы работаем слишком медленно, то сам приносил готовые тексты, и мы краснели от стыда. Когда мы допускали ошибки, он не ставил красным карандашом знаки вопроса и восклицательные знаки, но исправлял их без замечаний. Когда он чувствовал, что мы можем что-то не знать, то писал на полях, в какой публикации можно найти объяснение данного вопроса.

Из каждого своего путешествия он привозил исписанные ровным почерком карточки и вручал их своим ученикам, говоря с улыбкой: «Я нашел это в архиве. Это будет полезно для вашей работы». Я могу еще долго описывать, какого уровня это был ученый. Он прекрасно понимал, что следующие поколения будут спорить с ним, и считал это естественным. Он неоднократно повторял, что учебники, работы общего характера, а также монографии быстрее всего теряют актуальность, а опубликованный источниковый материал и защищает от уничтожения, и служит дольше всего.

В 1958 году Польская академия наук заключила соглашение о сотрудничестве с Академией наук СССР. Это позволило Институту истории ПАН подписать соглашение с Институтом славяноведения АН СССР о публикации серии томов, посвященных Январскому восстанию, столетие которого было в 1963 году. Воспользовавшись открытием архивов, группа молодых советских и польских сотрудников приступила к широкомасштабным архивным поискам. В СССР он главным образом охватывал основные московские и петербургские архивы, а также архивы Вильнюса, Киева и Минска. В состав совместной комиссии вошли: глава Главного архивного управления (первоначально это был Леонид Яковлев, который время от времени приезжал в Варшаву, но не вмешивался в саму работу), сотрудники Института славяноведения (Илья Миллер и Владимир Королюк), а с польской стороны Стефан Кеневич, Эмануэль Халич и Казимеж Конарский. После смерти Казимежа Конарского его сменила Франчишка Рамотовская, и после отъезда на волне антисемитских выступлений Эмануэля Халича с 1970 года его место заняла я. И Франчишка Рамотовская, и я с самого начала участвовали в подготовке томов, издаваемых в Польше. В 1972 году Яковлева сменил Филипп Долгих, представитель высшей советской номенклатуры. С 1979 года место Королюка занял Владимир Дьяков.

Илья Соломонович Миллер

Владимир Анатольевич Дьяков с Викторией и Ренэ

Душой всего проекта были Стефан Кеневич и Илья Миллер, а после безвременной кончины последнего – Владимир Дьяков. Они были безусловно достойными друг друга партнерами и пользовались действительным уважением, в чем я не раз могла убедиться.

Наши отношения с Ильей Соломоновичем, а затем и с Владимиром Анатольевичем очень быстро превратились из исключительно профессиональных в дружеские. Я обязана многим обоим ученым.

Илья Миллер, грузный сорокалетний мужчина (я едва доставала до его плеча), вскоре отпустил бороду. Седая борода и зачесанные назад волосы придавала его виду авторитетность. Он говорил медленно, причмокивая толстыми губами, и растягивал слова «Таак, та-ак», с которых привык начинать беседу. Далее он продолжал говорить по теме, всегда мудро обходя любые политические рифы. Общению с ним – мне постоянно назначали сопровождать его, когда он приезжал в Польшу – способствовали его непрофессиональные увлечения: кино и живопись. Когда не было заседаний, мы вместе бегали на выставки, а по вечерам во все кинотеатры, где показывали хоть что-то интересное. А тогда было на что ходить – репертуар был превосходным, привозили лучшие фильмы самых известных режиссеров итальянского неореализма, французской новой волны, отличные вестерны. Гость восхищался расцветом польского кино, а мы – советскими фильмами периода оттепели. Посредственное американское кино не завозили, а лишь только то, что стоило увидеть, за исключением, естественно, тех фильмов, где была явная критика соцблока и СССР. Скверные советские производственные картины долго не задерживались на экране, если только усердные учителя не заставляли школьников смотреть их. Мы также не пропускали ни одной выставки.

Мы бывали друг у друга дома, особенно когда Илья Соломонович во второй раз женился на Анне Федоровне, симпатичном враче, блондинке с пышными формами, с которой он познакомился во время отпуска на юге. Когда у них родился сын, мы их неоднократно навещали в их квартире в Вишняковском переулке, а позднее на улице Землячки, каждый раз задаваясь вопросом, кем он был, и сразу забывая полученную информацию (теперь улица Землячки стала, как и прежде, Большой Татарской). Коридор и комната были заставлены сверу донизу русскими и польскими книгами. Он давал нам советы и одаривал труднодоступными изданиями, и мы также старались отплатить тем, что было легче достать у нас. Мы обычно сидели за столом, заставленном – как во всех московских домах – всем тем, чего не было в магазинах, а рядом с нами в коляске сучил ножками маленький Алеша. Часть деликатесов, особенно вкуснейшие конфеты, были получены от благодарных пациентов, чего никто не скрывал. Это был один из редких домов, где людей не принуждали выпить. Мы не совсем понимали, откуда у хозяина дома возник интерес к истории Польши. Мы осознавали, что во время войны он оказался в нашей стране, но он никогда не надоедал рассказами о том, как он «освобождал» наши земли.

По нашему вызову Илья Соломонович приехал с женой и сыном в Варшаву. Они остановились у нас на улице Новы Свят дом 41/а, в нашей просторной студии, преобразованной в двухкомнатную квартиру с большой кухней. Здесь Алеша – уже подросток – сразу дорвался до запрещенной литературы. Его отец – как сегодня вспоминает уже серьезный историк, автор нескольких монографий – учил его, чтобы тот не хвастался тем, что он читает, потому что он может подвергнуть неприятностям и нас, и родителей. Он не знал, что его сын давно уже обнаружил дома все коробки с «самиздатом» и «тамиздатом». Позднее и мы также воспользовались таким же приглашением, сделанным Ильей Миллером. Затем он должен был сделать для нас у себя временную регистрацию, что оказалось не так просто, несмотря на все улыбки и лестные слова в адрес всемогущих чиновниц. Илья Соломонович буквально танцевал перед мрачной дамой из регистрационного отдела и изо всех сил старался завоевать ее благосклонность, что еще раз заставило нас осознать зависимость от государственного аппарата, воспринимаемую как что-то естественное. С чиновниками надо поосторожнее, потому что они всегда могут насолить…

Илья Миллер был не только выдающимся ученым, но и прекрасным организатором. Он собрал вокруг себя группу молодых людей[114], которые с готовностью приступили к архивным поискам, а затем к составлению томов, издаваемых в Москве, и, наконец, к подготовке собственных кандидатских диссертаций (две из них были опубликованы на польском языке)[115]. О некоторых из них мы напишем отдельно, здесь я упомяну только Ларису Обушенкову, которой он особенно доверял, заботился о ней и выделял – к зависти остальных коллег. Мы узнали от Натана Эйдельмана, что после заключения в тюрьму ее мужа, также историка, она осталась одна с двумя детьми на иждивении. Мы еще вернемся к этой теме, остановившись дольше на нашей дружбе с автором книги о Михаиле Лунине, адъютанте великого князя Константина, которую мы с энтузиазмом перевели на польский язык.

События 1968 года в Польше стали для Ильи Соломоновича серьезным испытанием. Его близкие и знакомые говорили нам, что первый сердечный приступ был вызван ими. К этому присовокупились также какие-то скандалы в самом Институте славяноведения и балканистики (некоторые язвили, называя его институтом «балванистики»), переименованном в то время (сейчас это снова Институт славяноведения, но уже не АН СССР, а РАН), о чем мне мало известно, чтобы что-то утверждать. За ним теперь ухаживали две его жены, первая – сотрудница Института славяноведения, а вторая – врач, что вызывало всеобщее сочувствие. Во время своего последнего пребывания в Варшаве он чувствовал себя плохо, особенно когда шел снег. Мы готовили следующий том серии под названием «Галиция в Январском восстании» (он вышел в 1981 году, через три года после смерти Миллера) и передали ему на просмотр рабочую копию печатного текста. Он ознакомился с ним, не покидая Бристоля, где у него была комната, и сделал много конкретных замечаний. Я была поражена, как и профессор Кеневич, их обоснованностью, многочисленными замеченными упущениями, что свидетельствовало о глубоком знании предмета. Он был истинным ученым, о чем нам было хорошо известно.

Еще при жизни Ильи Соломоновича приехал с ним в Варшаву младший его всего на год Владимир Анатольевич Дьяков, историк, выпускник Московского историко-архивного института (МГИАИ). Внешне он был, казалось, полная противоположность Миллеру: низкого роста, коренастый, с добродушной улыбкой, молчаливый. Выдающийся человек, сразу вызывавший симпатию. Как он пишет в своих воспоминаниях, ему долго не удавалось демобилизоваться из армии, что задерживало его работу над любимым предметом. Ему удалось наверстать упущенное благодаря необыкновенному усердию и знанию архивов, а также чутью – умению находить то, на что другие не обращали внимания. Заслуги Владимира Анатольевича Дьякова в польской историографии колоссальны. Именно благодаря ему были опубликованы огромные коллекции документов, относящихся к польскому движению за независимость в первой половине XIX века. После публикации книги об антиправительственных настроениях и выступлениях в русской армии в годы, предшествовавшие Январскому восстанию и во время него (изданных вместе с Миллером на русском и польском языках)[116], Владимир Анатольевич опубликовал очень полезный библиографический словарь о деятелях русского и польского освободительного движения в русской армии в 1856–1865 гг.[117] Когда же работа над серией материалов и документов о Январском восстании подходила к концу, он предложил Институту истории и Институту литературных исследований ПАН совместно с его институтом провести изучение материалов по теме: «Польские общественно-политические движения и литературная жизнь 1832–1855 годов». Первый из семи томов, посвященных так называемым святокрестовцам – организации, созданной в Королевстве Польском и связанной с Содружеством польского народа Шимона Конарского, действовавшего одновременно на Волыни, в Подолии и Литве, появился в 1978 году. Серия была следствием широкомасштабных поисков в советских архивах самого Дьякова, который опубликовал некоторые из своих результатов в многочисленных статьях и монографиях. Надо сказать, что инициировать создание такой серии требовало большого мужества – в названии было опущено Главное архивное управление СССР, которое вообще не было проинформировано о новой серии документов, происходящих из его архивов, что уже само по себе было рискованно. Опыт научил советского исследователя, что лучше не иметь над собой дополнительного цензора. Уже с томом предыдущей серии были проблемы: смысл публикации «Восстание 1863 года. Материалы и документы» был поставлен под вопрос сотрудницей Главного архивного управления, и том был издан в 1985 году исключительно «под ответственность» российской стороны в лице Дьякова.

У Дьякова, выпускника Историко-архивного института, было много коллег, занятых на руководящих должностях в центральных архивах. Он мог рассчитывать на их помощь и помалкивание. Ему также удалось привлечь к сотрудничеству провинциальных исследователей, благодаря чему появились статьи и документы о польских ссыльных в Сибири и современном Казахстане, а тогда по Оренбургской линии.

Неудивительно, что обе серии – серия о Январском восстании и так называемая зеленая серия (по цвету суперобложки) – привлекли внимание исторического сообщества. Это проявилось как в рецензиях, так и в полных удивления вопросах: «Как вам удается так интенсивно и эффективно сотрудничать с советскими историками, о которых сложилось не лучшее мнение?». А все объяснялось просто: в годы оттепели, а затем, несмотря на маразм эпохи Брежнева и его преемников, нашлись исследователи, которые хотели издать интересные, ценные, ранее неизвестные материалы, и для которых было важно мнение профессиональной среды. Отношения в Редакционном комитете и, прежде всего, между двумя основными партнерами строились на взаимном уважении и доверии.

Например, когда готовился том об экспедиции Юзефа Заливского, мы без труда получили согласие наших коллег об издании его показаний целиком, а не фрагментарно. В свою очередь, над материалами, связанными с драматичным омским заговором, я работала в Институте славяноведения, куда Владимир Анатольевич выписал – невероятная история! – том, содержащий польские тексты, чтобы я могла прочитать их на месте, т. е. без получения разрешения в самом Военно-историческом архиве. Он не стал муссировать вопрос, когда посчитал необходимым удалить из дневника ксендза Серочиньского фрагмент о разграблении киргизских аулов, потому что, по мнению историка, это могло привлечь внимание противников всего проекта. Я согласилась с ним, указав в сноске, что содержалось в удаленном отрывке, а затем опубликовала его в статье о священнике-мученике, убитым во время наказания тремя тысячами палок[118].

И когда представители так называемой российской стороны выдвинули обвинение в «антисоветском характере» (sic!) диссертации Анджея Новака «Россия и „Весна Народов” в отражении публицистики и политической мысли Великой эмиграции», ему пришлось уступить и убрать этот текст из запланированного тома, памятуя о том, что с нашей стороны были дисквалифицированы несколько советских опусов. Издание тома, посвященного «Весне Народов» в Королевстве Польском, тянулось в результате интриг в I Отделе Польской академии наук так долго, что в конечном счете стало возможным игнорировать выдвинутые обвинения и в 1994 году опубликовать как статью, так и указать неизменный состав Редакционного комитета. И все это благодаря тому, что Владимир Анатольевич в разные трудные моменты оставался с нами на связи. Во время военного положения мы встречались на нейтральной территории Польско-советского института и намечали планы дальнейших действий. Дьяков не поддался соблазну бросить Институт истории и Институт литературных исследований и перейти под крыло I отдела ПАН, в котором заправлял Базыли Бялокозевич до своего отъезда в Москву. На Дьякова также не возымели действия угрозы блокировать получения им почетной докторской степени в Лодзинском университете. (Она была присвоена ему позднее, когда ситуация в Польше радикально изменилась. Мы тогда все вместе отправились в Лодзь, чтобы отпраздновать это событие).

Как и в случае с семьей Миллера, точно также и мы были очень близки с домом Дьякова. В подмосковных Мытищах царствовала Белла Борисовна, родились дочери, а потом внуки. Владимир Анатольевич был великим домохозяином, а Белла Борисовна – его верным помощником. Она путешествовала с ним повсюду и помогала в архивных поисках, а при необходимости также перепечатывала документы (она даже научилась печатать на польской пишущей машинке!). К встрече гостей она всегда готовила много угощений: замечательные пельмени к бульону, закуски, рецепты которых мы тщательно записывали, а потом даже угощали гостей «многослойным салатом Беллы Борисовны», который был очень популярен. Она всегда подавала к столу вино, а к превосходной атлантической сельди – немного водки (но пили умеренно, без превращения в обременительный кошмар, как бывало во многих случаях).

Крайне важно отметить, что в разных в той или иной степени значимых вопросах мы могли расходиться с Дьяковым, но при этом мы никогда ничего не скрывали. Я помню жаркую дискуссию о Катыни и о том, кто несет ответственность за расстрел польских офицеров, или менее волнующие споры, например, о позиции ксендза Петра Сцегенного в проводимом следствии. Дьяков был автором посвященной ему монографии, а также нашел чрезвычайно интересные следственные и судебные документы, которые вместе с Ежи Сковронеком мы издали в нашей «зеленой» серии.

Трижды (в сентябре 1977 и 1979 гг. и в октябре 1994 г.) Дьяков с женой останалвливались в нашей уютной квартире на задах улицы Новы Свят, где Белла Борисовна успешно готовила, и нас – время от времени приезжавших из Залесе Дольне – с большим радушием кормила. В свою очередь, я во время моего очередного пребывания в Москве оказалась под ее опекой в Мытищах, где у меня был доступ ко всем находящимся в отличном порядке картотекам и папкам с тщательно сложенными ее мужем документами. Во времена, когда иностранцам не выдавали в архивах описи, это была чрезвычайно важная помощь. Если был известен шифр дела, имелась возможность получить нужный документ. Отсутствующий Владимир Анатольевич заботился о расширении моих знаний, а Белла Борисовна позаботилась о моем питании, заботливо предлагая разные вкусности. Часто ли так случается, чтобы исследователь кому-то еще без колебаний показывал свои научные наработки и переписанные в архиве материалы? Ведь я совсем не напрашивалась, Дьяков сам меня пригласил, зная, чем я занимаюсь, и предложил мне поработать у него в его отсутствие.

Самым талантливым и верным учеником Владимира Анатольевича был и остается Леонид Ефремович Горизонтов, которого мы называем Леней. Мы много раз встречались в Москве и Варшаве, особенно мы радовались, когда он женился на очаровательной Тане, умной, начитанной, с широким музыкальным кругозором, которая, к сожалению, после тяжелой болезни преждевременно, в сентябре 2002 года, нас покинула, вызвав искреннее сожаление и боль. Ей шел всего сорок первый год…

Леня под влиянием Тани изменился, «выправился», стал менее степенным, постоянно улыбался, даже написал несколько текстов на музыку какой-то дружеской музыкальной группы. Он остался, конечно, ученым, историком, и его монография «Парадоксы имперской политики»[119] даже должна была быть переведена на польский язык, но, как теперь у нас случается, – получить финансовую поддержку на перевод русской научной работы нелегко.

Леня, кроме того, что обладает прекрасной научной подготовкой, умеет писать, великолепно знает свой язык, чего не скажешь обо всех учёных. Я убедилась в этом, когда во время своего пребывания в Варшаве он вычитал русские тексты в томе «Весна народов в Королевстве Польском. Организация 1848 года», исправив даже малейшие ошибки и продемонстрировав отличное знание пунктуации. Поэтому я поставила его имя в качестве настоящего редактора, что, как я узнала позже, вызвало бурю в Институте славяноведения и, как утверждали некоторые, ускорило смерть его Учителя – Владимира Анатольевича Дьякова.

Стажировки в стране советов. Встречи с «другой Россией»

Теперь имеет смысл вернуться во времени несколько назад. В атмосфере оттепели мы начали ездить на научные стажировки в СССР. Их целью была, прежде всего, работа в архивах и отделах рукописей библиотек. В 1957/1958 учебном году я получила первую стипендию на несколько месяцев для поездки в Москву и Ленинград для сбора материалов к диссертации, посвященной, как я уже писала, делу Михаила Буташевича-Петрашевского и организованного им своего рода дискуссионного клуба, в котором собирались молодые люди, чтобы обсудить теории своего учителя Фурье, а также проблемы современности. В советской литературе к ним относились как к революционной организации, что, впрочем, соответствовало обвинениям, выдвинутым правоохранительными органами (III отделением Собственной Его Императорского Величества канцелярии Министерства внутренних дел), кстати сказать, внутри которых была конкуренция за приоритет в борьбе с неблагонадежными подданными. На основании этих обширных судебно-следственных материалов было трудно сделать вывод об организованном заговоре, хотя некоторые документы могли на это указывать. Участие в этих собраниях молодого Федора Достоевского, приговоренного к каторге за чтение «Письма Белинского к Гоголю», распространявшегося в списках в то время в Москве и Петербурге, добавило этим петрашевцам значения, тем более что оказало значительное влияние на творчество великого писателя.

Это был период хрущевской оттепели, и даже иностранцам выдавали архивные путеводители, и они могли сами найти нужные им дела. Это помогло мне понять, где и как следует искать «польский след» в России XIX века. Я жила в гостинице «Ленинград», сталинской высотке на площади трех вокзалов, в номере с плюшевыми шторами и с креслами в чехлах. Я была под опекой дружелюбных сотрудников Института славяноведения, прежде всего Ольги Морозовой, которая в отделе Ильи Соломоновича готовила диссертацию о Брониславе Шварце. Это было первое знакомство с русской женщиной, выделявшейся среди других своей внешностью, образом жизни и разговорами. Все, кому посчастливилось с ней встретиться, были под впечатлением от ее огромного шарма, готовности прийти на помощь, непритворного радушия. У нее появилось много друзей в Польше, ее ценил и любил и профессор Кеневич, не скорый к проявлению чувств. Было видно, как он радовался известиям о ее скором приезде и сразу же приглашал к себе домой. По сей день она остается одним из самых близких нам людей в Москве.

Борис Стахеев, полонист, сотрудник Института славяноведения АН СССР

После нескольких лет знакомства с выдающимся филологом-полонистом Борисом Стахеевым в 1959 году она вышла за него замуж, а в 1962 году родила дочь Наташу. У них в гостях за многие годы побывали почти все польские историки и литературоведы, которые приезжали в Москву на короткий или длительный срок. Список их гостей был чрезвычайно длинным, начиная с Александра Гейштора и Стефана Кеневича; бывали у них и Рышард Пшибыльский, и Богдан Гальстер, и многие, многие другие, заканчивая нами. Мы провели у них не один вечер за столом, богато уставленном кулебяками и другими яствами (не говоря уже об алкоголе), с пением под гитару. Это был не просто гостеприимный дом, здесь всей душой любили Польшу и поляков; при этом в нем сохранялся дух давней России, им веяло от стоявших фотографий, висевших картин, мебели, безделушек, каких-то сувениров, сохранившихся от предков. И эта необычайная улыбка Ольги, очаровывающая, излучавшая что-то бесконечно радостное, какие-то добрые флюиды. Совершенно забывалось, что хозяин был комсомольским и партийным деятелем; главным было, что он превосходно разбирался в поэзии и был отличным переводчиком, о чем нам рассказал его друг Стефан Тройгут.

А когда было введено военное положение, первые посылки пришли именно от друзей-москалей[120]. Ольга звонила всякий раз, когда только можно было установить связь, и с тревогой спрашивала, что нам нужно. Спустя месяцы, когда уже нас начали навещать в Залесе, мы убеждали гостей, что только когда вместо газона перед домом они увидят небольшое картофельное поле, тогда это будет означать, что все действительно плохо. Правда, никто из нас не думал, что крах «социалистического лагеря» произойдет на наших глазах – мы неоднократно говорили, что каждая империя должна однажды рухнуть, но мы этого не дождемся… Но я снова забегаю вперед.

Между тем, мы верили в перемены, которые несет оттепель. Явным доказательством того, что они идут, был тот факт, что в московском и петербургском архивах я смогла посмотреть все, что я заказала на основании изученных описей. В первый день, когда я только подала заявку на доступ, я познакомилась с Борисом Кубаловым, специалистом, занимавшимся судьбой сибирских ссыльных, чье имя было мне знакомо из литературы по этому вопросу; как выяснилось позже, сам Кубалов также провел не один год на лесоповале на Крайнем Севере. На вопрос, к каким материалам обратиться, он ответил, что с удовольствием даст мне совет, но только после того, как я получу разрешение на работу в архиве. Потом я много раз беседовала с ним и получила набранную на машинке интересную статью о сотрудничестве сосланных петрашевцев с издаваемыми в Сибири газетами.

Я работала с большим энтузиазмом, делала много заметок, которые нужно было оставить для проверки в архиве (на всякий случай, самые важные, я забирала с собой). Однако самым большим потрясением для меня стало чтение написанных каллиграфическим почерком доносов студента-провокатора Антонелли о том, как он подружился с поэтом Алексеем Плещевым, как тот начинает доверять ему, как через какое-то время приводит его к Петрашевскому, который сначала пытался не допускать его к некоторым беседам, но потом поверил ему и так далее. В Ленинграде я познакомилась с полонистами Абрамом (Юрой) Шустером и симпатичным, но столь же запуганным Семеном Ланду, а также известной мне по публикациям Верой Лейкиной-Свирской, о чем я еще напишу.

Со временем наши поездки в СССР стали более частыми. Мы пользовались как научными стажировками, так и частными приглашениями. Мы провели в России не один отпуск. Люди и культура очаровывали нас все больше и больше, чем глубже мы погружались в их жизнь, живя у них, а не в гостиницах. Переломным оказался 1960 год.

* * *

В этот год я получил полугодовую стипендию в Москву от Министерства образования. Я бывал там несколько раз, но недолго – по месяцу, или в течение нескольких недель. А тут на целых полгода. Это было мотивировано заканчиваемой диссертацией о молодом Чехове, но, как оказалось, мое пребывание вышло далеко за рамки этой идеи и в результате принесло неожиданные плоды.

Уехать на короткое время, и тем более на длительный период, мы могли лишь благодаря моим родителям, которые либо брали нашего сына в Белосток, либо приезжали к нам. На задах улицы Новы Свят, где мы жили, велось строительство «Дома хлопа»[121], там висел огромный транспарант: «Мы работаем по методу Корабейникова»[122]. На телегах вывозили мусор, а возницы подгоняли лошадей со словами: «Но-о-о, курва, но-о-о!!!». Однажды мы застали нашего дошкольника верхом на привезенной из Ленинграда сказочной лошадке-качалке, кричащего так же: «Но-о-о, кульва, но-о-о!!». Дедушка с бабушкой объяснили ему, что так погонять лошадок не следует…

Я приехал в Москву примерно в декабре. Я уже установил какие-то контакты с людьми, занимавшимися творчеством Чехова, и вспомнил об обещании, данном мне академиком Виноградовым. Я позвонил и в назначенный день оказался у него в кабинете. Расспросив меня о моих текущих интересах, и услышав имя Чехова, он просиял и посоветовал мне встретиться с его аспирантом Александром Чудаковым, который писал работу о «поэтике» того же автора. Я нашел его после долгих скитаний по коридорам Московского университета. Я чуть было не вскрикнул при виде его: тощий верзила, углубленный в свои дела с безумным взглядом – один в один изобретатель Чудаков, герой «Бани» Маяковского! И при этом еще и однофамилец! (Через несколько лет книга Александра Павловича о прозе Чехова будет переведена на английский язык).

Я бывал с женой в его квартире, заставленной, как и у всех книжных червей, книгами разной толщины и большим количеством бумаг. Мариетта, его жена и будущий известный автор работ о Булгакове, а также еще тогда маленькая Маша, уже писавшая какие-то рассказы, и огромный кот создавали уникальную атмосферу. Позднее мы осознали, что их дом уже тогда дышал духом Мастера и Маргариты, хотя я не уверен, что они уже в то время прочитали этот роман. У нас было много общего, так что мы все время что-то обсуждали. Потом, когда они стали очень известными в своей стране и за ее пределами, наши отношения ослабли. Они не могли отбиться от иностранных гостей, восхищавшихся Булгаковым, что вызывало у нас чувство стеснения и удерживало от лишнего им звонка.

В последний раз мы встречались с Сашей в Казани на конференции, посвященной молодому Толстому и его пребыванию в том университете. Мы образовались при виде него, вспомнили молодость. Это было за несколько лет до его трагической смерти. У него на счету было много публикаций, которые доходили и до Варшавы, но крайне важной я считаю последнюю – «Ложится мгла на старые ступени». Роман-идиллия, автобиографический роман, сокращенная версия которого была опубликована в номерах 10 и 11 журнала «Знамя» в 2000 году и затем целиком в виде книги. Он настаивал на том, что это роман, а не воспоминания, но на самом деле это не важно, как мы назовем это прекрасное повествование о детстве, эвакуации, полное жизнерадостных героев, особенно деда с твердыми убеждениями и чувством юмора. Подаренный экземпляр мы прочли на одном дыхании, и я с искренним энтузиазмом выразил свое восхищение этой работой в рецензионной статье. Недавно до нас дошло известие, что его убили возле его студии (у него был уголок, где он мог сосредоточиться и не отвечать на телефонные звонки). Как это часто бывает, он умер в расцвете творческих сил преждевременно, из-за бандитов, которым не хватало на водку…

Весь декабрь 1960 года я каждое утро ходил в библиотеку имени Ленина (ранее Румянцевская, теперь – Российская государственная библиотека). Я приходил как можно раньше, потому что позднее нужно было ждать номерка в раздевалке и места в читальном зале. Их занимали какие-то товарищи «из делегации», они заказывали несколько томов классиков марксизма, доступных в любой районной библиотеке, а затем шли в столовую, курилку или даже в город. Им нужен был лишь штамп с датой посещения. Меня же интересовали книги и журналы, недоступные в Польше, и я в раздражении долго бродил по залу в поисках свободного места. Проще всего было в отделе рукописей, но и здесь надо было ждать разрешения, а на это требовалось время. (Чуть позже знакомому удалось получить для нас билеты, позволяющие пользоваться залом № 1 – для профессуры, где всегда были свободные места, требования подавалось без шифров, а книги выдавали в неограниченном количестве. Когда мы годы спустя приехали в Москву, уже имея право пользоваться этим залом, Виктория сохранила свой билет, а мой куда-то потерялся. Грозная сотрудница, выписывавшая продление билета, спросила меня: «Чем вы можете доказать, что вы уже профессор?». У меня не было никаких документов при себе и я, не задумываясь ни на секунду, ответил: «Только честным словом польского дворянина!». В ответ на мое заявление мне с улыбкой выдали нужный билет!).

В обед я пошел в здание на улице Воровского (теперь снова Поварская), где размещался Союз советских писателей и, что наиболее важно, Центральный дом литераторов (ЦДЛ) с кафе и рестораном, так блестяще описанный в «Мастере и Маргарите» как Грибоедовка (тогда я еще об этом не знал.) Здесь можно было дешево поесть в обеденное время или заказать что-то из меню в главном зале. Дело в том, что дойти до ЦДЛ из библиотеки было легко, а вот проникнуть внутрь – гораздо труднее… Здесь на страже стояли грозные церберы. Они улыбались только местным чиновникам. У входа надо было показать билет члена Союза писателей или еще какой-нибудь пропуск. В другие заведения общественного питания – столовые и рестораны – обычно именуемых общепитом, нужно было стоять в очереди, часто на улице, прежде чем по два или три человека пустят внутрь. Мне посоветовали, чтобы я, как выпускник Института имени Герцена, обратился за рекомендацией к читавшему там лекции Валерию Друзину. После короткого и пустого разговора (он меня вспомнил) он мне решительно отказал. Я не хотел идти к нему, вспоминая обстоятельства, при которых он стал редактором «Звезды» после выступления Жданова, так что у меня было приличное похмелье.

Опять же, кто-то посоветовал мне пойти в иностранный отдел Союза писателей, где польским отделом руководил Виктор Борисов, известный польским писателям своим дружелюбием и как переводчик их произведений на русский язык. Я так и сделал. Он знал мое имя из польской прессы, поэтому через некоторое время у меня в руках оказался гостевой пропуск. Это было очень удобно: можно было зайти на кофе, поужинать, посидеть в библиотеке в любое время… Зачастую я под кофе с армянским коньяком писал письма жене, задаваясь вопросом, как устроить ее приезд в Москву. Это было не так просто, как сегодня, когда единственным препятствием могут быть финансы или отсутствие знакомых, готовых прислать приглашение, если мы не можем позволить себе заплатить за дорогущий отель.

В то время все было чрезвычайно сложно. Моей стипендии было достаточно для нас двоих, но как получить разрешение? И тут на помощь пришел Иван Александрович Хренов. Он объяснил, какие нужно получить справки и к кому обращаться за разрешением на прибытие жены. Справка! Обычная справка, что я – это я, что я – стажер, и у меня есть стипендия, гарантирующая определенную сумму. Я обошел все кабинеты администрации Московского университета, но никто не хотел подписывать необходимый документ. Единственным уполномоченным в этом вопросе был некий Соколов. Однако я никак не мог его застать. Когда, наконец, оказалось, что он у себя в кабинете, после долгого ожидания он меня принял. И тогда выяснилось, что в этих многочисленных кабинетах есть целых три Соколова, и я должен найти декана Соколова. Мне пришлось снова ждать приемного дня, но в конце концов – неохотно – мне подписали бумагу, позволяющую Виктории пройти регистрацию в моей комнате в высотке. Без прописки человек не может ни перемещаться, ни покинуть Страну Советов без надлежащей печати в паспорте. Кстати, после небольшого перерыва к этим правилам вновь вернулись.

Когда я узнал, что Виктория получила документы, а я получил разрешение на то, чтобы она жила со мной в общежитии Московского университета, я пошел за пропуском, без которого нам не позволили бы войти на территорию высотки на Ленинских горах (ранее и теперь Воробьевы горы). Я жил высоко в общем блоке, состоявшем из двух комнат с общей ванной комнатой и туалетом, вместе с математиком из Вроцлава Бертольдом Лысиком. Отличное общество – его работа состояла в основном из того, чтобы сидеть или ходить по комнате и думать, иногда он ездил на свой факультет или в библиотеку. Тихо, радио не кричит с утра до вечера. Вид из окна замечательный. Но нужен пропуск. Я спустился на первый этаж, где находилась служба пропусков. В окошке есть сварливая служащая, а перед ним только красивая пара негров или, как говорят сегодня, африканцев. Высокие, красивые, в шубах и точно таких же меховых шапках, рассчитанных на сибирские морозы. Они говорят по-своему, явно нервничают и только каждую минуту произносят слово пропуск. Звучит смешно: «Ала-мамба… пропуск, тарабумба… пропуск» и так далее. При виде меня они отошли в сторону, и мрачная дама без тени улыбки заполнила серую карточку, дающую право входа Виктории Сливовской на территорию общежития. Тот, кто не пережил «пропускной» геенны и ее позитивного окончания, не знает, какого состояния эйфории его лишила жизнь. По сей день слышится мне произносимые толстыми губами черных горемык звук «б» и их глубокое гортанное «а» в непонятных словах и повторяющееся ежеминутно четко произносимое слово «пропуск».

Кафе в ЦДЛ уютное, все испещрено красочными карикатурами писателей-завсегдатаев и забавными надписями. Со стены на нас смотрит голова популярного здесь Михаила Светлова, автора поэмы «Гренада» (1926 года), прекрасно переведенной на польский язык Юлианом Тувимом, сохранившим припев как в оригинале: «Гренада, Гренада, Гренада, моя». Теперь он мало пишет, больше пьет. В буфете у него кредит, а поскольку его все любят за его доброту, всегда найдется кто-то, кто будет готов угостить его, чтобы по русской традиции с ним чокнуться. О нем ходит полным-полно историй. Например, как-то во время «антисионистской» кампании, когда его спросили в буфете, почему он их обходит стороной, ответил: «Не получил еще пособия из Джойнта»; в другой раз, вопреки своему правилу, он заказывает только одну стопку, вместо двух и, заметив удивление, объясняет: «Друг перестал пить».

Его одолевал рак. Но до самого конца, который Светлов осознавал, он продолжал шутить, в том числе и по поводу рака. (Настоящие раки здесь были, и думаю, что и остались, великолепным лакомством. Обязательны к пиву). Звонят ему друзья с вопросом, можно ли прийти. «Заходите, – приглашает, – только приносите пиво, а то раки у нас свои». Он попросил, чтобы после его смерти на его доме была установлена мемориальная доска: «Здесь жил и никогда не работал поэт Михаил Аркадьевич Светлов». Его бесчисленные афоризмы, которыми он сыпал как из рога изобилия, постоянно повторялись: «Старость – это, когда половина мочи уходит на анализы», а «Смерть – это присоединение к большинству».

Еще когда я был один, ко мне постоянно кто-то подсаживался. Прошел слух, что этот блондин, что-то там чиркающий, – поляк. А Польша была в моде в то время. Выписывались еженедельные польские журналы «Пшекруй», «Кобета и Жиче», даже учили польский язык для того, чтобы читать не только прессу, но и переводы на польский современных западных писателей, например, роман «Чума» Камю или «По ком звонит колокол» Хемингуэя. Многие хотели, чтобы их перевели в Польше. С этим и был связан мой успех. Евгений Винокуров, маленький толстый человек с неулыбчивым широким бледным лицом, подходя ко мне, задевает стол, за которым я сижу, и небрежно спрашивает: «Поэт?». На мое отрицательное покачивание головой, он делает безнадежное движение рукой и уходит.

Когда я иду из буфета в гардероб, то прохожу через большой, стильный, обшитый деревом ресторанный зал. Бывает, что кто-то узнает меня или хочет со мной познакомиться и тогда встает, и приглашает меня к столу широким жестом. Однажды в большой компании я заметил Евтушенко. Я уже собирался, проходя мимо, поклониться, как услышал: «Пан Сливовский…». Где-то мы случайно познакомились, но у него феноменальная память, и не только на лица. И не только у него. Ни разу я не видел, чтобы на поэтических вечерах кто-нибудь читал, как это бывает у нас, свои или чужие стихи по бумажке. У меня это всегда вызывало вопрос. С чем это связано? Может быть, объяснял я себе, с тем, что испокон веков слово хранило в себе опасность. Произнесенное, а в особенно записанное, по неосторожности оно может принести несчастье. Сколько же стихов может сохранить один человек со столь надежной памятью? Например, Мандельштам, стихи которого повторяла вновь и вновь про себя его замечательная жена… И не только она.

ЦДЛ – это большой гастрономический и культурный комбинат. В огромном зале, в котором может поместиться тысяча и больше людей, происходят конференции, чтения и другие мероприятия: кинематографические (здесь показывают фильмы, которые не появляются на экранах), эстрадные (здесь мы слушали выступления Жака Бреля), юбилейные (я сам был на праздновании юбилея осевшего здесь турецкого оппозиционного поэта Назыма Хикмета, на котором тон непринужденной атмосферы задал Корней Чуковский, известный и популярный писатель, поэт, общественный деятель, начав вечер словами: «Сколько лет, сколько зим, дорогой Назым Хикмет…»). Небольшие торжества были организованы в залах, рассчитанных на несколько сотен участников.

Информация о богатом репертуаре этих мероприятий висела в фойе вместе с объявлениями об интересных встречах с авторами в других частях города. Я заметил или, может быть, кто-то обратил мое внимание, что в такой-то день в такой-то школе будет обсуждаться недавно изданный роман «Звездный билет» Василия Аксенова. Я отправился в эту глушь. Волнение чувствовалось уже при входе. Я сожалею о том, что, погрузившись в эту атмосферу, я не записал высказываний молодых, страстных диспутантов, которые в своей массе с благодарностью встретили роман, о том, что их по-настоящему беспокоило. Образ юноши, который искал свое место в жизни, пытался освободиться от родительской опеки, был им близок. Неужели конфликт отцов и детей? Так или иначе, язык участников дискуссии отличался от того, чем кормили их газеты и журналы.

Я много раз становился участником таких дискуссий. Всегда чувствовалось такое же волнение от возможности высказаться, говорить без клише и лозунгов, вопреки тому, что писали официальные критики. Такая ситуация продолжалась недолго. Вскоре этим собраниям был положен конец, точно так же, как за несколько лет до этого бурному приему романа Владимира Дудинцева «Не хлебом единым». И все же любой такой свободный обмен мнениями оказывал влияние на следующее поколение. Формировались зачатки ментального переворота. Медленно рождалось сознание определенного идеологического сообщества, несмотря на мощное давление огромного аппарата власти. Стало заметно новое явление – шестидесятники, а именно художники (поэты, прозаики, критики), выступавшие в разгар оттепели шестидесятых годов по важным для общества вопросам. За этот емкий термин Станислав Рассадин (так называлась его статья, опубликованная в 1960 году в декабрьском номере ежемесячного журнала «Юность»), неоднократно получал по голове, слыша обвинения в том, что он выдумал несуществующий при социализме конфликт «отцов и детей». Споры о роли «четвертого поколения» продолжаются и по сей день, и – что удивительно – они не утратили своего накала, как не уменьшилось и количество оскорблений в его адрес.

Сегодня Станислав Рассадин возвращается к этим вопросам в своей превосходной книге по истории советской литературы: «Само понятие „шестидесятники” […] лишь по ошибке трактуется как обозначение определенного, да еще и единого, поколения. Как раз в этом смысле „шестидесятников” – не было. „Шестидесятники” – это псевдоним самого по себе времени, объединявшего своими надеждами, допустим, и старика Паустовского, и фронтовика Окуджаву, и дитя войны Евтушенко»[123].

Я написал обо всем этом длинный текст (Эссе? Статью? Отчет? В любом случае не репортаж, поскольку я сосредоточился исключительно на литературных отношениях, то есть я охарактеризовал писателей, их произведения и реакцию различных к в на это новое явление, тесно связанное с настроением оттепели тех лет). Он был отправлен дипломатическим путем в «Пшегленд Культуральны» и был опубликован тогдашним редактором Густавом Готтесманом в двух номерах этого еженедельника. Это был неожиданный плод моих изысканий в области чеховедения. Кажется, не обошлось без осуждавшей публикацию интервенции советского посольства.

Среди многих упомянутых писателей и критиков, которые привлекли мое внимание, я был особенно очарован Станиславом Рассадиным и Виктором Конецким. Первый писал много и смело, но представить польскому читателю мне захотелось именно Конецкого.

Тем временем я продолжал ждать новостей из Варшавы. Вот уже приближаются и Рождество, и Новый год, а там гробовая тишина. Впервые с 1949/1950 года я должен буду провести этот сентиментальный вечер и ночь в разлуке. Но Ольга и Борис Стахеевы были внимательны ко мне. Звонили вновь и вновь и приглашали к себе. Видя или, скорее, чувствуя мою тоску, они отвезли меня на празднование Нового года к Жене Липкес, которая тогда работала в польском посольстве, и ее мужу Алексею Якушеву, который занимался философией (оба эмигрировали из Польши в 1969 году). Помимо нашей пятерки, были здесь еще московские друзья хозяев с их дочерью Наташей «фортепьянной» ученицей Надежды Матвеевны Виноградовой, невысокой брюнеткой, явно скучавшей. Ужин был исключительно вкусный, что меня в обычных условиях привело бы в хорошее настроение. Затем начались танцы. В объятиях выпускницы средней школы, очень и очень красивой девушки, я говорил о своих московских впечатлениях, страстных дискуссиях об Аксенове и его «Звездном билете»… Это длилось долго, слишком долго, по мнению родителей, которые неожиданно засобирались домой. Меня тоже тянет на Воробьевы горы, где я жду звонка из Варшавы. Я эмоционально прощаюсь с хозяевами и их гостями. Срывается и «фортепьянная» ученица, и на улице я оказываюсь в глупой ситуации. Продолжение мне совершенно не интересно. Милая девушка прощается со мной более чем холодно. У меня в голове нет никаких амурных мыслей. У меня свои Горы. Телефонный звонок. Паспорт, все готово, осталось только заказать билет, и мы будем вместе.

* * *

Поезд теперь идет без пересадок в Бресте. Какое-то время занимает таможенный контроль, чуть больше – замена колес вагонов для более широкой колеи. Еще немного и «Полонез» прибывает на Белорусский вокзал.

Я не успеваю сделать и шагу как оказываюсь в объятьях Ренэ. Мы едем на такси до общежития. Наша комнатка, уменьшенная на раскладушку, во всех отношениях подготовлена. Чисто, все аккуратно разложено. Я устраиваю небольшой бардак, но потом стараюсь не нарушать порядок. Наконец-то вместе. Теперь мы будем работать вместе в библиотеке и архивах, сидеть в ЦДЛ, обедать там и пить кофе. Работа, отдых и встречи. Постоянные встречи. Я знакомлюсь с соседом, учеником профессора Вацлава Серпиньского. Он занимается теорией чисел. Это мне ничего не говорит, но я верю ему, что это увлекает. У нас тесные дружеские отношения. Мы будем переписываться еще много лет…

На десятом этаже польская семейная пара привлекает внимание студентов всех мастей. Власти заигрывают с жителями бывших колоний – ныне стран третьего мира. А они ведут себя высокомерно, требуют то одного, то другого, без тени застенчивости. Им положено. Есть жители и других стран. С нами подружился красивый афганец, хорошо одетый, мы явно пришлись ему по вкусу. Он знал языки. Позже, уже в Польше, мы получили от него большую панорамную открытку из Швейцарии.

Длинными историями мучает нас смуглый Гомес, латиноамериканец. Он открытый, явно милый, но невыносимо болтлив. Кроме того, он очень слабо знает русский, поэтому не все из сказанного мы понимаем. Но мы его любим, всегда долго раскланиваемся при встрече. Однажды нас удивляет его унылое настроение, а еще больше серо-зеленый вместо обычного медного цвет лица. «Гомес, – спрашиваем, – что случилось?» Гомес глубоко вздыхает и только через мгновение говорит: «Плохо мешать, мешать плохо…». Что «плохо мешать»? Ну, водку с вином, пиво с портвейном и вдобавок еще какой-то ликер… Оказывается, его пригласили в комнату русских, где его угостили большим количеством спиртного, а закуска была скудной: несколько селедок, которые, к его изумлению, были завернуты в «Правду». Он торжественно заверяет, что никогда никакого алкоголя мешать не будет…

Однажды мы заходим в нашу библиотеку, чтобы занять место и начать читать, и в коридоре напротив главного входа висит огромный плакат с изображением пары улыбающихся граждан Страны Советов на фоне морского пейзажа, а подпись гласит: «Советский человек имеет право на труд и на отдых!». Смотрим: кто-то что-то дописал черными чернилами. Мы читаем: «и на прописку». Нас трогает эта горькая ирония – как оказывается, мы не одиноки в своих бедах. Неоднократных, впрочем. При оформлении документов для наших гостей, мы уже знаем, что на них должна стоять большая печать, вдобавок круглая! Без нее никакой документ не будет одобрен когда-то советским, а теперь российским чиновником.

* * *

Как я уже говорил, в то время Польша была в моде, поэтому нас передавали буквально с рук на руки. Телефоны разрывались. Позже круг наших знакомых тоже расширялся довольно легко, потому что в шестидесятые и семидесятые годы мы часто бывали в СССР. Мы использовали все возможности для поездок, какие давало сотрудничеством в области науки, а также высылаемые нам частные приглашения. Другие наши поездки – во Францию и Бельгию, а также в Венгрию и Чехословакию, также осуществлялись благодаря полученным стипендиям или приглашениям от семьи и друзей или университетов, как, например, полугодовая стажировка в качестве professeur associé в Сорбонне; участие в конференциях в Париже, посвященных хоть Бакунину или Евреинову, также приносили радость для глаз и чувств, но главное, что они были связаны с Россией и русскими. Мы устанавливали контакты со многими выдающимися русскими, расширяли наши знания, сидели в библиотеках и архивах.

Конечно, мы занимались сбором материалов для кандидатских, а позже докторских диссертаций, но как-то это происходило между делом. Мы относились к этому как к нашей обязанности, тем более что мы не считались со сменой места работы. В то же время продолжалось постоянное обучение – мы вбирали в себя все, что от нас скрывали во время учебы, и что теперь мы могли прочитать в наших и зарубежных библиотеках. У нас были хорошие наставники, но мы и сами уже могли найти следующих. Но обо всем по очереди, хотя и не всегда в хронологическом порядке.

Наше первое длительное пребывание в СССР привело к тому, что мы не могли избавиться от новых знакомых, иногда довольно надоедливых. После интенсивной работы в библиотеках и архивах мы с удовольствием ехали или шли в расположенный на улице Воровского ЦДЛ, не ожидая, что через два десятилетия с хвостиком эта улица вновь будет носить свое традиционное название: Поварская. Теперь на обоих входах (с Воровского и с Герцена) профсоюзные церберши встречали нас с улыбкой, а официантки советовали, что заказать. Мы также можем привести наших гостей, что делает жизнь намного проще. Куда бы вы ни переехали в городе – везде очереди. Кафе вообще не существуют. Мы хорошо помним это зимнее время после полудня, когда мы, пройдя огромные пространства и замерзнув, высматривали, где бы согреться – ни одного магазина поблизости не было.

На Красной площади нам пришло в голову зайти в мавзолей; очереди не было, я немного перевела дух. Идем дальше и видим огромную надпись: «Ленин и Сталин в ремонте». Нам стало очень весело, и мы понеслись дальше. В те годы мы узнали немало подобных объявлений и странных обычаев.

Во всех учреждениях одним из самых неприятных был санитарный день. Это означало, что читальные залы в архивах или в отделах рукописей будут закрыты в этот день – один раз в месяц – предположительно из-за уборки. Однажды в Ленинграде мы пришли на самое старое кладбище, и что мы видим? Над воротами огромная надпись: «Санитарный день». Задавшись вопросом, занимаются ли сотрудники кладбища тем, что достают из могил и выбивают от пыли мертвецов, мы поехали смотреть что-то еще.

Еда в городе была омрачена необходимостью стоять в очередях у ресторанов, даже самых изысканных, а также вывешиваемыми на дверях табличками с надписью «Обеденный перерыв». Если же удавалось войти в ресторан, то вновь прибывшего клиента не приводили к незанятому столу, но обязательно «досаживали» к кому-то, кто уже ел. Ни о какой свободной беседе не было и речи. ЦДЛ был в этом отношении уникальным местом: здесь всегда были свободные столики, и никого не «досаживали». Подобный порядок существовал в Доме журналиста, Доме кино и Доме ученых. Неудивительно, что мы проводили здесь много времени, после обеда, усаживаясь в уютном кафе. Обычно в какой-то компании. Мы заметили, что за нами наблюдает пожилой бородатый писатель, как выяснилось, автор популярных партизанских романов Петр Вершигора. Нам рассказали, что, когда его спросили, что он думает о нас, он ответил: «Ничего себе ребята, но уж больно праздношатающиеся». Он нас обидел этими словами, потому что с самого утра мы проводили много часов в отделах рукописей, неустанно выписывая нужные нам тексты – ксерокса не было, а микрофильмы нужно было ждать месяцами. Нас ранило это несправедливое мнение о нас как о лодырях, но сама формулировка на русском языке рассмешила. Мы повторяли эти слова, когда действительно слишком долго засиживались в ЦДЛ. Перед самым отъездом у дружелюбных с нами официанток мы заказали, как и все остальные, различные труднодоступные деликатесы.

Мы также не отказывали себе в удовольствии поговорить с работавшим на первом этаже ЦДЛ парикмахером, который, когда его спрашивали о его профессии, неизменно отвечал, что работает «над головами советских писателей».

Кроме того, мы были молоды и полны сил. Мы ездили на интересные встречи из одного конца Москвы на другой, сначала на метро, потом в переполненных автобусах. Больше всего было поэтических встреч. Я помню, когда я еще без Виктории сидел рядом с Анджеем Ярецким, и мы обменивались комментариями. Ярецкий умеренно аплодировал, ему не нравился крайне патетический способ декламации, характерный для того времени и покорявший слушателей.

Затем мы бывали там вместе с Викторией. Нам особенно запомнился один такой поэтический вечер, потому что в Москву как раз приехал наш добрый дух – Северин Поллак. И снова: русские поэты читали стихи по памяти, а Север, как мы его называли, по бумажке, спокойным голосом, пытаясь подавить эмоции. Я осознал, что предпочел бы слушать эти стихи в более сбалансированной манере. Гвоздем программы был Андрей Вознесенский, который привез нас сюда на такси. Однако было трудно оставаться серьезным, когда, громко растягивая гласные он произнес: «Я-а – Го-о-я», при этом вытягивая вверх свою тонкую шею и пристально глядя в пространство зала, полного слушателей. Также позабавило стихотворение о впечатлениях от Парижа и бедной девушки, во время танца сбрасывающей с себя одежды. Оно заканчивалось словами, произносимыми пафосно: «Этот танец называется „стриптиз”!»

Следующая встреча была действительно незабываемой. Мы пошли на вечер поэзии и песни Булата Окуджавы. Мы уже много слышали о нем – некоторые отзывались с пренебрежением, другие с энтузиазмом. Эти противоречивые мнения заинтриговали. Поэтому, когда мы узнали, что он появится в Московском авиационном институте, мы сразу же бросились к Виктору Борисову с просьбой помочь; он устроил нам билеты с печатью Союза писателей. Мы добрались до места. Институт окружен бесконечной толпой. Порядок поддерживается конной милицией. Мы пробираемся с билетами в руках. Я чувствую, как кто-то тянет меня за рукав изо всех сил. Девушка, которая понимает, что мы иностранцы, отчаянно шепчет в ухо: «Умоляю вас, умоляю, скажите, что я с вами!». Удалось. Зал гудит словно улей, атмосфера накаляется. Наконец появляется Окуджава с гитарой. Ногой опирается о стул. Густые черные волосы и подстриженные усы. Как на подаренной нам фотографии. Сам объявляет, что будет петь. Некоторые песни зал знает, потому что звучат заранее бурные аплодисменты. Другие внимательно слушает. Любая малейшая аллюзия воспринимается и вызывает аплодисменты, например песня о чёрном коте, который вылеживается и поглядывает на всех желтым глазом, а все боятся и кормят его из страха, и, кроме того, благодарят его за то, что он соизволил принять то, что они принесли ему. «Усы», «Усатый» так говорили о Сталине, как объяснила нам Евгения Гинзбург. Ничего не значит, что его больше нет – остались его последователи, и они все громче заявляют о себе. Каждая песня трогает воображение, отличается от того, что несется из репродукторов, говорит простыми словами о полночном троллейбусе, «комсомольской богине» и солдатских сапогах. Каждая, а мы могли бы их перечислять бесконечно, берет за душу. Мы чувствуем, как что-то стоит у нас в горле под влиянием этого теплого, мелодичного голоса и этих самых простых из простых слов, таких прекрасных и проникновенных. Иногда шутливых, как о Ваньке Морозове, который вместо «чего-нибудь попроще» «циркачку полюбил», о Леньке Королеве, верном друге, готовом прийти на помощь, что бы ни случилось.

Окуджава был и, вероятно, все еще хорошо известен в Польше, так что, возможно, читатель поймет нас? Это было одно из его первых публичных выступлений. Поскольку на последующие неохотно давались разрешения, на кассетах стали распространяться песни Окуджавы, его подражателей, а также оригинальных исполнителей, а кроме того лагерные и эмигрантские песни. Мы бегали по Москве с 16-килограммовым магнитофоном «Яуза» и записывали то, что пели в то время – Кима и Визбора, Городницкого и Алешковского. Некоторые песни казались городским фольклором, например, песня о великом ученом – языковеде товарище Сталине – и тех, кого он сослал в хорошо ему известный Туруханский край, написанная Юзом Алешковским («Товарищ Сталин, вы большой ученый»)… В моде были также блатные песни.

Окуджава должен был заметить, насколько мы были очарованы им – мы сидели в одном из первых рядов. Потом в ЦДЛ он припомнил нас. Беседовать с ним было настоящим удовольствием. Он не разговорчив, шутит редко, но метко. За столом он такой же, как и в своих композициях: очаровательный сплав лирики и иронии, если можно так выразиться, разных оттенков, деликатности и твердости, искренности и смелости. Он называет сам себя «грузином московского разлива», а об Арбате поет как о своей родине. И он сразу стал частью «нашей России». Как и наш любимый писатель, уроженец Абхазии, очаровательный Фазиль Искандер, тоже пишущий по-русски. Мы попрощались с Окуджавой, поскольку ехали в Псков по следам Пушкина.

Вскоре, однако, мы узнали, что нам не разрешили туда отправиться (под тем предлогом, что там холера). Мы могли бы попросить кого-нибудь купить билеты и тайно поехать в Псков, но мы этого не сделали в основном из-за страха, что мы можем таким образом запомниться властям, и в следующий раз нас не пустят в страну. Мы понимали, что всякое может случиться. Чтобы нас уберечь, нам рассказали историю одного иностранца, который, притворяясь эстонцем, поехал в Крым, в Коктебель, без разрешения милиции (место было слишком близко от границы). В какой-то момент он заметил тонущего человека и вытащил его из воды. Появилась милиция, ему пришлось показать свой паспорт. Затем ему сказали, что он находится здесь незаконно и незаконно спас утопающего. Его немедленно отправили из страны с запретом на въезд в Россию. А поскольку Россия была не только нашей любовью, но и профессией, мы не могли рисковать.

Когда Окуджава увидел нас в ЦДЛ, мы пожаловались, что нам не разрешили поехать в Псковскую область. «Ничего удивительного. Там военный аэродром имени Пушкина», – сказал он в ответ с невозмутимым видом.

Позднее мы отправили ему польскую пластинку с его песнями в исполнении наших актеров. И записи Жоржа Брассенса, который был так близок к атмосфере его поэзии и песен, что мы не могли себе представить, что он мог его не слышать. У нас также произошла стычка с известным польским переводчиком, знатоком русской поэзии, который обвинял его в отсутствии вкуса и наличии китча, чему примером должен был служить в особенности Ванька Морозов.

Наши дороги не раз пересекались в Москве. Реже в Польше, куда он охотно приезжал. Здесь Окуджаву ценили не меньше, чем на родине. Также он был известен как прозаик. Он привязался к Польше и неоднократно показывал это. Однажды он с сожалением вспомнил об Агнешке Осецкой, которая не заметила и не сказала ни слова об одном посвящении. Это было брошено мимоходом, и мы не расспрашивали о подробностях.

Мы встретились еще раз… – в Париже. Мы отправились за покупками в уже несуществующий огромный универсальный магазин «Лувр». Вдруг кто-то постучал по моему плечу: «Друг, помоги купить салфеточки!» – слышу знакомый голос. Мы помогли в приобретении этих салфеток, мы тоже покупали какую-то мелочь, которой в странах Восточного блока не было, как и в Стране Советов, и Окуджава пригласил нас на свой концерт.

Виктория пошла туда одна (мне пришлось раньше вернуться в университет), в зале она встретила много знакомых русистов. Его песни были тепло встречены, но атмосферы, которую она помнила в Московском авиационном институте, не было и не могло быть. В Москве или Новосибирске, где выступал Окуджава, каждое его слово находило отклик. Здесь также аплодировали, но с пониманием ли?

* * *

Он был смелым человеком, свидетелями чего мы не раз бывали. Когда ему удавалось выехать за границу, он нежно обнимал своих друзей-эмигрантов, что ему не сходило с рук; в Польше он записал пластинку – первую, не спросив ни у кого разрешения. Он говорил смело, невзирая на последующую «обработку» и последствия. Когда его вызвали «на ковер», требуя, чтобы он прекратил перезапись кассет с его произведениями, он описал рукой большой круг и произнес: «Если издадите это [т. е. пластинку], то не будет этого [и тут он показан пальцами маленький кружок, т. е. магнитофонную кассету]».

До конца он оставался самим собой, слава не изменила его ни на йоту, может быть, иногда даже утомляла. Лучше всего было для него запереться в своем доме в Переделкине и заняться творчеством, встречаясь только с избранными друзьями. Но он не мог себе этого позволить. На самом деле, в это трудно поверить, он жил от гонорара к гонорару, от концерта к концерту, он ждал выплат за изданные с трудом книги, у него не было сбережений. Он рассказывал Северину Поллаку и Жене, что, когда бедность допекла его из-за запрета публикаций и выступлений, он попросил власти разрешить водить такси. Отказ был мотивирован тем, что он имел высшее образование и, следовательно, не мог быть водителем такси. До конца своей жизни, уже тяжело больной, он выступал. Ради заработка. Худой, явно не в форме. Также и в Польше. Мы снова слушали его с комком в горле, но причина была совсем другая – мы понимали, как он устал, с каким трудом надломанным голосом он поет и читает стихи. Когда он заболел в Париже, никто на Западе не мог понять, как такой известный певец и поэт не может позволить себе оплатить больницу, и друзья должны организовать сборы с этой целью…

Сегодня в России, которую он признал своей второй родиной, его упрекают в написании «комсомольской богини» и «комиссаров в пыльных шлемах» и других текстов, столь понятных на протяжении многих лет, лишенных пафоса и лжи официальных песен о единственной стране, «где так вольно дышит человек». Этим людям хочется верить, что у него была легкая жизнь, что он был баловнем судьбы. До них не доходит, что песни – или точнее спетые стихи Окуджавы – были противоядием от принудительного оптимизма, ложного пафоса. И это не вызывало одобрения у властей. Не приносило денег… Его многочисленные противники – тогда и сейчас – не могли и не могут смириться с невероятной популярностью и настоящей, нескрываемой любовью целого поколения молодых людей, любовью, несравнимой с экзальтированной реакцией фанов массовой культуры.

А мы не раз напеваем его песни, в том числе эту малоизвестную, за которую он получил резкий партийный выговор:

Настоящих людей очень мало.

На планету – совсем ерунда.

А на Россию одна моя мама.

Только что она может одна?

Прощай, Булат! Мы верим, что будущие поколения поймут и услышат Тебя по-новому и полюбят, так же как любили Тебя мы…

* * *

Во время одного из почти каждодневных пребываний в ЦДЛ к нам за столик подсела маленькая коренастая блондинка, с виду нашего возраста, и представилась как Лидия Медведникова, прозаик, автор рассказов, печатавшаяся в разных журналах, еще без своей собственной книги, но кто знает, может быть, уже в скором времени изданной… Мы нашли общий язык и общих друзей, и часто встречались по разным поводам и в Москве, и на абхазском побережье, и в Польше. Она привязалась к нам, а мы к ней, хотя с ее стороны инициативы для близости было больше. Подвижная, экзальтированная, она жила в постоянном эмоциональном напряжении. Она существовала за счет частых поездок с лекциями по литературе – это была форма финансовой помощи для писателей, а также благодаря систематическому льготному пребыванию во многих домах творчества. Она познакомилась благодаря этим поездкам с большим количеством людей. Именно через нее мы познакомились с тогда мало издаваемой поэтессой Новеллой Матвеевой, жившей в Марьиной роще, в почти безлюдном районе, где находилось студенческое общежитие Литинститута им. Горького, в котором она училась. Мы поехали туда вместе с Северином Поллаком, чтобы послушать ее стихи и песни. Трудно было бы назвать это гостевым представлением, что звучало бы слишком напыщенно. Одетая в коричневое платье, с накинутым на плечи серым шарфом, она начала петь, аккомпанируя себе на гитаре. Она казалась отсутствующей, мысленно находящейся в далеких странах. Сгрудившись на нескольких кроватях, покрытых, как во всех общежитиях, серыми как в тюрьме одеялами, мы вместе с несколькими коллегами из соседних комнат слушали ее необычные песни. Внимательно вслушиваясь в ее тихое сопрано, мы потягивали теплую водку, которую принесли с собой. И в этот раз нас также переполняли эмоции, но отличные от тех, которые вызывали песни Окуджавы. Она была какая-то беспомощная и двигалась с трудом (нам рассказывали, что эта крестьянская девушка вообще не выходила из дома в течение пятнадцати лет). Вероятно, поэтому в ее песнях были мечты о дальних путешествиях, экзотических странах с удивительной фауной и флорой, о городе Кенгуру, куда она однажды отправится, потому что не может без этого жить. Нас тронули вплетенные в ее тексты устремления молодого поколения русских к независимости, собственным мыслям, желаниям, всему, что они чувствовали, чего были лишены с самого начала своего существования. Как в ее песне о кораблике, который был «сам свой лоцман, / Сам свой боцман, матрос, капитан», сам выбирал, куда ему плыть и «делал выводы сам», ни на кого не оглядываясь. С большой тонкостью перевела несколько ее стихотворений Евгения (Женя) Семашкевич-Поллак. Я написал об этой необычной встрече для журнала «Вспулчесность». Сегодня, пытаясь познакомить с текстами Матвеевой своих студентов, я вижу, что до них не доходит ни их содержание, ни форма, а ее пронзительный голос только вызывал смех… А нас чуть менее полувека назад пленила атмосфера этой скромной комнаты, и мы слушали эту ссутуленную поэтессу, которая так отличалась от всего, что происходило вокруг нее. И была такой независимой.

* * *

В том же общежитии мы вместе с Лидией также посетили ее знакомого художника – могучего роста, с бородой и спутанными волосами, в фартуке с пятнами краски. Он показал нам свои картины. Они были каким-то странным отражением жизни в лагерях: лес, огромные поваленные деревья, маленькие люди вокруг них. Он говорил запутанно, я понял, что его хотят выгнать его общежития и неизвестно, что будет с ним и его картинами. Его звали Мороз или как-то похоже. Лидия Медведникова пыталась как-то все устроить. Больше мы о нем не слышали. Мы даже как-то спросили Лидию о нем, но он исчез из ее вида тоже безвозвратно.

Между тем, нам ежедневно предлагают что-то интересное. Бывает, что мы бросаем библиотеку и как праздношатающиеся ребята бродим от одного дома к другому. Однажды нам предложили совместный просмотр нелегальных картин. Подобных выставок в то время было много, кульминацией творческого акта стало последующее громкое разрушение по приказу Хрущева бульдозерами выставки, организованной на свежем воздухе. Тогда же нас привели в недавно построенный дом, где кто-то из знакомых получил квартиру и устроил в пустых еще комнатах выставку.

Мы едем на метро до Сиреневого бульвара, затем на автобусе, к черту на куличках. Район производит впечатление полного хаоса: не видно ни площадей, ни улиц, как в нормально спланированных городах, нет инфраструктуры – вокруг грязь, смешанная с цементом; мы прыгаем с кирпича на кирпич, воткнутый то там, то сям какой-то сердобольной душой, а когда нас уже начинает засасывать по щиколотку, Ренэ берет меня на руки, чтобы я не потеряла туфель. На горизонте есть только несколько частично заселенных домов-кубиков, называемых хрущевками или хрущебами, что ассоциировалось с трущобами. К счастью, наш проводник все-таки вспоминает путь и в конце концов, после долгих поисков в темноте мы доходим до темного подъезда. Слышен шум, мы вздыхаем с облегчением – именно здесь, в единственной освещенной квартире, происходит необычный вернисаж. Мы стучим, кто-то открывает с приветливой улыбкой, ничего не спрашивая – понятно, что здесь могут появляться только посвященные. Мы сваливаем наши пальто на огромную кучу разных пожитков, а за нами уже слышны шаги следующих приглашенных.

В двух довольно просторных комнатах сложно протиснуться к тесно повешенным полотнам, нужно подождать с минуту и не задерживаться слишком долго, чтобы уступить место следующим, дышащим нам в затылок. Здесь смесь всего, что не разрешено, не академично. Несмелое изображение обнаженных фигур, упрощенные пейзажи и – самая большая сенсация – абстракции, явно сделанные как подражание Полю Клее или под влиянием его выгнутых, ярких изогнутых линий, то ли кусочков ветвей, то ли изогнутых червей или геометрических систем Пита Мондриана. Никого из них эти молодые художники не могли видеть. Разве что в дешевых, крошечных, французских альбомах, продававшихся в Польше и обычно от нас привозимых сюда. Мы покрутились, если можно это так назвать, в толпе, с трудом удерживая в руках бокалы, и уже собирались уходить, когда к нам подошел известный по публикации в «Новом мире» и своей трудной биографией Юрий Айхенвальд, чтобы попросить сборник еще более известного писателя и критика Серебряного века. Он спросил с какой-то болезненно снисходительной улыбкой: «Что, вторично? Видны годы изоляции?». Мы ответили, что немного да, но это пройдет. Главное, что все начинается хорошо и, по сути, симпатично.

Мы были потом в мастерской Бориса Биргера, выдающегося художника и человека большого гражданского мужества. Он принадлежал к Московскому союзу художников. Мы ничего не знали о нем больше. Он был другом Генриха Белля, который усиленно ему помогал. Наш «гуру» – Стасик Рассадин, привел нас к нему. По дороге он рассказывал, как Биргер, громко топая и протестуя, демонстративно покинул собрание, на котором был осужден Борис Пастернак за публикацию «Доктора Живаго» за границей, и где требовали выслать его из России. Портреты этого художника, его герои, появляющиеся как будто из тумана (какое-то очаровательное сочетание ташизма с пуантилизмом), очаровывали. Его картины находятся в коллекциях частных российских и зарубежных коллекционеров и в музеях. Каждый раз, когда мы гостили у Рассадиных, на нас глядели со стены они оба – он и Аля – с портрета кисти их ближайшего друга. Позднее их пути разошлись. Биргер эмигрировал в Германию, где и умер в начале нового века.

Не прошло и нескольких лет, как иностранцы открыли великих русских художников и скульпторов. За копейки начали скупать их работы. Потом, уже в эмиграции многие из них сделали карьеру и заработали состояние. Тем временем они жили в полной бедности, работая в основном ночными сторожами, что давало им много свободного времени и возможность работать. Идея заключалась в том, чтобы их не считали тунеядцами и не ссылали, как поэта Иосифа Бродского, в находящийся за тысячи километров колхоз.

Поездок, визитов у нас было много. Однако два дома стали для нас уникальным пристанищем. Первый – это квартира Августа Ефимовича и Раисы Ефимовны Явичей, писателя и его тихой, верной жены, и их дочери Ёлки (уменьшительное от Елены). Второй же – это дом Юлиана Григорьевича Оксмана и его тихой жены Антонины Петровны, который оказался для нас путеводной звездой на небосводе культуры и науки. В оба эти пристанища мы попали неслучайно.

Август Ефимович Явич (дом на Тверском бульваре)

В Москву с собой я взял первые две переведенные мной книги: криминальный роман «Болотные огни» Ольги Чайковской, умело написанный на материале советской действительности, появившаяся в издательстве «Чительник» в 1982 году в популярной серии «З ямникем» /С таксой/, и «Ранний свет» Августа Явича. Зачитанный кем-то из знакомых, криминальный роман пропал с концами и никогда ко мне не вернулся. Встреча с автором была очень приятной; беседа с привлекательной женщиной велась в произвольной манере. Позднее мы читали ее резкие статьи на современные темы; она была правозащитницей, связанной с явно оппозиционной группой. Наши друзья очень лестно о ней отзывались.

Сборник рассказов под названием «Ранний свет» был издан в том же издательстве и сыграл поистине «светлую» роль в нашей московской жизни. Отчасти это была ранняя проза Августа Ефимовича, когда он еще жил в Воронеже, связанная с той реальностью; она источала тонкое понимание человеческого поведения (во время перевода мне пришла мысль, что она написана в хорошем жанре советского бихевиоризма). Когда я впервые позвонил им, никого не было дома, они отдыхали в одном из подмосковных домов творчества для писателей. Когда же я, наконец, их застал, то услышал: «Приезжайте к нам, пожалуйста». Поскольку через несколько дней я ожидал вновь «получить» жену, я назначил встречу на определенный день после ее прибытия.

Мы поехали на метро с наших Ленинских гор на Тверской бульвар. Ах, что это был за дом на Тверском бульваре! С ним связаны самые счастливые воспоминания. Одно из немногих мест, которое практически не пострадало из-за реконструкции города. Широкий бульвар, с обеих сторон тротуары и проезжая часть, по которой тихо снуют троллейбусы. Посередине аллея, немощеная, засаженная деревьями. Скамейки, а на них бабушки и закутанные дети, которые во что-то играют, все время получая указания: «Вовка, оставь!», «Вася, не сиди на земле!». За узкими столиками пенсионеры играют в домино. Чуть дальше два театра, один очень известный «На Бронной», где царит режиссер Анатолий Эфрос.

Заходим во двор с газоном, поросшим сорняком и кустами. В двухэтажном доме, где в 1812 году родился Александр Герцен, внебрачный сын Ивана Яковлева («дитя сердца»), сейчас находится Литературный институт им. Максима Горького, который готовит поэтов, прозаиков, драматургов и других людей пера. Именно здесь Виктор Ворошильский прозрел и вернулся совершенно другим человеком. Посреди сада, который окружает дом, стоит статуя Герцена. Во флигеле живут писатели, в том числе, со стороны улицы, Август Ефимович с женой и дочерью (студенткой иберистики). Три микроскопических комнатки и кухня после многочисленных, как видно, перестроек бывших больших комнат. Мы сразу почувствовали себя будто среди родных. Стол ломится от вкусных блюд, приготовленных Раисой Ефимовной. Форшмак и фаршированная рыба с изюмом, баклажанная икра, отличный торт-безе под названием «Весна» – все это собственного приготовления. И было о чем поговорить. Все вместе создавало теплую атмосферу. И мы поняли, что будем здесь частыми гостями.

Действительно – мы всегда могли заглянуть сюда и отдохнуть, в том числе и духовно, после различных тягостных встреч. Хозяин, седовласый, с сияющим добротой розовым лицом, объединяет людей своей сосредоточенностью и готовностью дарить собеседнику сердечную улыбку. Всякий раз постоянно звонит телефон, приходит кто-то из знакомых, чтобы получить совет. Раиса Ефимова, пухленькая, с трясущейся головой (у нее какие-то проблемы со здоровьем) подает чай, поддакивает. Муж всегда прав. И, возможно, так оно и есть. Иначе откуда все эти люди? Видно, что их обоих знают и любят. В этом доме царят необычайный покой и гармония.

В свободное время Август Ефимович читает нам фрагменты своей эпопеи, которая вскоре будет опубликована на русском языке, а затем – в 1968 году – по-польски под названием «Жизнь и подвиги Родиона Аникеева» в переводе нашей «бабуси Зоси», то есть Зофьи Корчак-Завадзкой. Я написал к польскому изданию предисловие: мне казалось, что в романе есть что-то, что отдаленным образом напоминает «Похождения бравого солдата Швейка». (В советских реалиях солдата Швейка покажет куда более остро представитель следующего поколения – Владимир Войнович в своем романе «Жизнь и необычайные приключения солдата Ивана Чонкина», долгое время известного читателю в самиздате или зарубежном издании. Интересно, что оба автора работали над аналогичными фигурами в одни и те же шестидесятые годы).

Мы очень любили проводить вечера вместе, когда никто не беспокоил, и Август Ефимович рассказывал свои истории. Он был отличным рассказчиком, умея придавать необычайную пластичность персонажам и событиям, о которых рассказывал тихим, спокойным голосом. Так же как в его ранних рассказах, когда он еще не знает(!) страха. То, что он создал после того, как «арестовали» его повесть «Григорий Пугачев», уже никогда не было написано с такой абсолютной открытостью. Чувствовалось, что часть его знаний и таланта осталась за пределами работ, предназначенных для публикации. Из уст Явича мы впервые услышали выражение «арест» в отношении литературного произведения (в Польше в таких случаях говорят о конфискации). Позднее оно будет широко использоваться в связи с задержанными, как казалось вначале, всеми машинописными копиями романа Василия Гроссмана «Жизнь и судьба».

Август Ефимович впечатляюще рассказывал о всеобщем страхе среди писателей в 1930-х годах (дебют в 1920-х годах шел рука об руку с безоговорочным одобрением революционных изменений, что стало определяющим в случае ареста повести о Пугачеве). На нас наводило жуть то, как он дрожащим голосом описывал, как жег книги – всю библиотеку, касавшуюся гражданской войны, работы арестованных деятелей и писателей. Он жег на кухне, ждал, что его арестуют, и боялся за своих близких: жену и маленькую дочь. Дым поднимался из труб по всей Москве. Интеллигенция избавлялась от опасных книг. Во всех публичных библиотеках постоянно проходили чистки. Иногда лишь выявляли и замазывали черными чернилами имена «подозрительных» редакторов. Однажды мы купили антикварную книгу, изданную в 1932 году, – «Замогильные записки» Печерина, мыслителя XIX века, который принял католичество и покинул свою родину; имя автора предисловия было замазано черной тушью, а предисловие вырезано; только забыли, что сзади также дается перечень имен. Расшифровав инициалы, мы узнали, что автором предисловия был Лев Каменев.

Август Ефимович первым подробно рассказал нам историю убийства царской семьи: Николая II, его детей, врача и маленькой собачки. Мы не знали иностранных изданий в то время. Он говорил с особым волнением. Он говорил, что встретил одного из убийц, и от него узнал о деталях этого ужасного убийства. Он утверждал, что один из участников этого преступления сошел с ума, других же настигла рука сильных мира сего, убиравших ненужных свидетелей. Сегодня с легкостью можно прочесть не одну монографию на эту тему и полубульварные произведения. В то время это была запретная тема.

Все, о чем говорил Август Ефимович, нас интересовало, тем более, что это были не слухи или проявление злобы по отношению к коллегам, а информация из первых рук, часто просто любопытные истории. Он первым рассказал нам о великом, незаслуженно забытом писателе, которого он знал еще с Воронежа, – об Андрее Платонове, его супруге, детях. Хотя Платонов умер от туберкулеза естественной смертью и его никогда не арестовывали, он был «изгоем». Август Ефимович также рассказал о его вдове Марии Александровне, живущей в том же доме с дочерью Машей, и о том, что у него с ними дружеские отношения, потому что Явичи, в отличие от других знакомых, даже в самые трудные годы при виде них не переходили на другую сторону улицы. Об этом, впрочем, мы узнали позднее от других людей. До этого мы сразу же побежали в библиотеку Союза писателей, где взяли небольшие книжечки, изданные в 1920-х годах, чтобы познакомиться с работами Платонова. Еще вернемся к этому феноменальному творцу и его прекрасной жене.

Наш хозяин также рассказывал о другом талантливом писателе – о «кулацком апологете» Андрее Новикове. Не жалел слов негодования по поводу поведения его жены, которая вскоре после смерти Новикова связалась с другим мужчиной и погубила наследие своего арестованного мужа.

Мы также подружились с Ёлкой (Еленой Августовной), веселой студенткой, окруженной сокурсниками, в том числе множеством кубинцев. Ёлка обожает и Кубу, и Фиделя Кастро. И ничего, что знакомые и друзья смеются: «Куба да, мяса нет». Нам это тоже не мешает. На смену кубинцам придут ливанцы. Тоже прекрасные. Мы понравились друг другу. Она приедет в Варшаву весной 1966 года со своим мужем Феликсом Мендельсоном, талантливым переводчиком с английского и французского языков (в том числе творчества Франсуа Вийона). Он замечательный, но… пьет, что не раз портит наши хорошие отношения, например, когда они решают приехать к нам на своей машине… Уже сообщили, что они в Польше и едут в Варшаву. Мне звонят из издательства «ПИВ» о том, что приехала небольшая группа советских писателей и замдиректор Кристина Лясонь приглашает к себе перекусить. Фамилии, за исключением Владимира Тендрякова, ничего мне не говорят. Тендряков известен, во всяком случае в кругу любителей современной советской литературы, как писатель «морального беспокойства», который в духе поколения шестидесятников написал свои повести и романы: «Ухабы» (1956), «Тройка, семерка, туз» (1960), «Суд» (1961), «Короткое замыкание» (1962). Советский Союз не входил в Женевскую конвенцию об авторском праве, но писателям, приехавшим в Польшу, частично платили гонорары. Оказалось, что для них это было более выгодным, чем позднее присоединение к конвенции, когда соответствующее учреждение забирало почти весь гонорар, выплачивая мизерную долю того, что должен был получить автор. Вечер у замдиректора мне не подходит, но из-за Тендрякова я еду. Я застаю гостей в приподнятом настроении, на столе батарея бутылок, шумно. Становится поздно. Звонок Виктории напоминает мне, что гости уже дома. Я прощаюсь к неудовольствию хозяйки и, не знаю почему, раскрываю, кто меня ждет. Беседа идет, конечно, на русском.

– Ёлка? – оживляется Тендряков.

– Вы знакомы? – спрашиваю.

– Еще бы, – слышу в ответ. – Я подбивал клинья, когда она еще была не замужем.

– Как же мир тесен!

Ёлка и Феликс провели несколько вечеров на улице Новы Свят, а днем мы гуляли по Варшаве. И в этом месте надо сделать небольшое отступление. Во время одной из наших поездок в Москву, когда мы рылись среди книг в одном из многочисленных антикварных книжных магазинов на Старом Арбате, к нам подошел невысокий человек, услышав, что мы говорим по-польски, и представился как Артур Рубинштейн. Будучи любителем старых книг, он часто бывал на Арбате, но впервые столкнулся с поляками, извинялся, что побеспокоил… С этого времени мы встречались, обменялись адресами и телефонами, на всякий случай… С ним было интересно поговорить: он увлекался происхождением слов от имен (например, макинтош от имени Чарльза Макинтоша) и собирал данные о том, что делают по всему миру в честь литературных героев (названия улиц, памятники и т. д.). Мы переписывались, посылая ему информацию о польских памятниках (Русалка), названиях улиц (ул. Кубуся Пухатека /Винни-Пуха/ и др.).

И вот в один поздний вечер мы сидим на кухне за столом, едим, пьем, разговариваем, когда раздается звонок в дверь. Артур стоит на пороге и смущенно улыбается. Он не предупредил, как-то это ему не пришло в голову… Здоровается с Висей и Ёлкой. Феликс встает, подает руку и представляется: «Феликс Мендельсон». В ответ он слышит: «Артур Рубинштейн». Убежденный, что гость насмехается над ним, Феликс обижается и демонстративно покидает кухню. Мы бежим за ним, чтобы устранить недоразумение, что совсем не легко, и смеемся до упаду…

Вскоре мы отправляемся в путь. У нас заказан номер в Буковине – они хотят осмотреть окрестности, Краков, Величку, Ченстохову. По дороге мы постоянно общаемся, но у Феликса переменчивое настроение – время от времени он явно начинает хмуриться. Мы не спрашиваем, в чем причина. И вот, когда мы едем по горным дорогам, на одном из поворотов из-под сидения выкатилась под ноги начатая бутылка водки «Выборова». Все становится ясно. Мы знали, что он пил, но мы договорились, что не в дороге. Он нарушил свое обещание. Мы едем дальше расстроенные, но через какое-то время оживляемся и снова беседуем. Каким-то образом ни с того ни с сего возникает тема Катыни. Кто совершил это преступление? Феликс упирается, что никто другой, кроме как немцы. Мы выдвигаем неопровержимые доказательства. Наша Ченстоховская Божия Матерь помогает нам – мы попадаем как раз на выставление иконы «Черной мадонны», что производит на всех неизгладимое впечатление. В машине долгое время царит тишина. Феликс нарушает ее признанием, что был не прав. Это ли не чудо?!

После их возвращения Август Ефимович, неутомимый корреспондент, сообщал в письме от 6 июня 1966 года, что они нам очень благодарны за гостеприимство, оказанное Ёлке и Феликсу, которые были в восхищении, за это незабываемое пребывание с нами и за теплую память о нем. Трижды написав спасибо, он сообщил, что уже третий день они рассказывают о своих богатых впечатлениях, что даже в нем пробудило аппетит. И добавил, что он уже очень давно не путешествует из-за появившегося рефлекса страха. Собирался его преодолеть, прежде всего, оторваться от стола, к которому прикован как каторжник. Надеялся, что при встрече мы это все обсудим.

Тем не менее, Явичу не удалось перебороть свои привычки, приобретенные с возрастом. Мы действительно вскоре приехали и остановились в огромной уютной квартире на улице Лестева рядом с Донским монастырем. Квартира была унаследована от отца Феликса, известного экономиста. Третья комната была занята матерью-большевичкой, вызывавшей у нас страх – именно такими мы представляли себе беспощадных баб в кожаных куртках с наганом у пояса, прославляемых со сцены как в спектакле «Любовь Яровая» Константина Тренева. Рядом был колумбарий – страшная стена с нишами для урн. А напротив располагался Институт имени Лумумбы для студентов из «развивающихся» стран, в основном из Африки, который москвичи прозвали «лумумбарием». Один из лидеров этих постколониальных государств, кажется, Бумедьен, говорил, что предпочитает отправлять сюда своих студентов, потому что после учебы во Франции и других европейских странах они возвращаются крайними сторонниками Ленина или Троцкого, а после нескольких лет, проведенных в Москве, они знают, как на практике выглядят эти теории, и спокойно занимаются медициной или другой изученной профессией, а к марксизму и его производным получают полный иммунитет.

* * *

Между приездами в Москву мы поддерживали оживленную переписку. Письма, заполнение анкет и вообще весь домашний секретариат в целом – это моя обязанность. У меня характер человека девятнадцатого века, я люблю получать письма, и когда почтовый ящик пуст, мне грустно, и я знаю, что следует сесть за стол и начать отвечать. Ренэ отвечает за усиление аппетита гостей. Говорит, что согласно французам только мужчины были хорошими поварами, и вообще кухня – это не университет, здесь надо думать. Мне это полностью отвечает. Нашим гостям тоже. Громко выражают восхищение его кулинарным талантам.

Август Ефимович регулярно пишет нам от своего имени и от имени жены, а Ёлка что-нибудь приписывает от себя; когда же она пишет сама, то жалуется, что ей не о чем писать и что ей не хватает способностей для переписки. Сейчас с волнением мы перечитываем одно за другим письма. Сколько в них сердечности, теплых слов и хороших новостей, даже если речь идет о болезнях и недугах! В одном из первых писем (от 12 апреля 1962 года) он писал, что нам удалось на небольшом пространстве открытки выразить столько доброты и тепла, что он не знает, как отблагодарить нас. Возможно, потому что мы вспомнили дом на Тверском бульваре, где хорошо знают, что такое человеческая дружба, и как она нужна людям. Не та дружба, которую выражает слово, но дружба, которая является его сутью, это чувство терпимости, доверия и уважения. Упоминал, что о нас часто и тепло вспоминали и ждали нашего возвращения, чтобы снова встретиться за накрытым столом и пообщаться. Писем от Явича собралось очень много. Чаще всего они касаются семейных вопросов, болезни Ёлки, недомоганий Раисы Ефимовны и реже его самого; часто говорится в них о том, над чем он работает, и об интересных литературных событиях. Беспокоится, когда мы задерживаемся с ответом.

Всегда, при каждой встрече, нас посещало чувство, что мы пришли не к хорошим друзьям, а в родную семью. Аналогичное чувство испытал наш друг Якубеуш Гутенбаум, которого мы познакомили с Явичами. Потому что не только иногда мы засиживались за их великолепно накрытым столом, но также останавливались у них во время наших следующих сорок сороковых поездок в Москву (сорок сороков – так когда-то говорили о московских церквях, большая часть которых была уничтожена новой властью)

У нас же сорок сороков знакомых и друзей. И одна семья. Сегодня насколько меньше… Ушло поколение Августа Ефимовича, уходит наше. Они остались лишь в таких мимолетных воспоминаниях. Часто трогательных, и не раз уморительных. Или во всем виной наша избирательная память, которая именно такие эпизоды охотно хранит?

Поразительно – у нас даже нет их фотографий, а милая сердцу фотография Ёлки и Феликса для воспроизведения не подходит…

* * *

Однажды после возвращения от знакомых в квартиру Явичей, где мы остановились, мы застаем туалет в плачевном состоянии: полила вода, все затопило, сантехник перекрыл ее и пошел за необходимым для ремонта и забрал собой нужный для использования унитаз, чтобы обменять на новый. Одним словом пользоваться ничем нельзя.

– Но он скоро вернется, и все будет хорошо, – говорит Август Ефимович.

– А Вы дали ему аванс? – Спрашиваю, потому что у меня возникают сомнения.

– Да, трояк, так что мастер пошел «спаивать коленко».

– Ага, «спаивать», – произношу я, меня осеняет тревожная мысль, и я выразительным жестом показываю на горло.

– Ну что вы, это очень ответственный работник и честный мастер, он не оставит нас так, – говорит в ответ Август Ефимович.

Мои опасения оправдались. Глубокий вечер, темная ночь, мастера с «коленком» как не было, так и нет. И не ожидается. Утром, на рассвете, я почувствовал, что труба зовет, тем более что ужин был, как обычно, обильно запитым. Что делать? Отчаяние. Я вдруг вспоминаю, что не так далеко отсюда, на другой стороне улицы Горького (сегодня опять Тверская), я видел рядом с кинотеатром «Россия» надпись «Туалеты». Я лечу туда в пижаме на всех крыльях, полный тревоги – а вдруг слишком рано и закрыто. Святый боже, чудо. Открыто!

Август Ефимович, несмотря на все пережитое, был чрезвычайно доверчивым человеком с удивительной естественностью в жестах и словах (в беседах с разными людьми, во всем поведении, в благородной скромности, во всем, что он писал, а также в своих письмах к нам). Он говорил медленно, задумчиво, как будто осторожно. Может быть, это была приобретенная осторожность, которая позволила ему избежать судьбы многих неосторожных? Хотя по-разному бывало. Его письма напоминают нам о фактах и событиях, которые не сохранила память. Как мы познакомились у него с Тихоном Семушкиным, прозаиком, который многие годы провел среди чукчей и эскимосов, описал их жизнь и обычаи в многочисленных репортажах, но слава, хоть и недолгая, нагрянула за роман «Алитет уходит в горы» (1947–1948 гг., он также был переведен на польский язык). Важным был тот факт, что он заступился за чукчей, которых якобы безжалостно эксплуатировали американцы. Может быть, это был лишь камуфляж, как «Песенка американского солдата» Булата Окуджавы? Так или иначе, книга пользовалась популярностью среди читателей, и к ее автору при более близком знакомстве чувствовалось расположение. Причем он хорошо знал, откуда дует ветер, и в чьи паруса надо дуть.

Приходила полная энергии Наталья Дурова, наследница великих цирковых традиций и дрессировки животных. Она сама занималась этим долгие годы, прятала руку с откушенным тюленем пальцем, много писала о своем опыте. Но чаще всего она рассказывала о своих походах по квартирам «нашего» района в качестве так называемого агитатора перед предстоящими выборами. Она серьезно относилась к своим обязанностям, убеждала изо всех сил, чтобы ее избиратели как можно раньше появлялись в комиссии и проголосовали, поскольку это должно было свидетельствовать об эффективности ее деятельности. При случае она отмечала то одно, то другое, о чем не догадывалась, работая на цирковой арене Дуровых. Такие милые жители задавали странные вопросы и вели себя подозрительно. «А это ведь советские люди!», – вздыхала она, заводя глаза к небу. Нас очень забавляло такое ее предвыборное поведение. Недавно мы видели ее по российскому телевидению, где она вела свой «Уголок Дурова» – в ней все так же много энергии, она общительна, только более эксцентрично одета, и наверняка уже забыла о своих походах в качестве агитатора в центре Москвы…

Нередко приходил также «непрошенный», как нам казалось, гость – преподаватель Московского университета Петр Николаев, историк и теоретик литературы, автор многочисленных работ и изданий. Его присутствие у Явичей удивляло нас, нам как-то не удавалось с ним установить контакт. Он также однажды посетил Варшаву по приглашению нашей кафедры русского языка и литературы Варшавского университета. По правде говоря, мне всегда казалось, что он путается в своих теоретических рассуждениях, а не объясняет литературные явления. Но, может быть, это мое личное восприятие, потому что у него не было проблем с нехваткой слушателей и читателей.

Однажды в июне 1973 года потрясенный Август Ефимович сообщил нам о смерти Раисы Ефимовны, с которой он провел столько лет в гармонии и согласии. Он продолжал работать, конечно, чтобы взбодрить себя. Ёлка заботится о нем, а также… женщина, которая любила его всю жизнь и ждала его. Однако они были вынуждены покинуть квартиру на Тверском бульваре, потому что у Института им. Горького появились какие-то свои планы. Он переезжает вместе с Тамарой Константиновной, уже его женой и опекуном, далеко на окраину, на улицу Гамалеи. Оттуда тоже будут приходить письма. Жалуется, что это далеко от центра, но добавляет, что, хотя бы больше воздуха и зелени.

Мы познакомились с Тамарой в их новой квартире. Она моложе, приятная. Но это не Раиса Ефимова с ее трясущейся головой… А потом в 1979 году пришло сообщение от Ёлки о том, что Августа Ефимовича не стало. Мы ходили с ней на кладбище, чтобы положить цветы в нишу в колумбарии. Сегодня нет уже и Ёлки, и Феликса. Есть ли кто-нибудь, кто он них еще помнит?[124]

Юлиан Григорьевич Оксман и круг его друзей

К Юлиану Григорьевичу Оксману мы попали совершенно иным путем. В 1956 году в четвертом номе журнала «Пшеглёнд Хисторычны» вышла моя обширная рецензия на сборник, посвященный декабристам[125]. В то время я сама или совместно с Ренэ писала много рецензий. Это было отличной тренировкой навыков. Наша «бабуся Зося» их редактировала. Она сотрудничала тогда при польском издании «Ревизора» Гоголя с Юлианом Тувимом, который очень ценил ее. Мы учились у нее не повторять одни и те же слова, пользоваться разными словарями. Это была отличная школа. Кроме того, благодаря этим рецензиям позже мы познакомились со многими интересными людьми, так как обычно для рецензий мы выбирали книги, которые вносили что-то новое в науку. Таким образом, например, мы установили связь с Тартуской школой, о чем постараемся написать подробно.

В вышеупомянутой рецензии я поочередно анализировала статьи сборника, выше поставив аргументы «(…) эрудированной работы выдающегося исследователя движения декабристов Ю. Г. Оксмана»[126] точки зрения Лидии Медведской, ученицы известного декабристоведа Б. Е. Сыроечковского. (Обо всем этом, как и о судьбе Оксмана я узнала гораздо позже). Я критически оценила работу о польских связях декабристов, обвинив Медведскую в незнании польских источников и литературы. И тут наступила совершенно неожиданная вещь – в редакцию журнала пришло письмо, подписанное обоими редакторами, в котором они похвалили рецензию и предложили сотрудничество (письмо хранится в наших бумагах по сей день).

Когда в следующем году я приехала в Москву, у меня уже был адрес Юлиана Григорьевича, и я сразу же связалась с ним. Он жил один в общежитии, приехал в Москву из Саратова, чтобы поселиться и уже на готовое привести свою жену. Вместе мы посетили Николая Дружинина, члена АН СССР, седого, элегантного пожилого человека и, как оказалось, очень влиятельного.

Оксман очаровал меня. Все, о чем он говорил, было чрезвычайно интересно, его суждения о литературе и истории отличались чем-то неуловимым. Из советских ученых, которых я знала до тех пор, только он один был совершенно свободен, он не использовал цитаты или клише. Он как будто пришел из другого мира. Из какого – я понятия не имела. Только позже, сначала от его коллег, а затем от него, мы узнали правду о его университетах. Вместо того, чтобы рассказывать историю его жизни своими словами, я воспользуюсь биографией, написанной, вероятно, в 1961 году, которую я когда-то законспектировала частично на польском, будучи у него дома:

Юлиан Григорьевич Оксман родился 5 января 1895 года в Вознесенске (Николаевская область), русский, сын чиновника, беспартийный.

В 1912–1917 годах учился в Санкт-Петербургском (Петроградском) университете; был слушателем С. А. Венгерова, академика Шахматова, профессора Шляпкина, академика С. Ф. Платонова; активно участвовал в конспирации, которой руководил Петербургский комитет РСДРП(б); дважды исключался из университета с запретом пребывания в Петербурге.

С января 1916 года по май 1917 года являлся научным сотрудником инвентаризационной комиссии архивов Министерства просвещения.

С мая 1917 года по июнь 1919 года занимался научной работой и подготовкой к профессорскому званию в университете; до октября 1917 года исполнял также обязанности чиновника по особым поручениям при Министерстве просвещения; в 1918–1920 годах он был членом Петроградского и губернского Советов рабочих, крестьянских и красноармейских депутатов.

С ноября 1917 года по январь 1920 года был заведующим сектором цензуры и печати Центрархива РСФСР.

С февраля 1920 года по май 1923 года возглавлял Одесский губернский архив; одновременно с мая 1921 года по октябрь 1923 года был профессором Одесского Института народного образования (бывшего Новороссийского университета), в 1920–1922 годах также членом Одесского губернского революционного комитета.

С сентября 1921 г. по октябрь 1923 г. – профессор и ректор Одесского археологического института.

С октября 1923 г. – до сентября 1929 г. – назначен доцентом, а затем профессором Ленинградского государственного университета, одновременно являлся научным сотрудником Научно-исследовательского института сравнительной истории литературы и языков Запада и Востока.

С октября 1927 года по сентябрь 1931 года – действительный член Института истории искусств в Ленинграде, возглавлял Пушкинскую комиссию.

В 1930–1936 годах он был сотрудником Пушкинского дома АН СССР; в то время он занимался в издательстве «Academia» редакцией классиков русской литературы (сотрудничал с Львом Каменевым), редактировал и комментировал первые советские издания Добролюбова, Гаршина, Пушкина, Рылеева и Тургенева. Был назначен заместителем директора (Максима Горького) Пушкинского дома. Член Союза писателей с момента его создания. В это же время в 1933–1936 годах – член Президиума Ленсовета.

Арестован в ноябре 1936 года; постановлением Особого совещания при НКВД СССР от 15 июня 1937 на основании рапорта представителя НКВД в Ленинграде Л. М. Заковского [был расстрелян в 1938 г. как враг народа – В. С.] заочно приговорен к пяти годам исправительно-трудовых лагерей без лишения прав. Он ничего не признал и не подписал.

После окончания пятилетнего срока в связи с обстоятельствами военного времени он не был освобожден: так называемая «тройка» продлила срок его заключения за «клевету на советский суд» еще на пять лет до 1946 года.

Он вернулся к педагогической работе благодаря заступничеству в Верховном Совете СССР и в Совете Министров СССР ученых: Б. Д. Грекова, И. И. Мещанинова, С. И. Вавилова и писателей: Н. С. Тихонова и Л. М. Леонова. В апреле 1947 года он был назначен на должность профессора Саратовского государственного университета, а реабилитирован лишь в 1958 году.

Оксман с французским славистом Мазоном; первая подаренная нам фотография. На обратной стороне посвящение: «Дорогим друзьям Виктории и Ренэ от Андре Мазона и Юлиана Оксмана»

Саратовский университет вскоре разочаровывает его, хотя на его лекции собирались толпы студентов – молодежь слушала его, затаив дыхание. Дидактическая деятельность, однако, сильно обременяла Оксмана. Ведь каждое слово контролировалось, ему приходилось остерегаться. Кроме того, преподавание мучило его также физически. «Пять лет в Саратове были более суровой школой для духа, чем десять лет Колымы», – признавался он 25 декабря 1951 года в письме к своему другу, Марку Азадовскому, выдающемуся фольклористу, всегда о нем помнившему. 24 марта 1953 года он снова жалуется ему: «С трудом урвал часок для письма. Не потому, что времени нет, – время-то есть, а писать нет возможности! Я сейчас сверх всех прежних нагрузок читаю ист<орию> рус<ской> критики – от Ломоносова до Чернышевского. Никогда я такого курса не читал, никогда ни о чем подходящем по-настоящему не думал, а потому мне готовиться к этим лекциям зарез! Читаю 2 раза в неделю – и тем самым последние возможности быть самим собою хоть два дня в неделю – исчезли. А после каждой лекции, как правило, я лежу пластом, как паралитик. “Скучно на этом свете, господа!”»[127].

Особенно тяжело ему было в 1952–1953 гг. В письме к Аркадию Долинину от 23 июня 1953 года он сообщал: «Так тяжко, что попробовал уйти в Прибалтику или на восток, в один из новых академических центров. Однако меня в последний момент не отпустили. Саратовский обком специально рассматривал (а предварительно обследовал) мою работу – и признал ее «чрезвычайно плодотворной и полезной» для города и “во всесоюзном масштабе”. Университетские верхи оказались в глупом положении, а мне пришлось подчиниться решению областного начальства».

Занятия со студентами продолжали занимать время, которое Оксман предпочел бы посвятить науке: Белинскому, Пушкину, декабристам… Эти интересы разделял Марк Константинович Азадовский. Они могли бы даже стать соперниками, но их не разъединяет никакая неприязнь, наоборот – общие герои сблизили их, о чем свидетельствует их десятилетняя переписка из разных городов. Всевозможные юбилеи способствуют одновременному обращению к той или иной теме – это неиссякаемый источник: 1948 год – столетие со дня смерти Белинского; 1949 год – 200 лет со дня рождения Радищева и 150 лет со дня рождения Пушкина; 1950 год – 125-летие восстания декабристов…

За эти семь лет пребывания в Саратове, несмотря на огромную педагогическую нагрузку, Оксман подготовил несколько работ о Гоголе и Пушкине и, прежде всего, используя богатые ресурсы местной библиотеки, разработал первый вариант уникального информатора – календарь жизни Белинского в 30-х и 40-х годах. Обо всем этом он писал своему другу.

В 1998 году была опубликована переписка между Оксманом и Азадовским[128], подготовленная к печати Константином Марковичем[129], сыном Азадовского. Она свидетельствует о необыкновенных личностях двух ученых, которых объединяли общие интересы, эрудиция и этическая позиция.

Письма крайне выразительно говорят об обоих корреспондентах, намного лучше, чем мы можем сделать это сами. Они дополняются перепиской Оксмана с Корнеем Чуковским в 1949–1969 годах, опубликованной в 2002 году Андреем Гришуниным.

Азадовский, на семь лет младше Оксмана, познакомился с ним в 1914 году. Они сблизились в 1917–1918 годах, и с этого момента их приятельские отношения не прерывались, поддерживались в основном по почте, даже во время пребывания Оксмана на Колыме. (К сожалению, письма этого периода не сохранились).

Константин Маркович считает, что его отец, как и Оксман, и некоторые другие среди тех, кто пережил войну, сохранил лицо. Марк Азадовский и его семья чудом пережили блокаду Ленинграда, после эвакуации он вернулся в Ленинградский университет и в Пушкинский дом, где руководил исследованиями в области фольклора. Однако недолго. Когда казалось, что наступила стабилизация в профессиональной жизни, все неожиданно обрушилось: будучи «адептом» Александра Веселовского и по причине своего происхождения Азадовский в 1948–1949 годах подвергся жесткой критике и был признан «вредным космополитом», отстранен от педагогической и научной деятельности. Однако он не разделил, как ожидал, судьбу умершего в тюрьме Григория Гуковского. И теперь полностью посвятил себя изучению декабристского движения.

Тем временем Юлиан Григорьевич, благодаря упомянутому ходатайству, приехал в Саратов. Вскоре, в 1947 году, он писал литературному историку Николаю Пиксанову: «Прошло десять лет, как мы с вами не видались. Много воды утекло за эти годы, много пришлось пережить и мне, и вам такого, что позволяет уже с большой высоты пересмотреть все прошлое, отмести все временное, случайное, оценить подлинное, отбросить поддельное. Не знаю, как вам, но мне иногда даже жутко приходится ощущать ту пустоту, которая образовалась вокруг нас за эти годы, гибель друзей, сверстников, учеников, уход из жизни всех старших товарищей, не говоря уже об учителях. Случайно, без всяких объективных оснований для этого, вынырнул из бездны, в которой неожиданно для себя оказался, и я. Вероятно, и вы не думали, что нам придется когда-нибудь встретиться. За 17 тысяч километров от Москвы (а радиус Земного шара, кажется, всего 15 тысяч), у самого Ледовитого океана, откуда ехать пришлось мне сейчас полтора месяца – на собаках, на оленях, лошадьми, машиной, пароходом через океан, пересекая Охотское и Японское море, а затем по Великому Сибирскому пути от Владивостока; в 60 градусные морозы, в вечную ночь, в забое, на лесоповале, словом, во всех условиях, я не переставал оставаться самим собою и, вероятно, только поэтому сохранился. А потерять себя – это значило бы и вычеркнуть себя из жизни».

Наблюдение за ходом мыслей переписывающихся друг с другом ученых, их идеями и полемическим обменом мнениями так же интересно, как и конструктивно. Они рецензируют работы друг друга – дружба не исключает суровых оценок, при этом высказываемых в рамках высокой культуры слова! Они также не жалеют друг для друга комплиментов, иногда очень трогательных: «Если Вы довольны, значит, действительно хорошо», – радуется Азадовский (31 января 1951 года); «Ну, Мусинька, если уж Юлиан похвалил, то, значит, действительно, неплохая работа!», – приводит слова мужа Лидия Азадовская в письме к Оксману.

Переписка Оксмана и Азадовского вносит огромный вклад в понимание ситуации, сложившейся в академцентрах СССР в послевоенные годы, когда можно было безнаказанно грабить не только умерших, но и оставшихся в живых ученых, которым заткнули рот. Жестокость всех видов аферистов и конъюнктурщиков раскрывается, прежде всего, в письмах Оксмана, который, в отличие от спокойного и уравновешенного Азадовского, обладает пылким и даже взрывным характером. Эти нравы, известные нам лишь по аутопсии, иногда принимали отвратительно гротескные формы. Например, в воспоминаниях Лидии Гинзбург читаем: «…В переполненном университетском зале Бердников кричал Жирмунскому: „А, вы говорите, что работали сорок лет. Назовите за сорок лет хоть одну вашу книгу, которую можно дать в руки студенту!”»[130]. А в зале Пушкинского дома доцент Игорь Лапицкий, главный «обвинитель» Азадовского в разгромной кампании 1949 года, – продолжает свой рассказ Лидия Гинзбург – «ученик Азадовского Лапицкий рассказывал собравшимся о том, как он (с кем-то еще) заглянули в портфель Азадовского (владелец портфеля вышел из комнаты) и обнаружили там книгу с надписью сосланному Оксману.

Азадовский, уже в предынфарктном состоянии, сидел дома. После собрания Лапицкий позвонил ему, справляясь о здоровье. Молчание. „Да что вы, – сказал Лапицкий, – Марк Константинович! Да неужели вы на меня сердитесь? Я ведь только марионетка, которую дергают за веревочку. А режиссеры другие. Бердников, например…”

Сам Смердяков мог бы тут поучиться смердяковщине»[131].

Оксман помнил не одну подобную жалкую и мрачную историю. Он хорошо знал героев, принимавших в них участие. В нескольких предложениях им набросаны их уничижительные портреты, которые составляют «нравственный портрет эпохи», как удачно отмечает Константин Азадовский в предисловии к собранию переписки Оксмана и его отца. «Конечно, – добавляет он во введении, – и суждения Оксмана не следует безоговорочно принимать на веру; в них немало категоричности, предвзятости, пристрастности… Однако в целом они представляют собой уникальное свидетельство: зеркало, в котором запечатлелась эпоха во всей своей низости, жестокости и уродливости, и одновременно – беспощадный обвинительный приговор»[132]. Константин Азадовский абсолютно прав, утверждая, что Оксман не из зависти и злости писал эти обличительные строки, а лишь руководствуясь грустью и горечью, усугубляемыми чувством собственного бессилия, неспособностью вмешаться и изменить. Для нас, русистов, данные Оксманом характеристики многих ученых, работами которых мы пользовались, чаще всего подтверждали то, что мы чувствовали кожей. Нас отталкивала лихость псевдонаучных аргументов, прикрытая политическими штампами, но – особенно в начале нашей учебы в институте – мы были слишком невежественны, чтобы полностью осознать истинное положение дел и знать о том, что стояло, например, за рекомендуемой литературой и исчезновением некоторых ценных, на наш взгляд, книг (среди прочего умершего в заключении Гуковского, чей учебник по истории русской литературы XVIII века мы обнаружили валявшемся в углу коридора общежития).

Когда сейчас мы перечитываем письма Юлиана Оксмана, то ясно слышим его полные страсти интонации. Если его спрашивали о ком-то, кого он ценил и уважал, то отвечал подробно, голосом, переполненным доброжелательности. Если же речь шла о ком-то, кто был ему отвратителен – он кратко отвечал: «Ме-р-р-завец!!!».

Особенно его раздражали невежество и жульничество коллег: «У вас руки чешутся на Якушкина[133]. А у меня на Аксенова[134]. Вот жулик, вот нахал! Ведь он, произвольно передвинув дату вступления Рылеева в Сев<ерное> Общ<ество> с осени 1823 г. на начало года, извратил всю историю Северного Общества. А какими грубы ми приемами этот фрукт действует! Изобразив дело так, что Пигарев[135] является главным носителем зла, он легко „уничтожает” этого слюнявого компилято ра, а затем, сделав вид, что он не знает даты переезда Пущина в Петербург (июнь 1823 г.!), утверждает, что Пущин принял Рылеева в начале года, как это сказано наобум в одном из ранних показаний Рылеева, не выдерживающих никакой критики! Нет, уж лучше Базанов – тот „просто глуп – и слава богу!”»[136]

Ираклий Андроников (фотография подарена нам в 1960-е годы)

Это всего лишь один пример из арсенала претензий Оксмана к миру псевдоученых, который он бесконечно презирал. На основании приводимой переписки можно составить целую антологию курьезных событий и персонажей, о которых позабыто, и информация о которых останется лишь в сносках к письмам ученых друзей.

Это издание завершает письмо Оксмана к Соломону Рейсеру, палеографу и эрудиту, несомненно заслуживающему уважения (нам повезло встретиться с ним лично, переписываться и обменяться с ним книгами). Письмо к нему было добавлено к переписке Оксмана с Марком Азадовским из-за того, что Оксман написал его в честь Азадовского сразу после его смерти. В то же время это письмо является квинтэссенцией отношения Юлиана Григорьевича к действительности, в которой ему довелось жить: «Марк Константинович был не только мой старый друг (с осени 1914 г., т. е. недавно исполнилось 40 лет нашего знакомства), – это был очень большой ученый, подлинный академик, с огромной и разносторонней эрудицией, автор замечательных работ, отличавшихся остротою и свежестью мысли, настоящий литератор, блестяще владеющий пером, чудесный человек. Я не боюсь быть парадоксальным и скажу, что он, несмотря на свои 66 лет, далеко еще не дошел до своего потолка. Его последние работы о декабристах, о Тургеневе, о Герцене – это новый взлет, за которым не трудно угадать следующих больших обобщений. Кому нужны давно пережившие себя Максимовы, Пиксановы и прочие публичные девки российской словесности […] они продолжают как-то «функционировать», годами еще будут засорять своей макулатурой книжные полки и библиографические справочники, а такие люди, как М. К. Азадовский, как Н. И. Мордовченко, как В. В. Гиппиус, как М. И. Аронсон, как А. Я. Максимович, уходят в расцвете своих интеллектуальных сил, гибнут от голода, холода, нужды, недостатка внимания, травли, гнусных интриг и т. п. Нет, не могу дальше – чувствую, что невольно сбиваюсь на письмо Белинского к Боткину о царстве „материальной животной жизни, чинолюбия, крестолюбия, деньголюбия, бесстыдной и наглой глупости, посредственности, бездарности, где Пушкин жил в нищенстве и погиб жертвою подлости, а Гречи и Булгарины заправляют всею литературою”»[137].

Вдвое дольше, чем обмен письмами с Азадовским, длилась переписка между Оксманом и Чуковским – на протяжении двадцати лет. В количественном отношении, однако, она намного меньше (шестьдесят пять писем), и нет в ней этого эпического изобилия. А их знакомство, судя по дневнику Корнея Ивановича Чуковского, датируется первыми месяцами 1917 года. Из Саратова, несмотря на запрет, Оксман приезжал в Москву: 1 января 1947 года. Чуковский ждал, что он его навестит («Сегодня придет ко мне Юлиан Гр. Оксман, только что вернувшийся из ссылки»); 4 марта 1956 года они вместе с Казакевичем и Оксманом шутили о «воскрешении Сталина и Берии», вовсе не удивляясь такой возможности[138].

Эта переписка, начатая по инициативе саратовского изгнанника (первое письмо датировано 3 июля 1949 г.), после его приезда в Москву в 1958 г. утратила свою естественную интенсивность в связи с возможностью общения по телефону и при личных встречах. Отсутствие откровенности компенсируется огромной насыщенностью фактов, относящихся главным образом к текущей литературной жизни. И очаровывает тот же, хотя и в иной степени, выразительный стиль, возможно, более пылкий, контрастирующий с доброжелательным тоном Корнея Чуковского, который старше Оксмана на тринадцать лет и более снисходителен.

Чаще всего они обменивались своими впечатлениями от прочитанного. «Из других книг последнего времени, – писал Оксман 28 декабря 1949 года, – очень хороша работа В. С. Нечаевой о молодом Белинском (тут уж никому не подкопаться!) и полезная книга Н. Л. Степанова о Крылове. К сожалению, только «полезная», ибо автор сделал все, чтобы убить в себе всякую живую мысль, обесцветить все ткани, подчиниться любым требованиям своих редакторов. Эта варварская стерилизация замечательной работы, плода многих лет – не может вызвать и сочувствия, ибо наш дорогой Николай Леонидович очень охотно сам посадил под стражу и свои знания и свой талант. А наступив на горло собственной песне, он уже явно не шевелился под ножами гослитиздатовских евнухов, которые кромсали его работу и заменяли своей жвачкой авторские листы»[139].

Андрей Гришунин, наш московский «добрый дух» и опекун Антонины Оксман (фотография подарена нам в начале 1970-х годов).

Оксман никогда бы не согласился на подобную операцию с его текстами. И он платил высокую цену за свою непримиримость. В 1964 году он был исключен из Союза писателей, что в результате означало запрет на печать. Азадовского уже не было в живых десять лет, и, к счастью, он уже не мог узнать о возобновлении преследования своего друга. В свою очередь, Корней Чуковский был проинформирован обо всем, но на этот раз его усилия не принесли никакого результата. Уже 31 декабря 1964 года в его дневнике появилась запись о требовании вычеркнуть из написанной им статьи имя Оксмана, чему он решительно воспротивился. Однако безрезультатно – в 1965 году он снова записывает: «правлю корректуру II-го тома [собрания сочинений – В. и Р. Сл.] – и вдруг меня обожгло, как кипятком, – из статьи о Тынянове все же выбросили фамилию Оксмана. Будь они прокляты, бездарные душители русской культуры!»[140].

В своем непреодолимом отвращении к всевозможным писательским и научным самозванцам, а также к банальности и научной скуке и вообще любому проявлению неправильно выполненной, по его мнению, работы, Оксману иногда было свойственно «увлекаться», и затем он сожалел об опрометчивом шаге и слишком критических словах. Об одном из таких промахов он покаялся Чуковскому. Этот довольно длинный текст, вероятно, заслуживает того, чтобы его процитировать, поскольку в нем виден во всем цвете необузданный Оксман: «А с Влад[иславом] Евг[еньевичем] у меня вышла большая неприятность. Одна тупая студентка защищала дипломную работу на тему: „Труды В. Е. Максимова-Евге[ньева], посвященные изуч[ению] Некрасова”. Я был оппонентом. В своем отзыве я отметил, что тема работы имеет большой историограф[ический] интерес, ибо В. Е. прошел большой и сложный путь, начав с примитивной популяризации народнического пустословия о Некрасове, вольно и невольно фальсифицируя образ поэта, а заканчивает свою работу ценными компиляциями, мимо которых не может пройти ни один биограф Некрасова.

Это еще бы ничего, но в своем отзыве я привел несколько глупейших формулировок дипломницы и сказал, что это так примитивно, что похоже больше на цитаты из трудов Максимова, чем на собственные мысли студентки. Бога ради не думайте, что я считаю свое выступление правильным. Оно глубоко бестактно, хотя и справедливо по существу. Но наказан я был за свое легкомыслие самым жестоким образом. Оказалось, что дипломница работала в самом близком контакте с самим Влад[иславом] Евген[ьевичем]. Копия работы (с фотографич[еской] карточкой не В. Е., а дипломантки) ушла в архив В. Е. в Ленинград. Старец разнежился до того, что потребовал прислать ему и копии отзывов рецензентов работы. Девица, по глупости и неопытности своей, послала ему тщательную копию и моей рецензии. Сами понимаете, что получилось! Кафедра рус[ской] литературы получила протест В. Е. Максимова. Сам он вызвал к себе Бухштаба и Рейсера и плакал в жилетки обоих, жалуясь на мою бестактность и несправедливость. Чувствую, что мне нужно покаяться, но в какой форме и как?

Но, ей Богу, мне очень стыдно – эти „пажеские шутки” не к лицу престарелого специалиста, – и умоляю Вас поэтому при случае сказать В. Е., что я бесконечно виноват перед ним и не знаю, чем загладить свой грех»[141].

Неудивительно, что имя Оксмана так часто появляется на страницах обоих томов дневника Корнея Чуковского. Они хорошо знали друг друга с ленинградских времен и возобновили дружбу после возвращения Юлиана Григорьевича из ссылки. Чуковский отмечает 3 августа 1956 года, что он прочитал стенограмму речи Оксмана от 18 июня того же года, произнесенную в Саратовском университете во время дискуссии о книге Василия Баскакова, которая была направлена против «невежества воинствующего, грубо претенциозного, выращенного в столичных инкубаторах, воспитанного годами безнаказанного конъюнктурного лганья и беспардонного глумленья над исторической истиной». И добавляет: «Речь потрясающая – и смелая, и великолепно написанная»[142]

Почти в то же время Юлиан Григорьевич регулярно писал нам письма. Они являются прекрасным дополнением к переписке с Чуковским, позволяют нам понять, каким он был для нас духовным наставником, как он умел интересоваться нашей работой, побуждать нас трудиться с неизмеримой похвалой, а во время бесед делал критические замечания и предлагал нам литературу к прочтению, систематически отправляя нам книги. Насколько ему было важно, чтобы мы также публиковались на русском языке, расширяя свою читательскую аудиторию. Он был доволен нашими рецензиями, потому что он видел, что таким образом мы поддерживаем тех, кто в этом нуждается, прежде всего, пробуждавшуюся к научной и литературной жизни провинцию, задавленную действиями должностных тупиц и контролем со стороны Москвы.

Прежде чем появились Сахаров и Солженицын, Искандер и Рассадин, Владимов и Войнович, и многих другие – поколения не только диссидентов разных возрастов и профессий, но и интеллектуалов с независимым мышлением – именно Юлиан Григорьевич Оксман был символом мужественного и стойкого характера. Именно благодаря ему мы поняли, что русские не являются, как часто у нас говорят, чтобы дать себе повод для незаслуженного чувства превосходства, народом рабов и угнетателей, послушные своей империи любой ценой. Марксизм не помешал ни ему, ни его единомышленникам мыслить независимо и защищать эту независимость. В вихре работы, в которую он включился, переоценив свое подорванное после Колымы здоровье и усталость от преподавания в Саратове, он вновь обрел творческую радость и покровительствовал тем, кого ценил и любил. И переживал из-за того, что постепенно у него забирали эту величайшую радость две силы: надзор аппарата, состоящий из неучей и мошенников, и неизбежно приближающаяся старость с ее физическими недугами.

У нас было большое желание воспользоваться обещанием Юлиана Григорьева привести нас к Корнелю Чуковскому, с которым он познакомился еще в 1917 году в редакции петроградской «Нивы». Стихи Чуковского для детей – «Тараканище» (несомненно, это произведение в связи с главным героем считалось издевательством над усатым Сталиным), «Мойдодыр» и «Доктор Айболит» в чудесном переводе Юлиана Тувима знали в Польше все дети. В любое время дня и ночи я могла прочесть наизусть: «Добрый доктор Айболит! Он под деревом сидит…» и так далее. Однако никому из нас никогда не пришло в голову, что их автора мучила самая изощренная критика в течение многих лет. «Сама» Надежда Крупская осудила его стихи для детей, и они долгое время не печатались… Однако встреча так и не состоялась.

В основном нам всегда удавалось напроситься с предложением написать, перевести, обсудить. В данном же случае ничего не приходило в голову. Мы отказались от того, чтобы отнять время у постоянно занятого и неспособного отделаться от гостей писателя. В конце концов, мы пошли на юбилейные торжества, которые, как мы читаем на слегка помятом приглашении, состоялись в связи с восьмидесятилетием Корнея Ивановича в семь часов вечера 30 марта 1962 года в Центральном доме писателей. Творческий вечер вел Борис Полевой, выступали Ираклий Андроников, Лев Кассиль и многие другие авторы, а мы с восхищением глядели на рослого юбиляра, размахивающего длинными руками, остроумно отвечающего на стихи, похвалы и пародии, пленявшего всех своей улыбкой.

Первая московская публикация Оксмана – присланная еще из Саратова – вышла в 1954 году в сборнике, который мне посчастливилось увидеть два года спустя. Мне кажется, что именно по его инициативе появилось то письмо редакторов сборника в журнал «Пшеглёнд Хисторычны». После многих лет, проведенных в трудовых лагерях на Колыме и преподавания в Саратове, зарубежное благосклонное мнение (в конце концов, он не знал, что у автора рецензии даже нет диссертации) должно было доставить ему огромное удовольствие, ведь он вновь возвращался из безвестности. Вскоре Оксман получит разрешение на приезд в Москву и трудоустройство в Институте мировой литературы АН СССР.

И это не конец этой необычной биографии, а только ее первая часть. Видно, что этот заядлый ученый и общественный деятель, который находит время для всего. Мы с восхищением наблюдали, как много он может сделать: принимать гостей, водить их по своим друзьям, писать работы, редактировать, выступать с тысячей инициатив, выискивать людей, которым важны содержательные публикации, и они готовы ради них идти на риск.

* * *

В декабре 1960 года я напомнил о себе Юлиану Григорьевичу, который сразу же пригласил меня. Во время беседы я спросил его про плакаты с Ираклием Андрониковым, висевшие по всему городу, в том числе на здании филармонии. Большие буквы при входе меня поразили: «Рассказывает ИРАКЛИЙ АНДРОНИКОВ!» Оксман от всей души рассмеялся. «Андроников! Кто не знает Андроникова?! Устрою». Мы договорились, что это произойдет сразу после приезда Виктории. «А пока мы поедем к Шкловским». Я подпрыгнул от радости. Виктор Борисович Шкловский! Бывший эсеровец, легенда двадцатых годов, один из основателей формальной школы, автор знаменитого высказывания – в связи с оценкой советских писателей – о необходимости платить «по гамбургскому счету» (когда раз в год боксеры в Гамбурге действительно определяют, кто есть кто), известный своим мужеством, помогавший многим преследуемым (о чем немало писал Александр Ват). Я смогу теперь с ним лично познакомиться. Позднее, в связи с Пастернаком и «Доктором Живаго», его будут винить в том, что он по собственной инициативе присоединился к травле. Но это произойдет еще только через несколько лет.

Шкловские жили в так называемых писательских домах. Надо было выйти на станции метро «Аэропорт», сделать несколько шагов, и вот уже идешь мимо закутанной в платок вахтерши, следящей за тем, кто приходит и выходит. Нам открыла дверь Серафима Густавовна, одна из известных сестер Суок, вторая жена Виктора Борисовича. Поговаривали о ее плохом влиянии на мужа, преувеличенной осторожности (вроде бы она сообщала, кому следовало, о каждом визите иностранцев), ее противопоставляли той первой, которая никому из преследуемых не отказывала в помощи. Но обо всем этом мы узнали позже. В тот момент передо мной стояла гостеприимная, улыбчивая хозяйка, стильно одетая, в уютном доме, непохожем на загроможденные советские помещения, а скорее на варшавские интеллигентские. На столе – как обычно – изобилие. У них была возможность закупаться в ЦДЛ. За ужином хозяин играл первую скрипку, говоря без перерыва. Это было похоже на пинг-понг: Юлиан Григорьевич бросал ему мячик, Виктор Борисович его подхватывал, а когда тот падал, то поднимал его, и игра продолжалась. Слушать было очень интересно, но не все удавалось уловить, потому что истории прерывались скороговорками с неожиданными концовками… Мы бывали в этом гостеприимном доме много раз.

Оксман заканчивает свое письмо, адресованное нам 13 июля 1962 года, что нас ждут герценовцы и Шкловский, который хочет увидеться с нами до своего отъезда (осенью?) в Польшу, но готов встретиться и в Варшаве. И действительно, уже вскоре они оба появились в нашей квартирке на задах улицы Новы Свят. После издания в переводе книги о Льве Толстом в издательстве «ПИВ» полученный скромный гонорар позволяет им пройтись по магазинам и кинотеатрам, от репертуара которых они в восторге. Они восхищаются «Веридианой» Бунюэля, «Птицами» Хичкока, на которые мы ходили все вместе. Виктор Борисович был в молодости связан с кино, он даже писал сценарии фильма. Его поражают современные технологии, но ему, вероятно, ближе немое кино, которое, по его мнению, зачастую выражало больше, чем «звуковое».

Мы пригласили их в нашу квартиру вместе с несколькими нашими друзьями, желающими познакомиться с «живой легендой» русской культуры. Как обычно, Шкловский без перерыва говорил, глотая часть слов. Не ведомо, когда исчезали с тарелки домашние угощения. В какой-то момент он неожиданно встал из-за стола и со словами «Я лягу» лег на диван (благо столовая и спальня это одно целое…). Через пятнадцать минут, когда мы продолжали разговор шепотом, он встал, чтобы вновь делиться своими мыслями и воспоминаниями о столь богатой жизни…

В текущем 2008 году, когда мы пишем эти слова, в издательстве «В.А.Б.» вышло второе, прекрасное издание «Льва Толстого» Виктора Шкловского, с большим количеством фотографий. Никто из нынешних читателей не подозревает, какие неприятности были связаны с ним в шестидесятые годы. Мы узнавали об этом снова и снова из писем Юлиана Григорьевича и его жены. Вот некоторые цитаты: «Бедный Виктор до сих пор болеет и стал поправляться после того, как его Толстой пошел опять в типографию в несколько облегченной редакции». Это из письма от 20 января 1962 года. Таким образом, автор пошел на уступки и учел какие-то цензорские замечания. Через несколько дней снова сообщение: «На днях вспоминали Вас у Шкловских. Вышла наконец книга Виктора о Толстом, из-за задержки которой он чуть не умер. Да и сейчас он еще не пришел в себя». Пока дело тянется, Шкловские уезжают в Чехословакию, о чем сообщает нам Ю. Г. Оксман 2 октября 1964: «Шкловские лечатся в Карловых Варах, ждем их в Москве 10 октября; без них очень скучно. Книга о Толстом давно готова, но почему-то не появилась в продаже». В письме от 5 ноября мы снова читаем: «Шкловские после возвращения из Карловых Вар болеют, хандрят, огорчаются. Книга о Толстом, подписана давно к печати, никак не может выйти в свет. Недавно Гудзий, Лидия Дмитриевна Опульская-Громова и я писали новые рецензии на нее, объясняя, почему Толстой получился у Виктора не очень иконописный. Авось все-таки книга выйдет в январе. Арагон прислал письмо, что он будет редактировать перевод книги на франц. язык». Не исключено, что эта последняя фамилия оказалась полезной, и книга в конце концов оказалась в книжных магазинах. Наконец, мы получили радостную открытку из Ялты с вопросом, дошла ли до нас книга о Толстом, высланная нам в конце апреля (книга была издана в Москве в 1963 году). В издательстве «ПИВ» уже давно над ее переводом трудилась Романа Гранас. Ей доверили этот перевод, потому что было известно, что она оказалась в трудной ситуации после своего выступления на VIII пленуме ЦК ПОРП. По крайней мере, так об этом говорили дома у Пухатека. Без проблем книга появилась в польских книжных магазинах в 1964 году и пользовалась большим успехом.

В то же время и мы получили письмо от Шкловских из Карловых Вар без даты:

«Дорогие Друзья! Виктория и Ренэ.

Месяц были в Карловых Варах.

Туман стоял в Зеленой котлине.

Солнце подымалось из-за гор к завтраку.

Гейзер, ворча и задыхаясь, бил как положено.

Играла музыка; немцы гуляли под портиками как положено.

Буковый лес стар и красив.

Будем в Праге. Выедем из Праги десятого вечером. Вагон первого класса.

Утром 11-го явно будем в Варшаве.

Кланяются вам Серафима Густавовна и я.

Серафима Густавовна кашляет.

Виктор Шкловский»

Илья Самойлович Зильберштейн (фотография подарена нам в начале 1970-х годов)

На конверте чешские почтовые штампы были размыты, а на варшавском была четкая дата: 13 октября [19] 64. Так что одиннадцатого нам не удалось прийти на вокзал.

* * *

После моего приезда в Москву мы уже вместе навестили Оксмана – не в общежитие, а в его первой московской квартире, где он наконец-то был вместе с женой Антониной Петровной, его верной спутницей жизни в радости и горе. Отныне мы будем постоянно гостить на улице Первая Черемушкинская, позже переименованной в Дмитрия Ульянова. Мы редко заставали его одного. Чаще всего были и другие гости. Оксман – как и Пухатек – обожал людей. И обожал их друг с другом знакомить и рекомендовать их, если они были не из Москвы. Когда Антонина Петровна чувствовала себя хуже, роль хозяйки брала на себя Лидия Опульская, полная, всегда улыбающаяся специалистка по Льву Толстому, одна из редакторов полного собрания сочинений Герцена, она была к нам очень добра и многократно оказывала нам помощь. Она была одной из любимиц Оксмана. Для нас было полной неожиданностью то, что она бросила своего мужа болгарина, а у нее уже были взрослые дети, ради Миши (Михаила Громова), талантливого историка литературы из провинции, прекрасного фотографа, который писал интересные работы о Чехове и профессионально изготавливал красивую мебель. Однако у него был сложный характер, привередливый, деспотичный, и мягкой Лидии Дмитриевне было с ним нелегко. Но это был ее выбор. Мы также бывали у них в Потаповском переулке, задаваясь вопросом о странной судьбе наших друзей из круга Оксмана. Действительно, это был круг энтузиастов с яркими взглядами. Со многими мы нашли общий язык и подружились на долгие годы. Именно у Юлиана Григорьевича мы познакомились с Натаном Эйдельманом и Андреем Гришуниным. Именно Оксман, услышав, что мы едем в Будапешт, дал нам адрес Нины Дубровской-Кирали и ее мужа Дьюла…

Оксман поддерживал каждую нашу инициативу, он был искренне рад, когда мы обращались к новой теме по истории и культуре России. Никто другой не умел так побуждать людей работать. Это нашло отражение в нашей обширной переписке. А ведь у него за плечами было десять лет тяжелейших лагерей, он узнал, что такое Колыма, был свидетелем многих смертей, включая его близких соратников. Он рассказывал о смерти Юрия Стеклова (его последними словами, как говорили, было: «Расскажите людям, как умирал Стеклов»)[143], об ужасной судьбе Осипа Мандельштама, умиравшем в пересыльном лагере под Владивостоком, о смерти на глазах Оксмана Дмитрия Святополка-Мирского, который в 1932 году вернулся из Лондона в Страну Советов, полный надежд… Меньше всего он рассказывал о себе. Мирского арестовали в 1937 году за «шпионаж» и приговорили к восьми годам исправительно-трудовых работ. Оксман встретился с ним на Колыме. «Он бесконечно скорбел, – рассказывал Оксман 27 декабря 1962 г. в письме к Глебу Струве, – по поводу своего перехода в новую веру и приезда в Россию, проклинал коммунизм, издевался над своими иллюзиями. Много говорил о своих планах по истории русской поэзии, и верил, что останется жить»[144]. Наша подруга Нина Дубровская-Кирай записывала эти беседы, мы не решались ни достать при нем карандаш, ни записывать свои впечатления после возвращения домой. Мы боялись вездесущих таможенников…

Мы знали, что ему спас жизнь врач, обожавший Пушкина, просматривая карту доходяги (в Освенциме узника в крайней степени физического истощения называли «мусульманином»), он узнал, что Оксман работал до ареста в Пушкинской комиссии и сделал все возможное, чтобы восстановить его силы. Затем ему помогли сидевшие с ним, устроив его на работу банщика (в бане было тепло!).

Так и стоит у нас перед глазами как сидит за своим заваленным бумагами письменным столом, как поднимает голову и с полуприкрытыми глазами решительно произносит: «Мерр-рр-за-а-вец!» (со звучным «р» и долго резонирующим «а»). Слово «подонок» уже так не звучало. Подобные слова касались многих заслуженных представителей научной номенклатуры, удостоенных профессорских званий и многочисленных наград. В письме[145] к дружившей с ним Раисе Резник, исследователю французской литературы, в особенности Бальзака, он с характерным для него безграничным презрением называл старую тетку революции, активистку Коминтерна Елену Стасову, полутрупом, а историка литературы Романа Самарина – Фаддеем Булгариным, известным сотрудником III отделения, так сказать группенфюрером, топтуном (от слова топтать – следить за кем-то; это отличное слово означало тайного агента. Нина Дубровская-Кирали рассказывала, что знала своего топтуна и даже раскланивалась с ним; ему удалось за несколько лет топтаний под их московским домом получить высокое звание майора или полковника).

На торжествах по случаю юбилея Пушкина в Большом театре в президиуме сидел Николай Лесючевский, ненавистный директор издательства «Советский писатель», известный главным образом поддержкой посредственностей и доносами на писателей. Именно из-за него были арестованы поэты Борис Корнилов, позднее расстрелянный, а также Николай Заболоцкий, которому, однако, удалось выбраться из лагеря (было широко известно о позорной роли Лесючевского, что впоследствии было подтверждено документами). Увидев его, Юлиан Григорьевич громко спросил: «А этот от чьего имени здесь присутствует? От имени убийц поэтов?»[146].

Таков был Оксман, не умеющий держать язык за зубами – и в переписке, и в повседневной жизни. Он неизбежно оказался бы в «местах не столь отдаленных», как говорилось, независимо от профессиональной и интеллектуальной близости с партдеятелем и директором издательства «Academia» Львом Каменевым. После XX съезда он мог заплатить за смелость «только» так называемой записью и увольнением из Института мировой литературы и исключением из Союза писателей СССР.

Среди писателей было хорошо известно о трех членах Союза, которые лично доносили на своих коллег. Это были: Александр Фадеев, который покончил жизнь самоубийством, когда в 1956 году некоторые из писателей начали возвращаться из лагерей; Владимир Ермилов, автор работ о Чехове и Достоевском, – с ним поступили своеобразно: на табличке на воротах дачи «Осторожно, злая собака» появилась приписка «а при том беспринципная». Рассказывали, что кто-то позвонил ему 8 марта, поздравив с Днем женщин. Когда же Ермилов воспротивился, заявив, что он не женщина, то услышал в ответ: «Да, но все-таки вы блядь». Третьим был Яков Эльсберг – в качестве возмездия в Краткой литературной энциклопедии статья о нем была опубликована с подписью «Г. П. Уткин». Цензура не заметила намека на ГПУ. Никто не обращал внимания на имя, принадлежавшее поэту, которого не раз высмеивал Маяковский, – Иосиф Павлович Уткин. Когда же сориентировались, то разразился скандал, и отвечавший за издание замечательнейший Владимир Жданов (не путать с Андреем!) чуть не потерял работу. Рассказывали, что Илья Зильберштейн, известный коллекционер и издатель, публично дал пощечину Эльсбергу. Такого типы «игры с цензурой» были возможны в те годы. Нам показывали книжечку математика Юрия Гастева по математической логике, который свою первую работу после выхода из лагеря с любовью посвятил докторам Джону Чейну (1777–1826) и Уильяму Стоксу (1804–1878) без указания дат жизни. Дело в том, что «дыхание Чейна-Стокса» происходит при агонии, поэтому, когда он услышал сообщение о таких симптомах у Сталина, он знал, что пришел конец ненавистному «Усу». Более того, автор включил в библиографию несколько работ диссидентов, не имевших никакого отношения к математической логике. Цензура не сориентировалась, и «хулиганская» книжка, передаваемая из рук в руки, вызывала приступы смеха и удовлетворения[147].

С Гастевым мы познакомились лишь заочно, а со Ждановым лично у Оксмана, который редко ошибался в выборе друзей и знакомых, а если бывали ошибки, то он умел в них признаться. В качестве подтверждения можно было привести не один пример из переписки с нами. Критикуя, он без колебаний использовал сильные слова, но никогда не руководствовался завистью: у него было много друзей, и он любил хвалить ценные работы; он беспокоился о проблемах авторов, и буквально страдал, когда их книги или статьи задерживались под любым предлогом. У него было очень хорошее мнение об альманахе «Прометей», издаваемом по инициативе Юрия Короткова, выходящем нерегулярно из-за проблем с цензурой. Содержание каждого тома действительно было очень интересным и отличалось от принятых штампов. Там должна была появиться по инициативе Оксмана моя статья о Николае Сазонове, сотруднике издания «Трибуна Людув», редактируемого Мицкевичем. Я даже получила корректуру, но это все тянулось так долго, что изменились времена. Поменялся редактор. Новый посчитал Сазонова за безродного западника, а любое позитивное упоминание о Западе бесило его. Все, что мне осталось, – это горячо поддержанная Юлианом Григорьевичем корректура. Однако слова одобрения из уст Юлиана Григорьевича были для нас куда более ценными, чем публикации. Сам он находил неведомо как время заказывать статьи, побуждать работать над ними, редактировать сборники трудов (например, о Герцене, в который и нас также привлек), редактировать свои тексты, и даже биографические статьи для Краткой литературной энциклопедии (в том числе он написал и опубликовал в ней биографию Ренэ).

Он многократно жаловался нам на проблемы с цензурой и хвастался, что редакция не сдается. «Второй том Лит. Энц. рождается в муках. Сейчас в корне переделывается ее макет, но основная линия защищается нами крепко». 2 апреля того же года он заканчивает свое письмо словами: «Я писал Вам, что мы не падаем духом, защищаем линию Лит. Энц. Вчера был у Шкловских – они Вас обнимают». Он возвращался к этому вопросу несколько раз. 25 июля он снова пишет, как будто мимоходом, сразу после того, как прокомментировал речь Лелевеля в Брюсселе 31 января 1834 года и связал ее со стихотворением Лермонтова (как раз шла подготовка к юбилею поэта) и после публикации последующих томов полного собрания сочинений Герцена, а также сборника «Проблемы изучения Герцена»: «С Литер. энциклопедией все не ладится, второй том делаем заново, но я считаю, что корабль дал течь и спасти его может только чудо. Но чудо – это все же шанс! Не правда ли?».

* * *

Оксман не только приглашал и знакомил друг с другом разных людей, чаще всего занимающихся русской историей и литературой (мы встретились у него, в том числе, с Мартином Малиа, впоследствии известным американским историком, автором многих книг, также переведенных на польский язык), давал рекомендательные письма, брал с собой к своим друзьям. Зная о наших планах, он заверял в письме от 4 февраля 1961 года: «С нетерпением ждем вас обоих в Москву. Как бы это было хорошо, если бы вы приехали поскорее. Обещаю вам сделать все, чтобы вы повидали интересных писателей и ученых в том ассортименте, который вам будет приятнее».

Как я уже упоминал, еще до приезда Виктории в Москву он отвез меня к Виктору и Серафиме (которую друзья звали Симой) Шкловским. Теперь же мы поехали к ним втроем. Уже в дверях мы слышим смех. Верховодит приглашенный на этот вечер Ираклий Андроников, это плакаты с ним привлекли мое внимание в свое время в городе, отличный пародист, который может перевоплотиться в кого угодно и подражать его голосу… Мы с любопытством смотрим на его красивое лицо и слегка тучную фигуру, но не до такой степени как у его полногрудой супруги с густыми рыжими волосами, Вивианы Абелевны, которую язвительно называют Павианой Абелевной (впрочем, не без причины). Рассказы Андроникова льются рекой, мы рыдаем от смеха, когда он изображает Зильберштейна и говорит, как он на заре будил его вопросом, собирается ли тот в архив, раз получил направление от издательства «Литературное наследство». Затем он превращается в Шкловского – вылитый Виктор Борисович, потом в Оксмана – и вновь то же самое. Мы смеемся даже, когда он представляет людей нам лично неизвестных: Алексея Толстого, Максима Горького, Самуила Маршака, академика Евгения Тарле и многих других. Если изображаемый был худым и высоким – как Зильберштейн – Андроников также удлинялся и прекрасно воспроизводил его позу, изменяя голос; если это был полный человек, то он появлялся чем-то набитым. Смеются все: и мы, и те гости, которые часто были свидетелями таких выступлений своего друга.

Помимо Оксмана с Андрониковым нас связал Лермонтов. Ираклий Луарсабович (мы долго учили его отчество) много лет занимался своим любимым поэтом, и как раз во время нашего знакомства с ним должен был быть опубликован сборник его работ. Оксман писал об этом в нескольких письмах к нам, волнуясь по поводу задержек в переписке, но к нам приходит долгожданная книга «Я хочу рассказать вам…». Мы прочли ее. Нам она показалась интересной, и мы задумались о том, чтобы познакомить с ней польского читателя. В результате вышла небольшая книжечка в голубом переплете в издательстве «ПИВ» в 1966 году. При переводе я старался донести как можно ближе к оригиналу всю красноречивость автора, сумевшего передать всю импульсивность своих устных выступлений в печатной форме.

Андроников был в восторге уже от самого факта публикации его книги на польском языке. Сам по происхождению грузин (отказался от окончания своей фамилии, не известно сам, или кто-то склонил его к этому; его брат, превосходный физик, академик Элевтер Андроникашвили, полностью сохранил свою фамилию), он имел склонность к восторженным речам, к изысканным тостам и к вознесению на невероятную высоту своих партнеров. Таким образом, мы обладаем довольно объемной стопкой писем, в которых он чрезмерно и до смущения благодарит нас за приложенные усилия в представлении его работы польским читателям, что никто до сих пор… и прочее. Когда же он получил небольшую статью, которую я посвятил ему, он ответил: «Что мне сказать о Вашей статье. Прежде всего я поражен широтой ваших представлений о том, что я делаю, глубиною анализа и – разумеется – той высокой оценкой, которую Вы мне даете. Я испытал высочайшее удовольствие. И читал вашу работу с огромным интересом, потому что, мне кажется, никто из писавших на эту тему не подошел к материалу с такой проницательностью.

Обычно принято судить о моем жанре с точки других жанров – письменных, театральных, эстрадных… Вы судите обо мне, как сказал бы Пушкин, на основании законов мною самим над собою поставленных. И достигаете того, чего не достиг, мне думается, ни один из писавших обо мне до сих пор. […] Говорю это не как польщенный и упивающийся от самодовольствия автор, а как в известной мере не только практик, но и теоретик своего жанра. […] Многое из того, что написали обо мне Вы, куда тоньше того, что думал об этом я сам. […] Словом, не знаю как и благотворить вас за этот удивительный отзыв».

В других письмах подобным образом он заверяет себя в своей огромной благодарности и сожалении о том, что мы можем встречаться так редко, что мы находимся на таком расстоянии друг от друга, что он безутешен… Зная многих его соотечественников, мы понимаем, что к их похвале не следует относиться серьезно, принимать ее с долей скептицизма, как к определенному, условному способу существования.

Во всяком случае, мы были во время одного из приездов на даче Андроникова. У него были хорошие и приятные дочери, старшая из которых, Манана, покончила жизнь самоубийством… На этот раз визит заставил нас задуматься об особенностях жизни советских фаворитов, особенно когда ее организацией занимаются жены, такие как Павианы Абелевны.

Юлиан Григорьевич, широко открытый для своих и иностранцев, не мог не привлечь внимание к себе известных органов. Сначала предполагалось, что это он скрывается под псевдонимом Абрам Терц; однако вскоре выяснилось, что это Андрей Синявский. Один повод для обвинений исчез. Но другие остались, прежде всего, по случайному стечению обстоятельств, вышла на свет его переписка с Глебом Струве. Затем были перехвачены некоторые литературные материалы, отправленные за границу без разрешения. Да и в принципе позиция Оксмана к нынешним советским реалиям была сама по себе подозрительной. Друзья убеждали его покаяться, что это пустая формальность. Но не для Юлиана Григорьевича. Он был тверд, как кремень. В результате он потерял работу в Академии наук, а затем был исключен из Союза писателей (1964). Он давно уже страдал от диабета (неоднократно лежал в больнице, то долго, то коротко, о чем сообщал нам в письмах), время, проведенное в Дальстрое, не прошло бесследно, а репрессии означали потерю возможности лечиться в ведомственных поликлиниках и больницах, доступных для привилегированных лиц, к которым относились писатели и заслуженные ученые.

* * *

С 1958 по 1970 год, как я уже упоминала, мы регулярно переписывались с Юлианом Григорьевичем. Самое первое письмо затерялось, но сохранилось высланное в это время его письмо к моему Отцу, где он обращается к нему следующим образом – «многоуважаемый коллега, дорогой друг и товарищ по источниковедению», благодарит за книги, которые я привезла в подарок. Первые письма адресовались «милой Виктории Осиповне» или «дорогой Виктории Иосиповне», затем также «дорогому Ренэ Львовичу», и наконец просто писал «дорогие друзья». В первую очередь его письма касаются книг, на которые стоит обратить внимание. Постепенно письма становятся более сердечными и более обширными, хотя следует всегда помнить, что они писались «за границу», и что мысль о досмотре корреспонденции давила сильнее, чем при переписке внутри страны. Как я уже упоминала, давая характеристику своим коллегам по перу, Оксман не смущался в выборе слов. На вопрос о монографии Ивана Федосова[148], в то время проректора МГУ, он отвечает: «Это работа бессовестна, догматически-абстрактна, архаически-конъюнктурная. Пробелов, передержек много. Самое странное это то, что сам Федосов человек не глупый и долгое время считался даже порядочным. Но это было уже давно» (письмо от 2 ноября 1959 г.).

О часто отправляемом в Варшавский университет в качестве лектора Василии Кулешове он в письме от 5 марта 1960 года прямо заявлял: «Кулешов мне не звонил и ничего не передавал. Он человек не глупый и способный, но подхалим и карьерист, которого поэтому у нас не любят. Его диссертация – работа примитивная, не очень оригинальная, претенциозна без всяких оснований (на рубль амбиции и на грош амуниции). Отзывы о ней кислые, а поэтому защита откладывается уже полтора года. Я отказался быть оппонентом». (Однако следует отметить, что наш друг Стасик Рассадин упомянул Кулешова в связи с «делом» об издании без согласия властей, и поэтому вне цензуры, газеты на филфаке МГУ, деканом которого тогда был Кулешов, – вопреки ожиданиям – он никаких мер против ее редактора не предпринял[149]. А должен был). В то же время у Оксмана вызывает радость каждая хорошая книга, каждая статья, достойная внимания. Он посоветовал нам обаятельную Таню Усакину, с которой мы сразу связались. «Посылаю Вам автореферат диссертации Т. И. Усакиной, в котором Вы найдете формулировки ее работы об эстетических взглядах В.И. Майкова. Усакина – это моя саратовская ученица, очень умная и талантливая девушка, у кот. уже много напечатанных работ». Позднее обещает прислать ее книгу о Петрашевцах (Саратов, 1965), которая может нам «много дать», хотя от «небольшого тиража (2000) в книжных не осталось ни одного экземпляра». Он старался найти эту книгу через своих саратовских друзей (письма от 13 мая 1966 и 26 декабря 1968 года).

Мы были опечалены, как и Оксман, ее преждевременной кончиной…

Он регулярно сообщал нам, чем занимается, советовал, что прочесть, и слал в Варшаву книгу за книгой, особенно ценные немосковские издания, которые редко к нам попадали.

Начало шестидесятых, наверное, самый радостный период его творческой биографии. Он работал с утра до ночи, пытаясь наверстать потерянные годы. Письма к нам – это настоящая хроника его занятий и встреч. Не будем их перечислять: его работы можно с легкостью найти в библиотеках, в том числе и в Польше. Постепенно над его головой собираются грозовые тучи. Болезни тоже дают о себе знать. Он жалуется на усталость, недомогания и старость. Ему еще нет и семидесяти, но десять лет Колымы, в конце концов, это как несколько десятилетий… Он то и дело попадает в больницу, после периода выздоровления пытается вернуться на работу и снова рецидив: диабет, риск потери зрения, почки…

Грустью и радостью наполняли нас слова из его многих писем. Мы не сомневались в их искренности. «Это письмо пишу из больницы, которую хорошо знает Ренэ. Очень досадно лето проводить в больничных условиях, но я привык. Ведь люди привыкают к тюрьме, как это не противоестественно! Но в настоящее время я не могу жаловаться – читаю, пишу письма, принимаю гостей. Сегодня у меня уже были Лидия Дм. и Шкловские, вернувшиеся из поездки в Пушкинское-Михайловское. Мы вспоминали обоих вас и признали, что вас не хватает в Москве. В самом деле, мы вас очень любим и ждем с нетерпением в нашу Москву. Обязательно пришлите письмо, если пани Модзелевская задержит свой приезд в Москву. Я часто ее вспоминаю».

Наталья Модзелевская, мать Кароля, с энтузиазмом занималась изданием произведений Антона Чехова на польском языке в издательстве «Чительник». Общение с паней Натальей и с дружившими с ней Александром Ватом и его красавицей женой было вдохновляющим опытом – нас объединяло, среди прочего, взаимное восхищение русским писателем.

Юлиан Григорьевич также с интересом читал присылаемые ему работы Ренэ. Книгу «Вокруг молодого Чехова» Юлиан Григорьевич назвал «очень значительной»; «она поразила меня богатством тончайших наблюдений и самой неожиданной литературой предмета. Но статья о еврейских мотивах у Чехова была, по его мнению, более остра и актуальна. «У нас не нашлось бы места для такой работы. Впрочем, никто бы ее сейчас и не написал» (письмо от 26 декабря 1961 г.).

В письмах все чаще появляется слово «больница», упоминаются болезни. Он просит книги, которые нельзя получить в Москве, хотя они там и были изданы (Аполлинера, Белого, Цветаеву и т. д.) И, наконец, лекарства, особенно популярные также и у нас в те годы инъекции кокарбоксилаза.

«(…)Я вышел из больницы только накануне женского дня. Все было бы хорошо, если бы не затянувшаяся зима с морозами и холодным северо-восточным ветром. Если бы мне было лет на 20 меньше, я бы не чувствовал таких пустяков, но сейчас меня тянет на солнышко, на юг, в Ялту. Работаю с большим трудом, чтобы хоть к концу апреля можно было уехать в Крым». И заканчивает письмо словами: «Друзья мои, нет ничего тяжелее старости, а потому старайтесь подольше сохранить молодость и получше ею распорядиться!» Поняли ли мы тогда эти слова так, как понимаем их сегодня? Сомнительно… Мы были поражены только чувством бессилия и неизмеримым уважением к защищавшему свое достоинство Мастеру.

Последние предложения из длинного письма от 27 сентября 1965 года очень напугали нас: «Чувствую я себя плохо, работаю с большим трудом, – жалуется он, – но все же кое-как работаю. Антонина Петровна мне очень помогает. Очень хочется с вами скорее увидеться. Иногда мне кажется, что до этого свидания не доживу. А м.б. и встретимся?».

Он советовал друзьям, отправляющимся в Польшу, почитать довоенные эмигрантские журналы в библиотеке Варшавского университета (они у нас не были под запретом!). И так 7 июля 1967 года он сообщал нам: «Краснов в восторге от варшавских театров и библиотек, в которых он – по моему совету – просматривал русс. газеты 20-40-х годов». Георгий Краснов в эти трудные времена дал возможность Юлиану Григорьевичу вести на полставки занятия в университете Горького (ныне снова Нижний Новгород), используя все возможности поддержать опального ученого. Спустя годы он опубликует свою переписку с ним под названием «Феномен Ю. Г. Оксмана. Взгляд с Горького»[150].

Запрет на деятельность под своей фамилией он переживает очень тяжело. Друзья дают ему возможность печататься под псевдонимами, он также отправляет рецензии в Польшу, в журнал «Slavia Orientalis». Пишет в стол, приводит в порядок свой архив. Он решительно отказывается выступить с так называемой самокритикой: «Мы живем без перемен, – мы читаем в переписке от 10 мая 1967 года. – Я так и не написал того письма, о котором меня просили друзья, не видя оснований для лицемерия, а тем более для «покаяния». Поэтому нажимы всякого рода на меня возобновились. Но в Каноссу я не ходил и в более тяжелые времена». 27 сентября того же года он вновь повторяет: «Мои дела в прежним состоянии, так как я решительно отказался покаяться в чем бы то не было. Это вызвало новую волну гонений – не столько на меня, сколько на мое имя». Добавляет, что его оставили в покое в Горьком, куда он ездит раз в два месяца.

Он был хорошо осведомлен о мартовских событиях в Польше и об изменениях в кадровом составе в наших университетах, хотя мы не писали ему об этом. Он понимал, почему мы молчим. В письме от 26 декабря 1968 года он писал: «Мы особенно радуемся скорому окончанию 1968 года, который, как все високосные года принес с собой слишком много горестей и неприятностей, поэтому и роптать на него не так уж хочется – стихия остается стихией». И не без причины интересовался: «Давно не видел номеров «Slavia Orientalis». Изменился ли состав редакции? Печатаетесь ли вы в нем?». Он знал, что Базили Бялокозович, с которым он когда-то переписывался по поводу публикации в альманахе «Прометей», занял все позиции после Самуила Фишмана. Сразу, как только Оксман узнал о планах Фишмана эмигрировать из Польши, он рекомендовал его – с успехом – Эджертон Уильям, занимавшемуся творчеством Николая Лескова, замечательному человеку из американских квакеров, чья слава и доброта были широко известны.

В том же письме он сообщал: «Мы живем без перемен. Пробую работать с секретарем, но мне очень трудно переходить на новую технику, т. е. диктовку». Тем не менее, два последних письма написаны Юлианом Григорьевичем снова от руки, но только через полтора года, в апреле и июне 1970 г.

В письме от 12 апреля 1970 он сообщал: «Очень виноват перед вами – давно не писал. В оправдание могу сказать только одно: с сентября прошлого года болею, пролежал в больнице два месяца, затем долечивался дома. На больничной койке встретил Новый Год. Там же «отмечено» было и мое 75-летие…. На днях вышлю вам свою последнюю книжку – сборник статей Добролюбова с моей большой статьей об издании его текстов за 100 лет. Эта работа была сделана семь лет назад, прошла все корректуры, была подписана к печати, а затем уничтожена, из-за моей фамилии, в типографии в 1964 г. В прошлом году Президиум АН СССР добился отмены этого запрещения, книга вновь была набрана и сейчас вышла в свет. Это подарок „партии и правительства” к моему юбилею, как острю я, чтобы хоть как-нибудь утешиться… В начале мая выходит „Прометей” № 8. Из этого номера изъята ваша работа, Виктория. Вместо материалов о Сазонове пошли юбилейные публикации о Ленине. Новый редактор „Прометея” (некий Семянов, специалист по Махно) обещал перенести работу в один из следующих томов, но сделает ли он это – никому не известно… Ю. И. Коротков перешел на работу в Большую Энциклопедию. Разумеется это не „Прометей”. И не по своей воле ушел Ю. И.». Как я уже упоминала, статья так никогда и не вышла, что можно было предугадать. На память осталась мне корректура и что самое важное – добрые слова Юлиана Григорьевича.

Последним оказалось письмо к нам от 24 июня 1970 года, где мы прочли: «Простите Бога ради, что так долго не отвечал на ваше письмо, ни на книжку о русской драматургии. Возвращаюсь я к жизни очень медленно, с перерывами на лечение, на борьбу с болезнями и врачами… Книжечку Ренэ „От Тургенева до Чехова” дочитал только вчера. Очень яркая и богатая наблюдениями и массой интереснейших фактов работа… У меня, конечно, есть некоторые возражения, но о них поговорим при встрече в Москве, которую жду с нетерпением». Но поговорить и выслушать «возражения» не удалось…

Надежда на то, что мы приедем летом в тот год, не сбылась. Поездка была отложена, и мы появлялись в Москве лишь в сентябре. Мы сразу позвонили Оксману, но он себя плохо чувствовал, и встречу пришлось отложить.

Мы снова сидели в библиотеках и встречались со знакомыми. Мы были в гостях у Ильи Самойловича Зильберштейна, авторитетнейшего человека: он долгие годы работал в издательстве «Литературное наследство», где он трудился, обладая невероятной энергией и силой убеждения, и находил великолепные портреты, картины и графику (среди прочего, у него была знаменитая коллекция портретов декабристов, о которой он не рассказывал, как она попала к нему в руки). По его инициативе в Москве был создан Музей частных коллекций, которому он первый передал свои коллекции. Прозвучало забавно, когда Юлиан Григорьевич, представляя этого ученого, который был намного старше его, произнес: «Это мой ученик». В тот день с нами была Ольга Морозова, которую Илья Самойлович очень любил. Кто бы, впрочем, ее не любил или не уважал? Мы неоднократно бывали вместе в его квартире-музее на Лесной улице, где за стол отвечала его жена Аннушка (выдающийся химик), которую муж подгонял смешным, как нам казалось, образом. Все начиналось с поручений: «Аннушка, подай то и то. Аннушка, почему нет соли? Аннушка, где икра?». Когда почти все было поставлено, звучал полный возмущения голос: «Аннушка, что ты все крутишься? Садись с нами за стол». Анна снимала фартук и покорно садилась. И вновь оказывалось, что чего-то не хватает. Мы себя чувствовали как-то глупо, но при этом старались подавить попавшую в рот смешинку. Мы с восхищением смотрели коллекцию, нам также объяснилось, что следовало посмотреть в отделе рукописей Библиотеки им. Ленина. В какой-то момент разговор был прерван телефонным звонком: Илья Самойлович поднял трубку, долго держал ее и ответил приглушенным голосом: «Да, я понимаю, внезапно. Жду информации, когда…». И он повернулся к нам, чтобы сказать: «Только что не стало Юлиана Григорьевича». Мы сидели в тишине, как будто парализованные. Мы только что договорились с ним о встрече у него дома… Мы знали, что он болеет, но смерть всегда настигает внезапно. Особенно кого-то такого, как Оксман. Мы попрощались с хозяевами, попросив сообщить о дате похорон.

18 сентября дома на Ульянова состоялось прощание, пришло много людей, чтобы проводить его в последний путь. Кругом вертелись с понурыми лицами мужчины с фотоаппаратами. Миша Громов также фотографировал и подарил нам несколько снимков. В том числе воспроизведенную в этой книге фотографию с плачущим над гробом Виктором Шкловским… Рыдающий Виктор Борисович, который должен был произнести речь, не был в состоянии выдавить из себя хоть слово. «Речь была в сюрреалистическом порыве, Шкловский выкрикнул у гроба: „У подножия гробницы Тимура похоронен Улугбек, он изучал звезды и составил звездный каталог, и его убили. Сколько стоят звезды? Сколько стоит книга? Сколько стоит одна буква науки? Юлиана нет, а мне нужно позвонить ему, а я не могу этого сделать. Простите меня, я стар…”»[151]. На фотографии сзади видны Владимир Жданов, профессор Петр Зайонч ковский, Серафима Густавовна сбоку……(см. вклейку).

Не стало Оксмана – нашего Наставника, истинного гуру, но с нами остались его ученики и друзья.

* * *

Не прошло и года как во время нашего следующего пребывания в Москве в декабре 1971 мы стали свидетелями и участниками следующих похорон великого русского человека – редактора, в то время уже бывшего – самого популярного времен оттепели ежемесячника «Новый мир», автора чрезвычайно популярной поэмы о народном герое Василии Теркине.

Гражданская панихида была совершенно иной. Александр Твардовский, скончавшийся 18 декабря, оставался членом Союза советских писателей, и именно союз, а точнее, его специальная комиссия по вопросам похорон писателей (в строго определенных категориях), организовала церемонию. В большом зале ЦДЛ – по православному обычаю – на катафалке был установлен открытый гроб, почти весь покрытый цветами. С обеих сторон в почетном карауле стояли писатели в соответствии с установленным порядком – они менялись каждые несколько минут. Атмосфера полностью отличается от той, что была на прощании с Юлианом Оксманом. Там – полная тишина, нарушаемая только приглушенными рыданиями и благочестивым шепотом друзей, обслуживающих погребение. Здесь был шум и гомон у входа с улицы Герцена (вход с Воровского, теперь, как и ранее Поварской, был закрыт). Движение троллейбусов остановлено, улицы полны милиции, пытающейся направить людей, идущих к ЦДЛ, в другую сторону и вообще предотвращающей любые перемещения, связанные с похоронами. Мы приехали как всегда заранее, справедливо полагая, что добраться до места и пройти внутрь будет нелегко. Однако у нас есть пропуск, мы только ждем знакомого, чтобы вместе пойти внутрь. Через какое-то время слышу: кто-то по-французски говорит у меня за спиной. Я осторожно поворачиваю голову и замечаю мужчину, одетого нездешним образом, и женщину, которая что-то ему объясняет. Они оба смотрят в мою сторону. Вдруг женщина делает несколько шагов по направлению ко мне, останавливается на мгновение, внимательно глядит, затем качает головой и возвращается. Я очень заинтригован этим очевидным пренебрежением к себе. В то же время появляется наш московский знакомый и высказывает весьма вероятное предположение, что француз принял меня за Солженицына, которого он знал только по фотографиям. Такие ошибки случались со мной несколько раз.

Мы втроем протискиваемся сквозь толпу людей, высоко держа свои пропуска. Зал уже полон. В первом ряду сидит Александр Исаевич Солженицын, не замечая никого вокруг. Почетный караул меняется рядом с гробом. В какой-то момент еще вваливается совершенно пьяный аварский поэт из Дагестана Расул Гамзатов. Люди, прежде чем занять места в зале, проходят мимо гроба, возлагая цветы, не знают, на кого смотреть. Поэтому головы поворачиваются по команде, то в одну, то в другую сторону – на катафалк и на первый ряд. Незабываемо.

Затем процессия, охраняемая милицией, отправляется на кладбище. По пути наш Цицерон рассказывает, как Твардовский после последнего съезда писателей в ответ на вопрос, что там было, пренебрежительно махнул рукой и, не выбирая выражений, ответил: «Ёбля пьяных мужиков в крапиве». Без комментариев.

«Обаяние мира»: Натан Эйдельман

Как мы уже упоминали, Юлиан Григорьевич Оксман обожал – как и мой Отец, Пухатек, – встречаться с людьми. Находившихся с ним в дружеских отношениях знакомых, а других в его кругу быть не могло, он сразу же связывал друг с другом. «Вы едете в Венгрию? Там есть Нина Дубровская и ее муж Дьюла Кирай, обязательно зайдите к ним и сошлитесь на меня». «Как? вы не знакомы с Ильей Самойловичем Зильберштейном? Это мой ученик, он обязательно поможет вам в ваших архивных поисках, он знаком со всеми в архивах и отделах рукописей». И так все время… В его гостеприимном доме мы познакомились также с редактором «Литературной энциклопедии» Владимиром Ждановым, о котором уже была речь, и с Андреем Гришуниным, поволжским немцем, солидным, как и его предки, приехавшие сюда во времена Екатерины II, деятельным и постоянно готовым нам помочь. Он стоит перед нашими глазами, как живой, – несет для нас в наш гостиничный номер множество книг, чтобы мы могли «переработать» их на месте, без необходимости посещать библиотеки по вечерам, а для отдыха – один за другим тома Бунина. Это он будет заботиться об Антонине Петровне, вдове Юлиана Григорьевича, и примет участие в организации вечеров его памяти, и, как только станет возможно, издаст его письма.

Все в той же квартире на Черемушкинской улице, вскоре переименованной в Дмитрия Ульянова, куда переехал Оксман из общежития, мы также встретились с молодым Мартином Малиа. Однако тогда мы не восприняли друг друга, и между нами не завязались отношения. Встретиться снова нам довелось только через много лет у Эльжбеты и Мариана Качиньских (ничего общего с погибшим президентом Польши). И мы прекрасно провели вместе день, говоря о прошлом и настоящем. Я познакомилась с Эльжбетой Качиньской во время ее «ссылки» в Институте истории Польской академии наук. Еще будет время вернуться к описанию наших совместных поездок на Байкал и в Казань.

Натан Эйдельман в кабинете

Натан Эйдельман, также гостивший у Оксмана, очаровал нас с первого взгляда. Ему было, как и нам, тридцать лет, после окончания учебы он работал в каком-то малоизвестном музее. Из беседы следовало, что его интересует Александр Герцен, и что свою диссертацию он собирался публиковать в рамках серии «Революционная ситуация в России 1861–1864 гг.» у Милицы Нечкиной, в то время самого известного специалиста по истории XIX века. Она возглавляла рабочий коллектив, была уважаема как член Академии наук СССР, с ее мнением считались. Правда, мне с самого начала казались неубедительными те выводы, которые она и ее ученики делали на основании огромного количества архивных материалов. Во всем они видели тайную деятельность революционеров, связанных между собой кружков, которыми руководил, причем не только духовно, Николай Чернышевский. Тем не менее, опубликованные документы и репринтное издание «Колокола» и других изданий Вольной русской типографии Александра Герцена с комментарием (в этих работах принимал участие и Эйдельман) не утратили своей ценности, хотя предложенные тезисы, вероятно, устарели. Это, однако, не умаляет заслуг исследователей, группировавшихся вокруг Милицы Нечкиной, и важность их диссертаций и монографий. Не стоит останавливаться на этом здесь дольше.

Тот факт, что, несмотря на разногласия, она смогла оценить талант молодого историка, попавшего в опалу, и вместе с Юлианом Григорьевичем довести до того, что Натан защитил кандидатскую диссертацию, свидетельствует в ее пользу и, безусловно, должно быть ей зачтено, возможно, даже в большей степени, чем все ее публикации. Ее подопечный был, как сказала наша подруга Кристина Мужиновская, «обаянием мира».

С первого взгляда хотелось быть с ним как можно дольше, слушать его, говорить самому и договориться о следующей встрече, заслужить хотя бы признания, если уж не дружбы. Натан был увлечен тем, что делал: преподаванием в школе, работой в архивах, описанием тех героев, кто его пленил, а было их множество. Поскольку современная история, как он прочувствовал на собственной шкуре, была для него недоступна, он увлекся XVIII и XIX веками. И очень скоро стал для нас провожатым по тайнам этой эпохи. Потому что история и литература были для него, прежде всего, большой загадкой. Его волновала, что, впрочем, так и не было выяснено до конца, тайна корреспондентов Герцена – от кого он получал наиболее секретную информацию для своей Вольной типографии: в Лондоне? Тайна Александра I – похоронен ли он в Петропавловской крепости? Есть ли там тело императора или лишь пустой гроб? Каким декабристом был на самом деле Лунин и что о нем скрывают сибирские и прочие архивы? А тайна смерти Павла?

Сигурд Оттович Шмидт, самый очаровательный академик РАН, которого мне когда-либо довелось встретить, историк с колоссальными знаниями, энтузиаст краеведческого дела, называл Натана Эйдельмана создателем особого жанра детективно-криминальной отечественной истории, которой он занимался на самом высоком научном уровне. Более того, Натан умел о своих открытиях рассказывать, у него был необычайный дар рассказчика. Когда он читал лекции, слушатели, независимо от возраста, сидели неподвижно, пораженные тем, что история их страны может быть настолько интересной. В то время, когда героями истории были лишенные индивидуальности классы, его интересовал отдельный человек, независимо от того, был ли он на троне или в застенках каземата. Он мечтал работать в университете, но даже академик Нечкина не могла сломить сопротивления бюрократии. Преградой стало не только, в чем не приходится сомневаться, прошлое семьи Эйдельманов, но и зависть коллег-историков к талантливому конкуренту, на чьи лекции и семинары валом бы валила молодежь со всех факультетов.

У него, как и у многих «советских людей», не было «незапятнанной» биографии. Мы постепенно узнавали о причинах «проблем» Натана, чаще всего от его друзей. Стоит рассказать об этом сразу, чтобы было ясно, с чем было связано то, что с ним происходило.

Натан родился 18 апреля 1930 года в Москве, был сыном Марии Натановны и Якова Наумовича Эйдельманов. Оба родителя как рьяные сионисты намеревались выехать в Палестину. Революция сорвала их планы. Они не изменили своих убеждений до конца жизни. Когда началась война, Яков Наумович, журналист по профессии (писал в основном театральные рецензии), ушел на фронт, а Натан с матерью были эвакуированы в глухую мордовскую деревню. После установления мира они все встретились в своей бывшей квартире в Спасопесковском переулке на старом Арбате. Здесь в известной своим хорошим уровнем образования мужской школе № 110, Натан нашел друзей, с которыми поддерживал тесные отношения до конца своей жизни. Имена и фамилии, а точнее прозвища одноклассников, часто мелькают в его дневнике. Он окончил школу в 1947 году, а осенью уже стал студентом исторического факультета МГУ.

В 1949 году в рамках борьбы с «космополитизмом» Яков Наумович был арестован, обвинен в т. ч. в пропаганде сионизма, и приговорен к многолетним исправительно-трудовым лагерям. К счастью, Натан, сам беспартийный, попал на порядочного члена университетской парторганизации, благодаря которому его не отчислили из университета. Он закончил его в 1952 году, однако, несмотря на диплом с отличием, не смог найти работу в столице даже в школе. А зарабатывать деньги было нужно: Мария Натановна еле сводила концы с концами. Итак, благодаря поддержке влиятельного дяди, он устроился на работу в вечернюю школу для рабочей молодежи в Орехово-Зуево, где преподавал помимо истории астрономию, географию и – несмотря на внутреннее отвращение – также немецкий. А через три года ему удалось найти работу в Москве, где как раз вновь ввели совместное обучение и были нужны учителя мужчины. Он продолжал поддерживать связь со своими учениками из Орехово-Зуева[152].

В середине 1950-х годов началась оттепель, короткий период, названный так по одноименному роману Ильи Эренбурга. Доклад Никиты Хрущева на XX съезде разоблачал в характерном для автора трагикомическом стиле «культ личности», как эвфемистически были названы преступления Сталина. Из лагерей и ссылок возвращались те, кому удалось выжить, оживилась общественная и культурная жизнь, начались дискуссии, на смену пришло поколение шестидесятников, к которому присоединился благодаря своим публикациям и Натан. Все, казалось, предвещало радость – Яков Наумович вернулся из Воркуты, с Марией Натановной они смогли отпраздновать свадьбу сына с Элеонорой Павлюченко, любимой ученицей Петра Зайончковского, в семинаре которого они оба принимали участие. Натан довольно давно испытывал к ней нескрываемые чувства. Они поженились по любви, у них были общие интересы. Эля (которая сохранила девичью фамилию) опубликовала книгу о декабристах, которую я с удовольствием отрецензировала. Время от времени мы встречались в библиотеках, когда ее отношения с Натаном начали ухудшаться, затем мы потеряли друг друга из виду, и я не знаю, где она живет: с дочерью и ее семьей или одна.

Мир был нарушен в 1958 году вторжением кагебешников: обыски в их доме продолжались с девяти утра до полуночи. Этот второй после 1949 года обыск в Спасопесковском переулке был связан с т. н. делом Льва Краснопевцева, который в 1956 году организовал тайный кружок «ленинцев», состоящий из аспирантов и преподавателей Московского университета. Молодые историки изучали произведения классиков марксизма-ленинизма и ставили своей целью возвращение к «ленинским нормам», очистке идеологии от вреда, нанесенного ей Сталиным и сталинистами (используя более поздний термин, их можно описать как стремящихся к «социализму с человеческим лицом», еще одной утопии, которую окончательно развеяла интервенция в Чехословакию). В эту группу входил Николай Обушенков, историк, однокурсник Натана. Я хорошо знала его энергичную жену Ларису, поскольку Лара работала в группе профессора Ильи Соломоновича Миллера в Институте славяноведения СССР. Лишь спустя годы я поняла, почему он выделял ее и так заботился о ней… Еще одним обвиняемым был также коллега Натана по учебе, Николай Покровский, приговоренный к семи годам заключения в исправительно-трудовых лагерях; после возвращения он работал в Новосибирске, издал много замечательных книг, которые я с восхищением изучала; в новую эпоху его избрали академиком РАН. Об остальных участниках кружка я ничего не могу сказать. Арестованный в 1957 году Краснопевцев был приговорен к десяти годам исправительно-трудовых лагерей за «антисоветскую деятельность»; после возвращения в Москву он подрабатывал кем только мог, а недавно стал главным хранителем Музея предпринимателей, меценатов и благотворителей.

Натан был консультантом кружка: советовал, что читать из богатой и труднодоступной литературы. Во время допроса, следуя примеру своих самых стойких героев, он отвечал кратко, по мере возможности опуская имена и проявляя отсутствие знаний о предмете. Ему угрожали тюремным заключением за «недоносительство», однако все для него закончилось лишь потерей работы в школе. С огромным трудом ему удалось найти работу в Истринском краеведческом музее и придти в себя после очередного удара. На помощь ему пришли не только его близкие: родители, жена (венцом их союза стало рождение 15 декабря 1959 года его любимой дочери Тамары, которую дома звали Тома), друзья из школы и университета, а также два выдающихся ученых: Петр Андреевич Зайончковский и Юлиан Григорьевич Оксман, а также уже упомянутая Милица Васильевна Нечкина.

Читая спустя годы различные рассказы о кружке «ленинцев», с которыми так жестоко обошлись в годы борьбы с культом личности, мы вспоминали самих себя после окончания института, когда мы также были убеждены, что все зло исходит от Сталина и сталинистов, а выход видели в возврате, как тогда говорили, к «ленинским нормам». Вернувшись, мы даже написали статью для журнала «Ведза и Жиче» (номер затерялся), основанную на воспоминаниях о Владимире Ульянове: как он дружил с рыбаками в эмиграции, катался на велосипеде, любил детей, не разрешал ставить себе памятники, также как и Надежда Крупская, которая стремилась открывать детские сады вместо того, чтобы ставить бюсты своего мужа на каждой улице. Вроде бы вся семья требовала похоронить тело, что до сих пор так и не сделано. Как и Натан, мы могли бы консультировать по вопросам подбора литературы для чтения, но ни за какие сокровища мы не стали бы членами какой-либо, даже самой невинной организации. Более того, мы радовались ликвидации Союза польской молодежи!

Благодаря Мариэтте Чудаковой, выдающемуся ученому, узнаем, как сформировалась, по словам Натана, его «научная биография». В статье Мариэтты, написанной в связи с шестидесятилетием Натана, которое пришлось на 19 апреля 1990 года, а отмечалось спустя несколько месяцев после его смерти, можно услышать знакомые интонации: «В тридцать лет еще ни одной печатной работы. Из школы пришлось уйти в 1958 году (после истории с „недоносительством”), пошел работать в музей в Новый Иерусалим. Проработал там шесть лет… Все вполне соответствовало моей идее – чтобы писать, надо самому искать. Ходил по подземелью… В хранилище нашел „Колокол” – к нему приплетены документы Голицына… В это время Зайончковский предложил написать книжечку в четыре листа для Учпедгиза – про Герцена.

– Петр Андреевич, я сразу сделал открытие!

– Идите к Оксману.

Пришел. Оксман сразу спросил:

– Вы женаты? Хорошо. Значит, на девок не будете время тратить. Некоторые пишут, как ходят на работу. А вы хотите писать так, как собираются в отпуск… Вот вам тема – тайные корреспонденты Герцена. Кто были информаторы Герцена… Кто присылал корреспонденции… Мне кажется – это для вас.

Я почувствовал себя снова мальчиком, который хотел заниматься историей! А все „взрослые” занимались не тем…»[153].

И таким мальчиком – вечно любопытным, вечно ищущим – он остался до конца. Его круг интересов расширялся, по его словам, «концентрически»: от Герцена до декабристов, от них до Пушкина, от Пушкина – к веку XVIII и его секретам.

Именно Герцен еще больше сблизил нас. Начался обмен оттисками и книгами, письмами, начинавшимися со слов «Многоуважаемые Виктория и Ренэ» (с объяснением, что ему трудно писать, опуская отчества), а затем уже обращался как «Дорогие Виктория и Ренэ». Письма, написанные от руки и напечатанные на машинке, полны взаимных вопросов и советов, благодарностей и предполагаемых дат приезда – не будем ими докучать читателю. Они позволяют нам уточнить хронологию, сверить важные детали. Натан был искренне счастлив, когда в 1976 году в нашем переводе вышел его «Лунин», с утвержденным им польским названием: «Adiutant wielkiego księcia Konstantego» («Адъютант великого князя Константина») (в СССР в названиях публикаций использование слов «царь», «князь» и даже «династия» было невозможно!). Как он писал, после изменения названия «Секретная династия» на «Герцен в борьбе с самодержавием», что он «прикрыл грех Герценом» (я признаюсь, что сделала то же самое, назвав книгу о начале русской эмиграции «W kręgu poprzedników Hercena» (В кругу предшественников Герцена), Вроцлав 1970). При переводе прекрасно написанной биографии Павла I мы также отбросили русское название: «Грань веков», назвав ее согласно содержанию, «Paweł I, czyli śmierć tyrana» (Павел I – смерть тирана), также к радости автора. Вместе в 1974 году мы опубликовали рассказ[154] о взаимной любви Михаила Лунина к прекрасной Наталье Потоцкой, тогда жене Романа Сангушко, проиллюстрированную двумя ее портретами, взятыми из великолепно изданной книги о вдовце – участнике Ноябрьского восстания, который не захотел свое участие в нем объяснить смертью жены. Возможность публикации вместе с Натаном по его инициативе была для меня большой честью.

23 августа 1977 года Стасик Рассадин, друг Натана и наш друг, привез нам письмо с персональными данными отца и дочери, чтобы мы в ответ могли выслать им приглашение. Более того была даже запланирована дата приезда: 28 января 1978 года. Разумеется, приглашение было отправлено в Москву с тем же курьером. В декабре 1978 года мы получили исписанную с обеих сторон большую новогоднюю открытку, в которой он писал о том, что подошел к концу год, в начале которого и у Виктории, и у него еще были живы отцы. Он вспоминает английское изречение: «Знаю, что должен умереть, что мои близкие умрут, но я не верю в это!» и этим объясняет, почему осмелился отправить «поздравления» по случаю окончания этого года и с надеждой на следующий – 1979 год… Сожалел о том, что мы давно не виделись, интересовался нашей работой. Отмечал, что работа над книгой о Павле I невероятно давит на него. Причины искал в возрасте, или в слишком сложных вопросах, которые ставил. Но несмотря ни на что он надеялся сдать рукопись в январе. Отмечал, что книга вышла совершенно непохожей на то, что он писал прежде, боялся, что это плохо кончится: гораздо сложнее писать о целой стране, даже если описывается четыре года, чем об одном человеке, даже Пушкине, или Герцене и всей его деятельности. Замечал, что уже пришла последняя корректура книги о Пушкине и декабристах (из истории их взаимоотношений); «даст Бог, к весне выйдет».

В том же, что касалось планов приезда в Варшаву, то Натан сомневался, что сможет на длительный срок оставить свою мать одну, а кроме того, жаловался на оформление документов, необходимых для поездки в Польшу. Надеялся, что в ближайшее время все выяснится и в один из летних месяцев он приедет. Просил прислать список нужных нам книг. В завершении желал, чтобы 1979 год был неплохим.

Мы так и не дождались приезда Натана, причина нам не известна. Возможно, он оказался одним из «невыездных», которым до начала Перестройки отказывали в праве на загранпутешествие, или были другие обстоятельства, повлиявшие на изменение планов.

С виду он производил впечатление веселого человека, радовавшегося каждой мелочи. Однако при внимательном прочтении его дневников убеждаешься, насколько мучительными для него были не только проблемы с цензурой, отказы в поездках по приглашениям, приходившим со всего мира, многолетняя жизнь на два дома, но также не отпускавшая его одержимость смертью. Он жил в некотором убеждении, что ему предписана судьба его героев: Герцена, Лунина, Пущина и многих других, ни один из которых не прожил более шестидесяти лет. После похорон Шукшина, 7 октября 1974 года, он отмечает: «Стыдно долго жить»[155]. Можно сказать, что он сам накаркал свой конец.

Он глубоко переживал смерть Оксмана, которого, как и мы, считал одним из своих Учителей («Очень жалко. Заплакал […]. Он учитель мой» – записал он 16 сентября 1970 г.)[156]. И в каждую годовщину его смерти вспоминал о нем. 18 февраля 1984 году умирает последний из его «отцов», с которым он был близок много лет, – драматург Сергей Ермолинский, арестованный в 1940 году, автор воспоминаний о Михаиле Булгакове. Первый отец – Яков Эйдельман, второй – Оксман, третий – историк Петр Зайончковский и, наконец, Владислав Глинка, историк и прозаик, хранитель Отдела истории русской культуры Эрмитажа. Кроме того, у него было две матери – его собственная, Мария Натановна и приемная – Татьяна Цявловская, выдающийся специалист по жизни и творчеству Пушкина, хронику жизни которого она написала вместе со своим мужем Мстиславом Александровичем[157].

Каждая смерть – это удар по его измученному сердцу, о котором он не заботится. В феврале 1977 года снова появляется следующая запись: «Мысли о смерти. Если б умер – жаль себя, других, но… не так как раньше. Я объективно счастлив, субъективно нет. Чуть позже он пишет «даже о самоубийстве»[158]. В следующем году тяжелая болезнь отца (май-июль 1978 года) и его медленная агония стали еще одним переживанием. «Я привык, чтобы он был, – пишет он дважды 14 июля. Впервые он чувствует, что одинок, хотя еще жива его любимая мать, заботу о которой его отец доверил ему на смертном одре. Именно к нему Натан обращается с отчаяньем: «Милый мой, ты слышишь ли меня? Где ты? Сколько еще дней? Скорее, о Господи!!![159]. Он так хотел пойти по его пути… Свою операцию «в Оксманской больнице» в январе 1979 года назвал «репетицией смерти»[160].

И в этом месте, хотим мы того или нет, но приходится затронуть очень личную тему – повторного брака Натана, который отразился на всей его жизни, и – как мы понимаем сейчас – также повлиял на наши отношения… Мы бы не затронули эту тему, но нас к этому обязывает, и даже вынуждает, изданная в 2003 году книга Юлии Эйдельман под названием «Дневники Натана Эйдельмана».

Натан был третьим мужем Юлии в девичестве Мадоры. У нас была возможность встретиться с ней и сразу же признать, что и для нас, как и для большинства друзей Эйдельмана, это был совершенно непонятный выбор. Однако не нам судить о чьих-либо чувствах или решениях. Видно, так должно было статься. Наша встреча с Натаном на улице Новолесной – напротив знаменитой Бутырской тюрьмы – одно из самых неприятных воспоминаний. Нас пригласили на завтрак. Натан делал хорошую мину при плохой игре, Юлия приносила еду и исчезала на кухне. Мы чувствовали себя неловко, беседа не клеилась, хозяйка, которая произвела на нас впечатление сметливой уличной торговки, напомнила, что времени мало, потому что им нужно ехать в какое-то издательство, а потом куда-то еще. По-видимому, теперь именно она хозяйничала в доме – отвечала на звонки, определяла время визитов. Поэтому с тех пор мы старались видеться в городе…

Это наше негативное впечатление также полностью подтвердилось способом представления изданного в Москве дневника Натана. Поражает уже сама обложка: «Юлия Эйдельман: Дневники Натана Эйдельмана». Издание может служить примером того, как не следует публиковать что-либо, что является документом – ни одно сокращение никак не отмечено, сам текст перемежается с фрагментами заметок Юлии и ее комментариями, представленными в квадратных скобках в самом тексте дневника. Подбор объяснений совершенно произвольный; как и список имен вместо индекса без указания страниц; многих людей, которых Мадора прекрасно знала, она не сочла нужным указать. Если внимательно вчитаться в цитируемые отрывки и комментарии, то можно ясно увидеть, что целью, которую она поставила перед собой, было обелить себя в глазах читателя, показать себя партнером Натана, единственной, кто мог разобрать его почерк, стать незаменимой помощницей, а также сумевшей окончательно покорить сердца его друзей и знакомых. Трудно удержаться от впечатления, а оно вызвано недавней проблемой авторских прав на наследие Павла Ясеницы, что цель владелицы архива Натана Эйдельмана, воспринимающего его как свою собственность, состояла в том, чтобы не делиться гонораром с наследниками – дочерью и внуками Натана…

Даже во введении, написанном Яковом Гординым, другом Натана, прозвучало желание, чтобы это издание стало прологом для академического издания всех дневников Эйдельмана, в котором комментарий будет превышать его собственный текст, где читателю придется догадываться о смысле записи, сравнивая не только с другими частями дневника, но и с книгами автора.

И это как раз то, в чем мы не уверены: попадут ли когда-нибудь дневники Натана в нормальный архив? Удастся ли их издать в полном объеме и убедиться, где на полях виднеется «Ю.К.» – Юлина книга. Натан мечтал написать Главную книгу, в которой он объединил бы гармоничным образом воспоминания о друзьях с отчетами о своей работе. По словам Юлии Мадоры эта книга должна была быть посвящена ей. Поэтому, когда об этом идет речь, то в дневниках якобы появляются ее инициалы. Однако комментатор поставила эти инициалы даже там, где из текста четко следует, что Натан думал о ком-то еще кроме нее[161]. В конце концов, очаровательная книга для молодежи «Вьеварум» (анаграмма Муравьева), изданная в Москве в 1975 году, явно посвящена «(…) дорогому, милому, незабываемому другу Игорю Михайловичу Белоусову», а не Юлии, как утверждает издатель дневников… И как после этого можно верить в правильность прочтения всего текста дневников?

Кстати, именно эту книгу «Вьеварум» Натан подписал для нас 3 апреля 1976 года: «Вам (Тебе + Тебе) – дорогие Сливовские – За нашу и Вашу Пирумову! Натан». Слова «За нашу и вашу» не требуют комментариев. Что следовало в оригинальной фразе после них хорошо известно. Наташа Пирумова занималась, как и мы, историей России XIX века. Ее книги о теоретиках и лидерах анархизма, Михаиле Бакунине и Петре Кропоткине, хотя и в урезанном цензурой виде, быстро расходились – в те годы вокруг этих имен существовал заговор молчания, в отличие от 1920-х годов, когда было опубликовано много документов, особенно о Бакунине. Критическое отношение Кропоткина к октябрьскому перевороту не способствовало тому, чтобы о нем писали; его письма того времени распространялись в самиздате, но об их официальной публикации не могло быть и речи.

Мы сразу подружились с Наташей – армянкой по происхождению. Мы бывали в ее гостеприимном доме и свободно беседовали. Там даже не накрывали телефон подушкой, может потому, что он стоял в коридоре. Позднее, по причине болезни ее мужа, мы встречались в ЦДЛ или в Домжуре, и я ей на ухо рассказывала – вокруг стоял жуткий гул – о том, что происходит в Польше, как появилась «Солидарность», о ее организации, затем о плохом состоянии нашего рынка, о карточках и шоколадоподобных продуктах, о трудностях, настроениях и ожиданиях. Я приехала в Москву по редакционным вопросам как раз перед введением военного положения; в Варшаве шутили, что я буду возвращаться на танке. Я в основном сидела в гостинице, поскольку работа в архиве была затруднена, или навещала друзей. В то время в Москве по сравнению с Варшавой было прекрасное снабжение, начиная с трусов и пижам финского производства до продуктов питания – как никогда раньше, было из чего выбрать; в продаже была даже французская пряжа. Поэтому я была поглощена покупками. Даже Натан отметил это в своем дневнике, упомянув, что Стасик звонил ему и рассказывал, чем я в основном занимаюсь.

Наша переписка с Натаном не прекращалась до самого конца. Последнее письмо датировано 30 января 1989 года и касается судьбы издания в Польше его работы «Революция сверху в России». Он также рекомендует нам Ефима Меламеда из Житомира, как сведущего молодого человека, интересующегося судьбами поляков в Сибири (у нас была возможность познакомиться с ним, пригласить к себе в Варшаву и посетить его в Житомире).

Натан умер, как и предсказывал, не прожив и шестидесяти лет. Как говорили друзья, он накаркал себе смерть. Ему не суждено было разочароваться в переменах в России и мире. После него остались незавершенные проекты, заметки и свидетельства, того признания, каким он пользовался. Однажды он показывал нам одну из своих книг (возможно, «Тайных корреспондентов „Полярной звезды”»), которую одна из ценительниц его таланта переписала от руки, когда выяснилось, что она не может ее купить. Позже, когда она нашла ее у букинистов, то выслала автору рукописную копию.

Свои письма, начиная с 1973 года, он обычно присылал в напечатанном виде. Их печатала под диктовку Юлия Мадора. Только первое письмо из этой серии Натан собственноручно подписал. Но насколько же приятнее было получать ежегодно новогодние открытки и открытки из путешествий – эмоциональные, полные теплых слов и сообщений о последующих работах, а в последние годы – о радости путешествий и возможности работы в зарубежных архивах, недоступных ему почти всю жизнь.

О Натане можно было бы писать бесконечно: о его неординарной памяти и таком же трудолюбии, об удивительном чутье при поиске источников в архивах, увлечении Пушкиным и декабристами, о его статьях, книгах, выступлениях, его щедрости; сколько раз он предлагал и высылал информацию по интересующим меня вопросам, предлагал темы и делился впечатлениями. Нас частично интересовали одни и те же герои: Герцен и его окружение, Петр Долгоруков и загадка его архива, который Натан безуспешно искал, судьба Печорина и многие, многие другие. Мы радовались каждой полученной книге с дорогими сердцу посвящениями (а бедная Юлия жаловалась на ложившуюся на ее плечи обязанность отправления посылок). Одну книгу под названием «Герцен в борьбе с самодержавием», которая нам особенно понравилась и наверняка имела бы не меньший успех у читателей, чем «Лунин», мы не смогли опубликовать на польском языке. «Тайный рецензент» углядел в ней слишком большое количество намеков, и даже аргумент, что подобная ересь была опубликована в СССР, не сработал. Что позволено Юпитеру…

Нельзя не упомянуть еще об одном: Натан Эйдельман был первым советским гражданином, громко заявившим, кто ответственен за Катынское преступление. Он принимал участие в московском симпозиуме с поляками, о чем сделал запись в дневнике 5 апреля 1988 года. Объясняя вкратце, почему так важна правда о 1939 годе и Катыни не только для поляков, но и для русских, он также упомянул Парсаданову, гордившуюся тем, что она «выше пристрастий» и призывает к тому, чтобы не спешить и пр. (Добавим также, что Парсаданова на конференции в Казани сравнила вопрос о Катынском преступлении с убийством англичанами буров и обосновывала эти деяния государственными интересами, что вызвало резкую критику со стороны Натальи Лебедевой). Все это, ссылаясь на рассказы своего отца, Натан повторил для нашего телевидения; фильм был снят в его последней, тесной квартире и долгое время не показывался в Польше. Позже Натан побывал в Польше, встретился с Анджеем Вайдой и Адамом Михником, с которыми познакомился на конференции в Москве. Он всегда был смелым. В том, что он публиковал на разные темы, нет места лжи и уступок «контролерам».

Кстати, мы впервые услышали в России о Катыни в квартире в Спасопесковском переулке, когда отец Натана, Яков Наумович, был еще жив, и рассказывал, среди прочего, как он в лагере столкнулся с теми, кто расстреливал польских офицеров, а потом как исчезали эти неудобные свидетели. Встречи в доме Эйдельманов – как на Арбате, так и на площади Победы возле Кутузовского проспекта – были настоящими праздниками души. Так же как вечер, проведенный у Юны и Семена Ландов в Ленинграде, где помимо нас гостями были Натан и пушкиновед Валя Непомнящий со своей женой, актрисой. Беседа касалась, в частности, полной изоляции страны, которой удалось достичь в сталинскую эпоху. Жены вспоминали студенческие времена, когда ели щи, запивали хлеб кипятком с карамелью в общежитии Театрального училища, слушали информацию по радио о том, как тяжело жить рабочим на Западе, и искренне сочувствовали им, вздыхали: «Как же нам хорошо, у нас есть хлеб, капуста и карамель…». В тот вечер, даже когда говорили о чем-то серьезном, все время смеялись. Это был настоящий фейерверк идей, историй, обмен которыми шел, как игра в мяч в пинг-понге. Натан был в ударе, остальные участники вечера ему не уступали. Беседа шла без перерыва, на столе было полным-полно закусок и умеренное количество алкоголя. Все время шутили. Нам было жаль расходиться…[162]

В следующий раз, когда мы встретились на Неве, Натан посидел немного и исчез – он уже путешествовал с Юлией, но не хотел ее представлять… А мы не поняли, что происходит. В погоне за своим героем он ездил по всей России: от Якутска до Владивостока. Он постоянно писал нам о том, какое огромное количество целых комплектов документов о польских ссыльных находится в архивах Иркутска, Читы и других городов. К сожалению, времена Брежнева и его преемников не позволили нам, иностранцам, воспользоваться его советами. А когда появилась возможность работать в других регионах России, не стало Натана. Как же нам его не хватало и не хватает! Его улыбки, готовности помочь, радости открытия неизвестных страниц истории, его невероятной щедрости – он без колебаний делился целыми темами, шифрами архивных дел, которые он знал как выдающийся представитель направления, которое Франчишек Рышка окрестил «архивным кретинизмом». Он был готов на все во имя этого «кретинизма». И какие замечательные работы были созданы благодаря нему!

С приходом Перестройки он ожил. Наконец он мог путешествовать по миру и добраться до новых хранилищ неизвестных источников о России. Не обращал внимания на усталость и больное сердце… И так, как он предсказывал, оно перестало биться еще до того, как ему стукнуло шестьдесят.

Весть о том, что мы никогда больше не увидимся, пришла внезапно. Мы попрощались с ним, как могли – некрологом-воспоминанием на страницах издания «Газета Выборча».

Стасик и Алла Рассадины

Одним из ближайших друзей Натана был Станислав Рассадин. Его воспоминания о Натане, которого он по праву называет историком «Божьей милостью», пронизаны восхищением его талантом и радостью от возможности общения с ним. Они читали работы друг друга еще на стадии рукописи и с нетерпением ждали замечаний. Нам такое не было дано ни из-за расстояния, ни из-за поверхностного представления об их жизни.

Стасик был готов простить Юлию лишь за сам факт, что ее избрал Натан, и за то, что через ее руки проходили сотни писем, которыми обменивались друзья. Именно он заразил Натана радостью переписки с кем-то близким. Они были достойными друг друга партнерами. Трудно сказать, чем мы заслужили то, что они были более чем расположены к нам, чем мы гордимся сейчас. И мы не можем объяснить, каким образом в системе, которая привела к деградации столь многих талантливых и умных людей, они настолько могли осознавать, что происходит вокруг, сохраняли ясность мышления и были столь неуступчивы, бескомпромиссны, в крайнем случае, отходили в сторону. Им приходилось уступать лишь давлению цензуры – соглашаться на изменение названий, глупые купюры, но никогда на искажение идей своих работ. Они всегда чувствовали грань, когда следовало остановиться, даже ценой того, что готовая работа окажется запертой в ящике стола. И не соглашались подписывать искаженный цензурой текст, за который позднее будет стыдно.

Фамилия Стасика вводила в заблуждение: для одних она ассоциировалась с турецкоязычным писателем-сатириком Насреддином, другие подозревали у него еврейские корни. Представитель турагентства «Орбис», встречавший Рассадиных на Варшавском вокзале, был убежден, что приезжают гости из Туркмении. Нам пришлось его разубеждать. Между тем у Рассадина с советской точки зрения было отличное социальное происхождение: уроженец села (отец погиб на войне, мать – член партии, наивно верящая в «доброго Сталина»), фамилия, производная от слова «рассада» – плоть от плоти русский. Как и его жена, Алина Петухова-Якунина, красавица, суровая и в то же время добрая, у которой за плечами было невероятно трудное детство, о котором они никогда не хотели говорить. Именно ей, автору произведений для детей, работавшей в «Литературной газете», Стасик, по его словам, был обязан всем. Она была для него абсолютным авторитетом: ему было достаточно одного ее взгляда, чтобы понять ее мнение. Она была его опорой до самого конца, вытащила его также из алкоголизма («из канавы», как говорил Стасик). Нас она тоже очаровала.

Оба друга кроме недолгого периода, когда Натан работал в школе и музее, а Стасик в издательстве «Молодая гвардия», «Литературной газете» и «Юности», старомодно выражаясь, нигде не «служили». Они оба зарабатывали на жизнь написанием книг и статей, что, учитывая их духовную независимость и неангажированность, было крайне трудно. Иногда человеку со стороны это могло бы показаться просто невозможным. Натан сожалел, что его лишили возможности устроиться на работу в университет и создать вокруг себя группу учеников. Имевший за плечами негативный опыт, Стасик не тосковал ни по одной из должностей.

Известно, насколько «терпимо» воспринималась подобная позиция советским режимом. Естественно, их не касались никакие выдвижения или награды, но они были готовы к этому, своеобычно относясь к нападкам со стороны посредственных критиков. Поскольку они были беспартийными, их было сложно призвать к порядку. Фактически, им сходило с рук участие в различных акциях протеста – как правило, из-за этого уменьшалось количество заказов от издательств, что, конечно же, отражалось на их уровне жизни. Несомненно, им благоприятствовало членство в Союзе писателей и Литературном фонде, обеспечивавшее ряд привилегий, облегчавших решение бытовых вопросов.

Литфонд был создан в начале XX века по инициативе Лонгина Пантелеева, его председателя с 1912 по 1919 год (год его смерти). Он был выдающимся демократическим деятелем и автором переведенных на польский язык воспоминаний. Капитал Литературного фонда состоял из процента от авторских гонораров и дарений. Важно отметить, что, пережив все революции, девальвации и прочие перемены, он продолжает существовать и не был ликвидирован. Нельзя не упомянуть, что, когда с большим шумом Бориса Пастернака выбросили из Союза писателей, его оставили, тем не менее, в Фонде, о чем было сказано в позорном некрологе: «Правление Литературного фонда СССР извещает о смерти писателя, члена Литфонда, Пастернака Бориса Леонидовича…»[163].

Алина Петухова-Якунина, жена Станислава Рассадина

Станислав Рассадин

Из фонда можно было получить помощь, направление на изучение архивных материалов, возмещение расходов на проезд и питание, а главное – путевку в один из многочисленных домов творчества. Плата за пребывание для членов была невысокой, номера и питание были довольно неплохими – поэтому Рассадины почти не бывали в Москве в своей уютной квартире на Воробьевском шоссе, позже переименованном в улицу Косыгина. Они бежали из столицы, чтобы спокойно работать, не беспокоясь о быте и избегая незваных гостей. В Москве они могли также воспользоваться дешевыми обедами в ЦДЛ и купить там те продукты, которые были «в дефиците», однако каждое пребывание там грозило пустой тратой времени. Переделкино и Малеевка под Москвой, Ялта и Коктебель в Крыму, Дубулты и Сулукрасты в Латвии (в этом последнем курортном местечке они частным образом снимали комнату у одной польки) – названия этих мест постоянно мелькают во всех письмах к нам, которых было около двухсот. Затем появилась возможность поездок в страны соцблока и, наконец, на Запад, чем наши друзья постоянно пользовались, тратя на это все свои сбережения. Мы также во время пребывания в СССР использовали эти возможности, иногда прибегая к протекции «сильных мира сего», например, Андроникова, который организовал нам наше первое пребывание в Абхазии, в Доме писателей в Гаграх.

К Рассадиным мы не попали в тот памятный 1961 год, когда мы бегали с одного вечера на другой, из одного дома в следующий, когда были написаны тексты о шестидесятниках для журнала «Пшеглёнд Культуральны», хотя имя Станислава Рассадина уже появлялось во многих журналах. Это они нашли нас в Варшаве, когда приехали в турпоездку где-то в середине шестидесятых годов. Вместе с ними был Толя Кузнецов с красавицей женой, позже наш многолетний друг по переписке (он не имел ничего общего с Феликсом Кузнецовым, который начинал как либеральный критик, защитник гневной молодежи, а завершил свою карьеру сотрудником Союза писателей, чиновником по делам литературы, громившим Пастернака и других писателей). Толя долгие годы собирал материалы о великой пианистке Марии Юдиной, которую мы видели, когда она играла на памятных похоронах Твардовского все в том же ЦДЛ[164].

Мы долго обменивались письмами с Толей, время от времени встречались. Затем он исчез из поля зрения. Растаял в тумане…

Стасик и Алла, как и многие другие, постучали в двери нашей однокомнатной квартирки на задах улицы Новы Свят. И остались в наших сердцах навсегда. Мы бывали в гостях друг у друга. Во время их первого приезда в Варшаву мы виделись всего несколько раз – они отрабатывали какие-то встречи в Польском союзе писателей, посещали поляков, которых рекомендовали их знакомые (удивлялись тому, что в доме одного из известных поклонников русской литературы им не предложили даже чая). Мы вместе пообедали у нас дома и почувствовали, что нас что-то притягивает друг к другу, связывает какими-то невидимыми нитями. Потом мы прогулялись с ними по туристическим местам. В следующий свой приезд в польскую столицу – уже как индивидуальные туристы – они снова нам позвонили.

Мы сразу же пригласили их домой. Здесь они застали автора-исполнителя Евгения Клячкина и студентов, встреча их не очень обрадовала: они не относились к поклонникам его песен, и думаю, что были правы. Так что считали, что потеряли время. К счастью, потом мы вместе гуляли по дорожкам в парке Лазенки, с каждым шагом открывая, как многое нас объединяет: общие интересы, подобное отношение к окружающей нас действительности. С тех пор мы многократно встречались и в Москве, и в Варшаве. И вели систематическую переписку. Возвращаясь спустя годы к этим почти двумстам письмам – длинным и коротким – поражаешься их теплоте, постоянному беспокойству о том, не затерялось ли письмо, не произошло ли что-то неладное. Они хорошо знали наших родителей, сына и друзей. Мы были как одна семья. У нас не было никаких секретов, хотя и мы, и они редко изливали душу, особенно мы не умели расспрашивать о личном. Несмотря на нашу глубокую дружбу и доверие, мы узнавали друг друга постепенно, не сразу.

Они относились к тем прекраснейшим русским, которые лишены даже тени какой-либо ксенофобии, глубоко, без напускной нарочитости переживающих трагедии других народов и людей: геноцид армян, Холокост, Катынь, Варшавское восстание и сталинские депортации целых народов. Они говорили о стыде, который испытывали, глядя на варшавский район Прага, где остановились советские войска и не пришли на помощь тем, кто сражался на другой стороне Вислы. Их не заботили никакие государственные интересы, а лишь трагедия людей. Это нас еще больше сблизило, хотя мы были склонны обвинять в разгроме восстания, прежде всего, тех, кто отдал приказ о его начале…

Наши письма для меня как для историка – это отличный источник описания состояния наших рынков, поскольку в переписке мы постоянно касаемся вопросов обмена: Алла сообщает свой размер и просит брюки или юбку, которую она недавно видела у меня, заколку для волос, такую же, как та, которую она купила на улице Новы Свят и как раз сломала, определенную косметику и т. д. Стасик благодарит и подробно описывает, как Алла отлично смотрится в отправленном джерси, что юбка подошла, и я снова отвечаю, что у меня глаз-ватерпас, так что мне удается купить то, что нужно, нам в свою очередь нужен паяльник, небольшое радио, соковыжималка, пылесос… Все эти просьбы растянуты во времени, их интенсивность усугубляется во время ожидаемого прибытия друг друга или доверенных курьеров. Дольше всего продолжались перипетии с дубленкой. Купленный в Варшаве последний писк моды был задержан на границе и отправлен на наш адрес. Приближалась зима, у Аллы не было ничего теплого, а случай передать дубленку не представлялся (в конце концов, ее должна перевозить женщина). История «рыжика», потому что мы так называем дубленку в наших письмах, длилась целые месяцы. Наконец Мария Цимборска-Лебода перевезла ее к взаимной радости. Не менее сложной оказалась отправка огромной электрической мясорубки. Наконец-то она к нам прибыла. Мы не стали писать нашим поставщикам, что в результате использовали ее всего несколько раз, потому что ее было дольше мыть, чем пользоваться обычной мясорубкой. Наверно, она и по сей день лежит на чердаке нашего дома в Залесе Дольне.

Второй по очередности темой в письмах была отправка приглашений друг другу. Нам их надо было делать у нотариуса, а для этого отстоять очередь. В СССР следовало отстоять очередь в ОВИР (Отдел виз и регистрации), представить соответствующий для приглашавшей иностранца стороны метраж и доходы (позже это было введено и в нашей стране и, кажется, действует по сей день). Также следовало договориться о точных датах, что было непросто, потому что Рассадины ездили по домам творчества, а позднее – в Европу. При этом у нас также было много претендентов на ночлег в нашей квартире.

Третьим и очень важным вопросом был обмен информацией: что стоит посмотреть в театрах, если мы приедем (в неписанные обязанности Стасика входила «организация» билетов на популярные спектакли, что было не так просто), и покупка интересных книг, также сразу исчезавших из книжных магазинов. Мы же везли с собой тома книжной серии «Библиотека поэта»: Мандельштама, Цветаеву, Булгакова, Пастернака, тираж которых был предназначен почти полностью для распространения заграницей. Мы также привозили в большом количестве издание Библии на русском языке, которое можно сначала было купить в специальном «библейском» магазине на улице Новы Свят; потом посольство сориентировалось и заказ Библии на русском языке был запрещен, но нам ее доставляли из-за границы. Мы как-то везли много ее экземпляров и две книги по работе, взятые в библиотеке. Таможеннику не понравилось как одно, так и другое, и, в конце концов, он ушел за советом в вышестоящую инстанцию. Вернувшись, он, вероятно, впервые полностью нас удовлетворил: библиотечные книги были оставлены на хранение (мы забрали их на обратном пути), а в том, что касалось Библии, он сказал, что у нас нет запретов, и мы должны сами разобраться с советскими таможенниками. Поэтому мы распихали книги по разным местам, а два экземпляра подписали нашими именами, чтобы в случае необходимости подтвердить, что мы, как верующие, не расстаемся с ними. Мы знали, что это должно сработать – так наша подруга Женя Семашкевич-Поллак перевозила этот «левый» товар. Однажды случилось так, что один из экземпляров оказался неполным – около десятка страниц отсутствовали, и, что еще хуже, он попал к ученику Дмитрия Лихачева, превосходному ученому и человеку Александру Панченко, которого мы несколько раз встречали у общих друзей (он жил в Ленинграде на 12-ой линии). Мы хотели взять этот экземпляр у него, чтобы поменять, но он ни за какие сокровища не хотел с ним расстаться: а если мы не обменяем или не приедем? Лучше синица в руках, пусть и несколько общипанная…

Наконец, четвертая тема, столь важная для нас, – это советы по подготовке изданий антологий русских и советских рассказов. Выходившие в издательствах «ПИВ» и «Чительник» сборники пользовались популярностью. Мы безгранично доверяли Стасику, потому что он обладал безупречным вкусом и превосходным знанием своей и зарубежной литературы. Он извлекал одни тексты, которые было легко не заметить, строго оценивал другие, не заслуживающие, по его мнению, перевода. Он сочетал абсолютную честность с суровым отношением к себе и другим. Иногда он оттачивал на нас свой острый язык, но совершенно невозможно было на него злиться и тем более обижаться.

Иногда он делился с нами своими проблемами: то ему пришлось отложить в стол какой-нибудь текст, получивший не слишком лестную рецензию, а на существенные уступки он никогда не соглашался; то вновь с радостью сообщал, что уже в типографии оказалась написанная несколько лет назад книга, но радость была неполной, потому что следовало еще приложить усилия, дописать и отредактировать, так как текст устарел, а времени не хватает. Он много места в письмах посвящал своему другу – поэту Кайсыну Кулиеву, который добровольно отправился в изгнание в Киргизию со своим маленьким балкарским народом. Он обожал – именно обожал – этого «Лысого горца» и как поэта, и как стойкого человека. Он ценил тех, кто подписывал протесты (у него самого было много проблем из-за этого, включая и то, что он был взят на карандаш), но он также понимал тех, кто исчезал в нужный момент (Кулиев в ответ на открытое требование осудить Пастернака за «Доктора Живаго», сказал, что он должен подумать и ушел в горы, где у него не было даже телефона). Подобным образом поступил Корней Чуковский.

Книги Стасика – маленькие и большие – занимают у нас целую полку. Он много раз писал о работе над ними, о наконец-то заключенных договорах на их публикацию, делился разными мыслями, которые под влиянием огромного количества источников приходили к нему. Тем не менее, мы не пишем биографию Станислава Рассадина, хотя однажды обязательно найдется кто-то, кто ее напишет, здесь же мы только хотим сказать, кем был для нас этот писатель и критик, наш следующий после Юлиана Оксмана – гуру. Стасик за своего «Драматурга Пушкина» (1977), «Фонвизина» (1980) и «Гения и злодейства, или Дело Сухово-Кобылина», появившегося в 1989 году, мог бы, если бы только захотел, получить все научные степени. Он заслуживал бы их в гораздо большей степени, чем титулованные ученые (из жалости мы не будем приводить здесь их имена). Стасик не только прекрасно знал литературу по интересовавшей его тематике, но и источники, он умел выбрать самое ценное, но прежде всего он внимательно и страстно читал тексты. Он мог часами цитировать их по памяти. Он открыл нам, читателям, глубины, о которых мы сами не догадывались, выбирал наиболее значимые цитаты, комментировал, сопоставлял. И не случайно его «Гений и злодейство» вышло в серии «Писатели о писателях».

Из многих посвящений, всегда полных дружеской теплоты, хочется привести здесь то, которое было написано на книге о Сухово-Кобылине: «Милым моим Вике и Ренэ – книгу об одной из российских перестроек – нежно – от меня и от Натана. 22.I. Сороковой день Сахарова» [1990]. По православной традиции собралась группа друзей, чтобы, как гласит традиция, отметить сороковой день со дня смерти Сахарова…

На протяжении месяцев мы одинаково реагировали на перемены в нашей жизни: появление Горбачева, перестройку и открывшиеся возможности гласности; мы читали, а Стасик читал и писал жадно обо всем, что появлялось и срывало плотину молчания. В отличие от оптимистов – Натана Эйдельмана и Фазиля Искандера, который даже оказался в Думе в качестве депутата, Рассадины остались скептиками. Отсюда в наших письмах нота пессимизма, а потом и разочарования. Бытовые вопросы занимали все больше места, как только государство в один день обесценило все сбережения, и чтобы прожить, Стасику приходилось писать и писать для независимых газет и еженедельников, число которых со временем сокращалось. Мы еще встречались, еще тяжело больная Алла готовила, несмотря на наши протесты, ужины, которые, как всегда, состояли из продуктов, привезенных с рынка, и, как всегда, мы привозили недоступное у них оливковое масло. Позднее она ходила уже на костылях. Она была стойкой, улыбалась нам, как и прежде, не говорила об угрозе метастаз. Мы надеялись, что все обойдется, даже когда делали вид, что не видим, как тяжело она передвигается. Мы все реже и реже обменивались письмами, пока, наконец, не пришло известие, что не стало Алины Петуховой-Якуниной. И затем Стасик, болевший давным-давно диабетом, потерял ногу, но все еще работает, печатается… Время от времени еще приходят письма, еще можем созвониться и услышать его голос и сказать, кем для нас они оба были и остаются.

Нам жаль, что польским читателям не удалось с ним познакомиться как с писателем. Сегодня мы бы без колебаний рекомендовали одну из его последних книг, посвященную краткой истории советской литературы, под названием «Советская литература. Побежденные победители. Почти учебник» (М., СПб., 2006). Это книга русского писателя, который в необычайно лаконичной форме сочетает проникновенные размышления о непростительной подлости с любовью к великим (великим также во время уничтожения и унижения самых талантливых) представителям собственной культуры. Это не пасквиль и не житие, это не о «позорище» или «доморощенных героях», а спокойный анализ того, чего ему довелось быть свидетелем и участником. Стоит его послушать.

Две его книги: «Самоубийцы. Повесть о том, как мы жили и что читали» (М., 2002) и «Книга прощаний. Воспоминания о друзьях и не только о них» (М., 2004), которые в новой России вызвали много шума, мы читали с комком в горле и восхищением. Как бы нам хотелось написать также свою книгу прощаний… Потому что, чем же еще являются эти наши воспоминания о России и русских, если не прощанием с теми, кого больше нет с нами, и с теми, кто еще до нас или вскоре после нас уйдут?

Постскриптум

В июне 2008 года мы посетили Стасика после перерыва в несколько долгих лет. Он был прикован к постели, рядом с ним стоял маленький столик, заменявший ему и письменный, и обеденный стол, рядом инвалидная коляска. В квартире чувствовалось отсутствие Аллы, хотя о нашем друге заботилась внимательная Светлана, добрая украинка, зарабатывавшая таким образом на учебу для сына – будущего юриста. Что больше всего поразило и нас, и Стасика – так это впечатление, что мы только что расстались и нам как всегда надо так много рассказать друг другу. Книги Рассадина выходят непрерывно – второе, третье издание. И появляются новые – о русских писателях, прошлых и настоящих. Только нет от них той радости, что была прежде, когда они появлялись с таким трудом. Так же, как когда-то нас поражала ясность и независимость его суждений: о современных авторах, о властной элите, даже о наших польских делах. В одной из своих публикаций он вспомнил об очень точном определении соцреализма, которое было дано в бурные шестидесятые: «Соцреализм – это искусство хвалить начальство в доступных для него формах»[165]. Стоит об этом помнить, когда по заказу держателей власти рождается новая литература и публицистика…

Писатели и их жены

Аркадий Белинков и Наташа

Каким он был? Таким же непоколебимым в своих убеждениях и не идущим ни на какие уступки. Он принадлежал к тем немногим, кто всегда подчеркивал, что его арестовывают не «ни за что», а за антисталинистские убеждения и написанную в этом духе литературную работу, которая была конфискована («Черновик чувств, антисоветский роман»). Это произошло в 1944 году, когда он был фронтовым корреспондентом Совинформбюро. Его приговорили к смертной казни; но благодаря вмешательству Алексея Толстого и Виктора Шкловского приговор был заменен на восемь лет трудовых лагерей в Казахстане. За его высказывания и последующие антисоветские произведения срок был увеличен до двадцати пяти лет. Он был освобожден из лагеря через тринадцать (!) лет. Он вернулся в Москву в 1956 году инвалидом, реабилитированным только по первому делу, по второму был лишь амнистирован. Кроме того, он был в очень плохом психическом состоянии, как засвидетельствовал Корней Чуковский в своем дневнике 19 июля 1962 года: «Он пришел ко мне смертельно бледный, долго не мог произнести ни единого слова, потом рассказал со слезами, что он совершенно лишился способности писать. Он стал писать большую статью: „Судьба Анны Ахматовой”, написал, по его словам, больше 500 стр., потом произошла с ним мозговая катастрофа, и он не способен превратить черновик в текст, пригодный для печати. – Поймите же, – говорит он, – у меня уничтожили 5 книг (взяли рукописи при аресте), я не отдыхал 15 лет – вернувшись из ссылки, держал вторично экзамены в Литер. И-туте, чтобы получить диплом, который мне надлежало получить до ареста (тогда он уже выдержал экзамены) – тут слезы задушили его, и он лишился способности говорить. Я сидел ошеломленный и не мог сказать ни единого слова ему в утешение»[166].

Чуковский снова возвращается к делу Белинкова в дневнике за 1964 год, отмечая: «Белинкова били и истязали в лагере – он вернулся оттуда полутрупом. Сколько я знаю его, он всегда на пороге смерти. Страданиям его нет конца: легкие, сердце, желудок – все искалечено, изуродовано»[167].

И все же Аркадий Викторович благодаря жене и друзьям сумел написать две книги и много статей.

Он принимал нас в своей квартире на Малой Грузинской улице, полулежа; все, что он говорил, было для нас чрезвычайно интересно, у него был желчный характер и острый язык. Его жена Наташа, верная помощница во всем, суетилась по дому. Как раз вышло второе издание его книги о Тынянове. Оксман написал нам об этом событии в письме от 13 мая 1966 года: «Дошло ли до Вас второе изд. книги А. Белинкова „Юрий Тынянов”. На редкость боевая книга. Совсем не похожа на первое издание; у нас ее достать невозможно, она распродана была в полчаса».

Дело в том, о чем прекрасно был осведомлен Оксман, что редактор книги вместе с Левой Шубиным, талантливым автором и сотрудником издательства «Советский писатель», специалистом по Андрею Платонову, разделявшим взгляды Белинкова, ввел в текст все места, вычеркнутые цензурой в первом издании, перефразируя их и никак не меняя их смысла. Несмотря на многочисленные дополнения и вопреки правилам, существующим при последующих изданиях, редактор и секретарь не отправили книгу на проверку (поэтому сотрудники Гослита ничего не знали о внесенных изменениях). Книга вышла из печати в том виде, в каком она была написана, и стала настоящей сенсацией. Мы прочли ее на одном дыхании.

Аркадий был известен в среде оппозиционной интеллигенции. К нему несколько раз без предупреждения приходил Солженицын. Натан Эйдельман записал их разговор: «Около 20/Х. Солженицын посетил Аркадия Белинкова. – Как Вам удалось это напечатать? – Нет, как Вам удалось? Далее – несколько часов лагерных воспоминаний. Солж молод, весел. У обоих был один следователь…»[168]. Натан часто вспоминал Аркадия, отмечал упоминания о совместных встречах и подчеркивал, как многим он ему обязан. Согласно записи Натана «Аркадий Белинков интересуется теми, кто на него донес – „социологически” – без специфического личного зла. Последнее словом не ограничивалось – и при трех членах военного трибунала и двух часовых – Белинков 6 часов речь держал и усугубил приговор»[169].

Долгое время он работал над монографией о Юрии Олеше. Текст был почти готов. Материалы собирали для него все его друзья, поскольку он по состоянию здоровья не мог сидеть в библиотеке. 7 июля 1967 года Юлиан Григорьевич сообщал нам в обширном письме: «Белинковы живут на даче. Аркадий болеет и нервничает, а Наташа работает за троих. Перспектив на издание книги об Олеше нет никаких». Фактически, это был настоящий памфлет, изобличавший как позицию самого писателя, так и реальность, в которой ему пришлось существовать. Удалось опубликовать только два фрагмента в журнале «Байкал» (1968, № 1–2). Редакции, естественно, позже пришлось пережить, мягко говоря, определенные трудности. Мы получили оба номера во время следующей встречи.

Микрофильм книги привезла в Варшаву Людвика Кашницкая, затем он поехал с нами в Париж. Книга «Сдача и гибель советского интеллигента. Юрий Олеша» после долгих перипетий была издана в Мадриде в 1976 году. Автор уже не был среди живых.

Наша подруга Люся тоже заслуживает нескольких слов. Она родилась в России, ее отец был убит в 1939 году в Магадане, о его судьбе она не могла получить никакой информации в течение многих лет. Она приехала на ПМЖ в Польшу в 1967 году к своим родственникам, хорошо понимая, откуда она прибыла и куда приехала. Работая в Польском агентстве печати (ПАП), она отказалась переводить какой-то паршивый текст о предателе Солженицыне, что отразилось на ее заработке (однако она – к чести тогдашнего началь ника – не потеряла работу). Как и Нина Кирай, она, живя в Москве на улице Воровского, хорошо знала местного топтуна, который годами вел слежку за иностранцами, приходившими в художественные мастерские. Позднее она была среди тех, кто укрывал Збигнева Буяка; на сорок восемь часов ее забирали на Раковецкую[170], но не многого смогли от нее добиться. Впрочем, у нее в данном случае был некоторый опыт: ранее ее допрашивали по поводу ее контактов во время поездки в Данию. О предмете разговоров с «подозреваемыми» она отвечала, что они интересовались только историей России, особенно народниками XIX века, их полному самопожертвованию. Ее оставили в покое, хотя и не спускали с нее глаз. Она была моей опорой при работе над картотекой ссыльных участников Январского восстания и при подготовке следующих томов «зеленой» серии, касающихся процесса над Шимоном Конарским и конарщиками, а также при издании биографии Александра Герцена (2017 года)[171].

До этого Белинковы приезжали в Варшаву по нашему приглашению. У нас в квартире на улице Новы Свят во время нашего отпускного отсутствия с внуком жили бабушка с дедушкой из Белостока и принимали гостей от нашего имени. Они оба были в восторге: дедушка Леон восхищался Аркадием, его знаниями и умением держать себя, он также был очарован Наташей, «страдалицей», как ее назвал Корней Чуковский, а они оба, как кажется, с удовольствием пробовали приготовленные для них вкусности, особенно домашние пончики и фаршированные перцы, о чем любила вспоминать бабушка Нина. Вернувшись, они рассказали о своих впечатлениях, о чем нам сообщил Оксман 10 декабря 1967 года: «Беленковы в диком восторге рассказывают о своем пребывании в Польше. Я рад за них».

Во второй раз они также приехали по нашему приглашению и каким-то образом через Югославию сбежали на Запад. Аркадий, однако, не нашел там понимания своего творчества – русская эмиграция видела в нем русофоба; его печатали, но в то же время жестко критиковали. Он еще успел в январе 1970 года принять участие в международной конференции, посвященной цензуре в СССР. Три месяца спустя, 14 мая, он скончался от сердечного приступа в больнице Нью-Хейвен в Соединенных Штатах, где ему предоставили убежище. Он не успел увидеть опубликованные материалы этой конференции. Они вышли в Лондоне в 1972 году благодаря усилиям Наташи. Название «Новый Колокол. Литературно-публицистический сборник» было дано в связи со знаменитым «Колоколом» Александра Герцена, пробудившего Россию в эпоху первой оттепели 60-х годов XIX века. Этот сборник включает, среди прочего, чрезвычайно интересную статью Белинкова, «Страна рабов, страна господ…» о реакции элиты русского общества на восстание декабристов, а также биографию самого писателя. Там также опубликован его рассказ (с датой 9 июля 1968 г.) о побеге на Запад, который представляется отчасти выдуманным с целью не навредить тем людям, которые помогли в его реализации. Последующих анонсированных томов издать уже не удалось.

После чтения его выступлений (например, открытого письма Федину, частично также монографии об Олеше) нам также, несмотря на чувства глубокой симпатии, уважения и восхищения автором, показалось, что он слишком опрометчиво использовал свободу слова, дав волю язвительности по отношению к писателям, павшим духом перед лицом террора, что он использовал слишком хлесткие слова, сыпал эпитетами, которые не позволил бы себе использовать при иных обстоятельствах. Так что даже его смерть не прервала наших споров с ним.

Юрий Давыдов и Слава

Юра был противоположностью Аркадия Белинкова – мягкий, улыбающийся, полный оптимизма, постоянно сидящий в архивах. Мы познакомились с ним благодаря Стасику Рассадину. Они втроем вместе с Натаном Эйдельманом были почти неразлучными друзьями. Если оказывались в Москве, то постоянно друг другу звонили; если куда-то разъезжались, то находились в переписке. Часто также проводили время вместе в домах творчества Союза писателей СССР в Переделкино, Малеевке и других. У них общие интересы: история и литература, а также одинаковое отношение к действительности, образ жизни и поведение в трудные моменты, благородство, честность во всех отношениях и, наконец, эрудиция, глубокое знание того, над чем они работают. Все трое книжные черви, а Натан и Юра обожают вести архивные поиски и ездят в поисках документов по всей России. В личном плане – отличные собеседники, полные чувства юмора и умения посмотреть на себя со стороны.

С Юрой мы сразу нашли контакт – сложно даже говорить о «начале знакомства», с первой минуты мы общались как будто всегда были знакомы. Давыдов писал исторические романы, с этим была связана его страсть к архивным поискам, кроме того, он был прирожденным рассказчиком, никогда не наводящим скуку. Этот талант пригодился ему в самый трудный период жизни – в лагере, где он (также как Аркадий Белинков или Юрий Штакельберг) провел после войны долгие годы, вплоть до «поздней реабилитации», как называли хрущевскую «оттепель». Благодаря этому таланту он оказался под защитой уголовников, которым, как у нас Януш Шпотаньский, выражаясь жаргонным языком, «тискал романы», то есть часами рассказывал действительные и вымышленные истории, свои собственные и классические, фильмы и пьесы, главное, чтобы они были о любви и с хорошей концовкой. Удовлетворение слушателей выражалось в расположении, которое значительно облегчало жизнь в тех адских условиях. В лагерях правили обычные воры и убийцы, именно они, а не вертухаи, заправляли всем.

В отличие от Аркадия Белинкова, следы тюремного и лагерного опыта не оказали такого сильного влияния на его психику. О том, что было скрыто в подсознании, о мучавших его снах, он не говорил. В любом случае, ничто не указывало на это: не было в нем ни желчи, ни сарказма, ни претензий к миру. Он был олицетворением спокойствия и понимания, видно это хотя бы на примере начала письма к нам от 24 июля 1992 года:

«Дорогие Вика и Ренэ!

Сознавая все значение „Солидарности”, я – ради солидарности с Викой – вторично отправился в больницу [ему в том числе удалили часть легкого с раковой опухолью – В. С.]. Теперь живу, но помню, где живу. Желал бы находиться вне политики. Но политикой, как вредными примесями, насыщен воздух».

Далее следовало интересное писательское вероисповедование:

«Я занялся „атомами” истории. Приведу пример, и вы тотчас поймете, в чем дело. Вот жил-был Пестель; о нем написаны горы. Жил-был денщик Пестеля, умница. О нем ничего не написано… А покамест изобразим двух мальчуганов. Один, флейтист восставшего полка, убит картечью на Сенатской площади. Другой убит осколком бомбы, сразившей Александра II и Гриневицкого. Они и стоят внимания…».

В конце письма, завершавшегося традиционными пожеланиями, он отмечает, что очень важно помнить что «краткость, известное дело, требует долгих усилий» и приводит слова Алексея Константиновича Толстого: «У того, кто много вычеркивает, глядишь, что-нибудь да останется». Такой подход к историческому материалу, плюс, конечно, повествовательный талант, завоевал его читателей. К концу жизни Юрий Давыдов стал одним из самых популярных писателей, занимающихся историческими темами, а его книги, бывшие многотиражными бестселлерами, приходилось разыскивать.

Мы имели честь и удовольствие перевести две из них: «Глухая пора листопада» о Германе Лопатине, одной из самых интересных фигур русского народнического движения, стойкого и чрезвычайно праведного человека, который решался похитить заключенных (включая безуспешную попытку освободить Николая Чернышевского из Вилюйска в Якутии). Лопатин перевел часть «Капитала» Маркса, с которым он познакомился в Лондоне. Лопатина также много раз арестовывали, он пережил не одно тюремное заключение, был приговорен к смертной казни, которая была заменена многолетней каторгой. Затем как узник Шлиссельбургской тюрьмы он был освобожден в результате революции 1905 года. Несмотря на возраст, он не прекратил своей деятельности. Лопатин был любимым героем Давыдова (он возвращался к нему несколько раз) как человек, верный идее и чрезвычайно честный со всеми, кого встречал на своем пути. В ПНР книга о превратностях судьбы революционера, даже прекрасно написанная, не могла заинтересовать читателя. Тираж, к нашему разочарованию, не разошелся.

На несколько больший отклик могла бы рассчитывать небольшая повесть, которая на польском языке называлась «Wariant afrykański» (Африканский вариант), а в оригинале на русском языке – «Судьба Усольцева», ее героем был доктор Усольцев. Давыдов рассказал об истории создания в XIX веке русской колонии «Новая Москва» в Абиссинии авантюристом Ашиновым. В начертанный им образ утопического рая на земле поверило несколько десятков людей. Они последовали за ним, чтобы убедиться в том, о чем рассказывает доктор Усольцев, как постепенно происходит крушение изначально прекрасной идеи, а созданная под африканским солнцем община вольных казаков превращается в полицейское мини-государство, управляемое жесткой рукой деспота. И это происходит не только из-за дурной воли ее организатора, но и из-за многовекового сознания членов коммуны, не приспособленных к новым условиям. Усольцев, типичный русский интеллигент-идеалист, шаг за шагом воссоздает в своем дневнике историю падения еще одной утопии в истории человечества. И России, в частности. Перевод этой тщательно написанной книги-перевертыша, которую можно понять по-разному, был истинным удовольствием. К сожалению, ей не прибавит читателей статья в словаре русских писателей (Słownik pisarzy rosyjskich. Warszawa, 1994), автор которой решила, что эта повесть, изданная в 1972 году «[…] представляет крах русской колонизаторской политики в Африке» (!). Вот Юра был бы удивлен этой интерпретацией! Личная жизнь Юры усложнилась. Однако мы не будем вдаваться в подробности – как обычно в таких ситуациях, это слишком драматичные и болезненные истории. Скажем только, что Слава, его вторая жена, заботилась о нем до последней минуты.

Не будем также повторять и рассказывать, сколько радости приносили нам встречи с Юрой, Натаном и Стасиком, со всеми вместе и с каждым в отдельности; что хорошего из еды и напитков всегда было к столу, даже когда ничего нельзя было купить в магазинах; насколько встревожила нас его болезнь; насколько приятно было получать письма и систематически высылаемые книги с сердечными посвящениями, и столь важные для работы различные справочники (например, многотомный перечень дневников на русском языке, так и оставшийся неполным на нашей полке с уходом Юрия Владимировича…).

Мария Платонова

Когда Август Ефимович рассказал нам о своем воронежском коллеге по перу Андрее Платонове, мы немедленно отправились искать его изданный в 1958 году сборник рассказов. Это оказалось довольно просто – в книжном магазине «Лавка писателей», где литераторы могли отовариться «дефицитными» книгами, мы нашли синее издание с вступительной статьей Федора Левина. До такой степени имя выдающегося прозаика исчезло со страниц журналов и из общественного сознания, что никто не искал его сборника, опубликованного на волне «оттепели». Чтение воодушевило нас, хотя мы уже знали о вынужденной скромной подборке текстов. Поэтому, когда мы увидели объявление о том, что 27 апреля 1961 года в малом зале ЦДЛ состоится вечер «Андрей Платонов – мастер прозы», мы не преминули там оказаться. Сохранилось пожелтевшее приглашение, объявляющее, что вечер будет вести Юрий Нагибин, в дискуссии примут участие многочисленные писатели, среди которых Лев Славин и Федор Левин – его друг, а артисты Московской областной филармонии будут читать фрагменты неопубликованного романа «Джан». В январе того же года в том же малом зале прошел вечер, посвященный Михаилу Зощенко, на который пришел еле живой от усталости и недосыпания Корнея Чуковский, чтобы сказать вступительное слово. Его обрадовало выступление Льва Славина, напомнившего о «великолепных писателях», таких как Бабель, Платонов, и его заявление о желании «бороться за них»[172]. На вечере присутствовала вдова Мария Александровна Платонова, высокая, крупная, ее лицо выражало гордость и радость одновременно, что она может наконец появиться публично, что столько хорошего говорят о ее уважаемом муже. Когда нас представили ей, мы сослались на Августа Ефимовича, мнение которого о нас она может узнать. Она сразу же пригласила нас к себе.

Андрей Платонов

Начиная с мая 1961 года и в течение следующих двадцати лет мы навещали Марию Александрову и ее дочь Машу, каждый раз, когда оказывались в Москве. Сначала на Тверском бульваре, где все напоминало об умершем от туберкулеза 5 января 1951 года писателе: диван, на котором он много месяцев болел, письменный стол с фигуркой черта – немого свидетеля его работы над словом, очередных схваток с критиками, с недолгим перерывом на военные годы, когда его не обливали грязью, и последующих неудач, выражаясь эвфемистически.

Атмосфера первой встречи совершенно не способствовала сближению. В разговоре то и дело наступала пауза, которую мы старались прервать. Нас разделяла какая-то загадочная стена. Иностранцы. Неизвестно, что они там у себя напишут. Не навредит ли это ей и ее дочери? Что сказать, а о чем промолчать? Маленькая Маша, еще школьница, сидит рядом, молчит, не вмешивается в мучительную, постоянно прерывающуюся беседу. Но мы не сдаемся. И пользуемся каждым последующим приглашением. Иногда встречи проходят вместе с молодыми энтузиастами творчества Платонова; тогда разговор в большей степени клеится.

Мы постепенно открывали для себя творчество Платонова и все новые и новые подробности жизни писателя и его родственников. Мы узнали: что он познакомился с красивой студенткой, дочерью воронежского врача, Марией Кашинцевой в 1922 году в губернском Коммунистическом университете; что они оба были увлечены идеями Великой Утопии превращения мира в рай для трудящихся (влюбленные без колебаний разъехались в разные стороны: она как учительница поехала бороться с неграмотностью в глухой деревне, он публиковал статьи и даже брошюру по электрификации, работал в земском земельном управлении, возглавлял комиссию по гидрофикации, писал фельетоны и первые рассказы); что из Воронежа он переехал в Тамбов, чтобы впервые безрадостно прочувствовать на собственной шкуре, что такое бюрократия – как унаследованная, так и вновь созданная. В 1927 году он окончательно поселился в Москве, где уже жили его жена и родившийся в 1923 году сын Платон (Тоша, Тотик). Как «свободные» люди, они не вступали в брак, потому что они были против всех буржуазных предрассудков! И так далее… У нас была одна цель – собрать как можно больше материалов для публикации и переводов.

За относительно короткое время нам удалось преодолеть недоверие Марии Александровны (нужно было видеть, с какой радостью она взяла в руки подаренный нами и изданный в издательстве «Чительник» в серии «Нике» сборник избранных произведений!), благодаря чему мы получили все машинописные тексты Платонова с исправлениями, сделанными рукой Марии Александровны, с целыми фрагментами, удаленными цензурой или редактором, а также неопубликованный роман «Джан». После того, как мы привезли все это в Варшаву, выяснилось, что товарищ Хелена Заторская издала постановление, запрещающее публикацию всего, что в виде книги не было издано в СССР. Таким образом нам пришлось отложить роман «Джан» до тех пор, пока он не появился с одобрения Гослита. Однако другие произведения, подготовленные в ксерокопиях из книг разных лет, все-таки удалось опубликовать на польском языке. Всего с 1965 по 1981 год в издательстве «Чительник» вышло пять томов прозы Платонова[173]. Тем временем его творчеством заинтересовались русисты из Европы и США. Кто-то получил кружившие по Москве в форме самиздата тексты «Чевенгура», «Котлована» и сценические произведения и издал их без согласия наследников.

Мы также познакомились почти со всеми платоноведами, которых становилось все больше и больше. Одним из первых и лучше всех знавших творчество писателя был Лева Шубин, чья очень интересная работа появилась в «Воплях», как называли ежемесячник «Вопросы литературы». Лева работал в издательстве «Советский писатель», он принадлежал к той плеяде русских, которых отличает огромная личная культура и независимость мышления. Кроме того, он был чрезвычайно дружелюбен, поэтому между нами мгновенно возникло ощущение симпатии. Он без колебаний делился своими знаниями о писателе и ничего не скрывал из соображений конкуренции. (Его книга об Андрее Платонове вышла посмертно).

Однажды, чтобы показать нам скульптуру Платонова из дерева, он привел нас к скульптору Федору Шубину – человеку, который официально не был признан достойным членом Союза художников и не имел права выставляться в галереях.

Однако больше всего дала нам Мария Александровна. Она оказалась одной из тех замечательных вдов, которые не боялись преследований и были готовы пожертвовать всем, чтобы сохранить каждую страницу, написанную рукой своего мужа. Именно благодаря ей сохранилась большая часть наследия Андрея Платонова, ныне признанного классика русской прозы. К сожалению, по ее словам, один чемодан с рукописями был утерян во время эвакуации всей семьи в Уфу в 1941 году.

Быть у нее гостями было не так уж легко, о чем уже говорилось. Мы все время ощущали себя подцензурными: она внимательно слушала то, что мы говорили, расспрашивала о намерениях. Неохотно затрагивала личные вопросы – арест сына и освобождение его из тюрьмы, когда его отпустили домой на последней стадии чахотки, которой он заразил отца. Платон скончался дома на Тверском бульваре 4 января 1943 года; Андрей Платонов с фронта приехал на похороны, которые прошли на Армянском кладбище в Москве[174].

Еще более уклончиво она рассказывала о внуке, с которым она не поддерживала связь. В первую очередь ее волновала Маша, родившаяся сразу после войны[175], обожаемая и так похожая на своего отца. Она переживала за ее будущее, переживала из-за ее неудачного брака. Она упорно отрицала слухи о том, что Платонов якобы в конце жизни зарабатывал на жизнь в качестве дворника и его часто видели с метлой во дворе своего дома. С еще большей страстью она отрицала, что он был неумерен в алкоголе, что подтверждают все, кто знал его ближе. А ведь как не пить в атмосфере постоянных атак? Критики находили грехи во всем, что выходило из-под его пера (читая сегодня эти мерзкие инсинуации, трудно даже понять примитивные аргументы, целью которых было лишить писателя достоинства и средств к существованию. Кого должен оскорблять тот факт, что великому художнику приходилось работать дворником? Его или тех, кто стоял у власти или ей угождал?).

Мы регулярно переписывались с Марией Александровной. Однако она была убеждена, что часть ее писем не доходит, а наши также в значительной степени пропадают. По этой причине для отправки посылки она чаще всего использовала адрес Наташи Полтавцевой, которой она безгранично доверяла. Таким образом, с Наташей, которая писала в Ростове-на-Дону кандидатскую диссертацию о Платонове, мы были в постоянном контакте, прервавшемся после ее переезда в Москву. Например, 15 мая 1966 года Мария Платонова, высылая нам (милым Сливовским) долгожданную книгу, просила любить ее и перевести на польский, чтобы и поляки знали о том, что был такой писатель, ходивший по земле, любящий эту землю и людей.

Платонова заваливала нас дорогими подарками при каждой встрече. Она обижалась, когда мы пытались от них отвертеться – ведь мы понимали, что она не могла себе этого позволить. Было нелегко также отдарить, хотя мы очень старались. Нам не сообщили о ее смерти (в России нет такой традиции), мы не были на похоронах. Последний раз мы встретились с Машей – в то время уже Марией Андреевной – на вечере в ЦДЛ, организованном по случаю конференции, посвященной ее отцу. Обязанности «тамады» взял на себя писатель Андрей Битов. На конференцию из Соединенных Штатов приехал наш многолетний друг по переписке Алексей Киселев, интересующийся творчеством Платонова и влиянием на него философа Николая Федорова. Здесь, после долгих лет обмена письмами и книгами, мы, наконец, встретились.

Маша уже рассталась со своим малоприятным мужем, она стала поддерживать связь с неизвестным ей ранее племянником, который, если нам не изменяет память, носил фамилию Зотов (вероятно, по матери, чтобы избежать неприятностей, как Платонов…)[176].

У Марии Александровны гостил также Анджей Дравич[177]. Он хорошо помнил ее страх проговориться, ее тихий голос, когда она говорила о том, как ездила из тюрьмы в тюрьму, чтобы узнать что-то о своем сыне. Со временем с нами она привыкла говорить почти нормально. Именно в переводе Дравича появился «Котлован»[178], сначала как самиздат, а затем уже в официальных польских изданиях. В 1994 году вышло «Ювенильное море» в переводе Хенрика Хлыстовского (издательство «Нова») и, наконец, «Чевенгур» в переводе Ирэнэуша Масьляжа с послесловием Ядвиги Шимак-Рейфер (Белосток, 1996). В свою очередь, сборник фантастических рассказов Андрея Платонова должен был появиться в издательстве «Выдавництво Литерацке», кажется, уже была сделана последняя корректура. Там были два феноменальных произведения: «Мусорный ветер» и «Усомнившийся Макар». Однако этот сборник смела буря 1989 года, когда издательства отказывались от всего, что было русским, боялись и мнения о себе, и нехватки средств… Сегодня, наверное, никто в Польше, кроме специалистов, о творчестве Андрея Платонова не слышал… И это не единственная потеря, понесенная в результате глупой, как ее можно по меньшей мере назвать, культурной политики.

У Веры Зощенко

К Вере Зощенко мы напросились в гости сами во время одной из наших поездок в Ленинград. Мы были энтузиастами прозы ее мужа, издававшейся в прекрасных переводах как в межвоенный период, так и в ПНР. Мы уже писали о своей реакции во время учебы на доклад Андрея Жданова – мы были ужасно возмущены унижением великого писателя. К тому времени мы уже прочли его «Голубую книгу» и повесть «Перед восходом солнца». Мы надеялись издать ее на польском языке. Мы разглядели в авторе не только превосходного юмориста, но и человека огромной культуры, преследуемого системой великого сатирика, пишущего на языке улицы, разговорным языком. Станислав Рассадин даже отметил сходство намеренного косноязычия героев Зощенко и Платонова: «Зощенко и Платонов – имена, почти никогда не оказывающиеся в одном ряду, что в высшей степени странно: кто еще из писателей советской поры был так озабочен своего рода сотрудничеством писателя и персонажа (он же – читатель), когда автор будто подслушивает его мысли, выражаемые его языком?»[179].

Нам удалось найти телефон (это было непросто, поскольку в те годы не было телефонных справочников, а телефонный справочник писателей был под замком и доступен только в Союзе писателей). Мы позвонили, вероятно, сославшись на кого-то, и нас пригласили по указанному адресу на Канале Грибоедова (ранее Екатерининский канал), напротив нашей бывшей столовой.

Квартира довольно просторная, одна комната выглядит как мемориальная – все в ней так, как будто ее хозяин только что вышел; тот факт, что никто не пользуется этим помещением с 1958 года – со времени смерти писателя – заметен лишь по редко стираемой пыли. Вторая комната – это спальня с кухней хозяйки дома (здесь стоит столик с зеркалом и туалетными принадлежностями – туалетный столик) – белая с позолотой меблировка, как будто из другой эпохи. А хозяйка? – Улыбчивая, миниатюрная, вся в розовом (напоминает нашу легендарную, вечно молодую жену генерала Зайончка[180], которая тоже всегда в розовом платье). Первое впечатление исключительного жеманства, которое сразу исчезает под влиянием теплого гостеприимства, естественного и полного очарования поведения. Нет и тени притворства. Рассказывает, что знает Польшу – жила там перед Первой мировой войной. Она немного путается во временах, что выпали на ее долгую жизнь, хотя внешне это совершенно не заметно (в одном из писем еще с 1970-х годов, а она оказалась очень добросовестным корреспондентом, она дивится тому, что Виктория так хорошо владеет русским; хотя это можно понять, объясняет она сама себе, ведь на варшавских улицах то тут, то там слышен «наш язык»). Тем не менее, в целом, несмотря на преклонный возраст, она сохраняет ясный ум, и беседы с ней, и ее письма доставляют нам огромную радость. Она вспоминает своего мужа, его беспрецедентный успех, сложный характер, болезнь. Просит нас прислать ей польское издание «Голубой книги», что мы сразу делаем. С тем же рвением мы высылаем польскую косметику. Неожиданно переписка прекращается. Нам никто не сообщил о смерти Веры Владимировны Зощенко…

Автобиографическую повесть «Перед восходом солнца», опубликованную на Западе, частично напечатанную в советских журналах, не удалось издать на польском языке. Как говорил «Пухатек» о директоре Касиньском: «(…) лучше всего в издательстве «Чительник» организована паника». Не была ее лишена и руководитель русско-советской редакции Зофья Гадзинянка, о которой мы уже вспоминали, рассказывая о заседаниях Ленинградского землячества. Кстати, Зофия Шиманьская предлагала мне возглавить эту редакцию, но я не воспользовался этой возможностью.

Спустя много лет, переводя для журнала «Аркана» незаконченный автобиографический роман Георгия Владимирова «Долог путь до Типперэри»[181], вспомнился нам этот длинный коридор в квартире Зощенко. И мы с легкостью представили себе совсем юных кадетов (среди них и автор), а рядом с ними девушку, как они смущенные стоят и говорят, что восхищаются его рассказами, вопреки тому, что говорит пресса, что они хотят выразить свою солидарность с ним. И что из этого вышло, и как умно властям кадетского корпуса удалось выкрутится – все это можно узнать, обратившись к этому превосходному тексту великого русского писателя, автором не менее драматичного «Верного Руслана» и «Генерала и его армии».

У жены Константина Тренева

Мы также каким-то образом оказались в гостях у жены Константина Тренева, прославившегося героической драмой «Любовь Яровая» (1926, второе исправленное издание 1936 г.), считавшейся непревзойденным образцом романтизма в соцреалистическом сценическом искусстве. В биографической статье, размещенной в «Словаре русских писателей» Веслава Ольбрых подчеркивает, что сильная сторона драмы «(…) заключается в переходе от бытовых сцен к массовым, от пафоса к иронии и юмору, а также афористический язык произведения»[182]. Ставившийся на всех сценах, в том числе и в Польше, спектакль сегодня невозможно увидеть – ни один театр не соблазнится поставить драму о большевичке, которая выдает «своим» мужа-белогвардейца. В то время автор попал в яблочко. Более того, ему выпало редкое счастье умереть 19 мая 1945 года в собственной постели, избежав лагерной геенны. Мы увидели одну из квартир на улице Горького (сегодня снова Тверская), предназначенную для привилегированной касты писателей, удостоенных всех почестей, не считая постоянных продовольственных наборов и «дефицитной» одежды, продаваемой на задах больших магазинов.

Лариса Ивановна Тренева, особа уже немолодая, когда-то наверняка красивая, встретила нас скромным ужином, была рада, что кто-то за границей помнит ее мужа. Мы сами спровоцировали эту совершенно неискреннюю ситуацию. Тем не менее, поговорили о том о сем, а при расставании обменялись адресами, обещая писать друг другу и прочее. А затем в полной растерянности уходим. Подобное произошло с нами в первый и последний раз.

У жены Сергея Третьякова

Иначе, хотя также не вылившаяся в последующее сотрудничество, прошла встреча с женой некогда известного драматурга и автора документальной прозы, а также теоретика группы «ЛЕФ» Сергея Третьякова. Его пьесы, например «Слушай, Москва» 1924 года, «Рычи, Китай» 1926 года ставил в своем театре великий Всеволод Мейерхольд. В Польше «Рычи, Китай» поставил Леон Шиллер в 1932 году. Сергей Третьяков был расстрелян 9 сентября 1937 года как японский шпион, в чем признался под пытками. Жену долгие годы дезинформировали, сообщив ей фальшивую дату смерти 9 августа 1939 года. Она, как жена «врага народа», была отправлена в лагерь, вернулась в Москву благодаря докладу Хрущева на XX съезде и реабилитации ее и мужа в 1956 году[183].

Беседа в скромной квартире, полученной Ольгой Викторовной Третьяковой после ее возвращения в Москву, была гораздо интереснее. Она без труда говорила о тяжелых и голодных годах, особенно о военном времени, когда она работала почтальоном, что переменило в значительной степени к лучшему ее тяжелую жизнь, на которую она вообще не жаловалась. Она спросила нас, как мы думаем, какой дополнительный доход может иметь почтальон во время войны? Мы вспомнили о чаевых, которые давали ждавшие писем с фронта. В знак отрицания она покачала головой: они также были бедны, как церковные мыши. Доход приносили газеты, которые она разносила подписчикам газет «Правда», «Известия» и «Труд». Можно было взять страницу, сказать, что такой экземпляр был получен на почте, а в обмен на бумагу можно было получить вознаграждение от курильщиков (нужно во что-то заворачивать махорку, чтобы получилась самокрутка!). Такой она и осталась в нашей памяти – милая, добросердечная, реабилитированная жена «врага народа», почтальонка, которой помогли прокормиться советские газеты.

Эмигрантка Анна Кашина-Евреинова[184]

Всем, о чем далее пойдет речь, мы обязаны Северину Поллаку, проявлявшему к нам бескорыстное сочувствие и приходившему на помощь всякий раз, когда возникала такая необходимость. Узнав, что мы едем в Париж, он дал нам несколько адресов, в том числе Кота Еленьского и Жана Бонамура. С обоими мы встретились.

Еленьский оказался чрезвычайно интересным собеседником, но не об этом мы хотели бы здесь рассказать. Иван Добролюбов, как мы в шутку именовали Жана Бонамура, сыграл немалую роль в нашей жизни. Он закончил славистику, специализировался на русской литературе XIX века, после защиты докторской степени и получения звания профессора, и ухода на пенсию профессора Анри Гранжара он возглавил этот факультет в Сорбонне, а затем стал директором Института славяноведения в Париже (l’Institut d’études slaves). Благодаря ему мы познакомились с кругом французских русистов, авторов интересных работ, переводчиков, переводящих произведения русских писателей на французский язык. Это была группа людей крайне интересных и очень разных: Мишель Окутюрье (из семьи, которая уже давно переводила русскую литературу, прежде всего Федора Достоевского) и его жена, также русистка, многократно награждаемые переводчики и авторы; Жорж Нива, тогда только начинающий работать в Швейцарии, позже известный интерпретатор произведений Солженицына; Жак Катто, знаток жизни и творчества Исаака Бабеля, его популяризатор, а также автор выдающихся книг о великих русских писателях XIX и XX веков; Александр Звигильский, специалист в области жизни и творчества Ивана Тургенева, друг Бориса Федоровича Егорова; наконец, немного сумасшедший ультралевый Клод Фриу. Мы также познакомились с женой скульптора Августа Замойского, Элен Пельтье-Замойской, известной благодаря знаменитому делу Синявского-Терца, тексты которого она перевозила, чтобы опубликовать на Западе. Нас также нашел Мишель Мерво из Руанского университета, который, как и мы, занимался Александром Герценым и Николаем Огаревым, что привело к многолетней переписке и обмену публикациями. Во время холодной войны это был другой мир – знакомство с их работами и взглядами, а также беседы с ними сыграли важную роль в нашей жизни, расширив наши взгляды на Советскую Россию и ее литературу (мы смогли купить различные издания по сниженным ценам и получить много недоступных у нас книг).

Сам Бонамур был одним из чрезвычайно добрых, скромных людей, умеющих с дистанцией относиться к своей собственной работе и выполняемым им обязанностям. Вскоре он стал нашим покровителем. Именно благодаря ему мы познакомились со Стефаном и Мирей Хмелевскими – супругами, о которых много добрых слов сказано в воспоминаниях о Пухатеке. Когда Бонамур подарил нам свою огромную книгу «A. S. Griboedov et la vie littéraire de son temps» (А. С. Грибоедов и литературная жизнь его эпохи), то сказал, а потом написал в посвящении, что он совершил «повторное убийство поэта». Он не переоценивал свои достижения, скорее наоборот – недооценивал их. Монография о Грибоедове не понравилась Юлиану Оксману, в своем письме от 10 ноября 1966 года он назвал ее чрезвычайно наивной компиляцией, написанной без знания и понимания наиболее важных источников. Он без обиняков, как это привык делать, заявил об этом автору, указав ему на слепое подражание худшим советским образцам, о чем после нашего рассказа о милейшем французском Иване Добролюбове он пожалел и старался загладить вину, упоминая о его книге на конференциях и лекциях. Тем не менее, какой бы монография не была, она послужила получению ученого звания крайне симпатичному и обладавшему недюжинными знаниями историку русской литературы.

* * *

В 1970 году я получил от Бонамура телеграмму с поздравлениями в связи с тем, что меня назначили профессором «associé»[185] на второй учебный семестр. После получения согласия декана Здислава Либеры я полетел самолетом, а следом за мной поездом приехала моя вторая половина. У меня были заранее подготовленные лекции на французском языке, и они были посвящены Серебряному веку и его героям, например, Федору Сологубу и Николаю Евреинову. И вот на лекцию о Евреинове и его знаменитом театре «Кривое зеркало» пришла его вдова Анна Кашина-Евреинова, красивая пожилая дама, с блеском во взгляде. После короткой беседы о наших интересах она пригласила нас к себе домой и, как всегда, в первую очередь накормила, чем хата богата. Квартира, в хорошем округе Парижа, настоящий музей: на стенах много портретов Евреинова в разных ролях, картины Леонида Пастернака – отца Бориса, Александра Бенуа, Мстислава Добужинского, Юрия Анненкова, автора прекрасных воспоминаний, и других эмигрантов первой волны, зачастую друзей Евреиновых.

Анна Александровна Кашина, в начале 1920-х годов актриса Петербургского Александринского драматического театра, познакомилась с Евреиновым в Петербурге в период его величайшей славы, когда он был известен как драматург и режиссер-новатор, теоретик и историк театра, один из создателей (главным образом в области репертуара) знаменитого «Кривого зеркала», т. е. театра малых пародийных форм, не имеющего аналогов ни в одной стране. Когда Евреинов окажется в эмиграции, его пьесы будут на протяжении десятилетий ставиться на всех европейских сценах, в том числе в Польше (в основном наиболее известная пьеса «Самое главное») и в многочисленных американских театрах.

Актерское искусство чувствуется в каждом движении Анны Александровны. Это импульс. Несмотря на свою полноту, она быстро двигается, говорит громко, четко, выразительно жестикулируя. Настоящая маркитантка. В то же время она – человек из хорошего дома, с врожденной культурой речи и манерами. Ее истории отличаются пластичностью, как и она сама. Она с одинаковым удовольствием рассказывает как о театральных успехах, так и о несчастных случаях: действие в одной из пьес предполагало, что вместе с партнером нужно было подняться на высокие подмостки. Во время спектакля она заметила, что ее нога застряла так неудачно, что как только она поднимет ее, то с грохотом свалится со сцены. Все, что ей оставалось, это схватиться за партнера, а, поскольку у нее не было выбора, она уцепилась за… «то самое место». Он даже не пискнул от боли, за что с тех пор снискал ее расположение и восхищение.

О любовных приключениях своего с 1921 года мужа она говорила с восторгом, закрывая глаза: «Ах, если б вы знали, как он мне изменял!».

Они бежали из Совдепии через Польшу, когда в январе 1925 года вместе с «Кривым зеркалом» оказались в Варшаве. Евреинов вместе с женой приехал раньше, чтобы как режиссер подготовить почву для выступлений. Он уже был довольно хорошо известен в Польше, где ставились его пьесы, вышла даже представлявшая его монография авторства Эугениуша Сверчевского[186]. Так что его встретили с уважением и симпатией, а коллеги по цеху приглашали к себе. Однако приезд «Кривого зеркала» в Варшаву стал, как вспоминала Анна Евреинова, «началом нашей Голгофы»[187]. Не будем останавливаться здесь на ее описании[188]. Зрителям не нравились уродливые костюмы, дешевые декорации; кроме того, из-за преследований советских властей часть участников труппы не получила паспорта и не смогла приехать, что отразилось на уровне спектаклей; недоброжелательное отношение варшавской критики было усилено политическими провокациями и интригами посольства. Однако сами Евреиновы после трехмесячного пребывания покидали Варшаву как победители – с цветами, конфетами, ананасами, сопровождаемые фотографами и многочисленной толпой на вокзале[189]. Несомненно, в какой-то степени способствовала этому триумфу красивая, элегантная, непосредственная в общении супруга, мудрая советчица несколько легкомысленного мастера сцены[190].

В Париж они отправились через Краков (где они познакомились со Станиславой Высоцкой) и Прагу. «Я особенно нежно люблю Краков за то, что он был первый заграничный город, поставивший „Самое Главное” в „Театре Словацкого”, откуда пьеса пошла по всей Польше, затем по Италии, потом по Европе и, наконец, по всему миру»[191].

Затем были Париж, Нью-Йорк, где активная Анна Александровна не сидела без дела. Сначала в Нью-Йорке, а затем в Филадельфии, Балтиморе и других городах она читала лекции по Достоевскому (в конце концов, она когда-то писала о нем работу!), она также рассказывала о психологии русской женщины, о советской литературе и так далее «и очень хорошо зарабатывала, – вспоминает она, – так как делала полные сборы (женские лекции вообще в Америке имели успех в то время)»[192].

Евреинов всегда мог рассчитывать на ее активную помощь. Его книги неоднократно, именно благодаря усилиям его прекрасной половины, были благосклонно встречены читателями и критиками. Именно она сделала глубокую в т. ч. стилистическую редакцию ужасного перевода «Театрализации жизни», потратив на это много месяцев напряженного труда. Исправленное издание вышло в 1930 году в известной «Оранжевой серии» издательства «Сток», благодаря чему книга получила хорошую оценку во французской прессе и дождалась многочисленных лестных обсуждений.

Ей случалось выручать мужа, выполняя работу режиссера. В том году в маленьком парижском театре, так называемом «1932», ставилась монодрама Евреинова «В кулисах души». Сам автор в это время был занят съемками. На афише виднелась фамилия какого-то другого постановщика, но на самом деле это Анна Александровна осуществляла постановку спектакля, исключительно хорошо принятого французскими зрителями и требовательными и привередливыми критиками.

Ей приходили в голову все новые идеи, часто просто вызванные проблемами семейного бюджета из-за кризиса, коснувшегося также Франции в 1930-х годах. Она отмечает в книге, что из-за отсутствия деятельности Евреинов становился все мрачнее[193]. И весной 1933 года она придумала организовать юношеский театр-студию, какого в Париже еще не существовало. На волне общего энтузиазма был создан театр «Весёлая сцена». Первый спектакль, сыгранный в театре «Старая голубятня», состоял из известных произведений трех очень популярных авторов: «Два болтуна» Сервантеса, «Отче наш» Франсуа Коппе и «Медведь и паша» Эжена Скриба. Последние два были поставлены Евреиновым. Жена постоянно заботилась о том, чтобы он не сидел без дела, защищавшего его от депрессии.

Начавшаяся война разрушила все планы. В отличие от многих русских Евреиновы не покинули Парижа в страхе перед немцами. Они предпочитали голодать и мерзнуть «у себя». Круг людей, с которыми они общались, а также отсутствие каких-либо политических связей не давали им повода бояться, что новые власти заявятся к ним с обыском или чем-то еще.

Нестерпимо трудной была зима 1940–1941 годов. «Евреинов невыразимо страдал от холода и голода», – отмечает Анна Александровна. Он спал целыми днями на узкой кушетке на кухне в глубоком оцепенении; просто таял на глазах. Его единственным желанием было что-то съесть и снова лечь в постель[194]. Следовало что-то придумать, чтобы предотвратить худшее. И вновь на выручку пришла полная изобретательности мудрая жена. Она нашла подходящее и надежное лекарство – театр. В апреле 1941 года в театре «Монсо» она организовала спектакль, состоящий из четырех одноактных пьес Евреинова: «Веселая смерть», «Степик и Манюрочка», «Муж, жена и любовник» и «В кулисах души». Спектакль был закрытым, не для широкой аудитории, но работа над ним вдохнула в Евреинова энергию и оживила.

Анна Евреинова теперь начала стремиться к публичному выставлению наиболее популярной, ставшей уже практически классикой пьесы мужа «Самое главное». Безуспешно. Ситуация Евреинова, русского, осложнялась тем фактом, что до войны он был известным масоном, которых, как известно, нацисты не поддерживали, а во многих случаях это могло быть и было даже опасно.

Однако через какое-то время Евреинову чудом удалось увидеть эту пьесу в своей собственной постановке, наряду со знаменитой комедией Грибоедова «Горе от ума» и «Женитьбой Белугина» Островского (написанной совместно с Н. Я. Соловьевым). Она была поставлена в 1943 году во вновь созданном Русском драматическом театре по инициативе известного танцора и хореографа Сержа Лифаря (к нему хорошо относились оккупационные власти Парижа, в связи с чем уже после войны у него возникли проблемы). Начинание это было поддержано властями при условии, что актеры будут играть на русском языке, и что спектакли будут предназначены исключительно для русской колонии (и, будучи закрытыми, их нельзя будет рекламировать на французском языке). Однако это были лишь отдельные эпизоды, которые позволили как-то дотянуть до конца войны, сохраняя душевное равновесие.

Послевоенные годы тоже были непростыми. В худшую сторону изменилось отношение к русской эмиграции. О постановке чего-либо не было даже речи. Здоровье также становилось все хуже, а отсутствие работы усугубляло болезнь. Лекарством должно было стать предложение парижского издательства «Дюшен» написать историю русского театра, которая вышла на французском языке в 1948 году. В то время Евреинов был уже серьезно болен, но ему удалось написать эту работу, а также подготовить русскую версию для нью-йоркского «Издательства имени Чехова». Вся кропотливая работа над этой рукописью выпала, конечно же, на долю Анны Евреиновой[195]. Ранним утром 7 сентября 1953 года Николай Евреинов не проснулся. В феврале следующего года ему исполнилось бы семь десят пять. Анна Александровна отметила эту годовщину двумя вечерами, посвященными памяти писателя и режиссера (один прошел на французском языке, а другой – на русском). На обоих вечерах были сыграны фрагменты из «Веселой смерти» – финальная сцена, где смерть переводит Арлекина на «другую сторону».

Анна Александровна не опустила руки – занялась приведением в порядок архива мужа (воспользоваться которым она нам щедро разрешила), готовит его статьи к печати для газеты «Русская мысль», а также для журналов «Возрождение» (Париж), «Новый журнал» (Нью-Йорк) и «Грани» (Мюнхен). Впрочем, она занималась этим всю жизнь – собирала вырезки из прессы, размещала их в альбомах, упорядочивала фотографии. Она всегда занималась документированием всего, что касалось их публичной жизни. Теперь она снова путешествует. В одном из писем к нам от 1 июля 1974 года она сообщала о возвращении из путешествия по миру, его северной части, хотелось увидеть белые ночи: Норвегия – Фьорды, Ставангер, Осло, Дания, Гамбург. Ей повезло с погодой, не укачивало. Она также совершила паломничество в Святую Землю, в монастырь Святой Екатерины. Кроме того, она посетила Советский Союз, где ее принимали с почестями; впрочем, она привезла туда часть архива и картин из своей коллекции. Свое решение она мотивировала отсутствием интереса к наследию эмигрантов во Франции, которое гибнет после смерти владельцев, зачастую оказываясь на свалке (она приводила примеры из недавнего прошлого).

Она рассказывала, смеясь, как в одной из советских гостиниц не хотели признать, что у нее нансеновский паспорт, и что она не может указать страну своего гражданства. Администратор гостиницы, наконец, взяла ее паспорт, прочитала в одной из граф «apatride» (без гражданства) и написала в графе «страна» – Апатрида. С присущим ей чувством юмора она описывала свои впечатления от московских театров, утверждая, что советские актеры не в состоянии представить себе и воспроизвести прежние манеры богатых помещиков и их домашних, их манеру поведения в салоне, за столом и при других обстоятельствах (в качестве примера ею приводились постановки пьес Чехова).

* * *

Обо всем этом она писала и подробно рассказывала во время наших встреч. С характерной для нее экспрессией она описывала свои впечатления от пребывания в СССР, заканчивая свои воспоминания полными удивления словами: «Там все пьют! Даже евреи!» И действительно, сопровождавшее визиты питье, в превышавших способности организма количествах, было настоящим кошмаром. У грузин считалось делом чести напоить гостя (сами же они перед этим ели курдючный жир, чтобы ослабить действие алкоголя), русские просто очень много пили и обижались, если им не составляли компании! Поэтому я выливала лишнее в чашки с кофе и стаканы с чаем, а потом выходила поправить прическу… В молодости мы не относились к трезвенникам, но удержать темп мы не могли, тем более что Ренэ никогда не впадал в забытье от алкоголя, но на следующий день у него были проблемы с желудком.

Но постоянно так поступать было нельзя, и, чтобы не вызывать подозрений, я поливала водкой цветы. Сколько же я их уничтожила за эти годы. Теперь стало куда легче отказаться от того, чтобы принять на грудь, можно, сослаться на возраст, лекарства, или просто заявить: «Он у меня не пьет».

К пьяным в России относились с жалостью; женщины обычно защищали их от милиции. Существовавшие настроения передают слова переделанной известной песни «Пусть всегда будет солнце»: Пусть всегда будет водка/Колбаса и селедка/Пусть работает мама/ Пусть работает тетка/Отдыхать буду я!

Ее позже пели в России. А мы тем временем приходили «на работу» на улицу Буало дом 7 во Франции. Евреинова оставляла нас в комнате и позволяла пользоваться ее архивом. Мы сидели часами, делая выписки в четыре руки. Затем она появлялась, чтобы нас накормить. Она никак нас не контролировала. Ее доверие к нам было удивительным. На долгие годы она стала для нас добрым ангелом-хранителем.

У нее были знакомые буквально на всех континентах, она вела обширную переписку; она советовала нам, к кому обращаться по вопросам, связанным с театром, касавшихся не только ее мужа, с кем связаться и прочее. Мы получали от нее письма из разных уголков мира, всегда веселые и доброжелательные. Когда она бывала в Париже, то также как и при жизни Евреинова устраивала так называемые журфиксы, как на дореволюционный манер назывались дни приема гостей в определенный день недели, кажется, у нее это было по средам. Приходили близкие знакомые, конечно, без приглашения, когда у них было время и желание. На одном из таких журфиксов мы познакомились с несколькими людьми из редакции газеты «Русская мысль» и с рядом других из «старой» эмиграции, в том числе с Натальей Кедровой (Евреинов звал ее Лилей), актрисой, известной благодаря прекрасной роли старой проститутки, которую в минуты хандры навещает герой незабываемого фильма «Грек Зорба».

Возможно, последним, в чем она приняла участие, желая укрепить память о заслугах ее мужа, был международный коллоквиум, который состоялся в 1979 году в Институте славяноведения в Париже. Рене имел честь выступить там с докладом о Евреинове и Польше[196] на языке матери Евреинова – мадам де Грандмезон.

Эмигрантка Татьяна Бакунина-Осоргина

Когда мы познакомились с Анной Евреиновой, воплощенной квинтэссенцией русской непосредственности, у нас быстро сложилось впечатление, что мы всегда знали друг друга. Подобное нельзя сказать о нашей первой встрече с Татьяной Бакуниной-Осоргиной, хотя в этом случае почва для знакомства была подготовлена – мой тесть до войны встречался с Михаилом Андреевичем Осоргиным как с выдающимся и известным библиофилом; он также посетил его вдову и напомнил ей о той встрече вскоре после открытия наших границ, то есть после октябрьских событий в Польше. И все же она поначалу держала дистанцию, сохраняла холодную вежливость и испытующе глядела на нас, чего мы никак не могли ожидать. Впрочем, это была лишь видимость. В скором времени лед растаял. Мы получили в подарок целый набор старых эмиграционных изданий. Наконец-то мы смогли прочитать знаменитую книгу Осоргина «Сивцев Вражек», изданную в 1928 году, в которой воскрешаются дореволюционные времена, годы Первой мировой войны и революций, переживаемые профессором орнитологии и его дочерью Таней (несомненно Татьяна Бакунина послужила прообразом героини). Этот роман, что было большой редкостью в условиях эмиграции, был переиздан, а также переведен на многие языки. Книга была издана через шесть лет после того, как автор по распоряжению Ленина вместе с целой группой интеллектуалов и ученых был изгнан из Советского Союза. Следует добавить, что планировалось издание книги на польском языке в издательстве «Чительник», но, к сожалению, 1989 год негативно отразился на ее судьбе, как и на вышеупомянутых рассказах Андрея Платонова. Руководство воспользовалось своим правом отказаться в течение трех месяцев от издания и под предлогом некачественного перевода не стало выплачивать оставшуюся часть вознаграждения переводчику (чего не сделало, как уже говорилось, издательство «Выдавництво Литерацке»). Фрагменты романа были опубликованы Анджеем Новаком, сопроводившим их кратким введением, в журнале «Арка» в 1989 году, так что читатель может сам убедиться в качестве перевода[197].

После недолгого пребывания в Берлине Осоргин поселился в Париже, где его нашла Татьяна Алексеевна. Когда они встретились и поженились, мы не знаем. К сожалению, она не хотела отвечать ни на какие вопросы личного характера, утверждая, что это не имело никакого значения для творческой биографии писателя. Когда немцы вошли в Париж, Осоргины, опасаясь репрессий, бежали в незанятую зону в небольшой городок Шабри в департаменте Эндр на реке Шер. (Осоргин, бывший эсер, был известным масоном, человеком левых убеждений, хотя, конечно, не связанным с коммунистами). Им удалось убежать в последний момент; вскоре после их отъезда немцы провели тщательный обыск их квартиры, конфисковав значительную часть архива. Как ни странно, документы из этого архива Осоргина позднее находила в советских архивах (следует помнить, что обыск проводился во время пакта Молотова-Риббентропа, и союзники оказывали друг другу взаимные услуги).

В Шабри были написаны дневник «В тихом местечке Франции» (издан посмертно в 1946 году), в художественной форме описывающий пребывание супругов в этом городке, а также сборник статей – философских размышлений – «Письма о незначительном», также опубликованных посмертно в 1952 году в нью-йоркской газете «Новое русское слово». Удивительно, но Осоргин отправлял свои статьи обычной почтой, осознавая всю опасность, которой он подвергал себя. Марк Алданов вспоминал: «Помню, когда его корреспонденции стали появляться в „Новом русском слове”, мы их читали с ужасом: „Ведь его отправят в Дахау”, – говорили все. […] Я думаю, что уже по самому своему происхождению, по тому, как и где эти статьи писались, они составляют настоящую гордость русской публицистики»[198].

После войны, во время которой в 1942 году в Шабри скончался Осоргин, Татьяна Алексеевна вернулась в свою парижскую однокомнатную квартиру. Затем она переехала в небольшой дом недалеко от Парижа в Сент-Женевьев-де-Буа, который они сами построили на небольшом участке. Мы навестили ее там, слушали ее рассказы, просматривали бумаги и книги. И, конечно, мы пили чай с бутербродами. Хозяйка жаловалась на то, что плющ, посаженный мужем, разросся по всему саду, потеснив цветы, за которыми когда-то заботливо ухаживали. Мы вместе ходили на старое русское кладбище, где покоятся многие эмигранты первой волны: писатели, министры, военные, левые и правые…

Парижская квартира, как я уже упоминал, была разграблена, а в их любимом месте – Тургеневской библиотеке – они застали опустевшие полки (немцы вывезли в неизвестном направлении стотысячное собрание книг, которое так и не удалось найти, хотя часть книг с библиотечным штампом встречалась в разных неожиданных местах, в том числе и в СССР). Библиотеку пришлось восстанавливать практически с нуля, преодолевая сопротивление, в том числе и со стороны французских властей[199]. Только в 1959 году библиотека вновь смогла открыть свои двери. Татьяна Алексеевна все время была одним из самых активных членов ее правления, она выполняла всю необходимую работу: занималась комплектацией коллекции, каталогизацией книг, издательской работой и прочим. Она также была редактором книги по истории библиотеки.

Редакционная деятельность Татьяны Осоргиной не была в ее жизни эпизодом. Она считала своей обязанностью выполнение этой крупномасштабной и трудоемкой работы. Она также была прекрасным библиографом, педантичным в лучшем смысле этого слова. Ей было не жаль посвятить целые недели, а то и месяцы на подготовку именных и предметных указателей в оригинальном написании и транслитерации, иногда скромно называемых каталогами и позволяющих с легкостью ориентироваться в библиографических дебрях. За ее плечами были долгие годы работы в Национальной библиотеке Франции, докторантура под руководством выдающегося бельгийского ученого-слависта Клода Бэквиса. Долгие годы она занималась историей русского масонства, а ее биографический словарь «Répertoire biographique des francs-maçons russes (XVIIIe et XIXe siècles)» (Биографический справочник русских масонов XVIII–XIX вв.») впервые вышел под ее девичьей фамилией – Татьяна Бакунина – в 1940 году в издательстве «Петрополис» в Брюсселе. В 1967 году он был переиздан в виде приложения к IX тому серии «Collection historique de l’Institut d’Etudes Slaves» (Историческое собрание Института славяноведения). Насчитывающее более пятидесяти страниц введение дает чрезвычайно сжатый очерк истории русского масонства, знакомя французского читателя с этой малоизвестной для него темой. Благодаря этой фундаментальной работе Татьяна Алексеевна стала научным авторитетом, выдающимся ученым с именем, ставшим известным не только в кругу славистов.

Следующей ее работой стал сводный каталог русских эмиграционных журналов за 1855–1940 годы, то есть со времен Александра Герцена до периода немецкой оккупации XX века, каталог тем более ценен, что в нем не только представлены названия, годы издания, количество номеров и состав редакции, но также предоставлена информация о библиотеках, в которых находятся сохранив шиеся единичные экземпляры[200]. Примыкающее к этой работе издание «L’Émigration russe: revues et recueils, 1920–1980. Index général des articles» (Русская эмиграция: журналы и сборники на русском языке: 1920–1980. Сводный указатель статей) в свою очередь приводит составленный пофамильный список статей, опубликованных в эмигрантской прессе. Это та книга, к которой также как и к упомянутой выше библиографии эмиграционной прессы должен обратиться каждый, кто интересуется и занимается историей русской эмиграции. Это издание, подготовленное коллективом сотрудников Тургеневской библиотеки под редакцией Татьяны Гладковой и Татьяны Осоргиной, вышло в 1988 году вскоре после публикации книги о самой библиотеке.

В то же время Татьяна Осоргина помогала в работе над последующими томами чрезвычайно ценной русской серии Парижского института славяноведения, а именно «Ecrivains russes en France» (Русские писатели во Франции). В ее рамках вышли тома, посвященные таким писателям и мыслителям, как Марк Алданов, Николай Бердяев, Сергей Булгаков, Марина Цветаева, Семен Франк, Гайто Газданов, Зинаида Гиппиус, Николай Лосский, Дмитрий Святополк-Мирский, Михаил Осоргин, Лев Шестов, Иван Шмелев и Борис Зайцев. Все эти тома были получены нами от нее в подарок.

В значительной части этих изданий Татьяна Осоргина принимала активное участие – даже когда ее имя не указано в выходных данных, известно, что она советами и помощью участвовала в окончательной подготовке текста к печати. Конечно, большую часть души она вложила в том, открывавший серию, и посвященный творчеству автора «Сивцева Вражека». Она была человеком обширных знаний и эрудиции, что было очевидно не только по ее работам – с вопросами к ней обращались исследователи со всех концов мира. В то же время она не изображала из себя ученую даму из пьесы Мольера, а оставалась человеком необычайной скромности и простоты. Она считала себя, прежде всего, тружеником, не боялась так называемой черной работы, утомительной и неэффективной. Считала, что наука не может существовать без этого. Корректура, индексы, проверка точности записи – все это забирало время. Этот перфекционизм тяготил ее особенно в последние годы. Помощи ждать становилось неоткуда, на что она жаловалась в одном из писем; молодежь к такой работе не тянулась. Можно было рассчитывать на старшее поколение, привыкшее к систематической, зачастую обременительной, но необходимой работе, а оно постепенно уходило… Несмотря на эту колоссальную нагрузку, всякий раз, когда мы просили ее, она всегда находила время для библиотечных поисков. И сама она также обращалась с подобными просьбами, когда возникла такая необходимость (например, когда она работала над библиографией работ Алданова и возникла необходимость проведения библиографического поиска в польских библиотеках). И мы были счастливы, что можем ей в чем-то пригодиться, хоть как-то отплатить за все, что она нам дала.

Она была человеком, который много сделал, но о котором мало что известно. Как мы уже упоминали, как правило, она не отвечала на вопросы о своей личной жизни. У нас даже нет ее фотографии… Мы только знаем, что она была чрезвычайно связана с традицией родного дома, с наследием Михаила Бакунина, жизненный путь которого ее всегда интересовал (она приняла активное участие в коллоквиуме, организованном Парижским институтом славяноведения, который был посвящен теоретику анархизма). Она была связана дружескими узами с семьей Александра Герцена, особенно с его любимой дочерью Татой (она отвечала за ее архив). Обо всем этом мы узнавали случайно, из обрывков разговоров, упоминаний в письмах, чаще всего касавшихся кого-то совершенно другого.

Это замалчивание было связано не только с ней самой. Оно была неотъемлемой частью ее образа жизни. Возможно, сыграла в этом какую-то роль таинственность, свойственная деятельности масонства, но, возможно, в большей степени это стало следствием советского опыта и сознания возможности причинения вреда случайным словом или жестом. В любом случае, в своей обширной переписке с нами она сохраняла максимальную осторожность и предусмотрительность, как правило, она не упоминала никаких имен, лишь давая понять, о ком она пишет. Например, когда в семидесятых годах у нее гостил известный советолог, специалист по истории анархизма Михаэль Конфино, и она хотела с нами поделиться этой новостью, то сообщала, что ее «обычный жилец приедет около 12-го сентября» (письмо от 12 июля 1976 г.). Конфино ей был многим обязан, в том числе при сборе материалов о Нечаеве, о его романе с Татой, через которую он хотел добраться к депонированным у Герцена деньгам «для дела», а также при публикации материалов о Петре Кропоткине.

В принципе, письма Татьяны Алексеевны, а собралось их около сотни, – это шедевр краткого представления информации о собственно ее издательской деятельности, общих знакомых, это собрание крайне скудных признаний о трудностях, возникших при работе над последующими библиографическими изданиями; меньше всего, как обычно, она писала о себе. В конце ее жизни начали появляться короткие замечания о состоянии здоровья (о возрастных проблемах, проблемах с передвижением, падениях) или о зависимости от приходящих друзей, занимающихся покупками и прочим. Но даже тогда на первом плане были вопросы, связанные с работой над изданиями, которые ей было нелегко осуществлять, если добраться до библиотеки вызывало трудности…

Невозможно представить, как Татьяна Осоргина сочетала все эти занятия со своими личными делами – ведь и они также существовали: обширная переписка, которую она вела в течение многих лет с бесчисленными друзьями и знакомыми, а также встречи со многими людьми, интересующимися вопросами, связанными с историей русской эмиграции XIX и XX веков. И конечно русскими масонами. На все это, незнамо как, она находила силы и время.

Силы, время и деньги. Скудной пенсии каким-то чудом хватало, чтобы помочь другим, по ее мнению, более нуждающимся людям. Из опубликованных писем периода оккупации следует, что еще при жизни Осоргина Татьяна в своем саду в Шабри собирала урожай, которым систематически подкармливала недоедавших друзей. Михаил Осоргин часто выражал свое глубокое убеждение, что они нужны не всему человечеству (каковым он так программно пренебрег), а конкретному человеку. Они оба были настоящими общественными деятелями, у них это было, можно сказать, в крови. Недаром Михаила Осоргина арестовали и депортировали из Советского Союза за активное участие во Всероссийском комитете помощи голодающим! Осоргины оба всегда были заняты тем, что помогали кому-то или чему-то. Предметом заботы могла стать ценная уникальная книга, которая должна была оказаться в отечественной публичной библиотеке, или собрание книг, требующее заботы, но, прежде всего, отдельные люди, которым следовало отправить посылку и деньги. Мы это испытали на себе во время военного положения и в последующие годы, когда неожиданно – к нашему смущению – стали приходить отправленные авиапочтой посылки с кофе, чаем и другими продуктами, исчезнувшими с полок магазинов. Иногда их сопровождали забавные трогательные письма, в основном с просьбой не отказываться от этой помощи. В письме от 25 мая 1983 года Татьяна Алексеевна, отмечая, что «наша переписка идет крайне медленно, но и то хорошо», заявляет, что отныне она будет «действовать, не ожидая ничего» с нашей стороны, «так проще». И добавляет: «Пока маленькую посылочку Вам послала (кофе и какао). Не смейтесь надо мной из-за того, что прибавила несколько кусочков сахара и шоколадки. Нужно было заполнить пустое место и нагнать точный вес, вот и все. И действительно, посылка весила 985 гр. – точнее уже невозможно подогнать!».

Татьяна Алексеевна одаривала не только нас. Она также отправляла посылки с едой своим друзьям и знакомым в Советский Союз. Она переживала из-за того, что посылаемое ею может пропасть и поэтому пользовалась любой возможностью, чтобы передать посылку с оказией. И все это она высылала за счет своей скромной пенсии… Такой же скромной, как и ее жилище, в котором была самая простая мебель, которую только можно себе представить, несколько книг (большая часть была отдана в Тургеневскую библиотеку), несколько памятных фотографий, самая необходимая кухонная утварь – для себя и гостей. Как же это контрастировало с квартирой Евреиновой в 16-м округе Парижа, где на стенах висели, казалось, бесчисленные картины и фотографии Николая Евреинова в разные годы жизни и в разных позах, выражающие довольство собой. Но и здесь хозяйка помнила о других, она хорошо знала, что гостей, особенно с Востока, надо, прежде всего, накормить…

Как мы уже писали, письма Татьяны Осоргиной обычно были информативными и редко в них было место для аналитики. Ее нужно было на это подвигнуть. На наш вопрос о месте Бунина во французской культуре она ответила в письме от 3 августа 1974 года, что «никаких особенных связей у Бунина с французскими писателями не было, он плохо знал французский язык и жил очень изолированно. Да и Франция им не интересовалась; был момент интереса в связи с получением им Нобелевской премии, но это очень скоро прошло. Вы ждете установления какого-то влияния на его творчество? Это Ваше дело, я лично его не вижу».

Когда наступили годы горбачевской перестройки, вдруг различные издательства вспомнили о замалчиваемом десятилетиями творчестве эмигрантов, в том числе о творчестве Михаила Осоргина. Татьяна Алексеевна отреагировала на это нетипичным образом. В письме от 14 декабря 1988 года она сообщала, что «не очень склонна принимать все с радостью. Мои друзья в Москве меня упрекают, но я даже публикациям книг М. А. [Михаила Андреевича] не радуюсь. Мне кажется ненормальным, что его буквально сейчас разрывают на части. Сивцев Вражек, возможно, выйдет сразу в трех разных издательствах (если успеет выйти!) и еще будет печататься в большом провинциальном журнале. Как-то мне от этого грустно. Другое дело, Ласунский, я с ним переписываюсь уже 11 лет, и он медленно и верно пробил стену и далее делает намеченное им давно дело».

Речь идет об Олеге Ласунском из Воронежа, в т. ч. специалисте по творчеству Андрея Платонова и в принципе истории своего города и его культуры, филологе и библиофиле, который независимо от конъюнктуры годами занимался наследием Михаила Осоргина, тем самым завоевав теплое отношение Татьяны Алексеевны. Опубликованные Ласунским в 1989 году в издательстве «Книга» «Заметки старого книгоеда» Михаила Осоргина с его вступительной статьей – это свидетельство колоссальных знаний как редактора, так и писателя, который годами на страницах эмиграционного издания вел прекраснейшие беседы на разные темы о давнем культурном прошлом России. Как оказалось, наша переписка с Олегом Ласунским и Татьяной Алексеевной происходила в одни и те же годы, мы узнали об этом лишь, когда этим можно было открыто похвалиться.

Подобным образом дело обстояло и с Юной Зек, женой полониста Семёна Ланды, также хорошей знакомой Осоргиной.

Отдельной темой в плодотворной, неутомимой деятельности Татьяны Осоргиной была ее работа на ниве образования, которой она также посвятила многие годы, а именно – преподавание русского языка. Она воспитала целое поколение французских русистов. Некоторые из них впоследствии заявили о себе широкой французской аудитории, например, Жак Катто, автор фундаментальной работы о Достоевском, отмеченной престижными наградами. Татьяна Осоргина внимательно следила за каждым шагом своих учеников, волновалась за них и с радостью сообщала об их последующих успехах. Ее ученики должны написать о заслугах Татьяны Осоргиной как преподавателя. В дополнение ко всем своим начинаниям, имевшим непреходящую научную ценность, она была учителем – учителем достойной жизни. Эти слова звучат, возможно, напыщенно. Однако другие на ум не приходят.

От дома к дому, от письма к письму

Родители Вени

Перед отъездом наши родственники, друзья и знакомые давали нам рекомендательные письма и адреса близких им людей, у которых мы могли в случае надобности найти приют или приятно провести свободный вечер. Благодаря этому мы узнали еще одно обличье столицы – мы побывали в домах так называемых простых людей, хотя, конечно, их тоже нельзя отнести к усредненному большинству (а с жизнью рабочих, и тем более крестьян мы так и не познакомились). В первый раз мы остановились надолго у родителей Вени, с которой я познакомилась в Варшаве, когда в рамках репатриации при Гомулке она приехала в столицу с мужем, сыном Алешей и свекровью, моей тетей. В Москве у них было три комнаты с большой кухней и холлом на улице Колодезной в районе Сокольников. Квартира была просторная, с лучевой планировкой, но без ванной комнаты. Хозяева – Нина Соломоновна и Исай Вениаминович Офины были уже на пенсии. Двери их квартиры были действительно всегда открыты: постоянно кто-то приезжал, ночевал, возвращался к себе в провинцию с покупками. (Москва тогда была огромным продуктовым и промтоварным магазином; сюда каждое утро приезжали т. н. мешочники – приезжие, которые закупались теми продуктами, которые нельзя было купить там, где они жили.) Невозможно было воспользоваться телефоном – постоянно кто-то звонил, или хозяева звонили кому-то, всегда готовые прийти на помощь, будь то больной или нуждающийся. Мы останавливались у них несколько раз. Воистину их доброте не было предела.

Они оба были членами Бунда, потом ВКП(б), наконец, КПСС, ходили раз в месяц на собрания партячейки при жилкомитите. Они жили на скромную пенсию, но 1 мая и 7 ноября получали специальные праздничные наборы с банкой икры и прочими труднодоступными деликатесами, которые берегли для гостей. Нина Соломоновна, химик по профессии, была человеком большой культуры. Спокойная, улыбчивая, она подавала еду на стол, на котором позже мыла посуду в двух тазиках. Исай Вениаминович был хорошим человеком, но незамысловатым. В начале нашего знакомства он замучил нас своей агитацией о «самой чудесном строе», потом – после нескольких поездок в Польшу – его энтузиазм несколько поубавился, но с идеалами молодости он так и не смог расстаться. Однако хотя бы перестал приставать с разговорами на эту тему. С ними жила тетя Аня, родная сестра Исая, которую мы называли «лысой певицей» – она всегда носила платок, чтобы скрыть отсутствие волос. Во время одного из приездов мы заняли с ее согласия принадлежащую ей комнату.

Перед поездкой в Ленинград к родственнице она на полном серьезе предупредила нас: «Спать надо головой в эту сторону, а то эти хитрые клопы падают прямо с потолка на спящего с другой стороны!» Мы в ужасе не сомкнули глаз до утра и как только открылись магазины побежали за отличным рижским порошком, который вопреки заявлениям тети Ани, что ничего не помогает, избавил нас от этих мерзких насекомых, хорошо известных нам с военного времени.

К сожалению, вскоре этих порядочных и добрых людей постигло настоящее горе: их единственная дочь (сын погиб на фронте) заболела лейкемией – загорала на пляже где-то на Черном море, и вдруг ей стало жарко, на коже появилась сыпь… Это наверняка было результатом одного из атомных испытаний, проводившихся в то время, о которых никого, даже под Семипалатинском, не предупреждали. На эту тему сегодня написано немало. Она долго болела, мужественно переносила все процедуры, переливания и пиявки, заботясь лишь о будущем своего единственного сына – Алеши, которого она с тяжелым сердцем отправила в Данию. Она умерла в Москве в больнице недалеко от дома своей семьи на Колодезной.

Исай Вениаминович приехал в Варшаву, чтобы избавиться от квартиры и забрать с собой в Москву памятные вещи дочери. Он сильно состарился, но с гордостью рассказывал нам, что, как старый большевик, получил часть мрамора «из-под Сталина» для надгробия Вени. Тогда уничтожали памятники вождю, и члены партии могли претендовать на плиты из основания памятника.

Бася Григорьевна

Прежде, чем все это произошло, Веня успела рекомендовать нас многим своим знакомым, в том числе милой, в возрасте, как нам тогда казалось, Басе Григорьевне, которая жила с сыном, невесткой и внуком где-то в районе Таганки. Мы с удовольствием навещали ее, нас привлекала как сама милейшая хозяйка, так и необыкновенно вкусные, но отнюдь не изысканные ужины: отменная сельдь, натертая на крупной терке черная репа с жареным луком или сметаной и прочие вкуснейшие блюда, готовившиеся из дешевых продуктов. А в граненых хрустальных рюмках в умеренном количестве – редкость! – обязательно охлажденная водка «Столичная». До сих пор на нашем столе появляются «лакомства Баси Григорьевны». Мы привозили ей с Ружицкого базара так называемые трикотажные комплекты одного цвета с длинными и короткими рукавами, которые были здесь очень популярны; к тому же стоили недорого.

Иногда атмосфера становилась напряженной из-за прихода сына и явно недолюбливаемой невестки – они оба профессионально занимались спортом и чаще всего возвращались с каких-то партсовещаний, о чем вкратце докладывали матери.

Однажды через приоткрытую дверь в соседней комнате мы заметили странную пирамиду, чем-то напоминавшую статую, накрытую серым одеялом, которая время от времени шевелилась. Мы не стали спрашивать. Хозяйка не обращает на нее никакого внимания. В какой-то момент одеяло упало, и мы увидели внука-подростка с огромным телевизором и крохотным экраном, на котором при дневном свете можно было что-то разглядеть только под одеялом. Мальчуган в полном удовольствии смотрел «Ивана Грозного» с прекрасным Черкасовым в главной роли.

Как правило, добраться по указанному адресу было непросто – новые районы и дома-муравейники были ужасно похожи друг на друга, не всегда были указаны названия улиц и номера, а местные жители редко могли объяснить, как пройти. Однажды мы оказались в семье, как обычно гостеприимной, с богато накрытым столом. Беседуем, едим, пьем, а из соседней комнаты доносится топот ног и звуки всеми гонимой западной музыки. Хозяева не реагируют, а нас разбирает любопытство. В какой-то момент молодежь, которой тоже стало интересно, кто пришел, появилась в столовой. Завязалась беседа, и мы узнали, откуда они взяли записи. Оказалось, что это были использованные рентгеновские снимки, на которых находчивые «предприниматели» записывали все модные песни и продавали за рубль. Это называлось «записью на костях». Мы купили одну с записями Джека Леммона и до сих пор показываем ее. Молодые люди нас предупредили, что при покупке с рук на улице нужно быть осторожным – какой-то любитель купил, а дома обнаружил, что с пластинки полился поток оскорблений: «Ах ты такой сякой, мать твою, вот тебе урок, чтобы не покупал больше ничего из-под полы!». Как же нам хотелось заполучить именно такую запись!

У Миры Блинковой

Совершенно иная атмосфера царила в «подвальном помещении» в районе Таганки у Миры Блинковой, сердечной подруги нашей Вени. После смерти мужа Мира жила в Замоскворечье в просторных складах с толстыми стенами бывшего купеческого особняка со своим единственным сыном Игорем – Игоречком, как она его называла. Она принадлежала к тем нашим московским друзьям, которым больше всего нравилось кормить своих гостей. Она умела великолепно готовить, варила восхитительное варенье, делала салаты и пекла пироги, почти все, кроме, возможно, торта с мороженым, она делала сама. Она зарабатывала на жизнь тем, что была секретарем академика Федора Ротштейна (члены АН СССР имели право на так называемых референтов, которые были на ставке в их институте – в данном случае в Институте истории АН СССР). Она должна была приходить к нему на несколько часов до и после обеда и, как правило, читать вслух отрывки из книг и статей на нескольких языках. В своей книге «Время было такое… Очерки. Портреты. Новеллы» (Тель-Авив, 1998) она со свойственным ей юмором, не лишенным язвительности, описала свою зависимость от титулованного ученого, ненавидевшего Сталина, – «верного ленинца».

Получаемых за эту работу денег не хватало даже на скромное содержание дома. Куда более значимый доход приносили переводы, а точнее – переписывание произведений представителей «братских народов», так называемых нацменов, из которых некоторые к тому времени лишь недавно получили кириллический алфавит (иногда вместо старого латинского) и писали романы в духе соцреализма. Она получала так называемую рыбу (подстрочник) и на этой основе создавала по мере возможностей в соответствии с требованиями главенствующей теории и практики многостраничные труды. Чем больше был тираж, тем выше был доход как автора, так и «редактора». Она с юмором рассказывала, как эти графоманы со временем обретали уверенность в себе и шли на повышение в своих республиках. Не раз она бывала сыта по уши этими бессмысленными произведениями, а также примитивными и в то же время предприимчивыми авторами. Однако нужно было зарабатывать…

Маленький Игорь радовался, когда мы приходили в гости. Ему очень нравилось слушать наши разговоры, для него мы были экзотическими гостями из далекой Польши. Сколько бы мы ни приходили к ним, тут же заглядывала соседка, как говорила Мира, ее «личная доносчица», с которой она, не конфликтуя, встречалась каждый день на общей кухне. Она относилась к ней как к неизбежному злу, может быть, она даже была лучше, чем совершенно неизвестные кагебешники. Лишь иногда, в горестные моменты, когда она думала не о себе, а о том, что Игорь будет делать «с пятым пунктом» в паспорте, указывающим на его еврейское происхождение, она с отчаянием в голосе говорила: «Как в мышеловке, Вика, как в мышеловке…».

Эту «Тетьпаню» (то есть тетю Паню), которой она и нас представила, когда мы впервые пришли в гости, она блестяще описала в своей книге – в очерке «Опер пришел!». Это была довольно хорошая женщина, часто помогавшая и ей, и другим, не видевшая в своем скорее всего малоприбыльном доносительстве ничего плохого – ведь она только помогала своему любимому государству и ничего более. Она искренне переживала, узнав о развенчании культа личности Сталина, кивая головой, повторяла: «Подумать только, так нас столько лет обманывал! Какой негодяй!». Тем не менее, она продолжала и дальше с убеждением трудиться на своей второй работе. И была убеждена, что хорошо «устроила» своих отпрысков.

В какой-то момент, несмотря на противодействие активистов, Мира получила однокомнатную квартиру в Черёмушках. Маленькую, но свою. И без «Тётьпани». Мы с большим удовольствием бывали и там. В конце концов, под давлением Игоря она уехала в Израиль, где спустя годы мы снова встретились в районе Гило в Иерусалиме, недалеко от Вифлеема. Это были еще спокойные времена, раз в неделю арабская женщина приносила овощи, а место рождения Христа, столь непохожее на рождественские ясли, можно было без опасений посетить…

* * *

У Миры в Москве мы познакомились со многими интересными людьми, к ней все время кто-то приходил, порой даже неожиданно. Однажды вечером пришла юная Юнна Мориц, высоко ценимая тогда и сейчас поэтесса. А когда она устроила прием – уже в своей крохотной кооперативной квартире – всеми ее блюдами восхищались приглашенные специально для нас гости. Среди них царил Зяма – Зиновий Паперный, выдающаяся личность: ученый, автор чрезвычайно интересных книг, в том числе монографий о Чехове (1964), в которой юмор писателя трактовался им как метод художественного осознания, о поэтике Маяковского (1953, 1957), очерка о Михаиле Светлове, где он прекрасно сочетал элементы личных воспоминаний с анализом его стихов. Он также опубликовал эссе о самых выдающихся русских поэтах, собранные в сборнике «Самое трудное», и, наконец, многочисленные колонки и литературные пародии, которые также были изданы отдельными сборниками. Однако ни одно из этих изданий не передает того обаяния, которое исходило от него, и ощущения чего-то необыкновенного при общении с ним. Его можно в какой-то мере сравнить с Андрониковым, однако качество юмора у этих двух «весельчаков» было совершенно разным. Зяма описывал и представлял литературный мир, пародируя коллег в значительно более язвительной манере, замечая деструктивное влияние на них системы. Он говорил невероятно смешные вещи с невозмутимым лицом, как будто ничему не удивляясь, и при этом он использовал выразительную мимику, вызывавшую отклик у его мнимых и действительных собеседников. За столом он был, конечно, душой компании и одновременно воплощением естественности и простоты во всем: в жестах – скудных, в словах – скупых и точных.

Встреча с нашим давним другом по переписке Мартином Дьюхерстом на конференции в Оломоуце; слева направо: чешская русистка Милуша Очадлик, Мартин Задражил, муж Милуши, тоже русист. Все они на долгие годы были лишены работы в Карловом университете. Они вернулись к своей деятельности, когда Карел С. стал послом в Польше (фото 1968 г.).

С завораживающей простотой и так естественно он выручил меня, когда я попросил его помочь в составлении комментариев к сборнику пьес Чехова для Национальной библиотеки в Варшаве (книга вышла в 1978 году). Мы провели в его квартире немало часов, которые пролетели совершенно незаметно. Когда он чего-то не знал или не был уверен, он брал трубку и звонил разным знакомым, чтобы уточнить какую-то деталь, необходимую для комментария.

Он любил участвовать в капустниках и как автор, и как исполнитель. Неудивительно, что его буквально разрывали на части. Люди всегда жаждали и жаждут смеха. На его выступлениях публика буквально лежала от смеха, заглушая его далекие от примитивности и пошлости с аллюзией на происходящее шутки. Мало кто знал о пережитых им личных трагедиях. И мы промолчим. Он умер почти по-мольеровски – потерял сознание в 1996 году на улице по дороге в один из домов-музеев Антона Чехова, где должен был выступать с докладом о юморе своего любимого писателя. Это был его очередной сердечный приступ.

Неординарный Зяма Паперный всегда будет для нас ассоциироваться с Мирой Блинковой. Ее тоже уже много лет нет с нами. От Игоря, у которого сейчас уже выросли сыновья, мы получили вышеупомянутый том в бело-голубой обложке, посвященный ему его матерью, с предисловием ее приятельницы Доры Штурман.

У Кати Соколовой

Благодаря Вене мы также много времени проводили у Кати и Вадима Соколовых. Вадим был членом Союза писателей СССР – на каком основании, было непонятно. Писал немного, скорее говорил. Он читал какие-то лекции по литературе; обожал говорить громким голосом, что временами было даже интересно. Он знал всех вокруг себя, и у него были хорошие друзья. Катя работала редактором в каком-то учебном издательстве. Она прекрасно ориентировалась в текущем литературном процессе и советовала нам, что читать. Кроме того, она была чрезвычайно порядочным и услужливым человеком. Мы встречались, когда представлялась возможность, часто у нее ночевали. Она тоже приезжала к нам, сначала вместе с Вадимом в Варшаву, а потом одна в Залесе. Мы ходили гулять, готовили еду. Однажды нам достался карп. После того, как карп был выпотрошен, очищен от чешуи с удалением основных костей и приготовлен в кастрюле с овощами и лавровым листом, он был вынут из кастрюли и оставлен остывать в салатнике на полу в душевой. Вернувшись домой, мы застали нашего кота Гришу в состоянии как будто он был на сносях, еле ходил и непрестанно облизывался. А от рыбы остался лишь хвост! А Гриша еще несколько следующих дней ничего не ел. Катя была очень удивлена, что мы никак не отреагировали: «У нас был бы крик, и коту бы досталось тряпкой!» А мы говорим, что это наша вина, потому что мы не закрыли двери в душевую, и кот знает, что все, что на полу, его.

Это у Соколовых, еще до того, как они разошлись, мы познакомились со Львом Копелевым, очень красивым мужчиной, который отсидел свое за категорическое неприятие массовых изнасилований и грабежей, совершаемых советскими солдатами в Германии[201]. Он оказался в той же шарашке, что и Солженицын, увековечивший его в образе Рубина в романе «В круге первом». Общение с ним и его женой Раисой Орловой нам навсегда запомнилось, хотя и длилось недолго – вскоре им пришлось покинуть страну, которую они считали своей родиной.

Среди друзей Соколовых были Володя и Люба Шляпентох. Он – социолог, связанный с социологами и математиками, работавшими в Новосибирске, она – экономист. Позднее мы с ними встретились на пляже в Гаграх. Саша Полянкер называл его «рыжим социологом», и действительно он был рыжим, что бросалось в глаза. Очень деятельный, брал собеседника, как говорится, «за пуговицу» и не отпускал. Впрочем, он всегда рассказывал что-то интересное, но иногда нам было уже достаточно серьезных разговоров, и мы при виде него сбегали. Один из его рассказов нам запомнился, и мы с радостью пересказывали его знакомым. Однажды ему было велено выслать в Новосибирск телеграмму академику Абелу Гезевичу Аганбегяну, о том, что один из его коллег по фамилии Каценеленбоген не может приехать на конференцию. Телефонистка принимает заказ на телеграмму, но тут начинаются проблемы с фамилиями.

– Кому?

– Аганбегяну.

– Пожалуйста, произнесите по буквам.

– А как Анна… – терпеливо начинает говорить Володя.

– Кто не может приехать?

Снова нужно перечислять: К как Карл, А как Анна… Телефонистка уже явно раздражена. Наконец она спрашивает:

– За чьей подписью?

– Шляпентох.

Это оказывается последней каплей.

– Вы издеваетесь надо мной!

И бросает трубку. Задыхаясь от смеха, мы забыли спросить, удалось ли в результате выслать телеграмму. Сейчас они живут и работают в США, но часто навещают друзей в России и приглашают их к себе.

Белоцерковские

Совершенно иным был дом Веры и Вадима Белоцерковских, где мы останавливались во время одного из наших приездов в Москву в семидесятые годы. Вера была дочерью советского дипломата, сейчас живущего в Праге, Вадим – сыном Билль-Белоцерковского, автора рассказов, агиток и пьес, восхваляющих большевиков (самой известной была его пьеса «Шторм» 1925 года). Вдова Билля жила на красивой старинной улице Сивцев Вражек, в недавно построенном доме, уродовавшем этот красивый район. Дети, взбунтовавшиеся против мира своих родителей, знавшие изнутри его лицемерие, иерархическую систему привилегий, не были исключением. Они шли по пути, проложенному народниками в XIX веке, которые во имя искупления вины своих предков отказывались от своих имений и восставали против самодержавия, которые те поддерживали. Выбор Веры можно сравнить с путем Виктора Ерофеева, тоже сына дипломата. Отцам обоих пришлось заплатить за решения своих отпрысков потерей должностей.

В квартире Веры, в которой не было хозяев, мы пользовались полной свободой. Никого из спецслужб как-то не интересовало, что происходит в квартире члена номенклатуры. По вечерам мы читали приносимый на недолго или на подольше перепечатанный на машинке самиздат, и, как обычно, вели беседы на кухне за жаркой картошки. Вадим как раз после долгих перипетий опубликовал рассказ о почтовом вагоне, отчего был невероятно горд. Мы работали в библиотеках, лазили по знакомым, театрам, получая билеты на самые интересные спектакли от Стасика. Позже мы переписывались с ними до тех пор, пока Вера и Вадим не переехали в Мюнхен, где нашли работу на «Радио Свобода». И, как это часто бывает с новыми эмигрантами, они перестали отдавать себе отчет в том, что их письма просматривают, и сообщали о своих новых знакомствах, а каждое новое имя – это повод для допроса адресата. Татьяна Алексеевна Осоргина и другие подобные ей наши корреспонденты никогда бы так не поступили.

Мы не будем перечислять всех москвичей, даже самых милых, с которыми нас свела судьба накоротко или надолго. Это было бы слишком утомительно. Мы были чем-то обязаны каждому, и в каждом, кроме тех, кого лучше всего описывает термин homo sovieticus, мы нашли что-то уникальное, искру понимания, жест доброты. Они тоже были частью «нашей России», как и те, с кем нам не дано было никогда встретиться, или те, с кем мы встречались лишь мимолетно после многолетнего обмена письмами, оттисками и книгами.

* * *

Неудивительно – за пятьдесят лет наших поездок в Советский Союз, а потом и в Россию, при различных обстоятельствах мы столкнулись со множеством людей, в основном связанных с нашей профессией и увлечениями. И как чаще всего бывает – это были мимолетные знакомства, как говорят в России – шапочное знакомство. Мы раскланивались, обменивались общими фразами и расставались. Так бывало со многими писателями тех бурных шестидесятых годов. Мы их ценили, я писал о них книги, но как-то более тесного сближения не происходило. Лишь с некоторыми устанавливалась длительная дружба и переписка. Осталось огромное количество писем, которые теперь разложены и хранятся в нескольких больших коробках. Невозможно даже перечислить всех отправителей и адресатов. Необходимо было провести тщательный отбор.

Были и такие, к которым, несмотря на благоприятные обстоятельства, мы не решались подойти. Стасик Рассадин в одной из последних своих книг пишет, что ему предлагали встречу с Анной Ахматовой. Он не воспользовался этим предложением, подумав: «Чем я могу быть ей интересен?». То же самое удержало нас от встречи с Семеном Липкиным, прекрасным писателем и переводчиком, писавшим и переводившим в стол, человеком необычайно честным и мудрым, с которым мы познакомились на дне рождения Стасика. Это он спас долго считавшуюся утерянной рукопись «арестованного» романа своего друга Василия Гроссмана. Липкин был ближайшим другом и примером для Стасика, который постоянно рассказывал нам о нем. Он держал обиду на Аксенова за то, что тот «втянул» его и Инну Лиснянскую, поэтессу и жену Семена Израилевича, в «Мемориал» (альманах, выпущенный «без цензуры» в единственном экземпляре), что лишило их возможности печататься и заработка.

Друзья по переписке

У нас также было несколько друзей, с которыми мы не познакомились лично, но обменивались письмами, книгами, ксерокопиями (когда они появлялись), оттисками, сообщая друг другу информацию о том, что вышло интересного.

Одним из них был русист Мартин Дьюхерст, которому вроде кто-то из знакомых дал наш адрес. Он забавно писал по-русски, хотя хорошо знал язык – он был преподавателем этого языка в Глазго. При подготовке сборника русской любовной прозы мне пришло в голову, что было бы хорошо перед каждым из рассказов разместить эпиграф. Я обнаружил в одном из западных каталогов, что вышли русские пословицы и поговорки на эту тему, и попросил Мартина их прислать. Он ответил, что будет рад выслать, но сомневается, что они подойдут в качестве эпиграфов. Действительно, оказалось, что в сборнике опубликованы все пословицы и поговорки, которые не были пропущены к печати ханжеской советской цензурой. Наиболее приличной из них, которую можно повторить, было: «Генерал без звезды – что кобыла без п**ды». Они были великолепны, и мы от души смеялись сначала сами, а потом с гостями в нашей квартире на задворках улицы Новы Свят. Действительно, ни одну из них невозможно было привести в готовящемся сборнике, который вышел в 1975 году под названием «Królowa pocałunków» (Королева поцелуев). Встретились же мы на конференции в Оломоуце, а затем в Ноттингеме на торжественном симпозиуме по случаю ста семидесяти лет со дня рождения Александра Герцена (1812–1870), о котором вышла наша книга в 1975 году в серии «Живые люди» издательства «ПИВ». Еще сохранялось военное положение. Наш доклад касался отношения Герцена к событиям, предшествовавшим Январскому восстанию, патриотическим манифестациям и введению чрезвычайного положения. Профессор Моника Партридж, организатор мероприятия, финансируемого ЮНЕСКО, посчитала этот текст ненаучным, поскольку в нем было много аллюзий на происходящее, но она его опубликовала.

Мы уже упоминали об Алексее Киселеве. Мы годами обменивались письмами и книгами, а когда наступило военное положение, он прислал нам огромную посылку с продуктами и вещами, приготовленных человеком, который явно знает, что нужно в такое время: тщательно упакованная фасоль, крупы, сало, свечи, спички, носки, кальсоны и так далее. Мы были смущены и тронуты. В свое время мы также получили и от него в дар репринтное издание трехтомника Николая Федорова «Философия общего дела», которым восхищался наш общий герой – Андрей Платонов. Позднее в Москве мы, знакомые с Киселевым по письмам и фотографиям, встретились с ним лично.

У нас было два друга по переписке, с которыми, к сожалению, мы так и не встретились.

Об Олеге Григорьевиче Ласунском, библиофиле, эрудите, знатоке воронежского периода жизни Андрея Платонова, а также творчества Михаила Осоргина у нас уже была возможность упомянуть в тексте, посвященном Татьяне Алексеевне Бакуниной-Осоргиной.

Второй, о ком хотелось бы сказать подробнее, – это Виталий Семин. Данные воспоминания не носят личный характер. Нам в руки попали его повести: «Ласточка-звездочка» (1963 г., польский перевод вышел лишь в 1967), «Сто двадцать километров по железной дороге» (1964), затем «Семеро в одном доме» (1965). Особенно эта последняя вызвала бурную реакцию советских критиков, защищавших все еще обязательный соцреализм.

Семин талантливо и увлеченно описывал окраину своего родного города – Ростова-на-Дону. Хотя тема и была не нова, она была им новаторски переработана. Семин отказывается от всякой фантастики: «Мне совсем немного нужно – чтобы глаза мои всегда были открыты», – вкладывает он признание в уста своего главного героя повести «Сто двадцать километров по железной дороге». Это кредо присутствует также в его повести «Ласточка-звездочка», которая отсылает к его детству и юности во время немецкой оккупации. Меня тогда поразило особое отношение молодого главного героя – вероятно, alter ego автора – к ненавистному оккупанту: чувство ненависти спотыкается о впечатления от «другого немца», когда оказывается, что ненавидеть намного легче, фантазируя. Что делать с этим случайным проявлением симпатии? На страницах советской литературы я не встречался до этого ни с описанием подобных дилемм, ни с такой многозначительной пластичностью при воссоздании атмосферы в городе накануне вторжения немцев и в первые дни оккупации. На страницах «Нового мира», в добрые времена редакторства Твардовского, была опубликована третья повесть Семина «Семеро в одном доме» (1965). Только после этого разразилась буря. Никто не ставил под сомнение литературную ценность прозы тридцатитрехлетнего автора, возмущал сам образ жизни на окраине города, показанный с характерной для Семина яркостью и многозначительностью, образ, не внушающий ничего радостного. Даже наиболее гневному критику – Валентину Осоцкому – описание жизни семерых жителей в одном доме показалось талантливо правдивым, однако действующим удручающе. Нас же, польских читателей, именно эта правда жизни на окраине, выраженная с таким мастерством, пленила своей необычайной достоверностью. Мой голос – рецензия и обсуждение трех работ Семина – дошел до него, уж не знаю, какими путями. Друзья перевели для него на русский рецензию на повесть «Ласточка-звездочка» («Новэ Ксёнжки», 1967), статью из журнала «Политика» («Dwa nazwiska: Siomin, Wojnowicz» /Две фамилии: Семин, Войнович/, 1969) и еще что-то. Видно, они тронули его как знак того, что его ценят не только в Советской России. Из нескольких полученных от него писем вырисовывается портрет хорошего, чуткого человека, жаждущего контакта с людьми, которые его понимают и понимают то, чем он делится со своими читателями.

28 декабря 1967 г. он пишет: «Рад был вашему письму, вашим поздравлениям. Право, нам пора уже встретиться и поговорить. Не так давно мне принесли перевод вашей статьи, Ренэ. Я опять перед вами в долгу. Я имею в виду подборку небольших статей о советских писателях в польских газетах, [Викторе – Р. С.] Некрасове, Пановой, Аксенове, Окуджаве и т. д. Целый разворот. Газету выписывает один из преподавателей кафедры иностранных языков Ростовского института, Милясевич, с Милясевичем работает мой приятель, таким образом я получил перевод вашей статьи. Благодарю. Компания, в которой вы поместили меня, весьма приятная, и заметка ваша более чем лестна. Порадовало меня и ваше сообщение об „Асе Андреевне”». Сегодня я не могу вспомнить, о ком идет речь. Что касается статей, то, скорее всего, они были опубликованы на страницах журналов «Пшеглёнд Культурльны» (1962) и «Политика» (1965–1966). «Я и не знал, – продолжал Семин, – что рассказ переведен. Конечно, рад бы получить книжку, но, честное слово, мне просто совестно затруднять вас такой просьбой». И еще он спрашивал в связи с нашими предложениями о приезде в Варшаву: «Каким путем устроить мне вызов в Польшу? Через издательство „Чительник”? У меня нет никакого опыта в таких делах. Был бы рад такой возможности еще раз побывать некоторое время в Польше». Он не уточнил, когда раньше бывал в Польше. Приглашение от издательства «Чительник» получить не удалось, а мы, возможно, сами его не отправили, хотя делали такие приглашения практически массово. Вероятно, помешали мартовские события 1968 года, наступившие меньше чем через два месяца после того, как это письмо пришло в Варшаву.

Переписка продолжалась, но только через два года удалось порадовать Семина. 27 марта 1969 г. он сообщает: «Очень обрадовался вашей посылке. Две повести и рассказы! Я думал, что книжка будет тоньше – вы мне писали о „Ста километрах”. Обрадовало меня, что в книжку вошли рассказы из самого первого моего сборника „Шторм на Цимле”. Надо будет их перечитать, а вдруг они не так уж плохи! […] А как в Варшаве? Оттепель? Очень хорошо представляю себе Краковское предместье и площадь на Старом Мясте и совершенно варшавский табачный, сигаретный запах во всех кафе, гостиницах. В Москве тоже много курят, но Москва мне почему-то помнится кофейным запахом, а Варшава табачным. В Ростове пахнет пылью. Город у нас степной, его продувают ветры, а в этом году целый месяц бушевали пыльные бури. Зимой это редкость и для наших мест».

Похоже, его мучило (как, впрочем, и Чехова), что он не смог создать более масштабное эпическое полотно. «У нас никак не установится весна. Погода киснет, снег уже смыло, но лед еще на Дону стоит. Разумеется, все это действует на настроение, но мы крепимся. Надо просто работать. Я уже год сижу над романом. И то пишу, то впадаю в панику – не хватает уверенности. Один мой приятель – философ – сказал мне, что „от нечего делать”, занимаясь в философской аспирантуре, написал роман в семьсот страниц. Вот думаю, не поступить ли мне в философскую аспирантуру».

В конце 1970-х он опубликовал два романа, не вызвавших резонанса. Он остался для нас автором непревзойденной повести «Семеро в одном доме».

Когда мы оказались в Ростове-на-Дону с Лерой и Николасом Мобек, с которыми познакомились в Казани, Семина уже много лет не было в живых. Мы гуляли по так подробно описанном им пригороде, по улицам с дырами в асфальте, лишь кое-где были видны признаки новой эпохи, до которой он не дожил. Возможно, не все его бы обрадовало…

На рынке было все, что душе угодно, в магазинах тоже полным-полно товаров, но и видна была бедность значительной части жителей. Мы радовались гостеприимству принимавших нас друзей, которые были нас вдвое моложе: уписывали за обе щеки принесенных с рынка раков с вином и пивом, мы вместе поехали в Таганрог, где сохранился дом Чеховых и семейный магазин отца писателя Павла Егоровича. Мы играли с маленькой Сашей и сильно выросшим Мишей, которых наверняка ждет лучшая участь, чем Семинских «семерых» из одного ростовского дома…

Питер – от Ленинграда до Санкт-Петербурга

Знакомые часто спрашивали, какое впечатление произвел на нас этот прекрасный город, когда мы впервые приехали сюда учиться. Что ж, он уж точно не очаровал нас своей красотой, как это случилось спустя годы. Ренэ сравнивал его с оживленными улицами Парижа, я – с бурно развивавшейся жизнью среди развалин Варшавы, дискуссиями о постановке «Кавказского мелового круга» Брехта и т. д., так что в первую очередь нам бросалась в глаза странная угрюмая атмосфера: серая толпа, множество калек на улицах, отсутствие очередей в магазинах и ресторанах, особенно то, что более дорогие товары или блюда не раскупались и не заказывались. Позднее мы обнаружили очереди со дворов, где продавалось все, что было дешево: рыба, мясо… Красивые здания были в плохом состоянии, ремонтировались только фасады, низкий уровень восстановительных работ нас удивлял, тем более что в Польше уже сложилась отличная школа реставрации памятников, и благодаря ей они выглядели совершенно иначе. К тому же наше знание литературы было совершенно ничтожным, улицы и дома, кроме базилики Святой Екатерины Александрийской на Невском, ни с чем не были связаны. Ну, может быть, не считая памятника могучей Екатерине II на площади, напротив Драматического театра, и памятника Петру Великому – Медного всадника из поэмы Александра Пушкина.

Конечно, нас восхищали отдельные уголки: Аничков мост с угловыми скульптурными группами в виде необъезженных коней и юношей, держащих их за уздечки, сам Невский проспект, по которому мы с удовольствием гуляли, подпрыгивая от радости, каналы, Нева, Зимний дворец и его коллекции, в особенности мировые сокровища живописи и скульптуры, Русский музей, лишенный многих произведений, о чем мы не знали, и, наконец, чудесные театры, которые мы посещали с энтузиазмом, особенно постановки классики. В первый раз мы не встретились ни с таким Петербургом, которым была очарована Иза Ярошиньская, о котором она рассказала в своей прекрасной книге[202], ни с таким Петербургом, который был представлен в журнале «Зешиты Литерацке», опубликовавшем стихи Иосифа Бродского и других поэтов и прозаиков, восхищавшихся этим городом… Нам бросались в глаза особенности, непохожесть на все, что мы видели до того, скорее отталкивающего, чем привлекательного характера. Только благодаря полученным знаниям мы открыли для себя красоту и очарование Ленинграда. В 2002 году, на пятидесятилетний юбилей нашей свадьбы, мы приехали поездом из Вильнюса, через свободную Латвию (нас развеселил латвийский таможенник, промчавшийся мимо купе нашего вагона, крича: «Keine kommerz?!») в Санкт-Петербург, чтобы посетить места нашей юности: институт на Мойке, Эрмитаж и Русский музей с множеством ранее невиданных картин. И только когда мы объехали на машине весь Петербург, глядя через окно только на то, что красиво, мы со всей ясностью осознали, насколько гармоничен этот город и как сильно к нему можно привязаться… Но как только мы прошлись по улицам, посидели в старом доме на Васильевском острове, мы снова увидели запустение, отсутствие капремонта, почувствовали запах сырости, идущий из ворот и парадных – город не для людей. Когда-то заключенная в нем красота может безоговорочно восхитить лишь автобусных туристов…

Впрочем, настоящий Питер нам показали наши друзья: Семен Ланда, а затем Борис Егоров. Первый из них – Петербург Пушкина, второй – Петербург Достоевского. И еще прозаик Виктор Конецкий с любовью провел нас по его закоулкам.

Виктор Конецкий

Позволю себе сделать небольшое отступление. Виктор Конецкий, уроженец Ленинграда, также принадлежал к уже упоминаемым шестидесятникам. Его имя не было в той же степени на слуху, что имя Василия Аксёнова, он был несколько в стороне, но с новой волной его объединяло одинаковое отвращение к заезженным фразам, стремление к переоценке навязываемых мнений и концепций, этических и общественных установок, ранее считавшихся непоколебимыми. Он был чуть старше тех, кого чаще всего тогда упоминали, – Аксёнова или Гладилина, за плечами у него немалый опыт выпускника военно-морского училища, он был моряком, затем капитаном, руководил боевыми кораблями в Арктике, перевозил продукты для расположенных там лагерей. Он мало говорил об этом, но мне глубоко в душу запал его рассказ о доставке коров, на которых набросились изголодавшиеся по женщинам заключенные. Ему довелось увидеть немало. Герои его прозы – это обычно уставшие люди, терзаемые отсутствием возможности наладить свою жизнь ни на суше, ни на море. В семидесятые годы он все еще ходил по морям. В ноябре 1968 года мы получили от него письмо из… Гданьска. Сообщал нам, что пишет в спешке. Был тогда помощником капитана. Накануне они бросили якорь в Гданьске у второй угольной гавани и собирались пробыть до восьмого или девятого числа, а затем отправиться в Лондон. Приглашал нас к себе, на корабль «Челюскинец». Предлагал воспользоваться его возможными гонорарами от издания его книг в Польше для поездки в Гданьск.

Однако это был не лучший год для путешествий. С мартовских событий прошло несколько месяцев, и начало учебного года не обещало ничего радостного. Мы выслали ответ на ленинградский адрес, куда он должен был вернуться через месяц. Мы уже были старыми друзьями, я уже перевел несколько его рассказов[203] и с радостью отправил ему.

Мы встретились в Ленинграде только через несколько лет. Мы встречались и у него дома, и у нас – в давнишней гостинице «Октябрьская» напротив вокзала. Он был тогда в первый раз женат на красивой актрисе Марианне Яблоновской (фамилию она унаследовала от каких-то своих польских предков), которая ездила с выступлениями по стране. Так что виделись они редко – когда она выступала на домашней сцене, он был далеко в плавании, и наоборот. Так уж вышло, что как раз они оба были на месте. На вечер а-ля фуршет было приглашено много людей, поэтому поговорить было непросто. Мы обменялись несколькими не очень важными замечаниями, и в какой-то момент наедине он прошептал мне на ухо: «Рене, никогда не оставляй Викторию надолго, потому что это может плохо кончиться…».

Позже мы пригласили их в нашу гостиницу перекусить – у нас был номер с нишей, гостиной и большим холлом – «как в лучших домах Парижа», если бы не тот факт, что в огромной ванной комнате, прямо рядом с унитазом стояла палка с коричневым концом, назначение которой мы сразу выяснили при смывании воды. Я рассчитывался с официантом в холле. После оплаты счета он заявил: «Поляки – хороший народ. Носки есть?». В ответ, чтобы он отстал от меня, я предложил ему одну пару; потом меня мучили сомнения, не было ли в ней дырок. Это были времена большой польско-советской гостиничной торговли. Еще один подобный ленинградский эпизод мне припомнился в связи со сказанным. Мы шли по Невскому, в джинсах и замшевых куртках. К нам подошли симпатичные молодые люди и сразу предложили купить нашу одежду; их не удивил наш отказ, а потом они стали гадать, из какой страны мы приехали: начали перечислять по очереди все страны соцблока, и когда я сказал что-то вроде: «Вы будете смеяться, мы из Польши». Девушка ответила с некоторым удивленным разочарованием в голосе: «Хм, поляки, а хорошо смотритесь!». Сложно передать, насколько это нелепо прозвучало, подобно тому, что, смеясь, повторяла Анна Ахматова, когда, вернувшись в очередь, услышала от одной из стоявших: «Вас здесь не стояло».

Но вернемся к Виктору Конецкому. Через какое-то время мы получили от него письмо, в котором горечь расставания с женой он представил в юмористической форме в качестве реакции на полученную от нас открытку из Казимежа, на которой этот городок представился ему тихим местечком, где по утрам так громко поют петухи, что их слышно на другом берегу реки. На открытке он разглядел купающуюся за кустами Викторию, а вот меня не нашел. И советовал не оставлять купающуюся жену одну, о чем должен был свидетельствовать его опыт – он расстался с Марианной, а все потому, что не всегда был рядом.

В последний раз мы виделись в Варшаве. Его поездка была прервана известием о смерти матери, вместе с которой он жил и с которой был очень близок. Он упрекал себя за то, что уехал, оставив ее тяжело больной. Весь путь от Союза польских писателей через Краковское Предместье до улицы Фоксаль в издательство «ПИВ», куда мы зашли, чтобы забрать подготовленный для него последний гонорар; и далее до издательства «Чительник», где его тоже ждали какие-то деньги, он бил себя в грудь, и уже спьяну (потому что по дороге мы заходили в разные заведения на сто грамм бренди) он все повторял снова и снова, что он – плохой сын. И таким я его запомнил: рыдающего без слез, внезапно постаревшего, осунувшегося, писателя-моряка, много видевшего и теперь не могущего себе простить, что не был рядом с матерью в последний момент ее жизни, что оставил ее одну на смертном одре.

Мы больше не виделись. Переписка, как это часто бывает, оборвалась. Время от времени мы читаем какие-то его рассказы. Кто-то из знакомых с горечью сообщил нам, что в новую эпоху он связался с чужими ему людьми и пишет тексты, в которых трудно узнать дорогого нашему сердцу Виктора.

У Юны и Семена Ландов

Я, в свою очередь, отступлю во времени еще дальше. В конце концов, нашей целью является не написание собственной биографии, а рассказ о тех русских, с которыми нам посчастливилось встретиться при различных обстоятельствах в, как сегодня говорят, Советах. Второй раз, после учебы, я оказалась в Ленинграде в 1958 году. Я навестила свою студенческую подругу Ларису Вайнштейн. Именно тогда я познакомилась, уже не помню через кого, с Семеном Ландой, в то время он еще не был женат. Я узнала от него об очень многом, о чем ранее даже не догадывалась. Однако Ленинград по сравнению с Москвой был провинцией. Здесь еще помнили о недавних ленинградских процессах, говорили с большей осторожностью. У Семена, вероятно, было даже больше проблем с публикациями, чем у Эйдельмана, хотя у него, кажется, никого из проживавших в Одессе его ближайших родственников не арестовывали. По его словам, чтобы что-то опубликовать, ему пришлось бы написать вторую диссертацию или книгу для своего научного руководителя.

Семен Ланда с сыном

Впрочем, подобный обычай был не только в Ленинграде. В Моск ве Ренэ, писавший в то время литературные обзоры советской прессы для журнала «Культура и Сполеченьство», беспощадно, даже с садистским удовольствием расспрашивал профессора Щербина, чью статью, написанную на основе богатой не только русской литературы, как раз читал. Он спрашивал его на тему того, о чем тот на страницах какого-то научного журнала писал, и, к моему удивлению, оказывалось, что автор понятия не имел, о чем написал, и даже не мог выкрутиться. Оказывается, это не было секретом – в своем дневнике Корней Чуковский отметил 28 октября 1965 года со слов Михаила Храпченко, члена АН СССР, с которым накануне гулял по Переделкину в компании писателя Василия Ажаева и поэта Степана Щипачева, что Владимир Щербина, «не знающий языков, пишет солидные научные труды руками подчиненных ему специалистов». И не только он…

Ленинград – Петербург – Питер, как называли даже в советские годы любившие его, ассоциируется у нас прежде всего с друзьями – теми, кто ушел из жизни навсегда, и теми, кто еще изредка отвечает на наши письма…

В сменявшихся квартирах Ландов – Семена и Юны (в девичестве Зек) – мы провели не одну неделю, и тоже принимали их в Варшаве. Первая встреча с самим Семеном, еще холостяком, оставила неприятный осадок. Не из-за него самого, а из-за постоянного страха, сопровождавшего все эти интересные беседы. Нам было много чего сказать друг другу, еще больше услышать в ответ, но постоянный указательный палец, указывающий на потолок, телефон, накрытый подушкой (впрочем, так делалось в то время во многих домах), и выход на прогулку в ближайший парк, чтобы откровенно поговорить, создавали атмосферу постоянной угрозы в духе произведений Кафки.

Он в меру свободно говорил только «на свежем воздухе», хотя и на улице внимательно смотрел по сторонам. Ситуация изменилась только после того, как он женился на Юне, она была актрисой, из хорошего дома балтийских баронов, полная обаяния и таланта и любившая посмеяться. Ее мать, известная женщина средних лет, вышла замуж за одного из самых известных онкологов страны с говорящей фамилией Раков, ездившего за границу, чтобы представлять достижения советской медицины. Положение отчима значительно облегчило жизнь Юне и Семену.

С годами страхи и связанные с ними привычки как-то развеялись, особенно после многих лет брака с Юной. Старую скромную квартиру, практически без мебели, сменила нормальное многокомнатное жилье со всеми удобствами, как тогда говорили. Проще стало с загранпоездками: Семена – в Польшу, Юны – во Францию. Забылся страх прослушки. И все же никто иной как Семен спрашивал Анджея Валицкого, а потом и нас, что написать о нас в обязательно составляемом им отчете. Мы знали, что каждый из приезжавших должен был отчитываться о своих встречах, темах бесед, но только он нам об этом сказал напрямую, как о чем-то неизбежном и естественном. Нас развеселило это проявление дружеской верности.

Следующая наша встреча, уже с ними обоими, оказалась необычной. Мы приехали в город на Неве официально в командировку и должны были жить в гостинице Академии наук, рядом с Малым Эрмитажем, на бывшей Миллионной улице, которой по иронии судьбы при советской власти дали имя Халтурина, плотника-народника, совершившего теракт в Зимнем дворце, в результате которого погибло большое количество людей. Александр II, в которого метили террористы из Народной Воли, чудом уцелел в этой бойне. Когда мы приехали, оказалось, что центральное отопление не работает, поэтому в номере было почти так же, как снаружи. Обмен мнениями с управляющей прошел в довольно острой форме: она потребовала от нас каких-то дополнительных круглых печатей, мы уже довольно сильно разозлились и заявили, что когда «ваши» приезжают «к нам» и хотят поехать, например, в Краков, то от них никто не требует никаких печатей. В ответ мы услышали: «Может быть это у вас, в ваших демократиях – это слово было произнесено с крайним презрением – так бывает, но у нас – порядок». Стало ясно, что на Халтурина не удастся остановиться даже на одну ночь, мы взяли свой нераспакованный багаж и, к удивлению товарища управляющей, вышли, как Керенский, «в неизвестном направлении» (цитата из Краткого курса ВКП(б)). Возможно, она подумала, что мы, разочаровавшись, вернемся в Москву?

Тем временем мы поймали такси и без предупреждения поехали к Ландам. То есть они оба знали, что мы приезжаем, но мы собирались сначала заселиться (прописка обязывала!) в гостинице, а затем переехать к ним. Тогда квартира была скромной, но хозяева были чудеснейшие. Юна постоянно смеялась, мы были ею очарованы с первого взгляда. У нас были тысячи тем для разговоров, как всегда – на кухне. Основным блюдом была жареная на нерафинированном подсолнечном масле, сырая, нарезанная кружочками картошка с неповторимым вкусом (вкуснотища!), посыпанная зеленым луком и чем-то еще. Но главной была картошка! В те годы ее уже не сушили, как в студенческие годы. Так было во всех домах наших друзей. Кухня, жареный (иногда еще и вареный – к селедке) отличный картофель, обязательно купленный на рынке, и в качестве дополнения различные другие деликатесы в зависимости от возможностей. И бесконечные разговоры…

Не менее забавной была сцена варки бульона Семеном. Юна была на работе в Эрмитаже, а ему было дано задание нас накормить. Мы застали его на кухне в момент борьбы с тощей не до конца ощипанной курицей – он пытался засунуть в кастрюлю с кипятком торчавшие из нее с когтями куриные лапы. Его остановил наш окрик: «А где коренья?!» Такие куры в магазинах назывались «отечественными», в отличие от импортных, тщательно упакованных, круглых, в основном венгерских. И само название, как и отсутствие кулинарного опыта у нашего друга развеселили нас, а хозяина не смутили.

Семен Ланда был известным полонистом, сотрудничал с Институтом литературных исследований ПАН, в первую очередь с теми, кто занимался творчеством Мицкевича – многие годы он готовил один из томов летописи жизни и творчества поэта, касавшегося его пребыванию в России. Остается сожалеть, что из-за упорства Юны его летопись не была сокращена (следовало убрать включенные в нее почти все публикации Семена о Мицкевиче) и не опубликована, хотя подготовленный том был больше по объему, чем остальные тома серии. Сегодня же эта работа заброшена, поскольку пришли к выводу, вероятно, ошибочно, что ранее, в ПНР, слишком большое значение приписывалось пребыванию Мицкевича в России…

* * *

У Семена были хорошие друзья в Русском музее, и, зная о нашем интересе к живописи, особенно рубежа веков, в то время не выставлявшейся и осужденной за «формализм и трюкачество», он однажды утром спросил нас, не хотелось бы нам посетить закрытые фонды, недоступные простым смертным. Нам казалось, что мы окажемся в каком-то подземелье, пойдем в подвалы, где эти запрещенные работы будут лежать в куче и будем рыться в них, чтобы вытаскивать один шедевр за другим. Тем временем сопровождавшая сотрудница музея провела нас по винтовой лестнице через многочисленные коридоры к двери, которую она открыла сложным ключом. Мы оказались в начале анфилады больших залов с пустыми стенами, без висящих картин.

– С чего начнем?

– Кандинский, – говорит Семен.

– Пожалуйста.

Наша экскурсовод подходит к картинам, уставленным в ряд в специальных отсеках, как это принято в наших польских и, вероятно, многих других музеях, но в основном из-за нехватки места, а не по идеологическим причинам, и вынимает по очереди, во временных рамках холсты. Что за богатство! Сколько шедевров! Нам жаль, что надо спешить. Потом еще много других: Филонов, Сарьян, Малевич, Фальк… Картина Фалька висела в квартире наших друзей Ольги и Бориса Стахеевых, у тети Шуры, которая поддалась уговорам страстного коллекционера Владимира Королюка и из-за нехватки денег продала свое сокровище… В соседнем зале только Малевич, переданный семьей на хранение. Скучающая сотрудница с отвращением, наконец, вытаскивает знаменитую работу «Черный квадрат», затем другие его произведения, созданные после революции, когда он пытался как-то приспособиться, но так и не угодил новой власти, так что его перестали терпеть. Есть также художники, о которых мы вообще ничего не знаем. Семен рассказывает о них, но сотрудница торопит его. Мы еще смотрим на фактурные бюсты из дерева, изображающие, в том числе, корифеев русской литературы и искусства авторства скульптора Эрьзя, также опального.

Впервые часть этих шедевров увидит свет на выставке Москва – Париж в Центре Помпиду, которую мы уже могли посетить без спешки. Но осталась незабываемой презрительная ухмылка экскурсовода Русского музея, явно говорившая: «Неужели вам так хочется смотреть всю эту мерзость!». А на парижской выставке, помимо этих «мерзостей», наше внимание привлекла фаянсовая тарелка с портретом Ленина посередине и надписью на русском языке по кругу: «Кто не работает – тот не ест». «Приятного аппетита!» – сорвалось у нас с языка.

У меня было огромное желание описать эту экскурсию в журнале «Пшеглёнд Культуральны». Однако меня сдержало осознание того, что это могло плохо закончиться как для Семена, так и для человека, позволившего нам осмотр. И действительно, вскоре после нас там побывал какой-то американец, который без колебаний рассказал о своей экскурсии по музею, за которую человек, выдавший разрешение, был уволен.

А через десяток лет наступила перестройка, шкала ценностей стала радикально меняться, и все запрещенные картины и скульптуры были выставлены в качестве постоянной экспозиции в Ленинграде, Москве и других российских музеях.

Вера Лейкина-Свирская

Вторым человеком, с которым я познакомилась в Ленинграде, когда писала диссертацию о петрашевцах, и с которым я долго переписывалась и навещала в каждый свой приезд в этот город, была обладавшая большими знаниями по моей теме пожилая женщина – Вера Лейкина-Свирская. И снова только спустя годы я узнала, что она происходила из известной, богатой семьи издателей (Николай Лейкин, автор сатирических рассказов и романов, переведенных также на польский язык, как, например, «Наши заграницей», о которых в своем дневнике упоминает Зигмунт Мычельский (был родственником Веры)), в связи с чем долгое время была далеко за пределами родного города. Однако никаких выводов из этого принудительного путешествия она не сделала и продолжала оставаться советским ученым и убежденным атеистом. Она прекрасно знала литературу и документы о деятельности петрашевцев, которыми она интересовалась с молодости. Особенно близок ей бы их атеизм, о котором она написала свою диссертацию, а также революционные, как она думала, устремления. Затем она занялась историей русской интеллигенции второй половины XIX века. Через меня она связалась с Рысей Чепулис. Она принимала нас с явной радостью, она жила одна, иногда ее навещал сын. Телефон, в отличие от того, как это было в других знакомых нам домах, звонил редко. Однажды разговор зашел о революции и реформах, мои слова о том, что революция – это кошмар, что лучше ее избежать и вовремя провести необходимые реформы, изумили и шокировали ее. Наверное, никто в ее присутствии не высказывал такого мнения о революционерах… Мои впечатления об ученой, глаза которой так и не открыл ни один лагерь, недавно подтвердил наш хороший знакомый из Петербурга. Мы оба не хотели участвовать в сборнике, посвященном ее памяти, инициированным ее сыном – наши чувства не соответствовали юбилейному изданию…

Потомок рода Штакельбергов

У Юрия Штакельберга, фигуры очень яркой и красочной, достойной, чтобы о нем помнить, была рабочая комнатка в коммунальной квартире в престижном районе Фонтанки. Мы познакомились в Москве, потому что Илья Миллер втянул его в работу при издании материалов и документов Январского восстания. Он работал хранителем в Государственной публичной библиотеке им. М. Е. Салтыкова-Щедрина и поражал своими обширными познаниями в области нумизматики и сфрагистики, а также истории Польши XIX века. Он был очень хорошо знаком с фондами ленинградских и московских архивов, поэтому был отличным помощником не только при проведении архивных поисков. Институт славяноведения АН СССР предоставил ему возможность публикации его работ. Позже большинство из них было издано в Польше с помощью профессора Стефана Кеневича, который высоко ценит Штакельберга как ученого и как человека. Не знаю, знал ли он его судьбу, но, должно быть, догадывался, судя по его фамилии, что она была не из легких. Мы тоже узнали о ней не сразу.

Сын геолога Ивана Ивановича Штакельберга, потомка известного рода, подписывавшегося уже обрусевшей формой фамилии, и химика – Эстер Ваткиной[204], учился в одной из ленинградских школ, одновременно посещал Клуб юного историка при Дворце пионеров, а летом 1941 г. участвовал со всей группой в работе археологов под Новгородом. Он был там, когда началась война, с большим трудом добрался до своих и с ними пережил самую тяжелую блокадную зиму. Летом 1942 года он был эвакуирован с группой истощенной от голода молодежи в Куйбышевскую область. После окончания школы поступил в Куйбышеве (ранее и теперь – Самара) на исторический факультет пединститута, а в 1944 году перевелся в Ленинградский университет. Как у человека из бывших (так называли людей дворянского происхождения) по линии отца, жизнь была непростой: ему пришлось перевестись в «экстернат» и работать экскурсоводом в Музее героической обороны Ленинграда (вскоре закрытом под предлогом ремонта); по окончании учебы он зарабатывал на жизнь как «временный» сотрудник Публичной библиотеки им. М. Е. Салтыкова-Щедрина. 31 октября 1948 г. он был арестован (вероятно, в рамках борьбы с космополитизмом, а может быть, вспомнили о его плохом происхождении?). 22 февраля 1949 года он был приговорен к 25 годам исправительно-трудовых лагерей. Там он также потерял здоровье и получил профессию «зольщика-подвозчика» и «кочегара и машиниста паровой машины». В 1957–1958 годах, после освобождения в рамках хрущевской оттепели, он поселился в городе Луга и наладил контакты с Ленинградским филиалом Института истории АН СССР, для которого готовил археологические экспедиции (в одной также участвовал). После реабилитации 12 марта 1960 г. вернулся в родной город и как инвалид 2-й группы был трудоустроен с 1 августа в библиотечную группу коллектора массовых и научно-технических библиотек «Ленкнига». Отсюда ему удалось вернуться на прежнее место работы. Его продвигали с трудом, в конце жизни он уже был куратором. Об университете и академии наук можно было и не мечтать. Единственное, что ему удалось, это вернуться в комнату на Фонтанке, где мы и застали его за работой. О прошлом мы не говорили. Мы систематически переписывались с ним, как и со многими другими.

Юрий Штакельберг в своей комнате на Проспекте Ветеранов

Когда у нас началась кампания по открытию личных дел органов госбезопасности и разоблачению информаторов, я написала ему в одном из писем, что нам совершенно неинтересно, кто на нас доносил, и что мы предпочитаем не знать об этом, чтобы не отравлять себе жизнь. В ответ Юрий Иванович 8 сентября 1992 г. писал, что прекрасно понимает наше нежелание читать свои дела, поскольку в свое время ему пришлось (по необходимости) ознакомиться с материалами своего дела. По возвращении он встретил двух «друзей» – один без тени смущения поприветствовал его и поздравил с возвращением, а другая заявила, что считает, что он по заслугам познакомился с Сибирью. Юрий Иванович полагал, что это явление является наднациональным и не связано с территориальным делением, и советовал не прощать, а просто удалить из головы и своей жизни. Это явление подобно существованию карманным воров. Временами мы не ощущаем на себе результаты их деятельности – не пойман, не вор. А если схватим за руку, то, что с таким делать? На этот вопрос нет ответа. А начинать, по его мнению, надо именно с ответа – ведь даже публикация фамилий ни к чему не приведет – люди будут, несмотря ни на что, по-разному оценивать «значимость» их деятельности. Остается лишь отвращение, но не всем оно дано – вошь не у меня в волосах, зачем же чесаться?

Спустя годы он «получил» квартиру в хрущевке – две комнаты на троих: жены, его самого и их сына. У него был этот «кабинет» на Фонтанке (возможно, вся квартира когда-то принадлежала семье, но мы не решались об этом спросить). После перемен 1990-х годов такое место в самом центре стало лакомым кусочком, поэтому под видом капитального ремонта жильцов выселили. Штакельберг был последним, кто покинул здание, после того как были уже отключены вода и электричество. Многие из его бумаг и книг были потеряны во время переезда. С этого момента ему пришлось ютиться в двух маленьких комнатах со всей семьей, которая выросла и насчитывала уже пять человек (он, жена, сын, невестка и внук). Как и все хрущевки, к 1980-м годам она производила ужасное впечатление: неотремонтированные лестницы, сыплющаяся штукатурка, грязь и сорняки вокруг. А посреди квартиры – комната, заваленная бумагами, коробками с папками, книгами, с небольшим рабочим столом и спальником. Мы пили чай на большой кухне. К тому времени Юрий Иванович уже полностью ослеп, но продолжал стараться работать, наняв секретаря.

Юрий Иванович был чрезвычайно отзывчивым человеком. Многие наши исследователи получали от него копии, переписанные документы, а затем и фотокопии, не говоря о разной информации, которую только он знал, как проверить. И мы не раз пользовались его добротой.

Он очень редко жаловался. Но однажды на наш вопрос, рад ли он возвращению названия Петербург, ответил: «Разве это Петербург? Нет, это по-прежнему Ленинград!». Его Петербург ушел навсегда. В одной из бесед была затронута тема кладбищ, и Юрий Иванович мимоходом упомянул, что его недавно умершую тетю не разрешили похоронить в семейной гробнице, присвоенной государством. А затем, указывая на мраморную облицовку некоторых домов, он добавил: «Все это мрамор с кладбищ, использованный в разных целях в двадцатые и тридцатые годы. Я сам был свидетелем!».

Его долгое время не пускали в Польшу. Когда ему, наконец, удалось получить разрешение, в 1988 г. была опубликована его книга о повстанческих печатях 1863–1864 гг. – «Pieczęcie powstańcze 1863-1864» с предисловием Стефана Кеневича, который в интервью для журнала «Политика» назвал эту публикацию, что было для него редкостью, «гениальной». Проделанный автором анализ сотен польских печатей 1863–1864 годов и выводы, сделанные на его основе, поражают огромным объемом работы и скрупулезностью, знанием нумизматики, сфрагистики и истории Январского восстания.

Тогда мы показали ему Варшаву. Прямо, с длинной бородой, он ходил, опираясь на трость, и был похож на сказочного персонажа. Дети в парке Лазенки в восторге бегали за нами, крича: «Карабас-Барабас!», либо стояли и смотрели на него с открытыми ртами. Потом он отдыхал с нами в нашем домике в Залесе, и, когда приходил утром завтракать, наша бульдожка Сапа неизменно развязывала ему шнурки, и он терялся и не знал, что делать… В конце концов, он их снова завязывал, и тогда собака снова принималась за работу.

Он приложил немало усилий для подготовки к печати «Седмицы» Николая Ивановича Павлищева, которую он сопоставлял с рукописью, дополняя тексты, удаленные самим автором и подвергнутые цензуре. К сожалению, книга появилась без его ведома, и что еще хуже, переводчик приписал себе всю редакционную работу и, кроме того, сделал неуместные комментарии в адрес издателей серии о Январском восстании. Поэтому я опубликовала в нескольких научных журналах письма, полные протеста, в связи с этим изданием, что должно было принести ему какое-то удовлетворение. Так может сложиться у нас судьба самых честных полонофилов, всегда подозреваемых в злых умыслах…

Марьянка и Володя

Полной противоположностью захламленному до невозможного дому непрактичного ученого, одержимого архивами и книгами и ставшим в конце жизни совершенно беспомощным, была семья Марьяны и Володи Узилевских (мы не можем вспомнить, кто рекомендовал нас им).

Володя был уважаемым инженером, наверное, у него была хорошая зарплата. Он и его жена подрабатывали на фабрике, занимаясь изготовлением прекрасных дверных замков финского образца. Мы купили два, воодушевленные словами о том, что у себя дома следует иметь замки, произведенные в другой стране. С этим был связан спрос на их продукцию в Ленинграде и других городах. И действительно, замки оказались очень хорошими. К тому же Володя был ужасно симпатичным, непосредственным с жизнерадостной улыбкой. Марьянка тоже была веселая, милая, немного медлительная. Она была единственным ребенком в семье, привыкшим, что о ней постоянно заботятся. Ее муж, наоборот, отличался замечательной находчивостью, казалось, что никакие жизненные трудности его не беспокоят, словом в его присутствии можно было себя чувствовать беззаботным. Он был рад исполнить любое наше желание. Итак, мы поехали на могилу Михаила Зощенко, в Сестрорецк, где они сняли дачу, где жил их распущенный сыночек с няней. Мы возложили цветы и вспомнили историю Северина Поллака, который посетил писателя в его квартире во время пребывания в Ленинграде какой-то делегации польских писателей. Зощенко, помогая с пальто в коридоре, удивленно кивал и явно тронутый встречей говорил: «Неужели еще кто-то помнит обо мне?».

Мы также познакомились с добрыми родителями Володи, которые устроили нам роскошный обед. Зато его тестя, критика и преподавателя советской литературы Исаака Эвентова, которого также нам представили, Борис Федорович Егоров (его мнение было для нас непререкаемым) описал одним словом: «пройдоха».

Когда во время какого-то разговора выяснилось, что мы никогда не были в Великом Новгороде, сразу было решено, что едем туда в субботу. На этот раз мы рискнули проехать на советской машине без разрешения. Нас порадовал сам город с богатым республиканским купеческим прошлым, с мощным Кремлем, расположенный в красивом месте. Мы старались не заглядывать в ворота и закоулки, чтобы не портить общее впечатление. В одной из башен находился ресторан. Как оказалось, отличнейший – несмотря на то, что мы были ужасно голодными, мы не смогли проглотить даже половины всех древнерусских блюд, как заявлялось в меню: отличная запеканка в глиняном горшочке, царская рыба и многое другое. По сегодняшней традиции, наверное, мы бы попросили упаковать все, что осталось… Заказывал и оплачивал счет Володя, сияя от радости, что нам все так вкусно.

На обратном пути наш водитель занялся покупками. Все началось с приобретения огромного количества гигантских щук у бабы, стоящей на обочине дороги с корзиной, полной рыбы. Когда мы спросили, зачем ему столько нужно, он объяснил, что это для соседа, который помог ему с покупкой магнитофона. По пути, однако, он еще несколько раз останавливался, каждый раз передавая рыбу, а взамен получал какие-то свертки. Мы довольно долго помнили весь ход происходившего обмена и не раз развлекали друзей, рассказывая им историю обратной поездки. Все катались со смеху. А ведь это был всего лишь кусочек советской жизни Петербурга. Володя не был исключением. Просто он умел это делать изящно, как и все услуги, которые он оказывал нам.

Вскоре Узилевские приехали на машине к нам на улицу Новы Свят. Вместо сентября в октябре, потому что были какие-то проблемы с паспортом. К счастью, погода была хорошая – стояла чудесная золотая осень. Из-за того, что они припозднились, нам пришлось снять для них комнату у соседки снизу. Она хорошо знала русский язык. Однажды она услышала, как Володя с восторгом говорил Марьянке о Польше: «Красиво, живут, сволочи!..». В этом последнем слове нет ничего уничижительного – оно только усиливало искреннее восхищение.

Тарту – Дорпат

Юрий Михайлович Лотман и Зара Григорьевна Минц

В Тарту, к Юрию Михайловичу Лотману и Заре Григорьевне Минц, как и Оксману, мы попали благодаря написанной статье[205]. Этот текст, по мнению создателей «Тартуской школы», был первым международным откликом на их разностороннюю научную деятельность, и с тех пор, как мы начали систематически выпускать рецензии на тартуские издания, на наш адрес стали приходить и соответствующие книги.

Ситуация с русистикой в Тартуском университете была исключительной. Многие годы она находилась под крылом ректора Федора Клемента[206], сына рабочего, покинувшего родные места в поисках работы и оказавшегося в Петербурге на знаменитом Путиловском заводе. После революции Клемент вступил в комсомол, а затем – после смерти Ленина – в 1924 году в партию большевиков. Окончил Ленинградский университет, а после войны оказался в присоединенной к СССР Эстонии, настоящей находкой у него была ученая степень, партийный билет и эстонское происхождение, что и сделало его ректором Тартуского университета. Привилегированный статус, которым он теперь обладал, давал ему широкое поле для деятельности. Клемент – это поистине уникальная личность – он прекрасно знал, что такое наука и какими качествами должен обладать настоящий ученый преподаватель. Руководствуясь ректорским «чутьем», он привлек к работе на кафедре русской литературы все предложенные ему кандидатуры людей, которые в то время были безработными по таким прозаическим причинам, как дворянское или семитское происхождение, или – несмотря на свое «правильное» происхождение – из-за иных провинностей. Таким образом в 1954 году на работу были приняты Юрий Лотман и Зара Минц, Павел Рейфман и Яков Билинкис, а затем и другие. Среди них оказался также Валерий Беззубов. Здесь закончил аспирантуру Борис Егоров, приехавшей вслед за женой Софьей Николаевой, которая годом ранее как кандидат химических наук оказалась тут по распределению. В том же 1954 году вернулся после трех лет лагерей Вальмар Адамс, эстонский поэт и ученый. Благодаря ректору он был восстановлен в университете, сначала на половинную, а затем и на полную ставку.

В результате в рамках серийного издания «Tartu riikliku ülikooli toimetised» («Ученые записки Тартуского государственного университета»), существующего с 1893 года, начали издаваться две серии на русском языке: «Труды по русской и славянской филологии» и «Труды по знаковым системам». Уже в первом десятилетии (1954-1964 гг.) серии насчитывали несколько томов, в 1958 году вышла монография Лотмана «Андрей Сергеевича Кайсаров и литературно-общественная борьба его времени», множество крайне интересных работ и публикаций, включая изданный в 1964 г. «Блоковский сборник»[207], содержащий материалы прошедшей в мае 1962 года конференции, посвященной поэту. Издания, финансируемые Тартуским университетом, поразили нас своей тональностью и выбором тем, кардинально отличавшихся от большинства советских изданий того времени. Как и в сборнике работ о декабристах, где внимание привлекла статья Юлиана Григорьевича, так и здесь, все, что было подписано именами Лотмана или Минц, заслуживало особого внимания. Еще чтение ранней работы Лотмана о Кайсарове привело нас в искреннее восхищение. Мы увидели истинное проявление творческих способностей автора, умение связывать исторические факты, максимально использовать источниковый материал, новаторский подход к проблемам, уже рассматривавшимся в исторической литературе, а также к вопросам, ранее в ней не обсуждавшимся. Мы были очарованы личностью неизвестного нам автора, о котором написали то, что можно повторить без поправок спустя многие годы: «Творческая увлеченность, сочетание страсти исследователя, архивной ищейки со способностью ставить и решать сложные исторические и литературные проблемы, отказ от восприятия тезисов априори, прекрасное знание источниковых материалов и литературы по избранной теме (отечественной и зарубежной) – все это приводит к тому, что каждое последующее произведение Лотмана вносит значительный вклад в развитие науки, углубляет наши знания и способствует более четкому пониманию литературных и социальных процессов, происходивших в первой четверти XIX века, значение которых, в любом случае, не ограничивается этими хронологическими рамками»[208]. Эти слова можно отнести ко всем более чем 800 публикациям Юрия Михайловича, вышедшим в последующие годы. Они принесли ему заслуженную международную славу, хотя только в конце жизни он смог ею воспользоваться.

Во время нашего следующего пребывания в СССР мы в обязательном порядке хотели посетить Тарту. В связи с чем и написали письмо, а 26 сентября 1965 года на наш адрес в Москве пришел ответ от Юрия Михайловича о том, что он был рад услышать, что мы уже в Москве. Он интересовался, удалось ли нам перед отъездом получить новый (VIII) том «Трудов» и отправленное за десять дней до этого письмо в Варшаву. Он выражал радость в связи с возможностью познакомиться не только письменно, но и лично и надеялся нас уговорить остаться в Тарту на несколько дней. Он хотел показать нам город, а также познакомить с З. Минц, которую мы в своей рецензии назвали мужчиной, а на самом деле это оказалась женщина и жена Юрия Михайловича[209].

Подобные ошибки – результат пагубной традиции, как советской, так и все еще российской, когда вместо имен указываются только инициалы. Однако все это мелочи по сравнению с полученным приглашением. Поэтому мы уехали в Ленинград, надеясь добраться оттуда поездом до Таллина, но, как оказалось, добраться до Эстонии было намного сложнее. В Ленинграде, в Интуристе, где мы, как иностранцы, были обязаны все организовывать, нам отказали в продаже билетов на поезд и не выразили согласия на поездку по морю. Единственным средством передвижения, доступным таким людям, как мы, то есть «иностранцам», был самолет, и только из Москвы. Возможно, речь шла просто о том, чтобы отбить у нас охоту? Не было смысла спорить. У нас как раз было достаточно денег, поэтому мы вернулись в Москву «Красной стрелой», а оттуда через несколько дней вылетели в Таллин.

Вальмар Адамс, эстонский поэт и преподаватель Тартуского университета (1960-е годы)

В самолете стюардесса суровым тоном сообщила пассажирам, что нельзя пользоваться фотоаппаратами, биноклями и прочим оборудованием. Ренэ милейшим образом спросил: «А очками можно?». В ответ его окинули презрительным взглядом.

В Таллине мы зарегистрировались, как и следовало, в гостинице «Интурист», посетили местный союз писателей – нас принял его председатель Юхан Смуул и в знак согласия кивнул головой, когда мы выразили желание посетить Тарту. Потом мы несколько раз встречались с ним в Москве, в гостинице «Пекин» (он приезжал на сессии Верховного Совета в качестве делегата Эстонии), а точнее в буфете за завтраком, который он неизменно начинал с рюмки коньяка. Ведь какая скука его ждала в течение дня!

Обменявшись любезностями, мы сразу же отправились смотреть город. Тарту мы решили оставить на следующий день, о чем сообщили Лотманам. Таллин очаровал нас во всех отношениях. И заботой о памятниках архитектуры, и чистотой, и уютными кафе. Когда мы спрашивали по-русски, как добраться по адресу, который нам дала Хеля, жена нашего друга Романа Мураны, останавливаемые на улице эстонцы как правило делали вид, что не понимают по-русски, и лишь после того, как мы извинялись, что не знаем эстонского языка, и представились полякам, они начинали улыбаться и вежливо объясняли, какой автобус выбрать и где на него можно сесть. Из разговоров с эстонками, с которыми мы познакомились благодаря Хели, мы узнали многое: что в определенные дни недели из Ленинграда и других городов приезжают поезда с мешочниками (и тогда ходовой товар исчезает с прилавков), что из домов, в которых начинают жить русские семьи, уезжают эстонские (таким естественным образом город поделился на эстонские и русские районы, презрительно называемые коренными таллинцами клоповниками, более того, никем не обозначенные границы этих районов превращались в нерушимые), что большинство русских ведет себя агрессивно, считая, что это не они должны учить эстонский, а эстонцам следует выучить русский, что из-за лучшего снабжения здесь селятся отставные советские офицеры, что в продуктовых магазинах нашли работу типичные русские продавщицы, которые свысока смотрят на клиентов и с чувством собственного превосходства в ответ на вежливые просьбы дают типичный ответ: «Я одна, а вас много!». В свою очередь, в провинции – селах, а точнее на хуторах и в городках живут почти исключительно местные жители, не знающие и не желающие знать обязательного государственного языка. Впечатления у нас в связи с этим сложились двойственные.

Когда мы приехали в Тарту по железной дороге, старый университетский городок произвел впечатление отличное от столицы. На тихих улочках в основном слышен был эстонский язык, а высокие деревянные дома наверняка помнили те времена, когда сюда массово приезжали польские студенты из края, лишенного высших учебных заведений. Тарту в то время назывался Дорпат или Дерпт. Согласно письму Лотмана Егорову, мы прибыли 6 ноября 1965 года[210]. Нам показывали город Юрий Михайлович и Вальмар Адамс, эстонский поэт, друживший с умершим в Таллине 20 декабря 1941 года Игорем Северяниным, и Мстиславом Добужинским из «Мира искусства», проиллюстрировавшего один из его довоенных сборников стихов. У Адамса жизнь не была легкой. После двухлетней стажировки в Карловом университете в Праге он вернулся в Эстонию, сразу после этого он был принят на работу в Тартуский университет, но также быстро уволен за свои левые взгляды. Вскоре началась война, и Адамс был отправлен в немецкие казематы. Ему удалось избежать расстрела благодаря вмешательству Союза писателей Эстонии и видных профессоров. В советской Эстонии он снова оказался в лагере в 1951 году по подозрению в контактах с властями во время немецкой оккупации и за «декадентские стихи». После освобождения в 1955 году он был восстановлен в должности доцента университета – на двадцать лет. Таким образом, до пенсии он мог оставаться в дружеском кругу Лотмана и Егорова. Он читал лекции, писал стихи… Когда мы с ним беседовали, было видно, что что-то его огорчало, о чем-то он тосковал. Он интересовался, сохранился ли в Польше ПЕН-клуб, упомянул, какая это замечательная надпартийная организация, действующая без границ, как он остро ощущает его нехватку. Затем мы посетили знаменитый университетский карцер, весь испещренный рисунками и надписями, нам вспомнились различные истории о бурсе, столь характерные для обычаев этого специфического для Российской империи учебного заведения, долгое время сохранявшего свой статус и немецкий язык в качестве языка преподавания, а также многочисленные студенческие корпорации.

С Адамсом мы переписывались многие годы, но попытки пригласить его к нам не увенчались успехом. А ему так этого хотелось! 7 января 1968 года он, поздравляя нас с наступающим 1968 годом, желал удачи, счастья, радости и мира не только нам, но и всему польскому талантливому, гордому и свободолюбивому народу. Вспоминал, что во время его пребывания в Польше (на съезде ПЕН-клуба в 1930 году) ему сразу пришлось по душе все польское, и он сохранил эту любовь на всю жизнь. Его польские друзья (Тувим, Каден-Бандровский) давно уже умерли, но, насколько это возможно, он старался не терять связи с культурой польского народа. Он называл поляков французами Востока, отмечая, что в Польше все элегантно, душевно и живо. Даже журнал «Пшекруй» за три злотых намного лучше, чем раздутый и скучный «Огонек». И хотя, как он подчеркивал, он с трудом читал по-польски, но все-таки подписался на «Пшекруй», восхищаясь его легкостью, элегантностью и культурой.

Ни мы, ни Адамс не предвидели, какие через два месяца, начиная с Международного женского дня 1968 года, начнутся события…

Между тем, всю вторую половину дня 6 ноября 1965 года мы провели у Лотманов. Мы не решались дольше оставаться в их доме, понимая, насколько они заняты.

Это было незабываемое посещение. Мы недолго были за столом, но как это было поучительно! Время от времени кто-нибудь приходил и получал тарелку и столовые приборы. В результате дом наполнился постоянно бывавшей в большом деревянном доме Лотманов молодежью, которую явно и учили, и кормили. В «Тартускую Мекку» приезжали из близлежащего Ленинграда (в тот день, например, гостил сын Бориса Мейлаха, историка литературы и пушкиниста. Удачный сын, в будущем известный диссидент и филолог, неудачного отца…). Хозяин дома был обаятельным собеседником, человеком, наделенным незаурядным чувством юмора в сочетании с тактом и доброжелательным отношением к собеседнику, терпимостью и уважением к его взглядам, независимо от его положения в обязывающем «табеле о рангах». Он поражал не только своей эрудицией, феноменальной памятью[211], но и даром говорить о важном и тяжелом, как и о пустяках. Он был в состоянии сконцентрироваться в любых условиях, например, когда мы сидели за богато накрытым столом, а по полкам с книгами, прикрепленным к стенам, высотой, вероятно, более трех метров, прыгали с обезьяньей ловкостью трое мальчиков: «три кота из нашего зверинца», – как о них говорил с неизменным спокойствием хозяин. «Gris chat» [Гриша – серый кот][212], «Mi chat» [Миша – половина кота][213] и просто «Le chat» [Леша – просто кот][214]; их акробатические трюки не мешали ни еде, ни беседе. Через некоторое время их, впрочем, отправили обратно в «зверинец», то есть в их комнату. Сегодня все трое являются выдающимися эстонскими активистами и исследователями, потому что их родители отправили своих детей в эстонскую школу, считая, что поскольку они живут в Эстонии, они и их дети должны знать язык народа, гостеприимством которого они пользуются. (Во время короткой встречи, незадолго до смерти, Зара Григорьевна не без видимого удовлетворения сказала нам: «Раньше Алешу представляли кому-то, говоря, что это сын Юрия Михайловича, а сегодня, в аналогичной ситуации, обо мне говорят, что я – мама нашего Алексея Лотмана…». Младший сын Лотманов сегодня хорошо известный на всю страну общественный деятель главным образом в области экологии.

Беседа с Юрмихом, как называли Лотмана домашние, изобиловала каламбурами и анекдотами, которые всегда рассказывались кстати. Когда зашел разговор об октябрьском перевороте и его последствиях, мы услышали пересказ истории одного старого рабочего, участника революции: «В то утра мы встали раньше обычного, выпили кофе с молоком, съели по куску хлеба с маслом, надели парадные пиджаки и пошли… Если бы мы только знали, чем все это закончится…».

Мы в свою очередь вспомнили историю беседы с более чем 100-летним партийным активистом. Когда его о чем-либо спрашивали, он неизменно начинал свой ответ со слов: «Когда началась Октябрьская революция…». Сменить тему не удавалось, и когда однажды, наконец, ему дали возможность сказать, то в ответ услышали: «Когда началась Октябрьская революция, то был такой бардак, что мне в свидетельстве о рождении дописали еще один ноль…».

Замечательный портрет своего друга вывел Борис Федорович Егоров (Борфед). Их объединяло многолетнее тесное общение, постоянная переписка и общение, а не случайные встречи, как в нашем случае, упоминание десятка или около того писем и чтение прекрасных лотмановских книг. Уже только по этой причине стоит обратиться к опубликованной переписке и воспоминаниям Борфеда.

Он с разных сторон показывает незаурядную личность талантливого, трудолюбивого, доброго человека, обладавшего большим научным и гражданским мужеством, который как магнит притягивал к себе самое лучшее, оставаясь неизменным. Такой же оставалась до самого конца и Зара Григорьевна.

Переведенные на многие языки «Лекции по структуральной поэтике. Введение, теория стиха», изданные в Тарту в 1964 году, оказали колоссальное влияние на развитие структуралистских исследований во всем мире, включая Польшу[215], и у них появились десятки, если не сотни, более или менее талантливых последователей. Следует помнить, что в то время структурализм был крайне подозрителен для партийных ортодоксов, а новый термин («семиотика») боялись использовать сами заинтересованные исследователи, чтобы не вызывать еще больших опасений у высокого начальства. Поэтому они, как пишет Егоров, задумались над новым термином, который бы не вызывал никаких «плохих» ассоциаций и не раздражал, в соответствии с принципом М. Е. Салтыкова-Щедрина: «Как бы это потемнее выразиться?» Московский математик Владимир Успенский предложил название: «Вторичные моделирующие системы». «Очень научно, совершенно непонятно» (Егоров).

Этот термин был уже использован в 1961 году, когда в Горьком (ранее и теперь Нижний Новгород) была организована конференция «Применение математических методов в изучении языка художественных текстов». Затем последовали «летние школы», проводившиеся в 1964, 1966, 1968, 1970 годах в Тарту (с согласия и при поддержке ректора Клемента, которого в итоге выгнали с этой должности). Но к этому времени «тартуская школа» уже успела пустить прочные и глубокие корни, а кафедра русской филологии Тартуского университета приобрела международный авторитет, с немалыми трудностями регулярно публикуя свои труды и организовывая симпозиумы, результаты которых были широко известны, читались и цитировались во всем мире.

Сам Лотман не мог воспользоваться многочисленными приглашениями на лекции и научные конференции за границами СССР. Этот ведущий исследователь нашего века находился под строжайшей опекой советских властей, и ему запрещалось выезжать за пределы страны (таких, кстати, называли: невыездными), что объяснялось его независимой позицией, а также тем, что он оказывал моральную и материальную помощь более или менее известным диссидентам (не говоря уже о Наталье Горбаневской, с которой Лотманы были близко связаны; их однажды посетил и Солженицын, за каждым шагом которого внимательно следили).

Несомненно, извлекли выгоду из этого запрета на поездки его ученики и слушатели, которые могли у него учиться, ведь он был не только выдающимся ученым, но и прекрасным педагогом, не жалевшим времени на студентов. Как вспоминает одна из учениц, он был настоящим педагогом, учившим, но не поучавшим, вдобавок убежденным в том, что неспособных учеников крайне мало, большинство просто не верит в себя, те же, кто старше – плохо разбираются в их внутренней жизни, которую надо разбудить, т. е. дать возможность раскрыться и показать себя[216].

В тот памятный день 6 ноября 1965 года мы оказались уже в большой трехкомнатной квартире Лотманов. До этого они долгое время ютились вместе с первенцем Мишей в одной комнатке, также полной книг и рукописей. «Очень был тяжелый быт, – вспоминает Егоров, – Да и денег не было. Поэтому у Лотманов в первые годы, например, с посудой было трудно, едва на себя хватало. Скажем, приходит семья Егоровых в гости, четыре человека сидят за столом: две тарелки есть, а уже третьей нет. У Ю. М. была изумительная вилка. Он всегда ее брал себе и называл декадентской. Один только зубец был правильный, второй зубец был в виде штопора, я не знаю даже, кто его так свернул, третий зубец был просто наполовинку оторванный, а четвертый зубец под девяносто градусов торчал. И вот Ю.М. виртуозно кильку или что-нибудь захватывал, умудрялся в рот отправить, а после каждого укуса очень залихватски смотрящим вбок зубчиком усы подправлял»[217]. Двери их дома всегда, до конца их жизни, были открыты совершенно немыслимым образом, если принять во внимание колоссальный объем работы, выполняемой хозяином и его женой. Не говоря уже о студентах, которые постоянно оккупировали их жилище (Лотман очень любил преподавать и рассказывал нам, что первый год со студентами он посвящает наверстыванию недополученного ими в школе и готовит их к прослушиванию лекций и посещению семинаров). Это была настоящая база для людей, которые стекались в Тарту не только в связи с различными конференциями или летними школами, о которых стоит написать отдельно. К тому времени с посудой проблем не было, а дом и стол Лотманов был своего рода бесплатной гостиницей или, как пишет Егоров, table d’hôtel при гостинице: кто-то здесь ночевал, кто-то заглядывал на часок, а оставался на несколько дней, гости из Питера и Москвы (и не только) толкутся за вечерним чаем, неведомо откуда прибывшие; впрочем, и за завтраком их не меньше. А когда, как мы уже говорили, в Тарту проходили конференции (а их было немало) или защита кандидатской диссертации, гости оккупировали стол с утра до вечера. У Лотманов не только всегда были открыты двери их дома, но они были готовы поделиться последним, поэтому неудивительно, что они сами часто влезали в долги. Но о деньгах в этом доме не было и речи. Как будто они не существовали. Точнее, они существовали только для того, чтобы их использовать. Как при таком настрое и подобном образе жизни могли быть созданы несколько сотен впечатляющих научных работ, основанных на колоссальном исходном материале и написанных чрезвычайно простым, понятным языком, при этом всегда на высоком, непримитивном уровне – действительно трудно понять.

Феноменальная память, талант, подкрепленные невероятным трудолюбием и любовью к своей профессии, принесли восхитительные плоды, умножая почитателей Лотмана и… завистников, на которых, как кажется, он не особо обращал внимания. «У него никогда не было „свободного” времени, – продолжает вспоминать Борис Егоров, – он всегда занимался. Все четыре года тяжелейшей Отечественной войны (а он от звонка до звонка провел ее на передовой) он держал при себе учебник французского языка и штудировал его, как только выдавались минуты затишья»[218]. К сожалению, его рисунки того периода не сохранились. Ведь Юрмих постоянно делал зарисовки – во время заседаний, бесед со знакомыми; размышляя, он, как только у него под рукой оказывался листок бумаги, начинал чертить какие-то образы людей, сценки, абстрактные линии-завитушки. И он делал это талантливо. Особенно ему нравилось рисовать карикатуры. Его превосходную автокарикатуру опубликовал Егоров в приводимых воспоминаниях, вторая была размещена в 1994 году в книге, посвященной ему и Тартуско-московской семиотической школе (он стилизовал себя, не без кокетства, под Эйнштейна, на которого он действительно был поразительно похож, не только из-за растрепанных длинных волос и густых усов). Кстати, его интересовала и математика (у Владимира Успенского он познакомился с Андреем Колмогоровым в 1960-е годы. «Лотмана больше всего интересовали, – вспоминал Вячеслав Иванов, – самые абстрактные области математики такие, как топология. В них он видел прообраз продуманного отчетливого построения науки и ее языка»[219], что, впрочем, и нашло отражение в тематике упомянутых выше летних конференций).

Жаль, что не были изданы, если кто-то из слушателей их записал, лекции Лотмана. Он был прекрасным ученым-импровизатором. Он привлекал студентов импровизацией изложения лекционного курса, насыщенного фактами и ассоциациями. Не раз у него возникала неожиданная мысль, которую он сразу же развивал. Аудитория тогда становилась свидетелем творческого исследовательского процесса. А еще он импровизировал, когда позволяло время, на… кухне, с удовольствием комбинируя различные оригинальные блюда.

Даже высылаемые нам свои книги он старался украсить чем-то забавным. Одна из них была обклеена большими трехсоставными марками с Индирой Ганди и Брежневым, разговаривавшими по телефону. Почтовый триптих – Брежнев и госпожа Индира держат трубки у уха, посередине телефон с проводом – в честь открытия прямой телефонной линии Москва-Дели. Мы неоднократно показывали это чудо. В галантерейном магазине «Дзбанушек» в нашем Залесе вид марки совершенно не развеселил владельца: «Знаете что», – заявил он нам. – Однажды в советской провинции я захотел купить сувенир; были только Ленины разного размера и в разных позах: на броненосце, Ленин с вытянутой рукой, бюсты Ленина, значки с маленьким Лениным. Я спросил: „Нет ли у вас Ленина с заводным механизмом?”. Продавщица нисколько не удивилась и со всей серьезностью ответила: „Нет, не присылают, но, может, Вы в Москве найдете, там все есть”».

Иногда Лотмана охватывала усталость. 2 сентября 1980 г. мы читаем в очередном письме к Егорову: «Первый раз встретил новый учебный год без подъема и с глубокой усталостью. Но вообще я ощущаю какое-то нервное веселье – хотелось бы некоторые научные вопросы обсудить со Сливовскими»[220]. Мы просмотрели нашу переписку с Лотманом и, к сожалению, не нашли ответа на вопрос, что он с нами хотел обсудить.

Его письма – тоже своего рода шедевры импровизации, в которых серьезность соседствует только с ему присущим юмором, игрой слов, придающей им шарм. Егоров несомненно прав, когда отмечает: «Почти каждое письмо Ю. М. – талантливое произведение. И, как правило, – ярко многожанровое. Здесь и глубокие научные размышления, и полемика, и описания быта и настроений; лирические излияния, отчет о кафедральных и издательских делах, о поездках; серьезный фундамент смешивается с юмором, иронией… Даже в предсмертные месяцы, когда он сознательно прощался с жизнью, писал друзьям возвышенные слова и завещательные просьбы, он мог разрядиться остроумной шуткой, поиронизировать над своими недугами…»[221].

Из двухсот пятидесяти писем, которые Лотман написал Егорову в 1958–1993 годах, адресат опубликовал в 1994 году семь на страницах петербургской «Звезды», затем подготовил вышеупомянутое издание писем, в которое, помимо их переписки вошла небольшая часть писем другим ученым и родственникам (выборка велась с учетом живущих людей и их потомков). Сразу вспоминается переписка Антона Чехова – настоящая эпистолярная проза, которая по мастерству не уступает его художественным произведениям. С учетом всех соотношений (характер, психология, стилистика, профессионализм) только с Чеховым, автором уникальной эпистолярной прозы, можно было бы сравнить корреспондента Лотмана, прекрасного, утонченного, владеющего пером, как редко кто из русских ученых ХХ века. Эта переписка еще раз демонстрирует безграничность знаний и интересов Лотмана, истинного любителя книг, обожавшего читать на разных языках.

Последняя книга Юрия Лотмана[222], вышедшая после его смерти, – это серия его телевизионных лекций, подготовленных автором к печати. Отсюда особый, очень оригинальный тип повествования, проводимый ученым, который умеет увлечь тем, как говорит (и пишет) о вещах, которые кажутся далекими, устаревшими, но, как выясняется, вечными, и по-прежнему актуальными, о моделях поведения и позиции людей, в данном случае русских – их отношении к себе, к другим, к знакомым, близким, семье. И все это показывается в аспекте широко понимаемой культуры, потому что в авторском представлении, с одной стороны, конкретный человек может быть носителем культуры, может активно участвовать в ее развитии, и в то же время, с другой стороны, культура и язык являются социальным явлениям. Именно круг этих вопросов прослеживает Лотман в своих лекциях, предпринимая попытку воссоздать реалии жизни, существовавшего «быта» (это понятие охватывает всю сферу человеческого существования – обычаи, повседневную жизнь и пр.) господствующего класса – дворянства – на протяжении веков в России.

Оба – и Зара Минц, и Юрий Лотман – жили в невероятном творческом напряжении, неоднократно подвергались различному давлению и преследованиям, которые вызывали стресс и приводили к общеизвестным физическим недугам, которые в конечном итоге ускорили их преждевременный уход – Зары Григорьевны в 1990 году, и Юрия Михайловича три года спустя. В заключении, не боясь чрезмерной патетики, хотим отметить, что они передали частичку своей незаурядности многим ученикам и почитателям в стране и во всем мире, а к их работам еще долгое время будут обращаться многие поколения образованных россиян и лишенных ксенофобии иностранцев.

Борис Федорович Егоров

Наша дружба с выдающимся литературоведом, эрудитом и превосходным преподавателем, издателем многих важных текстов, в том числе книг из известной серии «Литературные памятники», о которой с таким восторгом писал в письмах к нам Юлиан Григорьевич Оксман, т. е. с Борисом Федоровичем Егоровым, другом Лотмана и многих других выдающихся русских и зарубежных гуманитариев, продолжается с середины 1960-х годов[223]. Однако мы не можем вспомнить, когда и при каких обстоятельствах мы познакомились. Создается впечатление, что мы знаем друг друга очень-очень давно. Наверняка больше полувека!

Когда мы приехали в научную столицу Эстонии – Тарту, Борис Егоров, который провел там много лет, и в том числе с 1954 по 1962 годы заведовал кафедрой русской литературы, уже был в Ленинграде в качестве профессора, в том числе в нашем Герценовском институте, недавно переименованном в Университет имени А. И. Герцена.

Мы встречались в разное время и при разных обстоятельствах: в его городской квартире и на даче под Ленинградом, в Москве, а также у нас на улице Новы Свят и в Залесе, зачастую в сложные, переломные моменты. Нам всегда было, что сказать друг другу и подарить только что подготовленные книги, как свои, так и просто заслуживающие внимания. Мы также поддерживали постоянную переписку. Из разных университетских городов России, а позднее и из-за границы, приходили к нам письма и открытки, написанные мелким почерком.

Однако писать о человеке, об уважаемом ученом и его книгах непросто. Перечислять звания? Оговаривать содержание книг? Описывать лекции? Раскрывать секреты дискуссий? У нас все перед глазами, особенно встречи прошлых лет, когда не со всеми можно было открыто и без страха вести беседы.

Мы знали всю его семью, как и он с женой Софией нашу. Мы вместе переживали радости: поступление на ромгерм дочери Тани, ее брак со Славой Морозовым, рождение сына Кирилла, которого они часто оставляли с бабушкой и дедушкой. Их отъезд на Кубу и затем расставание. И, наконец, отъезд Тани в США и повторный брак уже там. Свекровь Татьяна Алексеевна Николаева готовила к нашему приезду разные лакомства, на даче мы вместе ходили за грибами… Наши письма, как и переписка с Оксманом, полны информации о пересылаемых друг другу книгах и оттисках. Борис Федорович не жалел времени на поиски нужных нам редких изданий, копировал их благодаря своим «связям» в библиотеках, объяснял всевозможные вопросы, возникавшие в связи с подготавливаемыми текстами, особенно в сносках. Мы также старались отблагодарить его с помощью польских изданий: к счастью, интересы Бориса Федоровича были обширными. Егоровы расспрашивали нас о сыне, его успеваемости, проблемах, у них же он вместе с другом Тадеушем Козьневским гостил во время своей поездки в Ленинград. Они вместе с нами переживали из-за смерти «бабушки Зоси» и Пухатека, также как и мы – смерть Татьяны Алексеевны в 1986 году, а совсем недавно, 2 февраля 2008 года, Софьи Александровны – жены Егорова.

Таня также побывала в Варшаве со своим первым мужем. Они жили у наших друзей на улице Краковске Предместье, у Войтека Наленча и Здзислава Домбровского, школьного друга Ренэ из Белостока. Со Славой мы бесконечно спорили, поскольку он был далек от позиций тестя с тещей и давал это понять. Нас не удивило, что Таня с ним рассталась.

Значительное место в нашей переписке занимает тема приездов. В 1967 году мы смогли сделать приглашение Егоровым в Польшу. Сначала мы не знали, что Софья Александровна в замужестве сохранила девичью фамилию – Николаева. Пришлось еще раз идти к нотариусу на аллеи Солидарности, носившие тогда имя Сверчевского. Затем возник вопрос о датах приезда, которые было сложно установить как из-за многочисленных занятий наших гостей, так и не менее многочисленных гостей у нас на улице Новы Свят и наших собственных запланированных поездок.

Наконец они оказались в Варшаве. Это был 1968 год. Март. Забастовки и манифестации. Ренэ устроил им жилье в гостинице Союза писателей – у нас в квартире было слишком тесно. В той же гостинице сидел одинокий Юхан Смуул, председатель Союза писателей Эстонии, небритый, потерянный – ни у кого не было времени им заниматься и заботиться о нем, он боялся выходить на улицу. Он очень обрадовался знакомым. Егоровы взяли его под опеку, показали ему, как и где пользоваться так называемыми гостиничными удобствами, включая кафе и столовую внизу. Он рассказывал, как его пригласили на телевидение, где он должен был рассказать о переводах произведений польских писателей на эстонский язык, и при каждой упомянутой им фамилии ведущий махал рукой и говорил: «Не надо, не надо!!». «А что надо?», – повторял он, полный сомнений и опасений, что это приведет против его воли к тому, что будет совершенно искажена картина переводов польской литературы в Эстонии.

Мы же втроем вместе бегали по городу, собирали листовки и слухи. Видели лозунги: «литераторы для пера, зубная паста для зубов!»[224], мы рассказывали нашим гостям, как студенты скандировали: «Пресса лжет!», «Кур-ве /Кур знает/ лучше!» (по рукам ходила запрещенная цензурой статья Дариуша Фикуса о журналисте по фамилии Кур, который писал антисемитские и антистуденческие статьи). Кроме «Политики», не было ни одной газеты или еженедельника без каких-то паскудных высказываний. «Столица» печатала пасквили на Лешека Мочульского, тогда связанного с режимом, затем с Конфедерацией польского народа, который незадолго до этого в Сейме щеголял расшифровкой аббревиатуры ПОРП – платные охвостники русских поработителей, а сегодня подозревается в связях с СБ… Мы заходили за сыном в школу, т. к. учеников могли забрать только их родителям, которые с этого времени несли ответственность за их поведение, особенно за участие в демонстрациях. Нашим друзьям было интересно все: плакаты, пресса, студенческие лозунги. Борис Федорович делал записи и задавал вопросы. Его симпатии были, конечно, на стороне студентов и сокращенных профессоров, чего он не скрывал. Ему были противны антисемитские лозунги. Интересно, что бы он сегодня написал о тех днях, что вспомнил бы?!

В те трудные дни мы поняли, что нас многое объединяет.

Мы одинаково реагировали на вторжение в Чехословакию, на изгнание профессора Мирослава Дрозды и его ассистентов из Карлова университета. В последний раз мы встречались с профессором на конференции в Оломоуце (а может прямо перед ней?), когда советские офицеры гуляли по городу со свертками, а участники конференции плакали по ночам… Нам было стыдно, что мы из Польши, из страны, участвующей во вторжении. Борису Федоровичу тоже было стыдно[225]. Все спрашивали, как все происходило в Польше, и что, на наш взгляд, их ждет. А их ждали массовые увольнения – потом годами они работали кочегарами в котельных, в лучшем случае низкооплачиваемыми чиновниками, теряя драгоценное время, которое уже не удалось наверстать после Бархатной революции. Мы все время переписывались, знали, что Дрозда уехал читать лекции в Югославии, и что еще незадолго до смерти выиграл конкурс на должность профессора Венского университета. И вскоре мы получили известие о его смерти на открытке с черной каймой…

Борис Федорович написал некролог, напечатанный в тартуском журнале «Альма Матер». В нем он выразил восхищение талантом и гражданским мужеством чешского русиста:

«Дорогой пан Мирослав! Никогда мне как русскому не избыть, не изжить чувства вины пред Вами: я не мог остановить советские танки, занимавшие Прагу в 1968 году, я не мог защитить Вас от чешских лакеев и подонков, выгонявших Вас из университета как честного ученого и педагога, не ставшего приспособленцем. И никуда не уйти от вселенского позора, павшего на мой народ, соучастника захвата Чехословакии в 1968 году и Афганистана в 1979»[226].

Борис Федорович – выдающийся ученый, эрудит, автор многочисленных книг по истории русской литературной критики XIX века, биографистики и теории литературы; он участвовал почти во всех конференциях Тартуской школы, посвященных как семиотике, так и конкретным литературным явлениям, а также во многих международных встречах. Изданная в Петербурге в 2001 году по случаю его семидесятипятилетия набранная мелким шрифтом библиография его работ уместилась на пятидесяти страницах (четыреста сорок две позиции)! А ведь в последующие семь лет автор тоже не сидел сложа руки… На польском языке в Гданьске в 2002 году вышел его чрезвычайно интересный и полезный сборник очерков по русской культуре XIX века (перевод Дороты и Богуслава Жилеков). Стоит обратить на него внимание.

Прекрасный лектор, он объездил с лекциями весь СССР, выбирая из множества приглашений, как он сам признает, города, в которых еще не бывал. Позже посыпались приглашения из-за границы. Он часто бывал в Польше: в Гданьске и Катовице, Кракове и Варшаве, везде его с энтузиазмом встречали очарованные им ученики. В Кракове после лекции ему аплодировали стоя – аплодисментам не было конца. В США он преподавал дважды: в январе-июне 1989 года в Вашингтонском университете и в 1994 году – также во втором семестре – в университете Чапел-Хилл в Северной Каролине. Оттуда тоже приходили письма. Он зарабатывал тогда деньги, чтобы купить квартиру для своего бывшего зятя, и считал каждую копейку. Слава согласился съехать только при условии, что ему предоставят двухкомнатную квартиру. Покупку удалось осуществить. До недавнего времени в старой квартире они жили втроем с внуком Кириллом. Сегодня их всего двое…

В польские вузы на кафедры русского языка и литературы постоянно направляли «посредственных, но ответственных» преподавателей, поскольку высылаемые из Польши до 1989 года именные приглашения либо не доставлялись адресатам, либо им просто отказывали в разрешении на выезд. Чуть ли не единственным исключением стал приезд в Люблин в Университет имени Марии Кюри-Склодовской Валерия Беззубова из Тарту. Выпускник этого университета занимался Серебряным веком русской культуры, а именно рубежом XIX и XX веков. Особенно его интересовало творческое наследие Леонида Андреева. Именно с ним Марии Цимборской (по мужу Лебода) посчастливилось начать написание докторской диссертации в той же области. Ее научный руководитель связался с нами сразу после приезда, он бывал у нас дома на улице Новы Свят, между нами сразу возникло взаимопонимание, мы полюбили этого преждевременно скончавшийся ученого, сочетавшего в себе колоссальные знания с невероятной скромностью. По семейным обстоятельствам он не смог продлить контракт и передал Марию на попечение нам. Я пишу «нам», потому что она многократно останавливалась на короткий и более долгий срок у нас в квартире на улице Новы Свят, когда мы уже жили под Варшавой в Залесе.

Однажды в нашей варшавской квартире появился разнервничавшийся Лебода (ныне профессор университета им. М. Кюри-Склодовской). Он возвращался из редакции «Славия Ориенталис», куда должен был что-то передать по просьбе жены, и секретарша редактора Базилия Бялокозовича (который сменил на этой должности Богдана Гальстера, вынужденного из-за преследований переехать в Познань) спросила его о теме докторской жены. В ответ она категорически не рекомендовала заниматься модернизмом, который историки литературы в СССР либо не изучают, либо отзываются о нем негативно. Мы заверили встревоженного химика, что секретарша Эльжбета Вишневская разбирается в русской литературе не лучше, чем мы в балете, и что выбрана отличная тема, и уж не ей точно о ней судить. И действительно, защита кандидатской диссертации и последующая докторантура прошли блестяще, а сегодня у профессора Цимборской-Лебоды уже собственные ученики.

Но вернемся к Борфеду. Фактически, все, что он пишет о Юрмихе и их пятидесятилетней дружбе, применимо и к нему. Усердие и доброта по отношению к другим. Открытость и чувство юмора. Порядочность и честность. Ефим Эткинд в своих «Записках незаговорщика», изданных в Лондоне в 1977 году, подробно описывает процесс отстранения его от работы в институте им. Герцена, давая многочисленные характеристики своим коллегам по работе, выделяет среди них лишь Бориса Федоровича как способного вести себя достойно. Надо признать, что мы с радостью прочли это в привезенной из Парижа книге, что полностью подтвердило и наше мнение, мы с еще большей гордостью восприняли свою многолетнюю дружбу с этим необыкновенным русским из плоти и крови, настолько лишенным и тени ксенофобии и с таким невероятным чувством реагирующим на различные события нашего мрачного ХХ века и совершенно новой реальности рубежа веков.

Невозможно не упомянуть еще об одной очень характерной черте нашего обаятельного друга: помимо чувства юмора от него исходило внутренняя веселость, радость жизни, даже в трудные моменты он умел получать удовольствие от мелочей и находить поводы для смеха. Проявлением этого стали «шарады», излюбленные «игры и забавы» во время встреч тартуской группы, каламбуры на русском и эстонском языках. А также, казалось бы, неуместные в случае серьезного ученого, розыгрыши, особенно первого апреля. Что привозил Борфед из Парижа? Ну, конечно, разные «сюрпризы» из магазина «смеха», он заранее радовался тому, как «обманет» коллег. Он был в этом не одинок. Ренэ также любил пошутить – в привезенном тоже из Парижа носе с очками и усами он явился на свой семинар и объявил хриплым старческим голосом: «Профессор Сливовский заболел и прислал замену…». Студенты не сразу отреагировали на первоапрельскую шутку.

Наш опыт и образ жизни Пухатека подтверждают также проводимую Борисом Федоровичем проверку людей и деление их на две категории.

«Я делю людей на две категории по поведению при необходимости раскошелиться в трамвае, музее, буфете, если присутствует несколько человек своих и неудобно из-за мелкой суммы расплачиваться каждому за себя: в таких случаях одни бросаются вперед, спеша расплатиться за всех, другие наоборот, любым способом замедляют ход, рассчитывая на альтруистов; ясно, что Ю. М. принадлежит к первой категории, к самой „бросающейся” ее части»[227]. Конечно, и сам Борфед принадлежал к той же категории.

Хотя сам он не любил – и не любит – кафе и рестораны (он всегда возит с собой гречку и растворимый кофе: достаточно кипятка и у него уже есть обед и кофе на завтрак или ужин), он часто приглашал нас. Мы вспоминаем, среди прочего, симпатичный совместный обед на корабле, пришвартованном к берегу Невы. Но сам он избегает изысканных мест, предпочитая простые блюда, все равно какие, лишь бы только домашние. Впрочем, он не обращает внимания на еду, что всегда беспокоит хозяев, потрудившихся приготовить что-нибудь вкусное…

Ни разу за более чем пятьдесят лет мы не поспорили, что не так уж странно, так как мы видели друг друга хоть и часто, но коротко. Но что поражало людей, так это его пятидесятилетняя дружба с Юрмихом без единой ссоры. Кто-то, писал он, даже спрашивал его напрямую, не мучил ли его никогда «комплекс Сальери». На что он ответил примерно так: «По всей видимости это я – Сальери (Юрмих больше похож на Эйнштейна, чем на Моцарта)». Действительно, сходство было поразительным. Егоров, как и Лотман, человек, лишенный капли зависти, не знакомый с такими чувствами, как ревность, подозрительность и злоба. Всем своим существованием он обезоруживает любого собеседника и слушателя.

Польская Сибирь

Неоднократно приходилось писать, что термин «польская Сибирь» означает не только Сибирь географическую, то есть земли за Уралом, но почти все места принудительного поселения поляков с давних времен до ХХ века. Как и в межвоенный период, так и сейчас Союз сибиряков охватывает всех депортированных и заключенных в лагерях поляков, где бы они ни отбывали наказание: в Сибири, Казахстане или на севере России. Подробнее на этом сейчас останавливаться не будем.

Сибирская тема, если она относилась к XIX веку и предшествующим векам, в ПНР не принадлежала к «белым пятнам истории», чего нельзя сказать о теме депортаций XX века. Но в то же время она не была предпочтительной. В первую очередь публиковались материалы польско-российских конференций в Москве и Варшаве, посвященные польским ученым, оказавшимся по разным причинам в Сибири, и их вкладу в мировую науку. Пионерами исследования польских ссыльных были Антоний Кучиньский[228] и Хенрик Скок[229]. Большая часть работ, касавшихся ссыльных, начиная с монографии Скока о сосланных после Январского восстания и Кругобайкальском восстании 1866 года, носила закамуфлированные названия: «Поляки на Байкале» (как будто это были туристы), «В Каменце и Архангельске. Воспоминания двух участников восстания 1863 г.»[230] (без указания, что во втором случае воспоминания касаются судьбы автора в Архангельской штрафной роте и в Сибири). Подобным образом Владимир Дьяков и Алексей Нагаев, нашедшие очень интересные источники в Военно-историческом архиве в Москве и документацию в Омске, назвали свою работу «Партизанская экспедиция Ю. Заливского и ее отзвуки…»[231], хотя она касается так называемого омского заговора (1833 г.) и других польских ссыльных, подозреваемых в нелояльности. Статьи по этой теме Доры Кацнельсон, написанные на материалах Читинского архива, и Болеслава Шостаковича, использовавшего иркутские документы, были запрятаны в томах «зеленой» серии. В этой же серии был опубликован очень интересный дневник униацкого священника Яна Сероцинского и архивные материалы прессы, освещавшей вопросы этого заговора[232].

Тем не менее, было положено начало публикациям из региональных архивов, ведь иностранцы, как правило, не имели доступа к архивам за пределами Москвы и Петербурга. Даже Франчишек Новиньский, который в 1987–1991 гг. работал в Москве над диссертацией[233], получил разрешение на поездку в Иркутск только в самом конце своего пребывания в столице. Но еще до этого при содействии Владимира Дьякова, знавшего шифры нужных дел, ему удалось в рамках архивного обмена получить в ГАРФе (в прошлом Центральный государственный архив Октябрьской революции, сегодня Государственный архив Российской Федерации) нужные материалы. Положение ученых кардинально изменилось после горбачевской перестройки. Судьбы польских ссыльных всех категорий в XIX и XX веках на долгие годы стали приоритетным предметом исследований. Именно тогда мы впервые попали в российскую провинцию и познакомились со многими интересными и доброжелательными людьми. С профессором Новиньским мы встречались практически на всех конференциях, заседаниях Сибирской комиссии и в более тесном кругу во время частных встреч.

Сергей Залыгин

Тем временем до этих перемен пока еще далеко. С первым родовитым сибиряком, писателем Сергеем Залыгиным, мы познакомились благодаря его повести «На Иртыше», которая появилась в 1964 году в журнале «Новый мир» под редакцией Твардовского и подверглась резкой официальной критике, обвинявшей автора в «защите кулачества». Моя восторженная рецензия была опубликована в журнале «Нове Ксёнжки» (затем перепечатана в моем сборнике статей 1967 г.[234]) и выслана добрыми людьми автору в переводе на русский язык, она не только поспособствовала тому, что автор, как он писал, душевно воспрянул, но также несколько успокоила атаки на него. Польский перевод его книги был опубликован в 1966 году. Конечно, это не была «историческая» книга, как описывает ее автор биографии писателя, ставя ее в один ряд с романами «Соленая падь» (1967–1968, польское издание: 1970) или «Комиссия» (1975, польское издание: 1980), также переведенными на польский язык Хенрикой Бронятовской. История, рассказанная в повести «На Иртыше», действительно касалась недавнего прошлого, но ее смысл был полностью современным. Драматическая судьба трудолюбивого, честного сибирского крестьянина, не сумевшего приспособиться к ужасным требованиям колхозной жизни, любящего деревенских бездельников и пьяниц, произвела на меня такое впечатление, что я до сих пор помню имя главного героя – его звали Чаузов.

Впервые мы встретились с Залыгиным в Москве, в ЦДЛ, потому что он жил в Переделкине (квартиры у него еще не было). По натуре он был замкнутым, немногословным, но в тот раз сильно благодарил за поддержку, рассказал что-то о себе и своих планах. В то время он уже был преподавателем Литературного института им. Горького (в том же родовом доме Герценых, во флигеле которого жила семья Явичей). Он вел семинар, встречался с молодежью и приглашал меня принять участие в его занятиях. Я был на них всего лишь однажды. Мне они показались неинтересными, бессмысленными – его педагогические способности явно не шли в паре с его писательским талантом. Позже между нами возникла переписка. Он держал нас в курсе того, что нового и интересного вышло и будет выпущено. Сам обратился к жанру эссе: писал о Чехове и Платонове. Сложно и непонятно. Еще вышли два упомянутых романа (также изданные на польском языке), отличавшиеся новизной и по содержанию, и по форме, но потом все обернулось неудачей. Как пел Александр Галич, «пошел в князья». Он занимал все более высокие должности в иерархии Союза писателей, ему приходилось участвовать в различных «обработках» своих коллег-писателей и принимать решения, противоречащие его совести. Я уверен, что ему было тяжело.

Конечно, все имеет свою цену. У него был упрощен выезд за границу (побывал и в Польше, мы вместе осмотрели город, а вечером пригласили его в кабаре «Дудек» на улице Новы Свят. Мы тихонько переводили, чтобы он знал, над чем все смеются. Разговор все еще как-то клеился).

Во время нашего следующего пребывания в Москве он пригласил нас в свою новую квартиру на Ленинском проспекте. Огромная, обустроенная квартира: мебель из ГДР, югославская плитка в ванной и так далее. Обед подала жена, холодная как все это хозяйство, чопорная будто аршин проглотила. Новая посуда, новые столовые приборы. Никаких вещей на память из Сибири. А мы когда-то получили от него в подарок красивый деревянный, расписанный вручную мастером, старый горшочек с крышкой, в котором храним до сих пор соль. Хозяин говорил или, скорее, общался с нами при помощи обтекаемых фраз, избегая текущих проблем, которые были так важны для нас и наших друзей. Мы по большей части молчали, понимая, что Залыгины знали, что в квартире полно прослушек, улавливающих даже шепот. Мы никогда еще не чувствовали себя такими чужими у русского писателя, которого мы уважали и любили. Мы лишь хотели, чтобы застревавший в горле обед закончился как можно скорее. Больше мы с Залыгиным не виделись и наша переписка прекратилась. Мы не возобновили ее даже тогда, когда он во время перестройки возглавил «Новый Мир» и начал печатать Солженицына…

На Байкале и в Иркутске

Символом перемен стала первая конференция, организованная Сибирским отделением Академии наук СССР в Иркутске и на Байкале к столетию исследований, проводимых поляками в этом регионе. Точнее, приглашение пришло из Иркутска, а уже на месте выяснилось, что нас ждало настоящее приключение – на маршруте Кругобайкальской железной дороги, построенной когда-то польскими ссыльными, был арендован старый поезд, и именно в нем проходил симпозиум. Мы оказались в двухместных купе (я и профессор Эльжбета Качиньская). Поезд медленно ехал вдоль берега, останавливаясь на старых станциях, где читались доклады и велась дискуссия. В поезде нас также кормили в вагоне-ресторане. Это был сентябрь 1989 года, чудесная солнечная погода, бескрайнее озеро, не зря называемое «святым морем». Вокруг скалы, желтеющие деревья и опавшая желто-коричневая листва. Мы в восторге ходили по склонам, вспоминая описания польских ссыльных, которые уже давным-давно были очарованы красотой сибирских пейзажей, особенно озера Байкал и его окрестностей. Мы сидели на берегу, гуляли и скучали по родному ландшафту. Декабрист Николай Лорер в своих воспоминаниях рассказывает о своем товарище, старом польском ссыльном, который всегда прогуливался в одном направлении. Когда его спросили, почему он не ходит по другим дорожкам, ответил, что, идя по пути на запад, ему кажется, что он становится немного ближе к Польше[235]. Именно тогда я познакомилась с профессором Збигневом Вуйчиком, знатоком судеб польских исследователей Сибири – ссыльных и путешественников, чрезвычайно отзывчивым и добрым человеком, эрудитом, председателем Сибирской комиссии, действующей при Польской академии наук; проводимые в рамках нее собрания полезны не только в академическом плане, но и доставляют огромное удовольствие от человеческого общения.

У меня был доклад о Агатоне Гиллере, и все время в голове крутилось его описание Даурии[236] – мест, которые он посетил, хотя он в качестве наказания был отправлен в армию и формально был обязан соблюдать дисциплину. Я представляла, как Петр Высоцкий производит в поместье знаменитое на всю Восточную Сибирь мыло с инициалами П. В. Все было как в прекрасном сне: чудесные виды, прозрачная вода Байкала, приветливые хозяева. Этот день 17 сентября я помню так, как будто все происходило вчера. Дата, которая сразу ассоциируется с 1939 годом.

Мы уже завершили наши заседания. Эльжбета Качиньская в купальнике плавает в Байкале. На берегу в форме подковы расставлены деревянные столы и необструганные скамейки. В корзинах полно рыбы – знаменитых омулей – и ведро, как нам казалось, водки, а точнее самогона. Профессор Качиньская выходит из воды, вытирается огромным полотенцем и, чтобы согреться, получает 100 грамм охлажденного напитка. Она выпивает их залпом, и глаза вылезают у нее из орбит. Она мужественно вздрагивает и приходит в себя. Самогон в ведре мало чем отличался от… спирта! Потом все рассаживаются и начинается застолье: нарезанный крупными ломтями хлеб, вкуснейшие омули, ну и спирт (желающие могут его разбавить водой из Байкала). Потом еще русское знаменитое пение – достаточно нескольких человек и уже есть хор. И они знают все строфы! В детстве я видела и слышала подобное пение во время войны, когда русские «шли на Берлин».

Это была незабываемая встреча и необычная конференция.

Необычная еще и тем, что, приехав домой, я постоянно рассказывала о двух вещах для меня «необычных», поскольку я впервые в жизни столкнулась с подобным, и это произвело на меня шокирующее впечатление.

На конференции присутствовал, в том числе, профессор Бабич. Мы идем по склону с видом на озеро, я представляюсь и говорю: «Как хорошо, что это не экскурсия «Орбиса». Никто ничего не продает, можно спокойно все осмотреть». В тот день мы также посетили музейную экспозицию Лимнологического института РАН на станции Листвянка (бывшая деревня Лиственичное), где стояли бюсты Бенедикта Дыбовского и Яна Черского и образцы фауны и флоры, а затем великолепные мраморные карьеры, где мы собирали красочные голубовато-розоватые осколки камней. Профессор Бабич с улыбкой отвечает: «Что вы говорите. Я, напротив, очень люблю торговать». Что ж, каждому свое… На каждой станции вокруг вагона собиралась толпа. Проводники и официанты продавали оставшиеся продукты: растворимый кофе, колбасные изделия и прочее. А рядом с ними пристраивался наш профессор Бабич, который тоже что-то продавал, что-то покупал и возвращался в свое купе навьюченным.

После завершения конференции мы остановились на день-полтора в Иркутске. Посетили дом-музей декабриста Сергея Волконского и находившиеся рядом родовые могилы его семьи. В этом доме, к сожалению, пол был покрашен масляной краской, которая, скорее всего, была несколько иного цвета, чем та, которой его покрывали по указанию красавицы Марии, урожденной Раевской, аристократки, семья которой обеспечила ей и ее мужу достойную жизнь и присылала прекрасную антикварную мебель и прочие безделушки из Петербурга. В какой-то мере в музее воссоздана атмосфера парадной залы, столовой и нескольких спален первой половины XIX века. Сюда приходили и наши ссыльные – их приглашали на концерты и вечера, учителем сына Волконских был Юлиан Сабиньский, участник тайной польской организации Ш. Конарского.

Затем мы уже в индивидуальном порядке отправляемся по магазинам. Ищем подарки друзьям и сувениры, а прежде всего что-нибудь сделанное из красивых уральских камней. Мы заходим в магазин, где действительно есть и кольца, и фигурки из этих камней, и обработанные для колец и кулонов камушки. И только мы уже собрались попросить продавщицу нам что-то показать, как нас обскакивает профессор Бабич и категорично заявляет: «Прошу запаковать все, что есть на прилавке». Мы спешно убегаем в страхе, что он нас узнает, и отправляемся на поиски другого магазина.

Находим и возвращаемся с покупками в нашу гостиницу. На первом этаже располагается продуктовый магазин. Эльжбета хочет зайти купить какую-то колбасу, которую она увидела на прилавке. В магазине вдруг становится тихо, продавщицы озадаченно глядят друг на друга, мы не понимаем, что происходит. В этот момент к нам подходит какая-то клиентка средних лет, с улыбкой протягивает нам карточки и говорит: «Мне она лишняя. Купите, пожалуйста, что вам хочется». В тот момент мы понимаем, что большая часть продуктов продается по карточкам. Мы чувствуем себя глупо, но пути назад уже нет – извиняемся и сердечно благодарим облагодетельствовавшую нас женщину, которая мгновенно исчезает. Нам стыдно – если бы не этот случай, мы бы ничего не знали о трудностях со снабжением и о карточках в провинции…

Но на этом история не заканчивается. Последние минуты в Иркутске. Собираем скромный багаж и от гостиницы отправляемся на автобусе в аэропорт. Все на месте, нет только профессора Бабича. Мы интересуемся у коллег, часто ли так бывает. И тут мы узнаем множество «историй» о научном пути нашего профессора. Что он член ПОРП и пользуется этим вовсю. Выбивает деньги на исследовательские цели. Тратит их на издание своих очередных опусов, о чем все знают, но никто не смеет слова сказать. Когда он был на съезде антропологов и этнографов в Канаде, его вместе со всей группой пригласили в вигвам вождя индейцев. Вождь велел гостям согласно индейскому обычаю взять то, что им нравится из увиденного. Все взяли какую-то мелочь, а профессор Бабич указал пальцем на огромную дорогую медвежью шкуру, висящую над постелью. Он ее получил и забрал. И никто из польской делегации не возмутился и не остановил его! Потом он гордо ходил по Варшаве в медвежьей шубе и хвастался, как обвел вокруг пальца индейского вождя.

Наконец-то мы отъезжаем. Через какое-то время профессор Бабич резко вскакивает и подходит к опекавшему нас Антонию Кучиньскому и что-то шепчет ему с испуганным лицом. Оказывается, что все деньги, предназначенные для дальнейших покупок в Москве, он оставил в своем номере в Иркутске под матрасом. Антоний звонит из аэропорта в гостиницу с просьбой проверить – ничего из этого не выходит, деньги исчезли. Во время остановки в Омске звонит еще раз, но ничего не удается найти.

Когда на наших улицах появились раскладушки с выложенным на них товаром, я сразу вспомнила о профессоре Бабиче. Он годами мучился, занимаясь наукой, будучи в душе коммивояжером. Теперь бы он мог расправить крылья, но капитализм пришел без его участия, поздно. Он умер слишком рано и был похоронен как бедный профессор, а не с почестями, причитающимися богатому и заслуженному бизнесмену…

По окончании этой замечательной конференции Эльжбета Качиньская полетела в Новосибирск, где ее ждали, и я со всеми остальными участниками села на самолет в Москву. Все отправились в гостиницу, а меня высадили у гостиницы «Украина», где я встретилась с Ренэ. На этом приключения с профессором Бабичем не закончились.

Как вспоминает Антоний, перед отъездом из Москвы, прежде чем они сели в автобус, профессор Бабич спросил, не забыл ли кто взять документы, все проверили, у всех все было в порядке. Они выдвинулись в аэропорт Домодедово, но на полпути выяснилось, что… профессор Бабич оставил свой бумажник с паспортом в гостинице. Пришлось вернуться, но самолет каким-то чудом не улетел и дождался пристыженных опоздавших.

* * *

Я остался в Москве. В тот раз меня пригласили на очередную конференцию, посвященную Антону Чехову. Ничего сенсационного из нее для себя я не вынес. Это была серия более или менее интересных докладов, заслушиваемых в здании Союза писателей СССР. Одно из заседаний вел Зиновий Паперный, подавлявший в себе желание пошутить. Слушая далеко неноваторские, но с виду научные выступления, он явно старался прикусить язык, чтобы не выступить с чем-то неуместным в этой группе.

Зато мне запомнилась автобусная экскурсия в Мелихово, подмосковное имение Антона Павловича, которое он приобрел в период своего процветания. После осмотра этой «латифундии», как в шутку прозвали эту небольшую усадьбу в семье Чеховых, в которой находится дом-музей, мы все должны были пойти в местный ресторан. Однако несколько дамочек, проводивших экскурсию и следящих за музеем и садом, заявили хором, что писатель никогда в жизни не выпустил бы гостей, не покормив их. Так и случилось. Нас собрали в самой большой, хотя на самом деле маленькой, комнате в одном из флигелей, где выставили на стол все, чем хата богата. Были соленые белые грибы, малосольные огурцы, чудесная квашеная капуста с клюквой и целыми маленькими яблочками, овощные салаты, приготовленные на месте, и неотъемлемый винегрет из свеклы, картофеля и соленых огурцов, как всегда залитый нерафинированным подсолнечным маслом. И, конечно же, много хлеба, масла, сметаны и, как обычно, водки, несмотря на введенный Горбачевым запрет. Неплохая вышла импровизация!

Трапезу мне также украсило очаровательное соседство с организатором нашей экскурсии – прекрасным собеседником, известным критиком и автором множества монографий Владимиром Лакшиным, одним из столпов «Нового Мира», так безжалостно и несправедливо очерненным Александром Солженицыным в его книге «Бодался теленок с дубом» и, как всегда милым, Жаном Бонамуром, с которым мы полные гастрономических – и не только – впечатлений проболтали весь обратный путь до Москвы.

В Москве меня поселили в гостинице «Украина», расположенной в одной из сталинских высоток. Когда Виктория приехала из Иркутска, с большим трудом удалось убедить руководство, что жена может пожить с мужем за небольшую доплату в одной комнате. У нее не было регистрации о том, что она была на Байкале. Она объяснила, что они ездили на поезде вокруг озера, так что кто должен был и где их зарегистрировать? Служащие на стойке регистрации ничего не понимали. Однако, поскольку они осознали, что мы настроены решительно и жену просто так не выселить, то хоть и неохотно, но разрешение дали.

Теперь мы уже вдвоем наверстывали упущенное. Ходили в гости к друзьям. Встречались в ЦДЛ. И, наконец, сюрприз – упомянутая выше международная конференция, посвященная Платонову. В городе, как никогда ранее, пустые полки и очереди за водкой. Первая[237] борьба с алкоголизмом в истории СССР, проводимая Горбачевым единственными известными ему методами – через запреты, которые не могли принести ничего, кроме увеличения производства самогона и уничтожения виноградных плантаций. И также растущей нелюбви к «реформатору» и его жене на родине, пропорциональной их популярности за границей. Именно с этой кампанией простые граждане связывали причину бед, постигших страну. Лишь только часть интеллигенции не могла не нарадоваться так называемой гласности, жадно пользуясь возможностью свободно выражаться и читать запрещенную ранее литературу. Мы тоже поддались этой радости, хотя ни на минуту не верили в положительный эффект антиалкогольной кампании…

Якутск – столица Республики Саха

Наш визит в Якутск откладывался дважды. Я уже решила не ехать, но однажды, в пятницу, когда проходили наши еженедельные заседания в Институте истории ПАН, неожиданно появились гости из самого Якутска: ксендз Анджей и председатель местного Союза поляков. Они горячо убеждали не отказывать, утверждали, что якутские историки очень заинтересованы в приезде поляков, что они давно готовились к этой встрече, которая могла бы положить начало сотрудничеству между Академией наук Якутии и ПАН. Им было трудно отказать, тем более что и 1-е отделение нашей Академии, и Институт политических исследований, где работала Малгожата Гижеевская, занимающаяся депортациями поляков в ХХ веке, в частности, сосланными на золотодобычу на Колыму, согласились покрыть расходы на поездку. Приглашающая сторона взяла на себе стоимость пребывания.

Наконец-то настал день отъезда. Сначала поездом в Москву, где мы с Малгожатой остановились на несколько дней у Ольги Морозовой в ее квартире на Новослободской улице, чтобы показать Малгожате город, в котором она никогда не была. Как всегда, Ольга старалась накормить нас самым лучшим, что ей удалось достать с большим трудом. Несколько салатов, балык из осетрины, какой-то сыр и, наконец, «зефир в шоколаде» к чаю. Скромнее, чем обычно… Хорошо, что у нас еще были какие-то припасы, которые мы взяли с собой в дорогу… Жара была жуткая, поэтому посещение города ограничивалось сначала только метро и Красной площадью. Но потом по нашей просьбе Леонид Горизонтов, прекрасно знающий свой город, несмотря на жару самоотверженно показал Малгожате все переулки старой Москвы, церкви в Кремле и за его пределами.

Затем мы полетели самолетом в Якутск. В самолете мужчины из нашей группы пили. Мы же глядели во все стороны. Малгожата держала перед собой карту, и если облака не закрывали вид, она сразу знала, где мы находимся, и то и дело восклицала от восхищения.

Далее все проходило согласно обычной при поездке на конференцию схеме: встреча в аэропорту, доставка в гостиницу, вручение программы. На месте уже были коллеги из Торуни, они ждали польского консула, не помню уже, из какого ближайшего города. Жара стояла адская, надвигалась буря, и мы решили отоспаться, хотя в этот раз как-то легко переносим смену времени – побеждает любопытство.

Нас предупредили насчет комаров, мы мажемся специально захваченным с собой в огромном количестве ванильным маслом – утром пахнем как свежие булочки, вечером… как несколько протухшие. Но комары – огромные, красные – как-то не переносят этого запаха, наверное, им неизвестного, так что у нас относительная тишь да гладь. Мошкары, которая отравляла жизнь нашим ссыльным, к счастью еще нет.

В огромном зале нас встречают два гигантских портрета двух бородачей, висящие над столом президиума. Мы замираем от удивления, полагая, что это должны быть Карл Маркс и Фридрих Энгельс – ни у кого больше кроме классиков марксизма-ленинизма не было бороды. Подходим ближе. Ничего подобного! Это великие поляки: Вацлав Серошевский и Эдуард Пекарский! Якуты использовали старую схему в соответствии с идеей конференции, сделав шаг навстречу ее польским участникам.

Организаторы делают все, чтобы мы чувствовали себя как можно лучше: в перерывах между обсуждениями водят в красивые деревянные домики, где нас ждут угощения, различные местные деликатесы, вкуснейшие бутерброды… Мы знакомимся с нескольких жителями Якутска, интересующимися польскими ссыльными.

Нас поражает отношение к полякам; всем известно, кем были Вацлав Серошевский, автор книги о якутах, и Эдуард Пекарский, автор якутско-монголо-русского словаря, издаваемого по сей день как в Якутии, так и в Японии. Работа Серошевского также вышла в красивом издании. Их имена знает каждый якут. Узнав, что мы из Польши, они широко улыбаются и говорят: «А, поляки, соотечественники Серошевского и Пекарского». Так говорят не только ученые Якутской академии наук, но и случайно встреченные люди: шофер в ужасно расшатанном автобусе, производящем впечатление, что в мгновение ока, как в немом кино, машина развалится, но все же добирается до места назначения; прохожий на улице. А в нашем старом издании энциклопедии издательства ПВН нет биографии Эдуарда Пекарского!

На конференции царит очень торжественная и сердечная атмосфера. Организаторы расстроены тем, что Анджей Серошевский, внук Вацлава, не приехал. Он даже не ответил на приглашение. А ведь его бы здесь на руках носили! В зале сидит местный православный священник, слушает нас, есть также ксендз Анджей, на минутку заглядывает консул Республики Польша, все время присутствуют два представителя правительства Ежи Бузека, в том числе Павел К. Они живут в гостинице получше, присутствуют какое-то время на заседаниях, но обычно исчезают по важным и только им известным делам. Задействовано местное телевидение. Малгожата рассказывает о судьбе польских заключенных трудовых лагерей на Колыме и их встречах с якутами – тоже заключенными. Приходят люди с радио и из прессы. Я рассказываю об удивительной истории Якуба Котона, который, как мне кажется, был мошенником, а не сосланным после Январского восстания, а также не был многократным, как он утверждал, беглецом из Якутии. Мои подозрения подтверждает знаток якутских архивов якутский армянин, сын ссыльных Павел Левонович Казарян. На полученной визитке отражены все его должности: доктор исторических наук, профессор, главный доцент кафедры истории Института гуманитарных наук Академии Республики Саха (Якутия), член Академии Северного форума, Союза журналистов РФ, заслуженный деятель культуры Якутии, профессор Якутского государственного университета (одно сокращение – РГО[238] – мне не удалось расшифровать).

Среди нас присутствует незрячая профессор Эва Новицкая со своими учениками: Павлом Тшчиньским и Робертом Вышиньским. Они объехали местные улусы – якутские поселения – с целью изучения того, что сохранилось с давних времен. Их принимали с распростертыми объятиями. О таком же отношении к ней рассказывает и очень милая Мария Магдалена Косько из Познани. Она тоже ничего не боится, ездит вглубь Якутии и получает много ценных свидетельств и экспонатов. Мы восхищаемся их усердием и энтузиазмом. Павел немного знает якутский, записывает песни, умеет уговорить старых якуток петь. Слушаем его записи и рассказы. Недавно я с удивлением увидела по телевидению, что Павел стал пресс-секретарем Министерства здравоохранения в Польше и вместо того, чтобы продолжать научную деятельность, он превратился в чиновника… Судя по всему, для него не нашлось места в университете. В свою очередь, у Марии в последнее время возникли проблемы с получением российской визы. Может теперь все изменится? Хорошо бы…

На одном из дневных заседаний присутствовал художник – пожилой якут Афанасий Осипов, автор одного из портретов Вацлава Серошевского. Он увлечен природой Якутии, в своих картинах стремится передать красоту Лены и красоту природы этой части Сибири. Малгожата заводит с ним беседу и выражает приятное удивление его обширными знаниями истории своего региона и Польши. На следующий день она получает в подарок прекрасный альбом с репродукциями его пейзажей и портретов.

Мы знакомимся с двумя очаровательными и мудрыми якутками – Агой Захаровой и Марфой Бровченко (последняя живет и работает в Москве). Мы беседуем с ними о судьбе якутов, о борьбе Советской власти с шаманами, которая привела к их полному физическому уничтожению; а это была их религия, очень важная для сохранения якутской идентичности, искоренявшаяся еще при царском режиме путем принуждения к принятию православия. Теперь уже изданная на русском языке книга Вацлава Серошевского «Якуты» (1992), описывающая их обычаи и верования, служит основой для восстановления некоторых обрядов. Нас с несколькими коллегами приглашают в один из домов, и мы восхищаемся тем, как хорошо они сообразили, кто есть кто, и кого стоит пригласить для откровенного разговора.

Поздно вечером, почти в полночь, мы встречаемся у памятника Ленину. С большим любопытством отправляемся в путь к одной из хрущевок, которая выглядит подобно всем остальным – с поврежденными от мороза стенами и облетевшей краской на лестничных площадках. На улицах асфальт то и дело горбиться – это вечная мерзлота поднимается на поверхность. Кругом над землей виднеются жуткие трубы водо– и газоснабжения. Наш основной ориентир – это огромный памятник Ленину, указывающий перстом на нашу гостиницу. Коллеги смеялись, что еще никогда им не доводилось встретить кого-либо, кто бы так, как я, радовалась Владимиру Ильичу. Действительно, меня, нигде не умеющей ориентироваться, появление на горизонте памятника вождю приводило в неописуемую радость: значит, мы не заблудились, а гостиница совсем рядом… Мы засиделись у наших якуток до четырех утра, в основном слушая их рассказы о ситуации в Якутии. Одна из присутствующих, старшая в роду, кажется, была шаманкой…

Мы отправились в обратный путь. Вокруг мрачные многоэтажки, которые, кажется, никогда не ремонтировались. Сам аэропорт в первый день произвел на нас незабываемое впечатление: какие-то груды металлолома, здание, которое, кажется, что через мгновение развалиться, все в пятнах и отслаивающейся штукатурке. Позднее якуты объяснили нам, что имеющиеся в их распоряжении стройматериалы делают внешний ремонт бессмысленным – достаточно одной зимы, чтобы все вернулось в исходное состояние. Немного отойдя от центра, мы попадаем в старый Якутск: деревянные дома лучше защищают от мороза, но они с легкостью затопляются при малейшем наводнении. Дождь не впитывается в землю из-за вечной мерзлоты, которая летом тает до сорока или семидесяти сантиметров в глубину, поэтому, когда начинает лить, улицы превращаются в ревущие речные потоки. Раньше якуты в случае наводнения переносили свои юрты в холмистые районы, сегодня «советская цивилизация», заставив их вести оседлый образ жизни, не обеспечила жильем из соответствующих материалов. С этим связано впечатление заброшенного, серого, неотремонтированного города. Единственное красивое здание (желто-зеленое) – это больница, построенная норвежцами из особых морозостойких строительных материалов. В Якутске живет находящееся в серьезном конфликте русско-якутское население, говорящее в основном по-русски. Якуты в частных беседах обвиняют Россию как царскую, так и советскую в том, что она принесла им только православие и водку, разрушив древнюю культуру и шаманизм. Как в анекдоте про чукчей, что им дала советская власть: «Раньше у чукчи было два чувства: чувство голода и чувство холода. Теперь у чукчи целых три чувства: чувство голода, чувство холода и чувство глубокого морального удовлетворения».

Мы также осмотрели Институт вечной мерзлоты с музеем и маленьким мамонтом, найденным в вечной мерзлоте, а также побывали в камере холода (сотрудники, русские, жаловались на полное отсутствие средств на исследования) и в Музее золота и алмазов. Малгожата демонстративно туда не пошла – она слишком хорошо знает цену, заплаченную за добытое золото на Колыме гибелью польских и русских заключенных…

Не обошлось и без комической истории, на этот раз с профессором Г. Какой-то якут хотел продать ему алмазы. Утром встречаем нашего профессора и удивленно спрашиваем, что у него случилось с руками и ладонями. Он рассказывает, что с этим якутом они били по камням, чтобы добыть алмазы, и что они до этого хорошо выпили, а так как у них не было инструментов, то разбивали алмазы руками. Мы посочувствовали и, хохоча, отошли в сторону.

С нами из Варшавы приехала прекрасная художница Паулина Копестинская, якутка, вышедшая замуж за поляка. В Якутске была организована выставка ее работ из Якутии и Польши. С нами был ее восьмилетний сын Камиль, который воспользовался возможностью навестить бабушку и дедушку. Кто-то все время им занимался, сажал его на плечи. В какой-то момент я вижу, что он сидит на плечах Павла К., и слышу, как тот говорит ему: «Ну что, ты еще наверно на плечах у замминистра не сидел?» (советники премьер-министра вроде бы в ранге замминистра). На что я заметила стоявшему рядом со мной ректору Гданьского университета происходящему из известной кашубской семьи Цейнов: «Вам обязательно надо взять мальчика на плечи. На ректорских плечах он еще не сидел!» Не могу понять, почему наших представителей высшей власти не учат, как вести себя на приемах в их честь. Они плохо знают иностранные языки, поэтому им все время скучно, а на церемониях они даже не в состоянии произнести тост. Незрячая профессор Эва Новицкая и ее опекуны могли высидеть до конца, а эти посреди торжества, не извиняясь, смываются, возможно, даже не подозревая, насколько им не хватает основ воспитания. Во время многих поездок в Россию после 1989 года (раньше у нас вообще не было таких возможностей) мне хватит пальцев одной руки, чтобы сосчитать представителей нашей власти, МИДа, за которых мне не было стыдно. Это была уже упомянутая Иза Ярошиньская, давний сотрудник Института литературных исследований Польской академии наук. Она ушла с поста атташе по культуре и уехала, когда ей не удалось выиграть борьбу с местным мошенником, неким Михайленко, который пытался опубликовать под своим именем опись Центрального исторического архива Петербурга в нашем Государственном архивном управлении. Более того, он представлялся как специалист по польским материалам в архивах, занимающийся Костюшко и его эпохой. Стоит добавить, что в результате публикации им нескольких документов, благодаря помощи Ежи Сковронека, было остановлено издание судебно-следственных материалов дела Тадеуша Костюшко, подготовленных двумя Владимирами: Королюком и Дьяковым. Невосполнимая потеря.

Другим представителем Польши «на своем месте», прекрасно знающим язык и достижения старой и современной России, был в Петербурге и сейчас в Москве историк Иероним Граля, который, как мне довелось в этом убедиться в Архангельске, может вести дискуссию не только в вежливой форме, но со знанием предмета, не скрывая своих взглядов, но никого не обижая и умело устанавливая множество контактов с научной и культурной элитой города на Неве; и, наконец, он издал при небольших вложениях множество интересных работ по истории польского Петербурга. В эту группу людей входит и мой коллега из института, профессор Эугениуш Дурачиньский, о котором еще пойдет речь.

На второй день конференции мы неожиданно получаем сообщение об изменении повестки дня – доклады перенесены на вторую половину, выступление фольклорного ансамбля отменено из-за того, что о своем визите объявил президент Якутии Михаил Николаев, наполовину якут, наполовину русский или обрусевший якут. Действительно, он появляется на сцене в конференц-зале и вместо приветствия произносит короткую речь о важности научных исследований всех иностранцев (немцев, корейцев, не только поляков), русских и якутов. Им особо подчеркивается, что все они были членами Российской Императорской Академии наук, и это самое главное. Произнеся это, он разворачивается и исчезает вместе с сопровождающей его свитой. Сцена подобная той из «Истории одного города» Михаила Салтыкова-Щедрина, когда новоприбывший градоначальник города Глупова на приеме обошел ряды чиновников и «(…) сверкнул глазами, произнес: „Не потерплю!” – и скрылся в кабинет. Чиновники остолбенели; за ними остолбенели и обыватели. (…) – Что ж это такое! – фыркнул – и затылок показал! нешто мы затылков не видали! а ты по душе с нами поговори! ты лаской-то, лаской-то пронимай! ты пригрозить-то пригрози, да потом и помилуй!». А градоначальник только и делал, что все повторял: «разорю!» и «не потерплю!».

В зале тоже все остолбенели. Не понятно, что думать о выступлении президента. Сбитые с толку, молодые польские участники обращаются ко мне, что нам нужно как-то на это отреагировать, потому что роль поляков, все-таки была исключительной. Я советую обождать и подумать, как поступить. Наши якутские друзья исчезают. Позднее они объяснили мне и Малгожате, что побежали домой посмотреть, не проходят ли какие-то маневры НАТО или что-то подобное, что спровоцировало выступление президента. Но по радио и телевидению – тишина. Все волнуются и боятся, что мы соберем вещи и, обиженные, уедем. Поэтому я решаю поговорить с директором Якутского гуманитарного института АН, профессором Василием Ивановым (все якуты еще в царские времена получали русские имена при крещении). В конечном итоге я говорю: «На мой взгляд, беспокоиться не о чем. Президент испугался, что поляков так тепло приняли, это его дело. Президенты приходят и уходят. А мы остаемся и занимаемся наукой». Думаю, я поступила правильно. Материалы сессии были опубликованы во Вроцлаве под заголовком «На берегах Лены. Польско-якутские связи: прошлое и настоящее»[239].

Чтобы хоть как-то сгладить неприятные впечатления, министр образования Республики Саха, академик Александр Ишков, человек культурный и образованный, пригласил к себе Антония Кучиньского и еще нескольких поляков (в том числе Малгожату) и вел с ними чрезвычайно трепетную беседу о необходимости тесного сотрудничества, о якутских могилах в Польше и необходимости увековечить память о них. Антоний получил список якутов, похороненных во время Второй мировой войны в Польше. Определить место их захоронения не составило особого труда – в Подольске хранится список павших советских гражданах, приписанных к существующим на сегодняшний день кладбищам, который в свое время по заказу агентства «Новости» подготовил Роман Мураны. Я сообщаю об этом Антонию. Я знаю, что на основе этого списка и ранее опубликованной (содержащей меньшее количество имен) книги «Память» семьи находят могилы своих дедов, а туристические агентства организуют с этой целью поездки на кладбища. В конце министр подарил всем небольшие сувениры, сделанные местными ремесленниками. На обратном пути я случайно оказалась рядом с ним, и у нас состоялся чрезвычайно интересный разговор о тяжелой ситуации в Якутии.

Антоний, в свою очередь, уехал, а точнее вылетел раньше, потому что заболел, даже попал в местную больницу перед отъездом, где получил лечение, а медсестра, типичная якутка, прочитав паспортные данные, воскликнула: «А, вы – поляк, у меня тоже прадед был поляком, я тоже полька!».

Перед отъездом мы имели удовольствие принять участие в празднике встречи солнца – самом большом традиционном якутском празднике, который ранее был под строжайшим запретом. Были конные соревнования, приезд гостей со всех улусов, угощение (запеченная жеребятина, кумыс и другие деликатесы). Были танцы прекрасных якуток в национальных костюмах. Мы стояли рядом с президентом, мрачным и неприступным. Его соседом был президент Чувашской Автономной Республики, влиятельный Николай Федоров, расслабленный, готовый говорить по-русски и по-немецки, полная противоположность Николаеву.

Затем еще была долгая прогулка вдоль Лены, короткая поездка на теплоходе. К сожалению, добраться до Ленских столбов не удалось – то ли сезон закончился, то ли топливо (скорее, последнее). Малгожата хотела полететь в Воркуту, самолет как раз улетал, однако гарантировать ее возвращение было невозможно (это могло произойти через день-два или через одну-две недели, в зависимости от многих обстоятельств, в том числе от количества привезенного топлива). Путешествие по России требует много времени и терпения.

Также мы посетили мастерскую якутских мастеров по резьбе фигурок, брошей и тому подобных чудес из кости мамонта. Фигурка, изображающая шамана-якута-дерево с восходящим солнцем, и по сей день радует глаз на улице Багатели.

Вновь аэропорт, вид нищеты и отчаяния, создается впечатление, что здесь все вот-вот рухнет. И все же этого не происходит – все работает, огромный самолет подается вовремя, и мы летим в Москву. Еще несколько дней мы проводим у Ольги на Новослободской. Ужасная жара, вонь от автомобильных выхлопных газов и только покрашенных во время ремонта стен дома. Спускаемся на лифте, выходим на улицу с намерением пойти в город и… возвращаемся, чувствуя, что ничего хорошего из этого не выйдет. На следующий день, счастливые, в купе ободранного «Полонеза» мы отправляемся в Варшаву. На границе идет досмотр белорусскими пограничниками (прописки в Москве нет, есть только случайно сохранившееся подтверждение о проживании в якутской гостинице), к которому я заранее настроилась по-боевому. Уверенная, что не собираюсь давать взятку, я требую вызывать «начальника». Высокомерный тон (Малгожата шепчет: «Как ты с ним разговариваешь? Будут неприятности!») и уверенность в себе всегда действуют одинаково. Главное, чтобы вас не вывели на перрон. Мы обе в пижамах. Результат оправдывает ожидания. Нам возвращают наши паспорта с проставленными штампами. Вскоре мы переезжаем границу через Буг.

Якутия навсегда останется в нашей памяти. Жаль, что этого никто в Польше не ценит. Есть ли в мире еще такой край и народ, которые бы так бескорыстно любили поляков?

Иркутск во второй раз

В Восточную Сибирь мы поехали уже вдвоем. Сразу в Иркутск с пересадкой в аэропорту Москвы. Это был сентябрь 2000 года. На конференцию приехала большая группа историков из Польши и Российской Федерации[240]. Время ее проведения совместили с торжественным освящением нового католического храма в Иркутске, которое прошло великолепно. Еще в самолете многие места были заняты священнослужителями разного, весьма высокого ранга. Некоторые из них летели из Чикаго. Наша соседка, тоже из США, оказалась родственницей епископа Ежи Мазура, которую он пригласил на церемонию, а также отдохнуть несколько недель на Байкале. Она ужасно устала от долгого перелета и смены часовых поясов, договаривалась с нами встретиться в Иркутске, но ничего из этого не вышло. Вероятно, она жила в резиденции епископа, а затем в одной из красивых вилл у озера, недавно построенных для нужд новой епархии.

Кафедральный собор святого Иосифа был возведен на небольшом возвышении на месте старого здания, находящегося в центре города и десятилетиями служившего филармонией. После долгих обсуждений церковные власти согласились построить новый храм на полученной площади напротив общежития, возможно, Иркутского политехнического института. Здание впечатляло современной архитектурой и богатством внутреннего убранства. По случаю юбилейного 2000 года, освящения собора и создания епархии вместо существующей администрации с центром в Иркутске было организовано на несколько дней роскошное (по меркам Иркутска) празднество для жителей, всех угощали, так что вокруг костела собралось бесчисленное множество людей.

На первый взгляд все выглядело очень красиво. Однако большая часть жителей не так благосклонно отнеслась к торжествам, как могло показаться. Раздражало богатство польского храма, а также построенные в красивейшем месте на берегу Байкала дачи для отдыха духовенства и приглашенных гостей. Все это контрастировало с общей нищетой жителей и разрушенными из-за отсутствия средств православными церквями.

Возможно, можно было бы смягчить ситуацию и достичь согласия, если бы не позиция епископа Ежи Мазура. Он приехал со своим собственным двором, был недоволен, как нам рассказали, пользовавшимся всеобщей любовью прежним священником, отцом Игнацы Павлусом из сальваторианцев[241], считая, что он не слишком активен и не может похвастаться достаточным количеством обращенных в католичество православных. Более того, он негативно воспринял существовавшую польскую организацию, которую назвал прибежищем атеистов и агностиков. Нам с горечью рассказывали, что он поддерживает «новый союз», «истинно католический», куда он охотно приезжает, чтобы отмечать Рождество, Пасху и другие праздники и торжества, тем самым углубляя существующие конфликты, ненужные споры, то есть разделяя, а не объединяя местных поляков и людей с польскими корнями.

Я была на организованной для участников конференции встрече с епископом Мазуром. На ней не было места теплоте и душевности, и было полное непонимание существующей ситуации. Меня не удивило, когда позже в прессе появилась информация о том, что епископ Мазур оказался персоной нон грата и 19 апреля 2002 года ему запретили въезд в Россию. Было понятно, что на протесты иркутчан против этого решения пришло не очень много людей, в них даже не все поляки приняли участие. Это, конечно, мои субъективные впечатления. Положительную роль на огромных пространствах Российской Федерации могут сыграть только такие священнослужители, как отец Игнаций, которые знают своих прихожан и связаны с людьми, помогая им в их беде. И такие люди, как отец Анджей в Якутске, который днем и ночью ходил по якутским домам и приносил помощь во время страшного наводнения: одеяла, воду, продукты. Он знал, что якуты слишком гордые, чтобы самим обратиться за помощью…

На тот момент я уже получила крупный грант от Комитета научных исследований на подготовку картотеки ссыльных участников Январского восстания. В Иркутске моей коллегой на многие годы стала Марина Новоселова, доктор геологических наук на пенсии, общественный деятель и очаровательная женщина.

* * *

Иркутск. С ранней юности я был очарован самим названием этого города, когда я читал роман Жюля Верна «Михаил Строгов» и, затаив дыхание, следил за судьбой офицера царской армии, посланного с секретной миссией в Иркутск, которому угрожают татары. Секретный документ, который он вез, должен был спасти город. Даже фильм, который я смотрел в 1960-е годы, не оставил меня равнодушным – он лишь утвердил во мне полученные ранее впечатления.

В отличие от Михаила Строгова, мы прибыли не с секретной миссией, а на конференцию, не на лошадях и днем, а на самолете и посреди ночи. Мы знали, что нас должен встретить профессор Болеслав Шостакович, племянник известного композитора Дмитрия, краевед, знаток истории польских ссыльных XIX века, среди которых был и его дед.

Стоит! Ждет нас. Вместе мы высматриваем наш багаж, который бесконечно долго приходится ждать в соответствующем ангаре. Наконец, мы вылавливаем чемоданы, но тут выясняется, что Виктория вместе с багажными квитанциями, без которых нас не выпустят, куда-то исчезла. «Где она? – очень озабоченно спрашивает Шостакович, беспомощно оглядываясь, повторяет снова и снова: «Была же, была, я сам ее видел, хорошо ее видел, только что была, и исчезла. Ну, была и исчезла». Очень забавно это выглядело и произносилось. Наконец, потеряшка нашлась. Мы сонно тащимся к ожидающей нас машине. Вокруг ничего, совсем ничего не видно – хоть глаз выколи, ни один фонарь не светится. «Экономят», – поясняет Шостакович. При этом он извиняется, что не успел заказать гостиницу: «Прошу прощения, но временно вам придется пожить в частном секторе, но в центре, очень извиняюсь, временно». После нескольких часов перелета и смены времени мы совершенно никакие и нам все равно где, главное лечь спать. Шофер долго крутит по темным улочкам, наконец останавливается у каких-то многоэтажек. Мы снова вместе бродим в поисках нужного подъезда. Наконец, водитель каким-то собачьим чутьем находит искомый номер квартиры. Четвертый или пятый этаж без лифта. По безжалостно оббитой бетонной лестнице, обтирая тяжелые чемоданы о шелушащиеся стены, когда-то окрашенные в темно-синий цвет, мы добираемся до открытой двери. Нас ждет хозяин бурят. Симпатичный человек. Квартирка уютная, очень чистая, тихая, старого холостяка. Ванная вся розовая. И кухня тоже. На стенах висят не репродукции, а картины. Как оказалось, местных художников. Совсем неплохие.

Хозяин оказался французским филологом. Он ездит во Францию на аукционы картин как переводчик (вполне прилично говорит по-французски). Вспышка света в темноте. Александр Иванович объясняет, что телефон перестал работать – он только что облил его кипятком. Остальная техника в порядке: плита, телевизор. Вода подается только в определенное время. Тем временем Шостакович, неся наш багаж, запутался в проводах, споткнулся и вырвал их «с мясом» из розетки. Так что телевизор уже тоже сломан. Нам все совершенно безразлично – главное лечь спать. Хозяин, для которого сумма в сто долларов – приятная прибавка к зарплате в университете, очень доволен нашим приездом и обещает, что на следующий день все будет исправлено. И действительно, утром он приносит новый телефон, а вечером мы застаем уже починенный телевизор. Мы решаем отказаться от гостиницы – жизнь в обычной хрущевке нам интереснее, особенно перспектива поговорить с бурятом по-французски.

На следующий день по дороге в университет, где должны проходить наши заседания, мы проезжаем на трамвае мимо старой рыночной площади, где сгрудились в основном киоски с одеждой, обувью, каким-то секонд-хендом, рядом с трамвайными путями несколько будок, в которых сидят на табуретках старики, занятые ремонтом мужских и женских сапог, туфлей, сандалий. Один из них занимается склейкой кроссовок и кед. И у него много клиентов…

В нескольких остановках далее находится огромный новый рынок. Позже мы несколько раз посетим его, будем любоваться прекрасной рыбой, как свежей, так и копченой, медом и молочными продуктами. Всего огромное количество. Вокруг рыночной площади идет торговля с рук: бабы с корзинами полными грибов (нет только белых, которые не растут в Сибири). Грустно было узнать спустя несколько лет по телевидению, что это великолепное здание со всем его содержимым полностью сгорело.

Всего в нескольких шагах, на улице Тимирязева, живут Шостаковичи. Очаровательная хозяйка дома приготовила нам обед, как говорится, не только из деликатесов с рынка, но и из собственных запасов. Мы с сожалением получили в Польше известие о том, что беспощадная болезнь преждевременно унесла ее в могилу. Она оставила дочь – студентку. Отец вскоре нашел ей преемницу.

На этот раз у нас будет много времени, и мы можем побродить по старому деревянному Иркутску, по широким улицам и малым переулкам, посмотреть на ветшающие деревянные дома, украшенные ажурными кружевами из дерева с уникальными узорами, и окружающие их заросшие сады. То там, то тут мы натыкаемся на сгоревшие остатки домов, по мнению местных жителей, их специально поджигают, чтобы переехать в новые кирпичные «спальные» районы или построить новый дом «со всеми удобствами». Нет денег на обновление и реставрацию этих прекрасных памятников… Деревянный, прекраснейший Иркутск, наверное, обречен. Останется от него лишь несколько домиков на показ… Мы идем дальше вниз к Ангаре, и хотя здесь ее удалось покорить, она и так производит довольно грозное впечатление.

Теперь мы ближе знакомимся с Мариной Новоселовой, симпатичной пожилой женщиной, сухонькой, седой, чрезвычайно подвижной, с живыми глазами. Один из ее прадедов приехал сюда как польский ссыльный. Марина ищет свои корни, она – член местного объединения поляков «Огниво» и работает в нем архивистом. Со временем она досконально познакомилась с иркутскими архивами и охотно присоединилась к работе под руководством Виктории, которую прозвали капитаном Грантом, поскольку она получила значительный грант на эти исследования. Теперь по договору Марина получает доллары, которые перевезены для безопасности в специальном поясе. Марина отчитывается за свой «участок» работы. По ее словам, это первый раз, когда она держит в руках «зеленые», да еще и крупную сумму, так что напуганная она идет с ними домой. Затем звонит нам и сообщает, что без проблем добралась с сокровищами до места.

Она стала для нас замечательным экскурсоводом по своему родному городу. Здесь жили ее деды и прадеды, у них был красивый дом, хорошо знакомый ей с детства, и типография. И дом, и типография существуют и сегодня. Мы останавливаемся у великолепного дворца, в котором находится резиденция Союза писателей Восточной Сибири, бывшем Союзе писателей СССР. Это как раз дом семьи Новоселовых. Поднимаемся по мраморной лестнице. Марина была здесь в последний раз во время революции. Позднее она не говорила ни о своих польских корнях, ни о своем происхождении и собственности предков. Теперь она с изумлением смотрит на знакомые комнаты, видит переделки, закрашенные ужасной масляной краской стены. Взволнована.

Знакомимся с председателем Иркутского отделения Союза писателей России поэтом Андреем Румянцевым. Мы получаем в подарок несколько книг, в том числе Валентина Распутина, известного в переводах в Польше («Живи и помни», «Прощание с Матерой», «Пожар»), и теперь занимающегося низкопробной публицистикой, пропитанной антисемитизмом, с националистическим уклоном при явной поддержке членов этого союза. Румянцев, несмотря на наши попытки обсудить это, тему не поддерживает. Время от времени кто-то заглядывает в его кабинет. Мы встречаемся с местной поэтессой и покупаем в киоске книгу ее стихов для автографа (она не может нам ее подарить, потому что, как говорит, осталась без денег).

В ближайшее воскресенье нас приглашают в другой профсоюз, который какое-то время тому назад отделился, протестуя против взглядов Распутина и его товарищей. Как рассказывает его президент – поэт, критик и журналист Анатолий Кобенков, оба союза расположены на улицах двух разбойников: один – на улице Степана Разина, другой – Феликса Дзержинского. Последний разместился в деревянном, разрушающемся из-за отсутствия средств на ремонт доме. В плачевном состоянии находятся даже санузлы (что, впрочем, обычная для Иркутска проблема). Двухчасовая беседа проходит в честной, открытой и полезной для нас атмосфере. Кобенков тактично говорит о разногласиях, которые привели к расколу. Решающее значение имел национальный вопрос, а последней каплей стала публикация «Протоколов сионских мудрецов» в ежемесячнике «Сибирь».

В последнее время среди сибирской интеллигенции возникли дискуссии о национальной идентичности, православной церкви и роли «чужаков» в русской культуре. До этого здесь не было острых национальных конфликтов – Сибирь давно стала конгломератом разных национальностей, и население к этому привыкло. Местные жители гордятся отсутствием масштабных конфликтов. Как говорят, здесь уважали трудолюбие, честность и надежность, а не то, откуда ты приехал и какой национальности. Но так было раньше. Сталинский террор внес свои коррективы (не случайно сегодня так много людей признают свои польские корни – раньше они скрывали это, опасаясь преследований). Сегодня эти проблемы вновь возникли и вызывают жаркие дискуссии. Например, упомянутый Валентин Распутин – некогда оплот «деревенской прозы», сегодня является выразителем ксенофобии, антизападничества, выступает против всего того, что привело к свержению коммунизма. На собрание пришли немногие из членов профсоюза. Кобенков объясняет это не отсутствием интереса, а «выкопкой» – времени для уборки урожая в Сибири мало, потому что скоро могут наступить заморозки. Мы получаем книги, которые я буду использовать вместе с купленными в местном книжном магазине на семинаре по переводу в Варшаве.

* * *

Однако не обошлось без странностей. На этот раз они были связаны все с тем же, что и в Якутске, профессором Г. Он приехал со своим другом и должен был выступить с докладом, с которым он успел объездить уже все сибирские конференции, но ушел в первые дни в запой, забыв, с какой целью приехал в Иркутск. В течение нескольких дней сессии неоднократно задавался вопрос: «Где профессор Г., будет ли он выступать?». Тогда коллеги из его гостиницы сообщили, что, к сожалению, нет. Питьем до чертиков никого в России не удивишь. Однако профессор и его спутник не только выпивали в его номере, но и выходили с бутылкой и приставали к приглянувшимся им служащим гостиницы, чтобы те выпили вместе с ними. В конце концов его коллегам пришлось ему помочь вернуться в гостиницу и уложить его в постель. Славы нашей делегации это не принесло, поэтому, когда в день поездки он появился в веселом настроении, я, не стесняясь, ехидно спросила: «Ну что, к прогулке по Байкалу, протрезвели?»

А прогулка на катере по «святому морю» была действительно замечательной. Прозрачный Байкал, бескрайние голубые просторы, прибрежные скалы и заросшие деревьями холмы. Наши подруги красиво пели русские песни и романсы, несмотря на ветер и холод, нам было тепло и уютно… На берегу продавали копченого омуля и другую рыбу. Мы ели ее руками. Вкусно!

Дважды Казань

Первая встреча в Казани прошла 13–15 октября 1993 года без моего участия. Организаторами были профессор Юлиуш Бардах, в то время председатель Комиссии польских и российских историков 1-го отделения Польской академии наук, и профессор Ярослав Щапов, который действовал от имени Российской академии наук. Темой была деятельность польских профессоров и студентов в российских университетах в XIX – начале XX веков. Издание, совместное с Казанским университетом, вышло на русском языке в Варшаве (причиной послужили финансовые трудности Казанского университета, которые преодолел профессор Бардах, не желавший откладывать в долгий ящик интересные материалы[242]. Эта книга стала итогом многолетнего сотрудничества академиков Бардаха и Щапова с историками, занимавшимися польско-российскими отношениями на протяжении веков. Пять лет спустя я сменила на должности председателя Комиссии польских и российских историков 1-го отделения общественных наук ПАН профессора Бардаха только по настоянию профессора Януша Тазбира, которому я не смогла бы отказать в выполнении любой работы, хотя задачи организационного характера требует от меня больших усилий. Сказано – сделано. В настоящее время – в июне 2008 года – я передала эстафету в надежные руки представителю более молодого поколения Лешеку Заштофту.

Следующую встречу в Казани (8–12 сентября 1997 г.) мне представилась честь организовать вместе с профессором Измаилом Шарифжановым. Тема, которую он предложил, была мне особенно близка: «Польская ссылка в России XIX–XX веков: региональные центры». Из Польши нас было десять человек, мы все были знакомы; в Казани мы еще больше сблизились, а затем начались наши ежемесячные встречи в Сибирской комиссии при том же 1-ом отделении ПАН, которые по сей день ведет профессор Збигнев Вуйчик. Заседания проходят в библиотеке Института истории науки ПАН во дворце Сташица.

На вокзале в Москве мы ждали пересадки на поезд до Казани. Произошло какое-то недоразумение, так как проходили «Дни Москвы», и поезда были переполнены; наш «Татарстан» уехал, а нам пришлось перебронировать билеты. Этим занялась энергичная Эльжбета Качиньская и отвоевала спальные места в вечернем поезде, к сожалению, по четыре человека в купе. Уставшие от ожидания, мы, наконец, разложили свои вещи и продолжили путь. Это путешествие не было комфортным.

Но зато в Казани нас ждали только приятные сюрпризы. Сам президент Татарстана Минтимер Шарипович Шаймиев взял на себя шефство над нашей конференцией, что также придало ей соответствующий статус. Мы жили в местном санатории, в очень чистых комнатах, на заседания нас возил довольно большой автобус. С едой тоже проблем не было. После отдыха нас отвезли в город, красиво расположенный на Волге. Я хотела, чтобы в таких проектах участвовали молодые люди, аспиранты и только что защитившиеся кандидаты наук. Неудивительно, что они задавали тон в перерывах между заседаниями и вечером на стихийно организованных танцах. Местная молодежь с радостью знакомилась, а некоторые из нас, «постарше», отправлялись к себе в номера. Это не снизило уровень выступлений и дискуссий, что хорошо видно по объему материалов, опубликованных в Казани на русском языке в 1998 году: «Польская ссылка в России XIX–XX веков: региональные центры». И подумать только, что почти все эти «молодые» люди сегодня, спустя всего пятнадцать лет, стали профессорами…

Я не собираюсь утомлять пересказом различных, как это бывает в таких случаях, выступлений. Желающие могут ознакомиться с ними в библиотеках. Обращу лишь внимание только на одну характерную конфликтную ситуацию: Валентина Парсаданова, говоря об убийстве польских военнопленных в Катыни, объяснила это причинами государственных интересов Советского Союза и сравнила с истреблением буров англичанами. Это вызвало бурю эмоций. От имени собравшихся ей ответила Наталья Лебедева, которая как раз перед этим выступила с докладом о расстрелах и депортациях поляков в СССР в 1939–1941 годах. Смысл ее высказывания был в духе Герцена: тот факт, что другие народы совершают подлости, не оправдывает совершаемых в СССР преступлений. И никакими государственными интересами это не объяснить. (Я уже приводила мнение Натана Эйдельмана о Парсадановой).

Это нисколько не нарушило атмосферы встречи.

На церемонии открытия Ян Трынковский вручил Казанскому университету памятный подарок – медаль Варшавского университета. Позже состоялись инаугурационные речи. Затем проректор Казанского университета, профессор физики, внезапно исчез из президиума и через некоторое время вернулся с небольшой коробкой. Он протянул нам ее с некоторым смущением, сразу объяснив, что университету еще не вернули его давнего покровителя. Как выяснилось, уже в 20-х годах покровителем университета вместо выдающегося математика Николая Лобачевского стал Владимир Ленин, который здесь недолго учился. В результате в дар нами был получен на красивом отполированном прямоугольнике из камня, называемом халцедонитом, золотой силуэт молодого Ульянова, который, по словам проректора, «еще не успел сделать ничего плохого». В завершении конференции нам также подарили небольшой ковер с изображением Казанского кремля. По возвращении я передала этот подарок профессору Янушу Тазбира, который сомневался, следует ли его вешать на стену или все-таки положить на пол; в то же время он любезно разрешил мне оставить у себя «молодого Ленина», которой еще не успел приказать никого арестовать или расстрелять…

Участники предыдущей сессии, состоявшейся за два года до этой, говорили, что профессор Бардах не разрешал им никуда выходить из гостиницы по вечерам – напуганный рассказами, он боялся возможных нападений. Так что им ничего не оставалось, кроме как пить в гостинице привезенную зубровку и местный самогон. Мне никто ничего не рассказывал, ничем не пугал, поэтому я отпускала всех, куда они хотели. Так, если не было танцев, мы гуляли по центру Казани целыми вечерами. Помню главную торговую улицу, где я выбирала подарки, белый кремль, то есть резиденцию президента, больше ничего: никаких сувениров, местных ремесленных изделий в магазинах не было. Город явно еще не был подготовлен к приезду туристов.

Все вместе идем на рынок, по которому сразу видно «состояние снабжения». Даже сюда приезжают торговцы из Польши. Перекупщики рассказывают, что часто сами ездили на «Стадион Десятилетия», но в последнее время это менее прибыльно. Малгожата покупает метлу из ивовых прутьев, которую она всю дорогу носит в руках, вызывая всеобщий восторг – как героиня из «Мастера и Маргариты», отправляющаяся на шабаш ведьм. (По сей день это метла стоит в вазе в ее варшавской квартире…).

Эльжбета Качиньская, в свою очередь, часто исчезает из виду – она любит ходить по городу одна. Малгожате показывает музеи и интересные места Казани студент-татарин; они свободно говорят на различные темы на английском языке. В отличие от советских времен, молодое поколение как русских, так и представителей других национальностей Российской Федерации владеет иностранными языками, в первую очередь английским. Среди участников я нашла еще четырех подопечных – так называемых детей капитана Гранта, которые отлично справились с возложенной на них задачей – поисками в местных архивах. Этим занимались: Татьяна Дворецкая из Вятки, Валентина Латыпова из Уфы, Вячеслав Павлов, чуваш из Чебоксар и Светлана А. Перминова (ныне по мужу Мулина) из Омска.

Обратный путь до Москвы мы провели в элегантном поезде «Татарстан», в двухместных купе. Мы также получили в подарок огромные упаковки с шоколадом с видами Казани на коробке и на каждой шоколадке внутри. Девятеро из Польши сразу пересели на «Полонез», а я, как обычно, еще на несколько дней осталась в Москве у незаменимой Ольги Павловны на Новослободской. Надо было заняться вопросами, связанными с картотекой, что-то проверить в архиве (я как раз готовила «Словарь польских ссыльных первой половины XIX века»), договориться о следующих встречах и навестить стареющих и болеющих друзей из нашего поколения…

* * *

Во второй раз мы поехали в Казань через несколько лет уже вдвоем. Основной целью была работа в местном архиве. У нас было много времени, ничто нас особо не ограничивало. Измаил Ибрагимович Шарифжанов заказал нам номер в небольшой гостинице в центре города. На вокзале нас встретил его аспирант Виктор Туманин, который писал диссертацию по послевоенной польской историографии (центральной фигурой он выбрал познаньского исследователя Ежи Топольского). Мы познакомились с ним в Варшаве, когда он по нашему приглашению приехал собирать материалы для своей диссертации. В Познани его встретили с распростертыми объятиями, а вдова Топольского даже предоставила ему возможность поработать с семейным архивом.

После небольшого отдыха мы отправились в город. Расположение Казани действительно впечатляет. Во всяком случае, сама Волга, увиденная утром из окон поезда, когда он переезжал через нее, производит довольно сильное впечатление своей бескрайностью. В прошлый раз Виктория, занятая конференцией и ограниченная временем, едва успела хорошо осмотреть город. Только теперь, когда мы часами вместе бродим по улицам и переулкам, мы узнаем его красоту. Мы осознаем, что здесь доминирует своеобразная амфитеатральная «структура», которая красуется своими классическими постройками в бело-желто-салатовых тонах. Лишь несколько домов были снесены и заменены серыми многоэтажками, в которых сейчас расположены дорогие магазины с модной одеждой. Город, который годами находился в заброшенном состоянии, что было заметно в прошлый раз, теперь восстанавливается и реставрируется. Можно часами гулять по нему и все равно обнаруживать что-то новое. С вершины, на которой возвышается Кремль XVI–XVII веков с Благовещенской церковью, башнями Спасской и Сююмбике, видно плотно застроенное пространство, отделенное от «амфитеатра» узким каналом. Внутри Кремля идет строительство огромной, как говорят, самой великой из самых великих мечетей, которая вместе с минаретами должна закрыть высокие здания, посвященные победе Ивана Грозного над Татарским ханством. Сегодня мечеть закончена, и она фактически доминирует над городом.

Из университета, где нас ждут заведующий кафедрой новейшей истории Измаил Шарифжанов и несколько коллег, мы отправляемся в архив. А пока мы проглатываем чудесные бутерброды с «малосоленым» лососем, приготовленные женой Измаила, и вкуснейшие пирожки, все домашней работы. Этими пирожками нас угощают постоянно – их постоянно готовит какая-то домохозяйка для университета. Это местный деликатес.

Дорога в архив ведет через центр города. С длинной торговой улицы мы поднимаемся по ступенькам на следующую и через мгновение оказываемся на месте. Из всех областных архивов лучше всего оборудован Национальный архив Республики Татарстан (НАРТ) – в нем есть современные копировальные аппараты и аппараты для просмотра и изготовления микрофильмов. Чтобы сэкономить время, мы делим между собой описи и выписываем в четыре руки нужные для картотеки шифры материалов дел, которые мы заказываем на следующий день. Они касаются казанской арестантской роты, в которой наряду с архангельской ротой оказалось больше всего польских повстанцев Январского восстания. Кроме того, мы заказываем огромный том – список католиков, живших в Казанской губернии в середине XIX века. Интересно, зачем его составили? В течение ближайших дней мы справимся с просмотром подготовленных материалов и закажем необходимые фотокопии и микрофильмы. Все это мы получим еще до отъезда, сделанным на очень высоком уровне. Тронутые вежливостью и добротой сотрудников архива, мы по традиции приносим небольшие подарки из Польши «в качестве сувенира».

На этой же улице, прямо рядом, находится кафе Джованни, которым управляет местный итальянец. Мы будем его постоянно посещать вместе с местной молодежью. Вкусный кофе. И всегда к нему что-нибудь вкусненькое. Позднее мы найдем еще одно место – типично татарское – с не менее вкусным кофе и сладостями, напоминающими арабские.

Здесь мы встретимся с «детьми капитана Гранта»: очаровательной Лерой (Валерией Пичугиной) и Славой Павловым, который, узнав о нашем приезде, приедет к нам из Чебоксар. Они, как обычно, получат под расписку «грантовые зеленые», подпишут договоры, а затем по электронной почте будут отправлять результаты своих архивных поисков (Лера – из самой Казани, Слава – из всех районных центров, где сохранились отчеты исправников о пребывании там польских ссыльных). Благодаря их работе мы вместе с Аней Брус сможем подготовить наиболее полное издание о польской Казани и губернии в XIX веке. Но это вопрос будущего.

Лера с мамой Фаридой Мансуровой у нашего дома в Залесе

Мы не раз будем возвращаться то на одну, то на другую улицу и наблюдать, как чуть ли не из руин появляются красивые торговые павильоны. В одном из них на лестнице разместилась целая кошачья семья. Внизу стоят миски с едой. Мы не можем оторваться от этих видов, думаем о том, каким красивым и богатым должен был быть в прошлом этот купеческий город! Может, он все-таки вернется к былой славе?

Слава возвращается в свой университет в Чебоксарах, и нас Лера спрашивает, не хотим ли прийти к ней в гости. У нее будут знакомый француз и ее сын Миша. Мы рады, что, наконец, увидим обычную казанскую квартиру. Днем Лера забирает нас на своей крохотной несколько разваливающейся машине с улицы Чехова. У нее мы знакомимся с молодым человеком по имени Николя, который приехал сюда из Парижа на практику (он учится в школе восточных языков) и подрабатывает преподавателем французского языка. Мы сразу находим общий язык – несмотря на разницу в возрасте, нас объединяют какие-то непонятные флюиды; мы знаем, что эта встреча не будет последней…

Садимся за стол. Николя суетится на кухне, мы едим какие-то бутерброды, пьем вино, а через некоторое время приходят новые гости – его хорошие знакомые, местные татары из организации, борющейся за возрождение подавлявшейся годами татарской культуры. Разговор становится все интереснее. Рассказывают о возникающих трудностях. Они возмущены тем, что их президент не воспользовался временем Ельцина, когда доходы от нефти поступали в бюджет Татарстана и могли быть использованы не только на реконструкцию города, что большая часть этих средств осталась в карманах частных лиц, что практически вообще не позаботились о самом важном – о татарском образовании. Если бы в эти годы наряду с русскими школами создавались татарские, то сегодня уровень самосознания татарской общины был бы намного выше. Это время было по большей части потрачено впустую, не была проведена смена алфавита, что облегчило бы взаимодействие с миром. Их также беспокоит то, что татарская молодежь не может прочесть ни надписи на надгробиях своих предков, ни произведения давней культуры.

У Леры полным-полно занятий в вузах, поэтому мы договариваемся, что Николя поедет с нами гулять по Казани. Это было незабываемое впечатление. Где бы мы ни останавливались, везде нашего гида встречают с улыбкой, он говорит по-татарски, показывает нам мечети, у которых сидят старые татары, и обмениваются с ним приветствиями. Мы находимся в татарском районе, расположенном внизу и явно бедном. Николя любит здесь бывать. Еще он ведет нас на обед в татарскую столовую – там его тоже знают. Мы заказываем местные блюда и с удовольствием их едим. А потом еще идем на рынок. Мы пробираемся через грязищу, останавливаемся у киосков и торговок, продающих с рук свой товар. Мы покупаем какие-то варежки из козьей шерсти, а закутанная в платок татарка отказывается верить, что Николя не наш сын («Нечего возражать, сын, видно, что сын, как две капли воды похож на мать»). Николя провожает нас до гостиницы, смотрит на ее скромный интерьер и говорит: «Моим родителям здесь тоже было бы хорошо!». Потом Лера рассказала нам, что он по возвращении отметил, что мы напоминаем ему его родителей – фотографа и журналистку, что, по-видимому, является самым большим комплиментом в его устах. Мы это так и восприняли.

Мы также знакомимся с доцентом Ветеринарной академии, в которой до революции учились и работали многие поляки, Русланом Бушковым, ведущим университетским фотографом, интересующимся вопросами прав животных и их защиты, автором многих интересных публикаций (в том числе о традиционном искусстве заваривания чая у татар) и знатоком достопримечательностей Казани. Он фотографирует нас для университетского издания, где мы отвечаем на вопросы о том, что мы делаем, каковы наши планы и так далее. Он просит прислать ему нашу парламентскую резолюцию о правах животных, что сразу после возвращения мы и сделаем. Он показывает нам Казань. Нас интересует, помимо прочего, знаменитая пересылочная тюрьма, описанная во многих воспоминаниях. Она находится на том же месте, что и раньше, все те же стены, но с колючей проволокой – изобретение чуть ли не прошлого века. Мы фотографируемся на ее фоне. Щелк, щелк, и фотографии готовы. Сегодня мы никому не интересны. Раньше как из под земли появился бы милиционер и вытащил бы пленку из фотоаппарата, и если бы все для нас пошло хорошо, то сделал бы предупреждение в устной форме… Потом мы еще договорились о вечерней прогулке по центральным улицам. Многолюдно, полно молодежи. Бушков провожает нас до гостиницы и предупреждает, чтобы мы не гуляли по вечерам, потому что на этих улицах полно наркоманов – новая, ранее по крайней мере в таком масштабе неизвестная беда Татарстана.

Напротив тюрьмы находится дачный дом с большим садом, к сожалению, полностью разрушенный. Летом там бывал молодой Лев Толстой, который восемь лет прожил со своим братом в Казани, а в 1844 году учился в Казанском университете. Вскоре выяснилось, что в том же университете проходит конференция, посвященная в первую очередь молодому Толстому, то есть «казанской действительности» 1839–1847 годов, кругу его друзей, а также жизни и творчеству писателя глазами местных журналистов. Не ограничиваясь юностью писателя, многие выступавшие говорили о духовных поисках Толстого и его произведениях, созданных вне казанского периода. А среди участников научной встречи, приехавших из Москвы, мы встретились с нашим другом Сашей Чудаковым. В этот день он подарил нам свой новый опус, опубликованный в сокращенном варианте в журнале «Знамя» (номера 10 и 11 за 2000 год). Мы с большим интересом читаем автобиографическую повесть «Ложится мгла на старые ступени», почти единодушно с энтузиазмом воспринятую критиками в России.

Я разделил этот энтузиазм и выразил его в развернутой рецензии на страницах «Славия Ориенталис»[243]. Между тем, это была прекрасная возможность принять участие в этом симпозиуме филологов: историков литературы и лингвистов. Еще раз я описал свои впечатления в упомянутом выше ежеквартальном журнале[244]. Помимо научных задач участники конференции стремились обсудить концепцию нового музея Льва Толстого в Казани (не считая упомянутой дачи, сохранились два из трех домов, в которых жили Толстые. Открытие музея должно было состояться в 2005 году, во время празднования тысячелетия Казани)[245].

«Толстовцы» повезли нас на автобусе в Раифский Богородицкий монастырь под Казанью, отреставрированный и отремонтированный с пиететом, не всегда сочетающимся с добросовестным исполнением. На нас, кто помнит времена, когда в церквях размещались склады со всяким барахлом, спортивные залы и кинотеатры, когда из-за обветшалой кровли они разрушались под дождем и снегом, монастырь, расположенный у озера, с живущими в нем монахами, которых мы встречали на каждом шагу, произвел странное впечатление. В монастырской церкви монах продавал склянки с маслами, которые помогали от всевозможных болезней и недугов. Мы с изумлением наблюдали, как пожилые женщины, недавние атеистки, спрашивали, действительно ли тот от святого Николая точно поможет при ревматизме, а другой от Георгия Победоносца помогает при одышке и так далее. Новые времена, новые заботы…

В конце конференции в большом зале-музее Николая Лобачевского, среди его инструментов и памятных вещей, за столами, заставленными татарскими кушаньями мы слушали связанный с этим монастырем ансамбль «Притча», который кроме религиозных гимнов исполняет народную музыку и русские романсы. Мы купили компакт-диск и узнали, что ансамбль выступал по всему миру, в т. ч. в Польше.

В Казани доктор Лия Бушканец, доцент кафедры русской и мировой литературы, дочь известного ученого, также историка литературы, Ефима Бушканца, организовала для меня встречу со студентами, на которой я рассказал о польских русистах, о переводах из русской литературы XIX и XX веков. Я не помню, что происходило тогда на международной арене, но один из студентов удивил меня своим вопросом: «Что поляки думают о политике Соединенных Штатов?» Я ответил, что мне сложно говорить за всех поляков, но меня беспокоит многое.

Наконец пришло время уезжать. Мы садимся в наш «Татарстан», нас провожают профессор Шарифжанов и Виктор Туманин, втроем подходят Лера, Николя и Миша, все приносят какие-то казанские угощения, а Миша уже зовет меня не дядей, а дедушкой, а Викторию уже называет не тетей, а бабушкой. С этого момента мы уже без всяких угрызений совести ездили по Москве без билетов как пенсионеры. А когда Лера и Николя Мобек поженились и у них родилась Саша, мы признали себя ее законными бабушкой и дедушкой. Позже мы еще не раз встречались в Москве и Варшаве, в Залесе и в Ростове-на-Дону. У нас просто появилась приемная семья, очень, очень нам близкая.

Мы уже хорошо знаем дорогу в Москву. Мы снова поражены чистотой поезда и вежливостью персонала, который, в свою очередь, восхищается нашими разноцветными бумажными тарелками и салфетками. Мы снова пьем хорошо заваренный в чайнике чай и вытягиваемся на удобных диванах. В коридоре висят клетки с птицами. А ночью мы снова просыпаемся от шума на перроне – путешественники покупают стеклянные люстры, очки и огромных плюшевых медведей, чтобы помочь тем, кому в таком виде платят зарплату.

В Москве на Белорусском вокзале[246] мы снова попадаем в объятия неутомимого Бориса Носова. На машине Владимира Волкова, директора Института славяноведения РАН, которым управляет знающая себе цену «водительница», с которой мы уже познакомились и выяснили, что все являемся страстными грибниками, мы добираемся к нашей самой близкой подруге Ольге, которая ждет нас троих с завтраком, плавно переходящим в обед.

Через Вологду в Архангельск

Нам обоим нравится ездить на поездах. Особенно, когда можно купить билеты в вагон первого класса и ехать вдвоем, имея в своем распоряжении целое купе. Мы едем «Полонезом» в Москву. Однако поезд грязный; обслуживающий персонал не очень вежливый. Купе закрываем очень хорошо – уже в Варшаве нас напугали, что действует банда, которая через дырку в двери впрыскивает усыпляющий газ, а потом грабит пассажиров. В Бресте заходят торговки, и даже веселые дамочки, а в соседнем купе хохот продолжается все время, что мы стоим, и нам меняют колеса, а это всегда занимает несколько часов.

В Москве нас встречает надежный Борис Носов, занимающийся историей Польши XVIII века, и везет нас к Ольге Морозовой. Вот уже месяц в большой квартире в центре города на Новослободской улице для нас проветривается комната, пропитанная запахом сигаретного дыма. И мать, и дочь, Ольга и Наташа, дымят как паровозы. Борис заказал нам билеты до Архангельска и через несколько дней посадил в вагон первого класса. До того, мы поняли, что едем через Вологду и можем остановиться там на какое-то время, потом этим же поездом добраться до места назначения. Телефон историка Нины Голиковой мы получаем от друзей. Виктория без колебаний набирает указанные цифры. Слышен дружелюбный голос. Объясняем, что хотим посетить Вологду по дороге в Архангельск, и спрашиваем, может ли она нам помочь заказать двухместный номер в гостинице на одну ночь, а также такси, чтобы добраться до места. Оказывается, наш поезд будет в Вологде в четыре часа утра, т. е. в полной темноте. При слове «такси» слышен смех. Однако Виктория чем-то очаровала Нину, потому что она обещает нас встретить.

И действительно, она приходит со своим сыном Васей, они оба очень милые. Она – кругленькая, немного пухленькая русская женщина, он – долговязый подросток, который вскоре броситься в зал компьютерных игр рядом с залом ожидания на вокзале, чтобы остаться там. Вокзал, как и большинство подобных давних построек в России, выполнен в классическом стиле, в данном случае он аккуратный, чистый. Много пассажиров. Едем в гостиницу на заказанном такси. Регистрируемся, получаем номер и отличный завтрак – шведский стол, но какой! Знаменитое вологодское масло, различные сыры, закуски и закусочки, паштеты и пирожки, мясная нарезка и какое-то мясное ассорти, заливная рыба и жареная, супы, вторые блюда, различные виды хлеба. В это трудно поверить. Конечно, все это не для рядового гражданина. Жизнь дорогая, зарплата скромная. Обо всем этом мы поговорим во время долгих прогулок по городу.

В Вологде сохранилось много памятников, остались давние дома, к счастью, здесь не было развито никакой промышленности и не построили огромные многоэтажные дома для учреждений. Нина Ивановна – местный патриот, работает в экскурсионном бюро, увлеченно рассказывает об истории и памятниках Вологды, восходящей к XVI веку. Вместе мы идем пешком осматривать постройки XVIII века вокруг огромной круглой площади, все в стиле русского классицизма. Затем мы долго гуляем по впечатляющему комплексу Спасо-Прилуцкого монастыря XVI–XVII веков. Вокруг обширные поля. Такая тишина, что в ушах звенело бы, если бы не далекие звуки поездов и ближайших трамваев. Мы перепрыгиваем через какие-то канавы, заросшие лопухами, и беседуем о нашей работе над картотекой. Виктория упоминает январских польских ссыльных в Вологде и Вологодской губернии, об их дневниках, убеждает Нину сотрудничать и через мгновение вручает ей задаток. Позже материалы, найденные в местном архиве, будут отправлены в Варшаву по электронной почте.

Мы также посещаем заботливо обустроенный небольшой музей Варлама Шаламова, автора «Колымских рассказов», который в 1907 году родился здесь в семье православного священника; мы покупаем его книги и книги о нем, которые у нас недоступны, как и другие провинциальные издания.

Потом снова гостиница, отличный, незабываемый фуршет, и мы прощаемся с Вологдой и нашими друзьями с первого взгляда. До встречи в Варшаве на конференции, которая запланирована к завершению работы над «грантовской картотекой»!

Остаток пути мы проводим в таком же двухместном купе элегантного поезда «Москва – Архангельск». Опять чисто и аккуратно, в коридоре щебечут попугаи в клетках, милые, вежливые, разговорчивые проводницы и чай, заваренный в чайнике, две фирменные чашки к нему. Сидим, пьем, смотрим в окно и отдыхаем.

На вокзале, как всегда, встречали организаторы очередной конференции, посвященной польским ссыльным. Среди них были профессор Михаил Супрун, завкафедры отечественной истории Поморского госуниверситета, и знакомая еще с Варшавы Людмила Кононова, тоже «дитя капитана Гранта», солидная и трудолюбивая, она систематически предоставляет нам материалы из местных архивов о поляках в Архангельской роте и осужденных на поселение в Архангельской губернии, среди которых был, в том числе, Болеслав Лимановский. Людмила вскоре защитит кандидатскую диссертацию именно по этой теме. Это начало сентября 2002 года.

Снова небольшая гостиница, а на следующий день сюрприз – конференция пройдет на борту корабля «Николай Васильевич Гоголь». Считается, что это один из двух уцелевших кораблей этого типа: он в очень хорошем состоянии и датируется 1912 годом. Архангельцы крайне привязаны к нему и с гордостью называют его «наш Николай Васильевич». Как раз ведется подготовка по изложению всей истории: со времени бурных революционных событий до наших дней.

Мы располагаемся в отведенной нам каюте и спешим на палубу, чтобы увидеть, как корабль уходит вдаль по Северной Двине, широкой, как море, с почти невидимыми берегами.

Опираясь на перила, я смотрю в синюю даль, действительно синюю; я не один, а в компании очаровательно милой пары – она исполняет обязанности корабельного врача, а он, уже не помню, где работает, сейчас он при жене. Разговор долгий и интересный, в основном о странах, откуда я родом, то есть о Франции и Польше. Расстаемся поздно, после ужина в общей, плотно набитой комнате. Желаем друг другу спокойной ночи, не предвидя ничего плохого. Я лег, конечно, на верхнюю койку, очень высокую, с большим металлическим столом, прикрепленным к полу внизу. Проснувшись, я хотел встать с кровати, ударился ногой о стол и, не понятно почему, покачнулся и с ужасным стуком упал на пол.

Когда Виктория включила свет, она увидела меня в луже крови – я так сильно ударился рукой о железный край стола. Из положения лежа я увидел причину своего падения. У стола была только одна нога посередине, с обратной стороны он выглядел как весы, я оперся на одну из их частей и под собственным весом упал. Кровь струилась очень быстро. Мы обернули руку полотенцем. Каким-то образом нам удалось остановить кровотечение и спокойно заснуть (нам не хотелось никого будить). Утром я побежал к дежурному врачу, которая вчера была моей приятной собеседницей. Она не обнаружила перелома, так что до конца конференции я ходил лишь с забинтованной рукой на перевязи.

Утренние доклады обычно были интересными. Александр Гурьянов сообщил, какие сведения о депортированных в Архангельскую область после 1939 года хранятся в центральных архивах. Архангельские историки, занимающиеся этим вопросом, говорили, что большой неожиданностью стал тот факт, что на месте доступен архив, содержащий полную документацию НКВД о прибывавших сюда поляках, с подробными личными данными и датами прибытия, распределением их по колхозам, реже городкам. Они приводили данные оттуда, выдержки из отчетов и т. д. Татьяна Мельник рассказывала о положении детей в семьях и детских домах, опять же опираясь на рапорты. Они содержали полные драматизма индивидуальные и коллективные истории. Людмила Кононова сообщила о полицейских сводках второй половины XIX века о польских ссыльных в Архангельской роте. Интересно, что они во многом подтверждали рассказы Константы Боровского об условиях отбывания здесь наказания. Среди прочего, один из рапортов касался распространения пьянства среди надзирателей. В качестве примера она рассказала, что арестанты (указывались имена), поехав в город за продуктами, вернулись со своим пьяным конвоиром, ведя его под руки (она также упомянула его имя). Официальный документ был не менее забавен, чем рассказ автора воспоминаний.

Наш совместный доклад о воспоминаниях соловецких и архангельских узников мы заранее дали прочесть Людмиле с просьбой исправить языковые ошибки (текст был подготовлен на русском языке). В какой-то момент она воскликнула: «Вы не можете с этим выступить!». Мы спросили мнение еще у одного русского, он подтвердил, что Людмила была права. Поэтому пришлось согласиться на моральную цензуру и смягчить этот фрагмент воспоминаний Александра Александровича, военного поселенца из Новогродского повята, который описывает, немного удивленный условиями жизни колхозников, следующую сцену: «Сплав закончился, теперь меня отправили на кучу: складывать штабелями сбрасываемое с телег у реки дерево. Вроде работа более легкая, но норма больше, потому что вдвоем надо свалить семьдесят два куба. Если выполнишь норму, то получишь шестьсот грамм хлеба, если выполнишь меньше, получишь меньше. Здесь есть десятник, который считает эти кубометры. Иногда его можно обмануть. Он с нами весь день. Когда наступает вечер, стемнеет, он делает мелом отметку на бревне и идет домой. А нам приказывает ждать, потому что иногда телега не успевает приехать вовремя, приезжает позже, ее нужно разгружать. Но если телеги нет, то мы берем отмеченное в штабеле бревно и перемещаем обратно на несколько бревен. Утром десятник приходит и видит, что отмеченное им бревно лежит сзади, а спереди лежит несколько штук. Он спрашивает: „Чья это была телега?”, потому что знает возничих. Мы произносим имя, он его записывает. И так норма увеличивается и у нас, и у возничего.

А возничими были женщины из наших. Раньше возничими были мужчины, и притом русские. Но когда их забрали на фронт, то их заменили женщины. Загрузишь телегу, женщина берет поводья и говорит: „Но!”. Но, конь стоит, не шелохнется, он привык к мужскому голосу. Тут бригадир говорит: „Девушка, поругайся на него, то есть на коня”. Женщина спрашивает: „А как ругаться на коня?”. „Ну, но, ёп твою мать!”. Как только женщина произнесла эти слова, конь пошел»[247].

Это предпоследнее предложение надо было заменить менее выразительными словами, опустив слово «ёб», которое автор записал в разговорной версии с оглушением как «ёп!».

Мы не можем не привести еще одну историю, описанную Александровичем, с которым мы долгие годы регулярно переписывались. (Он не знал, что когда жюри не присудило ему награду, мы с Малгожатой Гижеевской организовали для него «индивидуальную награду», которой не только он очень обрадовался, но и отделение Союза сибиряков в Забже). После смены работы он подыскивал себе какое-то жилье: «Прошусь пожить. Никто не принимает, все боятся поляка. Вхожу в последний дом. Есть хозяин, пожилой мужик. Я спрашиваю: „Хозяин, я ищу квартиру, бо буду работать в пекарне в городе”. Он спрашивает: „Сколько человек семья?”. Я говорю пятеро. „Да и у меня пять. Будем жить. А кто будет платить за квартиру?”. „Пекарня”. Он пошел согласовывать цену. Ему дали шестьсот грамм хлеба в день. Крестьянин счастлив. Я переехал в деревню и живем. Он беден, я беден. У него ничего нет, и у меня ничего. Вокруг деревни луга, летом растет щавель. А возле дома – крапива. Женщины и дети собирают их и готовят. Так и кормились – он и я».

У этого хозяина было две курицы и двадцать соток земли при доме. Пришла весна, пора засеять землю. Он достал где-то ячмень. В сенях стояла бочка, и он в эту бочку насыпал его, потому что сеять было еще рано. Бочка была глубокой, а куры ходили в сенях. Одна подлетела и села на бочку, увидала на дне зерно и спрыгнула вниз. Наелась ячменя и не могла выбраться. И курица исчезла. Один день нет, второй нет. Поляки съели курицу. Но они нам ничего не говорят, только соседям рассказывают. Но, как это бывает со сплетнями, они быстро расходятся. Мы узнали об этом и говорим: „Хозяин, вы говорите, что мы вашу курицу съели. Это неправда. Никто не будет есть ее сырой, а если бы мы ее приготовили, вы бы сами видели: мы готовим в одной духовке. Ищете, может она куда-то залезла и не может вылезти”. И наверняка она бы сдохла в бочке, но на четвертый день хозяин заглянул в бочку. Курица сидит. Он вытащил ее, но голова уже посинела. Он говорит своей жене: „Ульяна, отрубаю топором голову, будет бульон”. А Ульяна в плач, потому что останется одна курочка. Моя жена услышала это и говорит: „Хозяин, я сделаю курице операцию. Если выживет, хорошо, а если начнет подыхать, то отрубите ей голову”. Подумал хозяин и говорит: „Делай операцию”. Жена взяла курицу и надрезала кожу там, где зоб, достала этот мешочек, разрезала его немного, и оттуда посыпался ячмень, она зашила мешочек, засунула внутрь, сшила кожу и сказала: „Теперь курице густой пищи не давайте, только пить, посадите курицу под печь, пусть согреется”. И курица выжила. Какая же была радость! Тогда все убедились, что мы хорошие и полезные люди. И нас все начали приглашать к себе»[248].

Представленные доклады были опубликованы в первом томе материалов «Каторга и ссылка на Севере России XV–XX»[249] в Архангельске. После трех дней конференции мы зашли в порт и снова остановились в гостинице. Нам не удалось побывать на Соловецких островах, на что мы рассчитывали. Сезон закончился, «ракета» уже перестала туда ходить, а желающих лететь самолетом кроме нас и еще одной пары не нашлось. Мы могли бы лететь, но нужно было заплатить полную сумму за десятиместный самолет. Мы с сожалением отказались от этой затеи. О нас позаботилась Татьяна и свозила нас в прекрасный музей под открытым небом, где она временно работала (сегодня она сотрудник Поморского университета). Там мы впервые увидели зажиточные сибирские дома из огромных бревен, так называемые пятистенки, описанные Сергеем Залыгиным. Затем в одном из таких домиков в музее мы выпили горячего чая и попробовали местную выпечку. Одним словом, было интересно и приятно во всех отношениях. Мы завели новые знакомства и установили новые дружеские отношения.

Мы восхищались и Татьяной Мельник, и уже пожилой Ириной Дубровиной из Котласа, председателем Котласского историко-просветительского общественного движения «Совесть», которое много сделало для сохранения имен жертв сталинских репрессий. Они обе ходили с рюкзаками по лесам в поисках следов бывших поселений и трудовых лагерей, собирали таблички на заросших кладбищах и другие экспонаты для мемориальной комнаты. Они также хорошо знали местные архивы. Мы пошли вместе возложить цветы к огромному камню в память обо всех убитых и умерших в ссылке в сталинские времена. Они встречаются там каждый год осенней порой…

Незадолго до отъезда мы застали Татьяну у гостиницы с письмом в руке. Она слушала перевод на русский язык, слезы хлынули у нее из глаз. В письме из Вроцлава сообщалось о смерти близкого ей человека, дальней родственницы. «Теперь мне уже не к кому приезжать в Польшу…», – повторяла она.

И все же, к нашей большой радости, она приехала по приглашению Антония Кучиньского, который организовал осенью 2007 года международную конференцию, посвященную польским ссыльным сперва в Архангельской губернии, а затем и области. Приехала большая группа из Архангельска во главе с профессором Михаилом Супруном и один сотрудник Вологодского музея. К сожалению, не было представителей архива (вроде бы из-за проблем с паспортами), которые должны были рассказать об архивных материалах, касающихся польских ссыльных времен Второй мировой войны в Информационном центре УВД Архангельской области. Из Котласа приехала Ирина Дубровина. Так мы смогли обняться с ней вместе с Людмилой Кононовой, которая за эти несколько лет сумела защитить диссертацию, родить сына и стать депутатом Архангельского областного собрания депутатов. А поскольку Архангельск является городом-побратимом Слупска, в Пултуск приехал и его мэр. Делегация депутатов Слупска уже побывала в Архангельске, теперь они ждут визита оттуда. Так что есть надежда на еще одну встречу с Людмилой! Как видите, на среднем уровне легче сотрудничать и установить дружеские отношения. Были также польские историки всех поколений и взглядов из разных исследовательских центров (более двадцати выступлений!).

Мы все поехали в Пултуск, в Дом Полонии, и время, которое мы там провели, не было потрачено впустую: мы обменивались сведениями; как всегда, рассказывали о друзьях; шутили и смеялись над чем надо. Не ошибемся, если скажем, что это была одна из самых успешных конференций, которые на постоянной основе организует неутомимый Антоний. А ведь при этом отношения с Россией в то время оставались напряженными. Однако никто из российских ученых не пропустил эту научную встречу. Дружелюбная атмосфера способствовала обмену мнениями. За прошедшее время Александр Гурьянов из Москвы успел обработать архангельские материалы и в своем выступлении озвучил уже точные цифры депортированных, основанные как на данных конвойных войск, так и принимавших транспорты. Данные из Архангельской области являются наиболее важными, потому что сюда прибыло наибольшее количество поляков, депортированных с окраин Польской республики, и до недавнего времени эти цифры были предметом постоянных споров – часть польских ученых, особенно профессор Станислав Александрович из Торунского университета (затем работал в учебном заведении священника Тадеуша Рыдзыка), все время выражала сомнения относительно достоверности данных конвойных войск, считая, что они занижены во много раз. Сейчас это вопрос решен окончательно. Массу эмоций вызвали доклады, посвященные судьбе депортированных детей. Тяжело было спокойно слушать эти драматические истории, известные не только по многим воспоминаниям, но и на основании многочисленных отчетов руководителей детских домов и данных о смертности, которые, к сожалению, не являются еще окончательными.

Это была одна из самых успешных встреч «друзей-москалей» с группой польских ученых, которые на протяжении уже многих лет самоотверженно и с энтузиазмом занимаются одними и теми же проблемами, которые нельзя назвать легкими, но обеспечивающими основу для взаимопонимания. Хотя каждой стороне приходится обращаться к вызывающим ужас воспоминаниям и требующим критического подхода отчетам полиции в XIX веке и НКВД в XX, – обмен мнениями не раздражает, не разделяет, и дискуссии ведутся научным языком, далеким от оскорбительного. Мы считаем это одним из величайших достижений конференций, систематически проводимых в Польше и Российской Федерации.

В Томске и под Томском в польском селе Белосток

Мы отправились в Томск с несколькими целями: по приглашению местной польской общественной организации «Белый орел» и с намерением поработать в архиве. Кроме того, мы также собирались принять участие в очередной конференции 30–31 мая и 1 июня 2002 года. Заранее радовались возможности повидаться с Василием Ханевичем, с которым мы уже встречались несколько раз. У него глубокие знания обо всем, что касается поляков Томской губернии в XIX веке, а также о судьбах поляков в XX веке. Мы не раз пользовались его помощью при составлении картотеки сосланных после Январского восстания, а также изданным под его редакцией «Некрополем»[250], содержащим перечень людей, захороненных на католическом кладбище в Томске в 1841–1919 годах, в основном поляков (включая многих младенцев и детей). В архиве нас уже ждут заказанные дела по сбежавшим из Томска и близлежащих поселений, необходимые для книги «Побеги из Сибири». Создание этой и многих других работ на польском и русском языках стало возможным благодаря трижды полученному гранту Комитета научных исследований. Итак, мы едем в неизведанное, но одновременно и к хорошим знакомым. Мы выехали из Москвы, как всегда, поездом, потому что это намного интереснее самолета и комфортнее, особенно когда у вас есть двухместное купе. Ночью мы только раз проснулись от необычного движения на платформе. Однажды уже такое было с нами по пути в Казань. Пассажиры тоже выходят. Опять идет продажа хрусталя: вазы и бокалы любых размеров, люстры, светильники разных форм. Это на местном заводе сотрудники получают часть своей зарплаты в виде товара, который они пытаются продать, например, стоя вдоль останавливающихся здесь поездов. Действительно, пассажиры возвращаются со всевозможными изделиями в руках, в том числе с огромными громоздкими кубками и большими плюшевыми мишками, по всей видимости, с еще одной фабрики.

Где-то около восьми утра мы прибываем в Томск. На платформе нас встречает черноволосый и черноусый, невысокий и улыбающийся Ханевич. «Это недалеко, – говорит он, слегка растягивая слова под влиянием русского языка, – такси не нужно, гостиница всего в нескольких шагах от вокзала». Действительно – близко. Чемоданы послушно катятся на колесиках, нам кажется, что жить рядом с вокзалом – не знать покоя. Однако оказалось, что этот вариант идеальный. Томск – это конечная станция, дальше поезда не идут. Шум от проезжающих составов до гостиницы не доходит. А сам вокзал отделен от здания гостиницы огромным рынком. Здесь все можно найти: и одежду, и обувь, и декоративные вещи, и кухонные принадлежности. Кругом полно покупателей, особенно у продуктовых ларьков. Кроме того, будочки с пиццей, шашлыками, люля-кебабом, азиатскими пончиками, обжаренными во фритюре. Базар – это всегда первое, что мы посещаем в новом городе, он многое говорит о жизни его обитателей. Неважно, что грязь прилипает к обуви – сразу после того, как мы устроились в номере, возвращаемся, чтобы побродить и осмотреть район. И так будет продолжаться каждый день до самого отъезда. На рынок мы будем заглядывать, чтобы развеяться и перекусить.

В гостинице мы встречаем остальных участников, прилетевших сюда самолетом. Есть даже семидесятишестилетний Януш Пшевлоцкий, председатель Исторического комитета Союза сибиряков, редактор серии воспоминаний сибиряков ХХ века, начатой в 1990-х годах. Ранее оказалось, что он редкий библиофил, и прекрасно знал Пухатека и по собраниям в Обществе любителей книги, и по Комитету защиты рабочих (КОР), с которым тот был тесно связан. Пшевлоцкий, племянник Юзефа Чапского, – исключительный человек, как и две его сестры, у которых (в их имении Морды) пряталась одна еврейская девочка[251].

Присутствие Януша Пшевлоцкого (не так давно скончавшегося) поднимает ранг польской группы: он действительно во всех отношениях необычный человек, о нем следовало бы написать отдельно. Есть также наш менеджер Антоний Кучиньский и Бася Ендрыховская, недавно защитившая две диссертации, посвященные польским ссыльным XIX века, их образовательной и педагогической деятельности. Пшевлоцкий пошел отдохнуть в свой номер; Антоний должен был что-то уладить в городе; мы все сдали паспорта на регистрацию. Пятница, впереди суббота и воскресенье, мы оплатили эти дни в гостинице и отправляемся в город. У нас двойная задача: осмотреть Томск и поменять деньги.

Мы идем втроем с Басей. В Москве на каждом шагу есть обменники, поэтому поменять любую сумму несложно. В Томске иначе. Обменных пунктов не так много, и когда мы, наконец, находим один на почте, мы обнаруживаем, что человека в окошке нет на месте, он куда-то ушел. Куда? Неизвестно. Когда он вернется? Бог знает. Так что продолжаем искать. Находим следующий, но работающая в нем женщина без паспорта не имеет права ничего поменять. Никакие аргументы не работают. Томск долгие годы был закрытым городом, это чувствуется. Есть еще Томск-2, который остается закрытым городом в связи с тем, что там производят. Но это нас меньше всего интересует. У нас должны быть рубли хотя бы на несколько дней, прежде чем нам вернут паспорта. Итак, мы продолжаем искать банк.

Мы беспомощно стоим на огромной площади в центре города, мимо нас проходит какая-то местная жительница, мы спрашиваем, не знает ли она, где здесь банк. Она вежливо отвечает, что живет здесь с рождения, но ей никогда не нужен был банк, поэтому она понятия не имеет, где он находится. Мы не знаем, что делать: искать Ханевича, брать взаймы, может у него за душой ни гроша. Внезапно приходит озарение – мы глядим на огромную статую Ленина посреди площади. Рабочие в ватниках чистят его от зимней грязи. Вождь держит в одной руке свою знаменитую кепку, а другой вытянутой рукой указывает в светлое будущее. Смотрим в указанном Лениным направлении и что видим? За деревьями виднеется здание из красного кирпича с надписью: «Росбанк»!

Обе мои подруги по несчастью набирают воздуха в грудь и заявляют, что без рублей не выйдут из этой комнаты. Я сажусь неподалеку на скамейку и со скептицизмом жду, чем все закончится.

Время идет, ничего не происходит. Наконец появляются! Торжествующе машут стопкой банкнот. И как все прошло? Когда они надутые и полные решимости вошли внутрь, их встретили две длинноногие девушки, которые спросили. «Чем можем помочь?». Они объяснили, в чем дело, и, конечно же, встал вопрос о документах. Тогда они захотели поговорить с директором. Вышел красивый молодой человек в безупречном костюме и снова задал сакраментальный вопрос: «Чем я могу вам помочь?». Они наперебой рассказали нашу ужасную историю, что у нас есть доллары, но никто не хочет их обменять на рубли, что наши паспорта забрали на регистрацию, нас выгонят из гостиницы, и мы будем голодать два с половиной дня, потому что нам нечем платить. Директор какое-то время молчал, потом спросил, о какой сумме речь. Они скромно сказали, что сто долларов. И услышали в ответ: «Что ж, подождите минуточку, поменяем на мой паспорт». Они вручили ему стодолларовую купюру и получили желаемые рубли. Таким образом, сам директор совершил мелкий проступок ради нашей пользы, и мы, обрадовавшись, тут же побежали в симпатичную столовую на сибирские пельмени, которые здесь подают в горшочках со сметаной или политые уксусом – на выбор. Теперь в Польше тоже можно встретить пельмени.

Если снаружи в гостиницу не проникал никакой шум, то внутри – наоборот шел ремонт. Мы жили в уже отремонтированной части, но днем доносился стук и крики рабочих, перемежающиеся матом. Кроме того, не все работало должным образом. Однажды выяснилось, что что-то не так со сливным бочком унитаза. Я пошел к дежурной по этажу. Раньше это были дамы, работавшие на двух ставках, которые тщательно следили за тем, кто пришел и вышел ли в десять вечера. Знакомые говорили, что в зависимости от стажа работы у них были звания как минимум майора. Теперь же наступило полное расслабление. Коридорные не только выдавали ключи, но и убирались в номерах, потому что на ставках стали экономить. На мою жалобу о поломке в туалете мне встревоженно ответили, что мастер куда-то подевался и сегодня его уже не будет, но вопрос решается просто, поскольку достаточно снять крышку, закатать рукав, внутри нащупать маленький затвор, повернуть влево, потом он сам приподнимется и все будет в порядке. Я послушался, починил и использую эти знания по сей день в собственной квартире на улице Багатели. Если бы не это приключение, нам бы уже давно пришлось заменить унитаз…

Наши коридорные, поскольку уже не несли ответственность за возможных шпионов, тайно проникающих в гостиничные номера, часто пропадали со своих постов. Ключи можно было бросить в специальный ящик, который был закрыт, и ключ можно было получить только лично у коридорной. Как-то мы возвращаемся из города, а на ресепшене никого нет. Зато виднеется записка с неуклюжей надписью: «Ich essen IV этаж». Это должно означать, что она наслаждается перерывом на обед и находится на четвертом этаже. Однако она ненадолго заставила себя ждать, при этом вежливо извинившись: «Что ж обед, это обед…». И действительно – не поспоришь. По сравнению с прошлым, по которому она могла бы и тосковать, т. к. работы было меньше, теперь обслуживание стало куда более вежливым, причем на каждом шагу. Никто теперь не покрикивал и не заявлял: «Я – одна, а вас много!».

Следующие два дня мы усердно посещали заседания, представляли свои доклады, слушали других, иногда участвуя в обсуждениях. В общем, выступлений было слишком много, авторы, как обычно, превышали данное им время, поэтому не все выступавшие успели полностью изложить то, что хотели, и выразить свое мнение в полемике. Но дискуссия продолжалась в кулуарах и во время поездок. (К сожалению, материалы этой конференции не были опубли кованы).

В самом Томске нас тепло встретили в школе с польским языком обучения, мы посмотрели какие-то подготовленные собственными силами выступления учеников в польских народных костюмах, Бася поговорила с директрисой и учителями, а мы все горячо поблагодарили за приглашение и неизменное угощение.

Мы также посетили Томский университет, где училось так много выдающихся поляков, среди которых следует упомянуть хотя бы доктора Александра Мачешу, который впоследствии стал известным общественным деятелем в своем родном Плоцке. Мы были удивлены, обнаружив, что здание чуть ли не во всех деталях похоже на нашу старую библиотеку Варшавского университета. Оно, правда, больше и в менее хорошем состоянии (мрамор, замазанный масляной краской, шелушащиеся стены и т. д). Должно быть, он был спроектирован одним и тем же архитектором.

Кроме того, мы побывали в Томске в гостях у Ханевичей, где хозяйка угощала нас настоящими пельменями, начинка в которых должна состоять из трех видов мяса: баранины, говядины и свинины, а также лука. Здесь их тоже подавали в горшочках и поливали отличным соусом. Мы узнали, что такое «сибирское гостеприимство», о котором столько написано нашими ссыльными как XIX, так и XX веках. Мы советуем обратиться к мемуарам беглеца Руфина Петровского, опубликованным в Познани в 1860–1861 годах, но, к сожалению, до сих пор еще не переизданным с должным научным комментарием.

В местном архиве я нашла интересные материалы о побегах польских ссыльных из Томска. Сотрудники приветливые и улыбчивые. Вообще, в российской глубинке гораздо проще получить необходимые документы и пользоваться ими. Даже прохожие намного приятнее, чем в Москве, загаженной нуворишами и богатыми иностранцами, особенно американцами. Чтобы хорошо себя чувствовать в столице, нужно иметь там настоящих друзей.

Но самое большое впечатление на нас произвела поездка в родное село Василия Ханевича – Белосток, находящееся под Томском. На сегодняшний день это по-прежнему богатая деревня, в которой не так давно был построен деревянный костел. Мы были на мессе, которую совершал молодой католический священник. Была молодежь и довольно много старушек, которые хорошо помнили и язык, и давние времена, когда они приехали с родителями в рамках столыпинского освоения Сибири. Шел 1912 год, и тысячи безземельных крестьян добровольно приехали из западных губерний, а также из Серадзской губернии Царства Польского, чтобы получить подъемные на обзаведение хозяйством и начать жить самостоятельно. Одни возвращались, другие прижились здесь, и спустя годы, когда началась революция, еще до того, как ее последствия стали здесь ощутимы, они работали на процветающих фермах. Красивейший пейзаж, обширные луга, небольшие холмы, на горизонте леса. За деревней большие пруды или озера. За ними также есть деревни, которые местные жители называют «За Байкалом».

В память о нашей поездке мы посадили в саду у костела два кедра. Судя по всему, за ними ухаживают местные жители, и они прекрасно растут. Кедровые орехи – это великолепный местный деликатес, а также важное сырье для производства масла (кстати, одним из первых, кто основал такой маслобойный завод, был польский ссыльный Константин Савичевский, изобретатель машины для отжима масла из этих орешков, приехавший сюда во второй четверти XIX века. Он был освобожден по амнистии в связи с коронацией 1856 года, но еще несколько раз приезжал в Сибирь, чтобы присматривать за своим производством).

Нас встретили хлебом-солью – символические дары принял руководитель нашей группы Януш Пшевлоцкий. Потом был торжественный прием: огромный стол был заставлен блюдами собственного изготовления, из купленного была только водка. Беседы, тосты, смех, непринужденная обстановка. Никто не вспоминал о страшном прошлом. Радуются тому, что есть, и надеются, что станет лучше. Интересно, что никто из Сибири, в отличие от Казахстана, не хочет возвращаться в Польшу. Они вросли корнями в эту землю, хотят только, чтобы были свой костел, священник и учителя польского языка, чтобы поехать в страну своих предков в отпуск, на религиозные праздники, иметь право признаться в том, что у них есть польские корни, в чем им долгое время было отказано и за что им грозили страшные приговоры.

В сумерках мы с волнением и восхищением наблюдали, как стадо коров возвращалось с пастбища, и каждая сворачивает к своему загону, как солнце садиться в тишине, а дома выглядят зажиточными. Мы были в одном из них – у семьи Ханевичей, продолжающей вести хозяйство. Дом обустроен по-городскому, уютный. Конечно, приехавший на один день гость мало что узнает о повседневных заботах и проблемах, с которыми они сталкиваются. Однако, если бы они не чувствовали себя здесь как дома, если бы они жили с ощущением отсутствия перспектив, то безусловно один за другим постарались бы вернуться в Польшу.

Главный летописец Белостока – это Василий Ханевич. Именно он первым начал расспрашивать родителей о прошлом. В течение многих лет он собирал материалы о жителях своего села и опубликовал их в 1993 году в книге объемом в сто девяносто страниц под многозначительным названием «Белостокская трагедия», изданной на плохой бумаге филиалом «Мемориала» в Томске при финансовой поддержке Томского машиностроительного техникума, администрации самого села и возрожденного Польского дома в Томске. В ней в заключении приводится список ста двух жителей Белостока, большинство из которых было расстреляно в 1937–1938 годах.

Название «Белостокская трагедия» полностью соответствует содержанию этой публикации. Автор пишет о том, что ему ближе всего, и что историкам еще мало известно. Ведь нет пока работ о добровольном переселении польских крестьян в Сибирь, о годах коллективизации, борьбе с кулачеством, а затем с мнимыми польскими заговорами, связанными с подпольной Польской военной организацией (ПОВ), якобы охватившей всю Сибирь. Как нет работ о польских инженерах и рабочих, строивших Транссибирскую магистраль, которых добровольные переселенцы обеспечивали едой. А после 1914 года, когда строительство было завершено, большая их часть также осела в сибирских деревнях. Ханевич пишет об этих фактах, понимая, что все это еще требует ведения архивных поисков и проведения исследований.

Прошло немало времени, прежде чем ему удалось найти нужный материал. Его мать и сестры умоляли его не соваться в эти дела, не беспокоить кагебешников, потому что его ждет та же участь, что и его отца Антония, долгие годы находившегося в заключении, его родственников и сотен жителей Белостока и других польских деревень. В составленном им списке расстрелянных и пропавших без вести трое Ханевичей: Ипполит и Кузьма, сыновья Юзефа из Гродненской губернии, и Василь, сын Яна. Все они были арестованы и расстреляны в 1938 году.

Жителей Белостока и других деревень обвиняли в якобы принадлежности к Польскому Сибирскому комитету, тесно связанному с военнопленными, шпионажем и саботажем. Никто из обвиняемых ни о чем подобном не слышал, но под пытками они подписывали показания. Сначала военные чиновники, занимающиеся реабилитацией невинно осужденных, только зачитывали Ханевичу отрывки из документов, касавшиеся его соотечественников, затем ему удалось добиться того, что он мог читать их сам и делать записи. Реабилитация проходила в 1956 и 1990-х годах. Документы показали ужасы, происходившие не только в 1937 и 1938 годах, но и более ранние репрессии: сопротивление жителей коллективизацию, высылку «кулацких семей», создание колхоза в Белостоке и так далее. Ханевич также воссоздал несколько десятков образов своих соотечественников, расстрелянных, отправленных в трудовые лагеря, лишь изредка возвращающихся; он перечисляет имена следователей и тех, кто расстреливал. Радостно было узнать, пишет он об одном из жителей Белостока, что его не расстреляли, а он умер в тюремной камере на руках своих сыновей. Мы также узнали о судьбе местного ксендза Миколая, сыне Яна, Михасеньке, который с 1913 г. служил в Сибири, а в 1927 г. за «антисоветские» высказывания в проповедях в Томске и попытку бежать в Польшу на три года был сослан на Соловки, а затем в 1930 году на следующие три года в один из трудовых лагерей на севере в системе СЛОН (Северные лагеря особого назначения); там его след потерялся…

Читать книгу Ханевича непросто, даже если вы прочли не одну ужасную историю о сталинском терроре, который никого не обошел стороной. Это также свидетельство мужества и упорства молодого сибиряка, родившегося уже в польском селе Белосток, который открыл глаза своим землякам и побудил их преодолеть свой страх. И теперь они могли с такой радостью встретить нас в своем обретенном отечестве. Наблюдая в местном доме культуры за молодежью, танцующей в польских народных костюмах и обнимающейся с Малгожатой Стемпкой, их учителем польского языка, приехавшей сюда из родного ей города Кракова по их настойчивой просьбе, было трудно поверить, что со времен той трагедии прошло всего несколько десятилетий.

Из бесед с жителями Томска мы узнали, что там действуют целых два союза поляков, которые, как и в Иркутске, не могут прийти к соглашению. Председатель второго союза появилась на наших заседаниях и приглашала к себе, но у нас был настолько напряженный график, что нам не удалось выполнить свое обещание. А жаль. Может быть, нам удалось бы их объединить?

Результатом этой поездки стала после переговоров Януша Пшевлоцкого, представителя Союза сибиряков, Антония Кучинского, действующего от имени Польской общины, и Василия Ханевича, председателя «Белого орла», с властями Томска установка монументального камня в скверике у Томского музея с надписью «Памяти поляков жертв сталинских репрессий на Томской земле в 1930–1956 гг.».

Прощание с «детьми капитана Гранта»

После завершения наших трех грантов, посвященных сбору материалов для Словаря ссыльных первой половины XIX века, картотеки ссыльных после Январского восстания и картотеки участников восстания 1863-1864 годов, была запланирована конференция для подведения итогов нашей работы. Картотека ссыльных насчитывает сорок тысяч имен, картотека участников восстания была создана на основе карточек профессора Элигиуша Козловского, приобретенных у его вдовы, Ирены Козловской. Вместе с нашим другом профессором Веславом Цабаном из Свентокшиской академии (теперь: Университет естественных и гуманитарных наук имени Яна Кохановского) в Кельце мы решили заняться организацией конференции вместе.

Мы пригласили практически всех, кто, как мы знали, был заинтересован в участии и готов представить что-то новое. Согласились принять участие польские исследователи из Августова и Варшавы, Вроцлава и Гданьска, Кельце и Кракова, Люблина и Познани, Сувалки и Торуни. Не последовало отказа ни от кого из «детей капитана Гранта», которые многие годы вели архивные поиски. Участники приехали из далеких Архангельска и Барнаула, из Вологды и Гродно, Иркутска и Екатеринбурга, из Казани и Минска, из Москвы и Омска, из Томска и Чебоксар и, наконец, согласно алфавиту из Якутска. Всего в конференции приняло участие более сорока историков, архивистов и сотрудников музеев. После выступлений, строго ограниченных до 15 минут, проводилась дискуссия. Я намеренно не перечисляю имена выступавших или названия их выступлений: их можно найти в огромном сборнике материалов конференции по Январскому восстанию 1863–1864 годов, насчитывающем большеформатные триста тридцать четыре страницы, который вышел под редакцией организаторов в издательстве Свентокшиской академии в Кельце в 2005 году[252].

«Дети капитана Гранта» на торжественном ужине в Кельце; за столом справа: Василий Ханевич из Томска, Марина Новоселова из Иркутска и Ирина Никулина из Барнаула

«Дети капитана Гранта» на торжественном ужине в Кельце; стоит, наклонившись, Веслав Цабан, сидят слева направо: Николас Мобек из Парижа, Слава Павлов из Чебоксар, Анна Брус из Варшавы и Антоний Кучиньский из Вроцлава

После конференции состоялась однодневная поездка на автобусе по Кельцкой земле. Спереди с микрофоном в руке сидел ректор Свентокшиской академии, профессор Адам Массальский, большой любитель своей «малой родины», который объяснял, куда мы идем, говорил, когда остановиться, а поскольку была плохая погода, он выходил под зонтиком и продолжал рассказывать и делал это настолько интересно, что мы практически не замечали ни холода, ни дождя. Организаторы решили ознакомить участников конференции с местами, связанными с Январским восстанием на этих территориях.

Итак, выехав из Кельце, мы остановились у креста в населенном пункте Выстемпа – здесь по замыслу Стефана Жеромского происходило действие его повести «Эхо лесов», о чем нам напомнил ректор Массальский. Затем мы отправились в Сухеднюв, где когда-то были расквартированы солдаты Мариана Лангевича. В местной католической церкви можно увидеть знамя его отряда, которое было изготовлено на средства местных жителей по инициативе Ядвиги Прендовской, курьера Лангевича, в будущем ссыльной и автора дневника. Через Бодзентин, где в январскую ночь с 22 на 23 января 1863 года партизаны успешно атаковали российский отряд, мы добрались до горы Лыса-Гура, где находится могила повстанцев, погибших в стычке. В этом месте Василий Ханевич вместе с несколькими более физически активными коллегами забрался по размытому дождями пути на саму гору, чтобы там разбросать горсть земли, привезенную из Томска с ликвидируемого кладбища ссыльных участников Январского восстания. Это был невероятно трогательный момент. На обратном пути мы посетили мавзолей в Михневе.

В этой деревне, оказывавшей поддержку партизанским отрядам Армии Крайовой и Крестьянским батальонам, 12 июля 1943 года гитлеровцы в качестве мести живьем сожгли всех жителей, включая женщин и детей, стреляя в тех, кто пытался бежать. На мемориальной доске об этой пацификации выгравированы имена двухсот трех жертв; самой младшей было девять дней. Мы, молча, почтили их память… и направились сначала в Кельце, а оттуда в Варшаву.

Это было отличное мероприятие. Некоторые гости подходили к нам и делились своими наблюдениями; их восхищало, что ректор сам был экскурсоводом и ничем не выделялся среди остальных участников, – у них подобного не бывает.

В заключение еще один сюрприз. В университетской столовой накрытый скатертями огромный стол местные сотрудники и официантки уставили купленными в магазине, а потому без наценки, чудесными, красиво оформленными блюдами с рыбой, мясом, паштетами, колбасами; а также алкогольными напитками. Из пекарни – отличный хлеб, а из кондитерской – торты. А кроме того фруктовые тарелки. Все это при минимальной стоимости, ни в одном ресторане нам бы не устроили такой богатый и разнообразный прием. И не было бы такой прекрасной атмосферы. После поездки голодные сметают блюда одно за другим. Разговор продолжается; слышен смех и, конечно же, тосты. Сначала приветствие гостей на польском языке, затем благодарственные слова ректору, организаторам и устроителям застолья, затем уже вставали гости и произносили тосты на армянском и якутском, белорусском и чувашском, татарском и русском языках, наконец, на французском, а затем снова на польском.

Конечно, не обошлось и без комических эпизодов. Один из наших гостей никак не мог понять, почему такое мероприятие проходит без привлечения журналистов, радио и телевидения и даже представителей власти. Мы объяснили, что подобных конференций по различным направлениям по стране проводится не менее десятка в месяц, так что СМИ пришлось бы вещать ни о чем другом, как о сменяющих друг друга собраниях ученых. Он кивал, но внутренне не соглашался. Наконец, Веслав Цабан организовал с ним встречу по местному радио. Мы пошли туда с профессором Франчишеком Новиньским из Гданьска в качестве переводчиков, разговор длился долго, очень долго, а предназначался для каких-то коротких утренних новостей из страны. Мы веселились с Франчишеком, как хорошо, что наш коллега не знает о том, что в итоге останется от его рассказа о своих обширных заслугах, и что он не подумал попросить кассету с записью. Когда мы уже собирались возвращаться на автобусе в Варшаву, наш ученый друг внезапно исчез. Все ждут, водитель нервничает, и, наконец, наш исчезнувший коллега появляется. Как выяснилось, он впервые в жизни пересекал границу и хотел получить от спекулянтов на базаре чеки за купленный в большом количестве товар, чтобы затем предъявить их таможенникам! Чеков, конечно, он не получил, но мы с радостью представляли себе выражения лиц таможенников, чтобы на основании чеков его освободили бы от пошлины за перевозимые в избыточном количестве одежду и косметику…

Встреча на улице Багатели с «детьми капитана Гранта»; слева направо: Ольга Горбачева из Минска, Виктория, Людмила Кононова из Архангельска и Лера Мобек из Казани (сейчас проживает с семьей в Париже)

Прощание на вокзале; слева: Борис Носов, Женя Севрюгина, Галина Макарова и Анна Брус

Однако этим все не кончилось. Наш гость получил какое-то дополнительное вознаграждение или возмещение транспортных расходов в обществе «Дом национальных общин». А надо сказать, что в Старом городе на пересечении улицы Свентоянской и Замковой площади постоянно находится своеобразная нищенка – глубоко пожилая женщина, одетая аккуратно и со вкусом, в перчатках и с сумочкой того же цвета. У туристов она явно пользуется популярностью, у местных, наверное, в меньшей степени, но, видимо, есть в этом для нее какой-то интерес; утром и вечером ее привозят и забирают по всей видимости, родственники или знакомые. Наш иностранец был так обрадован получением дополнительных средств, что на радостях решил поделиться с нищенкой, встретившейся ему по дороге из «Дома национальных общин» на Краковском предместье на Рынок Старого города 29/31, где находится Институт истории ПАН и его гостиница. И он гордо вручил ей пять грошей. Это вызвало к его удивлению ужасный скандал: наша дама бросила в него его милостыню, крича во весь голос и не самыми вежливыми словами высказала все, что она думает о таком дарителе. Проходившая мимо Ольга Горбачева из Минска быстро отошла в сторону, чтобы он ее не признал и не попросил объяснить, что происходит. А потом, смеясь над ситуацией, она рассказала нам о случившемся во время нашей прощальной встречи у нас дома на улице Багатели.

Позже в Варшаве (где проходила первая часть той же конференции в Институте истории ПАН) меня спрашивали, как я нашла такую симпатичную и умную молодежь и таких активных и полных очарования пенсионерок. Я могла ответить только одно: достаточно не иметь предубеждений и смотреть людям прямо в глаза. Тогда отсев происходит сам собой.

И мы прощаемся на вокзалах и в аэропортах всегда с одним и тем же чувством сожаления и с одним и тем же вопросом: увидимся ли еще?

Два юбилея и прощание

Дни польской науки в России

Хотелось бы, не углубляясь в представление отчета по всем конференциями, которые регулярно проводились то в Варшаве, то в Москве, рассказать о двух мероприятиях, в которых мы вдвоем не только приняли участие, но и где каждый из нас выступил. Отмечу, что надо быть стойким русофобом и невеждой, чтобы не замечать внесенного этими мероприятиями вклада в развитие польско-российского сотрудничества.

С 13 по 18 октября 2001 г. Российская академия наук организовала совместно с Польской академией наук Дни польской науки в России. Подготовка заняла много времени, так как планировалось не только проведение пленарного заседания, но и серии конференций в различных исследовательских центрах. Я отвечала за подбор докладов для конференции историков, посвященной польско-российским научным связям в XIX и XX веках. К сожалению, по состоянию здоровья профессор Юлиуш Бардах в последний момент отказался от поездки. Польскую делегацию с нашими более молодыми коллегами возглавили профессора Януш Тазбир и Станислав Былина.

Уже в самом начале Иностранный отдел ПАН не согласился с тем, чтобы я присоединилась к группе ученых, профессоров, доцентов и преподавателей в Москве, где, как предполагалось ранее, мы должны были работать с Ренэ в архивах и договариваться о дальнейших двусторонних встречах. Отъезд-приезд-отъезд в Москву в тех же датах я посчитала бессмысленным и, чтобы не затягивать обсуждение, отказалась от участия в мероприятии. На месте мы с легкостью объяснили это недоразумение профессору Эугениушу Дурачиньскому, который в то время был, кстати, превосходным представителем ПАН при Российской академии наук. Мы уже ранее встречались с семьей Дурачиньских в компании профессора Войчеха Кригсайзена, о чем свидетельствует сохранившаяся серия фотографий, а также на конференции в Иркутске (он принадлежал на тот момент к немногочисленной группе поляков, которая, как я уже упоминала, не только не позорила страну, но сумела установить необходимые контакты и отличилась многочисленными достижениями в организационным плане, что также имеет большое значение в таких случаях). Несомненно, он был наряду с преждевременно скончавшимся в 2007 году академиком Николаем Платэ, испытывающем искренние чувства к Польше, «душой» дней Польши в России.

После того, как нас разместили в гостинице «Россия», (которую сегодня снесли ради того, чтобы, как задумывалось, построить современный колосс для богатых туристов на этом месте), мы каждое утро и вечер глядели из окна на Красную площадь, собор Василия Блаженного, стены Кремля с его башнями, наслаждаясь уникальным видом.

На следующий день начались торжества. Приветствия, выступления, пленарные доклады, словом, все, что включают в себя подобные мероприятия. Присутствовал посол Республики Польша Анджей Залуцкий. К нему обращались как к «его превосходительству», что страшно развеселило профессора Януша Тазбира и нас двоих, т. к. совершенно не соответствовало старому советскому окружению и большинству товарищей, выросших в СССР (позже нам удалось привыкнуть к этому обращению). В перерыве между заседаниями нас также повели на коктейль в посольство на улице Климашкина, 4.

Одно незабываемое заседание проходило чуть ли не в прекрасном зале Дома ученых, где в холле на многочисленных стендах были выставлены книги из разных областей – результат совместных достижений. Мы стояли в длинной очереди, у всех тщательно проверяли паспорта, поскольку нас должны были приветствовать два президента: Александр Квасьневский и Владимир Путин. Рядом рабочие перекладывали какие-то кабели. Нам сказали, что они были неправильно уложены и теперь их надо было немедленно переместить наверх.

Наконец-то все поменяли, участники – выдающиеся ученые обоих народов: математики и физики, химики и специалисты по космическим полетам, горстка гуманитариев из Института истории и Института литературных исследований ПАН – все сели; в первых рядах – награждаемые орденами или почетными грамотами РАН. Я находилась в тревоге, потому что у меня врожденная нелюбовь к любым наградам и медалям (кроме ордена «Virtuti Militari»). Наконец, появились: председатель РАН, который должен был вести церемонию, и оба президента. Атмосфера была полна ожидания: как они себя поведут? Что скажут? Первым выступил многолетний президент РАН академик Юрий Осипов; оба президента до этого тихо разговаривали между собой, шутили, теперь они слушали, улыбаясь. Когда Владимир Путин занял место на кафедре, воцарилась тишина – перестали работать микрофоны. По всей видимости что-то произошло с перекладываемыми в последний момент кабелями. Произошедшее дало повод для очень интересных наблюдений. Как отреагировали три высокопоставленных лица? Когда наступила непредвиденная тишина, академик Юрий Осипов замер, промолчал, явно был напуган – неудивительно, пожилой ученый хорошо помнил, каковы могли быть последствия такой аварии в сталинскую эпоху. Путин нисколько не смутился, он остроумно шутил, что было слышно в первых рядах, Квасьневский вторил ему, вскоре микрофоны заработали, Путин все же в шутку спросил, будет ли услышано то, что он намеревался сказать, закончил свое выступление, очень умело выстроенное, и с улыбкой передал микрофон своему коллеге по должности. И тон, и поведение в целом, и содержание текста были идеально подобраны для аудитории. Это поразило всех присутствующих, которые никогда не видели президента Российской Федерации вблизи, а появляясь на телевидении почти каждый день, он обычно выглядит крайне официально и зажато, а его речь была построена на одних клише. Здесь, в зале, мы поняли, что это действительно харизматический лидер, умеющий подобрать правильные слова, чтобы привлечь внимание аудитории. Один из сидевших рядом ученых шепнул Ренэ на ухо по-русски: «Пожалуйста, не удивляйтесь, это многоликий человек, он отлично освоил мимику, и он иначе разговаривает с бывшим колхозником, еще иначе с рабочим, и также по-иному с представителями интеллигенции». Я же, когда мы в своем кругу обсуждали каждую деталь этой встречи, сказала, что, несмотря ни на что, мне мешал его холодный стальной взгляд, даже когда он так блестяще шутил. На что один из младших коллег ответил: «А если бы вы не знали о его кегебешном прошлом, вы бы тоже это отметили?» Я не нашлась, что сказать в ответ. Не будем оценивать деятельность президента России, которому вскоре предстояло стать премьером, а теперь и вечным президентом. Это выходит за хронологические рамки нашей книги.

Затем участники разошлись и разъехались заседать в своем кругу. Опять-таки нет смысла пересказывать представленные доклады. Они опубликованы в сборнике, изданном в Москве в 2003 году под названием «Российско-польские научные связи».

Запомнились, прежде всего, комические эпизоды. Мой отец как-то рассказывал, что в городке, где он жил, ничего необычного не происходило. Поэтому в издаваемой там газете завели рубрику: «Почти несчастный случай». Подобное произошло и во время Дней польской науки. Два молодых любителя истории решили ночью побывать на Красной площади, хуже того, зайти за ограждение мавзолея Ленина (как известно, Сталина ночью вынесли из него еще при Хрущеве). Их обоих поймали охранники, проверили документы и чуть не засадили за хулиганство. К счастью, с этим «почти скандалом» как-то разобрались, и я узнала о нем уже постфактум.

Заседания нашей секции, как всегда, проходили довольно ровно: одни доклады были более интересными, другие – менее. Но один из «наших» профессоров должен был рассказать о ходе обсуждений смешанной комиссии, созданной, вероятно, при Горбачеве или, возможно, при Ельцине, для разъяснения вопросов пакта Молотова-Риббентропа и Катыни. С польской стороны в состав входили Чеслав Мадайчик и Ярема Мачишевский. С российской стороны ее представляли, в частности, Олег Ржешевский, историк-специалист по Второй мировой войне, а также присутствовавшая на заседании Инесса Яжборовская. Наш докладчик профессор Танты, как говорится, путался в показаниях: якобы участвовал в обсуждениях комитета, но не до конца, участвовал, но не всегда, и так далее. Он долго растекался мыслью по древу, на самом деле он не столько говорил, сколько уклонялся от прямого ответа в крайне комичной манере, постоянно говоря о секретности сведений и о том, что он не имеет права распространяться о многих вещах, хотя и хотел бы. Очень уж он был похож на приват-доцента Никудыкина-Нитудыкина, «который весьма образно объяснил то, о чем он не будет говорить в своем докладе, и умолк – за недостатком времени» на торжественном вечере памяти незабвенного Козьмы Пруткова. Польские участники конференции смеялись до слез, особенно когда товарищ Яжборовская поблагодарила оратора за его активное участие в смешанной комиссии. Характерно, что он не опубликовал свою статью в вышеупомянутом сборнике.

Далее же нас ждали исключительно приятные вещи: чудесный прием в зале с фонтаном в новом здании Российской академии наук и вручение почетных дипломов – они вручались профессору Станиславу Былине и мне (ранее среди польских гуманитариев профессор Януш Тазбир был удостоен такого диплома). В глаза бросалось богатство прекрасных блюд – холодных и горячих, а также всевозможных прохладительных и хмельных напитков. Было много людей и места для них было предостаточно; в этой неформальной обстановке обсуждения продолжились в малых группах, мы оказались рядом с академиком Сигурдом Шмидтом, прекрасным ученым и человеком, пользующимся большим уважением. Он говорил о важности краеведения в переломную эпоху. Подобным образом, как он утверждал, это происходило сразу после революции, и повторяется сейчас: наука перемещается в провинцию и там расцветает в форме краеведения; он посоветовал нам искать сотрудников для работы с польскими ссыльными за пределами столиц, что мы, собственно, успешно делали на протяжении многих лет. Мы также получили от него в дар несколько интересных брошюр на эту тему и пожалели, что он встретился нам на пути так поздно.

Пятидесятилетие Польской академии наук в Москве. Прощание

Второй юбилей – на этот раз пятидесятилетие Польской академии наук – был организован в Москве в октябре 2002 года. На арендованном самолете прилетела тогда большая группа польских ученых. Меня сопровождал Ренэ, без которого я в последнее время никуда не выезжаю (конечно, обычно оплачивая счета за второго человека). Он себя плохо чувствовал, к еде не прикоснулся, еле достал пальто из отделения для ручной клади и, надев его, пошел к терминалу. И тут начался полный бедлам: Станислав Былина, директор Института истории ПАН, не смог найти свою верхнюю одежду. Все было тщательно осмотрено, но тщетно. На улице холодно. Другого выхода не было – профессор Былина надел то, что осталось, – слишком громоздкое и не по погоде легкое. Высказывались разные предположения, местные рассказывали о шайке воров, рыщущих в самолетах и меняющих свои поношенные куртки на приличные пальто иностранцев. Кто-то даже заметил молодого человека, который первым вышел из самолета и моментально исчез. Думали заявить о пропаже, но в конечном итоге этого не сделали.

Передо мной программа-приглашение от имени польского посла Стефана Меллера и постоянного представителя ПАН при АН России Эугениуша Дурачиньского на конференцию, в которой принимали участие гуманитарии: историки, экономисты и литературоведы. Открытие состоялось 14 октября в зале посольства на улице Климашкина. Первым выступил и.о. президента ПАН, академик Ежи Колодзейчак (его выступление раздали в виде брошюры на русском языке). С докладами также выступили директора институтов ПАН, после чего последовал коктейль, а следующий день был посвящен секционным заседаниям. Потом нас отвезли в эксклюзивный модный ресторан на Тверском бульваре, так хорошо нам известный в прошлом, когда мы жили здесь напротив у Августа и Раисы Явичей. Сам интерьер был красиво и современно отреставрирован (как говорят сейчас, здесь произвели «евроремонт») – блюда были вкусными и изысканно сервированными, официанты были во фраках, а за столиками сидели так называемые новые русские, хорошо одетые, в сопровождении прекрасных дам. Новые времена. Это был открытый для всех ресторан, отпугивавший среднего москвича своими высокими ценами. В Москве также есть закрытые клубы, куда возможен вход только при предъявлении членского билета, а в Казани нам даже показали элитную баню с иллюминацией, в которую вход ограничен и где заключаются крупные торговые сделки.

Мы не будем подробно писать о том, насколько по-другому выглядит город сегодня, хотя только те, кто знал Москву до девяностых годов, могут заметить, до какой степени она изменилась. На Тверской улице (бывшая улица Горького) находятся самые элегантные и самые богатые продуктовые магазины: Елисеевский, пекарня «Филиппова» и многие другие. Иначе выглядит отреставрированное Замоскворечье, восстановлены и отреставрированы давние церкви, пережившие времена, когда в них располагались склады. Несколько китчевый облик, к сожалению старых москвичей, приобрел, Александровский сад у Кремлевской стены: здесь появились фигурки из русских сказок, ручеек с утятами и прочее. Подобным образом украшает Москву скульптор грузинского происхождения Церетели, по всей видимости, любимец и ставленник мэра Лужкова. Под Александровским садом построен огромный торговый пассаж для новых русских – здесь полно мехов, украшений и других эксклюзивных товаров. Наконец, появились кофейни с отличным кофе и печеньем. Исчезли очереди и мешочники – практически везде можно все купить, только цена товаров не по карману большинству москвичей.

В завершении празднования нам была организована поездка во Владимир и Суздаль с ночевкой в Суздале. Мы были там давным-давно и могли сравнить, что было и что стало.

Во-первых, мы ехали на отличном автобусе – мы, польские участники, и представители Института истории РАН (других как-то я не запомнила). От профессора Дурачиньского я узнала, что комфортабельным автобусом мы были обязаны послу, который позаботился об этом, когда ему сказали в администрации РАН, что он может ехать отдельно вместе с несколькими директорами на лимузине, а остальные поедут на том, что найдется, он ответил, что не привык ездить на экскурсии отдельно от своих коллег-историков. Он был одет по-спортивному: в джинсовой куртке и брюках и сидел рядом со своей второй женой Эвой, пианисткой. Первую жену он уже давно потерял. Не буду скромничать и скажу, что на них, влюбленных, было приятно смотреть. Смотреть и беседовать с ними. Наверно трудно найти посла, который вел бы себя так естественно, милого и улыбчивого, интересного собеседника, в чем у меня была возможность еще дополнительно убедиться. Не удивительно, что его преждевременная кончина огорчила стольких людей.

Уже по дороге, когда мы остановились, чтобы подойти к церкви Покрова на Нерли, известной своей красотой, которую мы запомнили одиноко стоящей среди заросших сорняками полей, оказалось, что пейзаж изменился. Вокруг церкви выросли огромные деревья, появилась ограда, дом священника или сторожа, все стало более ухоженным. Подобным образом изменилось все и в Суздале. Переданный монахиням монастырь был отремонтирован и частично переоборудован в гостиницу с рестораном. Отличное место для приезда гостей из Москвы. Вид на весь монастырский комплекс с невысокого холма, уже при подъезде и потом во время пешей прогулки – потрясающий. Запомнившийся с давних времен Загорск тогда производил впечатление чего-то искусственного, сделанного на показ. Возможно, и там тоже все изменилось. Суздаль жив, тем более что он не обезображен никакими новостройками, и находится под чутким архнадзором, высота и форма возводимых домов строго регламентированы.

Затем мы поехали во Владимир, хорошо известный нам по той роли, которую он сыграл во время Январского восстания: здесь заседали судебные комитеты, здесь выносилась большая часть приговоров, отсюда отправлялись в дальнейший путь: в Сибирь или другие губернии. Старое название – Владимирский тракт – означало ссыльный путь в XIX и XX веках. Самое начало дороги из Москвы на Владимир в первые годы советской власти получило название шоссе Энтузиастов в честь революционеров и политзаключенных, отправляемых в царские времена по этой дороге. Есть в этом названии определенная ирония. Во Владимире отбывал наказание сам генерал Паулюс вместе с частью военнопленных, взятых под Сталинградом. Были даже те, кто еще его помнил. Когда мы приехали сюда впервые, нас даже не подпустили к стенам Владимирского кремля – там была тюрьма строгого режима для женщин. Нам сказали, что туда пускают только по особому распоряжению музейных работников. Однажды такое разрешение получили два генерала. Их предупредили, чтобы они не заговаривали с заключенным, если не хотят неприятностей. Но генералы, как все генералы, не привыкли слушаться указаний. Не помня о предупреждении, они заговорили с заключенными здесь женщинами, которые в ответ обсыпали их трехэтажным матом, да таким, какого они не слышали даже среди солдат и офицеров. Под шквалом матерных слов они улепетывали несолоно хлебавши. Когда мы приехали, в кремле уже велись ремонтные работы.

Вернувшись в Москву, мы по старой привычке, посетили наших давних друзей. И вот, наконец, настал день отъезда. Еще только по приезде я пришла к выводу, что пальто было тесным на Ренэ («Видишь, а я тебе говорила, что ты поправился», – заметила я), и достала нелюбимую, но удобную куртку, в которой он все время был во время экскурсии. Глядя на дрожащего под холодными ветрами профессора Былину, Ренэ говорил: «Ты смотри, какое теперь все стало одинаковое. У профессора такое же пальто, как и мое, купленное в Кракове. В день отъезда Ренэ велел мне упаковать куртку и надел это тесное пальто. В гостиничном холле он встретился с профессором Былиной и… сразу выяснилось, у кого чье пальто! Произошел повторный обмен, а участники долго смеялись и рассказывали об этом приключении.

Позже мы оба еще встречались несколько раз с нашими старыми и новыми друзьями в Варшаве и Плоцке, ездили вместе в Казимеж Дольны, сами по разным поводам приезжали в Москву и другие города.

Один из таких симпозиумов назывался «Столицы и провинции в истории России и Польши». Одним из интереснейших докладов и наиболее близких к теме был подготовленный на русском языке текст Ежи Едлицкого, что не умаляет ценности других, касавшихся самых разных вопросов. Среди русских выступлений внимание привлек текст академика Каштанова, к сожалению, произнесенный с бешеной скоростью. В какой-то момент тихим голоском и очень невнятно прочла свой доклад стройная, застенчивая по натуре молодая сотрудница Института славяноведения. Наш начальник, руководивший в то время отделом истории интеллигенции в Институте истории ПАН, громко и в категоричной форме обратился ко всем выступающим в невнятной манере, заявив, что их вообще не слышно, что от этого страдают особенно иностранцы, что организаторы должны требовать от выступающих подготовиться дома, чтобы они говорили достаточно четко и громко и так далее. У нас сложилось впечатление, что еще чуть-чуть и он приведет в пример Демосфена. Вроде бы он был прав, но… он настолько смутил бедную жертву, что я позже не смогла убедить ее прийти в Институт истории в Старом городе, и мы несколько раз встречались на нейтральной почве. Было много докладов и, как всегда, времени на обсуждение было мало. Часть участников поехала осматривать Загорск, а остальные, как всегда, разбежались по своим друзьям. Сборник материалов этой конференции все еще находится в печати…

В Москве нас ждал еще прощальный прием в польском посольстве. Гостей встречал посол в костюме и галстуке, потом, как всегда, подали разные блюда, а затем мы сели за столики с чаем и кофе. Стефан Меллер подходил и беседовал со всеми. Он также присоединился и к нам. Я рассказала ему о готовящейся книге о моем Отце. Он обрадовался и рассказал при каких обстоятельствах познакомился с ним. Я попросила его записать свои воспоминания и выслать мне по электронной почте. Потом его назначили министром иностранных дел, и я и не надеялась, что он найдет время для такого заурядного дела. Но нет – ничего подобного. Он прислал, и я смогла включить в книгу о моем Отце его воспоминания о встрече с ним в трудные для Стефана Меллера времена. Его смерть после долгой болезни, с которой он боролся по-мужски, наполнила нас глубокой печалью и неизбежным размышлением о том, что самые замечательные, самые лучшие и самые нужные политики уходят от нас слишком рано, а негодяи остаются, чтобы отравлять личную и общественную жизнь.

Это касается и наших русских друзей. Наше поколение уходит, но мы часто прощаемся с теми, кто намного моложе нас. Однако отрадно, что благодаря нашим путешествиям по Сибири и Северу России мы нашли многих единомышленников и у нас появились новые друзья. Поэтому ничто не может, несмотря на разные проблемы, умалить в нас испытываемые чувства и повторить еще раз «Россия – наша любовь».

О том, что было нами позабыто без всякой задней мысли…

Уже после написания книги, работая над ее редакцией вместе с Аней Хыцковской, отличающейся чрезвычайной скрупулезностью и чувствительной к любым языковым и грамматическим ошибкам, мы осознали, о скольком не написано, о скольких близких нам людях не упомянуто. Итак, мы не рассказали, что:

• на конференции в Оломоуце была также Эльвира Олонова, русская, постоянно живущая в Праге, русист, с которой мы переписываемся по сей день; и мы несколько раз навещали друг друга как в Праге, так и в Варшаве, где она гостила со своей дочерью Аленой на улице Новы Свят…

• Богдан Гальстер, упомянутый в связи с мартовскими событиями 1968 года, был вместе со своей женой Иреной, русисткой, среди наших самых близких друзей, поэтому мы не упустили случая, чтобы познакомить Богдана и с Оксманом, и с Белинковым. И сколько же времени мы провели за приятными беседами, и сколько раз ездили вместе в отпуск с виднеющимся на фотографии Тадеушем Колаковским, русистом и эрудитом. Оба преждевременно покинули нас: Тадеуш в 1990 году, Богдан в 1994 году…

• инициатором издания т. н. зеленой серии – исследований и документов о движении за независимость 1833–1856 гг. была также известная ученая Мария Янион, которая не позволила нам в знак протеста отказаться от работы, когда ее имя оказалось в списке запрещенных режимом авторов – для нее было важнее, чтобы книгу издали, а не чтобы она была среди ее редакторов…

• мы восхищались Рышардом Пшибыльским с момента публикации его дебютной книги «Достоевский и проклятые проблемы», а может быть, даже раньше, поэтому мы были рады встретиться с ним дома на улице Новы Свят или у нашего общего друга, ученика «Гетмана» – Жулкевского, Збышека Жабицкого и его первой жены Каси…

• увековеченный на многочисленных фотографиях, на коленях у Деда, на сказочной лошадке, привезенной из Ленинграда, маленький ленинградец посетил свой родной город по приглашению Юны и Семена Ландов. Сейчас, после восемнадцати лет во Франции, он вернулся на родину, и, перефразируя Мицкевича в переводе Пушкина, скажем, что «привез он нам на дом невестку» – уроженку Буэнос-Айреса, милую нашему сердцу Патрицию; а теперь, поскольку по профессии он компьютерщик, сидит и обрабатывает на компьютере фото для нашей книги…

• с Магдой, то есть профессором Алицией Володзько-Буткевич, нас связывают почти пятьдесят лет дружбы и общность взглядов, а все началось с того, что мы сначала с ее братом заядлым образом обменивались магнитофонными кассетами, а затем книгами. Мы всегда восхищались ее многогранностью, глубочайшими знаниями русской и советской литературы и талантом переводчика. Более того, она была человеком, обладающим прекрасными организаторскими способностями. С 2002 по 2012 годы она была директором Института русистики Варшавского университета. Проводимые под ее руководством конференции из цикла «Эго-документы и литература» собирали элиту российских литературоведов старого и молодого поколения. «Не так давно, будучи уже пенсионером, – писал Р. в польском издании этой книги, – я вместе с дипломниками восхищался на конференции, собравшей элиту российских литературоведов старого и молодого поколения, ее прекрасными организаторскими способностями. И я сожалею, что не могу продолжать работать под руководством этого человека, обладающего багажом научных и переводческих работ, разбирающегося в людях, доброжелательного в отношении других, особенно своих подопечных. Только бы ей хватило сил оставаться как можно дольше в этой неблагодарной должности!». К сожалению, в 2012 году ей пришлось расстаться с Институтом русистики ВУ и начать жизнь пенсионерки, продолжающей активную редакторскую и переводческую деятельность.

В 1990-х годах после пятничных заседаний в Институте Истории ПАН мы втроем – Аня Брус, я и Эва Ковальская (в настоящее время Домбровская, жена Томаша, мать двоих сыновей, обучающихся в Шотландии), бежали, что было сил в соседний район – Новый город, где в то время жила Эва. Нас объединяла в профессиональном плане Россия, а что еще более важно – кофе с чем-нибудь вкусным и разговоры. В то время каждый новый сотрудник и аспирант в ИИ ПАН, чьи исследовательские интересы были связаны с историей России XIX – ХХ вв., неизбежно попадал ко мне. Так и началось наше знакомство с Аней и Эвой. Наша дружба продолжается и по сей день. Я уже давно из наставника, научного опекуна превратилась в подопечную как Ани, так и семьи Домбровских. Именно благодаря Эве удалось встретиться спустя годы с прекрасной, мудрой и щедрой Аней Горизонтовой, полиглотом, чья дочь – лицеистка, вслед за мамой пробует свои силы в польской филологии. Если бы не пандемия, мы виделись бы гораздо чаще.

Можно было бы упомянуть еще очень и очень многих, память о которых хранят письма и воспоминания. Но увеличивать объем текста до бесконечности невозможно, это может стать утомительным для читателя, да и не хотелось бы превращать книгу воспоминаний в телефонный справочник. Поэтому мы заранее приносим свои извинения всем тем, кто не нашел упоминания о себе на страницах книги «Россия – наша любовь», хотя и должен был бы.

* * *

Мы согласились с Аней, что глава об отдыхе, проведенном в Армении, Грузии, Узбекистане, Одессе и Киеве, не вписывается в структуру книги. Однако, отказавшись от представления всего текста, мы решили вспомнить несколько характерных эпизодов и добавить, что «было нами позабыто».

Естественно нами было получено разрешение Союза писателей СССР на совершение всей поездки. Собственно благодаря ей у нас была возможность узнать о существовании острых конфликтов между населявшими эти земли народами: грузинами и абхазцами, армянами и азербайджанцами и многими другими. Все вышеперечисленные народы объединяла нелюбовь к русским (как и в Эстонии, прохожие делали вид, что не знают русского, пока мы не объяснили, что приехали из Польши). Поэтому для нас не было ничего удивительного в том, что после распада СССР с такой силой вспыхнули национальные конфликты…

Перед студией Мартироса Сарьяна; стоят слева: Виктория, хозяин и математик из Вроцлава Бертольд Лысик

Перед отъездом друзья посоветовали нам не пытаться зарезервировать места в гостинице через Интурист, а напрямую посылать телеграммы с сообщением типа: «Забронировать двухместный номер в гостинице на… Сливовские». Телеграммы каждый раз срабатывали. Это было удивительно – в полицейском государстве можно было вести себя как Остап Бендер из хулиганского романа Ильфа и Петрова «Двенадцать стульев». Действовал принцип: раз требуют, значит имеют право. Так что ни с проживанием в гостиницах, ни с каютой на теплоходе из Сухуми никаких проблем не возникло.

В Армении нас повели в студию Мартироса Сарьяна. Мы познакомились со старым художником и не могли оторвать глаз от его полотен, так неразрывно связанных с ландшафтом этой страны, от необычных красок с преобладанием оранжево-желтого до внезапных упрощений. По сей день все они помогают нам взглянуть его глазами на Армению, мучимую веками… В Эчмиадзине мы наблюдали жертвоприношения ягнят и овец вокруг святыни, забрызганной кровью. Именно тогда католикос приехал на съезд глав Армянской церкви.

Гордостью грузин был Ладо Гудиашвили. Мы провели незабываемое время в его студии, любуясь изысканными рисунками и иллюстрациями. Гудиашвили жил долгие годы в Париже, и было видно, что ему душно в советской республике. Придя в гости к одному из писателей, мы с удивлением заметили, что за столом сидят только мужчины, одетые с иголочки, хотя в магазинах пустые прилавки; а хозяйка сидит сбоку и следит за тем, чтобы всего хватало за столом. Дочку послали за коробкой конфет для нас – хорошенькая девочка, стройная, с копной черных волос, на мгновение появляется и исчезает в дальней комнате. На улицах одни мужчины, редко встретишь пожилую женщину, идущую по делам, а если идет молодая, то с сопровождающим или братом… Через несколько дней мы летим самолетом в Сухуми – столицу Абхазии. Снова высылаем телеграмму: «Заказать двухместную каюту на такой-то день на теплоходе Сухуми – Одесса. Сливовские». В соответствующее время отправляемся в порт. Нас ждет комфортабельная каюта. Раскладываем вещи и осматриваемся. На корабле есть бассейн и ресторан. Шезлонги. А еще есть «бортовые пассажиры». Сезонные рабочие, ищущие работу. Серые лица, плохая одежда, разваливающаяся связанная шнурками обувь. Большинство из них мужчины, отслужившие в армии, поэтому у них есть паспорта и они могут уходить из колхозов без разрешения председателя. Между ними суетится девочка-подросток. Решительная, она охотно с нами беседует. «Кем хочешь стать?» – спрашивает ее кто-то. «Дояркой» – отвечает, видимо, искренне. Нам неловко, как будто мы в чем-то виноваты: что у нас есть каюта, что мы привилегированные беззаботные путешественники…

Вспоминается еще одна поездка – из Гагр в Сочи, т. е. летний курорт, который нам показался недружелюбным, переполненным до предела, полным очередей, мужчины в полосатых пижамах – в то время их было обязательно носить в поездах – и в соломенных шляпах – типичном пляжном наряде. Мы возвращались обычным переполненным поездом, идущим до Ростова. Там была странная атмосфера. Один из пассажиров был мрачен и сердит. Губы сжатые. Он перебрасывал из одной руки в другую финку. Ругал Хрущева, всех, кто у власти, его ничего не смущало; слушавшие его были напуганы и отказывались дать ему кружку приготовить чай. Нам было интересно: почему? Когда он на мгновение вышел из купе, мы услышали, что его только выпустили из лагеря, он ездит по России, потому что ему негде остановиться, и хочет заварить себе чифирь, наркотический напиток, приготовляемый из пачки чая и небольшого количества воды, после чего он становился еще более агрессивным, и все его боялись. Через мгновение мы вышли в наших Гаграх: тишина, запах эвкалипта, покой, мы вздохнули с облегчением. Ладно, мы-то вышли, а вот поезд пошел дальше…

Подобных уроков – встреч с такой Россией – было немного.

Вскоре мы прибыли в Одессу. У нас не было больших ожиданий. Мы знали, что старые улицы, такие как Дерибасовская и Молдаванка, изменились со времен Бени Крика, что единственное, что осталось, так это специфический акцент местных торговцев. И знаменитая лестница, увековеченная Эйзенштейном. Но наше изумление вызвало совсем другое. До этого времени новый правитель России, хотя временами и вызывающий чувство смеха, когда, например, он стучал ботинком по столу в ООН, или чувство страха, когда боролся с абстракционистами, был нам в общем-то симпатичен в связи с докладом на XX съезде, решением об освобождении из трудовых лагерей, в связи со строительством квартир, скромных, правда, но освобождавших многих от жизни в страшных коммуналках. В Одессе мы в очередной раз убедились в том, к чему ведет произвол неограниченной власти, способной реализовать любую глупейшую идею, если только она будет воспринята ею как правильная.

Хрущев и его советники уверовали не только в пользу посадки кукурузы, они были убеждены, что все зло таится в приусадебных участках и небольших теплицах, которым их хозяева посвящают свое время; так что достаточно их ликвидировать, признать их владельцев тунеядцами и кровососами, и работа на колхозных полях пойдет полным ходом. Мы ехали, а потом шли по городу, где кругом было полно битого стекла и оставшихся каркасов от теплиц. А ведь именно Одесса снабжала помидорами всю Россию. В тот год они исчезли с рынка…

В доме родителей Семена мы говорили обо всем этом с волнением. Потому что одно дело прочитать статью об «ошибках и неправильных действиях» очередного лидера, а другое – увидеть их собственными глазами. Мы также были удивлены, почему в комнатки на втором этаже можно попасть только по приставной лестнице. Это не было следствием упущения со стороны ленивых хозяев – по закону кубатура дома была сведена к минимуму. Поэтому комнатки на втором этаже, где мы спали, считались чердачным помещением, и таким образом удавалось обойти идиотское распоряжение.

Снова нами был получен еще один урок. Мы вспомнили, что, хотя у нас в Польше не ликвидировали частные крестьянские хозяйства, но зато вся страна была обезображена блочными домами площадью в сто квадратных метров, потому что на большие не давалось разрешения…

* * *

Сложно обойти молчанием еще один очень важный вопрос, который мы лишь обозначили, когда писали о женах умерших писателей и о наших друзьях, тесно связанных с русской литературой, историей и культурой. В основе нашей любви к России было постоянное восхищение ее достижениями, как прошлых веков, так и современности. В нашем отношении к корифеям XIX и начала XX веков всегда было что-то очень личное, благодаря чему нам, по крайней мере, не приходится краснеть. Написав кучу рецензий, статей, отчетов, сообщений в коллективных изданиях, сделав много переводов на родной язык и, наконец, издав несколько собственных книг, мы не только получали ученые степени, но и все время осознавали, какое большое счастье выпало на нашу долю – работа приносила нам радость. Это огромное благо любить то, чем вы занимаетесь на протяжении всей своей взрослой жизни. Именно с ним неразрывно связаны все прекраснейшие русские, встретившиеся нам на пути.

Возможно, такое сугубо личное отношение к героям наших исследований привело к тому, что сегодня нам нечего стыдиться того, что было нами опубликовано. В самых первых наших работах нет недостатка в наивном восприятии, определенной беспомощности, многое написанное, как это обычно бывает, уже успело устареть, стали известны новые факты, неизвестные документы и ранее недоступные источники. Наши «отношения» с прошлым – это уже перевернутая страница. И не нам о ней судить.

Среди наших многочисленных «дальних знакомых» XIX и XX веков мы хотели бы обратиться к трем важным фигурам, которые, как и наши «приятели-москали», повлияли на наше мышление, наше отношение к миру и той действительности, в которой нам довелось жить. Хотя они так отличаются друг от друга, их объединяют независимость суждений, талант и… порядочность в сочетании с тем, что мы привыкли называть просто добротой.

Вот наши избранники из множества других: Антон Чехов, Александр Герцен и Сократ Старынкевич. Первый – прозаик и драматург, второй – публицист, мыслитель и общественный деятель, и, наконец, третий – генерал и сановник, президент (городской голова) Варшавы в мрачные времена Апухтина и Гурко, основных русификаторов Привислинского края.

Мы знакомились с их жизнью и наследием, и чем больше мы узнавали о них, тем больше росло наше восхищение ими. Вбирая в себя часть их мыслей, мы многому научились от них и рано осознали, что у нас нет шансов сравняться с ними.

* * *

Чехов, известный своей исключительной скромностью, жил с убеждением, что о нем забудут через десять или двадцать лет после его смерти. Между тем, ему была дарована долговечность – он не только не был забыт, но и его популярность среди читателей и критиков стала расти, поэтому его произведения постоянно переиздаются по всему миру, ставятся на разных сценах и по-разному воспринимаются и интерпретируются. Поразительно – его тихий голос затмил громогласного стентора Максима Горького, долгие годы массово боготворимого по всему миру. И не только его. Несомненно, к автору «Лошадиной фамилии» и «Палаты № 6», «Трех сестер» и «Дяди Вани» притягивает мастерство писателя и чувство сцены. Также при всей непосредственности выражения в Чехове восхищает его удивительная загадочность в сочетании с гармонией творчества и жизненной позиции. При всей простоте и искренности, при отсутствии желания быть открытым в том, что он писал – в прозе, пьесах и переписке, – к нему влечет таинственность. Казалось бы, он весь виден как на ладони, а в то же время неуловим. Он избегал морализаторства, но при этом заставляет думать и соглашаться с его выводами.

Будучи писателем и исключительно понимающим человеком, он также умел проявить твердость, когда считал это необходимым; он не склонялся ни к одному из общественно-политических направлений, стоял в стороне от текущих игр и в то же время руководствовался неизменными этическими принципами на протяжении всей своей жизни, для чего ему не нужны были ни церковь, ни политика. Лишь однажды он продемонстрировал свое отвращение ко всякого рода национализму. Во время знаменитого дела Дрейфуса, офицера еврейского происхождения, обвиненного во Франции в шпионаже в пользу Германии и невиновно приговоренного к каторжным работам, он встал на сторону Эмиля Золя и поддержал его открытое письмо «J’accuse» («Я обвиняю»), направленное против антисемитской волны, достигшей в т. ч. и Россию. Более того, на этом фоне он разорвал давние узы дружбы, связывавшие его с Алексеем Сувориным, издателем влиятельной газеты «Новое время». Он сделал это без претенциозной фальши, спокойно, с несомненной решимостью – неизменной отличительной чертой его позиции как человека и художника.

* * *

Александр Герцен – «дитя сердца» – внебрачный сын богатого русского помещика и бедной немки – был прекрасно образован, мог вести спокойную и благополучную жизнь. Зачем ему было бунтовать против царившего беззакония николаевской эпохи? Зачем защищать боровшихся за независимость поляков сначала с помощью манифестаций, а затем открыто сражавшихся в преждевременном, по его мнению, восстании 1863 года?

У него была насыщенная жизнь, полная неожиданностей, радостей и разочарований, он любил, был любим, брошен и впутан в сложную семейную жизнь. Вершин славы он достиг как издатель «Колокола», который в начале шестидесятых годов XIX века пробуждал Россию от летаргического сна. Его же осуждали за осквернение собственного гнезда и за то, что он выступил в защиту не той стороны. Одни обвиняли его в западничестве, другие – в славянофильстве. В нем видели то радикала, то либерала. Кто-нибудь сегодня, кроме специалистов, знает, кем он был на самом деле? И что он для нас, поляков, сделал, что в его честь даже (!) названы две улицы: в Катовице и Познани (информация из списка почтовых индексов). Но до сих пор не посчитали должным поставить ему памятник ни в Варшаве, ни где-либо еще в Польше. Биография его, написанная нами в серии «Людзе живи» (живые люди) издательства «ПИВ», была опубликована в 1973 году. Я вернулась к этой книге спустя сорок лет и в новой редакции издала ее под своей фамилией. К сожалению, в новом издании книга вышла без иллюстраций, являющихся ее неотъемлемой частью.

* * *

Сократ Старынкевич. Площадь, названная его именем, сохранила свое название, вероятно, только потому что и варшавяне, и депутаты городского совета считают его польским патриотом. И это был русский из плоти и крови, православный, посланный в город на Висле после многих лет военной службы.

Познакомиться с его биографией более подробно нам довелось благодаря выдающемуся варшавянину, многолетнему сотруднику, заместителю директора Исторического музея города Варшавы Анджею Солтану. У него был дневник Старынкевича за 1887–1897 годы, и он предложил нам его изучить и перевести на польский язык. Дневник попал в Варшаву случайно – на выставку «Санкт-Петербург и Варшава на рубеже XIX и XX веков», проходившую в апреле 2000 года. На нее пришла правнучка генерала Элизабет Старынкевич-Миллер. Она не подозревала, что память о ее прадеде так бережно хранится там, где он был градоначальником всего пять лет (1887–1892) – помимо площади, названной его именем, на Православном вольском кладбище сохранилась в аллее почетных граждан его ухоженная могила, а также установленный в 1907 году на деньги варшавян памятник на территории водоочистных сооружений «Фильтры» на улице Кошикова. Уезжая, она пообещала прислать копию машинописного дневника прадеда; что и сделала сразу по возвращении в Париж, направив ее на адрес Исторического музея города Варшавы[253].

Нас всецело захватило чтение дневника и ведение поисков в варшавской прессе конца XIX века. Мы узнавали личность Сократа Старынкевича буквально со всех сторон – так, как до этого не делал ни один из его биографов. Мы сожалели только о том, что записи были настолько лаконичными, что их следовало дополнить комментарием на основании других источников, в основном статей и упоминаний в прессе. Мы также осознали не только то, чем ему была обязана Варшава, но и то, почему ему выказывалось столько уважения, даже любви, несмотря на то, что он был представителем власти страны-захватчика в самый мрачный период для города и края.

Сократ Старынкевич воспринимал свою должность в качестве градоначальника как служение, прежде всего, городу и его жителям. Абсолютно честный и бесконечно трудолюбивый, с разносторонними интересами, он занялся проблемой, которая затягивалась годами – внедрением системы водоснабжения и канализации. Сломив сопротивление как домовладельцев, не желавших нести новые расходы, так и центральной петербургской власти, которая также не была в восторге от больших бюджетных расходов, он сумел добиться своего. Им были привлечены лучшие европейские специалисты – семья Линдлея, указаниям которых должны были следовать местные специалисты и чиновники магистрата, и работа сразу закипела. Когда выяснялось, что денег на оплату рабочих не хватало, он прибегал к помощи собственного кармана. Чувствуя свою ответственность как главы города, он покрыл к большому неудовольствию семьи: – жены и дочери, даже расходы на чрезвычайно дорогую машину для углубления и очистки русла – драгу, а также дефицит в муниципальном бюджете. Он был членом Варшавского благотворительного общества и, опять же, не за счет налогов или членских взносов, которые он сам же и платил, он заботился о нескольких бедных семьях, устраивал их на работу, постоянно дополняя их скромные заработки; кроме того, он содержал пожилых людей, не имевших средств к существованию. Обо всем этом мы узнали из кратких заметок в дневнике. Им поддерживались все местные общественные инициативы, на которые он выдавал немалые суммы. Кроме того, он был почетным членом Общества поощрения изящных искусств. Он очень любил город, побуждал магистрат заботиться о зеленых насаждениях, парках и садах. Он был ярым противником русификации, которую оценивал как вредную также с точки зрения российских государственных интересов. Он не раз выступал за то, чтобы освободить кого-то из арестованных молодых участников демонстраций, проводившихся в связи с разными национальными годовщинами, хотя сами акции он не поддерживал. Он нашел общий язык с Болеславом Прусом, ценил варшавских врачей, особенно Игнация Барановского, с которым даже подружился.

Его вынужденная отставка летом 1892 года была воспринята с облегчением властями и с большим сожалением варшавянами. Чиновники магистрата подарили ему красивый альбом, чем он явно был тронут, сделав об этом запись в своем дневнике. Он оставил свою должность беднее, чем когда ее занял. Информацию об этом содержат его записи (ему пришлось постепенно продать свои помещичьи имения, у него были долги)… Он остался жить в Варшаве и лишь время от времени ездил в гости к друзьям в Петербург и на воды, чтобы подлечить ухудшающееся здоровье. Любил в экипаже ездить на концерты в Морске-Око, в Багатель. Прохожие узнавали его, здоровались и улыбались при встрече. До самого конца он участвовал в жизни города, в различных благотворительных и общественных акциях. Его квартиру в доме 5 на улице Рыся называли «кабинетом градоначальника без должности», так как именно там проходили собрания, на которых обсуждались вопросы, связанные с нуждами города.

Он умер в Варшаве 23 августа 1902 года. Похороны 82-летнего Сократа Старынкевича превратились в грандиозную демонстрацию жителей, как поляков, так и русских.

Когда в 2005 году был опубликован дневник Сократа Старынкевича (жаль, что не на двух языках – польском и русском), мы задумались о том, не принести ли книгу на Банковскую площадь, чтобы передать ее в дар нынешнему главе города Варшава. Но друзья отсоветовали, сказав, что не стоит впустую тратить экземпляр книги. Так что он останется образцом лишь для нас – горстки его поклонников, мечтающих о том, чтобы в ближайшем будущем в польской столице появился градоначальник не хуже этого русского генерала.

* * *

Так была написана эта книга. Ренэ с дневником Корнея Чуковского (или за чтением чего-то еще) в своей любимой позе: с «кавалершей-кинг-чарльз-спаниеля» по имени Люна или Люнка на голове, в нашей квартире на улице Багателя в Варшаве. Виктория, оставшаяся за кадром, набирает текст на компьютере…

Один вопрос в завершение книги

Удалось ли нам объяснить, каково это с нашей любовью? – это вопрос к тем, кто беспристрастно обратился к этой книге о России…

Хочу выразить искреннюю благодарность всем, кто помогал мне установить личные данные, а именно: Анне Брус, Мирославу Филиповичу, Леониду Горизонтову, Борису Егорову, Антонию Кучиньскому, Галине Макаровой, Лере и Николя Мобек, Алексею Миллеру, Екатерине Соколовой, а также всем тем, кто сообщил мне свои и своих близких даты рождения.

Именной указатель

Подготовлен Викторией Сливовской при содействии Марии Крисань

Избранные сокращения, используемые в указателе:

В. – Виктория Сливовская,

Р. – Ренэ Сливовский,

ВУ – Варшавский университет,

ГПИ – Государственный педагогический институт им. А. И. Герцена,

ИИ ПАН – Институт истории ПАН,

ПАН – Польская академия наук,

ПСИ – Польско-советский институт,

МГУ – Московский государственный университет им. М. В. Ломоносова,

ОМТУР – Молодежная организация Общества рабочих университетов,

РАН – Российская академия наук,

РТПД – Рабочее общество друзей детей,

УАМ – Познаньский университет им. А. Мицкевича в Познани,

УМКС – Люблинский университет им. М. Кюри-Склодовской,

УМК – Торуньский университет им. Н. Коперника,

ЯУ – Ягеллонский университет

А

АБД см.: Добровольский Антоний Болеслав

Авейде Оскар (1837–1890), член национального правительства во время Январского восстания; дал развернутые показания, изданные в 1963 г. 222

Адамс Вальмар (1899–1993), эст. поэт и преподаватель эст. литературы в Тартуском университете 407, 409, 411

Ажаев Василий Николаевич (1915–1968), сов. писатель, автор книги «Вдали от Москвы» (1948) 393

Азадовская Лидия (Мусенька, ур. Брун), жена Марка, мать Константина 276

Азадовский Константин Маркович (р. 1941), сын Марка, издатель переписки отца с Юлианом Оксманом, литературовед, член Пен-Клуба 275

Азадовский Марк Константинович (1888–1954), рус., сов. фольклорист, специалист по истории декабристов, друг Юлиана Оксмана 273–281

Айхенвальд Юлий Исаевич (1872–1928), рус. критик, переводчик А. Шопенгауэра 257

Айхенвальд Юрий Александрович (1928–1993), рос. литературовед 257

Аксенов Василий Павлович (1932–2009), рос. писатель, сын Евгении Гинзбург 217, 244, 246, 390

Аксенов Константин Дмитриевич, сов. историк, автор монографии «Северное общество декабристов» (1947) 278

Аламбер (Жан-Батист ле Ронд д’Аламбер) (1717–1783), фр. писатель-философ 99

Алданов Марк Александрович (1886–1957), рус. писатель в эмиграции 363, 365, 366

Александр I (1777–1825), сын Павла, рус. император с 1801 г. 308

Александр II (1818–1881), сын Николая I, рус. император с 1855 г. 135, 221, 340, 395

Александр Иванович (бурят), рос. филолог-романист из Иркутска 451

Александрович Александр (1884 – ум. в 1990-е в Забже у сына), депортированный в Архангельскую область в 1939, автор воспоминаний 471, 472

Александрович Станислав (1938–2015), пол. историк, проф. УМК 475

Алешковский Юз (настоящее имя Иосиф Ефимович Алешковский) (р. 1929), рос. писатель, автор известной песни «Товарищ Сталин, вы большой ученый», связан с альманахом «Метрополь», с 1979 г. в эмиграции 251

Алланд Бронка см.: Дукас Бернадетта

Алланд Георг, брат Бернадетты Дукас 55

Альдона см.: Корчак-Завадзкая Зофья

Альттоа Виллем (1898–1975), проф. эст. литературы в Тартуском университете

Анджей, священник, монах-салезианец) в Иркутске 438, 450

Андреев Леонид Николаевич (1871–1919), рус. прозаик и драматург 425

Андроникашвили Элевтер Луарсабович (1910–1989), сов. физик, член Грузинской АН 295

Андроников Ираклий Луарсабович (1908–1990), сов. литературовед, специалист по М. Лермонтову, мастер худ. рассказа 285, 286, 294–296, 377

Андроникова Вивиана Абельевна, жена Ираклия 295, 296

Андроникова Манана Ираклиевна, дочь Ираклия и Вивианы 296

Анненков Юрий Павлович (1889–1974), рус. живописец и график, ум. в Париже

Анохин Михаил (Миша) (р. 1995), сын Валерии Пичугиной-Мобек от первого брака 387, 462, 466

Антонелли Петр Дмитриевич, студент-провокатор, выдавший петрашевцев (1848–1849) 207, 237

Апухтин Александр Львович (1822–1903), попечитель Варшавского учебного округа в 1879–1897, жестокий русификатор, 510

Арагон Луи (1897–1982), фр. поэт, связанный с коммунистическим движением 288

Арендс Ирена, учитель гимназии в Серше 70

Арнольд Станислав (1895–1973), пол. историк, в 1955–1966 гг. работал в ИИ ПАН 140, 170, 203

Аронсон Марк Яковлевич (1908–1942), рус. литературовед, библиограф 280

Ахматова Анна Андреевна (1889–1966), рус. поэт 106, 334, 382

Ашинов Николай Иванович (1857 – после 1889), авантюрист, основатель Вольной казачьей колонии в Абиссинии; Х. Сенкевич интересовался им; герой романа Ю. Давыдова «Африканский вариант» (пол. изд.: 1986) 341

Б

Бабель Исаак Эммануилович (1894–1940), рус. писатель 217, 342, 353 Бабирацки Патрик, автор статьи о пол. студентах в СССР 119

Бабич Юзеф (1926–2005), пол. историк географии и картографии, проф. Института истории науки, образования и техники ПАН 434–436

Базанов Василий Григорьевич (1911–1981), сов. литературовед, специалист по истории декабристов, в 1965–1975 дир. Пушкинского дома в Ленинграде 279

Базылёв Людвик (1915–1985), пол. историк, специалист по истории России, проф. ВУ 163, 164, 166–168, 209

Байковская Ирена, пол. переводчик рус. литературы, редактор из-ва «Чительник» 344

Бакунин Михаил Александрович (1814–1876), один из основоположников анархизма 248, 290, 318, 366

Бакунина-Осоргина Татьяна Алексеевна см.: Осоргина Татьяна Алексеевна

Бальзак Оноре де (1799–1850), фр. писатель 106, 291

Бамбо см.: Сливовский Анджей

Барановский Игнацы (1833–1919), доктор медицины, мемуарист 514

Бардах Юлиуш (1914–2010), пол. юрист, историк, член ПАН 456, 458, 492

Баскаков Василий Георгиевич, сов. литературовед 283

Басова Ольга Геннадьевна (1974), переводчик с пол. 5

Бася Григорьевна, знакомая Вени Фришман и В. 373

Бауман Зигмунт (1925–2017), пол. социолог, до 1968 проф. ВУ, затем в эмиграции 110

Беззубов Валерий Иванович (1929–1991), сов. литературовед на кафедре рус. литературы Тартуского университета, проф. УМКС в 1970 г. 407, 425

Бейлин Павел (1926–1971), учитель Р. в польской школе в Уиле под Парижем, философ, публицист 39

Белая Галина Андреевна (1931–2004), рос. литературовед, лит. критик, декан Института филологии и истории РГГУ 219

Белинков Аркадий Викторович (1921–1970), рус. прозаик, политзаключенный ГУЛАГ, автор биографий Ю. Тынянова и Ю. Олеши и многочисленных статей; с 1968 г. в эмиграции, умер в США 334–339, 503

Белинкова-Яблокова Наталья Александровна (р. 1930), жена Аркадия 334–38

Белинский Виссарион Григорьевич (1811–1848), рус. философ и лит. критик 93, 234, 274, 280

Бёлль Генрих (1917–1985), нем. писатель 258

Белоусов Игорь Михайлович (1929–1972), сов. ученый, океанолог, одноклассник и друг Натана Эйдельмана 318

Белоцерковская Вера, жена Вадима, эмигрировала вместе с Вадимом 380, 381

Белоцерковская, жена Владимира Билль-Белоцерковского, мать Вадима 380

Белоцерковский Вадим Владимирович, сын Владимира Билль-Белоцерковского, рус. прозаик, журналист, эмигрировал в Мюнхен, работал на радиостанции «Свобода» 380, 381

Белый Андрей (ур. Борис Николаевич Бугаев) (1880–1934), рус. поэт, прозаик, лит. критик, теоретик-символист 300

Бембенек Станислав, пол. историк, в 1972–1992 гг. сотрудник ИИ ПАН 204

Берг Ван Ден, дочь жильца на ул. Маршалковска д. 41 во время оккупации, подруга В. 59

Бердников Георгий Петрович (1915–1948), сов. литературовед; в 1948– 1949 гг. прославился своей борьбой с космополитизмом и коллегами космополитами 277

Бердяев Николай Александрович (1874–1948), рус. философ, изгнанный из России в 1922 году, с 1925 г. в Париже 365

Берия Лаврентий Павлович (1899–1953), сов. политик, в 1938–1953 министр внутренних дел 280

Берлин С., однокурсник В. на истфаке ГПИ 116

Берман Якуб (1901–1984), член КПП, во время II мировой в СССР, парт. деятель ПНР, исключен из ПОРП в 1957 г. за отсутствие контроля за органами госбезопасности 153

Бернадский Виктор Николаевич (1890–1959), преподаватель истории России в ГПИ 108, 111

Бернадский Сергей Викторович (1932–2002), филолог, диссидент, сов. политзаключенный, переписывался с Р. В 1990-е гг. активный участник движения поляков в СПб 108–111

Билинкис Яков Семёнович (1926–2001), в 1953–1955 в Тартуском университете, затем проф. в ГПИ 407

Билль – Белоцерковский Владимир Наумович (ур. Билль) (1885–1970), рус. драматург и прозаик 380

Биргер Борис Георгиевич (1923–2001), рус. художник, не выставлялся за резкую критику официальной культурной политики, член Московского союза художников; эмигрировал в Германию 258

Битов Андрей Георгиевич (1937–2018), рос. писатель, поэт 347

Блинкова Мира Михайловна (1919–1999), сотрудник Института истории СССР, переводчик, автор воспоминаний, с 1977 г. в Израиле 374

Блок Александр Александрович (1880–1921), рус. поэт 407

Бобовская Марья, жена Зигмунта 57

Бобовский Зигмунт (псевдоним Зига, Тадек) (1902–1943), член Польской рабочей партии во время оккупации 57

Бовуа Даниэль (р. 1938), фр. историк, специалист по польско-российско-украинским отношениям 10

Богачов Н., однокурсник В. в ГПИ 116

Богуславская Марыля, жена Анджея 161

Богуславский Анджей (р. 1931), пол. лингвист, коллега Р. в Институте русистики ВУ, проф. 161

Богушевская Живя, председатель землячества в Ленинграде, член ПОРП, первая жена Тадеуша Качмарека 118

Болдырева Татьяна Александровна (Таня) (1961–2002), вторая жена Леонида Горизонтова 233

Бомович, владелец кондитерской на Банковской пл. в Варшаве до 1939 г. 53

Бонамур Жан (р. 1935), фр. литературовед, многолетний дир. Института славяноведения в Париже, 352, 437

Бонапарт Наполеон (1769–1821), император Франции в 1804–1815 гг. 39, 105

Борейша Ежи В. (1935–2019), пол. историк, проф. ВУ и УМК, с 1975 г. в ИИ ПАН 205

Борисов Виктор Максимович (р. 1924), рос. переводчик пол. литературы, в Союзе советских писателей ответственный по польским делам 240, 250

Борковская Флора, сотрудник ИПР в секторе Людвика Базылёва; эмигрировала в Израиль в 1956 г. 164

Борковский Ян (р. 1925), пол. историк, в 1962–1992 гг. в ИИ ПАН 203, 204

Боровский Константы (псевд. Ринальдо) (1844–1915), приговорен к наказанию в Архангельской арестантской роте в 1863 г., автор воспоминаний, опубликованных в 1986 г. 428

Боткин Василий Петрович (1812–1869), друг В. Г. Белинского, автор «Писем об Испании» 280

Бохман Григорий Абрамович (р. 1901–?), проректор ГПИ в 1950–1962 гг. 142, 143

Брандыс Казимеж (1916–2000), пол. писатель 110

Брассенс Жорж (1921–1981), фр. поэт, автор и исполнитель песен 252

Брауде Зигмунт, редактор в издательстве «ПИВ», после 1968 г. в эмиграции 214

Брах Станислав, студент ГПИ, член ПОРП во время учебы в Ленинграде и после 88

Брежнев Леонид Ильич (1906–1982), сов. парт. деятель, с 1964 г. первый секретарь ЦК КПСС 222, 321, 418

Брель Жак (1929–1978), фр. певец и актер бельг. происхождения 243

Брехт Бертольд (1898–1956), нем. драматург, режиссер, в эмиграции в 1933–1948 годах, автор «Трехгрошовой оперы» и др. пьес, а также прозы 388

Бровченко Марфа Иннокентьевна (р. 1951), якутка, живет в Москве, историк, сестра Паулины Копестыньской 441

Бродель Фернан (1902–1985), фр. историк, основатель школы «Анналов» 199

Бродский Иосиф (1940–1996), рус. поэт, публицист, переводчик, в эмиграции с 1972 г., лауреат Нобелевской премии (1987) 389

Бронка Алланд см.: Дукас Бернадетта

Бронятовская Хенрика, переводчик рус. литературы, парт. деятель в Союзе пол. писателей 430

Брус Анна (р. 1956) с 1981 г. работает в ИИ ПАН и занимается судьбой пол. ссыльных XIX в.; подруга В. 8, 200, 461, 486, 489, 504, 505

Бузек Ежи (р. 1940), проф., премьер-министр Республики Польша 440

Буксович, врач-психиатр, сосед В. и Р. на ул. Новы Свят 215

Булгаков Михаил Афанасьевич (1891–1940), рус. писатель и драматург, автор книги «Мастер и Маргарита» 238, 329

Булгаков Сергей Николаевич (1871–1944), рус. богослов и философ, православный священнослужитель, с 1923 г. во Франции, проф. и ректор Свято-Сергиевского богословского института в Париже; в философии представитель софиологии – науки о вечном Божьем замысле и об испорченном грехом человеке 365

Булгарин Фаддей Венедиктович (ур. Ян Тадеуш Булгарин) (1789–1859), рус. прозаик пол. происхождения, сотрудничал с III отделением тайной царской полиции 280, 291

Бумедьен Хуари (ур. Мохаммед Ибрагим Бен Харруба) (1927–1978), алжирск. политик, с 1976 г. президент Алжира 265

Бунин Иван Алексеевич (1870–1953), рус. писатель, эмигрант, лауреат Нобелевской премии (1933) 184, 306, 369

Бунюэль Луис (1900–1983), исп. режиссер, создатель кинодрамы «Виридиана» и др. шедевров 287

Буташевич-Пьетрашевский Михаил Васильевич см.: Петрашевский Михаил Васильевич

Буткевич Тадеуш (р. 1925), сотрудник ИПР, затем на факультете журналистики ВУ 164

Бухштаб Борис Яковлевич (1904–1989), литературовед, библиограф, текстолог 283

Бушканец Ефим Григорьевич (1922–1988), проф. Казанского пединститута 466

Бушканец Лия Ефимовна, проф. Казанского университета, филолог 466

Бушков Руслан А., доцент Ветеринарного института, фотограф Казанского университета 464

Буяк Збигнев (р. 1954), участник движения «Солидарность», один из создателей партии «Уния працы» 195

Буяк Франчишек (1875–1953), пол. историк, проф. ВУ, ЯУ и Львовского университета 194, 195

Былина Станислав (1936–2017), пол. проф., медиевист, в 1991–2007 дир. ИИ ПАН 492, 496, 497, 500

Бэквис Клод (1910–1998), бельг. Славяновед 364

Бялецкий Адам, к.н., преподаватель Института русистики ВУ 171, 172

Бялокозович Базыли (1932–2010), получил звание доцента на волне мартовских событий 1968 г., вскоре д-р наук и проф.; завотделом рус. литературы Института славяноведения ПАН до 1989 г., затем работал в Ольштыне 213, 214–219, 231, 300, 425

Бялошевский Мирон (1922–1983), пол. поэт, прозаик, драматург, автор «Дневника Варшавского восстания» (1970) 63

В

Вавилов Сергей Иванович (1891–1951), рус. физик 273

Ваврык Мария (1925–2006), пол. историк России и Германии, проф. ВУ 163

Вайда Анджей (1926–2016), пол. режиссер театра и кино 320

Вайнштейн Лариса, однокурсница В. в ГПИ, эмигрировала с мужем и сыном в США, жила в Нью-Йорке 87, 89, 117, 156, 158, 392

Валах Кристина, подруга В. в Серше 68

Валах, мать Кристины, жена инженера в Серше 68

Валицкий Анджей (1930–2020), пол. историк идеи, философ и журналист, автор многочисленных работ по истории рус. мысли XIX и XX веков 164, 394

Васильев Алексей Григорьевич (р. 1973), рос. историк, полонист, сотрудник Высшей школы экономики 13

Ват Александр (ур. Хват) (1900–1967), пол. лит. критик, поэт 299

Ват Паулина (Оля) (1903–1991), жена Александра 299

Ваткина Эстер, жена Ивана, мать Юрия Штакельберга 399

Вахтер Хели см.: Мураны Хели

Вежховский Мирослав (1928–1966), пол. историк, адъюнкт на кафедре истории России ВУ, помощник Людвика Базылёва, покончил жизнь самоубийством после убийства двух детей 168

Вейсман Август (1834–1914), зоолог, генетик 94

Венгеров Семен Афанасьевич (1855–1920), литературовед, проф. Петроградского университета 171

Венгрович, одноклассник В. в гимназии им. Х. Коллонтая; учился в Ленинграде 73

Верн Жюль (1829–1905), фр. писатель, автор книг «Михаил Строгов» и «Дети капитана Гранта» 51, 452

Вершигора Петр Петрович (1905–1963), сов. писатель, автор партизанских романов 249

Веселовский Александр Николаевич (1838–1906), рус. филолог, литературовед 275

Вечорек А., редактор 164

Вжещ Мачей (р. 1934), журналист, пишущий в журнале «Керунки» 218

Видершал Эльжбета (1907–1995), жена Людвика, в 1953–1971 зав. библиотекой ИИ ПАН 198, 200

Видершаль Людвик (1909–1944), пол. историк, архивист, убит неустановленной группой подпольщиков 198

Видершпиль Нелла, сотрудник кафедры рус. литературы ВУ, после 1968 г. в эмиграции 172

Визбор Юрий Иосифович (1934–1984), рус. автор-исполнитель песен, поэт 251

Вийон Франсуа (1431– после 1463), фр. поэт 263

Виноградов Виктор Владимирович (1895–1969), лингвист, член АН СССР 176–178, 237

Виноградова Надежда Матвеевна (1899–1981), жена Виктора, преподаватель музыки 176–178, 245

Винокуров Евгений Михайлович (1925–1993), рус. поэт 243

Вирт Анджей (1927–2019), литературовед; с 1966 проф. Стэндфордского университета 123

Витек Антоний, студент ГПИ, член ПОРП 88, 135, 136

Витек Данута (ур. Кишко), жена Антония, студентка ГПИ, член ПОРП 88, 122

Виткевич Станислав Игнаци (Виткаций) (1885–1939), художник, теоретик искусства, писатель и драматург 110

Виха Ежи (р. 1936), сын Владислава и Теофилы, проф. химии, двоюродный брат В. 54, 55

Виха Теофилия (Тэтка, прозв. Зюта, ур. Левин) (1910–2003), сестра отца В. 54–60, 62–63, 70, 73

Виха Янина, жена Ежи 175

Вишневская Эльжбета, секретарь журнала «Славия Ориенталис» после 1968 г. 425

Владимов Георгий Николаевич (ур. Волосевич) (1931–2003) рус. писатель, автор переведенных на пол. язык книг «Верный Руслан», «Генерал и его армия» 284, 350

Влодарский, владелец автосалона на Сенаторской улице в Варшаве 54

Водзыньский Артур, пол. историк 6

Водонос Ефим Исаакович (р. 1939), издатель писем Юлиана Оксмана в ежемесячнике «Волга» (1994) 291

Вознесенский Андрей Андреевич (1933–2010), рус. поэт 250

Войдовский Богдан (1930–1994), одноклассник В. в гимназии им. Б. Лимановского, писатель, автор повести «Хлеб, брошенный умершим» 76

Война Ромуальд (р. 1931), историк, специалист по истории России ХХ века, сотрудник ПСИ, в 1968–2001 гг. ИИ ПАН 163

Войнович Владимир Николаевич (р. 1932), рус. писатель, автор «Приключений Чонкина» 261, 284

Волков Владимир Константинович (1930–2005), историк, автор трудов по истории Югославии, дир. Института славяноведения АН СССР; погиб в автокатастрофе 467

Волконская Мария Николаевна (ур. Раевская) (1805–1863), в 1836 году последовала за своим мужем в Сибирь; в ее доме бывали пол. ссыльные; Юлиан Сабиньский был учителем сына Михаила 434

Волконские, семья 5

Волконский Михаил Сергеевич (1832–1909), сын декабриста 434

Волконский Сергей Григорьевич (1788–1865), декабрист, член Южного общества, каторгу отбывал на Благодатском руднике, в Читинском остроге, на Петровском Заводе; с 1835 г. на поселении в Иркутской губернии и Иркутске; вернулся в 1856 г. 434

Володзько Анджей (1937–2015), брат Магды 504

Володзько – Буткевич Алиция (Магда) (р. 1940.), русист, переводчик и редактор, проф., в 2002–2012 гг. дир. Института русистики ВУ. О богатом научном, переводческом наследии Магды свидетельствует библиография ее работ, приводимая в издании: «Literatura rosyjska: idee, poetyki, interpretacje», Katowice, 2018, S. 36–49; 504

Воровский Вацлав Вацлович (1871–1923), рус. лит. критик, до недавнего времени его имя носила одна из улиц Москвы 240

Ворошильский Виктор (1927–1996), пол. поэт, автор «Венгерского дневника» (1956), книг о Владимире Маяковском и Сергее Есенине, повести о жизни Михаила Салтыкова-Щедрина «Сны под снегом» (первое издание – Варшава 1963, второе – Краков 1984) 110

Войцеховский Марцин (р. 1975), пол. журналист 10

Вуйчик Збигнев (р. 1931), пол. геолог, проф., автор многочисленных работ о первооткрывателях Сибири, председатель Сибирской комиссии первого отделения ПАН 7, 432

Выка Казимеж (1910–1975), пол. литературовед, проф., в 1953–1970 гг. дир. Института литературных исследований ПАН 177

Высоцкий Петр (1797–1875), майор, участник кадетского заговора и Ноябрьского восстания, на каторге до 1856 г. 433

Вышинский Андрей Януарьевич (1883–1954), сов. прокурор по политическим процессам с 1931 г.; в 1949–1953 гг. министр иностранных дел 123

Вышиньский Роберт, культуролог, этнолог, ученик Эвы Новицкой 441

Г

Гадзинянка Зофья, выпускница факультета рус. филологии Университета им. А. Жданова в Ленинграде, редактор в издательстве «Чительник» 118, 349

Газданов Гайто Иванович (1903–1971), рус. писатель-эмигрант 365

Галенко Павел Васильевич (1913–1966), сов. историк, сотрудник Института славяноведения АН СССР, автор работ по социалистической индустриализации в ПНР 185

Галич (Халич) Эмануэль (1921–2015), пол. историк XIX века, автор работ о крестьянском вопросе во время Январского восстания, после 1969 г. в эмиграции 226

Галич Александр Аркадьевич (1918–1977), драматург, поэт, автор известных песен, вынужден эмигрировать в 1974 году, погиб в результате несчастного случая 431

Гальстер Богдан (1931–1994), русист, проф. УМ, друг В. и Р. 164, 209, 214, 235, 425, 503

Гальстер Ирена (ур. Хладош), лингвист, русист, жена Богдана 503

Галя, однокурсница Р. на факультете рус. филологии в ГПИ 115

Гамалея Николай Федорович (1859–1949), рус. микробиолог, его именем названа улица в Москве 269

Гамзатов Расул Гамзатович (1823–2003), уважаемый аварский поэт (Дагестан) 305

Ганди Индира (1917–1984), инд. политик, погибла в результате теракта 418

Гарант, владелец кинотеатра в Фёр 35–37

Гаршин Всеволод Михайлович (1855–1888), рус. писатель 272

Гастев Юрий Алексеевич (1928–1993), рус. математик, диссидент, жертва политических репрессий, эмигрант, умер в Бостоне 292, 293

Гашек Ярослав (1883–1923), чеш. писатель, автор «Приключений бравого солдата Швейка» 261

Гвозд Лариса Евгеньевна (р. 1946), переводчик с пол. 6

Гейман Борис Яковлевич (1899–1968), рус., сов. германист, преподаватель всеобщей литературы в ГПИ 106, 107

Гейштор Александр (1916–1999), пол. историк, проф. ВУ; в ИИ ПАН в 1953–1968 и 1972–1980 гг. председатель Ученого совета 235

Герек Эдвард (1913–2001), пол. парт. деятель, первый секретарь ПОРП с 1969 128

Геремек Бронислав (1932–2008), пол. историк, проф., в 1958–2002 в ИИ ПАН, министр иностранных дел Польши в 1997–2000 гг., член Европарламента, погиб в автокатастрофе 205

Герман Франчишек из Гливиц, почитатель Николая Гоголя, автор библиографии о писателе на пол. языке 209, 210

Герцен Александр Иванович (псевд. Искандер) (1812–1870), рус. писатель, журналист, обществ. деятель, его имя присвоено Пединституту в Ленинграде (сегодня университет в Петербурге) и улице в Москве 8, 240, 260, 280, 289, 293, 294, 307, 312–314, 319, 320, 365, 383, 510, 511

Герцен Наталья Александровна (Тата) (1844–1936), дочь А. И. Герцена 366, 367

Гете Иоганн Вольфганг (1749–1832), нем. поэт 107

Гжегорчик Петр (1894–1968), библиограф и лит. критик 209

Гжибовский Лех (псевд. Вацлав Загурский) (1909–1982), командир группы Хробры II во время Варшавского восстания, умер в эмиграции 59–62

Гижеевская Малгожата (р. 1938), по профессии геолог, историк, занимающийся изучением судеб репрессированных поляков, автор работ о Колыме, основанных на проводимых ею беседах с оставшимися в живых поляками-лагерниками 438, 439, 441, 443, 445–447, 459

Гийом Аполлинер (1880–1918), фр. поэт 39, 300

Гилкнеррайнер Зофья (Зофья Замейская), пол. учитель в гимназии в Серше 70

Гиллер Агатон (1831–1887), за незаконное пересечение границы в 1853 г. призван в армию, служил в Забайкальском крае, полит. деятель, публицист 433

Гинзбург Евгения Семеновна (1906–1977), парт. деятель, жертва политических репрессий, автор романа «Крутой маршрут», мать В. П. Аксенова 155, 251

Гинзбург Лидия Яковлевна (1902–1990), филолог, литературовед, д.ф.н. 277

Гиппиус Василий Васильевич (1894–1942), рус. литературовед и переводчик, специалист по Н. В. Гоголю 280

Гиппиус Зинаида Николаевна (1869–1945), рус. поэт, после революции в эмиграции 365

Гитлер Адольф (1889–1945), нем. пол. деятель, публицист, автор «Майн кампф», лидер Третьего рейха 179

Гладилин Анатолий Тихонович (1935–2018), рус. прозаик, эмигрант 217, 390

Гладкова Татьяна, редактор, соратник Татьяны Осоргиной 365

Глинка Владислав Михайлович (1903–1983), историк, прозаик 315

Глушковский Петр (р. 1983), пол. историк и филолог, сотрудник Кафедры русистики УВ 7, 10, 12–14

Гоголь Николай Васильевич (1809–1852), рус. писатель; его имя носит судно в Архангельске 209, 234, 270, 469

Гойя Франсиско (1746–1827), исп. художник 350

Голиков Иван, сын Нины 468

Голикова Нина Ивановна, рос. историк, краевед, участвовала в работе над картотекой пол. ссыльных после Январского восстания 467, 468

Голль Шарль де (1890–1970), фр. гос. деятель 34

Гомес, латиноамериканец, сосед В. и Р. в общежитии МГУ на Ленгорах 247

Гомулка Владислав (псевд. Веслав). (1905–1982), член КПП, ППР и ПОРП, в 1956–1970 гг. Первый секретарь ПОРП 47, 128, 181

Гонзалес Фелиппа, испанка, привезенная ребенком в СССР во время гражданской войны в Испании, студентка ГПИ, вернулась в Испанию, подруга В. и Р. 104

Гонсёровская Наталья (1881–1964), пол. историк, проф., с 1953 г. председатель Ученого совета ИИ ПАН 170

Гонтарчик Петр, историк Института национальной памяти (Польша) 219

Гончаров Иван Александрович (1812–1891), рус. писатель 151

Горбаневская Наталья Евгеньевна (1936–2013), рус. поэт, переводчик 415

Горбачев Михаил Сергеевич (р. 1931), сов. политик, инициатор «Перестройки» 437, 438

Горбачева Ольга (р. 1961), бел. историк, проф. Минского университета, интересуется историей Польши и Беларуси, участвовала в работе над картотекой пол. ссыльных после Январского восстания 489, 490

Горбачева Раиса Максимовна (1932–1999), жена М. С. Горбачева 438

Гордин Яков Аркадьевич (р. 1935), историк, прозаик, драматург, друг Натана Эйдельмана 317

Горжере Жюльен, ученик в Фёр, одноклассник Р. 35

Горизонтов Леонид Ефремович (Лёня) (р. 1962), рос. историк, ученик Владимира Дьякова, автор монографии о парадоксах российской имперской политики 13, 233, 439, 444

Горизонтова Анна Всеволодовна, политолог, переводчик, знакомая В. 505

Городницкий Александр Моисеевич (р. 1933), рос. геофизик, поэт, певец 251

Горький Максим (ур. Алексей Пешков) (1868–1936), рус. прозаик и драматург, его именем названы улица и институт в Москве, а также был назван Нижний Новгород 107, 134, 184, 295, 510

Госева, сотрудник отдела по работе со студентами посольства Польши в Москве 121

Готтесман Густав (1918–1998), пол., в 1954–1963 редактор журнала «Пшеглёнд Культуральны», эмигрировал в Швецию, где основал издательство 245

Грабовский Зигмунт, пол. журналист, автор статьи о русистике в журнале «Нове дроги» 218

Грабский Анджей Феликс (1934–2000), пол. проф. Лодзинского университета и ИИ ПАН в 1955–1990 195

Граля Иероним (р. 1957), пол. историк, проф. ВУ, дир. Польского института в Санкт-Петербурге (2000–2005) и Польского культурного центра в Москве (2005–2009) 444, 473

Гранас Романа (1906–1987), пол. переводчица, член ПОРП 288

Грандмезон де, мать Николая Евреинова 361

Гранжар Анри (1900–1979), фр. славист 352

Греков Борис Дмитриевич (1882–1953), рус. историк, специалист по эпохе Древней Руси, член АН СССР 273

Греч Николай Иванович (1787–1867), рус. писатель, журналист, переводчик 280

Грибоедов Александр Сергеевич (1794/1795–1829), рус. драматург и дипломат; его именем был назван канал в Ленинграде (до 1923 г. Екатерининский канал) 135, 353

Гриневицкий Игнатий Иоахимович (Хрыневецкий Игнаций) (1856–1881) поляк, член Народной воли, убийца Александра II, умер от ран 340

Гришунин Андрей Леопольдович (1924–2006), рос. литературовед, редактор 275, 281, 290, 306

Громов Михаил Петрович (Миша) (1927–1990), второй муж Лидии Дмитриевны, рос. литературовед, специалист по А. Чехову 289–290

Громова Лидия Дмитриевна (1925–2003), по первому мужу – Опольская, редактор, рос. литературовед, специалист по А. Герцену и Л. Толстому, работала в Институте всеобщей литературы в Москве 288–290

Гроссман Василий Семенович (1905–1964), рус. писатель, автор романа «Жизнь и судьба», конфискованного в СССР (копию сохранил Семен Липкин) 261

Гросфельд Леон (1911–1987), пол. историк, парт. деятель, в ИИ ПАН в 1953–1981, в 1953–1957 и 1961–1968 зам. дир. ИИ ПАН 170

Грошиньский Казимеж, в 1953–1976 адм. дир. ИИ ПАН 170, 194, 197

Груберова Мила (ур. Хермелин), сестра Алины, знакомая родителей В. 70, 71, 73

Грюнвальд Хенрик (1904–1958), пол. художник, график, живописец 210

Гудзий Николай Каллиникович (1887–1965), рус. литературовед 288

Гудиашвили Ладо Данилович (1896–1980), груз. художник 507

Гуковский Григорий Александрович (1902–1950), рус. литературовед, умер в тюрьме 111, 275, 278

Гуно Шарль (1818–1893), фр. композитор, автор оперы «Фауст» 40

Гурко Иосиф Владимирович (1828–1901), в 1883–1894 гг. варшавский генерал-губернатор 510

Гурский Ян (1930–1988), пол. историк, в 1968–1988 гг. в ИИ ПАН 204

Гурьянов Александр (р. 1937?), рос. историк, руководитель польской программы НИПЦ «Мемориал», сотрудник варшавского центра «Карта» 70, 475

Гутенбаум Ирена (р. 1937), жена Якуба, подруга В. и Р. 266

Гутенбаум Якуб (1929–2017), также как и В. был одним из детей Холокоста. Инициатор создания и многолетний председатель Общества детей Холокоста в Польше. В 1955 г. закончил Московский энергетический институт, друг В. и Р. 100, 266

Гюго Виктор Мари (1802–1885), фр. писатель и публицист, автор «Отверженных» 21

Д

Д’Аламбер см.: Аламбер

Давыдов Юрий Владимирович (1924–2002), рус. прозаик, автор популярных исторических романов 338–342

Данишевский Тадеуш (1904–1969), пол. историк раб. движения 140

Дворецкая Татьяна Алексеевна из Вятки (Киров), рос. историк, музеевед, автор книги о пол. ссыльных в Вятке 459

Демосфен (384–322 до н. э.), афинский оратор, политик 90, 501

Десницкий Василий Алексеевич (псевд. Строев) (1878–1958), литературовед, публицист, проф. ГПИ 155

Джованни, итальянец, владелец казанского кафе 461

Дзержинский Феликс Эдмундович (1877–1926), сов. гос. и парт. деятель, основатель ВЧК, его имя носят до сих пор многие улицы в т. ч. в Иркутске 151, 454

Дидро Дени (1713–1784), фр. писатель и философ 99

Дименштейн Лев (Лева), студент истфака ГПИ, однокурсник Р.; позднее в Риге 88, 89

Динэ, аптекарь в Фёр 29, 32–34

Добош Анджей (р. 1935), лит. критик, публицист, владелец книжного магазина в Париже 207

Добровольская София, жена Антония Болеслава 52

Добровольская Ядвига см.: Поллак Ядвига

Добровольский Антоний Болеслав (АБД) (1872–1954), пол. полярник, педагог, преподаватель Свободного польского университета 52

Добролюбов Николай Александрович (1836–1861), рус. мыслитель и лит. критик 155, 272, 302

Доброшицкая Иоанна (Ася), дочь Фелиции и Люциана, врач в Нью-Йорке 140

Доброшицкая Фелиция, жена Люциана, мать Иоанны 140

Доброшицкий Люциан (1925–1995), коллега В. и Р. из Ленинграда, в 1955– 1969 гг. сотрудник ИИ ПАН, затем в Нью-Йорке занимался историей пол. евреев 140, 204

Добужинский Мстислав (1875–1957), рус. живописец, пейзажист, график 354, 411

Долгих Филипп Иванович (1919–2000), сов. номенкл. деятель, в 1972–1983 гг. начальник Главного архивного управления СССР (ГАУ) 222, 226

Долгоруков Петр Владимирович (1817–1868), рус. эмигрант, публицист, обличитель царской власти и государственной политики 319

Долинин Аркадий Семенович (ур. Искоз) (1880–1968), рус. литературовед, критик, публицист 274

Домбровская Магдалена (р. 1973), пол. литературовед, директор Института/Кафедры русистики УВ (2012–2021) 14

Домбровская Эва (р. 1966) (ур. Ковальская), пол. историк, д.и.н., жена Томаша, мать Яга и Михала, подруга В. 504, 505

Домбровский Здзислав (р. 1929), друг Р. по гимназии в Белостоке, пол. режиссер 49, 421

Домбровский Томаш (р. 1969), пол. компьютерщик 504

Домбровский Ярослав (1836–1871), пол. борец за независимость, участник подготовки Январского восстания, погиб в Парижской Коммуне 222

Достоевский Федор Михайлович (1821–1881), рус. писатель 134, 186, 220, 234, 292, 370, 389, 503

Дравич Анджей (1932–1997), пол. литературовед, переводчик рус. литературы, дир. пол. телевидения во время правительства Т. Мазовецкого 216, 217, 219, 347

Древновски Тадеуш (1926–2018), пол. писатель, лит. критик 212

Дрейфус Альфред (1859–1935), фр. офицер, еврей, несправедливо обвиненный в государственной измене и сосланный в Гвиану; освобожден в результате протестов 511

Дрозда Мирослав (1924–1990), чеш. русист, проф. Карлова университет в Праге, изгнанный из него в 1968 году после ввода войск в Чехословакию 216, 423

Дроздович Алина, доктор философии, в 1947–1972 гг., зав. библиотекой Института истории ВУ 167

Дружинин Николай Михайлович (1886–1986), рус., сов. историк, член АН СССР, автор работ о декабристах 270

Друзин Валерий Павлович (1903–1980), преподаватель ГПИ, сов. лит. критик, назначен на пост главного редактора журнала «Звезда» после выступления А. Жданова о неправильной направленности журнала, в котором были опубликованы произведения А. Ахматовой и М. Зощенко 106, 240

Дубровина Ирина Андреевна (р. 1928), из Котласа, рос. обществ. деятель, организатор объединения «Совесть», связанного с Мемориалом 473, 474

Дубровская Нина см.: Киралы Нина

Дудинцев Владимир Дмитриевич (1918–1998), рос. автор известного романа «Не хлебом единым» (1956) 109, 244

Дукас Бернадетта (Бронка, ур. Алланд), подруга В. из Варшавского гетто, автор воспоминаний 55

Дунин – Вонсович Кшиштоф (1923–2013), пол. историк, проф., с 1955 по 1993 год работал в ИИ ПАН 170

Дунин – Вонсович Циприан (1819–1857), пол. ссыльный в Омске, его альбом был подготовлен к изданию В. 6

Дурачиньский Эугениуш (1931–2020) пол. историк, проф., в 1999–2005 гг. постоянный представитель ПАН при АН России в Москве 492, 493, 497, 498

Дурова Наталья Юрьевна (1934–2007), рос. дрессировщица в «Уголке Дурова», друг семьи Явичей 268, 269

Дуровы, семья, артисты цирка, дрессировщики 268

Дыбовский Бенедикт Тадеуш (1833–1930), пол. ученый, автор воспоминаний, ссыльный с 1863 г., зоолог, врач, исследователь Ю. Байкала 434

Дьюхерст Мартин, англ. преподаватель русского языка в Университете Глазго 377, 382

Дьяков Владимир Анатольевич (1919–1995), рос. историк, полонист 219, 222, 225–232, 428, 429

Дьякова Белла Борисовна, жена Владимира Анатольевича 232, 233

Дьяковы, семья 232

Дюбуа Станислав (1901–1942), участник раб. движения, член ППС, его именем был назван центр ОМТУР в Отвоцке 78

Дюмилье учитель Р. в начальной школе в Фёр 25

Дюссу, месье, фармацевт в аптеке в Фёр 31–33

Дятлов Федор Васильевич (Гигиенист), студент истфака ГПИ, сосед по комнате в общежитии, парт. деятель 87, 89, 90

Е

Евреинов Николай (1870–1953), рус. драматург, режиссер – новатор, организатор театральной жизни 248, 354–61

Евреинова Анна Александровна (ур. Кашинцева) (1899–1981), жена Николая, рус. актриса, писательница, режиссер 354–361

Евтушенко Евгений Александрович (р. 1933), рус. поэт 243, 245

Егоров Борис Федорович (1936–2020), рос. историк, журналист, культуролог, проф. Тартуского университета, затем ГПИ и Санкт-Петербургского института российской истории, в 1989 и 1994 годах читал лекции в США 389, 404, 407, 410, 411, 413–427

Егорова Татьяна Борисовна см.: Миллер Татьяна Борисовна

Егоровы, семья 415, 421

Едлицкий Ежи (1930–2018), пол. историк, проф., сотрудник ИИ ПАН с 1953 г.; с 1994 г. зав. отделом истории интеллигенции 189, 199, 200, 205, 500

Ежова Мари, проф., декан и проректор ВУ в 1960–е годы 215

Екатерина II (урождённая София Августа Фредерика Ангальт-Цербстская) (1729–1796), рус. императрица с 1762 г. 94, 99, 306, 388

Екатерина Александрийская, святая, покровительница католической базилики на Невском 388

Елисеев Петр Елисеевич (1775–1825), основатель существующих до сих пор первоклассных гастрономов в Москве на Тверской и Петербурге на Невском

Ёлька: Явич Елена Августовна

Ельцин Борис Николаевич (1931–2007), сов. парт. деятель, первый президент Российской Федерации (с 1991) 495

Енджеевич Ежи (1902–1975), пол. лит. критик и переводчик рус. литературы 216, 218

Ендрущак Ханна (1929–2002), жена Тадеуша, пол. историк, в 1960–1986 гг. в ИИ ПАН 204

Ендрыховская Барбара (р. 1954), историк образования, автор работ о ссыльных поляках в XIX веке 478

Ермилов Владимир Владимирович (1904–1965), сов. литературовед и историк 292

Ермолинский Сергей Александрович (1900–1984), арестован в 1940 году, освобожден в 1956 году, рус. драматург, автор воспоминаний 315

Ерофеев Виктор Викторович (р. 1947), рус. прозаик, автор скандальной «Русской красавицы» 380

Ершов Леонид Федорович (1924–1988), сов. литературовед, автор статей, разоблачающих чешских и пол. русистов 216–218

Ж

Жабицкий Збигнев (1930–1970), пол. лит. критик, литературовед, ученик Стефана Жулкевского 503

Жданов Андрей Александрович (1896–1948), сов. политик и парт. деятель; его имя было присвоено Ленинградскому университету 105, 240, 292, 348

Жданов Владимир Викторович (1911–1981), рус. историк и лит. критик, редактор «Краткой литературной энциклопедии» 292, 293, 304, 306

Желябов Андрей Иванович (1851–1881), его именем была названа в советский период в Петербурге Большая Конюшенная улица, которой было возвращено прежнее название в 1991 году 86, 89, 102

Жепецкий Ян (1899–1983), полк. Армии Крайовой и антисоветской подпольной организации «Свобода и независимость» (ВИН), арестованный в 1945 году после выхода из тюрьмы, сотрудник ИИ ПАН в 1955–1969 гг. до выхода на пенсию 205

Жеромский Стефан (1864–1925), пол. писатель, автор книги «Бездомные» 18, 487

Жилко Богуслав (р. 1944), муж Дороты, пол. русист, переводчик с рус. языка, сотрудник Института философии, социологии и журналистики Гданьского университета 424

Жилко Дорота (р. 1958), жена Богуслава, пол. русист, переводчик с рус. языка, сотрудник кафедры славистики Гданьского университета 424

Жирмунский Виктор Максимович (1891–1971), рос. литературовед, член АН СССР 277

Жмиевская Хелена см.: Либера Хелена

Жуковская Казимера, первая жена Збигнева Жабицкого, пол. литературовед, специалист по эпохе барокко 503

Жулкевский Стефан (Гетман, Грубы) (1911–1991), пол. гос. деятель, литературовед и теоретик, редактор журналов «Кузница» (1945–1948) и «Политика» (1957–1958), первый дир. Института литературных исследований ПАН, министр высшего образования (1956–1959), ученый секретарь ПАН (1953–1955), в 1968 году исключен из ЦК ПОРП 78, 172–174, 208, 212, 503

Журовский Мачей (1915–2003), пол. филолог, проф. ВУ 217

З

Заболоцкий Николай Алексеевич (1903–1958), рус. поэт, вернулся из исправительно-трудового лагеря после доклада Никиты Хрущева 291

Завадзкий Вацлав Юзеф (ур. Левин-Ласки, именуемый как Пухатек) (1899– 1978), отец В. 53–58, 70–74, 77, 78, 99, 132, 168, 186, 288, 349

Загурский Вацлав см.: Гжибовский Лех

Зайонц Янина, студентка факультета рус. филологии ГПИ, писательница, после учебы работала с т. н. трудной молодежью, что нашло отражение в ее творчестве 136

Зайончек Александра (ур. Перне) (ок. 1754–1845), жена Юзефа (1752–1826), пол. и фр. генерала, наместника Царства Польского с 1818 г. 349

Зайончковский Петр Андреевич (1904–1983), рус. историк 304, 310, 315

Зайцев Борис Константинович (1881–1972), рус. писатель, в эмиграции во Франции 365

Заковский Леонид Михайлович (ур. Генрих Эрнестович Штубис) (1894– 1938), следователь НКВД 272

Залеский, пол. священник, преподаватель религии в гимназии в Белостоке; арестован 48

Заливский Юзеф (1797–1855), полковник, участник восстания 1831 г., организатор партизанской экспедиции 1833 г., до 1848 г. заключен в тюрьму в Австрии 231, 429

Залуцкий Анджей (р. 1941), посол Польши в России 493

Залыгин Сергей Павлович (1913–2000), рус. прозаик, редактор журнала «Новый мир» в период перестройки 430, 431

Замойский Август (1893–1970), пол. скульптор 353

Заневская, генеральская дочь, жена выпускника ГПИ 136

Заневский, студент ГПИ, затем науч. сотрудник в Зелена-Гура 136

Заруба Ежи (1891–1971), пол. художник, карикатурист, автор воспоминаний 210

Заторская Хелена (1910–1984) член КПП, затем ППР и ПОРП, дир. издательского департамента Министерства культуры, автор воспоминаний 344 Захарова Агафья Еремьевна (Ага), якутка, исследователь шаманизма, сотрудник Института гуманитарных исследований Академии наук РС(Я) 441

Заштовт Лешек (р. 1953), пол. историк, специалист по истории белорусско– литовских земель Речи Посполитой, с 2008 г. дир. ИИ науки ПАН, 456

Зволиньский Пшемыслав (1914–1981), проф. ВУ, с 1969 г. дир. Института рус. филологии ВУ 214

Здзешиньская Эва (1924–1998), жена Романа Сыкалы, пол. актриса 117, 154

Зек Юна Яновна (р. 1933), жена Семена Ланды, рос. историк, бывший хранитель Государственного Эрмитажа 320, 370, 394–397, 504

Зембаты см.: Мураны Роман

Землячка Розалия Самойловна (ур. Залкинд) (1876–1947), парт. деятель с 1896 г., в 1917 г. секретарь Московского комитета РСДРП, затем в ВКП (б), ее именем названа одна из улиц в Москве 227

Зильберштейн Анна, жена Ильи 303

Зильберштейн Илья Самойлович (1905–1988), рус. искусствовед, коллекционер, один из основателей издательства «Литературное наследство»; инициатор и даритель Музея личных коллекций в Москве 292, 295, 303

Зингер Исаак Меррит (1893–1944), ам. слесарь, начал серийное производство улучшенных швейных машин 54

Знаньский, дир. гимназии в Серше в 1945–1946 гг. 70

Золя Эмиль (1840–1902), фр. писатель 511

Зощенко Вера Владимировна см.: Кербиц Вера Владимировна

Зощенко Михаил Михайлович (1895–1958), рус. писатель, сатирик, заклеймен в докладе А. Жданова 106, 132, 342, 348–350, 404

Зуппе Франц фон (1815–1895), австр. композитор, автор оперетты «Легкая кавалерия» (1866) 120

Зюта см.: Виха Теофилия

И

Иван IV Грозный (1530–1584), рус. царь с 1547 г. 373, 460

Иванов Василий Николаевич (р. 1935), дир. Института гуманитарных исследований АН Республики Саха (Якутия) 445

Иванов Вячеслав Всеволодович (Кома) (1929–2017), рос. лингвист, литературовед, в Институте славяноведения АН СССР, с 1961 г. действительный член АН СССР (в н.в. РАН) 182, 417

Ивашкевич Ярослав (1894–1980), пол. писатель, поэт, драматург, автор дневников 72

Ильф Илья Арнольдович (ур. Иехиел-Лейб Арьевич Файнзильберг) (1897– 1937), рус. писатель, вместе с Евгением Петровым написал популярные сатирические романы «Двенадцать стульев», «Золотой теленок», фельетоны 506

Иоася, дочь продавщицы цветов на пл. Збавичеля во время оккупации, подруга В. 58

Искандер см.: Герцен Александр Иванович

Искандер Фазиль Абдулович (1929–2016), уроженец Абхазии, прозаик и поэт, издается на русском языке 331

Ишков Александр, министр образования Республики Саха 446

Й

Йонкайтыс Марьян (1931–2004), брат Терезы, пол. актер, поэт, председатель Сибирского общества 74

Йонкайтыс Тереса см.: Солтан Тереза

Йонкайтыс, семья (мама, сестры) 74

К

Каден-Бандровски Юлиуш (псевд. Юлиуш Каден) (1895–1944), писатель 411, 412

Казакевич Эммануил Генрихович (1913–1962), рус. писатель 280

Казарян Павел Левонович (р. 1955), армянин, проживающий в Якутске, историк 440

Кайев Авраамий Алексеевич (1906–?), сов. литературовед, автор учебника рус. литературы 171

Кайсаров Андрей Сергеевич (1782–1813), рус. филолог, поэт, журналист 407

Калинин Михаил Иванович (1875–1946), сов. гос. деятель 139

Каменев Лев Борисович (ур. Розенфельд) (1883–1936), сов. парт. и гос. деятель, расстрелян по сфальсифицированному делу 262, 292

Кампанелла Томассо (1568–1639), ит. философ, социалист-утопист 112

Камю Альбер (1913–1960), фр. писатель, эссеист и публицист 110, 243

Кандинский Василий Васильевич (1866–1944), рус. живописец и график, теоретик искусства, с 1907 г. в Берлине и Мюнхене 397

Капущиньский Рышард (1932–2007), пол. писатель, репортер 16

Караваева Анастасия Геннадьевна (р. 1971), сотрудничала с Василием Ханевичем при работе над «Некрополем г. Томска», в настоящее время дир. Гос. архива Томской области 476

Карелина Лида, рус. библиотекарь Ленинградского театрального института в 1950-х годах 117

Кароляк Станислав (1931–2009), пол. лингвист, проф. Института русистики ВУ, коллега Р. 161, 212

Касиньский Людвик (1916–1996), пол. многолетний глава издательства «Чительник»; по мнению Рышарда Матушевского, опубликованному в его «Алфавите»: «…лишен возможности принимать независимые решения, даже в той мере, в какой это позволяют политические условия» 349

Каск Арнольд Густавович (1902–1994), эст. лингвист, проф., руководитель кафедры эст. языка в Тартуском университете в 1954–1975 годах, член Эстонской АН – фото на вклейке

Кассиль Лев Абрамович (1905–1970), рус. писатель 285

Касторский Сергей Васильевич (1898–1962), сов. литературовед, проф. ГПИ, специалист по творчеству М. Горького 134

Кастро Фидель (1926–2016), с 1959 г. диктатор Кубы 263

Катто Жак (1935–2013), фр. русист, автор работ об И. Бабеле, Ф. Достоевском и др. 353, 370

Каутский Карл (1854–1938), немецкий философ и участник раб. движения 75, 95

Каценеленбойген Арон (1927–2005), евр. – рус. социолог, связанный с Новосибирском, эмигрировал в США в 1970–е годы 379

Кацнельсон Дора Борисовна (1921–2003), евр. – рус. историк из Белостока, преподавала в Чите, жила в Дрогобыче, затем в Берлине, где и умерла. (в т. ч. писала о пол. ссыльных) 429

Качиньская Эльжбета (р. 1934), пол. историк, декан истфака филиала ВУ в Белостоке, за неблагонадежность «сослана» в ИИ ПАН, затем в ВУ, проф. ВУ, жена Мариана 205, 432–434, 436, 456, 458

Качиньский Лех (1949–2010), с 2005 г. президент Республики Польша 306

Качиньский Мариан (1932–2007), археолог, муж Эльжбеты 306

Качмарек Тадеуш (р. 1928), пол. парт. деятель, член ПОРП в Ленинграде и Польше, вместе с женой Ж. Богушевской возглавлял землячество в Ленинграде, затем заместитель министра культуры, автор воспоминаний 118, 121, 139, 153

Кашницкая Людвика (Люся) (р. 1931), пол. литературовед, переводчик, работала над Картотекой пол. ссыльных в ИИ ПАН. Дочь Альфреда Узданьского и Марии Кашницкой, отец был арестован в Москве в 1937 г., расстрелян в Магадане в 1939 г. В 1967 г. она вернулась в Польшу, работала в ПАП (Польское агентство прессы) 335

Кашницкой Людвики отец 335

Каштанов Сергей Михайлович (р. 1932), рос. медиевист, член РАН 501

Квасьневский Александр (р. 1954), пол. политик левого крыла, президент Республики Польша в 1995–2005 гг. 493

Кедрова Наталья Владимировна (Лиля) (1918–2000), рус. актриса в эмиграции; награждалась за множество ролей (в т. ч. за роль в фильме «Грек Зорба») 361

Кеневич Зофья (ур. Собаньская) (1911–1997), жена Стефана 224

Кеневич Стефан (1907–1992), пол. историк, член ПАН, в 1968–1983 в ИИ ПАН, проф. ВУ 169, 170, 186, 199, 200, 219, 220, 224, 226, 229, 235, 399, 402

Кепура Ян (1902–1966), оперный (тенор) и театральный певец, киноактер 36, 37

Кербиц (Кербиц-Кербицкая) Вера Владимировна (1894–1981), жена Михаи ла Зощенко 348–350

Керенский Александр Федорович (1881–1970), эсер, рус. гос. деятель, председатель Временного правительства, с 1918 во Франции, с 1940 в США 112, 395

Керстен Кристина (1931–2008), в первом браке Ясиньская, пол. историк, проф., в 1958–2001 гг. в ИИ ПАН 185, 204, 205

Киёвский Анджей (1928–1985), пол. писатель и лит. критик 190

Килиньский Ян (1760–1819), сапожник, лидер восстания 1794 г., ему поставлен памятник в Варшаве 129

Ким Юлий Чернасович (р. 1936), рос. поэт, певец; сын расстрелянного отца и ссыльной матери 251

Кирай Дьюла (1927–2011), русист, специалист по Ф. Достоевскому 182, 290, 306

Кирай Нина (ур. Дубровская) (1940–2018) венгр., пол филолог, театровед, преподаватель ЯУ 182, 290, 291, 306, 337

Киселев Алексей, ам. друг по переписке В. и Р, восхищался работами А. Платонова и Н. Федорова 347, 383

Киселева, жена Алексея 383

Китон Бастер (1895–1966), ам. актер 35

Кишко Данута см.: Витек Данута

Клава, работник общежития на ул. Желябова 141

Клее Пауль (1879–1940) швейцар. живописец и график, проф. Баухаус 257

Клемент Федор Дмитриевич (1903–1994), эст. ректор Тартуского университета 406, 414

Клёновский Рышард, студент Института русистики ВУ 172

Клячкин Евгений Исаакович (1934–1994), рос. – евр. певец, эмигрировал в Израиль; утонул в Средиземном море 327

Кмита Антоний, пол. студент филфака ГПИ, однокурсник Р. 88, 113, 115, 118, 137–139

Кобенков Анатолий Иванович (1948–2000), рос. поэт, журналист, председатель Иркутского отделения Союза писателей России 454, 455

Коваль Чеслав, пол. студент ГПИ, член ПОРП в Ленинграде и Польше; затем работал в дипломатии 88, 90, 91, 134, 139

Кодан Сергей Владимирович, рос. юрист из Екатеринбурга, автор работ о правовом положении ссыльных (см. вклейку)

Козловская Ирена, жена Элигиуша 485

Козловский Элигиуш (1924–1967), пол. историк, занимался, в частности, Январским восстанием 485

Козьневский Тадеуш (р. 1954), сын Казимежа, друг Анджея Сливовского 421

Колаковский Тадеуш (1929–1990), русист, доцент ВУ 172, 503

Колено, член правления спортивного клуба организации «Помощи Родине» во Франции 38

Коллонтай Гюго (1750–1812), пол. писатель и полит. деятель, катол. священник, его имя носит школа в Варшаве 73

Колмогоров Андрей Николаевич (1903–1972), рус. математик 417

Колодзейчак Ежи (р. 1935), пол. физик, проф. член ПАН, в 2002–2003 гг. и.о. президента ПАН, с 2005 г. на пенсии 497

Конарский Казимеж Богдан (1886–1972), пол. архивист и историк, проф. ВУ, автор воспоминаний 226

Конарский Станислав (1923–2007), автор введения к дневникам Сократа Старынкевича 515

Конарский Шимон (1808–1839), борец за независимость, эмиссар, основатель Содружества польского народа, казнен в Вильне 230, 337

Конецкая, мать Виктора 392

Конецкий Виктор Викторович (1929–2002), рус. писатель-маринист, автобиографическая проза 245, 389–392

Кононова Людмила Павловна (р. 1976), рос. политик, историк, юрист, принимала участие в работе по гранту о пол. ссыльных после Январского восстания, работала в Поморском государственном университете им. М. В. Ломоносова 469–471, 474, 489

Константин Николаевич (1827–1892), великий князь, брат Александра II, в 1862–1863 годах наместник Царства Польского 221, 223

Константин Павлович (1779–1831), великий князь, брат Александра I, с 1815 г. наместник Царства Польского 313

Конфино Михаэль (1926–2010), изр. историк, занимавшийся анархистским движением 367

Копелев Лев Зиновьевич (1912–1997), рос. германист, репрессирован за протест против изнасилований и грабежей в Германии во время войны, с 1980 г. в эмиграции 379

Копестинская Паулина (р. 1960), якутка, художница, выпускница МГАХи им. В. И. Сурикова; в настоящее время живет в Италии, сестра Марфы Бровченко 443

Копестиньский Камиль, сын Паулины 443

Коппе Франсуа (1842–1908), фр. писатель, автор пьесы «Отче наш» 357

Корбюзье см.: Ле Корбюзье

Корд Казимеж (ур. Казимеж Козел) (р. 1930), пол. студент Ленинградской консерватории, дирижер Варшавской филармонии 157

Корди Василиса Георгиевна (1890–1977), художница, первая жена Виктора Шкловского 261

Кордылевская, бабушка Р., мать Иоанны Сливовской 18

Коре Эва (1931–2003), старшая дочь Х. Левина, двоюродная сестра В. 53

Корманова Жанна (1900–1998), историк, проф., в 1953–1968 гг. в ИИ ПАН 170

Корнель Пьер (1606–1684), фр. драматург, автор «Сида» 30

Корнилов Борис Петрович (1907–1938), рус. поэт, арестован в 1937 г. по доносу дир. Н.В. Люсючевского, расстрелян в 1938 г. 291

Королюк Владимир Дорофеевич (1921–1981), рос. историк, сотрудник Института славяноведения АН СССР, действительный член АН СССР, коллекционер 224, 397, 444

Коротков Юрий Николаевич (1924–1989), рос. историк, библиофил, редактор серии «Жизнь замечательных людей», редактор альманаха «Прометей» (1966–1970), вынужден перейти в редакцию «Советской энциклопедии» 293, 302

Корчак Владислав Казимеж (1910–1969), брат Ядвиги, Марыхны и Зофьи, солдат Армии Крайовой и Войска Польского 72

Корчак – Завадзкая Зофья (бабуся Зося, псевдоним Альдона) (1903–1969), в первом браке Блятон, жена Вацлава Юзефа Завадзкого, переводчик, редактор 52, 58, 261, 270

Коско Аллан (умер после 1983 г.), филолог, поэт, преподаватель польской школы в Уйе в 1945–1946, переводчик произведений В. Гомбровича, Л. Стаффа и др. на фр. язык 39

Костюшко Иван Иванович (1919–2018), рос. историк, сотрудник Института славяноведения АН СССР (ныне РАН) 188, 444

Костюшко Тадеуш (1746–1817), руководитель восстания 1794 г., его именем названа одна из аудиторий ИИ ПАН 187, 444

Косыгин Алексей Николаевич (1904–1975), сов. гос. и парт. деятель; в 1964–1980 гг. премьер-министр СССР, его именем названа улица в Москве 326

Косько Мария Магдалена (?–2020), пол. этнограф, автор докторской диссертации по шаманизму, сотрудник Восточного института УМК, участник экспедиций в Якутию 441

Котарбиньский Тадеуш (1886–1981), пол. философ, проф. ВУ, в 1957–1975 президент ПАН 190, 192

Котон Якуб, автор воспоминаний, мнимый беглый из Якутии 440

Кохановский Ян (1530–1584), пол. поэт, его имя носит Келецкий университет 8, 485

Кравчик Эльжбета (Эля, в замужестве Козловская) (р. 1930), одноклассница В. в гимназии им. Б. Лимановского 82, 83

Кравчик, отец Эльжбеты, таксист 83

Кралль Ханна (р. 1935), пол. писательница, автор репортажей и рассказов по теме Холокоста 212

Краснов Георгий Васильевич (1921–2008), проф. рус. литературы Горьковского университета; помогал Юлиану Оксману в трудную минуту; за распространение среди студентов самиздата в 1970-е годы переведен в Коломну; в 2006 году торжественно отмечалось его 85-летие 300, 301

Краснопевцев Лев Николаевич (р. 1930), рос. историк, организатор группы «ленинцев», осужден в 1957 г. на 10 лет лагерей; в настоящее время Главный хранитель Музея предпринимателей, меценатов и благотворителей в Москве 310

Кригсайзен Войчех (р. 1955), пол. историк, заместитель дир. в ИИ ПАН в 1995–1999 гг., проф. ВУ 493

Крисань Мария Алексеевна (р. 1974), историк, переводчик с пол. 10, 12, 13, 15

Кропоткин Петр Алексеевич (1842–1921), рус. князь, теоретик анархизма 318, 367

Крупская Надежда Константиновна (1869–1939), жена Ленина, сов. парт. и пед. деятель 284, 312

Кручковский Адам (1930–1969), сын Леона, московский студент, парт. и гос. деятель 85

Кручковский Леон (1900–1962), отец Адама, пол. писатель, автор романов, в ПНР в союзе пол. писателей 85

Крылов Иван Андреевич (1769–1844), рус. баснописец 120, 281

Крышак Элеонора (Эля, ур. Фрышман), сестра матери В., погибла в 1942 году в Треблинке 53

Кубалов Борис Георгиевич (1879–1966), рус. историк, специалист по истории Сибири 136

Кубацкая Вацлава (Вацка), пол. студентка в Ленинграде, исключена из вуза за то, что отправляла посылки Леопольду Окулицкому 119

Кузнецов Анатолий Михайлович (Толя) (1935–2010), рус. друг В. и Р., занимался изучением биографии пианистки Марии Юдиной 326, 327

Кузнецов Феликс Феодосьевич (1931–2016), сов. литературовед, с 1987 г., дир. Института мировой литературы им. А. М. Горького РАН, вел активную борьбу с «непокорными» писателями 326

Кулаковская Данута, редактор издательства «Ксенжка и Ведза», затем работала в отделе славяноведения ПАН у Базилия Бялокозовича 217

Кулешов Василий Иванович (1919–2006), рус. литературовед, проф. МГУ, несколько раз читал лекции в Варшавском университете 298

Кулиев Кайсын (1917–1985), балкар. поэт, добровольно отправился в ссылку со своим сосланным народом 330

Куля Витольд (1916–1988), пол. историк, проф. ВУ, в 1953–1968 гг. работал в ИИ ПАН 196, 199, 200

Кур Тадеуш (умер в 1984 г.), пол. журналист, известный своими антисемитскими и антистуденческими высказываниями и публикациями в 1968 г. 422

Курнакович Ян (1901–1968), пол. актер 210

Курпис Геновефа (Нюся, ур. Курцевич) (1930–1990), пол. студентка ГПИ, жена Казимира, во втором браке Микос, доцент Гданьского университета 136

Курпис Казимеж (1929–1985), пол. студент ГПИ, науч. сотрудник Гданьского педагогического университета 136

Куртелин Жорж (1858–1929), фр. писатель 32

Кутузов Михаил Илларионович (Голенищев-Кутузов) (1827–1887), рус. генерал-фельдмаршал, главнокомандующий рус. армией во время Отечественной войны 1812 г. 105

Кухажевский Ян (1876–1952), пол. историк, журналист, с 1940 г. в США 184

Кучиньский Антоний (р. 1938), пол. этнограф, социолог, историк, доктор, проф. Вроцлавского университета, организатор многочисленных конференций о ссылке поляков XVII–XX вв. 428, 446, 474, 478, 486

Кыдриньский Люциан (1929–2006), пол. музыкальный критик, конферансье, знаток эстрадной и оперной музыки 96

Л

Ла Фонтен Жан де (1621–1695), поэт, фр. баснописец 22

Лазарев Лазарь Ильич (ур. Шиндель) (1924–2010), рос. лит. критик, работавший в еженедельнике «Литературная газета», с 1993 г. редактор ежемесячного журнала «Вопросы литературы» 217

Лазари Анджей Дымитр де (р. 1946), пол. русист, проф. Лодзинского университета 189

Лакшин Владимир Яковлевич (1933– 1993), рос. литературовед, лит. критик 217, 437

Ламартин Альфонс Мари Луи де Пра де (1790–1869), фр. писатель 31

Лангевич Марьян (1827–1887), пол. генерал, диктатор Январского восстания, арестован в Галиции после проигранной битвы при Гроховиско; выпущен на свободу в 1865 г., поселился в Швейцарии 487

Ланда Семен Семенович (1926–1990), рос. историк и литературовед, полонист, специалист по А. Мицкевичу и истории декабристов 237, 320, 389, 392–397, 504

Ланда Юна Яновна см.: Зек Юна Яновна

Ланды, родители Семена 509

Лануа Луи (р. 1931), свояк В., уроженец Парижа, преподаватель английского 80

Лапицкий Игорь Петрович (1920–1998), рус. литературовед, обвинитель Азадовского 277

Ларионова Анна Сергеевна, якутка, историк 446

Ласка Сара (Сарэнка, ур. Фрышман) (1901–1942), мама В. 52

Лаский Юзеф см.: Завадзкий Вацлав

Ласунский Олег Григорьевич (р. 1936), уроженец Воронежа, библиофил, рус. литературовед, краевед, специалист по А. Платонову и М. Осоргину 369, 370, 383

Латыпова Валентина, рос. гос. деятель, рос. историк в Башкирии (Уфа) 459

Лаусмаа Вильма, эстонка, соседка В. по общежитию на ул. Желябова 86

Лачи, албанец, студент истфака ГПИ, однокурсник В. 88, 116

Лясонь Кристина, заместитель дир. издательства «ПИВ» 214, 262

Ле Гофф Жак (1924–2014), фр. историк, медиевист, с 1969 г. соредактор «Анналов» 199

Ле Корбюзье (ур. Шарль-Эдуар Жаннере-Гри) (1887–1965), архитектор– конструктивист 85

Лебедева Наталья Сергеевна (р. 1939), рос. историк; занимаясь Нюрнбергским процессом обнаружила документы о Катыни; соредактор четырех томов документов «Катынь» 320, 457

Лебода Мария (ур. Цимборская) (р. 1943), пол. историк и литературовед, проф. УМКС 328, 425

Лебода Роман (р. 1947), муж Марии, проф. УМКС 425

Левин Голда, бабушка В. 53

Левин Давид (1905–1963), дядя В. 53

Левин Исаак, дед В. 53

Левин Федор Маркович (1901–1972), рос. лит. критик, автор предисловия к сборнику рассказов Андрея Платонова 342

Левин Хенрик (1902–1964), дядя В., бельг. предприниматель, отец Эвы, Элианы и Вики 53

Левин Юзеф см.: Завадзкий Вацлав Юзеф

Левин Якуб (1904–1968), дядя В., фр. проф., политзаключенный Освенцима 53

Левинова Элеонора (1915–1993), тетя В., жена Давида 53

Левитан Юрий Борисович (1914–1983), сов. диктор радио 155

Ледницкий Александр (1866–1934), юрист, полит. деятель 17

Лейбович Олег Леонидович (р. 1949), рос. историк, проф. Пермского гос. университета 291

Лейкин Николай Александрович (1841–1906), рус. писатель, автор популярных юмористических романов, таких как «Наши за границей» 398

Лейкина-Свирская Вера Романовна (1899–1997), сов. историк; после возвращения из исправительно-трудового лагеря занималась историей рус. интеллигенции вт. пол. XIX века 237, 398–399

Лелевель Иоахим (1786–1861), пол. историк, его имя носит одна из аудиторий ИИ ПАН 187, 294

Леммон Джек (ур. Улер-Леммон) (1925–2001), ам. актер, кинорежиссер и певец 374

Ленарчик Ежи, пол. русист, сотрудник кафедры рус. и сов. литературы ВУ 172

Ленин Владимир Ильич (ур. Ульянов) (1870–1924), создатель РСДРП и Советского государства; его имя носят улицы, площади, библиотеки и школы, ему поставлены многочисленные памятники 102, 104, 166, 248, 265, 397, 442, 458, 478, 495

Леонов Леонид Максимович (1899–1994), рус. писатель 273

Лепковский Тадеуш (1927–1989), пол. историк, проф., с 1953 г. в ИИ ПАН 199, 205, 207

Лепши Казимеж (1904–1964), пол. историк, в 1953–1959 гг. проф. в ИИ ПАН 196

Лепянко Грациан (р. перед 1914–1991), известный в Варшаве мастер по реставрации картин, посуды и др.; у него была мастерская на Краковском предместье недалеко от Варшавского университета 210

Лермонтов Михаил Юрьевич (1814–1841), рус. поэт, прозаик, драматург 294, 295

Лескевич Янина (1917–2012), пол. проф. ИИ ПАН в 1953–1987 гг. 200

Лесков Николай Семенович (1831–1895), рус. писатель 99, 301

Лестев Дмитрий Александрович (1904–1941), рус. революционер, дивизионный комиссар, завотделом полит. пропаганды, его имя носит одна из улиц Москвы 265

Лесьнодорский Богуслав (1901–1968), пол. историк, в 1954–1968 гг. проф. в ИИ ПАН, в 1954–1957 гг. зам. дир. 196

Лесючевский Николай Васильевич (1908–1978), дир. издательства «Советский писатель», доносчик 291, 292

Либера Антоний (р. 1949), сын Хелены и Здислава, пол. писатель, переводчик, лит. критик, режиссер, 76

Либера Здислав (1913–1998), муж Хелены, отец Здислава, пол. филолог, проф. ВУ, специалист по литературе эпохи Просвещения, 59, 76, 81, 173

Либера Хелена (ур. Жмиевская), преподавательница латыни в гимназии им. Б. Лимановского 76

Либрах Мария (1878–1955), пол. психолог и педагог, проф. Свободного польского университета; после войны в Лодзинском университете 73, 171

Лимановский Болеслав (1835–1935), пол. историк, социолог, полит. публицист левых взглядов, его имя присвоено варшавскому лицею 74, 82, 469

Линдлеи, строители гидротехнических сооружений в Варшаве при Сократе Старынкевиче 513

Липиньский, сотрудник ПСИ, затем в отделе славистики ПАН 164

Липкес Евгения (Женя), сотрудница посольства Польши в Москве, позднее в эмиграции вместе с мужем А. А. Якушевым 245

Липкин Семен Израилевич (1911–2003), поэт и переводчик 382

Липшиц Альдона (1896–1980), владелица дома на улице Шафлярской, 5 Варшавского района Беляны, награждена медалью «Праведник народов мира» 57, 58

Липшиц Висна (р. 1926), дочь Альдоны 58

Липшиц Ядвига см.: Рытл Ядвига

Лисецкая Алиция (р. 1931), ученица лицея им. Ст. Семполовской, затем на филфаке ВУ, аспирантка Стефана Жулкевского в Институте литературных исследований ПАН 78, 174

Листянская Инна Львовна (1928–2014), рос. поэтесса, жена Семена Липкина, автор воспоминаний 382

Лифаре Серж (1905–1986), фр. танцор и хореограф 358

Лихачев Дмитрий Сергеевич (1906–1999), историк древнерус. литературы и культуры, в 1930–е годы в заключении на Соловках, автор воспоминаний 329

Лобачевский Николай Иванович (1792–1856), рус. математик, с 1811 г. преподаватель, проф. и ректор Казанского университета 458, 466

Лопатин Герман Александрович (1845–1918), рус. рев. деятель 340

Лорер Николай Иванович (1797/1798–1877), декабрист, член Северного общества, приговорен к каторжным работам, наказание отбывал на Петровском заводе в Забайкалье; там же на поселении с 1832 г.; затем в Кургане в Тобольской губернии; в 1837 г. переведен в Кавказский корпус, умер в Полтаве, автор воспоминаний 432

Лосский Николай Онуфриевич (1870–1965), рус. философ, в эмиграции во Франции 365

Лоссовский Петр (р. 1925), пол. историк, проф. ИИ ПАН, работает с 1962– 1995 гг., зав. отделом истории Европы XIX и XX веков с 1981 г., в 1977– 1983 гг. зам. дир., в 1990–1992 – председатель ученого совета 164, 200, 206

Лотман Алексей Юрьевич (р. 1960), эст. биолог, политик и защитник природы 412, 413

Лотман Григорий Юрьевич (р. 1953), эст. художник 412, 413

Лотман Михаил Юрьевич (р. 1952), эст. Филолог 412, 413

Лотман Юрий Михайлович (1922–1993), эст. – рос. литературовед, культуролог и семиотик, основатель «Тартуской школы» 13, 406–420

Лотон Чарльз (1899–1962), англ. актер 126

Лужков Юрий Михайлович (1936–2019), с 1992 г. мэр Москвы 498

Лужны Рышард (1927–1998), пол. русист, проф. ЯУ, основатель славистики в Люблинском католическом университете 164

Луи Бонапарт см.: Наполеон III

Лумумба Патрис (1925–1961), деятель освоб. движения в Конго; в 1960 г. первый премьер – министр независимого государства; заключен в тюрьму и убит в результате покушения Сесе Секо Мобуту (1930–1997), его имя носит университет в Москве 265 Лунин Михаил Сергеевич (1787–1845), декабрист, заключен в селе Акатуи, где и скончался при невыясненных обстоятельствах 111, 313, 320

Лурье Соломон Яковлевич (1891–1964), проф. классической филологии Ленинградского университета и ГПИ; отстранен от работы в 1949 году за космополитизм; с 1953 г. проф. Львовского университета 108

Лысик Бертольд (р. 1931), математик Вроцлавского университета, сосед Р. по общежитию МГУ на Ленгорах 241

Люксембург Роза (1870–1919), пол. и рос. полит. деятель раб. движения, убита 140

Люрс, владелец кондитерской в Варшаве перед Второй мировой войной 53

Ляхович Эльжбета, зав. отделом кадров ИИ ПАН в1954–1962 гг. 194

М

Мавродин Владимир Васильевич (1908–1987), сов. историк, автор книги о Петре I 111

Магда см.: Володзько-Буткевич Алиция

Мадайчик Чеслав (1921–2008), пол. историк, в ИИ ПАН в 1955–1991 гг., в 1971–1983 гг. редактор журнала «Дзее Найновше» 207, 495

Мазон Андре (1881–1967), фр. славист, проф. Страсбургского университета и Коллеж де Франс, автор многочисленных работ о рус. литературе 273

Мазур Ежи (р. 1953), монах-вербист, выпускник Люблинского католического университета и Папского григорианского университета в Риме; рукоположен в сан в 1979 г.; в 1983–1986 в Гане; в 1998 г. назначен Иоанном Павлом II епископом-помощником для апостольского управления азиатской частью России, то есть Сибирью; в 2000 году освятил римско – катол. собор в Иркутске; с 2002 г. первый епископ вновь созданной епархии св. Юзефа с центром в Иркутске; 19 апреля 2002 г. вернулся домой из Москвы персоной нон грата; в 2003 г. был назначен Элкским епископом 448, 450

Макарова Галина Васильевна (р. 1939), рос. историк в Инславе АН СССР (ныне РАН), участвовала в работе над изучением пол. движения за независимость 489

Макарчик Вацлав (1928–1986), брат Томаша, пол. социолог в ПАН, покончил жизнь самоубийством 65, 66

Макарчик Томаш, младший брат Вацлава, изгнан в 1944 году из Варшавы вместе с матерью и братом в Якшице в Меховском повете 65

Макарчик, семья 65, 68

Макинтош Чарльз (1766–1843), шотландец, изобретатель водонепроницаемой ткани для пальто 264

Максимов Владислав Евгеньевич (псевдоним Евгеньев-Максимов) (1883– 1955), рус. литературовед 280, 282, 283

Максимова Э. см.: Меркель Элла Максовна

Максимович Алексей Яковлевич (1908–1942), рус. литературовед, архивист; в 1928–1933 сослан в лагерь, после возвращения – секретарь К. Чуковского, умер во время блокады Ленинграда 280

Малгожата см.: Гижеевская Малгожата

Малевич Казимир Северинович (1878–1935), рус. художник и теоретик искусства 397

Малешко Марианна (1883–1960), жена «Американина», по первому мужу Сливовская, мать Леона, Юзефа и Стефании, бабушка Р.

Малешко, «Американин», пол. крестьянин, уехал работать в США, по возвращении – муж Марианны 44

Малиа Мартин (1924–2004), ам. историк, специалист по России и СССР, советолог 294

Малиновский Тадеуш, пол. студент ГПИ, член ПОРП 136

Маловист Марьян (1909–1988), пол. историк, проф. ВУ, отличный педагог 169

Маляновская Малгожата (ур. Мужиновская) (р. 1948), дочь Кристины и Анджея, жена Казимира – пол. математика 195

Мандельштам Надежда Яковлевна (1899–1980), жена Осипа, автора воспоминаний 283

Мандельштам Осип Эмильевич (1891–1838), рус. поэт, погиб в исправительно-трудовом лагере 184, 283, 290, 329

Мансурова Фарида, мать Леры Мобек 462

Мантейфель – Цёге Тадеуш (1902–1970), историк, проф. ВУ, организатор и дир. ИИ ПАН с 1953 г. 168–170, 180, 188, 193, 202, 204

Манусевич Александр Яковлевич (1913–1997), сов. историк, парт. деятель 178–180

Мао Цзэдун (1893–1976), лидер компартии Китая 191

Мария Ивановна, см.: Фомина

Марков Дмитрий Федорович (1913–1990), рос. болгарист, в 1969–1987 дир. Института славяноведения АН СССР 182

Маркс Карл (1818–1883), мыслитель и обществ. деятель, автор «Капитала» 64, 95, 104, 240, 439

Марр Николай Яковлевич (1864–1934), рус. – сов. этнолог, археолог, лингвист, теория которого была осуждена И. Сталиным в брошюре «Проблемы языкознания» 100, 162

Маршак Самуил Яковлевич (1887–1964), рус. поэт, переводчик, лит. критик 295

Маршалец Януш Рышард (р. 1968) пол. историк 6

Массальский Адам (р. 1942), проф., ректор Свентокшиской академии (ныне Университет им. Я. Кохановского), сенатор от партии «ПиС» 487

Масьлиньский (псевдоним М. А. Стыкс), журналист, писал для журнала «Керунки» 218

Масьляж Иренеуш, переводчик на пол. язык произведений Андрея Платонова 347

Масяж Владислав (р. 1939), краковский историк, автор работ по пол. ссыльным (см. вклейку)

Матвеева Новелла Николаевна (1930–2016), рус. поэтесса, написала музыку на многие свои стихи 255

Махно Нестор Иванович (1884–1934), анархист, с 1918 г. воевал на Украине против белых, красных и немцев, затем в ссылке 302

Мачеша Александр (1875–1845), сын пол. ссыльного, окончил Томский университет, врач и обществ. деятель в Плоцке 480

Мачишевский Ярема (1930–2006), пол. историк, проф. ВУ 495

Машкин Николай Александрович (1900–1950), рус. историк античного времени 187

Машкин, сын Николая, историк 187

Маяковский Владимир Владимирович (1893–1930), рус. поэт 144, 175, 237, 376

Медведникова Лидия Алексеевна (1930–2013), сов., рос. поэтесса, писательница, член Союза советских писателей, друг В. и Р. 255, 256

Медведская Лидия Алексеевна (1923–1970), сов. историк 270

Меер Марианна (ур. Корчак) (1902–1980), сестра Ядвиги Плевко и Зофьи Корчак-Завадзкой, жена Владислава, мать Богуслава Яна 58, 70

Меер Ян Богуслав (р. 1942), сын Марии и Владислава, выпускник Вроцлавского политехнического института, к. тех.н. 70

Мейерхольд Всеволод Эмильевич (1874–1940), рус. актер и режиссер 351

Мейлах Борис Соломонович (1908–1987), сов. литературовед, пушкинист 412

Мейлах Михаил Борисович (р. 1945), рос. литературовед 412

Меламед Ефим Иосифович (р. 1951), историк, редактор нового издания работы Дж. Кенана о Сибири; специалист по еврейским материалам в украинских архивах; проживает с семьей в Киеве 319

Меллер Стефан (1942–2008), пол. историк, публицист, переводчик, дипломат, посол во Франции и России; недолго министр иностранных дел в правительстве Ярослава Качиньского 497, 501

Мельник Татьяна Федоровна (р. 1954), проф. Поморского гос. университета им. М. В. Ломоносова, член общества «Совесть» 470, 473, 474

Мендельсон Лев Абрамович (1898–1962), сов. экономист, отец Феликса 265

Мендельсон Феликс Львович (1926–2002), муж Елены Явич, переводчик с фр. и англ. языков 262–265, 269

Менжик Элигиуш, работал в 1985–2008 гг. начальник ксерографической мастерской ИИ ПАН 199

Меркель Элла Максовна (псевдоним Максимова Э.) (1923–2010), рос. автор воспоминаний о Юрии Лотмане 415

Мещанинов Иван Иванович (1883–1967), сов. лингвист и археолог, сторонник теории Марра, проф. Ленинградского университета 273

Миллер Алексей Ильич (Алеша) (р. 1959), сын Ильи и Анны, рос. историк, автор работ об русско-советско-украинских отношениях 227

Миллер Анна Федоровна (1927–1999), вторая жена Ильи Соломоновича, мать Алексея 227

Миллер Илья Соломонович (1918–1978), рос. историк, полонист, проф., заведовал отделом истории Польши в Институте славяноведения АН СССР; член Совместной советско-польской комиссии по изданию исторических источников Январского восстания 219, 225–229, 399

Миллер Татьяна Борисовна (р. 1951), ур. Егорова, в первом браке Морозова, преподаватель английского языка, в настоящее время живет в США 421

Миллеры, семья 227

Милн Алан Александр (1882–1956), автор «Винни-Пуха» 264

Милясевич, преподаватель кафедры иностранных языков Ростовского института, подписчик пол. журналов 385

Минц Зара Григорьевна (1927–1990), рос. литературовед, специалист по А. Блоку, жена Юрия Лотмана 406, 407, 412–415, 419, 420

Мирович Анатоль (1903–1996), пол. лингвист, проф. ВУ 160, 163, 212, 218

Мирский см.: Святополк-Мирский Дмитрий Петрович

Митницкий Игорь (р. 1946), сын Миры Блинковой, инженер, сейчас в Израиле 374–378

Михайленко, член польской общины в Ленинграде 444

Михасенек Миколай (р. 1927), сын Яна, католического священника в Томске с 1913 г.; сослан на Соловки; погиб в исправительно-трудовом лагере 484

Михник Адам (р. 1946), пол. историк, редактор газеты «Газета Выборча», политик, публицист 320

Мицкевич Адам (1798–1855), пол. поэт; его именем в т. ч. названа улица в Белостоке 80, 197, 293, 396, 504

Мичиньская Магдалена (р. 1964), пол. историк, с 1994 г. работает в ИИ ПАН; автор нескольких монографий, отмеченных наградами, в т. ч. публикаций о жителях Галиции, сосланных после Январского восстания 200

Миша см.: Анохин Михаил

Млынарский Зигмунт (Гжмот) (1904–1963), историк, дир. ПСИ 164

Мобек Александра (Саша) (р. 2004), дочь Леры и Николя, «приемная» внучка В. и Р. 387, 466

Мобек Валерия (Лера) (р. 1974), по первому мужу Пичугина, жена Николя, рос. историк, культуролог, в настоящее время живет в Париже 386, 461–463, 466, 489

Мобек Николя (р. 1975), дир. «Альянс Франсез» в Ростове-на-Дону, муж Леры, представитель нескольких рос. фирм в Париже 386, 462, 463, 466, 486

Мобек, родители Николая 463

Модзелевская Наталья (1912–1992), мать Кароля, издатель Чехова на пол. языке 299

Модзелевский Кароль (1937–2019), пол. историк-медиевист, политзаключенный ПНР, вице-президент ПАН 299

Мойсю, албанец, студент истфака ГПИ, однокурсник В. 88, 116

Молотов Вячеслав Михайлович (1890–1986), сов. политик, министр иностранных дел, известный в Польше прежде всего, как участник пакта Молотова – Риббентропа 1939 г.; исключен из партии после доклада Хрущева 179, 363, 495

Мондриан Пит (1872–1944), гол. художник, создатель неопластицизма, оказал влияние на геометрический абстракционизм 257

Мор Томас сэр (1478–1535), святой, англ. гос. деятель и полит. писатель, социалист-утопист; канонизирован в 1935 г. 111

Морган Томас Хант (1866–1945), ам. биолог и генетик, лауреат Нобелевской премии (1933) 94

Мордовченко Николай Иванович (1904–1951), рус. литературовед, проф. Ленинградского университета, любимый студент и друг Юлиана Оксмана 280

Мориц Юнна Петровна (р. 1937), рос. поэт; дебютировала в 1954 г. 280, 376

Мороз, рус. художник, знакомство с которым произошло в общежитии в Марьиной роще 256

Морозов Вячеслав Сергеевич, первый муж Татьяны Борисовны Егоровой 421

Морозов Кирилл Борисович (р. 1975), сын Татьяны и Вячеслава, внук Бориса Егорова 421

Морозова Ольга Павловна (1927–2015), жена Бориса Стахеева, мать Наташи, рос. историк, автор монографии о Б. Шварце, подруга В. и Р. 228, 235, 236, 245, 303, 397, 447, 467

Мотыка Люциан (1915–2006), член ППС, затем ПОРП, в 1964–1971 министр культуры 79

Моцарт Вольфганг Амадей (1756–1791), авст. композитор 427

Мочалова Виктория Валентиновна (р. 1945), рос. литературовед, переводчик с пол. 6, 13

Мочульский Лешек (р. 1930), пол. полит. деятель, депутат, публицист, создатель партии «Конфедерация независимой Польши», арестовывался в ПНР 422

Мощеньская Ванда (1896–1971), пол. историк, проф. ВУ 196

Мрочек, дочь врача – ларинголога Э. Мрочека, жильца дома на ул. Маршалковской 41, подруга В. 59

Мужиновская Кристина (Крыся, ур. Зандберг) (1924–2008), пол. историк, работала в ИИ ПАН в 1953–1984 гг. 170, 185, 195, 196, 200

Мужиновская Малгожата см.: Маляновская Малгожата

Мулина Светлана Анатольевна (ур. Перминова) (р. 1974), рос. историк, науч. сотрудник Омского гос. университета 10, 13, 459

Муляк Ян (1914–2005) пол. спортивный деятель, член ППС, автор воспоминаний (изд. 2006 г.) 79

Муравьев Никита Михайлович (1795–1843), декабрист, член Южного общества, автор проекта конституции; приговорен к двадцати годам каторжных работ; умер в с. Урик Иркутской губернии; герой книги Натана Эйдельмана «Вьеварум» (анаграмма Муравьева, М., 1975) 318

Мураны Роман (Зембаты) (1929–2014), однокурсник в ГПИ, друг В. и Р. 85, 88, 89, 91, 93, 100–102, 121, 123, 124, 128, 130, 409, 446

Мураны Роман (Ромек) (р. 1953), сын Романа и Хели 129

Мураны Хели (ур. Вахтер) (1930 – после 2014), эстонка, студентка ГПИ, жена Романа, подруга В. и Р. 86, 128, 409

Мычельский Зигмунт (1907–1987), композитор и музыкальный журналист, редактор журнала «Рух Музычны», автор дневников 398

Н

Набоков Владимир Владимирович (1899–1977), рус. эмигрант, рус. и ам. писатель 184

Нагаев Алексей Степанович, историк, автор работ об омском заговоре 1833 г. 428

Назим Хикмет Ран (1902–1963), тур. поэт, драматург, в эмиграции в СССР и ПНР 243

Наленч Войчех (р. 1943), друг Здзислава Домбровского, знакомый В. и Р. 421

Наполеон III Бонапарт (1808–1873), президент Франции (1848–1851), в 1852 г. произвел госпереворот и объявил себя императором 64

Нарутович Габриэль (1865–1922), рус. подданный, инженер, первый президент Республики Польша, застрелен Эугениушем Невядомским, имя первого президента носит одна из площадей в Варшаве 82

Насреддин Ходжа, народный мудрец XIII века, герой фольклора тюркоязычных народов 323

Небельский Эугениуш (р. 1950), пол. историк, специалист по польским ссыльным, сотрудник Института истории Люблинского католического университета 10

Некрасов Виктор Платонович (1911–1987), рус. писатель, автор «В окопах Сталинграда», с 1974 г. в эмиграции во Франции 385

Некрасов Николай Алексеевич (1821–1878), рус. поэт 134, 152, 282

Непомнящая Татьяна Евгеньевна (р. 1931), жена Валентина, рос. актриса 321

Непомнящий Валентин Семёнович (1934–2020), рос. литературовед, пушкинист 320

Неуважны Флориан (1929–2009), проф., украинист, проф. ВУ, редактор «Словаря русских писателей» 350

Нечаев Сергей Геннадьевич (1847–1882), рус. рев. деятель, автор радикального «Катехизиса революционера», признающего главным принцип – «цель оправдывает средства»; приговорен к 20 годам каторжных работ за убийство студента ради объединения членов группы «Народная расправа» (1869); умер в Петропавловской крепости 367

Нечаева Вера Степановна (1895–1975), литературовед, текстолог, автор двух работ о юном Белинском 281

Нечипорович Эугениуш, физик, учитель Р. в лицее в Белостоке, проф. Белостокского политехнического института 49

Нечкина Милица Васильевна (1910–1985), рос. историк рев. движения в России XIX века, член АН СССР 95, 307, 308,

Нигай Феликс (1903–1973), фр. инженер-химик, владелец фабрики в Фёр 20, 22, 29

Николаев Михаил Ефимович (р. 1937), президент Республика Саха (Якутия) в 1991–2001 гг. 445–447

Николаев Петр Алексеевич (1924–2007), член РАН 269

Николаева Софья Александровна (1924–2008), химик, жена Бориса Егорова 421

Николаева Татьяна Алексеевна (1902–1986), теща Бориса Егорова 421

Николай I (1796–1855), сын Павла I, рос. император с 1825 г. 86, 220

Николай II (1868–1918), сын Александра III, рос. император с 1894 г., убит вместе со своей семьей в Екатеринбурге по приказу В. И. Ленина; канонизирован в 2000 г. 155, 262

Никсон Ричард Милхауз (1913–1994), в 1969–1974 гг. президент США 208

Никулина Ирина Николаевна (р. 1959), доц. Алтайского гос. университета, занимается судьбами пол. ссыльных 486

Новак Анджей (р. 1960), в ИИ ПАН, с 1991 г. проф. ЯУ, редактор журнала «Аркана» 10, 201, 231, 362

Новак Мирослава, пол. русистка, в 1950-х гг. работала в ВУ 172

Новиков Андрей Никитич (Никитович) (1888–1941), рус. прозаик, журналист, расстрелян в Лефортовской тюрьме 262

Новикова Екатерина Семеновка (ур. Жаркова) (1901–1947), жена Андрея

Новиновский Славомир М., историк 195

Новиньский Франчишек (р. 1949), пол. историк, проф. Гданьского университета, автор монографии «Поляки в Восточной Сибири. Политические ссыльные в период между восстаниями» (1995) 429, 488, 490

Новицкая Эва (р. 1942), пол. социолог, культурный антрополог, проф. ВУ 441

Новоселова Марина Ростиславовна (1931–2004), геолог по профессии, жительница Иркутска пол. происхождения, архивист в организации «Огниво» в Иркутске, работала над картотекой пол. политических ссыльных 450, 453, 486

Новоселовы, семья 453

Нога, член правления спортивного клуба организации «Помощи Родине» во Франции 38

Норкин А., студент ГПИ, однокурсник В. 116

Носов Борис Владимирович (р. 1952), историк, полонист, специалист по XVIII веку, автор монографии «Установление российского господства в Речи Посполитой 1756–1768 гг.» (2001) 13, 467, 489

О

Обушенков Николай Григорьевич (р. 1929.), рос. историк, осужден по делу Льва Краснопевцева 311

Обушенкова Лариса Акимовна (1930–1998), жена Николая, рос. историк, сотрудница Института славяноведения АН СССР, входила в исследовательскую группу Ильи Миллера 311

Овчинникова, преподаватель античной литературы в ГПИ в 1949–1953 гг. 94

Огарёв Николай Платонович (1813–1877), рус. поэт, журналист, полит. деятель, эмигрант 353

Окенцкая Янина (ур. Пшевлоцкая), сестра Януша, автор воспоминаний 477

Окниньская Любина, сотрудник ИИ ПАН в 1954–1972 гг. 197

Оконешников Егор, якутский историк, участник конференции в Лодзи 446

Оксман Антонина Петровна (ур. Семёнова) (1895–1984), жена Юлиана 289, 306

Оксман Юлиан Григорьевич (1895–1970), литературовед, редактор, науч. наставник В. и Р., 175, 178, 213, 270–308, 311, 315, 316, 323, 331, 335, 337, 420, 503

Окуджава Булат Шалвович (1924–1997), рос. поэт, прозаик, певец, умер в Париже 245, 250–255, 268

Окулицкий Леопольд (псевд. Недзвядек) (1898–1946), пол. борец за независимость, приговорен к десяти годам тюремного заключения по делу шестнадцати 119

Окунь Семен Бенцианович (1908–1972), рус. историк, автор монографии о Михаиле Лунине 111

Окутюрье Мишель (1933–2017), фр. русист, переводчик рус. литературы 352

Олеша Юрий Карлович (1899–1960), рус. прозаик и драматург, автор «Зависти» (1927) 336, 338

Олонова Эльвира (1931–2013), чеш. русистка Карлова университет в Праге, кандидат гуманитарных наук 503

Ольбрых Веслава, пол. русистка, кандидат гуманитарных наук 350

Ольга Павловна см.: Морозова Ольга Павловна

Оникул Анна, однокурсница В. из ГПИ 117

Опульская Лидия Дмитриевна см.: Громова Лидия Дмитриевна

Орлиньский Рышард, в 1958–1987 гг. адм. дир. в ИИ ПАН 208

Орлова Раиса Давидовна (1918–1989), рос. филолог, писательница, жена Льва Копелева 379

Осецкая Агнешка (1936–1997), пол. поэт, автор песен 253

Осецкая Ядвига, учительница Р. в Белостоке 49–51

Осипов Афанасий Николаевич (1928–2017), якут. живописец 441

Осипов Юрий Сергеевич (р. 1936), сов., рос. математик, президент РАН в 1991–2013 гг. 494

Осоргин Михаил Андреевич (1878–1942), рус. писатель, изгнанный из России В. И. Лениным в 1922 году, автор многочисленных романов и фельетонов, библиофил 362, 365, 368–370, 383

Осоргина Татьяна Алексеевна (ур. Бакунина) (1904–1986), жена Михаила, библиограф, автор монографии о российском масонстве (1957) 361– 370, 381, 383

Осоцкий Валентин Дмитриевич (1931–2010), рос. литературовед, лит. критик 384

Оссовский Станислав (1897–1963), пол. социолог, теоретик культуры, этик 110

Островский Александр Николаевич (1823–1886), рус. драматург, автор «Бесприданницы» 133, 358

Офин Исай Вениаминович, муж Нины Фалкиной, отец Вениамина Фришмана 371

Офина Анна Вениаминовна, сестра Исая 371

Очадлик-Задражил Милуша (1937–2012), чеш. русистка 377

П

Павел I (1754–1801), сын Петра III и Екатерины II, рос. император с 1796 г., убит с согласия своего сына, наследника престола, императора Александра I 308, 313, 314

Павлюс Игнацы, катол. священник в Иркутске 449, 450

Павлищев Николай Иванович (1802–1879), рус. генерал, возглавлял Варшавский цензурный комитет в Варшаве с 1863 г., автор еженедельных отчетов о ситуации в Королевстве Польском, изданных под названием «Седмицы польского мятежа. 1861–1864» (1887) 403

Павлов Вячеслав Анатольевич (Слава) (р. 1966), историк, доц. Чебоксарского филиала РАНХиГС, участвовал в работе над картотекой пол. ссыльных после Январского восстания, защитил канд. диссертацию по теме: «Польская политическая ссылка в Казанской губернии во второй половине XIX века» (2004) 459, 461,462, 486

Павлюченко Элеонора Александровна (р. 1929), рос. историк, автор книги о женах декабристов, первая жена Натана Эйдельмана, мать Тамары Эйдельман 310

Паль, дир. начальной школы в Фёр 26, 27, 29

Панкратова Анна Михайловна (1897–1957), сов. историк, автор школьных учебников, член АН СССР 95

Панова Вера Федоровна (1905–1973), писательница, автор романа «Спутники»

Пантелеев Лонгин Федорович (1840–1887), рус. писатель, рев. и обществ. деятель, автор воспоминаний, переведенных на пол. язык 324, 325

Панченко Александр Михайлович (1937–2002), ученик Дмитрия Лихачева, члена РАН 329

Паньоль Марсель (1895–1974), фр. писатель и кинорежисер 35

Паперный Зиновий Соломонович (Зяма) (1919–1996), сов. – рос. литературовед, фельетонист 376, 437

Парсаданова Валентина Сергеевна (ур. Харитонова) (1928–2020), историк, автор диссертации «Борьба трудящихся масс Польши за установление народно-демократического строя (1944–1945 гг.)», защищенной в 1954 году в Институте славяноведения АН СССР, занималась историей советско-пол. отношений в годы Второй мировой войны, в последние годы – Катынским делом 320, 457, 458

Партридж Моник (1915–2008), русист, проф., организатор конференции в Ноттингеме, посвященной А. И. Герцену 383

Пархоменко, глава жилищно-коммунального отдела в Ленинграде 150, 158

Пастернак Борис Леонидович (1890–1960), поэт, писатель, автор «Доктора Живаго» 325, 326, 329, 330

Паулюс Фридрих (1890–1957), нем. фельдмаршал, взятый в плен под Сталинградом 500

Паустовский Константин Георгиевич (1892–1968), рус. писатель, автор воспоминаний 245

Пача Ежи (р. 1930), студент ГПИ, исключен из вуза за недоказанную клевету, после окончания факультета философии ВУ парт. и профсоюзный деятель, затем дипломат 88, 92, 93

Пачковский Анджей (р. 1938), историк, альпинист, за неблагонадежность «сослан» в ИИ ПАН (1980–1990), ныне проф. Институт политических исследований ПАН, автор многочисленных монографий по истории ПНР 205

Пекарский Эдуард (1858–1934), пол. ссыльный, автор якутско-монголорусского словаря 439, 440

Пельтье-Замойская Элен (1924–2012) – дочь военно-морского атташе Франции в СССР, жена Августа Замойского. Помогала вывозить произведения А.Д. Синявского и Ю. М. Даниэля за границу для публикации 353

Перельмутер Ирена, дочь Мириам, двоюродная сестра В., погибла в 1942 г. в Треблинке вместе с родителями 52

Перельмутер Мириам (Мания, ур. Фрышман), сестра мамы В., погибла в 1942 г. в Треблинке вместе с мужем и дочерью 52

Перельмутер Рышард, муж Мириам, дядя В., погиб в 1942 г. в Треблинке

Петен Филипп (1856–1951), маршал Франции, возглавлял правительство Виши 26, 27

Петр I Великий (1672–1725), рус. царь с 1682 г., император с 1721 г. 111, 172, 388

Петрашевский Михаил Васильевич (ур. Буташевич-Петрашевский) (1821-1866), организатор кружка фурьеристов в Петербурге, приговорен к смертной казни, замененной на каторгу 220, 234

Петров Евгений Петрович (ур. Катаев) (1902–1942), в соавторстве с И. Ильфом написал сатирические романы «Двенадцать стульев» и «Золотой теленок» 506

Петровская Ирена, переводчица рус. литературы 344

Петровский Руфин Иосафат (1806–1872), эмигр. деятель, эмиссар; сослан на каторгу, откуда сбежал; автор воспоминаний 481

Петухова-Якунина Алина Егоровна (Алла) (1936–2006), жена Станислава Рассадина, детская писательница 324–328, 331, 332

Пецка Мария (ур. Сливовская) (р. 1946), сестра Р., жена Мечислава, мать Даниэля 47, 48, 129

Печерин Владимир Сергеевич (1807–1885), рус. поэт и мыслитель, монах из католического монашеского ордена редемптористов, автор «Замогильных записок» 262

Печиньский Марек, русист, сотрудник ПСИ до 1956 г. 164

Пигарёв Кирил Васильевич (1911–1984), литературовед, биограф в т. ч. декабриста Кондратия Рылеева (1947) 278

Пиксанов Николай Кирьякович (1878–1969), сов. литературовед, член АН СССР 276, 280

Пилсудский Юзеф (1867–1935), пол. гос. деятель, командующий легионами 19

Пирумова Наталья Михайловна (1923–1997), историк, автор книг о Михаиле Бакунине и Петре Кропоткине, а также об истории земств в России 318

Пиотровская Иоанна (р. 1983), литературовед, сотрудник факультета прикладной лингвистики УВ 10

Пичугина Валерия см.: Мобек Валерия

Платонов Андрей Платонович (ур. Климентов) (1889–1951), рус. писатель, недооцененный при жизни; пол. переводы его произведений одни из самых ранних 262, 335, 342–348, 362, 383, 431, 437

Платонов Сергей Федорович (1860–1933), историк, проф. Петроградского университета, затем Ленинградского университета, член АН СССР 271

Платонова Мария Александровна (ур. Кашинцева) (1903–1983), жена Андрея 262, 342–347

Платонова Мария Андреевна (Маша) (1944–2005), дочь Андрея и Марии, филолог 262, 342, 343, 346, 347

Платэ Николай Альфредович (1934–2007), химик, член АН СССР, затем РАН 493

Плевко Макс, муж Ядвиги 70

Плевко Рышард (1943–1953), сын Ядвиги и Макса, погиб 13 мая во Вроцлаве от сработавшего неразорвавшегося снаряда 70

Плевко Ядвига (ур. Корчак) (1905–1979), сестра Марианны и Софии, жены Макса 70

Плеханов Георгий Валентинович (1856–1918), теоретик марксизма, участник пол. и рос. раб. движения; критик октябрьского переворота 1917 г. 64, 75, 95

Плещеев Алексей Николаевич (1825–1893), рус. поэт 155, 237

Подледовские, семья 66

Подледовский Казимеж, сын владельца имения в Яксице 66

Покровский Михаил Николаевич (1868–1962), большев. деятель, сов. историк-марксист, осужденный Сталиным в 1930-е годы; многие из его учеников были репрессированы 270

Покровский Николай Николаевич (1930–2013), историк, приговорен к семи годам исправительно-трудовых лагерей по делу Льва Краснопевцева, член РАН 311

Полевой Борис Николаевич (1908–1981), сов. писатель, редактор журнала «Юность» в 1962–1981, автор знаменитой «Повести о настоящем человеке» 285

Поллак Северин (1907–1987), поэт, переводчик 134, 250, 254, 255, 352, 404

Поллак Ядвига (псевд. Ядвига Добровольская, умерла в 1977 г.), стоматолог 57

Поллак-Семашкевич Евгения (Женя) (р. 1932), писательница, переводчица 254, 256, 329

Полянкер Александра Григорьевича (1935–2013), инженер из Киева, друг В. и Р. 379

Поморская, мать Кристины и Станислава 174

Поморская – Якобсон Кристина (1928–1986), филолог, русистка, жена Романа 174

Поморский Станислав, брат Кристины, юрист, проф., в настоящее время в США 174, 175

Поморский, меценат, отец Кристины и Станислава 175

Помпиду Жорж (1911–1974), фр. политик, президент с 1979 г., инициатор строительства Культурного центра в Париже на территории бывших торговых залов 397

Понятовский Юзеф (1763–1813), князь и племянник Станислава Августа; утонул в Эльстере 81

Попова Анна, студентка ГПИ, комсомолка, подруга Романа и Хели Мураны 130

Порайская Мария, журналист еженедельника «Пшиязнь» 218

Посошков Иван Тихонович (1652/1653–1726), рус. журналист и экономист 171, 172

Потоцкая Наталья см.: Сангушко Наталья

Похорылес Леонард, сотрудник посольства в Москве 121

Прендкий Тадеуш, студент ГПИ 88

Прендовская Ядвига (ур. Войчеховская) (1832–1915), за участие в Январском восстании сослана в Кунгур Пермской губернии, автор воспоминаний 487

Проффер Эллендеа вместе со своим мужем Карлом Проффером (1938– 1984) руководила издательством рус. и сов. литературы «Ардис» в Энн-Арбор, штат Мичиган 356

Прус Болеслав (ур. Александр Гловацкий) (1847–1912), писатель и журналист, автор «Куклы» 514

Прутков Козьма, собирательный литературный псевдоним Алексея Толстого и трех братьев Жемчужниковых, вымышленный поэт, автор пародийно-сатирических афоризмов 495

Пстровский Винценты (1904–1948), шахтер, член ППС, затем ПОРП, инициатор «Стахановского движения» 122

Пстровский, сын Винцента, студент в Ленинграде 122

Пулавская Ханна, одноклассница В. в гимназии им. Б. Лимановского, художница 76

Пустула Збигнев (1933–2013), сотрудник ИИ ПАН в 1957–1978 гг.; вице-президент Ассоциации пол. архивистов 187

Путин Владимир Владимирович (р. 1952), рос. полит. деятель, действующий президент Российской Федерации 493, 494

Пухатек см.: Завадзкий Вацлав Юзеф

Пуччини Джакомо (1858–1924), ит. оперный композитор, создатель «Тоски» 40

Пушкин Александр Сергеевич (1799–1837), рус. поэт 252, 272, 274, 296, 313–315, 319, 388, 389, 504

Пущин Иван Иванович (1798–1859), декабрист, член Северного общества, приговорен к пожизненным каторжным работам в Восточной Сибири; с 1839 г. на поселении; в 1856 г. вернулся из Сибири 279

Пшевлоцкий Януш (1927–2007), библиофил, оппозиционер, связанный с КОР, председатель Исторической комиссии Сибирского союза, заслуженный издатель их воспоминаний 477, 478

Пшибыльский Рышард (1928–2016), литературовед, знаток творчества Федора Достоевского, эсеист, лит. критик, проф. Института литературных исследований ПАН 164, 216, 235, 503

Р

Радецкая Эугения (ур. Кордылевская), тетя Р., сестра Иоанны Сливовской 24

Радецкий, дядя Р., зять Иоанны Сливовской 18

Радищев Александр Николайевич (1749–1802), рус. писатель, публицист, автор «Путешествия из Петербурга в Москву», за публикацию которой был сослан 274

Разин Степан Тимофеевич (Стенька) (ок. 1630–1671), атаман донских казаков, предводитель крестьянского восстания 1670–1671 гг., казнен в Москве; одна из улиц Иркутска носит его имя 454

Разумовская Любовь Вячеславовна (1897–1969), рус. историк, выпускница Высших женских курсов в Казани (1918), сотрудница Института славяноведения АН СССР, автор работ по пол. крестьянам в средние века (до XV века) 186

Райкин Аркадий Исаакович (1911–1987), рос. артист-сатирик, дир. театра эстрады в Ленинграде, которому было присвоено его имя 127

Раков Александр Иванович (1902–1972), рос. доктор медицинских наук, онколог, отчим Юны Зек 394

Раковский Мечислав Франчишек (1926–2008), пол. редактор журнала «Политика», затем гос. деятель, автор дневников (в десяти томах), изданных издательством «Искры» 212

Рамотовская Франчишка (Толя) (1922–2003), пол. историк-архивист, сотрудница АГАД, автор многочисленных работ о Январском восстании 222, 226

Расин Жан Батист (1639–1699), фр. поэт и драматург, автор «Федры» 22

Распутин Валентин Григорьевич (1937–2015), рус. писатель и журналист, связанный с Сибирью 454

Рассадин Станислав Борисович (Стасик) (1935–2012), рус. писатель, лит. критик, друг В. и Р. 217, 244, 258, 284, 313, 319, 323–333, 338, 341, 382

Рассадины Алла и Станислав 323–333

Регина см.: Чешковская Анеля

Резапкин В., рус. студент истфака ГПИ, однокурсник В. 116

Резник Раиса Азарьевна (1915–1990), рос. литературовед по фр. литературе, переписывалась с Юлианом Оксманом 291

Реймонт Владислав Станислав (1867–1925), писатель, автор романа «Мужики», лауреат Нобелевской премии (1924) 211

Рейсер Саломон Абрамович (1905–1989), литературовед, палеограф 279, 283

Рейфман Павел Семенович (1923–2012), рос. ученый, с 1954 г. работал на кафедре рус. литературы Тартуского университета 407

Рене Ален (1922–2014), фр., режиссер Новой волны (режиссер известных фильмов «Хиросима, моя любовь», «В прошлом году в Мариенбаде») 17

Ржешевский Олег Александрович (1924–2019), рос. историк, специалист по истории Второй мировой войны 495

Риббентроп Иоахим фон (1893–1946), нем. нацистский политик; в 1939 г. подписал пакт Молотова – Риббентропа; казнен по решению Нюрнбергского суда 363

Рикардо, итальянец, сосед Сливовских в Фёр 36

Розенберг Александр Михайлович (1900–1955), рус. исследователь утопического социализма, зав. отделом всеобщей истории ГПИ 111

Рокоссовский Константин Ксаверьевич (1896–1968), маршал СССР, польского происхождения, репрессирован Сталиным, участник боев с фашистами, после войны откомандирован в ПНР, в 1956 году вернулся в СССР 181

Романов В., рус. студент ГПИ, староста истфака, однокурсник В. 115, 116

Ромни Клод (р. 1938), дочь Якуба и Саи Левиных, двоюродного брата В., живет в Канаде 80

Росси мадам, владелица поместья на юге Франции 19, 20

Ростопчина Софья Федоровна, в браке графиня де Сегюр (1799–1874), фр. писательница 51

Ротштейн Федор Аронович (1871–1953), рус. историк, дипломат, член АН СССР 374

Рубинштейн Артур, знакомый В. и Р. из московских букинистических магазинов 64

Румянцев Андрей Григорьевич (р. 1938), рос. поэт, проф. Иркутского университета, секретарь Иркутской организации Союза писателей России в 1993–2001 гг., с 2004 г. председатель Иркутской окружной организации русских писателей 454

Руссо Жан-Жак (1712–1778), фр. писатель и мыслитель, известный своими педагогическими трудами 33

Рутковский Хенрих (1903–1925), пол. революционер, расстрелян за нападение на провокатора, в ПРЛ его имя носила улица Хмельна в Варшаве 177

Рыбицкая Марья Ирена, в 1953–1960 гг. возглавляла секретариат ИИ ПАН 170

Рыдзык Тадеуш (р. 1945), кат. священник, монах ордена редемптористов, основатель «Радио Мария» и институтов в Торуни 475

Рылеев Кондратий Федорович (1795–1826), рус. поэт, декабрист, казнен 272, 278, 279

Рытл Ядвига (ур. Липшиц) (р. 1928), дочь Альдоны, награждена медалью «Праведник народов мира» 58

Рышка Франчишек (1924–1998), пол. юрист, политолог, историк, проф. ИИ ПАН, в 1962–1992 гг., зав. отделом истории ПНР, автор воспоминаний 203, 204, 321

С

Сабиньский Юлиан (Гляубич-Собиньский) (1797–1869), пол. ссыльный, член Содружества польского народа, основанного Шимоном Конарским, автор сибирского дневника 1839–1857 гг., изданного на польском (в 3 томах в 2009 г.) и русском (в 2 томах в 2014–2015 г.) языках 5, 434

Савичевский Константы (1810–1870), член Содружества польского народа, основанного Конарским, ссыльный, предприниматель в Сибири 482

Саган Франсуаза (1935–2004), фр. писательница 187

Сазонов Николай Иванович (1815–1862), много лет провел в эмиграции; рус. сотрудник издания «Народная трибуна» («La tribune des peuples») А. Мицкевича 293, 302

Салайчик Янина (ур. Казимерчак) (1933–2017), пол. студентка факультета рус. филологии ГПИ, затем проф. Гданьского университета 136

Салони Юлиуш (1891–1963), член ППС, секретарь ОМТУР, затем литературовед, пол. филолог в Лодзинском университете 79

Салтыков-Щедрин Михаил Евграфович (1826–1889), рус. писатель, его имя носит Публичная библиотека в Ленинграде – Петербурге 110, 399, 414, 445

Сальери Антонио (1750–1825), ит. Композитор 427

Салях Веслава, зав. отделом кадров ИИ ПАН 195, 207

Самарин Роман Михайлович (1919–1974), рус. – сов. литературовед 291

Самойлов Давид Самуилович (1920–1990), рус. поэт и переводчик 218

Самсонова Валентина Александровна (р. 1947), якутский историк, дир. Национальной библиотеки Республики Саха 446

Сангушко Наталья (ур. Потоцкая) (1807–1830), с 1829 г. жена Романа 313

Сангушко Роман Станислав Адам (1800–1881), пол. князь, участник Ноябрь ского восстания, в качестве наказания отправлен в армию в Сибири, затем по собственной просьбе переведен на Кавказ в Тенгинский 77-й пехотный полк; вернулся в Славуту в 1845 г. 313

Сарьян Мартирос Сергеевич (1880–1972), арм. художник, пейзажист 397, 506

Сахаров Андрей Дмитриевич (1921–1989), рос. физик, создатель сов. термоядерной бомбы, член АН СССР, диссидент, лауреат Нобелевской премии (1975), в горьковской ссылке с 1980 г.; вернулся в 1989 году благодаря Михаилу Горбачеву 284, 231

Свенцкая Хенрика (ур. Квятковская), пол. студентка истфака ГПИ; затем работала с мужем в МИДе и на дипломатических должностях, подруга В. и Р. 136

Свенцкий Ежи, дипломат, муж Хенрики 136

Сверчевский Кароль (псевдоним генерал Вальтер) (1897–1947), пол. генерал, комм. деятель, воевал в Испании в 1936–1938 годах; погиб в Бещадах в боях с УПА; его именем была названа давняя улица Лешно (теперь улица Солидарности) в Варшаве 422

Сверчиньская Ядвига, пол. учительница, награждена медалью «Праведник народов мира» 57–59, 62, 64, 66–70, 72

Сверчиньский Тадеуш, приемный сын Ядвиги, покончил жизнь самоубийством 57–59

Светлана, украинка, заботящаяся о Станиславе Рассадине 332, 333

Светлов Михаил Аркадьевич (1903–1964), рус. поэт 242, 376

Святополк-Мирский Дмитрий Петрович (Мирский) (1890–1939), рус. литературовед, вернулся из Лондона в СССР, проф. в Москве; арестован, умер в исправительно-трудовом лагере на Колыме 290, 365

Северянин Игорь Васильевич (1887–1941), рус. поэт, ум. в Таллине 411

Севрюгина Евгения Алексеевна (р. 1938), рус. участница работы над картотекой пол. ссыльных после Январского восстания 489

Седир Поль (1871–1926), фр. мистик 57

Семанов Сергей Николаевич (1934–2011), сов. историк, литературовед, преемник Юрия Короткова на посту редактора «Прометея», специалист по Махно 302

Семашко Адам (1905–1993), пол. график, карикатурист, скульптор 210

Сёмин Виталий Николаевич (1927–1978), рус. писатель 384–386

Семполовская Стефания (1870–1944), пол. обществ. и просвет. деятель, ее имя носит школа в районе Жолибож в Варшаве 76

Сёмушкин Тихон Захарович (1900–1970), рус. писатель; автор популярных романов о жизни чукчей и эскимосов («Алитет уходит в горы» и др.) 268

Семчук Антоний (1930–2018), пол. русист, сотрудник ПСИ, затем проф., декан Института русистики ВУ, автор работ об Иване Тургеневе и Михаиле Лермонтове 164

Сенкевич Генрик (1846–1916), пол. писатель, лауреат Нобелевской премии (1905) 83

Серадский Юзеф (ур. Адольф Хиршберг) (1900–1960), пол. историк, учитель гимназии, проф. ЯУ и ВУ, публицист; с 1953 г. в ИИ ПАН 196, 197

Серами, учитель Р. в начальной школе в Фёр 23–25

Сервантес Сааведра Мигель (1547–1616), исп. писатель, автор «Дон Кихота» 357

Сероциньский Ян Хенрик (1798–1837), униатский священник, за участие в Ноябрьском восстании был зачислен в Сибирский корпус, лишен рукоположения; обвинялся в участии в т. н. Омском заговоре, приговорен к шести тысячам палок, умер во время приведения приговора в исполнение 429

Серошевский Анджей (1933–2012), пол. унгарист, проф. ВУ, внук Вацлава 440

Серошевский Вацлав (1858–1945), ссыльный, писатель, автор книг о якутах и их обычаях 439, 440, 442

Серпиньский Вацлав (1882–1969), пол. математик 246

Сикора Артур, возможно Сикора Адам (1927–2011), пол. философ, проф. ВУ, в 1950-х гг. пол. студент в Ленинграде 118, 121

Симоненко Рем Георгиевич (1928–2012), укр. историк, работал в АН СССР в Киеве, автор работ, посвященных роли американского империализма в интервенции 1917–1921 гг. на Украину 184

Синявский Андрей Донатович (1925–1997), рос. литературовед; писал под псевдонимом Терц произведения, высылаемые за границу, приговорен в 1965 г. к семи годам лагерей; выпущен в 1971 г.; с 1973 г. в эмиграции во Франции 297

Скаржиньская Александра (пани Оля), пол. сотрудник ИИ ПАН, в 1961– 1983 гг. работала в отделе ксерокопирования в ИИ ПАН 199

Сковронек Ежи (1937–1996), пол. историк, ученик Станислава Кеневича, проф. ВУ, председатель Высшего управления государственных архивов; трагически погиб в ДТП во Франции 228, 444

Сковронек Мария, пол. редактор, переводчик, жена Ежи 228

Скок Хенрик (1934–1980), пол. историк, один из первых исследователей истории ссыльных после Январского восстания 428

Скриб Эжен (1791–1861), фр. драматург 357

Скубелла-Климчук Барбара из Гливиц, пол. русистка, ученица Ядвиги Рейфер, полемизировала с Ежи Енджеевичем и Леонидом Ершовым; эмигрировала в Германию 218

Сливовская Данута см.: Угневская Денис

Сливовская Иоанна (Нина) (1907–1988), мать Р. 18–24, 28–30, 32, 36–38, 45, 46, 51? 129

Сливовская Ирена (р. 1941), сестра Р. 47, 48? 129

Сливовская Мария см.: Пецка Мария

Сливовская Патриция (ур. Альварес) (р. 1964), аргентинка, жена Анджея, невестка В. и Р., член Союза пол. художников, занимается изготовлением ювелирных изделий 504

Сливовский Анджей (Бамбо) (р. 1952.), сын В. и Р., математик, компьютерщик 13, 144, 148

Сливовский Леон (1902–1979), отец Р., Денис, Ирены и Марии, автор воспоминаний «С берегов Нарвы и Лоары» (Варшава, 1970) 18–24, 28–31, 33–38, 41–46, 149, 337

Сливовский Юзеф (Юзек, псевд. Шабри) (1904–1978), брат Леона, дядя Р., был активным участником фр. движения сопротивления, ум. в Польше 21, 42, 43, 149

Сливовский, отец Юзефа, Леона и Стефании, первый муж Марианны 43

Слиш Анджей (1929–2001), пол. историк, преподавал на журфаке ВУ 164

Слоевский Ян (псевд. Гамильтон) (1934–2017), пол. журналист, фельетонист 185

Смуул Юхан (1922–1971), эст. писатель, председатель Союза писателей Эстонии 409, 422

Соколов Вадим Павлович (1927–1997), рос. писатель, член Союза советских писателей 378

Соколов, фамилия трех сотрудников МГУ 241

Соколова Екатерина Ивановна (р. 1930), рос. редактор, первая жена Вадима, подруга В. и Р. 378

Солженицын Александр Исаевич (1918–2008), рос. писатель и журналист, автор книги «Архипелаг ГУЛАГ» 184, 284, 305, 335, 336, 415, 431, 437

Соловьев Николай Яковлевич (1845–1898), рус. драматург 358

Сологуб Федор Кузьмич (1863–1927), рус. писатель, автор «Мелкого беса» 354

Солтан Анджей (р. 1941), зам. дир. Музея города Варшавы 512

Солтан Тереза (ур. Йонкайтис) (1929–1998), художница, подруга В. 74, 75

София Самойловна, работница студенческого общежития на ул. Желябова 141

Сперлинг Элиан (р. 1933), дочь Хенрика Левина, двоюродная сестра В., живет в Бельгии 53

Спирыдович Ольгерд, сотрудник кафедры рус. литературы в 1950-х гг. в ВУ 172

Ставар Анджей (1900–1961), пол. лит. критик и переводчик; умер во Франции 82

Ставиский Серж Александр (1886–1934), мошенник пол. происхождения, герой нашумевшего в 1933–1934 гг. во Франции дела 26

Сталин Иосиф Виссарионович (Ус, ур. Джугашвили) (1879–1953), создатель тоталитарной системы в СССР 95, 98–100, 104, 105–106, 112, 128, 133, 149, 150, 162, 179, 191, 248, 251, 280, 284, 293, 311, 324, 495

Старицкая Инна, студентка кафедры рус. филологии ГПИ, однокурсница Р. 115

Старорыпиньский Зигмунт (1820–1899), пол. повстанец 1863 г., автор воспоминаний 428

Старынкевич Сократ Иванович (1820–1902), рус. генерал, в 1875–1892 гг. градоначальник Варшавы 510, 512–515

Старынкевич – Миллер Елизавета, правнучка Сократа Старынкевича 512

Стасова Елена Дмитриевна (1873–1966), сов. парт. деятель в Коминтерне 291

Стахеев Борис Федорович (1924–1994), рос. филолог, переводчик поэзии и прозы с пол., проф. Института славяноведения АН СССР, муж Ольги Морозовой, отец Наташи 235, 245, 397

Стахеева Наталья Борисовна (р. 1962), рос. филолог, дочь Бориса и Ольги Морозовых 235, 467

Сташиньский Эдмунд, пол. студент ГПИ, парт. деятель в Ленинграде и после возвращения в Польшу 136

Сташиц Станислав (1755–1826), пол. полит. деятель и писатель, его имя носит главное здание ПАН в Варшаве, в котором размещалось и продолжает находиться Общество друзей наук 183, 186

Стеклов Юрий Михайлович (ур. Нахамкис Овший Моисеевич) (1873– 1941), историк-марксист, сов. публицист, специалист и издатель произведений Михаила Бакунина, парт. и гос. деятель, погиб в исправительно-трудовом лагере 290

Стемпка Малгожата, пол. учительница из Кракова, преподавала в Томске и Белостоке под Томском пол. язык 484

Степанов Николай Леонидович (1902–1972), рус. литературовед, автор работы об Иване Крылове 281

Стобецкий Рафал, пол. историк, историограф 202

Стокс Джордж Габриэль (1819–1903), англ. математик и физик, вместе с Джоном Чейном определили тип дыхания, определяющего агонию 293

Стопа, член правления спортивного клуба организации «Помощи Родине» во Франции 38

Струве Глеб Петрович (1898–1985), американский литературовед, переписывался с Юлианом Оксманом 290, 297

Стружецкая Элеонора (ум. 1998), зав. кафедры рус. литературы ВУ в 1950-х годах, после 1956 работала над изданием документов по истории сов. – пол. отношений, в 1968 г. вроде бы эмигрировала в Австралию 171, 172, 208

Стыкс М. А. см.: Масьлиньский Юзеф

Суворин Алексей Сергеевич (1834–1912), рус. журналист, издатель газеты «Новое время» 511

Суворов Александр Васильевич (1729–1880), рус. полководец 95

Суздальский Юрий Павлович, рус. преподаватель ГПИ, учитель русского языка В. и Р. 103

Сулигостовский Юлиан, пол. ученик гимназии и лицея им. Б. Лимановского, психиатр 76

Суок Серафима Густавовна (Сима) (1902–1983), вторая жена Виктора Шкловского 286, 304

Супрун Михаил Николаевич (р. 1955), зав. кафедры рус. литературы Поморском государственном университете им. М. В. Ломоносова 469, 474

Сухово-Кобылин Александр Васильевич (1817–1903), рус. писатель и драматург 331

Сцегенный Петр (1801–1890), пол. катол. священник, заговорщик, приговорен к бессрочной каторге; за помощь пол. ссыльным переведен в Соликамск Пермской губернии; вернулся на родину в 1871 г. 232

Сыкала Роман (1923–1972), пол. режиссер, учился в Театральном институте в Ленинграде в 1950-х вместе с женой, актрисой Эвой Здзешиньской; затем дир. театра в Лодзи; покончил жизнь самоубийством в тюрьме 117, 154

Сыроечковский Борис Евгеньевич (1881–1961) рус. историк, архивист, специалист по истории декабристов 270

Т

Тазбир Юлия (ур. Эренфойхт) (р. 1930), пол. учительница, жена Януша 207

Тазбир Януш (1927–2016), пол. историк, зам. дир. ИИ ПАН в 1968–1983 гг., дир. в 1983–1990 гг., член ПАН 198, 200, 206, 207, 456, 458, 492, 493, 496

Тамара, сотрудница журнала «Проблемы» 131

Танты Мечислав (1928–2015), пол. историк, проф. ВУ 163, 495

Таня см.: Болдырева Татьяна Александровна

Тарле Евгений Викторович (1875–1955), рус. специалист по истории Франции и Европы, член АН СССР, автор биографии Наполеона Бонапарта (переведена на польский язык в издательстве «Ведза»), а также переведенной монографии о Крымской войне 295

Твардовский Александр Трифонович (1910–1971), рус. поэт, автор стихов о народном герое Василии Тёркине, в 1950–1954 и 1958–1970 годах редактора ежемесячника «Новый мир» 304, 305

Темпл Ширли (Ширлейка) (1928–2014), ам. актриса, самая молодая голливудская звезда, затем работала в дипломатии 53

Тендряков Владимир Федорович (1923–1984), рос. писатель 262

Тепанди Рут, эстонка, студентка ГПИ, соседка В. по общежитию 86, 87, 93

Тепанди, свекры Рут, сосланы в Сибирь 86, 87

Терц Абрам см.: Синявский Андрей Донатович

ТетьПаня (Паня, Паньча) «личная» доносчица Миры Блинковой 375–378

Тимирязев Климент Аркадьевич (1843–1920), рус. ботаник, его именем названа одна из улиц Иркутска 452

Тимур, Тамерлан (1336–1405), среднеазиатский правитель, один из самых известных полководцев мира 304

Тихонов Николай Семенович (1896–1979), рус. писатель и поэт 273

Толстой Алексей Константинович (1817–1875), рус. писатель, поэт и драматург 340

Толстой Алексей Николаевич (1882–1945), рус. – сов. писатель, прозаик, драматург 51, 295, 334

Толстой Лев Николаевич (1828–1910), рус. писатель 51, 134, 238, 287, 288, 289, 464, 465

Топольский Ежи (1928–1998), пол. историк, проф. УАМ 460

Топоров Владимир Николаевич (1928–2005), рос. лингвист, культуролог; с 1954 г. сотрудник Института славяноведения АН СССР, член АН России 182

Торез Морис (1900–1964), участник фр. раб. движения; сталинец, возглавлял компартию Франции 48

Тренев Константин Андреевич (1876–1945), сов. драматург, автор «Любви яровой» 265, 348, 349

Тренева Лариса Ивановна (ур. Сокольская), жена Константина 348 349

Третьяков Сергей Михайлович (1892–1937), рус. поэт 351–352

Третьякова Ольга Викторовна, жена Третьякова 351–352

Тройгут Стефан (1925–1991), филолог, проф. Института литературных исследований ПАН 236

Тронский Иосиф Моисеевич (1897–1970), автор учебника по истории античной литературы 96

Троцкая, в 1953–1954 аспирантка ИИ ПАН 169

Троцкий Лев Давид (ур. Бронштейн), (1879–1940), руководитель Октябрьского переворота, убит в Мексике по приказу Сталина 184, 265

Трояновская-Качмарская Анна (1931–2007), пол. художница, историк искусства; жена Януша и мать Яцека Качмарского, одноклассница В. в гимназии им. Б. Лимановского 75, 82

Трояновский Станислав, пол. педагог, зам. министра образования с 1946; затем посол в Камбоджи и Швейцарии, отец Анны, выпускник Свободного польского университета, 75

Трумэн Гарри (1884–1972), президент США в 1945–1953 гг. 137

Трынковский Ян (р. 1935), пол. историк др. мира и XIX века (в особенности судеб пол. ссыльных); автор книги о белостоцкой гимназии и судьбах ее учеников 5, 6, 432, 458

Тувим Юлиан (1894–1953), пол. поэт, переводчик 144, 242, 270, 284

Туманин Виктор Евгеньевич, рос. историограф, ученик Измаила Шарифжанова, автор работы о Ежи Топольском 460

Тургенев Иван Сергеевич (1818–1883), рус. писатель 272, 280, 302

Тшчиньский Павел, пол. исследователь Якутии, ученик Эвы Новицкой 441

Тынянов Юрий Николаевич (1894–1943), рос. литературовед и историк, переводчик и писатель, ученик и друг Юлиана Оксмана 175, 282, 335

У

Угневская Денис (Данка, ур. Сливовская) (р. 1937), дочь Леона и Иоанны, сестра Р., Ирены и Марыси, жена Марека, мать Петра 47, 48, 129

Удальцов Иван Иванович (1918–1995), сов. историк, дир. Института славяноведения АН СССР в 1959–1962 гг.; затем в 1965–1997 гг. в посольстве СССР в Праге 182

Узданьский-Марковский Артур, отец Людвики Кашницкой, арестован в 1937 г. в Москве, расстрелян в 1939 г. в Магадане 336

Узилевская Марианна (ур. Эвент), знакомая В. и Р. из Ленинграда, жена Владимира 403–405

Узилевские, родители Володи, свекры Марианки 404

Узилевский Владимир (Володя), знакомый В. и Р. из Ленинграда, муж Марианны 403–405

Улицкая Людмила Евгеньевна (р. 1943), рос. писательница 99

Улуг-бек (1393 или 1394–1449), узб. астроном, математик и султан 304

Ульянов Александр Ильич (1866–1887), брат Ленина, народник-террорист, казнен 166

Ульянов Дмитрий Ильич (1874–1943), брат Ленина, военный врач, его имя носит одна из улиц в Москве 289, 303, 306

Ульяновы, семья 312

Ус см.: Сталин Иосиф Виссарионович

Успенский Владимир Андреевич (1930–2018), рос. математик, лингвист, публицист 182, 417

Уткин Иосиф Павлович (1903–1944), сов. поэт 292

Ф

Фадеев Александр Александрович (1901–1956), сов. писатель, председатель Союза советских писателей, покончил жизнь самоубийством, узнав о возвращении репрессированных писателей 292

Файнхауз Давид (1920–2004), пол. историк, сотрудник ИИ ПАН в 1960– 1969 годах, после 1969 г. в эмиграции в США 199, 204, 205

Файнхауз Хелена (ур. Норвид), жена Давида, 204

Фалкина Нина Соломоновна (1895–1975), жена Исайи Офина, мать Вени Фришман 371

Фальк Роберт Рафаилович (1886–1958), рус. художник 397

Фальский Марьян (1881–1974), пол. педагог, автор «Букваря» 54

Федин Константин Александрович (1892–1977), сов. писатель, которого Виктор Шкловский презрительно назвал «чучелом орла» 338

Федоров Николай Васильевич, президент Чувашской Республики с 1993 г. 447

Федоров Николай Павлович (1828–1903), рус. философ, автор «Философии совместного действия» (Берлин 1906, т. 2, Москва 1913, репринт 1970), внебрачный сын Павла Гагарина 347, 383

Федосов, Иван Антонович (1921–2001), рос. историк, проректор МГУ в 1974–1985 298

Федосова Тамара Федоровна (1924–2004), рос. историк, сотрудник Института славяноведения НАН СССР, автор книги о патриотических организациях 1857–1866 гг., изданной на пол. яз. 228

Фенивеши Иштван, вен. студент, однокурсник Р. в ГПИ, находился в заключении после 1956 г. 113

Фикус Дариуш (1932–1996), пол. журналист, публицист «Политики» до 1989 г., автор лозунга «Кур ве лепей!» (название статьи, не прошедшей цензуру в «Политике») 422

Филипп Р. учитель начальной школы в Фёр 25

Филиппов А., редактор писем Юлиана Оксмана в журнале «Волга» (1994) 291

Филиппов Иван Максимович (1824–1878), известный рус. пекарь, поставщик хлеба для двора с 1855 г.; название его магазина на Тверской улице в Москве сохранилось до наших дней 498

Филонов Павел Николаевич (1883–1941), рус. художник 397

Фицовский Ежи (1924–2006), пол. поэт, специалист по истории цыган, поэзии, переводчик их стихов, обществ. деятель, член КОР 218

Фишман Алиция (ур. Задрожная), (1922–2012), жена Самуэля 301

Фишман Самуэль (1914–1999), зав. кафедрой рус. и советской литературы ВУ, с 1969 г. в эмиграции в Блумингтоне, США 164, 173, 189, 208, 209, 213, 216, 301

Флейшман Лазарь Соломонович (р. 1944), выпускник Рижской музыкальной академии и Тартуского университета; в настоящее время проф. Стэндфордского университета; издатель писем Юлиана Оксмана Глебу Струве в славистической серии Стэндфордского университета (1987)

Фомина Мария Ивановна, лаборантка в 1950-х гг. в ГПИ 151, 152, 154

Фомина Маша, младшая дочь Марии Ивановны 151

Фомина Рита, старшая дочь Марии Ивановны, первая жена Казимежа Корда 151

Фонвизин Денис Иванович (1744/1745–1792), рус. писатель и драматург 331

Франк Симон Людвигович (1877–1950), рус. философ, выслан в 1922 году из России, в эмиграции во Франции 365

Франкенштейн, прозвище немецкого жандарма-садиста в Варшавском гетто 56

Френцель – Загурская Янина (1931–2010), пол. социолог 160

Фришман Александр, сын Виктора и Франчишки, муж Вениамины, двоюродный брат В., эмигрировал после 1968 г.; погиб в аварии в Вене 371

Фришман Алексей (Алеша), сын Александра и Вениамины; в настоящее время в Дании 371

Фришман Анна, дочь Игнация и Элеоноры, двоюродная сестра В. 52

Фришман Вениамина (Веня, ур. Офина), (1921–1969), двоюродная сестра В., умерла от лейкоза 371–374

Фришман Игнацы, брат Сары, дядя В.; после войны в Париже с семьей 52

Фришман Розалия, бабушка В. 53

Фришман Франчишек (ур. Шурек) (1898–1968), жена Виктора (1897–1936), брата Сары Ласки, тети В. 371

Фурье Шарль (1772–1837), фр. социалист-утопист 220

Х

Хайне Кристина, пол. админ. работник ВУ, в 1981–1985 гг. в ИИ ПАН 208

Халтурин Степан Николаевич (1857–1882), рус. ремесленник, член Народной воли, организатор покушения на Александра II в Зимнем дворце 395

Ханевич Антоний, отец Василия 483

Ханевич Василий (1907–1938), сын Яна, крестьянин, жертва сталинских репрессий 483

Ханевич Василий Антонович (р. 1956), сын Антония, историк, член польской общины в Томске, автор истории села Белосток и пол. некрополя в Томске 477, 478, 481–484, 486

Ханевич Иполит (1886–1938), сын Юзефа, крестьянин, добровольно приехал в Сибирь, жертва сталинских репрессий 483

Ханевич Кузьма (1892–1938), брат Ипполита, убит вместе с братом 483

Ханевичи, семья 483

Ханка, подруга В. из Сершы 72

Хватов Александр Иванович (1919–2004), сов. литературовед, преподаватель ГПИ 106

Хвин Стефан (р. 1949), пол. прозаик, автор романа «Ханеман», литературовед 64

Хемингуэй Эрнест (1899–1961), ам. писатель 80, 243

Хербст Станислав (1907–1973), пол. историк, проф. ИИ ПАН 1954–1962, 1956–1973 президент Общества любителей истории 181, 197, 198

Хермелин Мария, сестра Алины и Милы 71, 73

Хермелин Мила см.: Грубер Мила

Хичкок Альфред (1899–1980), англ. режиссер, создатель нашумевших фильмов 287

Хласко Марек (1934–1969), пол. писатель, покончил жизнь самоубийством в эмиграции 110

Хлебников Велимир (1885–1922), рус. поэт 176

Хлыстовский Хенрик (р. 1951), пол. переводчик произведений Андрея Платонова на пол. язык 347

Хорев Виктор Александрович (1932–2012), рос. литературовед, переводчик поэзии и прозы с пол. 6

Храпченко Михаил Борисович (1904–1986), член АН СССР, сов. литературовед, автор работ по марксистской методологии, почетный доктор ВУ (восхвалял проф. А. Семчука) 393

Хренов Иван Александрович (1906–1975), сов. историк, в 1962–1975 дир. Института славяноведения АН СССР 180–183, 240–241

Хрущев Никита Сергеевич (1894–1971), сов. полит. деятель, инициатор «Оттепели» в 1960-е гг. 99, 180, 256, 495, 508

Хшановский Игнацы (1866–1940), пол. литературовед, автор биограф. карточек-выписок 68

Хыцковская Анна, полонист, украинист, редактор в издательстве «Искры» 503

Ц

Цабан Веслав (р. 1946), пол. историк, проф., декан Келецкого университета гуманитарных и естественных наук (быв. Свентокшиская академия) им. Я. Кохановского, автор многочисленных работ о Январском восстании и военной службе поляков в Российской империи в XIX в. Занимается вместе со Светланой Мулиной и др. историками из Омска историей польских ссыльных в Западной Сибири 10, 485, 486, 488

Цветаева Марина Ивановна (1892–1941), рус. поэт, в эмиграции в 1922– 1939; вернулась в СССР без средств к существованию, во время эвакуации в Елабуге покончила с собой 300, 329, 365

Цейнова Анджей (р. 1951), пол. проф., ректор Гданьского университета 444

Церетели Зураб Константинович (р. 1934), скульптор грузинского происхождения, обезобразивший Москву во времена мэра Ю. Лужкова 498

Цынарская-Гай Ханна (р. 1931), в ИИ ПАН в 1968–1969, с 1975 зав. библиотекой 198

Цявловская Татьяна Григорьевна (ур. Зингер) (1897–1978), рус. пушкинист, жена Мстислава, приемная мать Натана Эйдельмана 315

Цявловский Мстислав Александрович (1883–1946), пушкинист, составитель вместе с женой Татьяной «Летописи жизни и творчества А. С. Пушкина. 1799–1826» 315

Ч

Чайковская Ольга, рос. писательница, юрист по профессии 259

Чапский Юзеф (1896–1993), пол. художник, искусствовед, публицист, автор книги «На бесчеловечной земле» 219, 477

Чарновская Мария, автор статьи об Эльжбете Видершаловой 198

Чейн Джон (1777–1836), ученый, работал с Дж. Стоксом 293

Челецкая Эльжбета (ур. Пшевлоцкая), сестра Януша, автор воспоминаний 447

Чепулис-Растенис Рышард (1928–1994), пол. историк, автор работ об интеллигенции, с 1953–1994 гг. в ИИ ПАН 199, 200, 398

Черкасов Николай Константинович (1903–1966), сов. актер, известный по ролям в фильмах «Петр I» и «Иван Грозный» 373

Чернышевский Николай Григорьевич (1828–1889), рус. писатель, философ-утопист, лит. критик, автор романа, написанного в тюрьме, «Что делать?» 274, 307, 340

Черский Ян (1845–1892), пол. ссыльный 1863 г., геолог, исследователь Сибири 434

Чехов Антон Павлович (1860–1904), рус. писатель 30, 173, 209, 238, 292, 299, 302, 377, 378, 419, 431, 436, 510

Чехов Павел Егорович (1825–1898), отец писателя, владелец колониальной лавки в Таганроге 386

Чеховы, семья 386

Чешко Богдан (1923–1988), пол. писатель 153

Чешковская Анеля (псевдоним Регина), член Армии Крайовой, участник Варшавского восстания 58, 60

Чихоцкая Алиция, зав. кадрами ИИ ПАН в 1956–1979 гг. 194

Чудаков Александр Павлович (Саша) (1938–2005), рос. литературовед, автор работ о А. Чехове 238, 239, 465

Чудакова Мариэтта Омаровна (1937–2021), рос. литературовед, автор работ о М. Булгакове, жена Александра 238, 312

Чудакова Маша, дочь Александра и Мариэтты 238

Чуковский Корней Иванович (1882–1969), рус. писатель, литературовед, лит. критик, автор сказок для детей и воспоминаний 275, 280–285, 330, 334, 335, 337, 342, 393

Ш

Шабо Жаклин, фр. журналистка, подруга В. и Р. с 1956 г. 124

Шабри см.: Сливовский Юзеф

Шаймиев Минтимер Шарипович (р. 1937), с 1991 г. многократно избирался президентом Татарстана 457

Шаламов Варлам Тихонович (1907–1982), рус. писатель, долгие годы провел в исправительно-трудовом лагере, поэт, автор «Колымских рассказов» 468

Шанцер Ян Марчин (1902–1973), пол. рисовальщик и художник 210

Шарифжанов Измаил Ибрагимович (р. 1940), проф. истфака Казанского университета, зав. кафедрой историографии 459, 460

Шарифжанова, жена Измаила 460

Шарота Томаш (р. 1940), пол. историк, проф., с 1962 г. работает в ИИ ПАН, автор многочисленных монографий о периоде оккупации 204

Шахматов Алексей Александрович (1864–1920), рус. историк древнерус. культуры, проф. Санкт-Петербургского университета 271

Шварце Бронислав (1834–1904), пол. борец за независимость, входил перед Январским восстанием в состав Центрального национального комитета партии «красных», арестован в декабре 1862 г., заключен в тюрьму в Шлиссельбурге и выслан в Сибирь до 1891 г., автор воспоминаний 228, 234

Шестов Лев Исаакович (1866–1938), рус. философ, в эмиграции во Франции 365

Шибка Чеслав, пол. проф. истории в гимназии и лицее им. Б. Лимановского 76, 77

Шиллер Леон (1887–1954), пол. режиссер, критик и теоретик театра 351

Шимак-Рейфер Ядвига (р. 1931), пол. русист, проф. Ягеллонского университета, автор книги о Бродском и предисловия к польскому изданию «Чевенгура» Андрея Платонова 216, 347

Шимандерский Яцек (р. 1945), пол. историк, в 1986–1991 годах в ИИ ПАН 204

Шиманская Елена Леонардовна, переводчик с пол. 6

Шиманьская Ирена, подруга В. из Серши 68

Шиманьская-Матушевская Ирена (1921–1998), жена Рышарда, зам. дир. издательства «Чительник» 350

Ширендыб Базарын (1912–2001), монг. историк, специалист по древнемонгольской культуре, основатель и первый президент монгольской АН 190–193

Ширендыб, жена Базарына 192, 193

Ширлейка см.: Темпл Ширли

Шишко Тадеуш (1929–2019), пол. русист, проф. ВУ, автор работ о М. Салтыкове-Щедрине и Н. Лескове 172

Шкловская Василиса Георгиевна см.: Корди Василиса Георгиевна

Шкловская Серафима Густавовна, см.: Суок Серафима Густавовна

Шкловский Виктор Борисович (1893–1984), рус. писатель, литературовед 286–288, 293, 295, 299, 304, 334

Шляпентох Владимир Эммануилович (Володя) (1926–2015), рос. социолог, эмигрировал в США в 1978 г. 379

Шляпентох Любовь Владимировна (р. 1930), жена Владимира 379

Шляпкин Илья Александрович (1858–1918), рус. литературовед, коллекционер, библиофил, проф. Петербургского университета, один из преподавателей Юлиана Оксмана 271

Шмелев Иван Сергеевич (1873–1972), рус. писатель, в эмиграции во Франции 365

Шмидт Сигурд Оттович (1922–2013), рос. историк, краевед, член РАН 308, 496

Шолохов Михаил Александрович (1905–1984), сов. писатель 106

Шопен Фредерик (1810–1849), композитор 80, 197

Шостакович Болеслав Сергеевич (1945–2015), рос. историк, правнук ссыльного, племянник композитора, проф. Иркутского гос. университета, специалист по истории пол. ссыльных XIX века 429, 451

Шостакович Дмитрий Дмитриевич (1906–1975), рус. композитор 451

Шостакович Ирина, первая жена Болеслава 452

Шпотаньский Януш (Шпот) (1929–2001), пол. автор насмешливых стихов о ПНР и ее лидере, заключен в тюрьму Владиславом Гомулкой 160, 339

Штакельберг Иван Иванович (1902–1942), рус. геохимик, отец Юрия 399

Штакельберг Отто Магнус (1736–1800), депутат, затем посол России в Варшаве в 1772–1790 гг.; в сейме 1773–1775 гг. ратифицировал первый раздел Польши; предок Юрия Штакельберга 399

Штакельберг Юрий Иванович (1927–2008), рос. историк-полонист, автор многочисленных работ о Январском восстании, в т. ч. монографии на пол. языке о повстанческих печатях 1863–1864 (1988) 220, 339, 399

Штакельберг, семья 399–403

Штурман Дора урождённая Шток, в замужестве Тиктина (1923–2012), изр. историк и журналист, осуждена в 1944 году на пять лет испра-

вительно-трудовых лагерей за противоправное поведение; эмигрировала из Украины в 1977 году в Израиль; работала в Иерусалимском университете 378

Шубин Лев Алексеевич (Лева) (1928–1983), рос. редактор издательства «Советский писатель», знаток произведений Андрея Платонова; его книга «Поиск смысла отдельного и общего существования: об А. Платонове» была издана посмертно (1987) 235, 345

Шубин Федор, скульптор, в СССР не выставлялся 345

Шукшин Василий Макарович (1929–1974), рос. прозаик, сценарист, режиссер 315

Шустер Абрам (Юра), рос. историк, знакомый В. из Ленинграда 237

Щ

Щапов Ярослав Николаевич (1928–2011), рус. историк, член РАН, автор воспоминаний 456

Щербина Владимир Родионович (1908–1989), сов. литературовед, проф. Института всеобщей литературы РАН 393

Щипачев Степан Петрович (1899–1980), рус. поэт 394

Щукин Василий Георгиевич (р. 1952), рос. литературовед, проф. кафедры русской литературы Cредневековья и Нового времени ЯУ 10

Э

Эвентов Исаак Станиславович (1910–1987), сов. лит. критик, проф. ГПИ 404

Эджертон Уильям Бенбоу (1914–2004), ам. ученый, проф. Университета штата Индиана в Блумингтоне, автор работ о Николае Лескове 213, 301

Эйдельман Мария Натановна (1901–1992), мать Натана 309, 310–322

Эйдельман Натан Яковлевич (1930–1989), рос. историк, друг В. и Р. 228, 290, 306–323, 331, 335, 336, 338, 341, 458

Эйдельман Тамара Натановна (Тома) (р. 1959), дочь Натана и Элеоноры Павлюченко, по первому мужу Лебедева, по второму – Алешковская 311

Эйдельман Юлия Моисеевна (р. 1930) (ур. Мадора), вторая жена Натана, живет в Израиле. В 2013 г. опубликовала в Петербурге книгу «Век иной и жизнь другая», в которой широко использует материалы оказавшегося в ее руках архива Натана Эйдельмана 316, 317, 319–321

Эйдельман Яков Наумович (псевдоним Дельман) (1896–1978), отец Натана, арестованный в 1949 году как космополит, вернулся из исправительно-трудового лагеря в 1956 году, театральный критик 309, 310, 321

Эйдельман, семья 310

Эйзенштейн Сергей Михайлович (1898–1948), рус. кинорежиссер, создатель фильмов «Броненосец Потемкин» и «Иван Грозный» 508

Эйнштейн Альберт (1879–1955), нем. физик, создатель теории относительности, лауреат Нобелевской премии (1921) 427

Эйхенбаум Борис Михайлович (1886–1959), рус. литературовед, связанный с группой структуралистов 175

Эльсберг Яков Ефимович (1901–1976), сов. литературовед 292

Энгельс Фридрих (1820–1895), немецкий мыслитель, друг Карла Маркса 95, 104, 439

Эппария, испанка, студентка ГПИ, подруга В. и Р. 104

Эренбург Илья Григорьевич (1891–1967), сов. – рос. писатель, автор «Необычайных приключений Хулио Хуренито» (1922), «Бурной жизни Лазика Ройтшванеца» и «Оттепели» (1954–1956), а также воспоминаний 310

Эрьзя Степан Дмитриевич (ур. Нефёдов) (1876–1959), рус. скульптор, долгие годы не выставлялся в СССР 397

Эткинд Ефим Григорьевич (1918–1999), рус. проф. ГПИ, как «неблагонадежный» вынужден ленинградскими властями к эмиграции, автор мемуаров «Записки незаговорщика» 426

Эфрос Анатолий Васильевич (1925–1987), режиссер Театра на Малой Бронной, с 1984 на Таганке 260

Ю

Юдина Мария Вениаминовна (1899–1970), рус. пианистка 326

Я

Яблковские, братья, владельцы торгового дома в Варшаве 54

Яблоновская Марианна Викторовна (1938–1980) – рос. театральная актриса, жена Виктора Конецкого 390, 392

Яблонский Хенрик (1909–2003), пол. историк, член ППС, в 1972–1985 гг. член политбюро ПОРП, затем председатель госсовета 169, 213

Явич Август Ефимович (1900–1979), рус. писатель 258–261, 265–269, 342, 497

Явич Елена Августовна (Ёлка), дочь Августа и Раисы 263–266, 269

Явич Раиса Ефимовна (умерла в 1973 г.), жена Августа Ефимовича 258, 266, 269, 497

Явич Тамара Константиновна, вторая жена Августа Ефимовича 269

Явич, семья 258, 430

Яжборовская Инесса Сергеевна (р. 1931), сов. историк, обе диссертации: кандидатскую и докторскую посвятила идеологии раб. движения на пол. землях, в настоящее время занимается новейшей историей Польши, включая проблемы Катыни и военного положения 495

Язукевич Ядвига, пол. студентка Института русистики ВУ, затем работала в отделе славяноведения ПАН 189

Язьвиньская Хелена, сотрудница ИПР 164

Якобсон Роман Осипович (Ромка) (1896–1982), рус. – ам. теоретик литературы, лингвист 175, 176

Яковлев Иван Алексеевич (1767–1846) в морганатическом браке с Луизой Гааг (1795–1851), отец А. И. Герцена 260

Яковлев Леонид Иванович, сов. чиновник, представитель Главархива СССР, член Совместной советско-польской комиссии по изданию исторических источников Январского восстания 224, 226

Якубец Марьян (1910–1998), пол. исследователь, проф. Вроцлавского университета, литературовед, специалист по рус. литературе 172–174

Якубовский Виктор (1896–1973), пол. литературовед, специалист по рус. литературе, проф. ЯУ 172

Якушев Алексей Алексеевич (р. 1929), выпускник филфака МГУ им. М. В. Ломоносова (1952), муж Евгении Липкес; в эмиграции после 1969 245

Якушкин Евгений Иванович (1826–1905), сын декабриста Ивана Дмитриевича, юрист, собиратель материалов по декабристам 278

Якушкин Иван Дмитриевич (1793–1857), декабрист, автор воспоминаний 278

Янион Мария (1926–2020), пол. ученая, проф., специалистка в области романтизма 503

Янковская Алина (Алина Прагер, ур. Хермелин), подруга матери В., затем В. и Р., автор диссертации о подражании младенцев, которую она защитила в Лодзинском университете 71, 73

Янковская Алисия, одноклассница В. в гимназии им. Б. Лимановского 82

Яновский Мачей (р. 1963 г.), пол. историк, проф. с 1993 г. работает в ИИ ПАН, с 2018 г. зав. отделом истории интеллигенции, с 2020 г. – директор ИИ ПАН 198–200

Ярецкая Леокадия (Лодзя), одноклассница В. в гимназии им. Б. Лимановского 76

Ярецкий Анджей (1933–1993), пол. писатель, драматург, связанный со Студенческими театрами сатириков 250

Ярошиньская Изабелла (р. 1945), сотрудник Института литературных исследований ПАН, затем в МИДе (атташе по культуре в Петербурге), автор книги об этом городе 389, 444

Ясеница Павел (ур. Леон Лех Бейнар) (1909–1970), офицер АК, пол. писатель исторических романов, журналист 317

Ясиньский Анджей, одноклассник В. в гимназии им. Б. Лимановского 76

Ясиньский Гжегож (р. 1949), сын Анджея и Кристины 76

Яцунский Виктор Корнельевич (1893–1966), рус. – сов. историк, занимался исторической географией и демографией, автор «Социально-экономической истории России» (1973) 186

Сноски

1

Сабиньский Ю. Г. Сибирский дневник: в 2 т. Пер. с польск. О. Г. Басовой. Иркутск: Иркутский музей декабристов; ООО «Артиздат», 2014–2015. (Польско-сибирская библиотека. Т. 4, 5)

2

Sztambuch Cypriana Dunin-Wąsowicza. Red. W. Śliwowska. Warszawa, 2015.

3

Сливовская В. Побеги из Сибири. Пер. В. Хорева, Л. Гвозд, В. Мочаловой, Е. Шиманской. СПб, 2013.

4

Польское издание: Trynkowski J. Polski Sybir. Zesłańcy i ich życie. Narodziny mitu. Warszawa, 2017.

5

Płacz po Warszawie. Powstanie Warszawskie 1944. Dzienniki. Świadectwa. Red. W. Śliwowska, J. Marszalec, A. Wodzyński. Gdańsk, 2014.

6

Śliwowski R. Rusycystyczne peregrynacje. Red. W. Śliwowska. Warszawa, 2010.

7

Śliwowska W. Historyczne peregrynacje. Szkice z dziejów Polaków i Rosjan w XIX wieku. Opr. A. Brus. Warszawa, 2012.

8

Śliwowscy R. i W. Aleksander Hercen. Warszawa, 1973.; Śliwowska W. Aleksander Hercen. Warszawa, 2017.

9

Wokół polskiej obecności w Rosji: sztambuch Profesor Wiktorii Śliwowskiej na jubileusz dziewięćdziesięciolecia. Red. W. Caban, P. Głuszkowski, S. Mulina, E. Niebelski, A. Nowak. Warszawa, 2021.

10

Войцеховский М. Лучшая Россия // Новая Польша. 2009. № 1. C. 32–34; Бовуа Д. Образцовая дружба // Новая Польша. 2009. № 3. C. 51–54; Крисань М. Рецензия на книгу // Ab Imperio. 2009. № 4. C. 435–439; Щукин В. Г. Рецензия // Новое литературное обозрение. 2009. № 1. С. 371–374; Пиотровска И. Научная, поведенческая и повествовательная стратегии польского русиста // Toronto Slavic Quarterly. 2013. № 43. P. 313–332.

11

Письмо В. Сливовской П. Глушковскому от 15 мая 2009 г., из личного архива.

12

Письмо В. Сливовской П. Глушковскому от 20 января 2020 г., из личного архива.

13

Врач Томаш Юдым – герой романа «Бездомные» С. Жеромского. Прим. пер.

14

Речь идет о маршале Ю. Пилсудском, скончавшемся 12 мая 1935 года. Прим. пер.

15

«Маршал, вот и мы / Перед Тобой, спаситель Франции / Маршал, маршал, маршал, маршал / Вот и мы / Мы, дети, любящие тебя / И поклоняющиеся Твоим годам / На Твой высший призыв / Отвечаем – мы здесь!».

16

Выражение чаще приписываемое Вольтеру. Уподобление Бога часовщику восходит к Цицерону. Прим. пер.

17

Здесь и во многих местах далее в книге Авторы приводят цитаты сразу по-русски, они выделяются курсивом. Прим. пер.

18

Эдвард Герек возглавлял Польскую народную республику (ПНР) в 1970-1980 гг. в качестве первого секретаря ЦК Польской объединенной рабочей партии (ПОРП). Прим. пер.

19

Только наша еда (анг.). Прим. пер.

20

Лесные люди – неофициальное наименование вооружённых националистических формирований, боровшихся против советской власти в 1940–1950-е годы на территории Польши. Прим. пер.

21

Возвращенные земли – территория восточной Германии, отошедшая в 1945 г. к Польше по условиям международных Ялтинской и Потсдамской конференций, а также двусторонних договоров ПНР с СССР. Прим. пер.

22

«Трибуна Люду» – печатный орган ЦК ПОРП в 1948–1990 гг. Первый номер вышел 16 декабря 1948 г., в день объединения Польской социалистической партии и Польской рабочей партии. Возможно, отец автора читал «Глос люду», газету на базе которой и газеты «Роботник» была создана «Трибуна Люду». Прим. пер.

23

Союз польской молодежи (1948–1957) был создан властями ПНР по образу существовавшего в СССР Комсомола на базе существовавшего с 1943 г. коммунистического Союза борьбы молодежи и созданного в 1945 г. Союза демократической молодежи. Прим. пер.

24

Владислав Гомулка в 1945–1949 гг. первый вице-премьер и министр по делам возвращённых территорий. В 1948 г. обвинён в «правонационалистическом уклоне», снят со всех государственных постов, исключён из ПОРП, в тюрьме с 1951 по 1954., через два года после освобождения избран первым секретарём ЦК ПОРП. Прим. пер.

25

Общество всеобщего знания, просветительская организация, было основано в 1950 г. Существует по сей день, занимается организацией различных лекций, выставок и клубов по интересам. Прим. пер.

26

Речь идет о волнениях и забастовках рабочих в декабре 1970 г. главным образом в Гдыне, Гданьске, Щецине и Эльблонге. Прим. пер.

27

В Польше принято школьных учителей называть профессорами. Прим. пер.

28

«Кукла» – роман польского прозаика Б. Пруса 1890 г., перевод на рус. яз. Н. Модзелевской (1947 г.). Прим. пер.

29

Последняя строка из стихотворения А. Мицкевича «К польке-матери» 1830 г. стала нарицательной в польском дискурсе. Прим. пер.

30

Софья Федоровна Ростопчина (фр. Sophie Rostopchine, 1799–1874) – французская детская писательница русского происхождения. Прим. пер.

31

Практическая школа высших исследований (фр.). Прим. пер.

32

Йордановские сады появились в начале ХХ в. по инициативе врача и педагога Хенрика Ёрдана (известного в рус. транслитерации как Генрих Йордан), они предназначены для игровых, воспитательных и образовательных детских, подростковых и школьных программ на открытом воздухе. Прим. пер.

33

Колониями называли группу зданий, созданную по единому проекту. Такие колонии появились в Варшаве в районе Жолибож между улицами Красинского, Словацкого и площадью Вильсона. Это были здания Варшавского жилищного кооператива, основанного в 1922 г. по инициативе ППС с мыслью о трудящихся. Прим. пер. и В. С.

34

Независимый польский университет – частное учебное заведение Варшавы (1919–1952). Прим. пер.

35

Куклу называли по имени юной актрисы Ширли Темпл. Прим. пер.

36

«Аля ма Аса» в переводе «У Али есть Ас». Букварь Марианна Фальского впервые вышел в 1911 г. и по сей день переиздается в Польше. Прим. пер.

37

Бронка, теперь Бернадетт, опубликовала на английском языке свои воспоминания – см. Alland B. Memoirs of a hidden child during the Holocaust. My life during the war. Translated from the Polish by G. Alland. New York, 1992. О своих поисках наших товарищей она рассказывала мне во время наших многочасовых бесед в ее доме во Флориде, куда она нас с Ренэ пригласила, когда нашла меня в Варшаве за несколько лет до этого. Я читала ее написанные по-польски сразу после войны воспоминания, которые легли в основу английской версии.

38

См. Dzieci holokaustu mówią… Do druku przygotowała W. Śliwowska. Warszawa, 1993; Pan Puchatek Rzecz o Wacławie Zawadzkim. Do druku przygotowała W. Śliwowska. Warszawa, 2006. S. 25–32.

39

«Жегота» – кодовое название польской подпольной гуманитарной организации Совета помощи евреям, органа Польского правительства в изгнании (1942-1945). Прим. пер.

40

Комплеты – тайное обучение в Польше в форме занятий и лекций, организованных вне учебного заведения во время Второй мировой войны. Прим. пер.

41

Час «В» – кодовое название дня и времени начала в Варшаве операции «Бужа» (Варшавского восстания), 1 августа 1944 г. в 17:00. Прим. пер.

42

«Помощь солдатам» была организацией, занимавшейся всем, что было необходимо повстанцам: питанием, стиркой, ухом за раненными; Зося, псевдоним Альдона, была сертифицированной медсестрой, у нее за плечами был фронтовой опыт работы в санитарном поезде в сентябре 1939 года, потом она вела тайные курсы для санитарок АК.

43

Zagórski W. Wicher wolności: dziennik powstańca. Przedm. G. Herling-Grudziński. London, 1957. Прим. пер.

44

Оригинал передан мной в Музей Варшавского восстания. Текст письма приводится по изданной на материалах семейного архива книге: Śliwowska W. Płacz po Warszawie. Powstanie Warszawskie. Dzienniki. Świadectwa. Gdańsk, 2014.

45

«Груба Каська» в переводе «толстая Каська» – общественный скважинный колодец, построенный в 1783–1787 гг., сегодня находится на аллее Солидарности, прозван «толстой Каськой» из-за установленной над ним ротонды. Прим. пер.

46

Первая строка приводится из стихотворения «Красная зараза» поэта Юзефа Щепаньского, написанного им 29 августа 1944 г. за несколько дней до смерти. Вторая строка – из стихотворения «Требуем боеприпасов» с датой 24 августа 1944 г. принадлежит перу Збигнева Ясиньского. Прим. пер.

47

Роман вышел на русском языке в переводе К.Я. Старосельской в 2003 г. Прим. пер.

48

В настоящее время Урсус – это один из районов Варшавы, в 1944 г. здесь находился завод. Прим. пер.

49

Мехувский повят с центром в городе Мехув в настоящее время входит в состав Малопольского воеводства. Прим. пер.

50

Главный опекунский совет изначально действовал в 1916–1918 гг. в Царстве Польском, а в 1940 г. он возобновил свою деятельность с разрешения оккупационных властей. Прим. пер.

51

Театр Бай – старейший кукольный театр в Польше, действующий с 1928 г. Прим. пер.

52

Речь идет о поэме А. Мицкевича 1820 г. и гимне Польши. Прим. пер.

53

Администрация помощи и восстановления Объединённых Наций (англ. United Nations Relief and Rehabilitation Administration UNRRA). Прим. пер.

54

В польском языке национальности пишутся с большой буквы. Прим. пер.

55

Алина Янковская сразу после войны начала работать в Лодзинском университете у преподававшей там профессора Либрах. Здесь же она защитила кандидатскую диссертацию по теме имитационного поведения у младенцев. Мы с ней очень часто виделись.

56

Осенью 1939 г. их отец был арестован НКВД, весной 1940 г. вся семья была депортирована в Северный Казахстан. Прим. пер.

57

Роман был написан в 1971 г., посвящен жизни и гибели Варшавского гетто в 1940–1942 гг. Прим. пер.

58

Наш Дом – детский дом, существовавший с 1919 по 1946 гг., возобновил свою деятельность в 1991 г. Прим. пер.

59

«Виняк» – польский коньяк. Название на польском языке созвучное слову «вино». Прим. пер.

60

Например, на пограничной станции советские железнодорожники все время говорили: «У нас все есть». Польские решили подшутить и спрашивают: «А Амстердам у вас есть?». «Да», был ответ, «вчера два вагона разгружали».

61

Думаю, что это все-таки был тот же Дом-коммуны [В.С.].

62

Люциан Кыдрыньский, польский журналист, вел в т. ч. телепередачу в начале 1960-х годов «Музыка легкая, простая и приятная». Прим. пер.

63

«Дзюра» по-польски значит дыра. Прим. пер.

64

В 1977 г. повесть вышла в анонимном переводе в Самиздате в Москве. Прим. пер.

65

См. Babiracki P. Imperial Heresies. Polish Students in the Soviet Union 1948-1957 // Ab Imperio. 2007 № 4. Р. 199–236.

66

Процесс шестнадцати – показательный судебный процесс над 16 руководителями польского движения сопротивления – Польского подпольного государства, проводившийся советскими властями в Москве в конце июня 1945 г. После ареста и похищения советской стороной в конце марта 1945 г. во время встречи, посвященной будущему составу польского правительства, в Прушкове, они были вывезены в Москву, где впоследствии были осуждены по обвинению в преступлениях против Красной Армии. Прим. пер.

67

«Недзвядек» – псевдоним Леопольда Окулицкого. Умер, возможно, был убит в тюрьме 24 декабря 1946 г. Прим. пер.

68

См.: Kaczmarek T. Wyznania zdeklarowanego komucha. Warszawa, 2003. S. 94.

69

Польский Октябрь, или «Гомулковская оттепель» – события октября 1956 г., сопровождавшиеся острым внутрипартийным кризисом в ПОРП, польско-советским противостоянием, завершившиеся сменой партийно-государственного руководства ПНР, десталинизацией и определённой либерализацией режима. Прим. пер.

70

«Титан» – дровяной или угольный водонагреватель. Прим. пер.

71

Наш ровесник Бамбо / В Африке живёт. / Чернокожий Бамбо / С солнышком встаёт. / Он уходит в школу / Рано, на заре. / Он уже читает / Буквы в букваре. Пер. В. Приходько. Прим. пер.

72

См.: Kaczmarek T. Op.cit. S. 97.

73

В Казимировском дворце находится ректорат Варшавского университета. Прим. пер.

74

См.: Semczuk A. Młodość rusycystyczna polonisty Andrzeja Drawicza // Rosyjskie ślady Andrzeja Drawicza. Materiały z sympozjum 22 V 1998 roku w pierwszą rocznicę śmierci A. Drawicza. Red. A. Wieczorek. Opole, 1999. S. 20–24.

75

Łossowski P., Młynarski Z. Rosjanie, Białorusini i Ukraińcy w powstaniu styczniowym. Wrocław, 1959.

76

См.: Z dziejów współpracy rewolucyjnej Polaków i Rosjan w XIX wieku. Red. L. Bazylow. Wrocław, 1956; см. также: Bazylow L. Działalność narodnictwa rosyjskiego w latach 1878–1881. Wrocław, 1960.

77

Речь идет о сталинском учебнике для пединститутов А. А. Кайева: Русская литература. Учебник для учительских институтов. М., 1949.

78

Примерно час на электричке. Прим. пер.

79

Ивано-Франковск. Прим. пер.

80

Об этом написал его ученик А. П. Чудаков. См.: Чудаков А. П. В. В. Виноградов: арест, тюрьма, ссылка, наука // Седьмые Тыняновские чтения. Материалы для обсуждения. М., 1998. С. 464–494.

81

Дворец Сташица – административный корпус Польской академии наук. Прим. пер.

82

Аллюзия на работу партячеек ПОРП, состоявших из первого секретаря, секретаря и коменданта. Прим. пер.

83

Не так давно было начато издание работ Яна Кухажевского на русском языке в переводе Юрия Борисенка. Первый том есть в Залесе. См.: Кухажевский Я. От белого до красного царизма. Т. 1–3. М.: 2015–2018.

84

Краковский Лайконик – персонаж в костюме татарского всадника, являющийся важным элементом краковской фольклорной традиции. Прим. пер.

85

См.: Nowinowski S. M. Andrzeja Feliksa Grabskiego żywoty równoległe // Aparat represji w Polsce Ludowej 1944–1989. Rzeszów, 2007. S. 234–269. Цитата на стр. 267.

86

Во дворце Мостовских с 1949 г. располагалось Главное управление милиции в Варшаве. Прим. пер.

87

См.: Tazbir J. Elżbieta Widerszalowa (1907–1995) // Kronika Warszawy. 1995. № 3; Czarnowska M. Elżbieta Widerszalowa (1907–1995) // Przegląd Biblioteczny. 1996. № 1; Janowski M., Cynarska H. Elżebieta Widerszalowa (1907–1995) – kierowniczka Biblioteki Instytutu Historii PAN // Bibliotekarze polscy we wspomnieniach swoich współczesnych. Т. 10: Bibliotekarze bibliotek specjalnych. Warszawa, 2007. S. 120–127.

88

См.: Ibidem. S. 127.

89

Я не пишу об этих событиях подробно, а тем, кому интересно, предлагаю ознакомиться с работой Рафала Стобецкого: Stobiecki R. Historiografa PRL. Ani dobra, ani mądra, ani piękna, ale skomplikowana. Warszawa, 2007. Правда, я не совсем согласна с автором, но это уже тема иной работы.

90

См.: Ryszka F. Pamiętnik inteligenta. Samo życie. Łódź, 1996. S. 130.

91

См.: Ryszka F. Pamiętnik inteligenta. Samo życie. Łódź, 1996. S. 130.

92

Хабилитированный доктор наук – эта степень дает право на занятие профессорской должности в научном учреждении, соответствует учёной степени доктора наук в СССР и России. Прим. пер.

93

Исследовательский институт идиша – Jidiszer Wisnszafechr Institut (IVO или JIVO), учреждение было создано на конференции исследователей идиша в Берлине в 1925 году с основным центром в Вильно. В 1940 г. он был перенесен в Нью-Йорк. Английское название: YIVO – Institute for Jewish Research.

94

Fajnhauz D. 1863: Litwa i Bialorus. Warszawa, 1999.

95

См.: Cenckiewicz S. Oczami bezpieki. Kraków, 2004.

96

Tazbir J. Długi romans z muzą Klio. Warszawa, 2007.

97

Śliwowska W. Sprawa pietraszewców. Warszawa, 1964.

98

Перечень всех сотрудников Института истории ПАН находится в брошюре: Instytut Historii Polskiej Akademii Nauk 1953–2003. Red. S. K. Kuczyński. Warszawa, 2003. S. 181–189.

99

Имеется в виду Центральное правление по контролю за прессой, публикациями и зрелищами. Прим. пер.

100

См.: Śliwowski R. Rusycystyka w Polsce // Polityka. 1966. № 37.

101

См.: Białokozowicz B. Kłopoty polskiej rusycystyki // Trybuna Ludu. 12.01.1969.

102

Творки – подобное по знаменитости место как Белые Столбы, где находится психбольница. Прим. пер.

103

КОР (Комитет защиты рабочих) – польская оппозиционная правозащитная организация, действовавшая с 1976 г. Прим. пер.

104

См.: Ершов Л. Изучение русской советской литературы в Польше // Русская литература. 1970, № 4. С. 183–199.

105

Речь идет об общественной организации ПАКС, созданной в 1947 г. для посредничества между новыми властями и католическим епископатом. Прим. пер.

106

См.: Jerszow L. Badania nad literaturą radziecką w Polsce // Kierunki. 1971, № 16. S. 5–9.

107

См.: Drawicz A. Obiektywnie? // Współczesność. 1971, № 11; Śliwowski R. Jeszcze o polskiej rusycystyce // Życie Literackie. 19.05.1971.

108

См.: Kułakowska D. Rusycystyka z proflu i en face // Kierunki. 1971, № 25.

109

См.: Jędrzejewski J. // Kierunki. 1971, № 21.

110

Разница между мартовским доцентом и доктором наук состояла в том, что первый получал должность доцента или даже профессора без защиты докторской диссертации, включавшей также сдачу экзаменов, и позволявшей занять должность доцента и профессора.

111

См. интервью М. Вжеща с Б.Б.: Kierunki. 1971 № 14.

112

См. интервью М. Порайской с Б.Б.: Przyjaźń. 18.11.1973.

113

Ruch rewolucyjny 1861 roku w Królestwie Polskim. Manifestacje na prowincji. Red. S. Kieniewicz, I. Miller. Wrocław, 1963.

114

Все несколько десятков участников этой двадцатипятитомной серии «Январское восстание. Материалы и документы» перечислены Стефаном Кеневичем в предисловии к последнему тому серии «Dokumenty terenowych władz cywilnych powstania styczniowego 1862–1864», опубликованном в 1986 г.

115

См.: Fiedosowa T. F. Polskie organizacje patriotyczne w Moskwie 1957–1866. Opr. J. Skowronek. Tłum. M. Skowronek. Warszawa, 1984; Morozowa O.P. Bronisław Szwarcе Tłum. W. i R. Śliwowscy. Wrocław, 1982.

116

См. Дьяков В. А., Миллер И. С. Революционное движение в русской армии и восстание 1863 г. М., 1964; перевод на польский: Ruch rewolucyjny w armii rosyjskiej i powstanie styczniowe. Wrocław, 1967.

117

См.: Дьяков В. А. Деятели русского и польского освободительного движения в царской армии 1856–1865 гг. (Библиографический словарь). М., 1967.

118

См.: Śliwowska W. Księdza Jana droga do Polski // Przegląd Wschodni. 1991. T. I. Z. 1. S. 169–175.

119

См.: Горизонтов Л. Е. Парадоксы имперской политики. Поляки в России и русские в Польше. М., 1999.

120

Это первая строка из послания А. Мицкевича. В переводах на русский В. Левика и А. Якобсона она звучит как «К русским друзьям». Прим. пер.

121

«Дом хлопа» – гостиница, строительство которой велось в 1957–1962 гг. Прим. пер.

122

Скорее всего, висел транспарант со словами «Мы работаем по методу Корабельниковой». В ПНР этот лозунг стал нарицательным, ассоциируется с многостаночничеством. Лидия Корабельникова – работница на фабрике «Парижская Коммуна», новатор производства, в 1950 г. посетила ПНР как инициатор «социалистического соревнования за комплексную экономию сырья и материалов». Прим. пер.

123

См.: Рассадин С. Советская литература. Побежденные победители. Почти учебник. М., СПб, 2006. С. 277–278.

124

Интересные воспоминания о Явичах оставили Евгений Войскунский и Шуламит Шалит. См.: Войскунский Е. Полвека любви. М., 2009; Шуламит Ш. В круге нежной памяти // Мы здесь. Вып. № 236. Метод доступа: http://www.newswe.com/index.php?go=Pages&in=print&id=1808 Прим. пер.

125

См.: Очерки из истории движения декабристов. Ред. Н. М. Дружинина, Б. Е. Сыроечковский. М., 1954.

126

См.: Sliwowska W. Oczerki iz istorii dwiżenija diekabristow // Przegląd Historyczny. 1956. Z. 4. S. 814.

127

Последняя фраза «Повести о том, как поссорился Иван Иванович с Иваном Никифоровичем» (входит в книгу «Миргород» (1835 г.)) Н. В. Гоголя.

128

См.: Азадовский М., Оксман Ю. Переписка. 1944–1954. Подг. К. Азадовский. М., 1998. (серия издательства «Новое Литературное Обозрение»). Большое количество биографической информации для этой книги мы нашли в сносках этого прекрасно подготовленного издания.

129

В 1981 году К. М. Азадовский также был арестован; во время обыска ему были подброшены наркотики, и он был приговорен к двум годам лагерей в Магаданской области; усилия друзей по его освобождению ни к чему не привели. Лишь в новых условиях, когда удалось добиться его полной реабилитации, Константин Маркович смог опубликовать корреспонденцию своего отца с Оксманом. (См.: Эйдельман Т. Дневники Натана Эйдельмана. М., 2003. С. 223).

130

См.: Гинзбург Л. Претворение опыта. Рига; Л., 1991. Цит. по Азадовский К. М. Предисловие // Азадовский М., Оксман Ю. Op. cit. С. 21.

131

См.: Гинзбург Л. Претворение опыта. Рига; Л., 1991. Цит. по Азадовский К. М. Предисловие // Азадовский М., Оксман Ю. Op. cit. С. 21.

132

См.: Гинзбург Л. Претворение опыта. Рига; Л., 1991. Цит. по Азадовский К. М. Предисловие // Азадовский М., Оксман Ю. Op. cit. С. 21.

133

Речь идет о декабристе Иване Дмитриевиче Якушкине, о котором писал в своей книге К. Д. Аксенов.

134

Автор монографии «Северное общество декабристов» (М., 1951).

135

Речь идет о Кирилле Васильевиче Пигареве, авторе биографии К. Рылеева (Жизнь Рылеева. М, 1947), которую критиковал К. Д. Аксенов.

136

Василий Базанов, историк литературы, автор в т. ч. работ о декабристах; в 1965–1975 гг. был директором Пушкинского дома в Ленинграде.

137

См.: Азадовский К. М. Op. cit. С. 384.

138

См.: Чуковский К. Дневник Т. 2. (1930–1960). М., 1995. С. 180, 235.

139

См.: Ю. Г. Оксман – К. И. Чуковский: Переписка. 1949–1969. Предисл. и коммент. А. Л. Гришунин. М., 2001. С. 19–20.

140

См.: Чуковский К. Op. cit. С. 365, 373.

141

См.: Ю. Г. Оксман – К. И. Чуковский… С. 40–41.

142

См.: Чуковский К. Op. cit. С. 239.

143

Юрий Михайлович Стеклов (настоящее имя Овший Моисеевич Нахамкис) – марксистский историк, издатель работ М. Бакунина; умер в заключении в 1941 году.

144

См.: Флейшман Л. Письма Ю. Г. Оксмана к Г. П Струве // Stranford Slavic Studies. 1987. Vol. I. Р. 38–39.

145

См.: Письма Ю. Г. Оксмана Р. А. Резник. Публ. и введение Е. Водонос, А. Филиппов // Волга. 1994. № 1. С. 104–121; ср.: Лейбович О. В городе М… Пермь, 2005. Об этой прекрасной книге, изданной тиражом в 300 (!) экземпляров, следовало бы написать отдельно, редко удается прочесть столь цельный анализ послевоенного десятилетия, который был сделан на основании отчетов и переписки пермских парторганизаций и подчинявшихся им университетских властей, т. е. на основании документации местного архива.

146

Цит. по: Чуковский К. Op. cit. С. 500.

147

Об этом вспоминает В. Войнович, добавляя, что смерть Сталина дала возможность Гастеву закончить вуз и остаться в науке (См.: Войнович В. Персональное дело. М., 2006. С. 252.

148

См.: Федосов И. А. Революционное движение в России во второй четверти XIX века. М., 1958.

149

См.: Рассадин С. Книга прощаний. М., 2004.

150

См.: Краснов Г. В. Феномен Ю. Г. Оксмана. Взгляд с Горького // Литературное обозрение. 1998. № 34. С. 194–204.

151

Цит. по: Эйдельман Ю. Дневники Натана Эйдельмана. М., 2003. С. 76 (заметка от 21 сентября 1970 года).

152

По другой информации Н. Эйдельман шесть лет проработал преподавателем в вечерней школе в подмосковном городе Ликино-Дулёво, входящим в Орехо-Зуевский городской округ. Прим. пер.

153

См.: Чудакова М. Российский историк Натан Эйдельман. 19 апреля ему исполнилось бы 60 лет… // Русская мысль. 04.05.1990. № 3826. С. 14–15.

154

См. Сливовская В., Эйдельман Н. «…Мечты моей юности» // Наука и жизнь. 1974. № 10. С. 138–139.

155

См. Эйдельман Ю. Дневники Натана Эйдельмана. М., 2003. С. 109.

156

См. Эйдельман Ю. Дневники Натана Эйдельмана. М., 2003. С. 75.

157

См. Эйдельман Ю. Дневники Натана Эйдельмана. М., 2003. С. 307.

158

См. Эйдельман Ю. Дневники Натана Эйдельмана. М., 2003. С. 143.

159

См. Эйдельман Ю. Дневники Натана Эйдельмана. М., 2003. С. 7 (цит. по предисловию Якова Гордона).

160

См. Эйдельман Ю. Дневники Натана Эйдельмана. М., 2003. С. 186.

161

Чтение книги Юлии Эйдельман «Век иной и жизнь иная» (СПб, 2013) дает возможность познакомится с самим автором: ее детскими и школьными годами, юностью, учебой, с ее кругом интересов, чем она занималась и где работала до момента встречи с Натаном. И, наконец, их совместные годы жизни, сперва скрываемые, а затем явные. Все это позволяет мне сегодня с большим пониманием отнестись к решению нашего друга, чего мы тогда не смогли сделать. Тем не менее, продолжает вызывать вопросы доступность архива Н. Эйдельмана: его дневников, переписки, а также дневников самой Юлии. Останутся ли эти документы в Израиле, где она сейчас проживает, где мало кого они могут заинтересовать, или вернутся в Россию, где им самое место, впрочем, и издателей обеих цитируемых книг возможно было найти только в Москве и Петербурге.

162

В книгах Юлии Эйдельман нет указателей, а только приведены списки авторов, которых надо самому искать. Они позволяют устанавливать даты и места наших встреч. Многое рассказывается о 1970-х годах в главе «Душевный разлад Натана. Середина 1970-х».

163

Скорее всего, речь идет о Литфонде СССР, продолжившим традиции Литфонда, созданного в 1859 в Петербурге по инициативе А. В. Дружинина (под названием «Общество для пособия нуждающимся литераторам») и существовавшего до 1918 г. Л. Ф. Пантелеев был историографом Фонда. Прим. пер.

164

Подробнее о А. М. Кузнецове см.: Дроздова М. А. Летопись жизни и творчества М. В. Юдиной: научный подвиг А. М. Кузнецова // Гуманитарное знание и вызовы времени. Отв. ред. и сост. тома С. Я. Левит. М., СПб, 2014. С. 332–340. См. также прим. пер. в главе, посвященной Ю. Г. Оксману. Прим. пер.

165

См.: Рассадин С. Русская литература: от Фонвизина до Бродского. М., 2001. С. 144.

166

См.: Чуковский К. Op. cit. C. 323.

167

См.: Чуковский К. Op. cit. C. 357.

168

См.: Эйдельман Ю. Op. cit. C. 46. О втором посещении он делает запись 9 апреля 1967 года. Ibidem. С. 52.

169

См.: Эйдельман Ю. Op. cit. C. 46. О втором посещении он делает запись 9 апреля 1967 года. Ibidem. С. 44.

170

В Варшаве на ул. Раковецкой д. 37 с 1904 г. и по сей день находится тюрьма. В период ПНР здесь содержались известные польские общественные и военные деятели. Прим. пер.

171

«Конарщики» – название участников существовавших на землях Украины, Литвы и Белоруссии отделений тайной демократической организации «Содружество польского народа», образованное от имени его основателя Ш. Конарского. Прим. пер.

172

Чуковский К. Op. cit. C. 366.

173

См.: Płatonow A. Utwory wybrane. Wstęp R. Śliwowski. Tłum. I. Bajkowska, S. Pollak R. Śliwowski. Warszawa, 1965; Osada Pocztyliońska. Tłum. S. Pollak, R. Śliwowski. Warszawa, 1968; Dian i inne opowiadania. Tłum. I. Piotrowska, S. Pollak, R. Śliwowski. Warszawa, 1969; Czarodziejski pierścień. Przełożył i wstępem opatrzył R. Śliwowski. Warszawa, 1974; Powrót i inne utwory. Tłum. I. Bajkowska, I. Piotrowska, S. Pollak, R. Śliwowski. Warszawa, 1975; Gliniany dom. Tłum. I. Bajkowska, I. Piotrowska, S. Pollak, R. Śliwowski. Warszawa, 1981.

174

Речь об Армянской части Ваганьковского кладбища в Москве. Прим. пер.

175

Здесь и ранее сведения о семье А. П. Платонова приводятся Авторами приблизительно. Это лишний раз подтверждает их мнение о том, что Мария Александровна Платонова не стремилась посвящать их в нюансы семейной жизни. Дочь, Мария Андреевна Платонова родилась 11 октября 1944 г. Прим. пер.

176

Зайцев (Платонов) Александр Платонович (12.12.1942), фамилия Зайцев была дана внуку А. Платонова после его усыновления вторым мужем Т. Г. Платоновой (урожденной Тарновецкой). Прим. пер.

177

См.: Drawicz A. Pocałunek na mrozie. Łódź, 1990. S. 108–110.

178

См.: Płatonow A. Wykop. Tłum. A. Drawicz (издательство «Маргине», в самиздате книга вышла на основании парижского издания 1986 года; затем перевод «Котлована» был дважды издан: в Кракове в 1987 г. и в Варшаве в 1990 г. в переводе А. Дравича).

179

См.: Рассадин С. Советская литература. Побежденные победители. Почти учебник. М., СПб, 2006. С. 195–202.

180

Княгиня Александра Зайончек (1754–1845) известна своей красотой и моложавостью даже в глубоко преклонном возрасте. Прим. пер.

181

См.: Władimow G. Długa droga do Tipperary. Tłum. R. Śliwowski // Arcana. 2005. № 4–5. S. 6–48. На польском языке также были изданы два романа Владимова: «Верный Руслан» в переводе А. Дравича (в Лондоне в 1983 г. и в Варшаве в 1984 г.), а также «Генерал и его армия» в переводе Р. Сливовского (Краков, 1999 г.).

182

См.: Słownik pisarzy rosyjskich. Pod red. F. Nieuważnego, Warszawa, 1994. S. 402.

183

Согласно данным дочери Гомолицкой-Третьяковой Т. С., Третьякова О. В. была реабилитирована в 1954 г., а в 1956 г. она добилась реабилитации своего мужа. Прим. пер.

184

Текст написан на основании статьи Р. Сливовского: Śliwowski R. O dwóch zapoznanych emigrantkach // Studia Rossica. Warszawa, 1997. T. V. S. 211–224.

185

На русский язык данная позиция в европейских университетах переводится как ассоциированный профессор, доцент или адъюнкт-профессор. Прим. пер.

186

См.: Świerczewski E. Teatr rosyjski. Warszawa, 1924. Евреиновым и в голову не могло прийти, что во время оккупации этот милый автор будет расстрелян по приговору Кедива – Управления диверсиями Главного штаба Армии Крайовой.

187

См.: Кашина-Евреинова A. Н. Н. Евреинов в мировом театре XX века. Н.-Й., 1964. С. 24.

188

См.: Śliwowscy W. i R. Mikołaj Jewrieinow w Polsce // Pamiętnik Teatralny. 1980 (druk: 1981). Z. 3–4. S. 393–412.

189

А. Кашина-Евреинова пишет об этом в упомянутой выше книге о Евреинове (С. 27).

190

См.: Евреинов. Фотобиография. С материалов, собранных Анной Евреиновой. Ред. Эл. Проффер. Анн-Арбор, 1981.

191

См.: Кашина-Евреинова А. Op. cit. С. 28.

192

См.: Кашина-Евреинова А. Op. cit. С. 45.

193

См.: Кашина-Евреинова А. Op. cit. С. 67.

194

См.: Кашина-Евреинова А. Op. cit. С. 78–79.

195

См.: Евреинов Н. Памятник мимолетному. (Из истории эмигрантского театра в Париже). Париж, 1953.

196

См.: Śliwowski R. Nicolas Evreinov – L’apôtre Russe de la Téâtralité // Revue des Etudes Slaves. Paris, 1981.

197

См.: Arca. 1989, № 30. S. 8-18, библиографическая справка на стр. 8.

198

См.: Алданов М. Предисловие // Осоргин М. Письма о незначительном. 1940–1942. Нью-Йорк, 1952. С. XXI–XXIII.

199

Об истории библиотеки и ее сотрудников см.: Русская общественная библиотека им. И. С. Тургенева. Сотрудники. Друзья. Почитатели. Париж, 1987.

200

См.: Ossorguine-Bakounine T. L’émigration russe en Europe: Catalogue collectif des périodiques en langue russe. 1855–1940. (Bibliothèque russe de l’Institut d’études slaves). Paris, 1976.

201

Подробное описание дается в первой главе, посвященной аресту. См.: Копелев Л. Хранить вечно. Кн. 1. М., 1990. Прим. пер.

202

См.: Jarosińska I. W Petersburgu. Warszawa, 2006.

203

См.: Koniecki W. Oszronione Druty i inne opowiadania. Tłum. R. Śliwowski. Warszawa, 1965.

204

По другим сведениями отец был геохимиком, а мать – биологом. Прим. пер.

205

См.: Śliwowscy W. i R. Wydawnictwa rusycystyczne Uniwersytetu w Tartu // Slavia Orientalis. 1965. № 2. S. 251–262.

206

О роли ректора Ф. Д. Клемента и развитии «Тартуской школы» подробно пишет Б. Ф. Егоров в своих воспоминаниях. См.: Егоров Б. Ф. Воспоминания. СПб, 2004. С. 226–330.

207

Выходившие в последующие годы сборники также были результатом конференций, организованных З. Г. Минц.

208

См.: Śliwowscy W. i R. Op. cit. S. 259–260.

209

Письма Ю. Г. были переданы нами в архив ученого в Таллине по просьбе его создателей.

210

См.: Лотман Ю.М. Письма. 1940-1993. Сост. Б.Ф. Егоров. М., 1997. С. 193.

211

«Я не встречал больше людей, – заверяет Егоров – с такими мнемоническими способностями. В его естественном компьютере заложены почти все стихи Пушкина, громадные массивы русской поэзии, лексика основных европейских языков, тысячи фактов и событий». См. Егоров Б. Ф. Полвека вместе с Ю. М. Лотманом // Ю. М. Лотман и Тартуско-московская семиотическая школа. М., 1994. С. 479.

212

Григорий (1953 г.р.), художник.

213

Михаил (1952 г.р.), филолог.

214

Алексей (1960 г.р.), биолог.

215

Кроме многочисленных статей на польском языке также вышли следующие монографии М. Ю. Лотмана. См.: Łotman J. M. Struktura tekstu artystycznego. Warszawa, 1984; Idem. Problemy komparystyki semio tycznej. Wrocław, 1986; Idem. Kultura i eksplozja. Warszawa, 1988; Idem. Aleksander Puszkin, seria „Ludzie żywi”. Warszawa, 1990.

216

См.: Максимова Э. Иди со мной // Известия. 1967. № 91.

217

См. Егоров Б. Ф. Воспоминания… С. 270.

218

См. Егоров Б. Ф. Воспоминания… С. 259–260.

219

См.: Иванов Вяч. Вс. Из следующего века // Ю. М. Лотман и тартуско-московская семиотическая школа. М., 1994. С. 473.

220

См.: Лотман Ю. М. Письма… С. 293.

221

См.: Егоров Б. Ф. Письма Ю. М. Лотмана к Б. Ф. Егорову // Звезда. 1994, № 7. С. 160.

222

См.: Лотман Ю. М. Беседы по русской культуре. Быт и традиция русского дворянства (XVIII – нач. XIX в.). СПб., 1994.

223

Это подтверждается, например, в письме Лотмана к Егорову. См.: Лотман Ю. М. Письма… С. 184.

224

Идея лозунга – каждому свое. Прим. пер.

225

См.: Егоров Б. Е. Мирослав Дрозда (Памяти выдающегося чешского русиста; 1924–1990) // Idem. Воспоминания… С. 383–384 (перепечатка: Alma Mater. 1990. № 1).

226

См.: Егоров Б. Е. Мирослав Дрозда (Памяти выдающегося чешского русиста; 1924–1990) // Idem. Воспоминания… С. 383.

227

См.: Егоров Б. Е. Мирослав Дрозда (Памяти выдающегося чешского русиста; 1924–1990) // Idem. Воспоминания… С. 264.

228

См.: Kuczyński A. Syberyjskie szlaki. Wrocław, 1972.

229

См.: Skok H. Polacy nad Bajkałem 1863–1883. Warszawa, 1974.

230

См.: Starorypiński Z., Borowski K. Między Kamieńcem i Archangielskiem. Dwa pamiętniki powstańców 1863 roku. Opr. S. Kieniewicz. Warszawa, 1986.

231

См.: Djakow W. A., Nagajew A. S. Partyzantka J. Zaliwskiego i jej pogłosy (1833-1835). Warszawa, 1979.

232

Документы «омского заговора» вошли в том: Społeczeństwo polskie i próby wznowienia wałki zbrojnej w 1833 roku. Do druku przygotowali W.A. Djakow, W. Śliwowska. Wrocław, 1984.

233

Эта работа была дополнена в последующие годы, когда иркутские архивы открыли свои двери, и вышла под названием: Nowiński Fr. Polacy na Syberii Wschodniej. Zesłańcy polscy w okresie między powstaniowym. Gdańsk, 1995.

234

См.: Śliwowski R. Dawni i Nowi. Szkice o literaturze radzieckiej. Warszawa, 1967. S. 198–201.

235

«Каждый раз, когда я иду по этой дороге, меня радует мысль, что я хоть на две версты приближаюсь к своим» был ответ. См.: Trynkowski J. Polskie krajobrazy Sybiru // Przegląd Wschodni. 1991. Z. 2. S. 37.

236

См.: Giller A. Opisanie Zabajkalskiej Krainy w Syberyi. T. I–III. Lipsk, 1867.

237

Борьба с пьянством проводилась на протяжении всей истории существования советского государства, хотя антиалкогольная компания 1985–1987 гг. оказалась наиболее широкомасштабной и запоминающейся. Прим. пер.

238

Возможно, речь идет о Русском географическом обществе. Прим. пер.

239

См.: W kraju nad Leną. Związki polsko-jakuckie dawniej i dziś. Red. A. Kuczyński. Wrocław, 2001.

Во второй раз президент Республики Саха проявил себя как герой города Глупова во время конференции в Лодзи под названием «Польша и Сибирь. Встреча двух миров», которая состоялась 1–2 марта 2001 г. (в этом же году материалы конференции были опубликованы). Из Якутска тогда приехали трое приглашенных: Анна Ларионова, Валентина Самсонова и Егор Оконешников. Их выступления должны были пройти в первой половине второго дня встречи, но В. А. Самсонова, директор Национальной библиотеки Якутии, попросила перенести ее выступление на утро первого дня, потому что должна была вернуться домой для участия в какой-то комиссии при президенте. На все вопросы о том, неужели это так важно, она отказалась отвечать и сразу после своего выступления отправилась обратно несмотря на потерянные деньги, время и тот факт, что она никогда раньше не была ни в Лодзи, ни в Варшаве.

Сегодня уже Николаев не является президентом Республики Саха, у него были проблемы с присвоением себе алмазов и золота – главного богатства Якутии. Думаю, ему как-то удалось выкрутиться, но теплое место он потерял.

240

Материалы конференции, проходившей 11–15 сентября 2000 года, были изданы под названием: Сибирско-польская история и современность: актуальные вопросы. Иркутск, 2001.

241

На конференции священник Игнацы Павлюс выступил с докладом «Возрождение иркутского католического прихода как следствие процесса демократизации России // Ibidem. С. 162–165.

242

См.: Польские профессора и студенты в университетах России (XIX – нач. XX в.). Варшава, 1995.

243

См.: Śliwowski R. Uczony – pisarzem // Slavia Orientalis. 2002. № 3. S. 361–375.

244

См.: Śliwowski R. W starym Kazaniu o młodym Tołstoju // Slavia Orientalis. 2002. № 1. S. 162–165.

245

Открытие музея состоялось в 2015 г. в бывшей городской усадьбе Горталовых. Прим. пер.

246

Скорее всего, речь идет о Казанском вокзале. Прим. пер.

247

См.: Aleksandrowicz A. Pamiętnik. Do druku przygotowała W. Śliwowska // Niepodległość i Pamięć. 1996. № 2. S. 161–174.

248

См.: Aleksandrowicz A. Pamiętnik. Do druku przygotowała W. Śliwowska // Niepodległość i Pamięć. 1996. № 2. S. 161–174.

249

См.: Каторга и ссылка на Севере России. СПб., Архангельск, 2004. (Предисловие было написано И. Гралей, издание также финансировалось Генконсульством Польши в Петербурге).

250

См.: Католический некрополь города Томска (1841–1919 гг.) Сост.: В. А. Ханевич, А. Г. Караваева. Томск, 2001.

251

См.: Cielecka E. Dziewczynka z Mordów // Czarny rok, czarne lata. Opr. W. Śliwowska. Warszawa, 1996. S. 30–32; Okęcka J. O dziewczynce z Mordów // Ibidem. S. 89–90.

252

Powstanie styczniowe 1863–1864. Walka i uczestnicy. Represje i wygnanie. Historiografa i tradycja.

253

См.: Starynkiewicz S. Dziennik 1887–1897. Przekład z rosyjskiego R. Śliwowski, przedmowa i wybór ilustracji S. Konarski, przypisy i indeks osób A. Brus i W. Śliwowska. Warszawa, 2005.

Content

Виктория Сливовская, Ренэ Сливовский
Россия – наша любовь

Вместо введения

Виктория и Ренэ Сливовские. Россия – наша любовь

Несколько слов вначале

Во Франции и в Польше (1930–1949 гг.)

Моя Франция

Первая встреча

Вторая встреча

Встреча с Польшей

Моя Польша

Учеба в СССР

Готовимся к отъезду. В пути

В послевоенном Ленинграде

70-летие Сталина. Поездка домой на зимние каникулы

Второй семестр первого курса

Сергей Бернадский, сын Виктора

Учеба и роль Землячества

Первомайская манифестация и начало большой любви

На втором курсе. Визит в ЗАГС

Молодые родители и учеба. Летние каникулы

Снова в Ленинграде. Комнатка у Марии Ивановны. Смерть Сталина

Прощай Ленинград! Увидимся ли еще?

Снова в Польше

После возвращения в Варшаву. Начало работы в Варшавском университете и Институте истории Польской академии наук

Профессор Самуэль Фишман и март 1968 года в Варшавском университете

Ершовщина

Совместная советско-польская комиссия и история издания исторических источников (Стефан Кеневич, Илья Соломонович Миллер и Владимир Анатольевич Дьяков)

Стажировки в стране советов. Встречи с «другой Россией»

Август Ефимович Явич (дом на Тверском бульваре)

Юлиан Григорьевич Оксман и круг его друзей

«Обаяние мира»: Натан Эйдельман

Стасик и Алла Рассадины

Писатели и их жены

Аркадий Белинков и Наташа

Юрий Давыдов и Слава

Мария Платонова

У Веры Зощенко

У жены Константина Тренева

У жены Сергея Третьякова

Эмигрантка Анна Кашина-Евреинова

Эмигрантка Татьяна Бакунина-Осоргина

От дома к дому, от письма к письму

Родители Вени

Бася Григорьевна

У Миры Блинковой

У Кати Соколовой

Белоцерковские

Друзья по переписке

Питер – от Ленинграда до Санкт-Петербурга

Виктор Конецкий

У Юны и Семена Ландов

Вера Лейкина-Свирская

Потомок рода Штакельбергов

Марьянка и Володя

Тарту – Дорпат

Юрий Михайлович Лотман и Зара Григорьевна Минц

Борис Федорович Егоров

Польская Сибирь

Сергей Залыгин

На Байкале и в Иркутске

Якутск – столица Республики Саха

Иркутск во второй раз

Дважды Казань

Через Вологду в Архангельск

В Томске и под Томском в польском селе Белосток

Прощание с «детьми капитана Гранта»

Два юбилея и прощание

Дни польской науки в России

Пятидесятилетие Польской академии наук в Москве. Прощание

О том, что было нами позабыто без всякой задней мысли…

Один вопрос в завершение книги

Именной указатель

Избранные сокращения, используемые в указателе:

А

Б

В

Г

Д

Е

Ж

З

И

Й

К

Л

М

Н

О

П

Р

С

Т

У

Ф

Х

Ц

Ч

Ш

Щ

Э

Ю

Я

Сноски