Луиза Саума

Всё, чего ты хотела

Тиму и Яре

Luiza Sauma

Everything You Ever Wanted

Text copyright © Luiza Sauma, 2019. All rights reserved

Published in the Russian language by arrangement with Penguin Books Ltd, London, and Andrew Nurnberg Literary Agency

Russian Edition Copyright © Sindbad Publishers Ltd., 2022

Правовую поддержку издательства обеспечивает юридическая фирма «Корпус Права»

© Издание на русском языке, перевод на русский язык. Издательство «Синдбад», 2022

Земля

Восемь лет назад

Другое солнце

В первый раз Айрис услышала о «Жизни на Никте» одним холодным зимним вечером, когда они с коллегами зашли в лондонский паб пропустить по стаканчику. Зима, паб, Лондон, работа – тогда она и представить себе не могла, что когда-то все это станет для нее экзотикой… Айрис постоянно возвращалась мыслями к тому четвергу – будто пересматривала кино, ожидая другой развязки; разумеется, напрасно: фильм всегда заканчивался одинаково.

Само собой, о Никте она слышала и раньше, но только не о телевизионной программе, которую тогда только-только анонсировали, а о планете земного типа, намного меньше Земли. Еще она слышала, что добраться до солнечной системы Никты можно по туннелю, проложенному по дну Тихого океана. И что у нее нет луны. Что она относится к типу небесных тел синхронного вращения, поэтому, в отличие от Земли, на одной ее стороне всегда день, а на другой… А что на другой – не знал никто. Айрис видела снимки Никты в интернете, и почти на всех она выглядела как розовая Сахара, а кое-где удавалось разглядеть даже темно-синее озеро, окруженное лесом. Первозданная природа, как когда-то на самой Земле. Айрис читала, что из-за состава атмосферы человеческая жизнь на Никте невозможна, однако люди там уже жили – в герметизированном сооружении, именуемом Центром. Они прибыли туда, чтобы остаться на Никте навсегда. Обратного пути не было.

О существовании Никты слышали все, за исключением, быть может, глубоких стариков, душевнобольных или представителей отдельных племен, отрезанных от цивилизации, – да и то не факт. Британский антрополог Мария Тэмпл, посетившая одно из них, обитающее в джунглях Амазонки, убедилась, что молва о Никте докатилась и до этих мест. Аборигены, не имевшие понятия о том, что такое планета, или Солнечная система, или Вселенная, назвали новорожденную девочку Никтой. Доктор Тэмпл сфотографировала малышку на телефон и вывесила снимок в соцсети. Две недели спустя фото опубликовала «Нью-Йорк таймс», после чего его расшерили миллионы людей по всему миру. Айрис наткнулась на него, когда ехала в автобусе на работу, как обычно просматривая телефон. Картинка мелькнула, не вызвав никакого интереса, и большой палец Айрис продолжил листать страницы экрана.

Наутро после посещения паба она снова увидела тот снимок: голенькая темнокожая девочка с курчавыми черными волосами, с ниткой бус на шее – восхитительно новенькая и такая далекая от цивилизации. И тут же Айрис нашла то, что искала: сайт «Жизнь на Никте», выдержанный в пастельных тонах, с элегантным дизайном и минималистичными шрифтами. Айрис доводилось работать над оформлением сайтов, и, глядя на экран, она не могла скрыть своего восхищения: логотип «Никта Инк» спокойного светло-серого оттенка располагался внизу и не бросался в глаза, а фоном ему служили песчаные дюны, розовеющие в лучах солнца – другого, нездешнего. При взгляде на них создавалось ощущение, что легкий ветерок приподнимает песчинки над поверхностью. Обнаружив кнопку с надписью «Нажмите, чтобы прослушать», Айрис поняла, что это не фото, а видеоролик. Она кликнула надпись, и комнату заполнил шум ветра – с планеты, находящейся в миллионах световых лет от Земли. «С-с-с», – мягко, завораживающе посвистывал он. Голова у Айрис трещала с похмелья, но она продолжала смотреть, как на экране, сменяя друг друга, появляются слова:

чудесная новая планета

полноценная новая жизнь

вы готовы?

ENTER

Айрис почувствовала во рту привкус желчи, с усилием сглотнула и сделала несколько быстрых неглубоких вдохов-выдохов. Сейчас меня вывернет, подумала она, но прежде я успею нажать Enter.

На сайте была длинная подробная анкета-заявка. Были другие видео. Был список спонсоров проекта, в их числе – несколько известных миллиардеров. Был архитектурный план Центра – круглого сооружения, от которого лучами расходились восемь длинных построек, – именно там предстояло поселиться сообществу «Жизнь на Никте». Были трехмерные компьютерные реконструкции интерьеров. Все новое, светлое, безукоризненно чистое. Застекленная теплица с изобилием спелых фруктов и овощей. Кафетерий со столиками, стульями, барной стойкой и окном во всю стену, из которого открывается живописный вид на окрестности. Большой зал: кто-то занимается спортом, кто-то сидит на диване с книгой. Персонажи, созданные методом компьютерной графики: в одинаковых элегантных одеяниях серого цвета, с лицами, излучающими безмятежность и довольство; они ходят по коридорам, работают, едят, общаются, похожие один на другого, без признаков возраста, но с кожей разного цвета.

Айрис запустила другой ролик. Его еще можно найти в сети, если порыться в архивах сайта «Жизнь на Никте», но доступ к нему скоро может быть закрыт.

* * *

Мужчина лет пятидесяти пяти с длинными посеребренными сединой волосами сидит у приборной доски с сотней кнопок, переключателей, рычагов и мониторов, возле большого окна, за которым виден пустынный розовый пейзаж Никты. Лицо у него открытое, серьезное и привлекательное, как у стареющей кинозвезды. В молодости он наверняка был неотразим. У него гладкая кожа, свидетельствующая о прекрасном здоровье, и синие глаза. Он улыбается в камеру.

– Здравствуйте, меня зовут Норман Бест. – Он говорит по-английски с выраженным американским акцентом. – Я директор Центра, где в будущем предстоит обосноваться сообществу «Жизнь на Никте». В настоящее время мы очень заняты, так как готовимся к большому запуску. И ждем не дождемся, чтобы поприветствовать вас на нашей чудесной планете. – Он широко улыбается. У Нормана прекрасные зубы.

Его лицо сменяет подборка фотографий с видами Никты: розовый песок, темно-синее озеро, изображения помещений, выполненные методом компьютерной графики. Фоном пульсирует электронная музыка. И снова на экране Норман.

– Мы ищем сотню настойчивых, трудолюбивых, умеющих работать в команде представителей разных социальных слоев из многих – чем больше, тем лучше – стран мира, которые примут участие в нашей программе. Здесь найдется место самым разным специалистам: медикам, садоводам, поварам, педагогам и другим, хотя есть и ограничения, об условиях которых можно прочитать в приложениях на сайте lifeonnyx.com. – Едва заметная улыбка. – Но прежде всего мы ищем мечтателей: людей, умеющих видеть перспективу, людей, желающих вырваться из обыденной жизни.

И новый видеоряд: кадры переполненных вагонов метро в разных городах мира. Люди идут по улице, головы опущены.

– Мы ищем тех, кто хочет быть частью по-настоящему самодостаточного сообщества, какие на Земле все очевиднее показывают свою нежизнеспособность. Общества гармоничного, тесно сплоченного, в каком люди жили тысячелетиями, пока миром не стали править технологии.

В музыке сгущаются краски, нарастает зловещий гул.

– Я на Никте уже четыре года. Судя по тому, что я слышал, жить на Земле стало еще труднее, чем раньше. Зато здесь нет ни войн, ни конфликтов, ни глобального потепления.

На экране группа военных в камуфляже и с автоматами, шагающих по разрушенной бомбежкой улице; затем появляется белый медведь на плавучей льдине, вокруг вода.

– Здесь не будет интернета. Не будет мобильников. Не будет проживания жизни через экран.

Люди, тупо уткнувшиеся в гаджеты: в транспорте, за письменным столом, за обеденным.

– Ни телевидения, ни магазинов, ни прошедших технологическую обработку пищевых продуктов. У нас вся еда вкусная, здоровая и строго растительная. И никаких знаменитостей. Больше не придется сравнивать себя с совершенно незнакомыми людьми.

Телевизоры, бренды, жирная пицца, подборка картинок из социальных сетей. Ким Кардашьян с сестрами, сухо улыбаясь, идет по красной дорожке.

– Здесь не будет ни зарплат, ни налогов, ни бессмысленных развлечений. Только дружба, общение и по-настоящему интересная и полезная работа. У вас появится возможность овладевать новыми знаниями и проводить свободное время, испытывая положительные эмоции и духовно обогащаясь. Вам обеспечено разнообразное времяпрепровождение, в вашем распоряжении тысячи книг нашей цифровой библиотеки и огромный выбор музыки, соответствующей вкусам нашего сообщества.

Мы с командой наслаждаемся каждой минутой пребывания на Никте. Лично я по Земле вообще не скучаю. Наяву эта планета еще ослепительнее, чем на экране. Уверен, вы никогда такого не видели. Мы горим нетерпением поскорее начать созидать наше сообщество.

Смена кадра: пейзаж, дюны, безлунное голубое небо.

Успокаивающее «с-с-с» ветерка.

– Мы надеемся привлечь многие сотни людей, чтобы предложить им настоящую альтернативу жизни на Земле. Это уникальная возможность – встать в ряды первопроходцев, первых обитателей Никты. Это билет в одну сторону. Пункт назначения – невероятная новая планета. Возможность изменить мир в положительную сторону, войти в историю и лучше прожить жизнь.

На экране снова Норман. Он улыбается и выгибает бровь:

– Вы готовы?

Монитор затягивает белизна.

* * *

К горлу подкатила тошнота, во рту появился кислый привкус. Айрис закрыла ноутбук, отбросила в сторону одеяло и едва успела добежать до туалета. Потом, сидя на полу над унитазом и пытаясь отдышаться, она заметила, что на ней вчерашняя одежда. В длинных темных волосах застряли ошметки рвоты.

«Черт. На работу опаздываю», – подумала она.

* * *

А что же стало с Никтой, новорожденной девочкой, названной в честь той маленькой розовой планеты? Антрополог Мария Тэмпл больше не попала на Амазонку, потому что ей так и не удалось найти в академической среде приличную работу, несмотря на степени магистра и доктора, публикации в научных журналах и лавинообразную, хоть и кратковременную, популярность в сети. В конце концов ей предложили должность в маркетинговой компании, где познания в области антропологии ценились выше. Прошло несколько лет, и деревню, где родилась Никта, посетил уже другой антрополог. Но деревня уже опустела, и место выглядело заброшенным: все скрывали густые зеленые заросли. Что сталось с девочкой Никтой, неизвестно.

Никта

Семь лет назад

1

Все было новым

– Добро пожаловать, добро пожаловать на Никту. – Норман говорил в микрофон, перекрывая гул приветствий, которыми обменивались заполняющие кафетерий люди. Здесь веяло чистотой и искусственностью, как от новой пары обуви. Норман, в такой же свободной серой одежде, что и остальные никтианцы, стоял на подиуме и казался не совсем настоящим, как часто бывает со знаменитостями: привлекательное лицо, серебристые волосы и гладкая загорелая кожа, странная для человека, уже несколько лет живущего в Центре, не видя солнца. Не исключено, что это была природная смуглость, доставшаяся ему вместе с хорошими генами и харизмой. Он взмахнул рукой и улыбнулся, обнажив ровные белоснежные зубы.

Айрис его сразу узнала. Да и невозможно было не узнать. Он был лицом программы по вербовке в программу «Жизнь на Никте», звездой ее информационных ресурсов. Его осуждали политики, журналисты и ученые всего мира. Известный астрофизик называл его «крысоловом нового времени, обрекающим сотни фантазеров на верную смерть». Его слава ослепила Айрис.

– Рассаживайтесь, пожалуйста, по местам – сказал он. – А если все уже занято, то вы, наверное, будете не против немного постоять – после такого длительного путешествия с Земли.

Зрители дружно засмеялись. Некоторые разминали затекшие шеи и конечности. Бо́льшую часть пути – всю неделю – они провели в положении лежа, пристегнутые к койкам. В кафетерии собрались сто человек новеньких, не считая старожилов, которые уже провели на Никте несколько лет. Вновь прибывшие то и дело поглядывали на стены, где висели большие черные камеры, передававшие сигнал на Землю.

– Меня зовут Норман Бест, – продолжил он, – я директор Центра, где вам отныне предстоит жить.

Из задних рядов раздался радостный возглас, потом еще один, и все стали аплодировать и кричать. Поднялся веселый гам. Голос Айрис влился в общий хор. У нее были еще влажные волосы после душа с другими женщинами в сверкающей белизной ванной комнате пристройки номер два. Весь последний час или даже больше, с тех пор как она оказалась на Никте, Айрис так много улыбалась, что заболело лицо, но это была правильная, желанная боль. Толпа шумела, голоса звонко отскакивали от новых стен. Все у собравшихся было новеньким: дом, одежда, белые кроссовки, электронные браслеты на запястьях, вся жизнь. Они сами были новенькими, а Земля – старой. Они ее никогда больше не увидят – и слава богу.

В сосредоточенности Нормана угадывалось нетерпение: во взгляде бледных глаз, в том, как он проводил рукой по волосам, пока стихали аплодисменты, но он прятал это чувство за улыбкой.

– Спасибо, спасибо вам. Меня радует ваше воодушевление! Я тоже взволнован и хочу поскорее познакомиться с каждым из вас поближе. Мы с командой всегда к вашим услугам. Если вам что-нибудь понадобится – все что угодно – присылайте личные сообщения прямо с планшетов, которые вам выдадут уже сегодня.

Некоторые радостно зашептались. Планшеты, разумеется, не будут иметь доступа к интернету, так что ни новостей, ни электронной почты, ни подкастов, ни свадебных фоток бывших, ни видео бегающих по снегу собачек, ни статей-размышлений о любви в современном мире не будет, тем не менее всем хотелось поскорее их получить.

– Уже скоро у вас появится возможность пользоваться нашей невероятной библиотекой электронных книг и слушать музыку, которую вы сами захватили с Земли.

В тренировочном лагере в Калифорнии каждый из них выбрал одно музыкальное произведение, чтобы привезти на Никту. Айрис решила взять «Pink + White» Фрэнка Оушена, так как считала, что эта композиция никогда ей не надоест, хотя в ее жизни она появилась лишь несколько лет назад.

– Совсем скоро вам на планшеты поступит информация о том, какую работу вам придется выполнять и чем заниматься. Если вы решите вести какие-либо занятия или организовать группы, это очень приветствуется! Мы здесь для того, чтобы учиться друг у друга. Кроме того, вы сможете посылать сообщения остальным никтианцам – правда, Центр не такой уж большой, и, думаю, вам не понадобится так много сообщений, как на Земле.

Айрис стояла в задней части помещения. Обернувшись, она улыбнулась друзьям из отсека G. Раву из Бирмингема, Витору из Сан-Паулу и своей соседке по комнате – Эбби из Сан-Франциско. Они улыбнулись ей в ответ. Смуглая веснушчатая Эбби буквально светилась от радости. Еще в Калифорнии у них завязались теплые, но ни к чему не обязывающие отношения, какие бывают в летнем лагере у только что подружившихся подростков. Айрис практически никого больше не знала. Группы участников изолировали друг от друга, чтобы зрители могли наблюдать, как они перезнакомятся уже на Никте. Глаза сияли у всех без исключения, добавляя каждому привлекательности. Здесь собрались представители разных стран, но большинство составляли американцы от двадцати до тридцати с небольшим, не считая нескольких старожилов вроде Нормана. Не было ни младенцев, ни детей, ни стариков, хотя ситуация, конечно, будет меняться. Через какое-то время они станут старше, произведут потомство и проживут вместе всю оставшуюся жизнь.

– Вам предоставлена возможность, – продолжал Норман, – оставить в прошлом все: электронную почту, сообщения, уведомления, постоянную связь с людьми, которых вы едва знаете. Зато вы будете наслаждаться более тесными связями между собой и с окружающим миром. – Он широко развел руки. Все оглядывались друг на друга, кивали и приветственно улыбались. – Можете не сомневаться: вы участвуете в великом эксперименте, одном из величайших в мире – нет, во Вселенной!

Айрис сунула правую руку в карман, машинально потянувшись за мобильником, но там его, разумеется, не было. Она сжала пальцами мягкую ткань. Мобильник остался на Земле. Теперь он принадлежал горничной из Лос-Анджелеса, с которой Айрис даже не была знакома. Ее охватило чувство жуткой пустоты, как будто она отделилась от действительности. Похожее ощущение она испытывала каждый раз, когда бросала курить. Спустя пару месяцев, когда настойчивое желание сделать затяжку сменялось едва ощутимым зудом, она считала, что избавилась от вредной привычки, и стреляла сигарету. Но тут такое не пройдет.

– Это историческое событие, – продолжал Норман, – и происходит оно прямо сейчас. – Он показал рукой вниз. – Здесь! Этот момент настал. Первое поселение людей на другой планете. Могли ли вы представить себе, что будете его живыми свидетелями? И даже участниками!

У нее получится. Она свободна. Больше никаких сигарет. Никакого мобильника. Она улыбнулась. Это же здорово. Пустота – это хорошо. Это знак того, что другая пустота – тяжелее и глубже этой – скоро исчезнет навсегда.

– Это высшая точка давней мечты, – говорил Норман. – Когда я был маленьким, я бредил звездами. Почти у всех с возрастом это проходит, но не у меня. И не у вас!

Аплодисменты. Возгласы одобрения. В глазах у Нормана стояли слезы. У Айрис тоже. Ее щеки горели, все ее тело пылало – кажется, тронь, и полетят искры. За ней наблюдали с Земли. «Теперь они знают, – думала она. – Теперь они знают, зачем я здесь».

– Что бы ни случилось, – сказал Норман, – помните, что все вы – храбрецы и чистые души. Вас не забудут. Вы творите историю!

Толпа взревела в ответ. Все хлопали друг дружку по спине, кричали, смеялись, плакали от счастья. Айрис буквально чувствовала, как пот этих людей пропитывает их новую одежду и смешивается с ее потом.

– Да! – заключил Норман. – Да-да! Романтики, добро пожаловать домой! Спасибо, что воплотили в жизнь детскую мечту.

Вокруг ликовали. Айрис хлопала, пока не заболели ладони. Норман кланялся, как артист, с напускной скромностью смеялся и, выхватывая из толпы то одно, то другое лицо, махал ему рукой. В какой-то момент Айрис показалось, что он смотрит прямо на нее. У нее потеплело внутри. За окнами в солнечной дымке отливали розовым блеском песчаные дюны – еще более прекрасные, чем на сайте. Эта часть Никты была постоянно освещена, как в предзакатный час – любимое время суток Айрис. И все это происходило не во сне, а на самом деле. Она продолжала аплодировать. Руки болели, но она не могла остановиться. Лицо было мокрым от слез.

Когда Норман повернулся уходить с подиума, она стала скандировать вместе со всеми:

– Жизнь на Никте!

– Жизнь на Никте!

– Жизнь на Никте!

* * *

Потом весь отсек G отправился на ознакомительную экскурсию, которую проводила жизнерадостная американка по имени Аманда, из старожилов. Начали с кафетерия, где она коротко обрисовала им самое основное.

– Вы, наверное, уже заметили, что сверху Центр очертаниями напоминает солнце – ну, или цветок. – Она расплылась в улыбке. – Все исходит из середины, из ядра.

Почти все места общего пользования располагались в круглой части здания. К ней примыкали, как объяснила гид, восемь пристроек: пять первых занимали отсеки от A до Y, где размещалось большинство никтианцев; пристройки с шестой по восьмую были отданы семейным и руководству; там же была устроена ферма.

Через кухню она провела их в просторную кладовую, от пола до потолка забитую продуктами. Сначала они зябко ежились в огромном холодильнике, потом заглянули в прачечную, заставленную промышленными стиральными машинами. В пустой гостиной стояли новехонькие диваны и тянулись вверх из горшков растения. На входе в каждую комнату они прикладывали к считывающему устройству свои браслеты и ждали, пока не раздастся удовлетворенный писк. По окончании экскурсии Аманда сказала, что доступ в некоторые зоны будет ограничен.

– Просто для безопасности, – пояснила она.

Еще здесь имелись мастерская с сотнями разнообразных инструментов и несколько медицинских кабинетов – маленьких, чистеньких, нетронутых. Таких же, как помещения для семейных, где в дальнейшем должны были поселиться пары с детьми. Аманда провела их мимо комнат, где обитали руководители и старожилы, но внутрь не пригласила. Зато они зашли в зал управления, где в это время работали Норман и трое его помощников. Это было полукруглое помещение с видом на бескрайний пейзаж. Камер здесь не было. Норман повернул к вошедшим голову, поднялся со стула и улыбнулся.

– Добро пожаловать! – сказал он. – Это и есть то место, где вершится волшебство.

Он каждому пожал руку, внимательно выслушав, как кого зовут. Когда его голубые глаза встретились с глазами Айрис, сердце у нее бешено заколотилось. Потом Норман начал объяснять функции приборной доски, а она посмотрела за окно. В нескольких метрах от них двое в кислородных масках делали на песке замеры.

– Почему бы не рассказать им, что происходит снаружи? – предложила Аманда.

– Пожалуйста. Как вы знаете, мы собираемся постепенно привезти на Никту еще больше народу. Там, за окном, мои коллеги ведут подготовку к строительству дополнительных сооружений. Мы планируем приступить к возведению Центра-2 в ближайшие месяцы.

– Замечательно, – сказала Аманда и повернулась к группе. – В таком случае, ребята, мне осталось сводить вас в еще одно место.

Едва они ступили на порог восьмой пристройки, как их окутало влажным облаком. В воздухе пахло свежестью и спелыми плодами. Размерами и величием ферма не уступала викторианской теплице: высокие растения с гладкими блестящими листьями и купольный потолок, тысяча оттенков зеленого на фоне розового пейзажа за стеклянными стенами.

– По воскресеньям теплица открыта для всех, – сказала Аманда. – Хорошо провести время на природе, не правда ли? В остальное время это обычная рабочая ферма. У каждого из вас будет возможность здесь поработать. Мы хотим, чтобы каждый участвовал в выращивании овощей и фруктов.

Айрис и Эбби шагали рядом, будто посетители красивого ботанического сада, прислушивались к журчанию воды в поливальной установке и отмечали смену температуры: от тропической жары в одной части теплицы до умеренной, как в хорошую погоду в Англии, в другой. Здесь росли клубника, цукини, томаты, ананасы, авокадо, листовой салат, а также несъедобные декоративные растения – орхидеи, пальмы, кактусы и многие другие, каких Айрис даже не узнала. Когда они шли к выходу, она вытянула руку, коснувшись пальцами нежных листьев.

* * *

После экскурсии группа собралась в гостиной. Айрис села рядом с Равом, прислонившись к его сильному крепкому телу. Рав, младший сын индийских иммигрантов, был персональным тренером и вел себя очень раскованно. Они познакомились в Калифорнии, и Айрис сразу почувствовала, что ее тянет к нему, к его формам и запаху – неосознанно, на уровне инстинкта, будто он и она – выпущенные на волю дикие звери. Правда, теперь она ничего такого не чувствовала – или почти не чувствовала.

У каждого из присутствующих была своя история, но кончались все они одинаково: покинул Землю, оказался на Никте. Рав рассказал остальным о любимой тетке, которая умерла молодой и завещала ему не тратить жизнь впустую. Витор, худощавый мужчина с умным и немного жестким взглядом, работал реаниматологом в Сан-Паулу, где ему приходилось штопать мальчишек после пулевых ранений; его родители даже не подозревали, что он гей.

– Сейчас, наверное, они уже в курсе, – добавил он, – если нас смотрят.

Парень по имени Джона сблизился с Эбби – оба были из еврейских семей, оба жили на побережье залива Сан-Франциско. Некоторое время они выясняли, есть ли у них общие знакомые, но таковых не нашлось. Ганс из Берлина целый год ухаживал за матерью, болевшей раком легких. Когда она умерла, жизнь потеряла для него смысл.

– Поэтому я здесь, – лучезарно улыбаясь, сказал он.

Элизабет из Цинциннати, штат Огайо, мечтала о карьере певицы, а стала менеджером по персоналу. У нее были длинные белокурые волосы, заплетенные в косу, как когда-то у матери Айрис.

– Боже, – сказала Элизабет, – как же я хотела оттуда уехать.

– Это был один из лучших дней моей жизни, – согласилась Айрис. – День, когда я уволилась с работы.

– А кем ты работала?

– Разработчиком цифровых инноваций. – Она закрыла лицо руками и звонко рассмеялась: до того далека была сейчас от нее прошлая жизнь.

– Что хоть это значит? – поинтересовался Ганс.

– Если честно, сама не знаю.

– Да ничего не значит, – вставила Элизабет. – И вообще все это было полной бессмыслицей.

* * *

В последующие недели они продолжали ощущать себя как в летнем лагере – этому способствовали не только новизна знакомств и обстановки, но и тот факт, что миллионы зрителей дистанционно наблюдали за ними по телевизору, запоминали их имена и лица. Они постепенно привыкали к жизни под камерами, к тому, что больше никогда не увидят восхода и заката, к автоматическому затемнению окон, к необходимости носить одинаковую одежду, к режиму дня, определяющему время подъема, отбоя и приемов пищи. Порядок их успокаивал. Быстро формировались дружеские компании в зависимости от того, кто где жил и какую работу выполнял, почти как на Земле – только здесь все старались избавиться от предубеждений и демонстрировать открытость.

Поначалу Айрис подружилась с другими авторами, писавшими в социальные сети, но работали они поодиночке и постепенно отдалились друг от друга. Профессиональных обязанностей у них было немного: сделать несколько фотографий, сочинить короткую подпись и нажать «Отправить». Почти весь контент создавался на Земле, в офисе, но Айрис ничего о нем не знала. Она сблизилась с Юко и Стеллой из команды по уборке и, конечно, с обитателями своего отсека G.

В свободное от этих обязанностей время никтианцы спали, ели полезную пищу, посещали спортзал, где тренировались под руководством Рава, и разговаривали, пока не пересыхало во рту, – о жизни, о своих странах и о прошлой работе, которую больше не считали главным определением своей личности. На Земле эти разговоры монтировали в легкие для восприятия информационные блоки: ежедневные авторские колонки, видеоклипы, блоги, картинки, твиты и интернет-мемы. Кроме того, шла прямая трансляция – для заядлых фанатов, которым хотелось наблюдать за участниками программы в режиме реального времени.

Казалось, на Никте никто не унывал, все были довольны. Айрис уже несколько лет не было так хорошо. Иногда она вспоминала о доме, но не скучала по нему. Она надеялась, что у родных и друзей все хорошо – вот бы узнать, следят ли они за ней и как пережили ее отъезд. Но даже если Лондон захлестнет волна цунами и смоет город в море, она никогда этого не увидит.

Хотя прошло не так уж много времени. Скорее всего, они еще не вполне оправились от удивления.

В Лондоне наступила осень. Наверное, похолодало, с деревьев облетели багровые листья. Мать Айрис уже достала свое длинное черное пальто и вытряхивает из него нафталиновые шарики. Бывшие коллеги Айрис сидят за столами, стучат по клавишам, пишут отчеты, создают презентации. Город, конечно же, никуда не смыло. По всей вероятности, все обстоит более или менее по-прежнему. Во всяком случае, пока.

Пятницу она любила больше всего. Утром она занималась уборкой вместе с Юко и Стеллой, которые не умолкали ни на минуту, а после обеда у нее была рабочая смена с Эбби, Равом и Витором на ферме. На Земле у Айрис даже кактус не выживал. На Никте она научилась выращивать салат, томаты, картофель, свеклу, патиссоны – да все что угодно. Они сеяли, пололи, рыхлили почву и собирали урожай, обливаясь по́том под стеклянным куполом и радуясь жару инопланетного солнца. Ими командовал главный садовник Шон – американец с выцветшей татуировкой на руках, – пока они не набрались знаний и опыта. После работы Айрис, приняв горячий душ, некоторое время лежала на кровати и слушала что-нибудь успокаивающее и знакомое из музыкальной коллекции Никты – Фрэнка Оушена или «Лунный свет» Дебюсси. Потом она шла в кафетерий, где они с друзьями ели пищу, выращенную собственными руками, и до вечера вели разговоры.

Земля

Восемь лет назад

2

Свобода

В Лондоне худшим месяцем в году был январь. Сладкие рождественские мечты – возможность понежиться по утрам в постели, вечерние возлияния, многочасовое сидение перед телевизором, – реализовавшись, оказывались не такими уж сладкими, но такова жизнь. Для Айрис этот январь был на Земле предпоследним. Она работала в рекламном агентстве «Фридом энд Ко», имевшем представительства в Нью-Йорке и Амстердаме. Примерно к середине месяца суровая реальность окончательно утвердилась в своих правах. Был четверг – тот самый день, когда она впервые услышала про «Жизнь на Никте».

После обеда она проводила аттестацию Эдди – своего коллеги и подчиненного. Встреча проходила в крошечной комнате для совещаний, недавно окрещенной сотрудниками «Каморкой мыслей». (Конференц-зал они называли «Лабораторией мыслей».) За сорок минут до назначенного времени Айрис проглотила розовую таблетку пропранолола, купленную через интернет. Она не любила ходить по врачам, опасаясь, что ее запишут в сумасшедшие. Таблетки снижали тревожность, сглаживали ее, действуя, как макияж. Пока она их для себя не открыла, кипящий в венах адреналин иногда заставлял ее выбегать вон из комнаты, словно животное, спасающееся от мчащегося навстречу автомобиля. Она никак не могла привыкнуть к власти, даже маленькой и ограниченной. Зато ее начальница, Элисон, похоже, была с детства приучена командовать другими. Удастся ли когда-нибудь Айрис сравняться с ней в этом?

Почти все коллеги были примерно ее возраста, лет двадцати с небольшим. Люди постарше обычно быстро выдыхались. У них рождались дети, случались нервные срывы, они увольнялись и переучивались на более серьезные профессии, вроде кондитера или преподавателя йоги. Самым старым во «Фридом энд Ко» был директор фирмы Роджер, который, как казалось Айрис, ее почти не замечал. От него веяло благополучием и самоуверенностью, в нем сияло все, от седины в густых волосах до итальянских кожаных туфель. Айрис не хотелось ни печь пирожные, ни преподавать йогу, но чего ей хотелось, она и сама не знала. Ее часто посещала мысль: что происходит с людьми вроде меня, когда они перестают быть молодыми? Все эти бесполезные личности – куда они деваются?

Встреча была не слишком важная, но Айрис часто о ней думала. Память – странная штука. Одни воспоминания, даже хорошие, уходят, как вода сквозь пальцы, другие таинственным образом продолжают жить. Диалоги из второсортных фильмов, слова песен, которые ей даже не нравились. Она в мельчайших деталях помнила, как в тот день выглядела «Каморка мыслей». Солнце уже садилось, и на красивое жизнерадостное голубоглазое лицо Эдди, на его вьющиеся белокурые волосы падал розовый сноп света. Обстановка в комнате была унылая, как во многих офисах; работал кондиционер, и было одновременно холодно и душно, так что руки у Айрис покрылись гусиной кожей, а подмышки вспотели. Она не была на улице с половины десятого утра, не выходила даже на минутку. А часы уже показывали четыре с чем-то. Руки и ноги у Айрис отяжелели и стали как будто чужими. Лица у них обоих раскраснелись и блестели, но солнечный свет сглаживал это впечатление. Из-за этого освещения Айрис казалось, что встреча уже переместилась в разряд воспоминаний – смутных, но не без подробностей. Несмотря на принятую таблетку, она все же немного нервничала.

– Рада сообщить, что вы успешно прошли шестимесячный испытательный срок, – начала она заученно небрежным тоном.

– Ой, правда? – Эдди расслабился и опустил плечи. – Отлично. Спасибо.

– На сегодняшний день мы очень довольны вашей работой.

Он с облегчением выдохнул, и Айрис стало его – и себя заодно – жалко, потому что оба были вынуждены произносить эти неискренние слова. Оба делали вид, что не ходили вместе выпить бессчетное число раз и не флиртовали с того самого дня, когда Айрис, через пару недель после Эдди, поступила на работу во «Фридом энд Ко».

– Вы показали себя… э-э… человеком, умеющим работать в команде. Вы всем симпатичны. Мы высоко ценим вас.

– Это хорошо.

– Особенно вам удалась контент-стратегия для «Чистого йогурта».

Эдди улыбнулся ей, словно они играли в игру; да так оно и было.

– Вы не только выполнили поставленную клиентом задачу, но и пошли дальше, – продолжила она. – Клиенты остались довольны. Ваша стратегия выглядела свежо и неординарно. – Она читала по бумажке, как будто перед ней лежал сценарий, но старалась скрыть это с помощью улыбок и жестикуляции. – Больше всего нам с Элисон понравились видео, где люди делятся своими мыслями о том, что такое чистота. Их рассказы звучат так… проникновенно. Я чуть не расплакалась. Честное слово! – Она рассмеялась, внутренне сжимаясь от ненависти к себе.

– Здорово, – сказал Эдди.

– Отличный контент, помогающий установить реальную связь с людьми, – как говорится, не контент, а мечта, осуществить которую дано не каждому. Клиенты были в восторге.

Он рассмеялся, она вслед за ним.

– Я рад, что вы одобряете.

– Но мы должны обсудить еще пару случаев.

– Да? – Улыбка сползла с лица Эдди.

– Ничего страшного, вы только не волнуйтесь! – с идиотским энтузиазмом воскликнула Айрис. Она чувствовала, что глаза у нее едва не вылезают из орбит, а от неимоверных усилий немеет лицо. – Не сомневайтесь, мы очень довольны вашей работой, просто есть пара случаев. Ну, вы же сами знаете, что иногда вас подводила забывчивость.

– А, вы про обновления в ленте?

– Да, и это тоже, – огорченно, но в то же время сочувственно сказала Айрис.

Эдди напустил на себя виноватый вид.

– Не знаю, что на меня тогда нашло. В ту неделю навалилось столько работы…

– Был еще случай с соцсетями. А потом вы уехали в отпуск, и вас не могли найти. – Она не спросила, почему он не проверял почту, но этот вопрос подразумевался. Проверять в отпуске почту формально не входило в число трудовых обязанностей, но считалось священным долгом.

– Но клиент ничего не заметил, – напомнил Эдди.

Ему было все равно – в отличие от Айрис, которая как минимум старалась делать вид, что ей не все равно. Она не могла не восхититься им.

– Вообще-то не в этом дело, Эдди. Мы с Элисон заметили это раньше клиента.

– Вы правы, глупо получилось. – Он опустил глаза в стол. – Извините. Просто у меня тогда было столько работы. Я чувствовал, что буквально… м-м… выдохся.

Золотисто-розовый свет все еще окрашивал его лицо, его глаза. Это было так красиво, что Айрис захотелось его сфотографировать, но она не могла позволить себе столь непрофессиональное поведение. Поэтому она решила, что просто запомнит этот кадр.

– Послушайте, – сказала она. – Я знаю, что мы с вами здесь не жизни спасаем, но вам следует хотя бы вести записи. Я не могу постоянно вас прикрывать и надеюсь, что вы все исправите. Пусть эти инциденты останутся в прошлом, хорошо?

– Хорошо.

– В будущем, если вы почувствуете, что работы слишком много, просто обратитесь ко мне. – Айрис рукой обвела пространство вокруг себя, словно маг, взмахнувший волшебной палочкой. – Я ваш непосредственный начальник. Я помогу. Мы вместе найдем решение любой проблемы.

– Я очень ценю это, Айрис. Вы такой замечательный руководитель.

Фарс какой-то. Айрис это знала, и Эдди это знал, и оба знали, что второй тоже знает.

– Вот и отлично. У вас есть вопросы?

– Нет, – сказал Эдди, и это был именно тот ответ, которого ждала Айрис.

– Тогда вернемся к работе?

Когда они встали, сноп света переместился с лица Эдди на полку с маркетинговыми призами. Айрис свернула к туалету, лишь бы не идти обратно вместе с Эдди и не вести с ним светскую беседу. От того, что приходилось бесконечно растягивать губы в улыбке, у нее болели щеки, от притворства – голова. Как же все это утомительно! Она потянулась к ручке, когда дверь открылась, выпуская Элисон в синем брючном костюме и белых кроссовках, с белокурыми волосами, собранными в аккуратный пучок. Она заговорщически улыбнулась.

– Ну, как прошло слушание дела по испытательному сроку? – спросила она, как будто речь шла о преступнике.

– Хорошо, – не стала спорить с ней Айрис.

– Обсудим?

– Если хотите.

– Давайте здесь, – предложила Элисон.

– В туалете?

– В кабинке для инвалидов. Больше на нашем этаже уединиться негде.

– Может, в «Каморке мыслей»?

– Да нет, так быстрее. Мы ведь уже здесь. Проведем нечто вроде пятиминутки.

Пятиминуткой у них называлось короткое собрание, во время которого ради максимальной эффективности никто не садился. Айрис не хотелось устраивать пятиминутку в туалете, но она практически всегда соглашалась со всем, что предлагали старшие по должности, – так было проще.

– Ладно, – сказала она.

Элисон оглянулась, удостоверилась, что их никто не видит, после чего они зашли в кабинку и заперлись. Среди сотрудников «Фридом энд Ко» инвалидов не было, и кабинкой в основном пользовались те, кому приспичило по большой нужде, – она была просторней остальных и создавала ощущение уединенности. И запах здесь стоял соответствующий: состоящий из наслоений разных оттенков дерьма, слабо маскируемых тропическим освежителем воздуха. Айрис с Элисон встали друг напротив друга, дыша дерьмом сослуживцев.

– Воняет здесь, – сморщив нос, заметила Элисон. – По-моему, это возмутительно – справлять большую нужду на работе.

– Вы так считаете? – спросила Айрис.

– Всему свое время и место.

– А если приспичит?

– Можно и потерпеть! – Элисон скривила губы и сделала большие глаза, будто подозревала Айрис в принадлежности к негодяям, позволяющим себе испражняться на работе, что так и было. Возможно, в этом и заключался секрет успеха Элисон – она умела сдерживать естественные надобности. Она была на три года старше Айрис и зарабатывала в два раза больше. У нее был муж, ребенок и собственный дом. Во «Фридом энд Ко» ее не любили, зато ей удавалось производить на Роджера впечатление компетентного специалиста, а только это и имело значение.

Элисон прикрыла нос ладонью:

– Так как прошло с Эдди?

– Хорошо. Он признал, что напортачил, и страшно извинялся.

Она энергично закивала:

– Чем он объяснил свои провалы?

– Сказал, что выдохся.

– Ха! Выдохся! Он не делает и доли того, что делаем мы. Я вчера работала до часу ночи, в постели, а в семь утра уже была в офисе.

– Ничего себе. – Айрис представила себе, как Элисон яростно стучит по клавишам ноутбука, а ее муж пытается заснуть. – Вы, должно быть, устали.

– Да нет, Ай. В отличие от Эдди я прекрасно справляюсь. – В последние недели Элисон сократила имя Айрис до «Ай» – верный знак того, что теперь в ее глазах Айрис стояла чуть выше остальных. – Я не жду, что он будет впахивать так же, как я. Но прикрываться нервным срывом? Уж извините!

– Не думаю, что все так серьезно. Он допустил пару ошибок, но извинился и решил начать работать по-новому.

Элисон снисходительно улыбнулась.

– Ему повезло, что у него такая начальница. – Она коснулась руки Айрис. Ее ладонь была твердой, как деревяшка. – Вы очень добрая, Ай. Возможно, даже чересчур.

– Э-э, спасибо.

– Ах да, как у вас продвигается проект «Лосось»?

– Проект «Лосось»? – медленно повторила Айрис, пытаясь сообразить, о чем речь. Были проекты «Точка отсчета», «Слон», «Тростинка». Но «Лосось»?.. – Я над ним работаю. К следующей неделе будет у вас.

– Чудесно. А завтра утром никак?

– Пожалуйста.

Шел уже шестой час, но Элисон наверняка забудет про новый дедлайн.

– Вот и отлично. Почитаю на выходных, чтобы не терять времени. – Элисон, вздохнув, посмотрела на мобильник. – Ну, у меня очередная встреча. Я выйду первой, иначе это будет выглядеть странно.

– Я ведь в туалет шла, здесь и останусь.

Элисон нахмурилась:

– Это туалет для инвалидов, Ай. Нехорошо пользоваться им.

Айрис не успела ответить, потому что Элисон решительно покинула кабинку. Айрис заперла за ней дверь и со сказочным наслаждением облегчила кишечник.

Вернувшись на рабочее место в общем офисе с белыми стенами, она первым делом проверила личную почту. Сообщение из обувного магазина. Тема письма: «Мы соскучились». Нет, не соскучились, подумала она, отписываясь от рассылки. Письмо от Киран с просьбой купить по пути домой оливковое масло и туалетную бумагу. Обращаясь к Айрис, она написала «любимая», а в конце добавила: «Целую, обнимаю», как будто они были парой.

На экране одно за другим посыпались сообщения:

Дженни

Как жизнь, ребята? Посидим где-нибудь? Четверг – новая пятница?

Рич

да, было бы здорово

Эдди

У меня встреча, могу ненадолго

Дженни, Рич и Эдди сидели неподалеку от Айрис. Догадаться, что они перебрасываются сообщениями, было проще простого: каждый из них то и дело издавал внезапный короткий смешок.

Дженни

Встреча? С девушкой?!

Эдди

Да, с сестрой

Дженни

Фу, неинтересно

Айрис добавили в групповой чат после рождественской вечеринки, которая началась в обед, а закончилась в четыре утра приемом колес и пением в караоке. Ей льстило, что ее включили, но она опасалась, что фамильярность и дружба с коллегами плохо отразятся на ее карьере. Лучше соблюдать дистанцию и оставаться закрытой, как Роджер, или чокнутой и ненавистной, как Элисон.

Дженни

Айрис? Ты как?

Айрис с минуту медлила с ответом – не желала показаться излишне заинтересованной. Она запустила в почте поиск по ключевым словам «проект лосось». Шестьдесят семь результатов. Черт возьми.

Айрис

Да, наверное, приду

Дженни

Ура!!

У Айрис не было других планов, кроме покупки оливкового масла и туалетной бумаги, но всегда лучше прикинуться колеблющейся и немного недоступной.

Рич

эдем?

Дженни

Рано в Эдем. С Рождества на мели.

Рич

что правда, то правда

В групповом чате вся субординация перепуталась. Дженни, самая молодая из четырех друзей, пришла в фирму позже остальных, но заправляла всем именно она. Жутко самоуверенная, одновременно гламурная и неряшливая, с всклокоченной копной крашеных рыжих волос. От нее частенько попахивало потом, и это было очаровательно.

Эдди

Паб?

Дженни

Да!

Рич

отлично

Айрис

Ладно.

Набирая ответ, Айрис заметила, что программа автоматически начинает каждое новое предложение с заглавной буквы. Это означало, что Рич вручную меняет заглавные буквы на строчные, что придавало его сообщениям особую утонченную непосредственность. В группе он был старше всех – ему стукнуло тридцать – и оставался единственным чернокожим во «Фридом энд Ко». В принципе штат сотрудников отличался однородностью и каждого легко было заменить, и по этому поводу они устраивали полемику на шуточной странице сайта компании, озаглавленной «Наша команда», где каждый выбирал себе любимого «борца за свободу». У Роджера это был Че Гевара, у Элисон – Ганди. К приходу в фирму Айрис всех знаменитых борцов уже успели разобрать. Пошарив минут пять в Википедии, она остановилась на фигуре Спартака.

Дженни

Выходим по одному, чтобы никто не заметил, что мы куда-то собираемся. Я сегодня не настроена ни с кем больше общаться

Рич

заметано

Дженни

Я выйду первая

Айрис

Я еще поработаю – увидимся позже.

Эдди

Ок

Рич

кстати, а вот это вы видели? Сегодня запустили http://www.lifeonnyx.com

Прошло несколько минут.

Эдди

Ух ты, здорово!

Рич

потрясно, а? может, податься?

Дженни

Все, я пошла!

* * *

Перед тем как уйти с работы, Айрис просмотрела десятки писем по проекту «Лосось». Каждое новое письмо оказывалось еще более мутным, чем предыдущее. Ее охватили скука и усталость; слова плясали по экрану, сливаясь в облако бессмысленной абракадабры.

Она чувствовала себя детективом, вот только не занималась расследованием убийства, а пыталась разобраться в том, чем зарабатывала на жизнь. Она открыла новый файл в программе Word, вбила вверху страницы заголовок, подчеркнула и выделила его жирным шрифтом:

ПРОЕКТ “ЛОСОСЬ”: ЦИФРОВАЯ СТРАТЕГИЯ

Остальные уже были в пабе. Они считали, что Айрис горит на работе, но все это было притворство – она понятия не имела, что ей делать. Она добавила проект «Лосось» в список дел. Утром набросает на скорую руку небольшой текст, даже если не понимает, в чем предполагаемый смысл этой пресловутой стратегии. Главное, напихать побольше модных словечек и выражений – чем туманнее, тем лучше, – и Элисон наверняка будет в восторге.

Айрис выключила компьютер, встала и сняла с вешалки пальто. Офис опустел только наполовину. Шагая к выходу, она перехватила взгляд одного из коллег, Марка: тот качал головой с выражением снисходительной укоризны. Он максимально приблизился к статусу великомученика дня: работник на износ, сама лояльность.

На улице она подставила свое потное разгоряченное лицо холодному зимнему ветру. Айрис ощущала себя мешком муки, тяжелым и пыльным. Если не считать пары встреч, она просидела за рабочим столом десять часов подряд. Будь она кем-то другим, лучше и правильнее, пошла бы сейчас в спортзал, чтобы отработать просиженное, но она была собой. И знала, что алкоголь действует быстрее физических упражнений.

– Вон она! – вскричала Дженни из ниши в углу зала.

Айрис изобразила счастливую улыбку:

– Да!

Дженни привстала и положила руку ей на плечо, как лучшей подружке, с которой не виделась несколько лет. Айрис охватило сложное чувство: ей было одновременно и приятно, и неловко. К сожалению, она не очень-то привыкла обниматься. Ее воспитывали по-другому. Мать давным-давно ее не обнимала. Эдди и Рич взглянули на нее, кивнули и вернулись к своему разговору, которым, судя по их горящим глазам, были увлечены.

– Кому-нибудь принести выпить? – поинтересовалась Айрис. Ей казалось, что кожа в том месте, где к ней прикоснулась Дженни, зудит.

– Мы только что взяли, – сказала Дженни.

Она наконец отпустила Айрис, и та двинулась к бару за пинтой светлого пива и двумя пачками чипсов с солью и уксусом.

– О чем беседуете? – вскрыв одну пачку и положив ее на стол, спросила она. – Угощайтесь.

Все взяли себе по горстке чипсов.

– Помнишь ссылку, которую я тебе отправил? – спросил Рич.

– Не успела посмотреть.

– Насчет проекта по отправке желающих на Никту. Знаешь, такая планета?

За четыре года до того полеты на Никту стали сенсацией. Это был самый значительный со времен высадки Нила Армстронга на Луне прорыв в освоении космоса. Иногда о никтианцах, как они себя называли, рассказывали в новостях, но нечасто. По техническим причинам связь с Землей у них сбоила.

– Ах да, – сказала Айрис, – вроде я читала про это в твиттере. Там уже кто-то живет?

– Пока одни ученые, – сказал Рич. – Теперь собираются отправить первую сотню обычных людей. С сегодняшнего дня принимают заявки.

– Мультиплатформеннный социальный эксперимент. – Дженни изобразила в воздухе кавычки. – Так утром по радио сказали.

Айрис попивала свое пиво. Это был вкус надежды и радости, вкус облегчения.

– Подвох в том, что обратно на Землю уже не вернешься, – добавил Рич.

Айрис заинтересованно подняла на него глаза.

– Никогда? – Ледяное пиво проскальзывало в горло слишком быстро. Айрис потихоньку рыгнула в кулак.

– Никогда. Пути назад нет. Останешься там на всю жизнь, как и первые никтианцы. Это как-то связано с подводным каналом – движение по нему возможно только в одну сторону. – Он рассмеялся. – Бред какой-то.

– Чокнуться можно, – сказала Дженни. – Черт побери, кто на такое подпишется?

– А ты картинки видела? – возразил Рич. – Этот Центр смотрится просто потрясающе.

Дженни закатила глаза.

– Как будто Airbnb скрестили с фешенебельным курортом.

– Вот именно! – засмеялся Эдди. – Мечта миллениала.

– Да у них за один день уже десять тысяч заявок, – сказал Рич. – Значит, многим туда хочется.

– Десять тысяч из семи миллиардов, – уточнила Дженни. – Да это всего ничего. Десять тысяч ненормальных с суицидальными склонностями – и это малый процент всех ненормальных Земли.

Все замолчали. Дженни ни в чем не знала меры. Она запустила пальцы в свою шевелюру. Красная помада у нее на губах размазалась. Эдди распечатал вторую пачку чипсов.

– Я не говорю, что пошел бы на такое, – сказал Рич. – Ну, в смысле мать меня вообще убьет. Но звучит довольно привлекательно: жить коммуной, выращивать овощи и фрукты… Вместо того чтобы тратить жизнь, пялясь на экран, по которому показывают всякое дерьмо.

– Хм-м, не знаю.

– Взгляни на Землю, чувак. Взгляни на Британию, на США, на Ближний Восток. Да хоть на нашего Эдди. Мы тут типа сидим разговариваем, а он залип в твиттере.

Эдди виновато поднял глаза от мобильника:

– Да я просто сестре эсэмэску послал.

– Там нет истории. Все начинается с нуля.

– Я бы лучше перебралась типа за город или что-то в этом роде, – не сдавалась Дженни.

– Ну конечно, перебралась бы, как пить дать.

– Послушать Рича, звучит довольно привлекательно, – сказала Айрис. – Не надо беспокоиться о будущем. Не надо мучиться выбором. Не надо искать хорошую работу. За тебя обо всем позаботятся другие. А планета и вправду красивая, как мне кажется.

– Да вы просто извращенцы! – возмутилась Дженни. – У какого нормального человека может возникнуть желание покинуть Землю?

– Я и не говорю, что пошел бы на такое, – повторил Рич. – Просто я понимаю этих людей.

– Оглянись вокруг, – обведя руками помещение, сказала Дженни. В паб по окончании рабочего дня успело набиться немало народу: клерки из Сити в костюмах, технари в повседневной одежде, несколько женщин. С десяток столпились в очереди у бара. – Да мы, можно сказать, самые большие везунчики на всей Земле.

– Почему? – спросила Айрис. – Потому что мы в пабе?

– Да, именно. Мы свободны.

Эдди взглянул на Айрис:

– Жизнь – тяжелая штука. Разве иногда не хочется от всего этого убежать?

– У нас жизнь нетрудная, – возразила Дженни. – Перестаньте.

От жалости к себе у Айрис защипало в глазах. Она чувствовала, что буквально задыхается в спертом воздухе паба, и несколько раз моргнула, прогоняя это чувство. Оно и правда прошло. Никто ничего не заметил, никто ничего не понял. Притворяться оказалось до смешного легко. Болезненно, но легко. Это был ее величайший дар. Она и сама не знала, кто она на самом деле: общительная и компетентная коллега или отвратительная психопатка, умело скрывающая свое безумие. На этот вопрос не было точного ответа; не существовало никакой золотой середины. Она чувствовала себя одновременно и здравомыслящей и помешанной, и веселой и несчастной, и профессионалом и убожеством.

Дженни взяла со стола принадлежащую Ричу упаковку табака и принялась скручивать сигарету.

– Можешь взять одну, – сказал он.

– Я знала, что ты мне не откажешь, – подмигнула ему Дженни.

Они вышли покурить. Айрис и Эдди остались за столом. В пабе становилось шумно. В насыщенном человеческими испарениями воздухе все расплывалось. Чтобы расслышать собеседника, каждому приходилось близко наклоняться друг к другу, хотя чаще они просто делали вид, что слышат. Им уже порядком надоело постоянно переспрашивать: «Что? А? Извини, что? А?»

Но одну реплику Эдди Айрис все-таки уловила.

– Спасибо за сегодня!

– Испытательный срок?

– Ну да. – Он заискивающе улыбался.

– Не за что.

«Это и есть единственная причина его хорошего отношения ко мне? – подумала она. – То, что я его непосредственный начальник? Наверное». Тогда все вставало на свои места. Если уж на то пошло, она сама только поэтому любезничала с Элисон. Скорее всего, Эдди воспринимал ее так же – как зануду, по какой-то нелепости поставленную им руководить.

– Я понимаю, такие вещи даются нелегко, – сказал он. – Особенно когда…

Остаток фразы потонул в шуме. Посетители кричали, чокались, пили…

– Прости, что?

Возле них стояли в обнимку два парня – без пиджаков, галстуки набекрень – счастливые, что почти закончилась еще одна неделя. Наступает уикэнд, когда они ненадолго будут принадлежать себе. До определенной степени, поскольку обязанность регулярно проверять почту никто не отменял. «Не надо переносить на них собственные эмоции, – одернула себя Айрис. – Возможно, они любят свою работу. Не то что я».

– Особенно когда…

Теплое дыхание Эдди ласкало ее ухо. Она подумала, что могла бы его поцеловать. Как непрофессионально. Но как просто: поверни голову и ощути прикосновение его губ на своих губах.

– Прости, я не слышу, – сказала она.

– Ну и ладно. – Он поморщился. – Может, выйдем на воздух?

Как мало надо на Земле, чтобы расстроить человека: не разобрать его слов в шумном полумраке паба. Неудивительно, что люди всегда делают вид, что слышат друг друга. Это прекрасная ложь во спасение, подтверждение того, что вам сосредоточенно внимают. Айрис и Эдди оставили пальто в нише, чтобы их места не заняли, и двинулись к выходу, протискиваясь сквозь толпу. Пусть они замерзнут, но лишиться сидячих мест было бы еще хуже. На улице Дженни с Ричем скручивали еще по сигарете. Они были в пальто, от чего Айрис стало еще холоднее. Эдди тоже зябко ежился. Айрис теперь табак не покупала, потому что официально бросила курить. Эдди это знал и, не дожидаясь просьбы, протянул ей свою пачку.

– Дженни мне тут странную историю рассказала, – сообщил Рич.

– О боже! – Дженни закрыла лицо руками. – Я держала рот на замке с тех пор, как пришла во «Фридом». Вы уж извините.

– О чем речь? – спросил Эдди.

– Жуть какая-то. Не хотелось бы всем вам портить настроение.

Ей было несвойственно что-либо скрывать. Айрис обуяло острое любопытство.

– Нет, правда, это даже никакая не история. Просто раньше я работала с человеком, которого звали так же, как Рича.

– Ты знала человека по имени Рич? – усмехнулся Эдди. – Классная история, старуха.

– Да нет же. Он его полный тезка. В моем прежнем агентстве был парень по имени Ричард Вольфсон.

– Это ведь еврейская фамилия, Вольфсон? – спросила Айрис, которой это только сейчас пришло в голову.

– Ну да, кажется, мой прадед был еврей. В общем, кто-то из предков.

– Так чем знаменит тот другой Ричард Вольфсон? – спросил Эдди.

– Он покончил жизнь самоубийством, – сказала Дженни.

– Блин.

Айрис нужны были детали.

– Какой ужас. Это случилось недавно?

Дженни, закусив свои ярко-красные губы, кивнула. В ее глазах стояли слезы. Айрис обняла ее за плечи. Ей самой жест показался странным и неестественным, но Дженни приняла его спокойно.

– Я потому и уволилась. – Она выпустила серое кольцо дыма. – Многие из-за этого ушли. Осталось только начальство, больше никто не мог там дальше работать. Атмосфера в фирме изменилась. Все решили бежать оттуда куда глаза глядят.

– Жуть какая, – сказала Айрис. Она не совершала попыток самоубийства с шестнадцати лет, но не проходило почти ни дня, чтобы она об этом не думала. Когда она слышала о самоубийстве, ей хотелось узнать все: возраст человека, достиг ли он в чем-то успеха, что было в его посмертной записке, как именно он свел счеты с жизнью. Но она научилась скрывать эту нездоровую одержимость, потому что окружающие пугались ее вопросов. – Ты близко его знала?

– Да нет, не очень. Это и было странно. Он ни с кем не сблизился, и мы все ужасно переживали, типа винили себя, что ничем ему не помогли.

– Ты и не смогла бы ничего сделать. Ты же его почти не знала.

– Кошмар какой, да еще и на работе, – заметил Эдди.

– Может, вернемся? – приняв безразличный вид, чтобы не выдать волнения, предложил Рич. – Еще по стаканчику?

Эдди вскоре ушел встретиться с сестрой, а остальные просидели до закрытия. В пабе можно было нормально поесть, но они не заказывали еды – за выпивкой и разговорами голод отступал на второй план и не давал о себе знать. Зато они уничтожили несколько пачек чипсов со всеми возможными вкусами, так что во рту щипало от соли. Когда заведение закрылось, Рич и Дженни отправились за кебабами, но Айрис к этому времени уже наскучила их компания. Она зашла в другой фастфуд, купила коробку горячей картошки фри и, заправив солью, уксусом и кетчупом, съела в автобусе по пути в Клэптон. «Завтра пятница, – размышляла она. – Не слишком ли я стара для таких развлечений? Напиваться в четверг вечером, уплетать в автобусе картошку?» Когда она была моложе, то думала, что к своему нынешнему возрасту достигнет счастья и состоится как личность: будет заниматься чем-то значимым, жить в уютном доме с добрым и симпатичным мужчиной. Наверное, все об этом мечтают. Но Дженни права: ей повезло, даже если сама она так не считает.

Она слушала на телефоне попсу – эта музыка нравилась ей, когда она бывала в подпитии. Автобус ехал по Хакни-роуд, а она, прислонив голову к стеклу, беззвучно повторяла слова песни Скай Феррейры «I Blame Myself»[1]. На улицах было много пьяных: они орали, смеялись, куда-то бежали, обнимались, курили. Неужели никому из них завтра не надо на работу? Или им все равно? Автобус потряхивало. Голова у Айрис гудела. Ее мутило. Черт, черт, черт. С ней рядом кто-то сел, и она подумала, что теперь, если что, быстро не выскочишь. Придется блевать себе на колени. Мне двадцать семь лет, черт побери. Почти двадцать восемь. Почти тридцать. В тридцать меня тоже будет выворачивать прямо в автобусе? Она сделала глубокий вдох и задышала прерывисто, не зная, какой способ лучше поможет сдержать рвотный позыв.

Неподалеку от Мэр-стрит Айрис заметила на другой стороне улицы еще один двухэтажный автобус, который ехал в противоположном направлении. На верхнем ярусе, на переднем сиденье, спал какой-то мужчина. В середине салона собралась компания молодых хипстеров восторженного вида: они явно были в Лондоне первый раз. Еще один мужчина сидел сзади. Постой-ка… По всему телу Айрис прокатилась волна тошноты, голова закружилась, ноги онемели. Это был ортодоксальный еврей: черный костюм, черная шляпа, седая борода – и было в нем что-то неуловимо знакомое. Его взгляд в пустоту, его полные щеки.

– Нет, не может быть. Минутку, погодите, – бормотала Айрис себе под нос, пробираясь мимо сидящего рядом парня и быстро спускаясь по ступенькам на нижний ярус.

Автобус остановился. Айрис выскочила, но другой автобус уехал и уже почти исчез из вида, и она осталась одна в темноте. Пьяная и растерянная. Ее отец умер, его похоронили. Или кремировали? Она не знала. Это был не он. Они все похожи друг на друга – одинаковые бороды, одинаковая черная одежда. «Я ведь не расистка, если так думаю?» Она была почти еврейка. Вообще-то гойка, спасибо гойской матери, но она унаследовала фамилию отца, Коэн. Приходилось очень долго всем объяснять: «Вообще-то я не еврейка».

Айрис с топотом ввалилась в квартиру и плюхнулась на кровать – ее не покидало ощущение, что она катится с горы. Чтобы привести мысли в порядок, она стала листать приложения на телефоне: в одном – плохие новости, люди орут друг на друга; в другом – еще одна школьная подружка забеременела от своего мужа-юриста. Поздравляю! Она поставила лайк, но про себя подумала, что у подруги поехала крыша: ринопластика, безупречный блонд и муж, который через пару лет станет толстым и лысым – тут было все ясно. Айрис даже начала набирать: «Надеюсь, ребенок родится с твоим первозданным носом», но, не дописав, удалила комментарий и переключилась на другое приложение.

Она стала искать в гугле Ричарда Вольфсона. Не Рича с работы, а бывшего коллегу Дженни – того, что покончил с собой. Оказалось, на свете полно людей с таким именем. Вот ее коллега – умница и профессионал на своей странице. Вот какой-то бездарный писатель. В Лос-Анджелесе нашлись ассистент режиссера, психиатр, онколог и пластический хирург. Но того погибшего не было. Тогда она запустила поиск по словам «Ричард Вольфсон самоубийство» и обнаружила то, что нужно. Заметку в местных новостях. Тридцать лет. Управляющий делами. Страдал депрессией. Повесился. Так. Она хотела узнать больше – гораздо больше. Она хотела узнать, что он чувствовал; стоило оно того или нет; поставил бы Ричард Вольфсон своей затее пять баллов (во! – поднятый вверх большой палец, всем рекомендую) – или в последний момент пожалел о ней; была ли боль, которую он испытал, сильнее, чем та, что мучила его при жизни.

Что я делаю, что же я делаю?

Сердце у нее так колотилось, что она испугалась: вдруг ее вот-вот настигнет инфаркт. Тук-а-тук-а-тук-а-тук. Стоило ей обратить внимание на свое сердце, этот бестолковый шмат мяса, как оно начинало биться с бешеной скоростью, будто обидевшись. Я тебе покажу, как бы говорило сердце. Тяжело дыша, Айрис шарила на тумбочке в поисках снотворного. Достала таблетку, разжевала – вкус был противный, металлический – и почувствовала, как ее волной накрывает покой. Она уснула прямо в одежде, даже не разуваясь.

В ту ночь ей снилось собрание в «Лаборатории мыслей», конференц-зале «Фридом энд Ко». Присутствовали Элисон, Рич, Эдди, Дженни и еще какие-то люди. Все что-то горячо обсуждали, жестикулировали и смеялись, но она не слышала, что они говорят. Голоса доносились как будто из-под воды – смазанные и нечеткие. Элисон отпустила какую-то шутку. Все покатились со смеху. Ха-ха-ха. Постепенно, один за другим, они заметили, что Айрис не участвует в разговоре.

– Как вы думаете, Ай? – спросила Элисон. Это было первое, что разобрала Айрис.

Все уставились на нее. Никто больше не смеялся.

– Да, как вы думаете? – повторила Дженни, которая казалась намного серьезнее, чем в реальной жизни.

Во сне Айрис вспомнилось самоубийство молодой талантливой гимнастки по имени Элла Уильямс, которое произвело на нее неизгладимое впечатление. Ранней весной в субботу вечером Элла была на вечеринке в западном Лондоне. Она смеялась и танцевала, но, по словам друзей, не пила, так как была трезвенницей. Вдруг она исчезла. Все подумали, что она ушла домой, а она поднялась на крышу, стояла там и смотрела вниз. Уже наступило утро воскресенья: ледяной холод, светлеющее небо и почти безлюдные улицы, если не считать пожилой женщины с собакой, которая увидела на крыше Эллу. (Эти собачники вечно становятся свидетелями чего-то плохого.) Женщина с собакой остановилась и взглянула вверх, раздумывая, не следует ли окликнуть девушку, но решила, что та просто наслаждается видом с крыши. В следующий миг она увидела, как Элла отступила на несколько шагов, разбежалась, прыгнула вниз, сделав в воздухе сальто – «точь-в-точь прыгун в воду на Олимпийских играх», как сказала женщина полицейским, – и рухнула на землю. Айрис часто думала об Элле, о ее милом детском личике, увиденном на сайте BBC, и смерти в стиле барокко. Какой живой она, должно быть, ощущала себя в полете.

– Как вы думаете? – во сне спросил ее Рич.

– Думаю о чем?

Элисон не сводила с нее глаз:

– Ай, это очень важно. Вы что, не слушали?

Айрис поднялась, напружинила ноги, как Элла Уильямс, и бросила взгляд на окно в другом конце комнаты. Розовели закатные облака. Она разбежалась и, разбив стекло, прыгнула в пространство и полетела сквозь черное небо; вокруг нее, словно подтверждая реальность происходящего, сияли звезды.

Вдруг оказалось, что она уже не летит, а лежит в одном белье на песке на планете Никта. Песок был чудесного розового оттенка, как маршмэллоу. Лучи инопланетного солнца согревали кожу, насыщали ее теплом. В какую сторону ни посмотри, пейзаж не менялся. Розовый песок и голубое небо, розовый песок и голубое небо, розовый песок и голубое небо… Какое облегчение! В каком направлении ни пойди, разницы никакой.

Айрис проснулась. Во рту у нее пересохло, к горлу подступала тошнота, но на сердце – в кои-то веки! – снизошел покой. Какая прекрасная идея… Решение всех проблем. Не совсем самоубийство, скорее полусмерть. Умирать она не хотела. Она просто хотела убежать от себя – от своей жизни, от своей работы, от планеты Земля. Наверное, часть ее останется здесь, на этой планете. Плохая часть. И она прославится.

Она открыла ноутбук и набрала в поисковой строке «никта».

3

Собеседование #1

Собеседование проходило в районе Канада-Уотер, на третьем этаже офисного здания, по виду аварийного. Лифт не работал. Поднимаясь по лестнице, Айрис с беспокойством думала, что все это окажется злым розыгрышем и сейчас кто-то выскочит из-за угла и нападет на нее. Но никого не было. Следуя указаниям в электронном письме, она без стука вошла в комнату 303. Это было небольшое квадратное помещение с черными стенами и лампочкой, висевшей над кожаным офисным стулом. Айрис села и стала ждать. Было начало мая, пятница перед Банковскими каникулами.

– Добро пожаловать на программу по набору участников в проект «Жизнь на Никте», – произнес бестелесный жизнерадостный женский голос с американским акцентом.

От неожиданности Айрис вздрогнула.

– Поздравляю вас с успешным завершением первой фазы программы.

– Здравствуйте, – сказала Айрис. – Благодарю.

– Ваше полное имя.

– Айрис Сара Коэн.

– Спасибо. Имена ваших родителей.

– Мою мать зовут Элеанор Уайт, а моего биологического отца звали Роберт Коэн.

– Почему вы сказали «биологического»?

– Он ушел от семьи, когда мне было пять лет, а год спустя умер. В общем, так себе отец.

– Почему он ушел?

Айрис фыркнула.

– Ну, почему вообще бросают детей? Потому что от них одни проблемы.

Голос ничего не ответил.

– У него пробудился интерес к религии, – пояснила Айрис. – Вот он нас и бросил. Стал ортодоксальным евреем. Не знаю, что на него нашло. Он и так был евреем, но не религиозным.

– Вас это огорчило?

– Это ведь очень личный вопрос.

– Мы зададим вам много вопросов, касающихся вашей частной жизни. Такова часть процедуры при наборе участников. Надеюсь, Айрис, вы не возражаете.

– Нет, конечно, все нормально. Как вас зовут?

– Меня зовут Тара. Я не человек, а программа для проведения собеседования с кандидатами в «Жизнь на Никте». Пожалуйста, не могли бы вы ответить на мой вопрос? – сказала она по-прежнему любезным, но твердым тоном. – Вас огорчил уход отца?

– Мне было пять лет, я не помню. У меня довольно смутные воспоминания о том времени. Я даже не помню его похорон. – Она пожала плечами. – Я привыкла. Это просто добавило грусти в мою жизнь. Все мы ей подвержены, не правда ли? Ну, то есть вы, разумеется, нет. Вы же как бы что-то вроде искусственного интеллекта?

– Да, именно. Как он умер?

– У него был инфаркт. – Она нервно сглотнула. – Ах да, у меня еще есть отчим, которого зовут Джек Уайт.

– Как рок-звезду?

– Ну да. Когда я была подростком, чтобы его позлить, напевала гитарный рифф из «Seven Nation Army».

– Забавно. Кто ваши родители по профессии?

– Мама раньше работала учительницей. Сейчас не работает. Отчим занимается недвижимостью. Точно не знаю, чем именно.

– А ваш отец?

– Он был юристом.

– Какова ваша сексуальная ориентация?

– Гетеросексуал.

– У вас есть бойфренд?

– Нет.

– Где вы выросли?

– В Лондоне. Тафнелл-парк, а до этого – Темпл-форчун.

– У вас есть братья и сестры?

– Да, сводная сестра Мона.

– Сколько ей лет?

– Э-э-э… – Айрис принялась загибать пальцы. – Ей двенадцать. В этом году будет тринадцать.

– А вам двадцать восемь – большая разница в возрасте. У вас хорошие отношения?

– Да, пожалуй. Хотя иногда я за нее волнуюсь.

– О чем вы волнуетесь?

– Она такая тихая и прилежная. По-моему, у нее мало друзей. Она учится в той же школе, где училась я. Требования там очень высокие. Ей приходится довольно трудно.

– Судя по вашей заявке, вы учились в школе Святого Петра для девочек.

– Да, семь лет.

– Сейчас она занимает третье место среди школ Великобритании. Очень солидно.

– Отец оставил мне деньги на оплату обучения в хорошей школе.

– Вы весело проводили время в подростковом возрасте?

– Да. Я хорошо училась, но часто бегала по вечеринкам. Играла в школьных постановках. Со сверстниками ладила. И сейчас в хороших отношениях со своими знакомыми. Вот почему я подхожу для Никты.

– А со школьными друзьями вы общаетесь?

– Да, кое с кем.

Айрис поймала себя на том, что начала ерзать на стуле и переступать с ноги на ногу. Осознав это, она заставила себя прекратить.

– Их немного? – предположила Тара.

– С некоторыми из них наши пути разошлись.

Они не разошлись. Просто после того ужасного поступка с ней перестали общаться.

– Вы считаете себя человеком, который легко рвет с людьми?

– Да нет, я тогда была подростком. В ранней юности это нормально, так ведь? – Айрис сообразила, что Тара никогда не была подростком, и рассмеялась.

– Вы изучали в Бристольском университете английскую филологию – верно?

– Да.

– Вам нравилось учиться?

– Да. У меня было много друзей. Окончила с отличием.

– Кто ваша лучшая подруга?

– Киран. Мы живем в одной квартире. В университете познакомились.

– Как ее фамилия?

– Вирк. В-И-Р-К.

– Чем занимается Киран?

– Она рекламный агент.

– В агентстве «Бланкет Криэйтив»?

– Да. Вы только что навели о ней справки?

– Да. Кем вы мечтали стать после окончания школы?

– Я… Если меня возьмут, это интервью покажут по телевидению?

– Разве вы не читали условия договора?

– Читала, но не помню. Там очень много всего.

– Это не будет использовано для телевидения. Собеседование проводится исключительно для набора участников, но я бы посоветовала вам перечитать условия договора. «Жизнь на Никте», Айрис, налагает очень серьезные обязательства.

– Хорошо, Тара, перечитаю.

– Ответьте, пожалуйста, на вопрос.

– Стыдно сказать, но я хотела стать актрисой. Мне всегда говорили, что у меня отлично получается. В школе мне доставались все главные роли.

– И что же вам помешало?

– Я… э-э… не знаю. Стало неинтересно. Не думаю, что у меня хватило бы способностей. – У Айрис взмокли ладони и от подмышек едва заметно запахло потом. Хоть бы это укрылось от искусственного интеллекта.

– Вы ведущий или ведомый?

– Думаю, что на самом деле я ведомый. Умею выполнять приказы. Вот почему мне кажется, что я гожусь для этой программы.

– Вы разработчик архитектуры цифровых инноваций во «Фридом энд Ко», правильно?

– Да.

– Звучит интересно. Чем вам приходится заниматься?

– Я занимаюсь цифровыми стратегиями для брендов. Интернет-разработки, контент, социальные сети и все такое прочее.

– Как давно вы там работаете?

– Почти год. До этого работала в двух других агентствах.

– Вам нравится ваша работа?

– Ну да.

– Если вам нравится работа, почему вы хотите попасть в «Жизнь на Никте»?

– Ой, извините, на самом деле мне не очень нравится моя работа. Не знаю, почему дала такой ответ. Само вырвалось. Ведь положено любить свою работу, да?

– Отвечайте, пожалуйста, честно. – В голосе Тары прозвучал намек на досаду, как у живого человека. – Что вы на самом деле думаете о своей работе?

– Думаю, что она ни в коей мере не делает этот мир лучше. Я просто помогаю фирмам продавать товар.

– Почему бы вам тогда не найти работу по душе?

– Я не представляю себе, чем еще могла бы заниматься, а бросить не могу из-за денег. А так – да, я хотела бы делать что-то другое. Что-то преследующее более важную цель. – Айрис нервно рассмеялась собственным словам.

– А «Жизнь на Никте» преследует более важную цель?

– Безусловно. Жить на другой планете – ух! Для меня было бы огромной честью участвовать в этом.

– Что вы сказали начальству, отпрашиваясь сегодня с работы?

– Что я записана на прием к врачу.

– Вы легко идете на обман?

– Это ведь безобидная ложь. В выходные у вас собеседования не проводятся, а это был мой единственный шанс. Думаю, почти всем вашим кандидатам приходится врать на работе.

– Как вы относитесь к тому, что вас будут до конца жизни постоянно снимать на видео?

– Думаю, что через какое-то время просто перестану обращать на это внимание. Я люблю сцену. Наверное, это похожие ощущения.

– Но с этой сцены вы никогда не сможете спуститься.

– Никогда?

– Почти. Правда, мы приняли решение не снимать участников в спальне и в ванной комнате.

– Тогда все будет о’кей.

– Вы станете знаменитой. Как вы относитесь к такой перспективе?

– Нормально. Понимаете, я буду слишком далеко, чтобы почувствовать, что знаменита. Мне же не придется волноваться, что кто-нибудь сфоткает, как я покупаю молоко.

– Вы больше никогда не сможете покупать молоко – и все остальное. Вы никогда не вернетесь на Землю. Вы никогда больше не увидите родных и друзей и не сможете с ними поговорить.

– Хм. Не знаю, как ответить, чтобы не показаться монстром. Будет нелегко, но я думаю, что справлюсь.

– Вам будет очень трудно: эмоционально, ментально и физически. Вы действительно хотите посвятить этому свою жизнь?

– Да. А можно мне спросить?

– Конечно.

– Почему нельзя будет связаться с Землей? Ну, то есть скорее всего это возможно, раз передачу будут транслировать через интернет, ведь так?

– Это тоже объясняется в условиях договора.

– Я знаю, но…

– Актеры не будут иметь возможности связаться с оставшимися на Земле друзьями и родными в силу технических и финансовых ограничений.

– Понятно.

Тара продолжала слово в слово зачитывать условия договора: «Контакт актеров с Землей осуществляется в единственном случае – с целью психологического освидетельствования, проводимого земными специалистами в области психиатрии».

В договоре никтианцев почему-то называли актерами.

– Кроме того, – продолжила Тара, – после консультаций с экспертами в «Никта Инк» сделали вывод, что таким образом лучше удастся следить за эмоциональным и интеллектуальным здоровьем актеров, а это и есть наша первостепенная забота.

– О’кей. – Айрис это не убедило, но она согласилась.

– Спасибо, Айрис. На этом мы завершим наше первое собеседование.

– Благодарю. Я прошла?

– Мы беседуем с тысячами людей со всего мира, и обработка результатов займет некоторое время. Мы отправим вам письмо, где сообщим, прошли ли вы в следующий тур.

– Понимаете, я очень хочу, чтобы меня взяли.

– Спасибо. До свидания, Айрис. Хороших вам выходных.

– Вам тоже. То есть спасибо. До свидания.

4

Лебедята

В тот же день Айрис, стоя в центре «Лаборатории идей» с пультом в потной правой ладони, делала презентацию о хештегах. До длинных выходных по случаю Банковских каникул было рукой подать. Тот день она помнила в деталях, от начала и до конца: тост на завтрак, собеседование в черной коробке, доклад, коктейли в баре «На восток от Эдема».

– В заключение, – сказала она, – отмечу, что хештеги, разумеется, являются неотъемлемой частью любой стратегии социальных сетей: это отличный и несложный способ увлечь потенциальных покупателей, втянуть их в обсуждение и рассказать историю бренда за пределами вашего сообщества. Но помните: прежде чем поставить тег, следует хорошенько подумать. Вопросы есть?

На нее выжидающе смотрели пятнадцать физиономий. Совещание почти закончилось, но прежде от них требовалось исполнить ритуальную пляску и задать докладчику якобы возникшие у них вопросы. Большинству к концу пятницы было уже на все наплевать, что облегчало Айрис жизнь, но ненамного. Ребенком она обожала находиться в центре внимания. Развлечения, тусовки, музыкальные вечеринки – она участвовала во всем. Трудно сказать, когда все изменилось и она стала другой. Развалиной. Пугалом из соломы и тряпок под видом человека.

– Что, нет ни одного вопроса? – сощурившись, спросила Элисон.

Капля пота, отделившись от подмышки, сползла у Айрис под шелковой блузкой по правому боку к талии. Она принюхалась и решила, что пахнет не очень. Не надо было надевать шелк – еще и пятна останутся. Эдди посмотрел на Дженни, Дженни – на Рича. Затем они уставились в потолок, надеясь, что вопрос задаст кто-нибудь другой. Наконец, руку, жертвуя собой, поднял Эдди.

– Айрис, очень интересная презентация. У вас масса свежих идей.

– Благодарю, Эдди. – Она скромно улыбнулась.

Эдди сидел вразвалку, откинувшись на спинку стула. Он провел рукой по своим всклокоченным белокурым волосам. На нем была сильно поношенная серо-голубая футболка. В компании не существовало дресс-кода, но Эдди, пожалуй, заходил уж слишком далеко. Даже не пытался скрыть, насколько ему все до лампочки.

У Айрис под блузкой с той же стороны упала еще одна капля пота.

– А вы не считаете, что иногда лучше не использовать хештеги, – сказал Эдди, – чтобы бренд казался более человечным и дружелюбным?

Айрис кивнула. Ответ Эдди не интересовал. Он просто шел ей навстречу. Она открыла рот, еще не зная, что сказать, но надеясь напичкать свой ответ любимыми словечками Элисон – постоянное обучение, вовлеченность, нарратив, синергетический эффект, аналитика, стратегия, конверсия, – и тогда все будет в порядке.

Но Элисон не дала ей произнести ни звука.

– Погодите-ка, – вмешалась она дрожащим от злости голосом. – Вы хотя бы слушали, о чем говорила Айрис?

Эдди выпрямился.

– Да, конечно.

– Хорошо. Так вот, не далее как полчаса назад она как раз и сказала, насколько важно сохранять баланс между маркетингом, выбором стратегии и гуманизацией.

Он спокойно пожал плечами – просто не боялся ее.

– Извините, Элисон. Видимо, я это упустил. – Он, как школьник, опустил голову и улыбнулся.

– Еще есть вопросы? – завершая обсуждение, спросила Элисон. – Ну, тогда, по-моему, это прямое свидетельство того, как тщательно Айрис подготовилась к презентации. Просто отлично, Ай. Действительно, высказано много ценных идей, над которыми можно поразмыслить.

Они вернулись на свои места и тут же подключились к групповому чату.

Эдди

Как насчет по стаканчику сегодня?

Дженни

о да!

Айрис

Мне один определенно не помешает

Рич

а мне двадцать

Дженни

давайте гульнем

Они не произносили ни слова, но яростно стучали по клавишам, страстно желая дождаться конца рабочего дня.

Эдди

Эдем?

Рич

ну да

Дженни

Да! Уходим по одному. Айрис?

Айрис

Да-да, я тоже

Дженни

ОК. Мы команда. Я первая. Увидимся наверху. У бассейна. Чмоки.

* * *

Стоял один из первых в году хороших вечеров, и нежно-золотистое небо вкупе с алкоголем заставили Айрис немедленно позабыть про свои несчастья. Она сидела возле голубого бассейна на крыше «На восток от Эдема» в компании Эдди, Рича и Дженни. Еще не было тепло, но и холода не чувствовалось. Из всех времен года Айрис больше всего любила весну, сулившую скорое лето. Солнце, едва начавшее клониться к горизонту, заливало их мягким светом, и от их фигур ложились длинные тени. Они смеялись и потягивали изысканные ледяные коктейли из неведомых ингредиентов.

– Смотрите, – сказала Дженни, указывая на расстилающийся внизу серебристо-голубой и коричневый город.

Все закивали и заулыбались. Дженни и Рич надели темные очки. В эту самую минуту каждый из них про себя признавал, что его можно назвать счастливчиком. Все шло как надо и даже лучше. Мир искрился, наполняя душу восторгом экстаза. Алкоголь растекался по венам, достигая пальцев, ног и мозга и даря в прохладе весеннего воздуха ощущение тепла и радости. Они костерили Элисон, эту жуткую тварь, и оглядывались украдкой, чтобы удостовериться, что сзади нет никого из «Фридом энд Ко», кто бы мог их подслушать.

Из раздевалки вышла молодая коротко стриженная блондинка в белом ретро-купальнике с высокой талией. Она приблизилась к самой глубокой части бассейна, собираясь нырнуть. Больше никто не плавал – слишком холодно. Со своим красным маникюром она напоминала звезду времен золотого века кинематографии. Жизнь идет по кругу. И хорошо бы, подумала Айрис, иметь стойкий иммунитет для защиты от этого коловращения. Девушка элегантно, почти не подняв брызг, нырнула в бассейн. Айрис отключилась от разговора, что случалось с ней нередко, и стала смотреть, как пловчиха рассекает воду. «Она намного красивее меня, – признала Айрис, – да и моложе. Но когда-нибудь мы обе превратимся в старых уродин».

– Ты в порядке? – спросил Эдди, легонько коснувшись ее плеча своим.

– Вполне.

– Еще выпьешь?

– Да, спасибо. То же самое.

Айрис быстро допила остатки коктейля и разгрызла лед, наслаждаясь на миг пронзившей ее болью. Пловчиха, подтянувшись на руках, вышла из воды. Явно не чувствуя никакой неловкости, хотя ее окружали полностью одетые люди, она выпрямилась во весь рост и отжала волосы. Она стояла так близко, что Айрис заметила гусиную кожу на ее руках и ногах. Она выглядела великолепно. Не старше двадцати пяти. Наверное, модель или актриса. Которая не думает о смерти по двадцать раз на дню.

Через мгновение небо потемнело. Как это нелепо – грустить, пусть даже совсем немного, в первую пятницу мая, накануне длинных выходных, сидя у бассейна в одном из величайших городов мира. Из-за срочной работы и собеседования в «Жизни на Никте», о котором не знала ни одна живая душа, Айрис ничего не успела спланировать. Остальные обсуждали предстоящие вечеринки, ужины, семейные сборища, вылазки за город – верный знак того, что других тем для разговора не осталось, а выпито недостаточно. На Земле, когда не знаешь, что сказать, обычно спрашиваешь собеседника: «Какие планы на выходные?»

– Айрис, а ты? – спросил Рич.

– Ничего особенного: отдохну, расслаблюсь.

– Мне бы так, – сказала Дженни. – Я к концу выходных вымотаюсь в ноль.

Славная Дженни, она на самом деле никогда не сидела на месте. Вернулся с напитками Эдди. На Айрис с неизбежностью надвигался Смог. Зияющая чернота. Уик-энд пройдет впустую. Айрис последние шестнадцать лет прожила при постоянной угрозе Смога. Она всегда была настороже, всегда начеку и умела распознавать знаки его приближения. Киран на выходные уедет с Беном, своим женатым любовником, и Айрис останется одна. Она испытала что-то вроде облегчения. Она будет упиваться Смогом, купаться в этом чувстве, целый день валяться в постели, позволять ему садиться себе на грудь, хохотать над собой. Ничто не помешает ей быть жертвой. Погодите, кажется, завтра у нее обед с родственниками. Как бы отвертеться?

Кто-то с размаху плюхнулся в бассейн, обдав их брызгами.

– Какого черта! – воскликнула Дженни.

Они просидели у бассейна до девяти; когда крышу закрыли на ночь, переместились внутрь и выпили еще по несколько бокалов непомерно дорогих коктейлей. У кого-то оказалась доза кокаина, и они по очереди побывали в туалете. Дженни настояла, чтобы они с Айрис пошли вместе. Стены туалета были красиво исписаны строчками из романа Джона Стейнбека «На восток от Эдема». Что-то о красоте и правде, что-то о свободе, о добре и зле. Саму книгу Айрис не читала. Когда Дженни склонилась над крышкой унитаза, на Айрис чуть пахнуло ее сальными волосами, но не противно – этот своеобразный землистый запах может даже нравиться, если исходит от человека, в которого ты влюблен. Айрис присела на корточки, пытаясь не думать о молекулах дерьма, висящих в воздухе, и о том, сколько народу держало в руках купюру до того, как она вставила ее себе в нос. Она сделала вдох и забыла обо всем. Кровь в ней забурлила, каждая клетка тела запела на свой лад. Смог был сдан в архив и вытеснен на задворки сознания до следующего раза, который, вполне возможно, наступит уже завтра, но никакого завтра не было – были только бар, алкоголь, друзья, город, бесконечная ночь. В два часа они на такси добрались до квартиры Айрис, где выпили джин с тоником из запасов Киран, а когда он закончился, перешли на десертное вино, которое Дженни отыскала в глубине кухонного шкафа.

Из кухни они перешли в комнату Айрис. Эдди и Айрис сели на кровать, прижавшись друг к другу, а Рич с Дженни легли на груду подушек на полу. К пяти утра в комнате настала тишина. Все казались себе какими-то резиновыми и старыми. Рич вызвал такси. Дженни ушла в туалет и там застряла. Эдди и Айрис остались вдвоем на ее кровати. Он обнял ее с улыбкой Питера Пэна. Нетландия – это разве не рядом с Никтой? Мозг Айрис превратился во что-то рыхлое и мягкое, как войлок. Во рту реально стоял привкус дерьма. Она не хотела, чтобы все происходило так, когда ее сознание отравлено химией. Она же его босс. Так нельзя. А не все ли равно? Элисон было бы не все равно.

Эдди поцеловал ее в вонючие губы. От поцелуя по ее телу побежали искры, но – вот досада – слабенькие, и не потому, что Эдди ей не нравился, а потому, что она была пьяна в стельку. Даже голову не могла держать. Они соскользнули на пушистый ковер и легли лицом к лицу, губы к губам, почти не двигаясь.

– Нам капец, – сказал он ей прямо в рот.

Айрис проснулась на кровати, под одеялом, в одних трусах. Остальные вещи кучей валялись на полу. Во рту пересохло, в носу тоже, голова была будто набита камнями. Она принялась выковыривать из ноздрей заскорузлые корки и щелчком смахивать их на пол, пока не вспомнила, что она не одна. На полу спал на спине Эдди, накрытый саронгом, который она давным-давно купила в какой-то поездке. Она не помнила, из какой страны его привезла. Саронг был красно-желтый, с фольклорным изображением солнца. Интересно, каково это – посмотреть вверх и увидеть другое солнце? Она глотнула из пластиковой бутылки. У воды был вкус пыли.

– О боже, – закрывая лицо руками, простонал проснувшийся Эдди. Он приоткрыл один голубой глаз, потом другой и тут же зажмурился.

Айрис рассмеялась.

– С добрым утром, – сказала она и провела пальцами по своим длинным волосам, которые на ощупь казались грязными и теплыми у корней.

Эдди завел руки за голову и потянулся, выставив на обозрение засохшие пятна пота под мышками своей затрапезной футболки:

– Чувствую себя хреново!

– Я тоже.

Он встал, отбросив саронг. Джинсов на нем не было. Его ноги с рельефными мускулами были покрыты светлыми волосами – ноги бегуна. Не вылезая из-под одеяла, Айрис подвинулась к стене, и он, обдав ее теплом, скользнул рядом. Обняв ее за талию, он приблизил к ней лицо для поцелуя.

– Я хотел этого с того самого дня, как ты появилась у нас на этаже, – сказал он.

– Серьезно?

– Конечно. А ты не замечала?

– Нет.

Его отросшая щетина царапала ей кожу. Он дышал ей в ухо. Ей стало очень жарко. Кровь прилила к промежности. Какое у него будет лицо, когда он кончит? Эдди притянул Айрис к себе. Это и есть счастье, думала она, настоящее счастье; такое испытывает орнитолог-любитель, заметив красивую редкую птицу. Запомни это на потом, когда на тебя опустится Смог. Запомни миг счастья.

В тот же день Айрис отправилась на встречу с родственниками в пиццерию возле Парламентского холма. Ее мучило тяжкое похмелье. На пороге ресторана в животе у нее заурчало. Они устроились в глубине зала. Мать выглядела слишком нарядно для такого скромного заведения – безупречная стрижка с высветленными прядями, жемчужные серьги, горделивая манера. Она держала спину очень прямо, как балерина, и отчетливо выговаривала каждое слово. Мона, напротив, сидела сгорбившись и глядя в стол. На ней было мешковатое черное худи и очки в тонкой металлической оправе; вьющиеся темно-рыжие волосы она кое-как собрала на затылке в неряшливый хвост. На столе стояла тарелка оливок.

– Простите, что опоздала, – сказала Айрис, усаживаясь за стол. – А где Джек?

– Он не смог прийти, – ответила мать.

– Чем же он так занят? – Айрис взяла оливку.

– Дома работает. Что-то срочное.

Отчим ни на секунду не расставался с очередным гаджетом и без конца отвечал на письма, то недовольно ворча, то фукая от досады. С Айрис они не виделись уже несколько месяцев, но она старалась не обижаться.

– Ну ладно. Как дела?

– Нормально, – подняв глаза, сказала Мона.

– У меня все хорошо, – сказала Элеанор. – А как у тебя?

– У меня все о’кей. Ну как, Мона, уже ждешь летних каникул?

– Это еще когда будет, – хмурясь, ответила Мона. – Еще только май.

– Ах да. Не знаю, почему я вдруг спросила.

«Соберись, Айрис, соберись, – пронеслось у нее в голове. – Вот бы прямо сейчас земля разверзлась у нас под ногами и мы провалились в бездну». Ну конечно, о чем еще ей думать, как не о подземных каналах. Она взглянула на сестру. Происходящее казалось ей не совсем реальным, словно Айрис отделяло от родных непреодолимое пространство. «Я вообще-то здесь? Живая?»

– А планы на лето уже есть?

– Летом мы на две недели едем на юг Италии, – сказала Элеанор. – Сняли там домик.

Айрис чуть вздрогнула. Она бы все равно не поехала, но хотела, чтобы ее пригласили.

От Элеанор это не укрылось:

– Хочешь поехать с нами?

– Да, возможно.

– А ты куда-нибудь собираешься?

– Нет, буду работать.

– Ну, и как там дела… э-э… на работе?

Элеанор никогда не произносила вслух название фирмы «Фридом энд Ко». Айрис и сама понимала, что название глупое, но почти все агентства имели такие – якобы позитивные и совершенно нелепые. Да, это была ее жизнь, ничего не поделаешь. А мать всегда мечтала, чтобы она занималась чем-то полезным, например медициной или юриспруденцией.

– Нормально, – ответила Айрис.

– Над чем ты сейчас работаешь?

– Мам, тебя же не интересует моя работа. Не надо притворяться.

– Конечно, интересует!

– Ну хорошо. Сейчас я работаю над стратегией для продвижения нового бренда органической косметики «Фарм».

– А у них хорошая продукция?

– Не знаю. Сама пока не пользовалась. Не успела.

– Хм, – подняла бровь Элеанор.

Мона молчала и внимательно, будто читала газету, изучала меню.

– Как у тебя в школе? – спросила Айрис.

– Все в порядке. – Сестра отложила меню.

– Она недавно победила в конкурсе, – вставила Элеанор. – По математике. Правда, дочка?

– Мам, хватит тебе.

– Здо́рово. Поздравляю. На выходных что делаешь?

– Ничего. Здесь с вами сижу. – Мона, не отрывая взгляда от стола, съела оливку.

Айрис примерно помнила себя в двенадцать лет, но эти воспоминания словно принадлежали кому-то другому. У нее все было хорошо – она заводила друзей, прилежно училась – но под всем этим ощущался низкий гул белого шума. Уже тогда она начинала чувствовать себя подгнившим персиком – дряблым и несладким. В школьном дневнике о ней писали, что она полна энергии, имеет задатки лидера и творческий потенциал, но внутри к ней уже присосался, как паразит, малютка-Смог. Мона была другой. Она себя не прятала. Не стеснялась своей нескладности. Айрис хотелось вытрясти ее из девочки. И предупредить сестренку: «Учись это скрывать, не то жизнь тебя сломает».

– Я в туалет, – вставая, сообщила Мона.

Элеанор проводила ее глазами и, убедившись, что Мона ее не услышит, сказала:

– Она среди лучших в целом потоке.

Айрис, не сдержавшись, рассмеялась.

– Не надо ей завидовать.

– Ей нелегко, – заметила Айрис, – а ты совсем ей не помогаешь.

– Мона не такая, как ты.

– Не такая, как я? В каком смысле? Я хорошо училась в школе. Может, не так хорошо, как Мона, но где я теперь?

– А при чем здесь я?

– Тебя я не виню.

– Айрис, она возвращается. Давай не будем.

Мона плюхнулась на стул и спрятала кисти в рукава, продев большие пальцы через специальные дырки. Подошел официант, они сделали заказ. Элеанор выбрала салат. Ее веки чуть дрогнули, когда обе дочери заказали по пицце.

Когда принесли заказ, голод Айрис куда-то испарился – вместе с остатками самообладания. Отходняк достиг высшей точки, накрыв ее отвратительной влажной плесенью. Она обливалась потом: он струился по спине, тек из подмышек, блестел на лбу, сочился из пор. Ей стоило неимоверных усилий поддерживать разговор. Мысли путались. Она кое-как заставила себя сжевать половину пиццы и выпила две диетические колы, но во рту по-прежнему было сухо, как в песчаной пустыне. Заказать третью колу ей помешал лишь настороженный взгляд матери. Она сделала глубокий вдох, но стало только хуже. Сердце трепыхалось, как испуганная птица. «Неужели мне суждено умереть вот так, давясь пиццей с пеперони и слушая болтовню матери и сестры о школьной ярмарке? Ни та ни другая не заметили ее болезненного состояния – или сделали вид, что не заметили. Айрис пошла в туалет, там ее вырвало, и ей полегчало.

– Ты сейчас куда? – спросила она Мону, когда в туалет ушла мать. – Не хочешь пойти искупаться в пруду?

– Вроде холодно еще, – нерешительно возразила Мона. – И у меня купальника с собой нет.

– Ничего, в белье поплаваем.

– Ну, не знаю.

– Пойдем просто посмотрим. Прогуляемся.

На улице сестры попрощались с матерью и направились вверх по Парламентскому холму, мимо остановившихся поболтать собачников. Айрис радовалась, что Мона согласилась пойти с ней – она была почти уверена, что та откажется и вместе с матерью поспешит домой. Айрис иногда охватывал страх, что она не очень нравится Моне, что та считает ее паршивой овцой – ребенок от первого неудачного брака, принесшего одни разочарования, бедняжка-безотцовщина, – но Айрис тут же одергивала себя: двенадцатилетние так не рассуждают. Ей хотелось быть ближе к Моне, быть, как и положено старшей сестре, готовой ответить на любой ее вопрос, особенно сейчас, когда та стояла на пороге юности – самого дурацкого периода в жизни человека. Но они привыкли к деликатной взаимной отстраненности. Когда Мона росла, Айрис не было рядом. Она училась в университете, работала, проводила время на другом конце Лондона и детьми не интересовалась.

Они пошли к Женскому пруду длинным путем, поднимаясь по зеленому холму. Воздух холодил влажную от пота кожу Айрис. Она боялась, что от нее воняет блевотиной. Рядом с ней Мона казалась такой чистой и новенькой – она ни разу не напивалась, не пробовала кокаина, не гуляла всю ночь напролет. Но, несмотря на пропасть в пятнадцать лет и двух разных отцов, они оставались сестрами.

Они дошли до леска. Под деревьями было намного прохладнее – отсюда последние остатки зимы не желали уходить. Но Айрис они только радовали. Чем холоднее вода, тем быстрее она придет в норму.

– Ты действительно полезешь купаться? – спросила Мона.

– Полезу.

– У тебя ведь даже полотенца нет.

– Ничего.

В пруду, окруженном деревьями, плавали пять или шесть женщин. Здесь ничто не напоминало город, и это нравилось Айрис больше всего. Обычно она приходила сюда летом, в жару, когда в воде и на берегу было полно народу и кругом звенели женские голоса. Но некоторые женщины купались здесь круглый год: они разбивали лед и прыгали в студеную воду. Судя по всему, они относились к другому виду, более стойкому, чем Айрис.

Сестры стояли рядом со спасателями и смотрели, как искрится под солнцем мутноватая гладь воды. Кроны деревьев еще не покрылись пышной листвой, какой украсятся через пару месяцев. Айрис разделась и осталась в черном белье, а одежду сложила поодаль. Кожа от соприкосновения с прохладным воздухом пошла мурашками.

– С ума сошла, – сказала Мона. – Холодно.

– Как думаешь, мне прыгнуть сразу или по лесенке спуститься?

– Прыгнуть легче.

Один из спасателей покосился на них, явно не одобряя робости Айрис.

– Хорошо, прыгаю. – Айрис подошла к бетонному краю пруда и посмотрела вниз.

– Давай! – подбодрила ее Мона.

Айрис высоко подпрыгнула. Холодная вода сомкнулась над головой, приняла ее и держала. На мгновение Айрис зависла под водой, ощущая, как каждый атом ее тела, встрепенувшись, пробуждается от сна, но, во-первых, было очень холодно, а во-вторых, не хватало воздуха. Она вынырнула и вдохнула полной грудью. Воздух был чистым и сладким на вкус, как за городом.

– Ну как? – спросила Мона.

– Неплохо. Прыгай!

– Ни за что.

– Ты много теряешь.

Айрис развернулась и быстро, чтобы согреться, поплыла. Ее руки резали воду, как ножницы шелк, ногам было щекотно от водорослей. Все неприятные чувства исчезли. Она брассом доплыла до конца пруда, где место для плавания было ограничено веревкой. За ней на пятачке воды покачивалось семейство лебедей: большая белая мамаша и серые мохнатые детеныши. Мама-лебедь смерила Айрис своими глазами-бусинами. Как называются детеныши лебедей? Мона наверняка знает. Развернувшись, Айрис увидела, что сестра тоже сбросила одежду. В одних трусах и маечке, без очков, Мона казалась еще моложе. Да она и была совсем юной. Тонкие ножки, узкие бедра, почти плоская грудь. Сестра завязывала в узел на затылке свои длинные, до пояса, волосы. Милая моя, подумала Айрис. Или думает так теперь, по прошествии времени. Трудно сказать.

– Прыгай! – закричала она. Спасатель бросил на нее быстрый взгляд. – Извините, – пробормотала она, но так тихо, что никто ее не услышал.

Мона спустилась по лесенке, попробовала воду большим пальцем ноги и хмыкнула. Наверное, это свойство холодной воды – извлекать, если не выжимать, радость из того, в чем ее нет и в помине. Послышался всплеск, и сестра, скрывшись на секунду под водой, вынырнула, хватая ртом воздух, и засмеялась. Айрис поплыла к ней.

– А-а-а, холодина, – сказала Мона. Ее зубы стучали, бледные щеки посинели от холода.

– Сейчас привыкнешь.

– Но я рада, что решилась.

– И я!

Они доплыли до конца пруда, где были лебеди, и Айрис спросила:

– Как называются эти детё…

– Лебедята! – не дослушав, сказала Мона.

– Я знала, что ты знаешь. А я все время забываю.

Мона гордо улыбнулась.

– Спроси у меня столицу любого государства, – пока они плавали, предложила она. – Я их учу.

– Хорошо. Швеция?

– Стокгольм.

– Австралия?

– Канберра. Потруднее что-нибудь!

– Э-э… Фиджи?

– Сува! – расплывшись в улыбке, ответила Мона.

– Ну и ну, – сказала Айрис. – Поверю тебе на слово.

– Ну, еще одну?

– Багамы?

– Ой, эту я не знаю, – сказала Мона, не особенно расстроившись. Когда рядом не было матери, она становилась другим человеком.

Сестры несколько раз сплавали туда и обратно, откладывая неизбежное: вылезти из воды, кожей ощутить укус ветра, терпеть под одеждой мокрое белье, а потом, дрожа от холода, смеяться всю дорогу до дома.

5

Судьба

К понедельнику, третьему выходному, Айрис почувствовала, что очистилась и обновилась. С субботы она не выходила из квартиры и ни с кем не говорила, кроме доставщика готовой еды, которому сказала «здравствуйте», «спасибо» и «до свидания». Завернувшись в несколько одеял, она получила феноменальную порцию телевидения и дважды мастурбировала. Эдди на выходные уехал к родителям в Кент, откуда прислал ей эсэмэску:

Привет! Тебе так же хреново, как мне?

На место тоскливого чувства одиночества пришло другое, теплое, что ты живешь в чьих-то мыслях, что не исчезла без следа. В этот уик-энд Смог так и не смог накрыть ее с головой. Ложная тревога.

Под вечер она с огромным облегчением услышала, как поворачивается ключ в замке: ее депрессия растаяла, как сахар в чашке чая. Киран вернулась из поездки на выходные с Беном, своим ужасным женатым бойфрендом.

– Приве-е-ет, – послышалось из-за двери.

Айрис лежала в постели и листала на ноутбуке разные сайты.

– Заходи!

Киран выглядела элегантной и ухоженной: волосы и высокие, до колена, сапоги отливали черным блеском, являя собой разительный контраст с застиранной футболкой, тренировочными штанами и влажными прядями, свисавшими со лба хозяйки комнаты. Айрис встала, и они обнялись.

– Как ты? – Прямо в куртке Киран села на край постели и вздохнула. В руке она держала небольшой коричневый сверток.

– Я нормально, а ты?

– Все в порядке. – Киран протянула ей посылку. – Ах да, это я снизу принесла – тебе.

Айрис положила сверток на тумбочку. Новая доставка ее таблеток.

Киран засмеялась:

– Что хоть там такое?

– Да косметика, – слишком быстро ответила Айрис. – Ну, как съездила?

– В общем, хорошо. Хорошо и плохо.

– Почему плохо? – Айрис знала почему. Но спрашивала из вежливости.

Бен был женат и имел троих детей – вот что было плохо. Киран его обожала и с ним чувствовала себя живой – это было хорошо. Чувствовать себя живой всегда хорошо. Но жена и дети Бена постоянно незримо проскальзывали в закоулки ее счастья. В их отношениях участвовали шесть человек. Киран встречалась лишь с одним.

– Знаешь, та фигня с женой Бена. Все это очень тяжко.

Роман Киран с Беном длился с перерывами уже целое десятилетие. Они познакомились в пабе в Сохо, когда ей было восемнадцать, а ему – тридцать, но вскоре он оставил ее – как раз, когда Киран поступила в университет, где подружилась с Айрис. В тот первый год их дружбы она не переставая говорила о Бене как о мессии, посланном на Землю для ее, Киран, спасения. Бен снова появился несколько лет спустя, уже состоя в несчастливом браке и будучи отцом двоих детей. Когда Айрис с ним познакомилась, она испытала сильное разочарование: Бен оказался типичным городским жителем – полным, потным, краснолицым. Он называл Киран своей «индийской принцессой». Единственное, что его спасало, – он платил за выпивку. Именно тогда она поняла: любовь – странная штука, абсолютно необъяснимая.

– Что там опять? – Айрис уже наскучила эта тема, которая всплывала в их разговорах раз сто, не меньше.

– Бен хочет от нее уйти, но у нее жуткая депрессия. Я его понимаю. Он говорит, что, если он ее бросит, она может покончить с собой. Разумеется, я этого не хочу. Лучше подожду еще немного.

– Почему он считает, что она решится на самоубийство?

– Понимаешь, в нем типа вся ее жизнь. Она не работает, сидит дома с детьми. Похоже, слишком увлекается флуоксетином. Я понимаю, почему он волнуется. Переживает за детей.

– Что ты собираешься делать?

– Потерплю еще немного. Но, конечно, не век. Скажем, до Рождества.

– Ты и в прошлом году говорила, что до Рождества.

– Ну, ты же знаешь. Мы любим друг друга. – Вздернув подбородок, Киран помотала головой. – Это нелегко, но в конце концов у нас все наладится.

Айрис не знала, что еще сказать. Она не одобряла их отношений. Не только из соображений морали, но и из-за того очевидного факта, что Киран позволяла водить себя за нос, и не только Бену. Она поддавалась внушению со стороны телевизионных передач, фильмов и песен, в которых утверждалось, что любовь стоит любых жертв и унижений. Киран была романтиком в полном смысле слова. Она верила в судьбу, верила, что ее с Беном свели высшие силы.

– В Сохо полно пабов, – часто повторяла она, – но мы оказались в одном и том же месте в одно и то же время. Разве это не здорово?

Айрис не считала, что это здорово, – козлов хватало во всех пабах Сохо, – но ни разу не высказала своего мнения, потому что любила Киран.

Зато чувства Айрис с каждым новым романом становились все слабее; они таяли подобно куску мыла под струей горячей воды. Раньше она такой не была. Летом после окончания школы она встретила Эди. У Айрис тогда осталось совсем мало друзей – из-за того ужасного поступка, который она совершила. Айрис и Эди вместе работали в кафе. Эди не очень нуждалась в работе – у нее были богатые родители, – но она была умной, щедрой и доброй; она притягивала к себе людей как магнит. Она взломала одиночество Айрис. И даже прекратив общение, Айрис думала об Эди постоянно, видела ее во сне. Та занимала особое место в подсознании Айрис, потому что была не такой, как все и служила образцом для остальных.

– Ну, тебе известно, что я об этом думаю. Не имеет смысла снова это обсуждать. – Айрис, конечно, знала, что они будут снова и снова это обсуждать.

– Да, наверное, ты права.

– Серьезно? В чем именно?

– В том, что я, похоже, запуталась.

– Ты же понимаешь, что он никогда не бросит жену?

Киран пожала плечами.

– Неизвестно, бросит или нет. – Ей не хотелось об этом думать. Жить в воображаемом мире было намного приятнее. – Я знаю твое мнение, но, когда я с ним, все выглядит совсем не так. Я могу говорить с ним на любые темы. Могу быть собой.

– А сейчас, со мной, не можешь?

– Могу, но… – Киран вздохнула и сняла куртку. Она казалась не столько расстроенной, сколько задумчивой. – Ладно, а ты как?

– Я завела интрижку с Эдди. Помнишь его? Мы с ним работаем.

Киран вздрогнула и всплеснула руками:

– Да ну? Ну и как?

– Хорошо. Правда, мы зверски напились.

– Пойду заварю нам чай, и ты все мне расскажешь.

Киран встала и отправилась на кухню. Айрис откинулась на подушки. Ее успокаивали доносившиеся из кухни звуки: Киран включила чайник, открывала и закрывала шкафы. Подруга делала все быстро, так как ей не терпелось услышать про Эдди. Возможно, как раз мы с ней и есть родственные души, думала Айрис. Киран больше всего интересует секс. Всегда побеждает секс. Все крутится вокруг секса. Секс – это дыра, в которую проваливается все.

6

Спасибо, Смог

Несколько недель Смог держался на расстоянии. Его отсутствие для Айрис компенсировал Эдди. Несмотря на весь свой цинизм, она не обладала иммунитетом к любви. Когда она слышала его имя, даже если его произносила Элисон, говоря, например: «Эдди, какие уроки вы надеетесь извлечь из своей работы над проектом по отслеживанию реакции в социальных сетях?» – оно звучало так чисто и красиво: «Эдди»!

Эдди и Эди. Эди и Эдди.

Она думала о нем постоянно, особенно когда они сидели рядом, то есть по несколько часов в день. Эдди выступал в двух ипостасях: он был мужчиной из плоти и крови и одновременно выдуманным ею персонажем, от мыслей о котором в ней поднималась теплая волна желания. В пространстве, разделяющем их столы, оба Эдди могли бы встретиться. Айрис периодически напоминала себе, что он просто человек. Возможно, такой же ужасный, как она сама, но для нее новый, что делало его особенным. Это помогало выдержать двухчасовой мозговой штурм по веб-аналитике, на протяжении которого Айрис и Эдди старались не встречаться взглядами, а в воображении рисовали себе бесчисленные картины взаимного совокупления. Мысли о сексе часто были лучше самого секса. На одном из совещаний она так себя завела, что желание, зародившись в животе, спустилось к гениталиям и пронзило все ее тело, вплоть до кончиков пальцев. Потом они занимались сексом в туалете для инвалидов, и это было восхитительно – невзирая на запах и даже на то, что она так и не кончила.

* * *

Однажды утром она проснулась с ощущением, будто ее что-то придавило. Глаза не открывались. Ненавистный Смог обхватил ее, вцепившись в тело длинными смрадными щупальцами и не давая дышать. Ей удалось встать, но он присосался к коже, волосам и глазным яблокам. В ванной на нее смотрело из зеркала серое и плоское, как тротуар, лицо. Ей казалось, что от нее воняет гнилой капустой. Она приняла душ, но это не помогло. Она вышла на улицу, купила кофе, села в автобус и поднялась на верхний ярус. Волосы еще не просохли после душа. Она сидела, прислонившись головой к стеклу и оставляя на нем влажный след, и старалась не обращать внимания на щупальца, червями вползающие в ее организм и заставляющие кровь стынуть в жилах. Сосредоточься на окружающей действительности, внушала она себе. Включи сознание. Незадолго до того она читала статью, где говорилось, что в трудных ситуациях помогает ясное осознание происходящего. Вот она, действительность: у кофе сладкий и насыщенный вкус, кондиционер в автобусе холодит кожу. Был теплый день начала лета, но в воздухе уже веяло печалью. Месяц-другой – и лету придет конец, как приходит конец всему на свете.

Они были с Эдди уже два месяца. Но их связь тоже неизбежно закончится. Когда он проявит свою сущность? А она? Что-то царапало ее изнутри, словно запертый в клетке зверь. Вот и сиди там, подумала она. В окно автобуса она увидела девочку в форме одной из частных школ: бордовый жакет с юбкой, гольфы, соломенная шляпка – она шла по улице с отцом. Он походил на еврея-юриста. На это намекали его синий костюм, обвислые щеки, лысина, очки в металлической оправе, общая придавленность грузом тысячелетий. Еврейский папа-юрист – и у нее когда-то был такой.

Девочка – ей было лет шесть-семь – подпрыгивала на тонких ножках и широко улыбалась, тогда как в походке отца читалась напряженность. У Айрис появилось странное ощущение в конечностях – они будто стали чужими. А вдруг она превращается в одного из сумасшедших с навязчивой идеей отрезать себе ноги? Ей нравилось читать о таких людях, потому что на их фоне она казалась вполне здравомыслящей. Приятно грела мысль, что ее собственное безумие зашло не так уж далеко. Она, например, ничем не напоминала бездомного психа, который вечно торчал возле здания муниципалитета Шордич и что-то выкрикивал в небо. Ее не мучили ни видения, ни слуховые галлюцинации, у нее была работа. Она вполне сходила за нормальную. Это притворство, это актерство и являлись главным делом ее жизни – намного более сложным, чем то, чем ей приходилось заниматься во «Фридом энд Ко».

На то утро у нее была назначена ежегодная аттестация. Первые десять минут в «Каморке мыслей» прошли хорошо. Элисон похвалила Айрис за увлеченность цифровыми инновациями, умение установить хорошие отношения с клиентами, навыки в сфере управления проектами. Айрис была довольна, что производит впечатление человека, которого интересует подобная чушь.

– Дело, однако, в том, – на одиннадцатой минуте сказала Элисон, – и я слышала это в офисе от нескольких… – Она чуть растянула губы в вежливой улыбке, будто заранее извиняясь за то, что последует. – Все считают вас прекрасным и ценным работником, но мы чувствуем, что вам недостает лидерских навыков. Понимаете, о чем я?

– Э-э, конечно.

Смог взял паузу. Можно было не сомневаться – в критический момент он всегда исчезал, чтобы не поставить Айрис в неловкое положение. Спасибо, Смог.

– Вот и хорошо. Значит, для вас это не сюрприз. Что мне в вас нравится, так это то, что вы знаете и сильные стороны, и свои недостатки.

Да что ты вообще понимаешь, коза, подумала Айрис.

– Говорю я об этом лишь потому, что у вас огромный потенциал! Вот, например, где вы себя видите через пять лет?

На другой планете, подумала Айрис. Если не выйдет, я сделаю пластику лица, пересадку мозга и заживу под новым именем в пустыне Сахара.

Вместо этого она сказала:

– Если работаешь в такой высокотехнологичной области, трудно представить себе, где будешь через пять лет. Идеальной, с моей точки зрения, работы, наверное, пока не придумали.

Элисон, улыбнувшись, кивнула, как мать, гордая своим чадом:

– Вот именно! Мы с вами на одной волне. Понимаете, в вас я часто вижу себя.

Глаза Айрис удивленно расширились.

– О, спасибо, – сказала она, будто услышала это от Нельсона Манделы.

– Пройдет всего несколько лет, и вы сможете занять мое место, но придется много трудиться. Просто вы пока не… – Элисон сжала руки в кулаки и стукнула по столу. Бац! – Понимаете, о чем я?

– Да, да. – Айрис тоже сжала руки в кулаки, но по столу не стукнула.

– Вам надо вести за собой других, с первой минуты. Вы должны быть как… как полководец, возглавляющий войско. Мы тоже воюем, но бьемся за то, чтобы заставить людей щелкнуть мышкой, привлечь их внимание, сделать так, чтобы они взаимодействовали с контентом…

– И больше покупали?

– Да, но вы должны видеть более широкую картину. Мы не просто обращаем людей в свою веру. Мы рассказываем им истории.

«Интересно, что бы сделал Далай-лама, – думала Айрис. – Тот добрый с виду человек в красно-желтом одеянии». Айрис знала о нем не так много, но он, наверное, велел бы ей бросить работу, отречься от собственности и стать монахиней. Возможно, в этом и заключался ответ.

– Вы прекрасно поработали на проекте «Лосось», – продолжала Элисон.

– Благодарю. – Айрис до сих пор не знала, что именно представлял собой этот проект.

– А как насчет проекта «Красная икра»?

О нем она тоже не имела понятия.

– Да, «Красная икра» – очень интересный проект.

– Согласна. На мой взгляд, он идеально вам подходит. Это отличная возможность показать, на что вы способны. Он станет вашим детищем, целиком и полностью вашим собственным делом.

Интересно, а может, Элисон решила взвалить на нее этот проект потому, что сама не знает, что с ним делать? Айрис внимательно изучала лицо начальницы. Ее белокурые волосы были аккуратно зачесаны назад, но в глазах горел какой-то темный огонь.

– С удовольствием возьму на себя ответственность за проект «Красная икра», – сказала Айрис.

– Замечательно. Так вы понимаете, что значит быть лидером?

– Ну, как сказать… Простите, понимаю, но не до конца.

– Ну смотрите… – Элисон досадливо поморщилась. – Я знаю, как неприятно получать отрицательную обратную связь, но здесь важно сосредоточиться на будущем, на вашем личном и профессиональном росте. Что нас на самом деле волнует – это вы.

Айрис едва сдержала истерический хохот, но скрыть кривую недоверчивую улыбку не смогла.

– Возможно, вам не хватает самоуверенности, – предположила Элисон. – Я понимаю, каково вам, мы обе женщины.

– Да, правда, женщины.

– Надо появляться на совещании и быть… – Бац! – Понимаете?

– Вот так? – Айрис ударила кулаками по столу. – Бац!

– Я не имею в виду в буквальном смысле. Важна ваша манера говорить, манера двигаться, манера излагать свои мысли.

– То есть особенности моего характера.

– Именно! Вы меня поняли.

– Хорошо. – Айрис стало скучно. Они попросту убивали время, играя отведенные им роли, будто плохие актеры, произносящие свои реплики слишком быстро, не стараясь быть убедительными, – скорей бы уйти со сцены и отправиться домой. Неважно, хорошо ты работаешь или плохо. Неважно, изменишься ты или нет. Главное – не выходить из роли и знать свое место. Кивать, улыбаться, обещать больше стараться, благодарить за предоставленную возможность – всегда и за все благодарить.

– Замечательно! – сказала Элисон. – Думаю отправить вас на курсы подготовки лидеров. Знаю одно хорошее место. Сама там училась. Как вам идея?

«У меня нет желания стать лидером, – хотела сказать Айрис. – Можно я им не буду?»

– Кажется, это прекрасная возможность, – сказала она ровным голосом. – Спасибо, Элисон, это было бы превосходно.

Их улыбки уже стали походить на гримасы.

– Ну, тогда вернемся к работе! – Элисон взяла свой айпад.

Обе встали. Айрис была сантиметров на десять выше ростом. Ее взгляд упал на макушку Элисон, расчерченную полосками обесцвеченных прядей. Будь на дворе каменный век, Айрис могла бы повалить ее и задушить, ведь она была крупнее и сильнее. Но каменный век остался в прошлом, а сейчас действовали другие правила. У Элисон имелось единственно значимое превосходство: она верила в себя. Они покинули комнату и разошлись в разные стороны. Направляясь к своему рабочему месту, Айрис слышала, как Элисон с грацией коровы поскакала по коридору на следующую встречу. И тут вдруг: бах! Айрис обернулась и увидела: Элисон лежала на полу, раскинув руки и ноги, с которых соскользнули туфли.

– Боже мой! – подавив смех, воскликнула Айрис. – С вами все в порядке? – Едва не поперхнувшись последним словом, она с усилием сжала губы.

– Да, да, конечно. – Элисон, порозовев от смущения, поднялась и решительно потопала прочь.

Как только она отошла на достаточное расстояние, Айрис разразилась хохотом. Ее лицо смялось, как бумага. Своим первозданным отчаянием этот смех больше походил на плач. Она рыдала от счастья при виде Элисон, распростертой на полу. Слезы струились по лицу ручьями, капая на грудь, затекая под блузку. Уже сев за стол, она подняла руку, намереваясь окликнуть Эдди, но не смогла. В конце концов, подчинившись порыву, она упала лицом на стол и нахохоталась вдоволь.

– С тобой все… в порядке? – спросил Эдди.

Она сделала еще одну попытку заговорить, но выдавила лишь:

– Не могу.

– Что, все прошло так хорошо?

– Нет, нет, не хорошо.

Она продолжала трястись, как в истерике, – еще чуть-чуть, и ее хватит удар. Ей хотелось пересматривать ту сцену снова и снова, как в закольцованном видеоклипе.

– Я так рада, что сейчас умру.

Когда ее отпустило, Айрис несколько часов просидела, уставившись в экран компьютера. Она выполнила все запланированные на день задания, отметив галочкой каждый пункт, и ответила на все письма, но поминутно заставляла себя сосредоточиться. Опять пришло сообщение из обувного магазина. Тема письма: «Мы соскучились». «Нет, не соскучились», – подумала она, в очередной раз отписываясь от них.

К концу дня все собрались на кухне, чтобы спеть «С днем рожденья» парню из бухгалтерии. Парень из-за лысины все время, даже летом, ходил в вязаной шапочке. Айрис попробовала три разных торта, поболтала кое с кем о том о сем и, чувствуя подступающую тошноту, вернулась на свое место. Она смотрела в окно на ясное голубое небо и на идущих по улице людей, слушала нестройный хор чаек – как далеко от моря они забрались – и гулкий рокот стройки. Она взглянула на потолок и подумала – наверное, в сотый раз за одну неделю, – что определенно могла бы повеситься прямо тут, на люстре. Что бы они сказали, обнаружив мой труп?

Следует чем-то заняться, двигаться вперед, вырабатывать в себе качества лидера, строить планы завоевания мира. Но на самом деле ей хотелось одного: встать и заорать: «Мне все до лампочки!» Какое бы это принесло облегчение. Возможно, остальные присоединились бы и все закричали бы хором: «Нам все до лампочки!» или даже запели бы, как оперный хор, а потом, как животные, коими они и были, принялись бы все ломать и крушить, зубами вырывать из розеток провода от компьютеров и выбрасывать их в окна, лапать друг друга и трахаться на крутящихся офисных стульях. Она представила себе, как Элисон стоит на столе, подняв руки над головой, и орет.

Быть такой везучей и такой несчастной – это было невыносимо. «Меня следует усыпить, как собаку, – думала она. – Надо уехать из Лондона. Бежать из страны, с планеты, из Солнечной системы».

После работы коллеги звали Айрис пропустить по стаканчику, но она сослалась на головную боль. Дженни уговаривала ее пойти с ними, даже взяла за плечи и потащила по коридору, как будто без нее не будет никакого веселья. Вопрос численности: лишний голос за столом, чтобы поливать грязью Элисон и убеждать остальных, что они прекрасные люди.

По пути домой Айрис терзало чувство вины. Киран не было. Айрис лежала на кровати, листала сайты с одеждой, представляя себе, как тряпки улучшат ее внешний вид. Она сохранила закладки в нескольких местах, ничего не купила, приняла душ, довела себя до оргазма, после чего ей стало стыдно, как будто кто-то мог ее увидеть и осудить. В банном халате и с влажными волосами она вернулась к ноутбуку. В половине одиннадцатого в дверь позвонили. Это был Эдди – на лице его играла беззаботная пьяная улыбка, глаза сияли. Первое, что он сделал, – залез ей под халат. Она шлепнула его по руке. Они прошли в спальню, и она позволила ему ласкать себя, но потом остановила, и они просто лежали под одеялом и курили принесенный им косяк.

– С тобой все в порядке? – гладя ее по волосам, спросил он.

Айрис выпустила в воздух длинную прозрачную струйку дыма. Эдди был явно разочарован – он надеялся на секс. Айрис была разочарована его разочарованием.

– Знаешь, у меня сегодня была аттестация, – сказала она.

– И поэтому ты в таком странном настроении?

– Если я не хочу заниматься сексом, это еще не значит, что у меня странное настроение. Я что, все время должна хотеть?

– Ну, я вот все время хочу, – ухмыльнувшись, сказал он.

– А я, выходит, должна соответствовать?

– Нет, конечно. – Он выдохнул и вздохнул одновременно. – Ладно, проехали.

В комнате пахло неопрятно и сладковато: травой и нестираным бельем. Как давно здесь поселился этот запах? Слишком давно.

– Послушай, Айрис, – сказал он, – если тебе когда-нибудь захочется поговорить со мной – на любую тему – я готов.

Она покосилась на него, издала короткий смешок и снова уставилась в потолок.

– Ты о чем? – Краем глаза она видела, что он наблюдает за ней.

– Не хочу навязываться, но ты как бы можешь ничего от меня не скрывать. Расскажи мне.

– Что именно?

– Все. Все, что тебя беспокоит.

Айрис почувствовала в горле спазм. По телу пробежал холодок. Он что-то понял? Он как-то прознал, что внутри она вся гнилая? Неужели он видит, что над ее кроватью висит злой дух Смог? Слышит, как тот смеется над Айрис, над ее слабыми попытками сойти за человека? Но как он это узнал, если даже Киран, Мона и мать ничего не знают?

Айрис ушла от ответа.

– Элисон сказала, что мне нужно вырабатывать в себе навыки лидера. Хочет послать меня на курсы.

– А вдруг это и правда тебе пригодится?

– Думаешь?

– Ну, даже если не пригодится, это не конец света. – Из уст Эдди это звучало легко и логично.

– Но сама мысль о том, что придется идти на какие-то сомнительные курсы, как будто мне не хватает…

Он бросил косяк в стакан с водой.

– На работе всегда так. Приходится играть в игры. Никуда не денешься.

Эдди никогда не встречался со Смогом. Он от него не зависел.

– На работе я провожу бо́льшую часть жизни. Не хочу играть там в игры. Мне надо, чтобы работа… – Айрис хотела сказать «приносила удовлетворение», но смутилась и не договорила. Они лежали на спине и смотрели в потолок. Она уставилась на знакомую трещину, которая бежала по побелке к углу комнаты.

– Я устала.

– Мне пора.

– Нет, не уходи, уже поздно.

Вскоре Айрис залезет под одеяло и выключит свет, а Смог займет свое привычное место сверху, пригвоздив ее к матрасу, делая ее все меньше и незначительнее, постепенно отнимая способность дышать. Эдди пошел в ванную чистить зубы, а Айрис включила мобильник, потому что именно это положено делать на Земле, когда остаешься один в комнате: залезть в телефон и оградить себя от одиночества. Там было письмо из «Никта Инк».

Уважаемая Айрис Коэн!

Благодарим Вас, что Вы пришли на первое собеседование для «Жизни на Никте». С удовольствием приглашаем Вас на второе собеседование. Пожалуйста…

Она пометила письмо, чтобы прочитать позже. Улыбка у нее на лице сияла так, что вернувшийся Эдди спросил:

– Что тебя так развеселило?

– Да какая-то фигня в твиттере.

Смог поднял свои толстые смрадные ручищи и недовольно скрылся в стене.

Среди ночи Айрис проснулась от того, что Эдди сильно прижимался к ней сзади. От него шло тепло. Она поборола в себе желание оттолкнуть его.

– Айрис, ты не спишь?

Она не ответила, но открыла глаза. Светало. Сквозь жалюзи голубело небо.

– Ты мне на самом деле небезразлична. Ты ведь в курсе, да? – Эдди говорил шепотом. Он сделал паузу, упиваясь своим признанием. – Я знаю, ты не спишь.

Айрис крепко зажмурилась. Ее пугали его слова, давили тяжестью своей пустоты, но вскоре это чувство прошло и она уснула.

7

Ужасный поступок

В ту ночь, когда Айрис пыталась себя убить, она, закутавшись в штору, стояла в своей в комнате у окна и высматривала полную луну. В интернете писали, что она должна быть, но Айрис ее не видела. Небо было темно-серое и сумрачное, не совсем черное. Ни одной звезды. Может, это знак? Ей было шестнадцать, и знаки чудились ей на каждом шагу. «Я должна исчезнуть, – думала она, – как луна».

Предыдущие несколько лет малютка-Смог набирался сил, учился ходить и говорить, копил против нее свидетельства. Она перестала участвовать в постановках. Бросила заниматься музыкой. Стала себя ненавидеть. Смоги растут быстрее людей.

* * *

За несколько недель до этого, в субботу, Айрис собиралась на вечеринку, но снизу ее позвала мама. Элеанор часом раньше вернулась домой от жившей неподалеку старой подруги Антонии. Когда Айрис вошла на кухню, мама убирала со стола. Мона сидела в детском стульчике, держала пластмассовую ложечку и гулила сама с собой. Ей было восемь месяцев.

– Что, мам? Мне скоро уходить.

Тогда все было новее: дом, кухня, Айрис, Мона и даже их мать – свои белокурые с проседью волосы она заплетала в длинную косу, которая болталась на спине, когда мать перемещалась от стола к мойке. Она уже многие годы носила именно такую прическу, но совсем скоро отрежет косу и покрасится.

Элеанор обернулась, перекинула косу через плечо и сказала:

– Сядь, Айрис. Мне нужно тебе кое-что сказать. – В ее глазах стоял страх. Она всегда разговаривала серьезно, но не с таким напряженным видом, как сегодня.

Обе сели за кухонный стол. Элеанор отложила свою тряпку.

– Не хочется портить тебе вечер. Но я все откладываю и откладываю. Всегда кажется, что момент неподходящий. А Антония считает, что надо тебе сказать, и, наверное, она права. Кажется, и Джек так думает.

– Господи, что там еще?

Мама вздохнула.

– Я уже много лет хочу тебе об этом сказать. Дело касается твоего отца.

– Роберта.

– Да. – Она пошевелила пальцами. Они дрожали. – Я никогда тебе не говорила, как он умер. А сказать надо.

Мона пискнула и засмеялась. На ее губах блестела слюна.

– От инфаркта, – сказала Айрис.

– Нет, боюсь, что это не так. Тебе, шестилетней, я не могла тогда рассказать, что случилось на самом деле. Ты была слишком мала.

Айрис сразу все поняла. У нее возникло ощущение, что ее внутренности стали свинцовыми. Получается, ей соврали. Конечно, Роберт такой же, как Айрис. Он ведь ее отец. Они одного поля ягоды.

– Как именно он это сделал? – только спросила она.

Мамины глаза расширились: догадка Айрис ее удивила.

– Твой отец болел несколько лет. Ему было трудно с этим справляться.

– Как он умер? – повторила Айрис.

Казалось, Элеанор уже пожалела, что затеяла этот разговор. Она покачала головой и прикрыла глаза.

– Давай поговорим об этом в другой раз.

– Нет, мам, скажи мне сейчас. Он умер от передоза?

– Нет, но…

Они уже говорили на повышенных тонах. Мона перестала пищать. Тихо наблюдала, будто слушая и понимая, о чем они говорят.

– Он бросился с моста?

– Айрис…

– Повесился?

– Нет.

Мона стучала своей обмусоленной ложкой по перекладине стула. Элеанор коснулась лица и отвела взгляд. Взяв тряпку, она стала поспешно вытирать стол. Разве все это не указывало на то, что она лжет, подумала Айрис. Она читала об этом в сети. Как распознать лжеца: десять основных признаков. Мама подняла глаза и сжала губы. Ее кожа была очень бледной и тонкой. Под подбородком начинала чуть провисать.

– Я угадала, да? – спросила Айрис.

– Наверное, сегодня тебе не стоит никуда идти. Мы могли бы… побыть дома, посмотреть фильм, заказать пиццу – все, что захочешь.

– Нет, я пойду.

Мама кивнула.

– Ну, если тебе так лучше, не буду тебя удерживать. Наверное, это правильно: встретишься с друзьями, отвлечешься.

Но Айрис хотела, чтобы мама ее удержала. Чтобы обняла, погладила по волосам и спела ей рождественский гимн «Ночь тиха», как было однажды, хотя стоял апрель, и это выглядело странно. Она хотела продолжить разговор, услышать мамино объяснение. И тогда тяжелое чувство в конце концов исчезло бы.

– Ничего, – сказала Айрис. – Со мной все нормально. То есть, столько лет прошло, так что…

Элеанор вяло улыбнулась.

– Какое облегчение. Хорошо, что я тебе рассказала. – Она нерешительно протянула через стол руку, но до Айрис так и не дотронулась.

Поднимаясь на второй этаж, Айрис чувствовала, как в жилах леденеет кровь. Она даже потерла руки, стараясь избавиться от этого ощущения. Отражение в зеркале показывало ей прежнюю Айрис. Она закончила макияж: золотые тени, черная тушь, бальзам для губ и дешевые сладкие духи.

– Я в порядке, я в порядке, все в порядке, у нас у всех все нормально, – шептала она, глядя в зеркало и легонько похлопывая себя по щекам. – Правда же? Да, конечно.

Она улыбнулась своему отражению и почти поверила своим словам.

На вечеринке Айрис в чужой спальне позволила мальчику залезть себе под юбку. Не просто мальчику – это был Джеймс, бойфренд ее подруги Бет. Самой Бет на вечеринке не было. Когда-то они с Айрис очень дружили, но с годами взаимная симпатия куда-то испарилась. Бет стала одной из тех девчонок, которые постоянно отпускают мелкие колкости и делают это так элегантно и тонко, что их невозможно даже упрекнуть в недобрых намерениях. Все жутко ее боялись.

Весь вечер Джеймс заигрывал с Айрис и то и дело подливал водки с колой в бокал, который она поминутно осушала, пока новость про Роберта Коэна не угасла в сознании – по крайней мере, на время. А потом у них с Джеймсом был секс. Неуклюжий и почти неприятный. Единственное, что она почувствовала, это сильный до дрожи страх в душе, который прорезался сквозь водку и почти отрезвил ее. Она никогда не считала себя способной на такой ужасный поступок. Он даже не был симпатичным. Она не знала, зачем это сделала. В итоге обоим сделалось неловко.

Несколько дней спустя Айрис получила сообщение с анонимного номера: сделанный с близкого расстояния ее снимок во время утех с Джеймсом. Она не видела, как он это сделал. Глаза ее почти все время были закрыты. Фото разлетелось. Его увидели все. И посыпались новые сообщения, со знакомых и незнакомых номеров.

КОЭН ТЫ ЧЕРТОВА ШЛЮХА

Займись этим со мной!

Понравилось небось шалава:)

В школьном коридоре Бет выкрикнула в ее сторону: «Подстилка!» – вокруг нее сгрудились смеющиеся подруги. Все так радовались. Это их по-настоящему сближало. Айрис убежала в туалет и плакала в кабинке, кусая руку, чтобы не разрыдаться в голос.

– М-м-м, как вкусно, – говорил Смог, слизывая одну за другой ее слезинки.

Так продолжалось несколько недель. Сообщения. Смог. Поздние звонки на мобильник – иногда в трубке молчали, иногда оттуда раздавалось девчачье хихиканье, но в основном это были парни, чьих голосов она не узнавала.

– Скольких сегодня ублажила? Ха-ха-ха.

– Коэн любит секс, Коэн любит секс, Коэн любит секс, – как на футболе, скандировали чьи-то голоса.

– Чертова маленькая потаскушка.

– Не собираешься свести счеты с жизнью?

Ее номер передавали из рук в руки. Все знали, что она гнилая, даже те, с кем она и знакома-то не была. Лежа в постели и сжимая в руках мобильник, она в темноте перечитывала сообщения, ждала наказания и почти не спала. Ночью она становилась центром вселенной. Днем, в школе, она была привидением, которое замечали одни учителя.

* * *

Дело было поздно ночью в среду. Все спали: мама, Джек и малышка Мона. Айрис прокралась в ванную и стала рыскать по шкафчикам. Элеанор нравилось закупать все впрок. Айрис высыпала на стойку таблетки – десятки таблеток – и проглотила их, запив стаканом воды и чуть не подавившись. О записке она не подумала. Вернулась к комнату, легла обратно в постель и стала ждать, пока Смог не заберет ее к себе.

– Роберт Коэн, чертов придурок, – шептала она. – Я иду к тебе.

Два часа спустя она проснулась – ее рвало. Не сработало. В туалете ее вывернуло еще раз, потом она надела другую пижаму и уснула. Утром она проснулась с красным воспаленным лицом.

– Наверное, желудочный грипп, – сказала мама. – Ложись в постель, я позвоню в школу.

После своего рассказа о Роберте Коэне Элеанор его больше не вспоминала и больше никогда о нем не говорила – по крайней мере, вслух. Иногда она смотрела на Айрис, особенно когда они были вдвоем, и в ее голубых глазах появлялась печаль. Айрис считывала это выражение как «сожалею, что отец убил себя», хотя оно могло означать нечто совершенно другое.

– Да, – согласилась Айрис. – У нас в школе грипп.

И никому ничего не сказала. Пока два года спустя не встретила Эди – и даже тогда об этом никто, кроме Эди, не узнал.

Так было лучше. Мама бы с этим не справилась. Джек отправил бы ее в психушку. Узнали бы в школе. Ей бы ни за что не удалось замять эту историю. Чокнутая Коэн. Прослыть шалавой – и так хуже некуда, а тут еще…

Ближе к вечеру она прокралась в комнату Моны и в сумерках смотрела, как спит сестра. Шторы были задернуты. Закрытые веки Моны отливали фиолетовым. Пухлое и чистое личико, нежное и новое. В своей радужно-полосатой пижамке и розовых носочках она дышала глубоко и ровно. Потрясающе, как у такой крохи работает инстинкт дышать, жить, развиваться. Наверное, когда-то я тоже была такой.

– Мона, я идиотка, – прошептала она. – Прости меня, пожалуйста.

Дыхание ребенка участилось, ресницы дрогнули. Слышала ли она сестру? Нет, ей просто что-то снилось.

– Отец меня не любил. И я его не виню. – Айрис хотелось плакать, но на нее навалилась жуткая усталость. Внутри была пустота. Все вышло с той рвотой. – Но я больше никогда так не буду. Никогда. Обещаю тебе.

Она наклонилась и поцеловала головку младенца. Мона пахла сладким молоком. Райский запах.

8

Собеседование #2

Айрис опять сидела на вращающемся стуле в комнате с черными стенами.

– Айрис, добро пожаловать на второе собеседование, – сказала Тара.

– Спасибо, что позвали.

– Из более чем 500 тысяч претендентов лишь 10 тысяч человек со всего мира дошли до этой стадии отбора участников. Поздравляю!

– Ух ты, здо́рово! А как вы отбираете людей?

– Мы стараемся найти оптимальное соотношение разных личностных характеристик и навыков.

– Так, понятно.

– Вы все еще хотите попасть в «Жизнь на Никте»?

– Конечно. Поэтому я здесь.

– Некоторые приходят на собеседования из любопытства. Несколько человек явились, чтобы написать о нас статьи.

– Ах да, я читала про это в «Гардиан». Но я не журналист. Больше специалист по вопросам контент-стратегий.

– Навыки такого рода очень пригодятся на Никте.

– Отлично.

– Итак, первый вопрос: с кем из своего окружения вы наиболее близки?

– Трудно сказать. Наверное, другие называют семью, но это не мой случай. Думаю, с Киран, моей подругой. Мы живем в одной квартире уже много лет. Ее я знаю лучше, чем родную сестру.

– Поясните, пожалуйста.

– Мы с сестрой росли не вместе. Я намного старше.

– Не могли бы вы рассказать подробнее? Вот что вы говорили о ней на первом собеседовании.

В комнате зазвучал записанный голос Айрис: «…иногда я за нее волнуюсь… Она такая тихая и прилежная. По-моему, у нее мало друзей».

– Как странно слышать собственный голос, – заметила Айрис. – Не знаю, не могу объяснить. Просто мне кажется, что она не радуется жизни. Нет, это слишком сильно сказано. Ей крупно повезло во многих других отношениях, и для нее все еще изменится. Ближе всего я с Киран, но не уверена, что это навсегда. Друзья, похоже, появляются и исчезают. Именно Мону я люблю больше всех.

– Как вам удастся справиться со своими чувствами, навсегда покидая Киран и Мону?

– Мне будет тяжело… мучительно. С Киран в конце концов все будет в порядке – у нее полно друзей. Мона заботит меня гораздо больше. – Она ненадолго замолчала. – Понимаете, я не психопатка. Это будет самый трудный поступок за всю мою жизнь. Не уверена, что вы ждете от меня именно такой ответ, но я по-прежнему хочу, чтобы меня взяли.

– Мы не ждем запрограммированных ответов и уж точно не стремимся набрать психопатов. Из этого ничего не получилось бы – ведь мы хотим построить сообщество. Если вы так любите Киран и Мону, зачем вам жить на Никте?

– Любовь к двум людям не в состоянии удержать меня здесь.

– Вы несчастливы?

– Нет, у меня все хорошо. Я счастлива.

– Тогда почему?

– Хочу изменить свою жизнь, сделать ее особенной. Знаю, это звучит ужасно, но, наверное, я хотела бы, чтобы меня запомнили – хоть как-то.

– А что здесь ужасного?

– Не самая благородная цель, так ведь? На работе я занимаюсь пустяками. Я хочу делать больше. Принести пользу миру, даже если для этого надо покинуть его.

– Вы когда-нибудь любили?

– Да, когда была подростком. Возможно, это была не совсем любовь, но она была мне очень дорога.

– Как ее звали?

– Эди.

На самом деле Айрис было унизительно сознавать, что Эди все еще живет в ее мыслях, как не желающий освобождать квартиру нахальный постоялец. Айрис так часто видела ее во сне, что порой забывала, что они не виделись десять лет. Разве не Эди на каком-то кошмарном музыкальном фестивале жарила на костре маршмеллоу? Разве не с ней вдвоем они плавали в Северном море? А когда выбрались на берег, разве Эди не сказала, что ближе ее у нее никого нет? Но это были просто сны. Десятки снов. Нет, сотни.

– А фамилия?

– Долтон.

– Эди Долтон?

– Эдит Долтон.

– А второе имя?

– Не помню. Вы что, собираетесь ее искать? Мы не общаемся много лет. Я даже не знаю, где она сейчас. Может, в Лондоне, но это не точно.

Разумеется, Айрис пыталась ее найти – бесчисленное количество раз, – но Эди не особенно мелькала в сети. Айрис не желала верить слухам: что Эди опустилась, стала наркоманкой, что ее отправили в психушку – это не могло быть правдой. Она предпочитала собственные воспоминания, которые с каждым годом становились только ярче и живее. Как они часами валялись на траве в лесопарке Хампстед-Хит; каким золотом отливали шелковистые коротко стриженные волосы Эди; в какой болезненный экстаз она целых два месяца вводила Айрис, изумлявшуюся своим чувствам. Воспоминания и сны Айрис, переплетаясь, создавали вечно юную восемнадцатилетнюю Эди Долтон, маячок надежды. В каком-то смысле Айрис вполне устраивало, что Эди не появляется в сети. Хорошо, что они не пересекались последние десять лет. Увидеть Эди сегодня означало бы крушение всех фантазий.

– Если вы дойдете до следующей стадии программы набора, – сказала Тара, – мы, возможно, свяжемся с некоторыми людьми из вашего окружения. Среди них может оказаться и Эдит Долтон.

– Пожалуйста. Хотя не думаю, что она будет вам чем-нибудь полезна.

– Сколько у вас было сексуальных партнеров?

– Четырнадцать.

– Случались ли у вас интрижки на одну ночь?

– Да. Но немного.

– И как они вам?

– Не самый лучший секс.

– Как часто вы употребляете спиртное?

– Довольно часто.

– Вы знаете, что на Никте не будет спиртного?

– Вот и хорошо. Я не алкоголичка.

– Но вам может этого не хватать? Как вы думаете? Скорей всего, вы обнаружите, что вам недостает многих мелочей, которые сейчас кажутся незначительными.

– Откуда вы знаете?

– Там уже есть люди.

– Да, я слышала.

– Это специализированная команда инженеров и ученых. Они строят дом для сообщества «Жизнь на Никте».

– Они скучают по Земле?

– Да, очень.

– Жалеют, что перебрались на Никту?

– Ни один из них в этом не признался.

– Ну вот видите.

– Айрис, вы довольны своей жизнью на Земле?

– Разве вы уже не задавали этот вопрос?

Тара не ответила. Айрис поймала себя на том, что сидит скрестив руки на груди. Она разняла их и опустила. Когда она была ребенком, мама всегда внушала ей: «Не скрещивай руки на груди – это придает тебе суровость». Но теперь она не знала, куда их девать.

– Похоже, это вопрос с подвохом, – заметила Айрис. – Если ответить, что я ненавижу свою жизнь на Земле, вы подумаете, что для Никты я слишком несчастна. Если скажу, что мне нравится жить здесь, вы решите, что я не хочу на Никту.

– Никакого подвоха. Это две крайности. Между любовью и ненавистью есть целый спектр чувств.

– У меня нет ненависти к жизни на Земле. Она такая, какая есть. Думаю, что на Никте жить интереснее. Жизнь там принесет мне больше удовлетворения.

– Понятно. У меня есть несколько вопросов о состоянии вашего здоровья.

Сердце стукнуло у Айрис в груди, словно под порывом ветра хлопнул пластиковый пакет. Ладони вспотели. Она потерла их друг о дружку и положила на колени.

– Как вы в целом оцениваете свое здоровье?

– Как хорошее.

– Были ли у вас какие-нибудь проблемы со здоровьем?

– Кроме обычной простуды и гриппа – нет. Однажды я сломала ногу. А так нет, больше ничего.

– Вы принимаете регулярно какие-нибудь лекарства?

– Нет.

– Как вы помните из условий договора, мы, к сожалению, не в состоянии взять тех, кто принимает лекарства, – у нас нет для этого возможностей.

– Конечно. – За несколько недель до этого Айрис читала обзорную статью о том, что «Жизнь на Никте» дискриминирует инвалидов, людей с психическими и хроническими заболеваниями. – А что, если человек заболеет уже там?

– Там будут врачи, но мы стремимся свести необходимость в медицинской помощи к минимуму.

– Понятно. Но что будет, когда закончатся лекарства?

– Как вы, вероятно, видели на сайте, проект «Жизнь на Никте» пока находится в первой фазе осуществления. В течение следующего десятилетия мы надеемся отправить туда намного больше людей и материальных объектов. В итоге планета обретет самодостаточность. Там появятся хорошо оборудованные лаборатории и больницы – как на Земле.

– Понятно.

– Как у вас со зрением?

– Кажется, стопроцентное.

– Вы когда-нибудь лечились от психического заболевания, в том числе от тревожного расстройства или от депрессии?

– Нет. – «Не слишком ли быстро я ответила?» – подумала она. Сердце сделало небольшой танцевальный пируэт, но она не обратила на это внимания.

– Посещали ли вас когда-нибудь суицидальные мысли?

– В каком смысле? – Она изобразила искреннее непонимание.

– Вы когда-нибудь думали покончить с собой?

– Никогда! – притворно ужаснулась она.

– Если вы дойдете до конца программы, мы проведем тест на наркотики.

– Пожалуйста.

– Вы даете нам разрешение заглянуть в вашу медицинскую карту?

– Да.

– Замечательно. Там, за дверью, вы найдете форму. Пожалуйста, подпишите ее. Если записи в медицинской карте не соответствуют нашим требованиям, мы сами организуем для вас медицинский осмотр. – Тара вдруг перешла на официальный тон: – Мы свяжемся с вами, если вы пройдете в следующий тур.

– Благодарю вас, Тара.

– Хорошего дня. До свидания.

Раздался щелчок, наступила тишина. Айрис вышла из черной комнаты. Коридор после нее казался слишком светлым. Она прислонилась к стене и дала глазам время привыкнуть.

9

Я хочу выиграть

Розовую таблетку Айрис проглотила за сорок минут до начала занятий на курсах лидерства в Лондонской бизнес-школе. Дело было в конце сентября, утром пятницы. Комната, где проходили занятия, выглядела наспех отремонтированной: сияющий новизной линолеум, зеленая пластиковая мебель, подвесной потолок и репродукции картин Энди Уорхола в рамках с изображениями Мэрилин Монро, Элвиса Пресли и коровы. Дюжина стульев, расставленных в форме подковы перед двумя классными досками. Почти все стулья были заняты лицами обоего пола в возрасте от двадцати до сорока, кроме одного мужчины в костюме, лет пятидесяти с небольшим. Ты, парень, уже опоздал, подумала Айрис. Да и я тоже.

– Привет, – сказала она, садясь рядом с ним. – Меня зовут Айрис.

От неожиданности он резко поднял голову.

– Привет. – Его волосы были того же серого оттенка, что и мешковато сидящий костюм. – Меня зовут Джон.

Они пожали друг другу руки, ладони у обоих оказались влажными. Айрис, пряча свою за спиной, обтерла ее о джинсы.

– Айрис, кем вы работаете?

Она набрала в грудь побольше воздуха, как делала всегда, прежде чем вслух произнести название своей должности.

– Я разработчик цифровых инноваций в рекламном агентстве. – Она улыбнулась и чуть закатила глаза, намекая, что осознает всю абсурдность названия должности, которую не считает своей главной характеристикой.

– Звучит внушительно.

– Меня устраивает, – рассмеялась она.

– А можно спросить, что это значит? Я немного отстал от жизни.

– Ну, если попросту, то я работаю над цифровыми стратегиями для брендов.

Джон кивнул, хотя было не ясно, понял он, о чем речь, или нет.

– А вы? – спросила Айрис.

– Я начальник службы ИТ в благотворительном обществе душевного здоровья.

– Что привело вас сюда?

– Мы недавно приняли в отдел нового сотрудника, и глава нашей организации решил, что мне нужно подучиться. Раньше у меня никогда не было подчиненных, понимаете?

– Я тоже в этом деле новичок.

– Да, только я-то уже вышел в тираж. Сколько человек у вас в подчинении, Айрис?

Ей нравилось, когда новые знакомые запоминали, как ее зовут. Это означало, что им не все равно. Или что им что-то от нее надо. Но не в случае с Джоном.

– Сейчас один, – задумчиво сказала она. «И я с ним сплю!» – Моя начальница хочет, чтобы я развивала навыки лидерства.

– Вот оно что.

В комнату размашистым шагом вошел мужчина в серой футболке с длинными рукавами и в черных джинсах. Коренастый красавчик с прилизанными темными волосами, неестественным загаром и пронзительным взглядом, которым он обвел собравшихся, каждого приветствуя легким кивком, как бы говоря: «Да, я могу разобраться с тобой, и с тобой, и с тобой».

Все замолчали. Он дважды хлопнул в ладоши, привлекая к себе внимание, хотя все и так уже смотрели на него.

– Отлично, отлично, – сказал он. – Добро пожаловать в рабочую группу «Кратчайший путь к лидерству», где лидерами становятся, а не рождаются. – Он был англичанином, но говорил с неестественно монотонной интонацией, явно желая сойти за американца или даже австралийца. – Меня зовут Адам Сиклер-Джонс, и сегодня я помогу вам найти в себе лидера. Вам нравится такая перспектива?

Все что-то промычали – нечто уныло согласное.

– Надо же, и это все? Я тут говорю вам, что собираюсь в следующие несколько часов изменить вашу жизнь, а вы в состоянии только протянуть: «Ну ладно»? Наши занятия не похожи на другие учебные курсы. Запомните мои слова. И если результат вас не удовлетворит, я лично верну вам деньги из своего кармана. А теперь я снова задам вопрос, но на этот раз прошу быть энергичнее. Готовы? Вам. Нравится. Такая. Перспектива?

– ДА! – сказали все, потому что их с раннего возраста научили подчиняться людям, требующим от них больше энтузиазма – на рок-концертах, на работе, дома, в постели.

– Совсем другое дело! – Адам Сиклер-Джонс хлопнул в свои мясистые ладоши. Из-под выреза футболки у него пробивались наружу густые черные волосы. Он закатал рукава, обнажив волосатые руки. Не человек, а горилла. Интересно, думала Айрис, спина у него тоже мохнатая? Эта мысль ее возбудила, хотя она никогда не питала слабости к поросшим шерстью мужчинам. Физиология брала свое: его тестостерон сводил ее с ума. Айрис даже вообразила, как Адам Сиклер-Джонс придавливает ее своим телом.

– Ау? – обратился он к ней. – Вы слушаете?

– Извините.

– Прошу максимум внимания. Другой возможности научиться этому у вас не будет. А теперь пусть каждый представится, немного расскажет о своей работе и о причинах, по которым оказался здесь. Начнем с вас. – Адам указал на Айрис. Вид у него был строгий, как у кинозвезды в роли школьного учителя в плохой картине.

– Привет, меня зовут Айрис. Я разрабатываю архитектуру цифровых инноваций в рекламном агентстве, осуществляю управление проектами разных клиентов, занимаюсь стратегиями взаимодействия с социальными сетями, контентом, маркетингом и развитием бизнеса. Здесь я потому, что хотела бы обрести уверенность в себе как в лидере.

Адам кивнул, но в его глазах не отразилось ничего, будто мыслями он витал где-то еще. Наверное, в извращенных сексуальных фантазиях, предположила Айрис. Или качается на силовом тренажере в спортзале, обмениваясь приветственными жестами с мускулистыми дружками.

– Меня зовут Джон, и я начальник службы ИТ в благотворительном обществе душевного здоровья. Наш отдел расширился, а у меня маловато опыта руководства, вот я и решил кое-чему здесь поучиться.

– Меня зовут Эми, – сказала женщина с красными волосами и такой же помадой, в бордовом костюме. От ее наряда и манеры держаться так и веяло самоуверенностью. – Я возглавляю отдел маркетинга в банке. На руководящей должности работаю давно, но подумала, что имеет смысл освежить свои знания, поучиться новому в этой области.

И так один за другим.

– Меня зовут Рут.

– Меня зовут Стив.

– Меня зовут Мэдлин.

– Меня зовут Холли.

Разные имена. Разные должности. Разная жизнь.

– Меня зовут Том, – сказал симпатичный темноволосый мужчина лет тридцати с небольшим. – Я директор по маркетингу в кинопрокатной компании. Зачем пришел, не знаю. Начальник велел.

Это произвело на Айрис впечатление.

– Вот что, Том, – сказал Адам. – Это совсем не тот подход, который нам сегодня нужен.

– Не тот? А почему?

– Разве вы не горите желанием получить новые знания и обрести уверенность в себе?

– Уверенность в себе? – Том огляделся по сторонам. – И куда же она запропастилась?

– Я вижу, вы считаете себя зрелым мужчиной. Но, мой друг, я вижу и кое-что еще. Передо мной человек, который боится личностного роста. Впрочем, если вы не желаете здесь находиться, можете покинуть класс.

Почти никто из присутствующих не желал здесь находиться, но они не могли покинуть класс без уважительной причины. Например, сказав начальнику: «Тренер сделал расистское замечание, это было отвратительно, и я ушел». Или еще лучше: «Я получил сообщение от мамы, что умер мой дядя, и мне пришлось немедленно вылететь в Австралию».

– Нет, нет, я останусь, – сказал Том.

– Ну и хорошо, – ответил Адам. – Приступим.

Сначала он предложил им ролевую игру, где они с Томом изображали коллег. Адам пытался убедить Тома, что им следует уволить копирайтеров и нанять на их место стажеров с минимальной оплатой труда.

– Том, мы же сэкономим кучу денег! – волновался Адам.

– Чепуха. Зачем менять опытных специалистов на каких-то молокососов? Это не принесет пользы ни им, ни нам.

– Чтобы что-то написать, надо просто связать вместе несколько слов! Любой справится!

Том сломал «четвертую стену»:

– Какая у вас по сценарию должность?

– В каком смысле? Том, вы же знаете, что я вице-президент по вопросам цифрового маркетинга и информационного взаимодействия.

– Я просто не представляю себе, как человек вашего статуса и с вашим уровнем компетентности вообще может такое предлагать.

– Снято! – Адам хлопнул в ладоши. – Вы должны проникнуться этим моментом, чтобы все заработало, чтобы извлечь уроки. – Он указал на голову Тома. – В целом хорошо сработано, но не бойтесь стоять на своем. Не ограничивайтесь объяснением, почему оппонент не прав. Будьте тверды. Скажите, что не намерены идти у него на поводу. Максимум уверенности в себе.

– А вдруг он тоже уверен в себе? Рано или поздно кто-то должен сдаться.

– Но вы-то хотите выиграть?

– Выиграть в чем?

– В жизни, черт тебя дери, в жизни!

– Какого хре…

– Отвечай на вопрос.

– Господи. Ну да, наверное.

– Наверное?

Эми, нервно дернувшись, подняла правую руку. Айрис заметила, что лак у нее на ногтях тоже красный. Видимо, ее любимый цвет.

– Я хочу выиграть, – сказала Эми.

– Выиграть в чем?

– В жизни!

– В чем хочешь выиграть ты? – глядя на Тома, спросил Адам.

– В жизни, – сдался тот.

– А вы? – спросил Адам Айрис.

– Э-э, в жизни, – ответила она, хотя понимала, что не хочет выигрывать. Как вообще выигрывают? Каковы основные признаки успеха? Богатство, слава, популярность, социальное положение, регулярный секс с привлекательным партнером? Айрис-то знала, что можно все это иметь и быть несчастным.

– Повторяйте все за мной: «Я хочу выиграть», – сказал Адам. – Я хочу выиграть! Я хочу выиграть!

– Я хочу выиграть, я хочу выиграть, – зазвучали голоса, окрашенные разной степенью скуки или энтузиазма.

– Люди, это ваш новый девиз. Девизы сыграли ключевую роль в моем становлении бизнес-лидера и успешного сторонника самосовершенствования. Хотите верьте, хотите нет, но когда-то я был таким, как вы, – руководитель среднего звена, залипший на скучной работе, плывущий по течению, выбирающий легкие пути вместо того, чтобы заявить о себе. Глубоко внутри я знал, что способен на большее, стоит только приложить усилия. Однажды я проснулся и подумал: что я к чертям делаю? Жалкий неудачник. Посмотрел в зеркало и сказал: «Я хочу выиграть». С этого все и началось. Один простой девиз способен сделать очень много для повышения самооценки.

Он замолчал, и в комнате повисла тягостная тишина. Айрис посмотрела на остальных участников. Ее вдруг охватило чувство неловкости. Она огляделась. Немытые окна и пол, такие же, как она, будущие лидеры: одни, искренне заинтересованные, конспектировали урок; другие, равнодушные, развалились на стульях и закатывали глаза. Единственным, что вселяло надежду, был стоящий в углу кулер с питьевой водой – обещание прохлады и свежести. В остальном происходящее воспринималось как жутко унизительное. Лучше уж быть сильной безмолвной гориллой, пробирающейся сквозь джунгли с детенышем на спине.

Она отключилась и позволила мыслям бродить где вздумается. На нее снизошел покой. Она ощущала себя тростинкой на ветру. Где-то там Адам продолжал – казалось, это длилось часами – бубнить о своем пути к лидерству, который, похоже, состоял в основном из выкриков перед зеркалом: «Я хочу выиграть!» и ухода с работы. Адам предложил им и другие ролевые игры, но Айрис участвовать в них не пришлось, и слава богу. Она была просто тростинкой на берегу и слушала океанский прибой, шелест сосен и крики чаек. Но вот Адам, дважды хлопнув в ладоши, объявил перерыв на обед. Они придвинули свои зеленые пластиковые стулья к зеленым пластиковым столам у окна и принялись за приготовленные для них сэндвичи, снеки и напитки.

– Расскажите о своей работе, – попросил Том.

Она словно очнулась от обморока. Подняла на него глаза. Они сидели за столом и ели сэндвичи; каждому полагалось по пакету чипсов и яблочного сока. Набор еды для детей. За их столом сидели еще двое, но те обедали молча. Люди, когда едят, кажутся такими уязвимыми, подумала Айрис. Будто коровы, жующие в поле траву, пока их не уведут на убой.

– Нормальная работа, – сказала она.

– И это все?

– Ну, знаете, работа есть работа. Любая работа – нормальная, если только ты не летчик-космонавт и не кинозвезда. Или не художник, который может навалить на пол кучу и продать это за миллион фунтов.

Он удивленно отпрянул и захрустел чипсами:

– Надо же, а мне моя работа по душе.

– Что именно вам в ней нравится?

– Я люблю кино. У меня прекрасные коллеги.

– Понимаю. Кино – это важно. А я помогаю фирмам продавать шампунь и йогурт.

– Почему вы не увольняетесь?

– Деньги нужны. Не знаю, чем еще я могла бы заниматься.

– Наверно, чем-то для вас увлекательным?

– Увлекательным? – повторила Айрис, словно впервые услышав это слово. Его так часто употребляли в заявлениях о приеме на работу и на всех презентациях, что его значение девальвировалось. «Увлекательность» стала пустышкой сродни гомеопатии.

– Что вы любите делать? – продолжал Том. – Есть ведь такое?

«Выпивать на природе в солнечный день, – мысленно ответила Айрис. – Нырять в пруд. Кончать».

– Не обращайте на меня внимания, – сказала она. – У меня экзистенциальный кризис.

– Сколько вам лет?

– Двадцать восемь.

– А, так у вас возвращение Сатурна, – улыбнувшись, догадался Том.

– Что-что?

– Это из астрологии. – Он покрылся румянцем и рассмеялся. Какой симпатичный, подумала Айрис. – Нет, в астрологию я не верю – я же не сумасшедший! – но астрологи называют это именно так. Когда Сатурн возвращается туда, где находился при вашем рождении, вы якобы переживаете нечто вроде кризиса – желание перемен или даже желание умереть. Это происходит каждые двадцать девять лет.

Айрис пила свой яблочный сок:

– Значит, виноват Сатурн.

Они оба рассмеялись, и Айрис задумалась: он симпатичнее Эдди?

– Как только вам исполнится тридцать, вы почувствуете себя намного лучше.

Да, симпатичнее.

– Очень на это надеюсь, – сказала Айрис.

– Или просто станете легче относиться к тому, что несчастливы. – Том поднял пакетик с соком. – Ваше здоровье.

Айрис ждала, что после занятий Том попросит ее номер, но этого не произошло. На улице они простились, и он, уткнувшись в мобильник, направился по своим делам. Небо было тошнотворного бледно-серого цвета. Она шагала прочь от здания и шептала себе под нос: «Я хочу выиграть, я хочу выиграть, я хочу выиграть» тихо-тихо, не теряя надежды, что таким образом ей удастся отпугнуть Смога. Она настолько увлеклась, что свернула не в ту сторону и оказалась у входа в Риджентс-парк.

«Вот что мне нужно, – подумала она, – свежий воздух, деревья, трава».

В парке было много собачников, мамаш с детьми, туристов, восхищающихся цветами, и привлекательных молодых парочек. Они радовались наступлению выходных, шли под ручку, пили пиво, курили, смеялись и болтали. Как это у них получается, хотелось понять Айрис. Как они научились так хорошо справляться с жизнью? Она не чувствовала себя человеческим существом. Ни даже гориллой. А просто чокнутой глупой мартышкой в человечьем обличье.

Было не холодно, но в воздухе веяло осенней свежестью. Пока она шла, сквозь облака начали пробиваться нежные персиковые лучи солнца, и небо окрасилось розовым светом. Чудесно! Даже в своем мрачном настроении Айрис не могла не заметить такую красоту. Земля великолепна, что ни говори. Но и до нашего появления на планете она жила неплохо, расточая свои дикие прелести – закаты, восходы, реки, горы, джунгли, пляжи – динозаврам и неандертальцам. Судя по изображениям, которые видела Айрис, Никта далеко не так разнообразна, как Земля. Километры одинакового розового песка. Мало кислорода. Ей предстоит провести остаток жизни в помещении и больше ни разу не ощутить на своей коже тепло солнечных лучей.

Среди гуляющих в парке она заметила смутно знакомое лицо. С этой девушкой они ходили в университете на один семинар. Энн, Энни, Анна, Ханна? С темными вьющимися волосами и зелеными глазами, она была красива до умопомрачения, как диснеевская принцесса. Айрис помимо воли смотрела на нее на семинарах, не в силах отвести восхищенный взгляд. Каково это, быть красавицей, способной свести окружающих с ума? И вот сейчас Айрис не могла вспомнить, как ее зовут. Девушка стала старше и немного поправилась, но была по-прежнему прекрасна. Она обнимала мужчину, оба смеялись. Чем она теперь занимается? Даже если чем-то незначительным, она всегда будет выделяться. С таким-то лицом! Чтобы не встречаться с ней глазами, Айрис уставилась в мобильник. Ей нравилась внешность бывшей сокурсницы, но разговаривать с ней не хотелось. В Лондоне всегда так: кого только тут не встретишь. Но даже если бы Айрис переехала в другой город или даже в другую страну, все равно могла бы случайно столкнуться с кем-то из знакомых. А если покинуть Землю, не встретишься ни с кем.

Она пролистала твиттер. Какие-то люди в другой стране взорвали себя. Вместе с ними погибли десятки других. «Я живу в комфорте, из-за чего мне неловко, – думала она. – Вот мой город. Моя завидная жизнь». Она проверила почту. Опять письмо из обувного, хотя она уже дважды отписалась. Тема письма: «Мы соскучились».

В метро по дороге от Грейт-Портленд-стрит Айрис, бездумно глядя на рекламу витаминов и средств от облысения, слушала музыку. В вагон зашла пожилая пара: элегантная блондинка со своим морщинистым мужем. Блондинка осмотрелась по сторонам, и в ее бледных влажных глазах мелькнуло что-то похожее на мольбу. К губам в красной помаде скатилась по щеке слеза. Вскоре женщина уже бесшумно рыдала. Ее муж как ни в чем не бывало глядел перед собой. «Боже», – ужаснулась Айрис. На остановке пара вышла. Поезд теперь ехал в тоннеле параллельно с другим, в одну и ту же сторону. Айрис всегда любила эти краткие моменты. Можно было увидеть людей в другом поезде: одни сидели, другие стояли. Но что это? Не может быть! Опять тот мужчина, ортодоксальный еврей с газетой «Ивнинг стандарт» из автобуса, который напомнил ей отца. Но поезд свернул, и мужчина исчез из виду. «Хватит глупостей, – закрывая глаза, решила Айрис. – Просто какой-то дядька».

10

Какой Роберт?

В воскресенье она поехала к родителям на день рождения Джека Уайта. Они давно не виделись. Элеанор была не из тех матерей, которые испытывают терпение детей постоянными телефонными звонками. Она проверяла любовь дочери на прочность, редко выходя на связь. Казалось невероятным, что Айрис росла у нее внутри и когда-то они были одним целым.

Накануне Айрис ходила с Эдди на вечеринку. Они выпили очень много пива, и теперь ей казалось, что кровь у нее в жилах прокисла.

Дверь открыла Мона. Пахло жареной курицей с картошкой. (Сколько бы Айрис отдала сейчас за один ломтик жареной картошки!) На Моне было голубое худи, большие пальцы продеты сквозь специальные дырки в рукавах, вьющиеся волосы заколоты назад. Айрис наклонилась и обняла ее.

– Как ты? В школе все хорошо?

– Да.

Что еще спросить у тринадцатилетней девчонки? Она прошли в гостиную, где был накрыт стол на четверых.

– Где остальные?

– Наверху.

– Так у тебя все в порядке?

– Ты уже спрашивала.

– Давай опять сходим поплавать. Еще довольно тепло.

При этих словах Мона вроде бы оживилась:

– Хорошо, давай.

– В следующий уик-энд?

В комнату вошла Элеанор, за ней Джек. По контрасту с женой – безупречная прическа, жемчуг – упитанный Джек был в повседневной одежде, с взлохмаченными буйными кудрями. Айрис воздержалась от объятий и поздоровалась с ним кивком и улыбкой. И тут же вспомнила, как в детстве садилась к отцу на колени и он ее обнимал. Как целовал ее в лобик перед тем, как выключить свет. Как же она про это забыла?

– Вот тебе от меня подарок. – Айрис протянула Джеку сверток.

– О, спасибо. Очень мило. – Он снял упаковку и одобрительно кивнул, увидев этикетку виски. – Хороший выбор.

– Мне… бойфренд посоветовал.

– У тебя есть бойфренд? – Он удивленно поднял бровь.

– Да, Эдди. На работе познакомились.

Элеанор кивнула и улыбнулась:

– Вот и прекрасно. Давайте к столу?

Они могли бы расспросить ее об Эдди: чем он занимается во «Фридом энд Ко», сколько ему лет, как долго они встречаются, откуда он родом. Но они просто обедали и болтали, перескакивая с темы на тему и ни в одну не углубляясь. Погода хорошая, новости плохие, еда вкусная. Когда разговор замирал, тишину нарушало лишь постукивание о тарелки вилок и ножей, да и то чуть слышное, как будто даже неодушевленные предметы стеснялись заявлять о себе в натянутой атмосфере обеда. Айрис и Мона убрали посуду и принесли шоколадный торт, который испекла Мона, но петь «С днем рожденья» не стали, потому что, по мнению Элеанор, так поздравляют только детей. «Как глупо», – говорила она, если слышала эту песенку в ресторане. Торт удался, хотя Мона передержала его в духовке и он был суховат.

Когда убрали со стола, Джек удалился к себе в берлогу на втором этаже, а Элеанор осталась приводить в порядок кухню. Айрис вслед за Моной отправилась в ее комнату, которую когда-то занимала сама, и села на ее односпальную кровать – ту самую, на которой двенадцатью годами раньше лежала в ожидании смерти. Но больше от прежней обстановки комнаты не осталось ничего: тяжелые портьеры заменили на жалюзи, бледно-зеленые стены покрасили белым, постеры с группами нью-рейв сдали в макулатуру. Вместо них Мона повесила постеры с изображениями Юпитера, Сатурна, Млечного Пути и палевых щенков лабрадора в корзинке.

– Я хочу тебе кое-что сказать, – начала Мона.

– Да?

– У меня начались месячные. – Она закрыла лицо руками и рассмеялась.

– Боже мой! Когда?

– Две недели назад.

– Поздравляю! – Айрис потянулась к ней и заключила в объятия.

Мона не отстранилась.

– Не думаю, что это можно считать достижением.

– Все равно, большое дело.

Мона покачала головой:

– Я даже немного жалею, что… Лучше бы я осталась, какой была.

– Хочешь остановиться на своих тринадцати? Правда?

– Нет, скорее на своих… восьми. Тогда я нравилась себе больше. Все было просто. Я помню, как на мой восьмой день рождения мы играли в «музыкальные стулья». Я еще подумала: «Я всегда была и всегда буду ребенком».

– Я там присутствовала?

– Кажется, нет… Мама ненормальная, правда?

– А ты что, раньше не знала?

Мона рассмеялась:

– Когда у тебя начались месячные, она тоже реагировала странно?

– Да вроде ничего. Но ей типа было неловко.

– Вот именно. Что с ней не так? У всех моих подруг матери вели себя тактично.

«У всех моих подруг»… Айрис обрадовали эти слова. Мона улыбалась, довольная собой. Она явно менялась. Может, Айрис пора перестать за нее волноваться?

Перед уходом Айрис заглянула в подвал, где мать гладила Джеку рубашки. Элеанор уже много лет не работала, но постоянно была чем-то занята. Ей редко удавалось присесть, чтобы почитать книгу или посмотреть телевизор. Айрис хотела ей кое-что сказать.

Она впилась в большой палец ногтем указательного, чтобы заглушить внутреннюю боль.

– Понимаю, что это звучит глупо, но мне показалось, я на днях видела Роберта. В метро.

– Какого Роберта? – вешая белую рубашку на перекладину, спросила мать.

– Роберта Коэна.

– Отца? – Элеанор, широко раскрыв глаза, отступила на шаг от гладильной доски. Подняла дрожащую руку и пригладила свои стриженые волосы. В глазах блеснули слезы. – Нет, этого не может быть.

– Знаю. Просто какой-то ортодоксальный еврей. Немного похож на него. Если честно, то очень похож. – Она помолчала. – Почему мы никогда о нем не говорим?

Элеанор глубоко вздохнула. Ее взгляд потемнел. Она взяла из пластиковой корзины следующую рубашку, встряхнула ее и положила на доску. Она казалась расстроенной и даже злой, но на кого? На Айрис, на Роберта, на весь свет? Айрис хотела бы ее спросить, но не могла.

– Ладно, – сказала Айрис. – Проехали. Пойду домой.

Она шагнула к матери и положила руку ей на плечо. Чуть отпрянув, Элеанор выдавила улыбку. Айрис потянулась было ее обнять, но ей не хватило смелости.

– Ты всегда была очень на него похожа, – сказала Элеанор, подняв на Айрис глаза. – Я и сейчас вижу в тебе его. – Руки у нее дрожали, но она продолжала работать: переворачивала рубашку, разглаживала каждую морщинку. Закончив, она повесила ее на перекладину.

– Я заметила это, когда исчезли все таблетки, – вдруг сказала она.

Бух, стукнуло у Айрис сердце.

– Какие таблетки?

Мать не стала доставать из корзины очередную рубашку, но стояла, уставившись на гладильную доску.

– Тебе в тот день нездоровилось. Ты тогда была подростком. Я нашла в мусоре пустые упаковки.

– И ничего не сказала?

Мама подняла на нее глаза. По щекам у нее текли слезы. Она с усилием сглотнула.

– Айрис, я испугалась. Не знала, что делать. Боялась навредить. Ведь я не смогла помочь твоему отцу…

– И ты решила вообще ничего не делать?

Они обе молчали. Слышался гул водонагревателя.

– А Джек знает?

Элеанор отрицательно покачала головой и утерла слезы:

– Нет, я ему не говорила. Вообще никому не говорила. Я чувствовала себя такой беспомощной…

Айрис попятилась от нее к двери:

– Как ты могла?..

– Ты считаешь меня плохой матерью? – Ее взгляд заледенел. – Это ведь не я ушла из семьи.

– Боже мой, мама. Я бы не назвала то, что он сделал, «уходом из семьи».

Ответить Элеанор было нечего. Айрис и не ждала от нее ответа. В своем стремлении оторваться от жизни мать зашла слишком далеко. Айрис молча поднялась по лестнице и ушла, понимая, что они уже никогда не вернутся к этому разговору.

* * *

Неделю спустя они с Моной снова были на пруду. Теплая погода не выдержала испытание временем. В воздухе чувствовалась уже настоящая осень; волшебные голубые с золотом дни остались в прошлом. Над ними нависало типично английское белесо-пасмурное небо. Деревья сменили окраску на красно-бурую, но в этом была своя красота. Темная холодная вода больше не искрилась. Почему они не приходили сюда, когда было жарко? Им было так хорошо вместе, и с каким удовольствием они рассекали по воде туда и сюда, почти не разговаривая! Шевелись, не останавливайся, не то замерзнешь.

На этот раз они подготовились: взяли полотенца, купальники и даже солнцезащитный крем – надежда умирает последней. Они насухо вытерлись и легли на траву, прижавшись друг к другу, подстелив одно полотенце и укрывшись вторым. Мона дрожала всем телом. Айрис растерла ей замерзшие руки. И вдруг, о чудо, белесое небо расступилось и вышло солнце. Оно их согрело и даже заставило отбросить верхнее полотенце. Они загорали в тишине, воображая, будто уехали куда-то на каникулы, и не думая о покрывшей тело гусиной коже.

Всю неделю после разговора с матерью Айрис пребывала в отвратительном настроении. Неделя включала ежедневные попойки, сидение в интернете, потные презентации, слезы, беготню в туалет на работе, где ее рвало, звонки семейному врачу, которые она тут же сбрасывала, и такой пьяный секс, что наутро она о нем уже не помнила. В пруду она все это с себя смыла.

Мона положила сестре голову на плечо. Айрис гладила ее по кудрявой голове, как маленькую. Но она уже не девочка, ей тринадцать. Она почти женщина. Способная зачать и родить ребенка. Но пока можно делать вид, что это не так.

Они задремали, а когда через час проснулись, кожа у Моны покраснела. Все-таки надо было намазаться кремом.

– Хочешь еще окунуться? – спросила Айрис.

– Не-а. – Мона потерла глаза и закинула свои тонкие руки за голову. – Развезло.

Завернувшись в полотенца, они сменили купальники на сухое белье, оделись и направились к родительскому дому, откуда Айрис, простившись с сестрой, дойдет пешком до наземной станции Госпел-Оук и сядет в поезд до дома. Она не знала, что больше им не суждено вместе плавать и надо было еще разок окунуться, хотя бы на минутку, даже если им совсем этого не хотелось.

11

Эксперимент

Киран собиралась с любовником в Париж, и Айрис решилась на эксперимент – провести эти дни в одиночестве. Она взяла отпуск на неделю и ничего не сказала Киран. Их близость имела границы. У каждой были собственные кости, мозг, пищеварительная система и кожа, и это их разделяло. Наблюдая за Айрис годами, Киран знала, что с ней что-то не так, хотя они никогда это не обсуждали. Но она понятия не имела, насколько глубока ее тоска. У нее тоже были свои секреты.

Эксперимент опирался на шесть правил:

1. Если кто-то будет звонить, – говори, что ты уехала.

2. Прислушивайся к интуиции.

3. Наслаждайся одиночеством и покоем.

4. Делай то, чего вообще-то никогда не делаешь.

5. Живи настоящей минутой.

6. Не торопись.

Неважно, где она проведет отпуск, главное – вырваться из привычной среды. Общаться исключительно с незнакомыми людьми. Айрис хотела исчезнуть и понять, каково это – бросить всех.

– Еду к родственникам в Корнуолл, – объявила она коллегам.

– Не знал, что у тебя там родные, – сказал Эдди, который не был и никогда не будет знаком с семьей Айрис.

– Двоюродная бабка.

– Где именно?

Он задавал слишком много вопросов. Ее трюк с «родственниками» на него действовал слабо.

– В Сент-Айвсе, – назвала она один из известных ей городков Корнуолла. Она никогда там не бывала.

Айрис встретилась с Эдди в субботу вечером. Начало эксперимента она назначила на полночь. Они пошли в ресторан в Сохо, где подавали изысканные блюда на малюсеньких тарелках, и не поняли, наелись или нет. Но обстановка там была приятная. Говорили они в основном о работе, как ветераны, которых способна увлечь только тема войны. Они с Эдди тоже дали последний бой. Это был трехчасовой мозговой штурм, посвященный выбору манеры речи черного лабрадора по имени Гектор – главного героя рекламной кампании приюта для животных. Высшей степени маразма дискуссия достигла, когда Элисон воскликнула: «Я вас умоляю! Гектор так ни за что не скажет!»

Эдди предложил заплатить за обоих, и это было мило с его стороны – он зарабатывал меньше, чем она, – но Айрис настояла на оплате пополам.

– Поедем к тебе или ко мне? – спросил он.

– Прости, – сказала Айрис, – но у меня поезд рано утром. Лучше разойдемся по домам.

– Я могу уйти после тебя.

– Да нет, мне еще собираться… Наверное, придется встать в шесть.

Он вдруг показался таким беззащитным: потупленный взор, печально сжатый рот. Веснушки, так умилявшие Айрис несколько месяцев назад, делали его инфантильным и уязвимым.

– Что происходит? – спросил он.

– В каком смысле?

– Ты ведешь себя странно, и уже давно.

– Пустяки. Я просто устала.

– Это все из-за того, что мы вместе работаем.

– Да.

– Может, нам стоит подумать о дальнейших действиях?

– О дальнейших действиях? – Айрис рассмеялась. – Прямо слышу голос Элисон. Давай устроим мозговой штурм о наших отношениях, выведем проект на следующий уровень.

– Какая ты циничная. – Эдди смотрел в стол. – Я хоть тебе нравлюсь?

Айрис, внезапно испугавшись, взяла его за руку:

– Конечно, нравишься! Эдди, ты мне очень нравишься.

Казалось, его немного отпустило.

– А может, нам поискать другую работу? Кто первый найдет, тот уволится.

– И ты согласишься уйти из «Фридом»?

– Да нет, наверное. Кто ненавидит «Фридом» больше: ты или я?

– Конечно я, – сказала Айрис. – Мне и следует уйти.

Эдди пожал плечами:

– Я тоже не против уйти. Я не хочу заниматься этим всю жизнь.

Айрис все еще держала его руку и теребила ему пальцы:

– А есть что-то, чем ты хочешь заниматься?

Эдди отрицательно помотал головой:

– Нет. А у тебя?

Айрис думала о Никте с ее неменяющимся светом и о том, как восхитительно далека она от Земли, от жизни, от всех, от Эдди.

– Вообще-то нет.

Он проводил ее до автобусной остановки на Оксфорд-стрит. Айрис настойчиво просила Эдди не дожидаться с ней автобуса, и в конце концов он ушел. Она смотрела, как он шагает к станции метро. Как только он скрылся в толпе, Айрис с остановки двинулась назад, к Сохо. Эксперимент начался. Время было чуть за полночь.

Узкие тротуары Уордор-стрит были запружены людьми, настроенными хорошо провести время. Айрис ничем среди них не выделялась – случайный прохожий решил бы, что она идет в бар или в ночной клуб. И все-таки она отличалась от остальных, потому что не следовала в заданном направлении. В ресторане она выпила только два бокала пива и сейчас чувствовала себя удивительно трезвой. Ярко освещенные ночные улицы искрились оживлением. Она свернула налево, потом направо и пошла прямо. Всю жизнь прожив в Лондоне, она все еще могла заблудиться в Сохо. Улицы здесь походили одна на другую. На Никте ориентироваться будет легче. И ей больше никогда не грозит заблудиться.

На другой веселой улице перед барами и клубами толпился подвыпивший народ. У газетного киоска сидела на бордюре девушка с длинными темными волосами и бледным круглым лицом. Она смотрела широко раскрытыми, как в ступоре, глазами; рядом стояли ее друзья. Немного поодаль мужчина мочился прямо на чью-то черную лакированную дверь. Айрис свернула в боковую улочку, которая, если не считать работника ресторана с сигаретой, выглядела до жути пустой, что в Вест-Энде в субботу вечером редкость. В конце улочки она свернула направо и услышала наверху, прямо над собой, шум вечеринки; звучал знакомый шлягер, перекрываемый звуками голосов. Она подняла голову и увидела на балконе группу женщин в платьях и на каблуках: они, дрожа от холода, курили.

– Все хорошо? – спросила одна.

– Нормально, – ответила Айрис.

Они помахали ей вслед. Айрис продолжала путь. Никто из ее знакомых не жил в центре города. Район Сохо принадлежал мультимиллионерам. На Никте не будет ни денег, ни социальных различий – всеобщее равенство. Сделав круг, она снова вышла на Уордор-стрит. Свернула налево, на Оксфорд-стрит, и миновала бездомного мужчину лет пятидесяти с двумя симпатичными джек-рассел-терьерами – их белая шерстка сияла в ночи. Айрис бросила в бумажный стаканчик двухфунтовую монету.

– Благослови вас Бог, – сказал бездомный и поцеловал одну из собак.

Айрис краем глаза заметила красную вспышку – это ехал ее ночной автобус. Она бросилась было бежать, но вспомнила шестое правило: не торопись. Ну и ладно, другой подойдет. Она гуляла уже целый час и чувствовала, что утомилась.

В ту ночь Айрис несколько часов лежала без сна, размышляя, не свидетельствует ли ее эксперимент о том, что она сходит с ума. Она рассуждала так. Люди совершают всякие странные поступки: убивают друг друга, затевают войны, держат в качестве домашних любимцев змей. В сравнении с этим ее эксперимент – пустяк. Некоторые, как, например, чертов придурок Роберт Коэн, даже бросают детей. Она и в мыслях не называла его отцом, потому что почти все воспоминания о нем как об отце давно сгинули в темных, неведомых областях мозга. Остались лишь крошечные расплывчатые намеки: Роберт Коэн читает ей книжку, укладывает ее спать, царапает ей щеку своей щетиной, причиняя боль и радость. Вот и все. Остальное стер Смог.

«Неужели я уже тогда, в пять лет, была такой дрянью?» – думала она.

«Но как ты об этом догадался? По каким признакам?»

Айрис уснула, лишь когда сквозь жалюзи проник ярко-белый солнечный свет.

Она проснулась около полудня: за окном шелестело на ветру дерево. По нему можно было точно сказать, какое сейчас время года. Лучше всего оно выглядело весной, когда на нем распускались бледно-розовые цветы. Хуже всего – зимой, когда превращалось в окостеневший голый скелет. Сейчас дерево начало ронять свои пылающие желто-бурые листья. Айрис всегда замечала эти перемены, но никогда раньше не признавала, что они будят в ней такие разные чувства – надежду, горечь потери, восхищение. «Зато теперь, когда я одна, я могу точно это оценить», – подумала она, но тут же легла снова в постель, отключила от зарядки мобильник и следующие два часа потратила на всякую дребедень в интернете.

Бо́льшую часть дня она так и провалялась, читая все подряд в телефоне, потом на ноутбуке, потом пялясь в телевизор. В душ пошла только около четырех часов, со стыдом думая о тех, кто к этому времени успел пробежать пятнадцать километров, встретиться с друзьями за бранчем и по воскресной традиции поставить запекаться мясо с приправами и всем что положено. Те, кто вел себя правильно, сейчас наслаждались заслуженным отдыхом, в отличие от нее, которая едва проснулась. Они вывесят фотки своих достижений: веселые красивые лица родных и близких, радующихся жизни, с хештегами типа #воскресныетусовки, #нашакомпания, #лучшиедрузья.

Целый день она не выходила из квартиры. Еды в доме почти не было, но она обошлась. На обед съела яичницу с черствым тостом, на гарнир – ломтики огурца с солью и ложку арахисовой пасты. На ужин – обжаренный рис с яйцом. Желудок остался полупустым, но ей хватило. Хорошая тренировка перед Никтой. В условиях договора были слова:

Несмотря на то что мы ставим своей целью обеспечить всех участников вкусным и полноценным трехразовым питанием, оно будет относительно умеренным по сравнению с тем, к чему они привыкли на Земле. Продуктов животного происхождения в наличии не будет. Вся пища будет растительной и органической и состоять в основном из продуктов, выращенных на нашей ферме.

Ну, по крайней мере, она станет непритязательнее, что само по себе достойно. Как Будда. Веган! На Земле вегана из нее не получилось бы.

Она выключила свет.

Завтра надо купить продуктов.

Как-то ночью ей не спалось, и она решила пройтись до старого центра Лондона. Раньше она никогда не ходила туда пешком, во всяком случае из Клэптона. Она сверилась с мобильником: до Оксфорд-сёркус было чуть больше восьми километров. Ей по силам. Прислушивайся к интуиции. Она надела толстые носки и прямо на пижаму натянула старые спортивные штаны и стеганую куртку.

Темную пустынную улицу оживлял только птичий щебет. Айрис пошла к сторону Нижней Клэптон-роуд, где уже попадались люди: проезжали мимо в машинах, сидели в автобусах, торопясь к слишком ранней утренней смене. Ей встретились два человека: рабочий в комбинезоне и тяжелых ботинках и сумасшедшая, бормотавшая что-то себе под нос. Правило 4: «Делай то, чего обычно не делаешь».

– Здравствуйте, – обратилась к женщине Айрис.

Женщина остановилась, удивленно вытаращив глаза. На ней было наверчено много слоев одежды, одна вещь поверх другой, все разного цвета и из разного материала. Процентов на шестьдесят она состояла из тряпок и только на сорок оставалась человеком.

– Он все ближе, он все ближе, – сказала женщина, уставившись на Айрис и одновременно бродя взглядом где-то в потустороннем мире.

– Кто ближе? – спросила Айрис.

– Сама знаешь. Конец.

– Конец света?

– Не, подружка. Не говори глупостей. Конец ночи.

– И правда. Хорошего вам дня.

– И тебе, милая!

Айрис продолжила путь. Ей не спеша перешла дорогу лиса. После Хакни-Даунс Айрис свернула в район Далстон. Магазины были еще закрыты, хотя на некоторых горели неоновые вывески. Мимо проносились, шурша шинами, автомобили. Обычно, если она шла пешком одна, то слушала музыку или какой-нибудь подкаст, но сейчас просто вбирала в себя звуки жизни. Каждая птица выводила свою трель. Удивительно, что они поселились здесь, в городе, а не среди зеленого раздолья полей. Должно быть, привыкли, как и Айрис.

Из района Хакни она переместилась в Ислингтон и двинулась по Боллс-Понд-роуд и Эссекс-роуд, где улицы выглядели вылизанными и пахло деньгами. Над Хакни тоже витал дух богатства, но не так ощутимо. У входа на станцию «Энджел» было на удивление многолюдно. Служащие банков в костюмах безупречного кроя ехали на работу в Сити. Кто рано встает, тому платят больше всех; кто рано встает, тому платят меньше всех: банкиры, строители, пекари и уборщики, а между ними – никого, кроме Айрис.

В Клеркенвелле стояла мертвая тишина. Все архитектурные и конструкторские бюро были закрыты. Жители квартала, известные своим тонким вкусом, еще только просыпались. Мимо пробежала одна из них – блондинка в черном спортивном костюме. Она казалась такой чистой, что можно было, не задумываясь, есть у нее с руки. Это каким надо быть праведником, чтобы выходить на пробежку до восхода солнца! Некоторые коллеги Айрис это проделывали. И даже если они были отвратительными людьми или на выходных принимали наркотики, все равно смотрели на других сверху вниз.

Она дошла до Холборна, и народу на улице прибавилось, но не намного – настоящая жизнь начнется здесь через час. Ногам было жарко, особенно между пальцами, подмышки взмокли, но Айрис не чувствовала усталости, только жажду. Около Тоттенхэм-Корт-роуд она купила бутылку воды, осушила ее и продолжила путь от Оксфорд-сёркус в центральный квартал Мейфэр, один из самых богатых в городе. Кто, черт побери, здесь живет? Люди, для которых деньги – как вода из-под крана: пей сколько хочешь и не думай о цене. Только они не пьют воду из-под крана.

Когда она дошла до Гросвенор-сквер, небо приобрело призрачный бледно-голубой цвет. На площади царила тишина. Птичий гомон стих, даже больные хромые голуби не издавали ни звука. Айрис остановилась возле входа в старое здание американского посольства – оно было закрыто, рядом ходили охранники.

В этот момент она услышала приближающийся стук копыт. Лошади появились на площади с противоположной стороны. Утреннее солнце серебрило их лоснящиеся шкуры. Одной масти, одного роста, почти без упряжи, но попарно соединенные уздечками, они шли рысью, ряд за рядом. Два или три десятка лошадей, каждая – копия остальных, каждая великолепна. Айрис огляделась – охранники испарились. Никто не восхищался этим зрелищем, разве что пара зевак из окон домов. У нее возникла куча вопросов, но она вспомнила правило номер 5: «Живи настоящей минутой». Лошади исчезли вдали.

Айрис купила кофе и на автобусе доехала до дома, где ей удалось несколько часов поспать. Остаток дня она провела просматривая сайты с одеждой, и не заметила, как пролетело время. Она купила три вещи, зная, что вернет их. Позже, когда она уже лежала в постели с закрытыми глазами, перед ее внутренним взором продолжали мелькать платья. Она пожалела, что не сняла на видео тех лошадей. Не потому, что хотела запостить фото в социальных сетях, а просто из страха, что они – плод ее воображения.

В пятницу вечером, часов в десять с чем-то, Айрис пошла в Хакни-Сентрал. Она боялась случайно наткнуться на знакомых, которые в Лондоне попадаются на каждом шагу. У парня, что курил возле паба, была такая же джинсовая куртка, как у Эдди, и такие же вьющиеся светлые волосы. Парень обернулся – разумеется, это был не Эдди. Девушка на автобусной остановке – вроде это Бет, ее бывшая подруга? Те же злые синие глаза. Нет, не она. И все же здесь было небезопасно. Кто-нибудь узнает Айрис и поймет, что о поездке в Корнуолл она наврала. Она повернула в сторону дома.

На углу – там, где Мэр-стрит пересекается с Нарроу-Вэй, – Айрис заметила плотно закутанную фигуру. Еще одна сумасшедшая. На ней был розовый хиджаб, и она сосредоточенно смотрела перед собой. Миновав ее, Айрис оглянулась. Женщина оставалась абсолютно неподвижной. Может, изображала статую? Кто-то вроде уличной артистки.

Но тут женщина вдруг ожила и ткнула пальцем в Айрис:

– Ты.

Мимо проехал двухэтажный автобус. Айрис краем глаза заметила на верхнем ярусе мужчину, одетого в черное, с длинной бородой. Она снова обратила взгляд на женщину:

– Да, это я.

Дома Айрис легла в постель и наконец крепко заснула. В полседьмого утра зазвонил будильник на телефоне. Она прямо на пижаму надела пальто, вышла из дома и направилась в сторону Уолтемстоуских болот. На улицах было довольно безлюдно, но пятничное оживление еще не совсем стихло, особенно в некоторых местах. В одном из многоквартирных домов праздник еще продолжался. Два или три человека сдавленными одиноко звучавшими голосами подпевали Стиви Уандеру, «For once in my life». Добравшись до болот, она постаралась не поддаться испугу. Высокая трава щекотала ей лодыжки. Фонарик был не нужен, так как от города шло голубовато-зеленое сияние. Беспорядочной симфонией раздавались птичьи трели. Птицы кружили у Айрис над головой темным облаком. Если бы на нее напали, никто бы не услышал крика, который потонул бы в птичьем гомоне. В середине поля, заросшего увядшими цветами, она легла на спину, раскинув в стороны руки и ноги, и стала смотреть на светлеющее небо. Если ее возьмут на Никту, она больше никогда не увидит птиц. По крайней мере, этих птиц, этого неба, этого солнца. Она прикрыла веки, чувствуя его тепло на своем лице.

– Что вы здесь делаете? – услышала она. – С вами все в порядке?

Она подняла голову. На нее озабоченно смотрела пожилая женщина. За ее спиной, высунув розовый язык, терпеливо ждал бордер-терьер.

– Со мной все в порядке, – сказала Айрис.

– Может, скорую вызвать? Вы случайно не наркоманка?

– Нет, я просто слушаю птиц.

– Что? – Женщина удивленно отпрянула. Собака сочувственно тявкнула.

– Честное слово, я в порядке.

Женщина пошла дальше. Айрис снова легла и закрыла глаза. Проснулась она только к полудню, дрожа от холода и вся в росе. Щеку карябало что-то влажное и шершавое. Она открыла глаза и рассмеялась: черно-белая колли лизала ей лицо. Хозяин собаки смотрел на Айрис сверху вниз. Его взгляд выражал жалость и страх.

– Ох, слава богу! – сказал он. – Вы живы.

– Да. – Айрис, моргая, смеялась и гладила собаку. – Извините, что напугала. Я просто приобщалась к природе.

День, несомненно, был в разгаре. Солнце стояло высоко, ярким пятном сияя на идеально голубом небе – явно нездешняя картина, но с английской горечью в воздухе.

– Ладно, – сказал мужчина. – Просто хотел удостовериться.

Киран вернулась на следующий день в мрачном настроении – в самом конце поездки ее бойфренд признался, что не готов уйти от жены. Айрис сказала Киран, что на работе на прошедшей неделе все было нормально.

12

Собеседование #3

Заключительное собеседование было не похоже на предыдущие. Айрис поняла это, как только вошла в черную комнату и увидела по одну сторону стола Эди Долтон. По другую сторону стоял свободный стул. На лице Эди сияла многообещающая улыбка.

– Какого?.. – Айрис осеклась, вспомнив, что ее снимают, и тоже улыбнулась. – Эди. Какими судьбами?

– Сюрприз, – подняв бровь, мягко сказала Эди.

Айрис не видела Эди десять лет. У нее по-прежнему были коротко постриженные волосы, но уже не золотистые – они потемнели до пепельно-каштанового. В бледных щеках появилась пухлость, которая ее не красила. Когда Эди встала, она показалась меньше ростом, чем раньше, хотя быть такого не могло – ведь не сгорбилась же она. Они обнялись. Клетчатая рубашка Эди на спине взмокла от пота. Сердце у Айрис забилось, как дикий зверь в клетке, – никак не усмирить. Дыхание у нее участилось, мысли метались в мозгу. Как на ее месте поступил бы Далай-лама?

– Как ты здесь очутилась? – спросила она. – Что происходит?

– Айрис, рада снова вас приветствовать, – сказала Тара. – Поздравляю вас, вы дошли до финальной стадии программы набора на «Жизнь на Никте». Садитесь, пожалуйста.

Айрис села напротив Эди. С потолка бил яркий и резкий, как прожектор, свет. Остальная часть комнаты тонула в полумраке. У Айрис возникло ощущение, что она снимается в детективе, в сцене допроса в полиции.

– На финальной стадии программы, – сказала Тара, – мы приглашаем к участию в собеседовании кого-нибудь из прежних знакомых кандидата.

– Собеседование проведет Эди?

– Скорее, это просто разговор. К его окончанию я вернусь. Эди проведет его в соответствии с процедурой.

В комнате наступила тишина. Ничто не указывало на уход Тары, не раздался никакой щелчок, но атмосфера как будто сгустилась. Айрис осталась наедине с Эди. Они не виделись и не разговаривали с момента, когда Айрис просто перестала отвечать на ее звонки. Вдруг их отношения начали вызывать у нее чувство омерзения. Айрис не предполагала тогда, что всю жизнь будет о них вспоминать.

Они посмотрели друг на друга и вздрогнули. Находиться вдвоем в одной комнате было невыносимо.

– Зачем ты на это согласилась? – спросила Айрис.

– Не знаю. – Эди пожала плечами. – Меня эта история заинтриговала. – Она почесала затылок и улыбнулась.

– А ты изменилась.

– Много воды утекло.

– Я про тебя всякое слышала.

Эди рассмеялась:

– Не стоит верить всему, что болтают. Хотя некоторые слухи, возможно, были правдой.

– Чем ты сейчас занимаешься?

– Я ландшафтный архитектор.

Айрис удивилась:

– Звучит привлекательно.

– Так и есть. Мне очень нравится, – она явно говорила искренне.

Голос Эди изменился до неузнаваемости. Десять лет назад у нее был самый роскошный тембр, какой когда-либо приходилось слышать Айрис. Теперь весь блеск стерся, уступив место более шероховатым модуляциям. Из-за этого она казалась неестественной, словно богачка, играющая роль простушки. Айрис почувствовала болезненный спазм в желудке. Эди Долтон, маячок любви и надежды, осыпался у нее внутри, как разрушенное взрывом здание.

– Так о чем мы должны говорить? – спросила Айрис.

– О чем угодно.

– Что они тебе сказали?

– Что ты хочешь перебраться жить на другую планету. Но это же полный дурдом, Айрис?

– Так ты пришла меня отговаривать?

– Типа того.

– Почему они позвали тебя? Почему не кого-то из моих друзей?

– Почему ты перестала со мной общаться?

– О боже. – Айрис закрыла лицо руками. – Мне было восемнадцать. Я не знала, что мне делать. Я любила тебя, Эди. Не могу это объяснить.

Эди опустила взгляд. Ее руки лежали на столе, пальцы растопырены. По-прежнему длинные и изящные, как у пианистки, они были покрыты мелкими татуировками: точками, треугольниками и другими геометрическими фигурами. Под ногтями была грязь.

– Они дали мне не так много информации. Только сказали, что, скорее всего, именно я смогу убедить тебя остаться. – Она подняла глаза – совсем не такие, какими их помнила Айрис, – матовые, а не блестящие светло-карие. – Ты правда меня любила?

Сейчас Айрис так не казалось. Версия Эди с пухлыми щеками и выговором «под кокни» отличалась от девушки, которую она любила. Задорная, ребячливая, шустрая девчонка куда-то подевалась. Если только все это не спектакль.

– Да, правда, любила.

Эди громко выдохнула, не убирая ладоней со стола.

– Зачем тогда тебе на другую планету? Чем тебе Земля не угодила?

За ней наблюдали, и Айрис об этом помнила.

– Мне кажется, было бы здорово посвятить этому свою жизнь. Вместо того, чтобы – ну, сама знаешь – целыми днями сидеть, уткнувшись в экран. Ты видела фотографии?

– Мельком. Я мало времени провожу в сети.

– Там очень красиво. У них потрясающая ферма.

– Здесь тоже есть фермы. – Она улыбнулась. – Ты больше никогда не увидишь Землю.

– Ну да, чудесное место – Земля.

– Сейчас не до шуток. А как же друзья, родные? Ты их всех бросишь?

– Люди и на Земле постоянно так поступают, и всем удается как-то это пережить.

Эди открыла было рот, чтобы возразить, но передумала.

– Как твоя семья? – вместо этого спросила она.

– У них все нормально. Моне уже тринадцать.

– Ух ты, тринадцать.

– Да, она учится в моей школе. И настоящий ботаник.

– А как мама?

– А что мама? – переспросила Айрис, недовольная вопросом.

– Ты нашла возможность все-таки рассказать ей о…

– О чем? – Айрис говорила спокойно, но в ней поднималась волна жаркой злобы. Понятно, на что намекала Эди. Она одна знала. И теперь пыталась подставить Айрис, помешать ее затее.

– Ни о чем, ерунда. – Эди помотала головой. – Извини, я перепутала.

Айрис, откинувшись на спинку стула, сжала и разжала кулаки, хотя обычно от жгучего нетерпения она подавалась вперед. Эди с интересом смотрела в стену, и Айрис проследила за ее взглядом, но ничего там не обнаружила. Как можно так быстро исчерпать темы для разговора с человеком, который являлся тебе во сне, по которому ты тосковала? Но не эта Эди была героиней снов Айрис, она просто внешне ее напоминала.

– Еще вопросы? – поинтересовалась Айрис.

Эди немного чопорно поджала губы:

– Все это время я много думала о тебе, но здесь и сейчас…

– Что?

– Вся эта история с полетом в космос… Айрис, ты делаешь ошибку. Хуже тех, что когда-то совершила я. Я профукала свою жизнь, но я здесь, сейчас, и родители меня простили, более или менее, и есть хорошие друзья. Мне кажется, с тобой… совсем другая история.

– Я была ребенком.

– И теперь ты так устала от жизни, что готова навсегда оставить эту планету.

– Я не устала. Просто хочу совершить что-то особенное.

– Нет особенных людей. Нет, и все тут. – Эди не отводила глаз и сидела абсолютно неподвижно. Даже не моргала. Как будто пыталась глазами что-то сказать.

Айрис ощутила болезненную дрожь внутри. Эди улыбнулась.

– Давай потом сходим куда-нибудь, выпьем? – предложила Айрис.

Эди в конце концов перевела взгляд сначала на потолок, потом на стену и снова на Айрис.

– Э-э, нет, не могу. Понимаешь, я больше не пью.

– Можно выпить кофе.

– Не думаю, что это хорошая мысль.

Тут в комнату вернулся голос Тары:

– Эдит, спасибо, что помогли нам в процессе набора. Теперь можете идти.

Эди встала. Айрис тоже поднялась, собираясь с ней обняться.

– Давай не будем, – подняв руку, сказала Эди.

– Но почему? – Айрис все не садилась.

– Потому. Не обижайся, ладно? Всего тебе хорошего, Айрис.

Шагнув к двери, Эди едва заметно махнула правой рукой. Айрис вспомнила, как они, поговорив по телефону, прощались по десять раз, прежде чем одна из них находила в себе силы повесить трубку.

– Пока, – сказала Айрис.

Эди не ответила. Кивнув, она открыла дверь и вышла.

– Спасибо, что принимаете участие в программе набора на «Жизнь на Никте», – сказала Тара. – Надеемся, этот опыт вам понравился и оказался интересным. Вскоре мы свяжемся с вами, чтобы сообщить результат. Хорошего вам дня! – На сей раз ее голос больше напоминал голос робота. Не то что на первых двух собеседованиях, когда она казалась почти человеком.

Разговор с Эди не показал Айрис в лучшем свете – слишком тяжелый груз прошлого тянулся за ней. Она была уверена, что ее отсеют. Ну что ж. Она вышла из комнаты и торопливо спустилась на первый этаж, надеясь нагнать Эди, но в здании было пусто. Улица оказалась запруженной людьми. Эди и след простыл.

Стоя в вагоне метро, зажатая чужими телами, Айрис думала, что на другой планете, в другой вселенной, мы все еще дети, и там сейчас лето, и оно будет всегда. Это и была планета, на которую она хотела попасть.

13

Прощальный пирог

Однажды в январе, в воскресенье после обеда, на пороге квартиры Айрис возник Эдди с букетом тюльпанов в коричневой бумаге. Он приехал на велосипеде, несмотря на то что на улице шел колючий снег. В Лондоне снег – редкость, и Айрис посчитала это добрым знаком. Ведь настала ее последняя зима на Земле.

– Черт возьми, как же холодно. – Он вошел в квартиру, потирая щеки. – Лица вообще не чувствую. А это тебе, малыш. – Он протянул ей букет и улыбнулся.

К тому времени Эдди уволился из «Фридом энд Ко» и работал в другом агентстве. Уже несколько недель они обсуждали, пока обтекаемо, не съехаться ли им. Но вопрос решился сам собой после того, как в четверг вечером Айрис позвонили из Лос-Анджелеса. На размышление ей дали две недели. С того дня ее не покидало ощущение безумной легкости и свободы. Ее охватило прямо-таки дембельское настроение.

– Как мило. – Взяв тюльпаны и не дав Эдди возможности поцеловать ее, Айрис повернулась и пошла на кухню, чтобы поставить цветы в вазу.

Тюльпаны – они до сих пор стоят у нее в глазах. Лоснящиеся розовые лепестки, на пару тонов темнее, чем песок на Никте.

Эдди чувствовал себя у нее как дома. Знал, где в холле оставить велосипед, чтобы не мешал соседям; где повесить шлем и куртку; где хранятся кофе, сахар, спагетти, соль и увлажняющий крем. Но скоро всему этому придет конец. Скоро он забудет все эти подробности, а потом в квартире другой женщины запомнит новые.

Как многие их сверстники, недавно он начал носить очки – от многолетнего сидения перед экраном зрение у всех постепенно ухудшалось. Очки ему шли. В них он больше походил на молодого привлекательного ученого, чем на специалиста по маркетингу. До прихода Эдди Айрис приняла душ, но уже успела покрыться маслянистой пленкой пота. Если он застанет ее в этом жутком виде, возможно, ему будет легче ее отпустить.

– У тебя все хорошо? – осторожно спросил он.

– Да. – Айрис набрала из-под крана воды, подрезала у тюльпанов стебли и поставила их в стеклянную вазу.

– По тебе не скажешь, что все хорошо.

Она расплылась в улыбке.

– Я в полном порядке! – Вероятно, не стоило так улыбаться, это сбивало его с толку. – Хочешь кофе с пирогом?

– Какой пирог?

– С орехом пекан.

– Ну давай.

Если бы у нее была гостиная, она бы попросила его подождать там, пока она варит кофе, режет пирог и шепотом проводит генеральную репетицию своего шального признания, но гостиной у нее не было, и, чтобы заглушить тишину, она включила радио. Эдди сел за стол. Кухню наполнила западноафриканская музыка, мелодичная и проникновенная. Сквозь окна струился белоснежный свет. Слишком сильно работало отопление. Айрис поставила на стол две чашки, кофейник, бутылку молока и два куска пирога и села.

– Пирог сама пекла? – спросил Эдди.

– Да, утром.

– Хочешь подсластить пилюлю?

– В каком смысле? – Она рассмеялась, но он ее не поддержал.

– Ты никогда ничего не печешь. Что происходит?

Айрис разлила по чашкам кофе, добавила молока и помешала:

– Ладно. Я должна кое-что тебе сообщить. Тебе не понравится.

– Ты беременна?

– Хуже.

– Ты решила стать мужчиной?

– Эдди…

– Прости.

– Слышал про «Жизнь на Никте»?

– Да, – медленно произнес он. Рот у него сам собой открылся, но при этом он продолжал улыбаться, как будто заранее не верил в то, что она собиралась сказать.

– Меня взяли, Эдди. Я буду жить на Никте.

Он молчал. Испытующе смотрел ей в глаза, надеясь, что морок рассеется и она рассмеется: типа шутка. У Айрис затряслись руки. Она зажала их между коленями.

– В июне я уезжаю из Лондона. – Она смотрела в стол. – Сначала в Калифорнию для обучения, но сюда уже не вернусь. В сентябре отправляюсь на Никту. Но ты никому не говори. Мне разрешили рассказать только самым близким людям.

Она подняла глаза. Эдди по-прежнему хранил молчание. Он застыл и больше не улыбался, даже не смотрел на нее.

– Ты шутишь? Дурака валяешь, да?

– Нет.

– Я тебе не верю. – Он помотал головой.

Айрис никогда не видела его таким серьезным, таким растерянным. Совсем на себя не похожим. У Эдди все всегда было просто и логично и всем проблемам находилось решение.

– Ты первый, кому я рассказываю. Даже родители еще не знают. И Киран тоже.

– Где она? – тихо спросил он, глядя на пирог, к которому не притронулся. Глаза у него горели, а веки покраснели, как будто он вот-вот заплачет.

– У родителей.

– Значит, это прощальный пирог.

– Нет!

– Понятно. – Он поднялся и, не глядя на нее, вышел из кухни.

– Эдди.

Он схватил куртку и шлем, но не надел их, потому что хотел как можно скорее уйти. Айрис наблюдала за ним, стоя в дверях кухни.

– Эдди.

– Что? – Он смотрел в сторону.

– Я думала, ты будешь…

Он повернулся к ней.

– Что? Ты думала, я буду умолять тебя остаться? – Он говорил зло и жестко.

– У меня есть две недели, чтобы решить.

– Но ты уже приняла решение, не так ли?

Айрис не ответила.

– Чего ты от меня хочешь? – рявкнул он.

Айрис вздрогнула.

– Не кричи на меня.

– Иди к черту! Вали хоть на Луну и живи там, если хочешь.

– Это планета.

Эдди, уронив вещи на пол, вернулся и схватил Айрис за запястья.

– Ой, больно! – притворно вскрикнула она, хотя больно ей не было. Она попыталась вырваться из его хватки, надеясь про себя, что он ее не выпустит. По ее лицу потекли слезы. – Не бей меня.

– Боже, я не собираюсь тебя бить, – сказал он, перемещая руки с запястий на плечи. – Вообще, что, черт возьми, происходит?

Слезы капали с лица Айрис на футболку, пропитывая ее влагой. Из носа текли сопли, но она не могла их утереть, потому что Эдди был очень близко. Ее сотрясали бесконтрольные рыдания, она хрипела, как животное. В первый раз за долгие годы она плакала в присутствии другого человека.

– Скажи мне, Айрис. Пожалуйста.

– Я… я… я… не могу говорить.

– Просто дыши. Я никуда не уйду. Расскажи мне, что происходит.

– Не могу, Эдди, не могу.

– Что не можешь?

– Не могу, не могу, не могу тебе рассказать.

Он отпустил ее. Айрис утерла лицо ладонями и вытерла их о джинсы. Вся нежность Эдди куда-то улетучилась. Он вздохнул, как разгневанный родитель.

– Зачем ты на это идешь? – спросил он, не глядя на нее.

– Потому что я так хочу. Это моя жизнь. – Она чувствовала, как слезы на лице кристаллизуются в соль.

– Есть вообще кто-нибудь, кто тебе небезразличен?

– Что за вопрос?

– Ну, есть или нет?

Ярость закипела у нее внутри, гнев на всех и вся: на Эдди, на мать, на отца, на себя, на планету – на эту жуткую планету.

– Ты даже не представляешь себе, насколько мне не все равно.

– Вранье.

– Ты меня совсем не знаешь.

– Здесь ты права. – Он едва не рассмеялся. – На самом деле не знаю. – Его глаза предательски заблестели.

«Почему, – подумала Айрис. – Почему он обо мне плачет?»

Эдди повернулся и пошел к входной двери. Айрис последовала за ним, обняла его за талию. Он весь напрягся и отскочил – ему было отвратительно ее прикосновение.

– Не трогай меня. – Он поднял руки, как будто она собиралась его арестовать.

Она отняла ладони. Он не обернулся.

– Не уходи, пожалуйста, – попросила она. – Я ужасный человек. Сама знаю, что это так.

– Я не хочу больше с тобой разговаривать.

– Пожалуйста, никому не говори. Я должна послать тебе специальную форму…

– Айрис, замолчи.

Эдди взял вещи и вышел за дверь, спустился по лестнице со своим велосипедом и, не оглядываясь, ушел. Айрис вернулась на кухню, выпила обе чашки кофе, съела оба куска пирога и снова расплакалась – это были слезы не только облегчения, но и грусти.

Вернувшаяся вечером Киран прошла прямиком в комнату Айрис и улеглась рядом с ней на кровать.

– Ну, как родители?

Киран пожала плечами, но ее взгляд был полон любви.

– С ума сходят, как обычно. – Семья у нее была огромная: бесконечная сеть тетушек, дядюшек и двоюродных братьев и сестер, разбросанных по всему свету. Киран никогда не покинула бы Землю. Ей бы такое и в голову не пришло.

– Хочешь пирога с орехом пекан? Сама испекла.

– Еще как! – Она до сих пор была в куртке и кожаных сапогах.

Айрис принесла с кухни кусок пирога и два бокала божоле, которое Киран обожала.

– Ты сама испекла? – поразилась Киран.

– Ну да.

– И по какому же случаю? – Она села на кровати. – Погоди, дай угадаю.

– Не думаю, что у тебя получится.

Айрис, облокотившись на подушки, уселась рядом и стала пить вино.

– Знаю – ты беременна! – сказала Киран. Попивая вино, она изучала лицо Айрис. – Нет, ты же пьешь. Значит, вы с Эдди обручились? Да?

Айрис старалась, чтобы на ее лице не отразилось никаких чувств. Киран сделала еще одну попытку:

– Ты нашла новую работу?

Около полуночи, к концу второй бутылки, после того как обе наплакались и выкурили около дюжины сигарет – тех самых, тоненьких, которые Киран привезла из Парижа и потом про них забыла, – они все еще лежали в полутемной комнате, освещенной лишь настольной лампой на тумбочке, и молча смотрели в потолок.

– Не уезжай, – сказала Киран.

– Ты это уже говорила.

– И буду говорить снова и снова, пока ты не передумаешь.

– Передумывать я не собираюсь.

Киран наконец встала.

– Мне завтра на работу. – Ее длинные черные волосы падали на лицо, одежда помялась. Она подобрала с пола куртку и сумку. – Не знаю, как теперь засну, – сказала она на пороге.

– Прости.

– У меня такое чувство, что я тебя совсем не знаю.

Не дав Айрис времени ответить, Киран вышла из комнаты, хлопнув дверью.

Той ночью, лежа в постели, Айрис не чувствовала присутствия Смога. От него не осталось ни одной микроскопической частички. Она открыла глаза, села в постели и огляделась. Глаза быстро привыкли к темноте. Вот письменный стол, стул с висящей на нем одеждой, шкаф, а Смога нет.

– Ты где? – спросила она.

Ответа не последовало. Она легла и закрыла глаза. За окном заскулила лиса, будто ребенок заплакал, но Айрис ее не слышала, потому что уже спала.

На следующий день Айрис сообщила Элисон, что ее пригласили на новую сверхсекретную работу.

Элисон, похоже, была одновременно разочарована и приятно удивлена.

– Не знаю, как у нас получится найти вам замену, – сказала она.

«Легко», – подумала Айрис.

– Честное слово, вы такой ценный работник во «Фридом энд Ко». Неудивительно, что вас переманили. У вас впереди большое будущее.

– О, спасибо.

– А можно все же спросить? – Подавшись вперед, Элисон посмотрела ей прямо в глаза. – Это «Гугл»? Я никому не скажу.

– Вы довольно скоро все узнаете.

Она расплылась в широкой улыбке:

– Точно, да? Я так и думала!

На летучке Айрис поделилась новостью и с остальными. Дженни и Рич буравили ее глазами, как будто она кого-то убила. Вдруг Эдди уже все им рассказал? Ну и ладно. Это не имело значения.

Родным Айрис сообщила в последнюю очередь. Она перебрала разные варианты. В ресторане слишком много посторонних; у нее дома слишком тесно; по электронной почте – она не увидит их реакции. Она позвонила матери и напросилась в гости, сказав, что есть новости.

– А по телефону нельзя сказать? – спросила Элеанор.

– Хотелось бы лично.

– Ты обручилась? Со своим коллегой Эдмундом? – Элеанор не была знакома с Эдди, но ее голос звучал радостно – мысль о свадьбе вызывала у нее восторг.

– Его зовут Эдвард. Но тебе придется потерпеть до воскресенья.

– Но я права, да?

У Айрис было ощущение, что ее сердце сжала огромная рука. В голове пронеслись картинки: празднование помолвки, девичник с лучшими подругами, гирлянды цветных фонариков на свадьбе, мать, гордая дочерью, в нарядном голубом платье, потом младенец – дело сделано. Фотографии всех этих достижений разместили бы в сети, и все были бы бесконечно счастливы.

В воскресенье Элеанор открыла дверь и увидела Айрис одну, без жениха. Чтобы скрыть разочарование, она улыбалась изо всех сил. Они прошли в столовую, где мать быстренько убрала со стола пятый прибор. На обед были заказанные навынос суши и бутылка просекко – родители готовились праздновать.

Когда Айрис объявила о своих планах, первой неожиданно заговорила Мона. Выронив палочки, она сказала:

– Какого черта?

Джек Уайт пробасил:

– Что-что ты собираешься сделать? – Он смотрел на Айрис с непониманием и отвращением. – Ты что, совсем сдурела?

Элеанор вздрогнула от его слов. Айрис тоже.

– Джек. – Элеанор, как учительница, покачала головой, но глаз от стола не поднимала: переложила роллы темпура из пластмассового лотка на тарелку, смешала зеленый васаби с соевым соусом. Ее бледные руки дрожали. Наконец она положила кусочек суши в рот и, не встречаясь ни с кем взглядом, стала медленно жевать.

– Ты никуда не едешь, – сказал Джек.

– Я подписала контракт.

– Уверен, что еще есть время его разорвать.

– Я не хочу его разрывать.

Айрис пальцами взяла кусочек суши, окунула в соевый соус и положила в рот. Он оказался вязкий и противный, как старая жвачка. Она заставила себя проглотить, хотя ее и передернуло.

– Какого черта ты вдруг решила, что хочешь жить на другой планете? – продолжал Джек.

– Мне интересно.

– Интересно выучить иностранный язык. – Его красное лицо пошло безобразными пятнами. – Это же просто… самоубийство. Почему бы тебе чем-нибудь не увлечься? Плавать под чертовыми парусами. Взять собаку!

– Это не самоубийство. Просто чудесная возможность.

– Хм, – сказала мать, продолжая перекладывать с места на место кусочки еды на тарелке.

И снова огромная рука сжала Айрис сердце.

– Зачем ты это делаешь? – дрожащим голосом спросила Мона. – Ты больше никогда нас не увидишь. – В отличие от Элеанор она смотрела прямо на Айрис, и в глазах ее читалась мольба.

– Я понимаю, чем жертвую, но…

– Заткнись! – Мона потрясла головой. По ее лицу потекли слезы. – Ты чокнутая.

Рука сжимала сердце все крепче. Мона поднялась из-за стола.

– Ты куда? – стараясь справиться с болью, спросила Айрис.

– Мона, сядь и подожди, пока все не закончат есть, – сказал Джек.

– Нет, – отрезала Мона. – Прощай навсегда.

– Но до июня я в Лондоне.

– Какая разница. Мне до лампочки.

Мона вышла, взбежала, перескакивая через ступеньку, по лестнице и с силой хлопнула дверью своей комнаты. В течение всей сцены Элеанор не вымолвила ни слова. Айрис сомневалась, есть ли ей вообще до всего этого дело. Матери очень хорошо удавалось держать трудные темы за семью замками, будто напичканных снотворным диких зверей в клетке. Если бы Джек сейчас упал замертво, что не исключалось, поскольку он был завзятым трудоголиком, Элеанор, наверное, просто сказала бы: «Боже мой» – и продолжила есть. Вообще-то Айрис помнила моменты, когда мать выражала свои чувства яснее, но сомневалась, были ли они реальными или она их выдумала. Оба ее родителя куда-то исчезли: сначала Роберт, потом Элеанор.

– Мам, – сказала Айрис.

– Да? – Элеанор на мгновение подняла глаза на дочь и тут же их опустила.

– Что ты думаешь?

– Несколько месяцев назад я смотрела документальный фильм, – еле слышно сказала Элеанор, – об этой… планете. Мне она показалась удивительным местом.

– Меня выбрали из полумиллиона кандидатов.

– Поразительно. – Она кивнула.

«Попроси меня остаться, – думала Айрис. – Пожалуйста, только попроси».

Некоторое время все молчали. В окна застучал дождь.

– Там очень красиво, – сказала Элеанор. – Вживую, вероятно, просто потрясающе. Ты думаешь, что будешь там счастлива?

Айрис кашлянула и отпила воды. Ей внезапно захотелось плакать.

– Думаю, да.

– Айрис, мы будем по тебе очень и очень скучать. Но если ты считаешь, что будешь счастлива… – Она не договорила.

– Элеанор, ты это серьезно? – спросил Джек.

В эту самую минуту Айрис вдруг поняла, что хочет, чтобы мать рассердилась, закричала на нее, повела бы себя, как Джек, запретила бы ей уезжать. Контракт еще не был подписан. Она выжидала.

Родители больше не задавали ей вопросов, но Айрис сама обо всем рассказала. Описала собеседования в черной комнате, не упомянув об Эди – они ничего о ней не знали. Объяснила, что в тренировочном лагере в Калифорнии она и еще три человека – двое мужчин и одна женщина – сформируют группу и будут жить вместе, как одна семья. Родители слушали и в основном молчали.

– А как же Эдвард? – к концу монолога Айрис спросила мать. – Он тоже едет?

– Нет. Мы расстались.

– Жаль. Я так хотела с ним познакомиться.

Айрис отклонила предложение отчима выпить кофе. Пора было уходить. Как обычно, она не обняла и не поцеловала родителей на прощанье, а лишь помахала рукой, когда они поднялись ее проводить. Было три часа дня. Она сумела провести у них в доме два часа. На улице ее встретило серое небо. Солнце садилось. «Когда я покину Землю, – думала она, – я больше никогда не увижу темнеющего неба». Ну и что? Сколько закатов нужно увидеть человеку, чтобы иметь силы жить дальше?

Ей не хотелось идти домой, и она направилась в сторону лесопарка Хампстед-Хит. Снег к тому времени растаял, на улице потеплело. Айрис была без шапки и перчаток. Она помнила зимы своего детства, когда каждый год выпадало много снега и ноги коченели, даже если надеть две пары носков. Наверное, недолго осталось до конца света, думала она. Лед растает, все умрут. Будет атомная война. Я делаю правильный выбор. В один прекрасный день все это поймут и пожалеют, что тоже не рванули отсюда подальше.

Хампстед-Хит был ей хорошо знаком, и, как всегда, она отогревалась здесь душой. Айрис знала его с самого рождения и изучила с разных точек обзора. До того как мать во второй раз вышла замуж, Айрис лучше всего ориентировалась в пологой, нетронутой части парка, просачивающейся в пригороды. Здесь царила какая-то меланхолическая атмосфера: всегда было тихо и безлюдно – редко встретишь случайного прохожего с собакой или бегуна. Но в основной части Хита, в его сердце, всегда было полно народу. Поднимаясь на Парламентский холм, Айрис слушала музыку – ту самую полную грез песню Фрэнка Оушена «Pink + White». Она стояла на вершине и смотрела на Лондон. В поле ее зрения попадали «Огурец», «Осколок» и другие небоскребы из стекла и стали, многих из которых не было, когда она родилась. Виднелся также бледный купол собора Святого Павла, казавшегося карликом на фоне кранов и небоскребов. Когда-то он был самым высоким зданием в Лондоне, но сейчас это трудно себе даже представить. Через два месяца ей исполнится двадцать девять, это будет ее последний день рождения на Земле. А десятилетия через три вид отсюда опять изменится.

Сидящие неподалеку на скамейке ребята передавали по кругу косяк. Когда мне было столько лет, сколько им, думала Айрис, я считала, что Лондон принадлежит мне.

Везде, по всей стране, люди наслаждались волшебными картинами природы – восходом и заходом нашей звезды, рождением и смертью каждого дня. Почему-то и спустя тысячелетия человечество по-прежнему считало это ежедневное явление одним из самых прекрасных на планете. На Никте закатов не будет. Айрис сделала фото, разместила его на своей странице и стала ждать, чтобы кто-нибудь поставил лайк.

14

Скажи хоть что-нибудь

Вечером накануне вылета в Лос-Анджелес она прощалась с родными. Элеанор ввиду особого случая настояла на роскошном ресторане в центре города. Айрис подозревала, что тем самым мать хочет обезопасить себя от всплеска эмоций. Прощание в публичном месте означало, что никто не впадет в истерику, хотя за ужином Айрис видела, что в глазах матери блестят слезы. У нее было ощущение, что Элеанор собирается что-то сказать. Она несколько раз открывала рот, набирала в грудь воздуха, но передумывала и ничего не говорила. Скажи что хочешь, думала Айрис. Просто скажи, и все. Айрис предпочла бы поужинать у них дома в Тафнелл-парке, посмотреть старый фильм и остаться спать на полу в комнате Моны, всю ночь прислушиваясь к ее дыханию. На следующий день родители могли бы отвезти ее в аэропорт. Но нет, никто ей этого не предложил. Айрис предстояло провести ночь в Клэптоне, в своей пустой спальне. Почти всю свою одежду и другие вещи она раздала. Через несколько дней у Киран появится новый сосед.

После ужина, уже на улице, Айрис обняла каждого члена семьи. Она сама сделала первый шаг. Джек вел себя хоть и неуклюже, но на удивление дружелюбно. Мона сначала крепко стиснула ее, больно дернув руками за длинные распущенные волосы, а потом отстранилась: она плакала. А вот Айрис не плакала – происходящее казалось слишком диким, чтобы воспринимать его как реальность. В свою очередь Элеанор молча обняла Айрис и долго не отпускала. В конце концов Айрис пришлось высвободиться. Она еще могла передумать, но как это будет выглядеть в чужих глазах? Еще более несуразно, чем ее провалившаяся попытка самоубийства, потому что сейчас всем все известно. И что ей тогда делать: возвращаться во «Фридом энд Ко»? К Эдди? К родителям домой? Что ей делать с жизнью на Земле? Она понятия не имела.

Наконец, мать что-то еле слышно произнесла.

– Пожалуйста, Джек.

Джек подошел на шаг и мягко взял Айрис за плечи:

– Айрис, мы считаем, что тебе следует остаться.

– Что… что вы считаете?

– Ты не обязана доводить это до конца.

Айрис взглянула на мать. Та так ничего и не сказала, но вся дрожала, как будто вот-вот упадет. Скажи хоть что-нибудь, думала Айрис. Что угодно.

– Что это значит? – спросила Айрис. – О чем вы?

– Ты могла бы переехать к нам, – продолжал Джек, – и мы вместе со всем разберемся. Ты могла бы найти другую работу или просто… немного отдохнуть, подумать, как жить дальше.

– Я уже знаю, как хочу жить дальше.

– Айрис, – начала Элеанор. Казалось, вдруг стихли все звуки: умолкли прохожие, не сигналили машины. Мать положила ей руку на плечо: – Айрис.

Оттолкнув Элеанор, сестра схватила Айрис за обе руки. Мона рыдала в голос, и сопли из носа текли ей в рот.

– Айрис, что ты творишь? – всхлипывала она. – Не оставляй меня, Айрис. Не уезжай.

Тишина рассеялась. На них смотрели проходящие мимо люди. Проезжали машины. Элеанор опустила глаза. Скажи! Айрис подождала еще с минуту, держа Мону в объятиях, так близко, что слышала, как колотится ее сердце, но Элеанор не заговорила. Айрис решила, что пора уходить – так всем будет легче.

– Мне пора.

– Айрис! – воскликнула сестра.

– Айрис, – взяв ее за руку, сказал Джек, – подумай, пожалуйста.

– Я тебе позвоню из Лос-Анджелеса. Мы можем разговаривать каждый день, пока не начнется учеба.

– Иди к черту! – сказала Мона. – Катись к дьяволу, Айрис!

Айрис хотелось посмотреть, как удаляются и скрываются за углом ее родные, но вместо этого она ушла сама, и они провожали ее взглядами, а голос Моны становился все тише и тише, пока вечер не поглотил его целиком.

* * *

У Айрис имелись сбережения, немногим больше двух тысяч фунтов. Это были деньги, которые она прилежно экономила и отложила на будущее. Утром, прежде чем окончательно проститься с Киран и сесть в такси до Хитроу, она перевела эти деньги на счет Моны и послала ей эсэмэску. Мона не ответила. Уже в Лос-Анджелесе Айрис снова попыталась выйти с сестрой на связь, но безрезультатно. Зато с матерью она разговаривала каждый день до отъезда на учебу в пустыню. Говорить им особо было не о чем, а Моны рядом не оказывалось. Но Айрис не хотела отказываться от этих звонков. У Элеанор все еще оставалось время сказать дочери то, что она хотела. Прощаясь, Айрис всегда ждала, чтобы мать отключилась первой. Когда они поговорили в последний раз, она целых пять минут, заливаясь слезами, слушала в телефоне трескучую тишину.

В последнее утро в Лос-Анджелесе, перед выездом из отеля, она получила два сообщения от сестры.

Надеюсь, это то, чего ты всегда хотела

Пожалуйста, не надо отвечать. Пользы от этого никакой. Я люблю тебя и буду любить всегда. Целую.

Айрис набрала: «Я тоже тебя люблю», но тут же удалила. Потом передумала.

Прости – не могла не ответить. И прости за все. Я не хотела тебя обидеть. Я люблю тебя больше всех на свете. Надеюсь, ты будешь расти и станешь счастливой. Я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя, моя дорогая Мона. Целую, целую, целую.

Пару минут она ждала ответа, но он так и не пришел. Мона, наверное, или еще не вернулась из школы, или спала, или делала уроки, или ужинала. Айрис не помнила, который час в Лондоне. Ее всю трясло. Она вынула из мобильника симку, бросила ее в мусор и оставила телефон на столе, от руки написав записку горничной: «Телефон. Бесплатно. Возьмите, пожалуйста».

15

Отбытие

Они позировали перед представителями мировой прессы: улыбались, поднимали вверх большие пальцы – все в порядке! – ни дать ни взять поп-звезды 1960-х. Фотографы кричали: «Посмотрите сюда – нет, сюда! Улыбайтесь!» Шумиха заглушила все имевшиеся у Айрис сомнения. Она прикидывала, кто смотрит на нее по телевизору: мать, сестра, друзья, бывшие ухажеры? Какое замечательное ощущение – быть видимой.

В тот день в Тихий океан вышли пять кораблей, по двадцать человек на каждом. Айрис оказалась на втором корабле. Ее разместили в отсеке G вместе с женщиной по имени Эбби и двумя мужчинами: Равом и Витором. Женщин от мужчин отделяла скользящая дверь, которая на Никте будет приварена намертво. В пути они проведут семь дней, в основном под воздействием седативных средств, привязанными ремнями к койкам и на зондовом питании.

Айрис жалела, что на Никту можно попасть только через подводный канал. Она как раз мечтала увидеть Землю сверху и воскликнуть: «Ух ты, вот она какая!» Земля все уменьшалась и уменьшалась бы и через какое-то время стала бы похожа на голубой шарик, который отскакивал бы от стены. Все мучения. Отскок. Все войны. Отскок. Все самоубийства. Отскок. Кого-то уволили. Отскок. Кто-то родился. И потом она исчезла бы из вида. Абракадабра.

Но все происходило по-другому. Землю увидеть ей не удастся. Она даже подводного канала не видела. Шесть дней прошли в тумане снов. Мучительные сны о школьных экзаменах, о Моне, ставшей наркоманкой. В другом сне Айрис ехала в лондонском метро, ее поезд поравнялся с другим, следующим в том же направлении, в котором сидел ее одетый в черное отец и читал «Ивнинг стандарт».

Оторвавшись от газеты, он поднял на нее взгляд и сказал: «Проснись!»

Но она не проснулась – препараты были очень сильные.

Где-то

Семь лет назад

16

Невесомость

На седьмой день Айрис открыла глаза. Зонд убрали. Некоторое время она нежилась в тепле и уюте, паря между состояниями бодрствования и сна. Но тут же вспомнила, где находится, и подумала: «Черт возьми, я это сделала». Она отстегнула ремни, поплыла сначала к потолку, но, схватившись за койку, подтянулась к полу и занялась растяжкой конечностей. Волосы и кожа сделались жирными. Глаза Эбби были все еще закрыты. Айрис, совершив кульбит в воздухе, хихикнула.

– О боже, – открыв один глаз, сказала Эбби. – Я не могу пошевелиться.

Их пригласили в носовую часть корабля, туда, где трудилась техническая команда. Собрались все участники – они терли глаза и жутко выглядели, все держались за стены или друг за дружку, чтобы куда-нибудь не уплыть.

– Мы уже почти на месте, – сказал Джонни, пристегнутый к сиденью австралийский авиатехник. – Мы не могли допустить, чтобы вы этого не увидели.

Он нажал на кнопку. Панель сдвинулась, открыв взорам три больших иллюминатора. Все с шумом выдохнули. Перед ними возник космос – такой, как показывали по телевизору, черный и недосягаемый, только теперь они находились в нем, и он окружал их со всех сторон. Джонни показал им разный мусор – то, что случайно забросило сюда из Тихого океана через подводный канал: пучки водорослей, рыб, акулу, огромного кита в белых разводах – все это навечно осталось парить в космосе. Участники изумленно ахали.

– А это наше новое солнце, – продолжал Джонни, указывая на оранжевую звезду, которая становилась все ярче и ярче. – Только, пожалуйста, не смотрите прямо на него. А вон там наш новый дом, планета Никта.

Послышались радостные восклицания и аплодисменты, все стали обниматься.

Никта оказалась розовым пятнышком цвета вареной семги, все еще маленькая и казавшаяся далекой, парящей где-то в будущем. А еще дальше сияли мириады звезд – везде, вокруг них, со всех сторон.

Никта

Семь лет назад

17

Год первый

Каждую пятницу от работы на ферме все руки у Айрис были в засохшей земле. После смены она шла в душ и усиленно отмывалась, но под ногтями и на пальцах продолжала чернеть грязь. Наконец Айрис решила, что это ей даже нравится: своего рода татуировка. Иногда она ловила себя на том, что нюхала пальцы – от них шел восхитительно острый, несвежий, органический запах.

Каждый день она несколько часов читала. Научилась делать мыло из отходов пищевого жира и едкой щелочи. Неожиданное удовлетворение приносили смены по уборке с Юко и Стеллой. На Земле она убиралась редко: только когда в квартире становилось невозможно находиться или когда жаловалась Киран. Она делала снимки Центра и пейзажей за окнами, писала к ним содержательные тексты и щелкала «Отправить». Она занималась физическими упражнениями больше чем когда-либо на Земле, и ее тело подтянулось и окрепло, как она всегда хотела.

Первый год на Никте тянулся для Айрис медленно и приятно, как раньше тянулось лето.

Что творилось на Земле? Наверное, там было мало хорошего. Глобальный кризис, кошмарные новые лидеры, непереносимые страдания, возможно, Третья мировая война. На Никте событий подобного масштаба не происходило.

Айрис не слышала ни о чем плохом, и ей жилось так, будто ничего этого и нет. Неведение успокаивало. Помогало заглушить гул тревоги, который так долго ее сопровождал. Так, вероятно, чувствовали себя наши предки в далеком прошлом: каждое племя занималось только делами живущих в нем людей.

Иногда бывало скучно. Иногда ей не хватало и плохих новостей.

Прошло несколько месяцев, и Ганс прямо в гостиной жутко поскандалил с Майей из Канады. Это было то еще зрелище. Он возвышался над ней сантиметров на тридцать; она кричала, он вел себя сдержанно. До этого у них случился мимолетный роман, и теперь он пытался от нее отделаться. Еще несколько человек сидели на диванах, стараясь на них не пялиться.

– Как можно так обращаться с людьми!

– Майя, как именно?

– Как с дерьмом! Я тебе не проститутка какая-нибудь, черт возьми!

Кто-то что-то пробормотал ей в поддержку.

У Ганса на лице читалось страдание. Он терпеть не мог конфликтов.

– Знаешь что, давай обсудим это в другом месте.

– Не хочу в другом месте.

– Может, нам уйти? – прошептала Айрис.

– Ты что, шутишь? – не согласилась Эбби. – Это даже лучше, чем телевизор.

Майя решительно вышла, а Ганс, присоединившись к остальным, спокойно признался, что на Земле он бы просто заблокировал ее на мобильнике и больше никогда бы не увидел.

Разборки продолжались еще пару недель, пока он в конце концов не извинился перед Майей.

На Никте не было путей к отступлению. Никакой возможности кого-то игнорировать. Вряд ли получится не замечать того, кто постоянно рядом, а во время обеда сидит за соседним столом. Можешь пару дней в упор не видеть человека, но в конце концов придется, так сказать, впустить его обратно. «И это хорошо, – думала Айрис. – Все научатся обсуждать проблемы, выстраивать отношения, а не разрывать их и не стремиться к новым». На Никте новых людей просто не было.

«В каждом человеке есть что-то хорошее», – бормотала она себе под нос, уходя с фермы. Шон всю смену ворчал на нее, даже ругался: то у нее не получалось, это не выходило. «В каждом человеке есть что-то хорошее, – повторяла она. – В каждом человеке есть что-то хорошее. В каждом человеке есть что-то хорошее».

Но месяцы проходили, и у нее стало проскальзывать желание встретить кого-то незнакомого. Даже не встретить – просто увидеть. Взглянуть в лицо, оценить прическу, походку, манеру говорить.

А еще больше она мечтала побыть одной, хотя бы иногда, как раньше, на Земле. По воскресеньям, когда Киран проводила время с Беном, Айрис просыпалась, набрасывала халат, готовила чай с тостом, в постели смотрела Netflix, прочесывала интернет и даже спорила с какими-то незнакомцами в сети. При этом можно было не улыбаться и не произносить ни слова.

Временами ее стала раздражать даже Эбби – своим ироничным тоном, манерой закатывать глаза. Даже Рав, который слишком много улыбался, и Витор, который улыбался мало и считал, что все знает.

Но это чувство было недолговечным, во всяком случае, в первый год. На следующее утро Айрис просыпалась в хорошем настроении, шла на завтрак, болтала с друзьями и снова их любила. Тогда она смотрела в окно, на ярко освещенный розовый песок и думала: «Да».

Никта

Настоящее время

18

То, по чему она скучала сильнее всего

Море. Любое. Стоять на берегу и ждать, чтобы прохладная вода плеснула тебе на ноги. Реки, ручьи, пруды и озера. Водоемы в целом. Холодный шелк Женского пруда в лесопарке Хампстед-Хит. Сияющая голубизна у побережья Западного Суссекса. Когда кожа от холодной воды морщится и краснеет. На Никте из окна своей спальни Айрис видела Новое озеро Мичиган, но она там никогда не была. Айрис ни разу не выходила из Центра. Уже семь лет, как она здесь.

Солнечные лучи на своей коже. Настоящее солнце, не никтианское. На Земле не было мгновения лучше, чем почувствовать на своем по-зимнему бледном лице тепло первого весеннего луча. Она становилась как новая и сияла как бриллиант. Здесь времена года отсутствовали. Одной стороной планета повернута к солнцу, другой – в бездну. Центр расположен в нескольких километрах от зоны сумерек, где не день и не ночь. Все неизменно.

Мона. Когда Айрис покинула Землю, ей было четырнадцать. Теперь она молодая женщина. Невозможно себе представить.

Элеанор, хотя она, как нормальная мать, не бухнулась, рыдая, на колени, когда Айрис объявила, что покидает планету. Айрис скучала по ее малоподвижному лицу. По пронизывающей злости к матери, которая жила в ее сердце. Теперь злость рассеялась, и на ее месте зияла пустота.

«Хорошо, что здесь есть книги».

На втором году Джонни организовал еженедельный клуб книголюбов. Книги для обсуждения предлагались анонимно посредством специального приложения. На пике популярности клуба на встречи собиралось более тридцати человек и обсуждения шли часами. Эпизоды о том, как люди читают и обсуждают книги, рейтингов не давали, и на третьем году в зале управления установили лимит: одна книга в месяц на человека. В знак протеста никтианцы стали читать супердлинную классику, например «Миддлмарч», «Войну и мир» и, как сейчас, «На восток от Эдема» Джона Стейнбека. Последнее произведение выбрала Айрис, и выбрала исключительно из-за названия. Теперь идентичное название лондонского клуба казалось ей неуместным. «На восток от Эдема» – это эпопея с библейским подтекстом, события которой разворачиваются в Калифорнии, о противоречивых отношениях двух братьев и о полоумных проститутках – ничего общего с коктейлями и бассейнами на крыше. Книга укрепила в ней радостное чувство, что сейчас она вдали от Земли, вдали от шальных надежд и бессмысленных ожиданий, свойственных людям на родной планете. Здесь, на Никте, шальным надеждам места нет. Это ее успокаивало.

Любимым занятием Айрис на заседаниях клуба книголюбов стало сидеть в гостиной на одном из расставленных в круг стульев и смотреть на свое увлечение, Элиаса, сидящего напротив. Рядом с ним она никогда не садилась – слишком сильным было ее чувство. Боялась, что от одного его взгляда потеряет сознание или наложит в штаны. Или ее вырвет. Это чувство она обожала. У Элиаса были длинные черные волосы и темные печальные глаза. Он родился в Америке, куда его родители переехали из Ливана. Айрис давно следовало бы перерасти свое влечение к грустным симпатичным мужчинам, но красота Элиаса пробудила в ней надежду.

После того как урезали книги, народ стал больше заниматься сексом. Некоторые даже перебрались в семейное жилье, где могли делать это когда угодно. Первый никтианский младенец, девочка Норма, родился у Юко и Карлоса на четвертом году. Назвали ее в честь Нормана. Когда в кафетерии объявили имя ребенка, Эбби, повернувшись к Айрис, закатила глаза. Юко и Карлос стояли на подиуме – щеки пылали румянцем, на лицах улыбки – и держали своего маленького мессию, свою кроху, завернутую в белое одеяльце. Ничего удивительного, что Юко первой произвела потомство. В Токио она работала няней. Ей не хватало детского общества.

Она была чертовски миленькая, эта Норма, человеческий детеныш, которому не суждено увидеть Землю и которому придется знакомиться с традициями предков сквозь дымку расстояния, как иммигранту второго поколения. У Нормы были мамины глаза и папины золотистая кожа и темные волнистые волосы. В Центре все сходили по ней с ума. Ведь это был первый увиденный ими за несколько лет младенец. Когда Юко и Карлос входили в комнату, все глаза устремлялись на них: несут ли они Норму. За ней всегда тянулась вереница поклонников: ее хотели подержать на руках, потрепать по пухлым щечкам, потискать ручки в ямочках, вдохнуть кисло-сладкий аромат ее темечка или просто зачарованно любоваться ее личиком. Она была как наркотик, как чудо. Утомленная вниманием, Юко уходила к себе, чтобы спокойно покормить ребенка, и часто рыдала, сожалея, что она не на Земле, с мамой. Она наконец поняла, что наделала.

Айрис скучала по своей старой квартире в Клэптоне. По Киран. Выражение «лучшая подруга» звучит немного по-детски, но оно идеально подходило к Киран – она была лучшей.

Да, на Земле встречалось совершенство, но только иногда.

Кто знает, что сталось с Киран. Возможно, она все еще бегает на свидания к Бену. А может, он все же оставил жену и они с Киран узаконили свои отношения. Или она его бросила и вышла за хорошего индийского парня, как всегда хотела ее мать, и была свадьба, длившаяся много дней подряд, и она не вспомнила об Айрис, ни разу не вспомнила.

Она скучала по ортодоксальным еврейским семействам, шагающим по улицам в Верхнем Клэптоне, – все в черном, как пришельцы из другого века. Они странным образом служили ей утешением, эти цепляющиеся за прошлое люди, которые не желали меняться, хотя весь остальной мир не желал останавливаться. Они напоминали ей об отце. Наверное, после своего религиозного озарения он одевался так же, но она точно не помнила.

По нему она не тосковала. Слишком давно это было. Он теперь в еврейском раю. Верят ли евреи в рай? Айрис и этого не помнила. Все сведения об иудаизме она почерпнула из телевизионных передач и фильмов: менора и кипа, суп с кнейдлах, геноцид еврейского народа да заунывные молитвы на древних мертвых языках. На Никте было несколько евреев, например Эбби. Ее мать была еврейкой-ашкенази, отец – чернокожим. Айрис и Эбби обе были наполовину еврейками, наполовину гойками, только еврейская половина Эбби была правильной.

Но то земные правила. По ним она пока еще не скучала.

19

Нет места лучше, чем родной дом

Айрис проснулась с кислым искусственным привкусом вишни во рту. Ей снились сладости. Автоматическое затемнение наполовину отключили, чтобы создать видимость восхода, хотя свет потом всегда таким и оставался – золотым и мягким, как в восемь утра.

Будильник смолк; стих записанный в Калифорнии восемь лет назад предрассветный птичий хор. Айрис с верхнего яруса кровати посмотрела вниз, на Эбби:

– У вас в США были «Харибо»? Ну, такие конфетки? Жевательный мармелад?

– Не помню, – без особого энтузиазма ответила Эбби. – Я не любила сладости. – Похоже, она давно уже не спала и сидела в постели, потирая глаза. На Никте свирепствовала повальная эпидемия бессонницы. Длинные каштановые локоны Эбби поблескивали на свету. Ее смуглая кожа отливала желтизной.

– А я бы сейчас палец дала себе отрезать за пакетик тех конфет, – объявила Айрис. – И я нисколько не преувеличиваю.

Эбби перевела взгляд вверх, на Айрис, но поддерживать разговор явно не стремилась. Она возилась со своим обручальным кольцом, примеряя его на разные пальцы. Безымянный стал слишком тонким. Кольцо она начала носить недавно и надевала только в спальне, где не было камер. Выходя из комнаты, она прятала его в карман. С мужем она развелась много лет назад, еще на Земле.

– Нет, правда, – не унималась Айрис. – Раньше я редко их ела, но сейчас точно не отказалась бы. Жертвую любой палец, даже указательный. Вот, можешь отрезать у меня указательный палец на правой руке…

– Брось, подруга. Лично я голову дала бы отрезать к чертовой матери за кусочек чизбургера.

Эбби проснулась в дурном настроении. Никта ее напрягала.

Семь лет – на Земле довольно долгий срок: можно трижды влюбиться и разлюбить, сменить профессию, произвести на свет несколько новых человечков, постареть. Ничего из этого ни с Айрис, ни с Эбби с момента появления в Центре не произошло. Разве что в волосах добавилось по паре седых прядей да кожа побледнела до болезненного оттенка. Они легко приобрели честную худобу, о которой когда-то мечтали, но это принесло им мало удовольствия – ведь каждый день они одевались в одни и те же сильно поношенные и бесформенные вещи.

Все заметно изменились. За несколько лет Норман из любимого всеми босса превратился практически в отшельника и редко показывался на глаза. Когда он все-таки появлялся на публике, то вел себя как сверхзанятый начальник, весь в своих мыслях. Вот уже больше месяца никто его не видел. Все полагали, что он скрывается в жилых помещениях для руководства, где Айрис так и не довелось побывать. Эбби регулярно туда заходила, поскольку ее назначили производить там уборку. Ничего особенного, говорила она.

Айрис свесилась со своего яруса с планшетом наготове – сделать снимок. В окне виднелись пристройка номер один, гектары персиково-розового песка и, немного ниже, переливающаяся в отдалении и окруженная лесом темно-синяя вода Нового озера Мичиган. Все как всегда.

– Неужели это все никому не надоело? – поморщилась Эбби. – Мне вот, например, надоело.

Людям может надоесть что угодно, даже жизнь на другой планете.

Айрис набрала на планшете:

Доброе утро, земляне! На Никте наступил еще один прекрасный солнечный день. Желаю вам хорошо провести воскресенье, где бы во вселенной вы ни находились #жизньнаникте #воскресныетусовки #айрискоэн

И нажала «Отправить». Она всегда добавляла свое имя, чтобы внести в сообщение личную нотку. Последовала короткая заминка, пока кто-то в зале управления проверял пост, затем появилась голубая галочка. Это означало, что пост одобрен и отправлен на Землю, где будет снова проверен и затем, хотелось бы надеяться, станет доступен миллионам людей. Иногда, если пост забраковывали, вместо галочки высвечивался красный крестик, но с Айрис такого давно не случалось – она научилась делать их совершенно пресными. Она не видела ни лайков, ни комментов, ни даже самих постов. Все, что ей доступно, это нажать «Отправить». Ни взаимодействия, ни вовлеченности, ни скроллинга, ни унылой зависти к чужой жизни, ни пристрастия к лайкам – привычному горьковато-сладкому шепоту дофамина: «Я тебя отметил».

Намного легче, чем работать во «Фридом энд Ко». Никакого начальства, сама определяешь себе часы работы, не надо делать презентаций, и от тебя практически ничего не ждут. Если она перестанет размещать посты, вряд ли кому-нибудь будет до этого дело.

Айрис перебралась на койку Эбби и, как каждое утро, легла с ней рядом валетом. Они болтали об Элиасе, но Эбби больше отмалчивалась.

– Да ты просто поговори с ним, подруга, черт бы тебя побрал, – наконец высказалась она.

– О господи, ладно. Грубить необязательно.

– А я и не грублю. Просто даю совет. – Эбби уставилась в одну точку, избегая встретиться взглядом с Айрис. – Я встаю. – Вытащив ноги из-под головы подруги, она взяла посеревшее полотенце и вышла.

Эбби придерживалась земного обычая каждое утро принимать душ. Айрис вставала под душ раз в неделю. Ей казалось, что здесь от нее не пахнет. Вот на Земле от людей почему-то воняло. К тому же это позволяло использовать свою еженедельную десятиминутную норму, которую ввели на пятом году, за один присест. Айрис залезла под простыни и одеяла, вдыхая запах Эбби. Пахло сладким и несвежим, как от прогорклого раскрошенного печенья. На Земле это показалось бы Айрис противным, но здесь нравилось.

С Земли никто за ней сейчас не наблюдал. В спальнях камер не было, хотя некоторые утверждали, что Норман видит все: с помощью скрытых камер, телепатии, магии. На всякий случай она накрылась одеялом с головой. Так, в темноте, легче вообразить, что она на Земле. Если бы можно было щелкнуть пальцами и снова там очутиться, она бы не колебалась ни секунды. Вернуться в Лондон, к своей работе, к своим несчастьям, квартире, постели, к тому вечеру четверга на Земле, когда Рич рассказал ей про «Жизнь на Никте». Будь у нее малейшая возможность вернуться, то она так бы и сделала – легко, как Дороти из «Страны Оз», постучав пяткой о пятку своих красных башмачков. Айрис закрыла глаза и принялась постукивать босыми ногами одна о другую.

– Нет места лучше, чем родной дом, – повторяла она. – Нет места лучше, чем родной дом.

Ничего не происходило.

Ну, вот оно, вот оно. То самое чувство. Паника. Она струилась от сердца к коже. Обхватив себя руками, Айрис подождала, пока ужас отступит, а потом стянула с лица одеяло и, не открывая глаз, вдохнула искусственный кислород.

– Возвращайся на Землю, – прошептал кто-то ей прямо в ухо.

Женщина.

– Эбби? – Она распахнула глаза, оглядывая комнату.

Голос был низкий, настойчивый и вроде бы знакомый. С британским выговором – лондонским или юго-восточным. До нее донеслись голоса Рава и Витора. Они шли по коридору в кафетерий и над чем-то смеялись. Всю сознательную жизнь Айрис ждала, когда сойдет с ума. Когда ее накроет настоящее безумие – такое, которое переплавляет действительность. На Земле оно всегда караулило за углом, готовое наброситься, но на Никте Смог отступил.

– А, это ты, – проговорила она, делая вид, что не боится.

Ей не ответили. В комнате никого не было.

* * *

Утром в кафетерии было многолюдно: переговаривались взрослые, визжали дети – радовались жизни и жуткому завтраку, который им не с чем было сравнить. В последний год качество еды резко упало. Айрис не знала почему. На ферме она, как и большинство никтианцев, не работала уже с шестого года – в зале управления решили «рационализировать» производство и по воскресеньям на ферму уже никого не пускали. Айрис не хватало ощущения солнечного тепла, проникающего сквозь стеклянный купол.

Элиас сегодня не работал за стойкой, а жаль.

Айрис и Эбби, взяв тарелки с завтраком, подсели к Раву и Витору за свой обычный столик у окна. На Никте сейчас 8:04 утра, североамериканское стандартное время – часовой пояс выбрали в «Никте Инк» с целью максимально увеличить число просмотров в прямом эфире. Спустя семь лет на Никте они по-прежнему жили по григорианскому календарю и соблюдали двадцатичетырехчасовой суточный цикл, хотя их планета не вращалась. Будто никудышные иммигранты, они так и не ассимилировались. Сейчас 8:04 утра также в Чикаго, в Мехико, на Галапагосских островах и в Белизе. В тех частях Земли люди ели на завтрак разнообразную пищу, а на Никте их кормили каждый день практически одним и тем же: каждому полагался ломтик хлеба с бурой белковой пастой и иногда, если повезет, немного фруктов. Сегодня фрукты отсутствовали. С урожаями было плохо. На кухне заканчивались продукты.

– Привет, – сказал Рав.

– Доброе утро, – ответила Эбби.

Витор поднял глаза. Он собирал пальцами последние крошки с оловянной тарелки. За его спиной, за окном, розовели под раскаленным голубым небом песчаные дюны. Когда они только прибыли, это был такой экзотический вид! Сейчас он стал чем-то вроде экранной заставки – ненастоящий, не стоящий внимания. Айрис села рядом с Равом, Эбби напротив.

– Bom dia, – улыбаясь Витору, поздоровалась Айрис.

– Bom dia, – откликнулся он.

Две недели назад Витор пожаловался, что скучает по родному языку, и она каждое утро приветствовала его на португальском. Кроме него, никто на планете по-португальски не говорил. Из практических соображений в «Никте Инк» специально не набирали больше одного носителя каждого из отличных от английского языков.

– Как дела? – поинтересовалась Айрис. Она откусила жесткий зернистый хлеб. Паста на вкус напоминала водянистую смесь бобовых и какао.

Витор потер лицо.

– Очень плохо спал. – Он правда выглядел помятым, под глазами залегли темные круги.

– И я, – со слабой улыбкой добавил Рав. – А все потому, что слышал, как ты всю ночь вздыхаешь и крутишься.

– Извини. Я не виноват.

– Понимаю, брат.

«Кто-то наблюдает за нами в прямой трансляции, – думала Айрис. – Человек, знающий наши лица лучше собственного». Время от времени она напоминала себе об этом. «Насколько мы знамениты? – размышляла она. – А-лист, B-лист, C-лист, уж наверняка не Z-лист?» На Земле даже знаменитости Z-листа пользовались преимуществами славы: пассивной любовью незнакомцев, возникающей благодаря уведомлениям в мобильнике. Никтианцам оставалось только верить в славу. Свидетельств ей находилось немного, но если принять за истину, что там, на родной планете, они всем известны, то дело того стоило.

Айрис редко забывала, что за ними наблюдает Норман, но не помнить, что в каждый конкретный момент происходит на Земле, получалось само собой – ведь она так далеко. Вот сейчас кто-то сидит на диване, стучит по клавишам ноутбука, переключаясь между разными помещениями Центра, пока на минуту или две не остановится на завтраке жителей отсека G. Айрис представила себе безликого и бесполого зрителя – в руке снэк, рот приоткрыт, глаза прикованы к светящемуся голубым экрану. Он наблюдает, как Эбби ест хлеб малюсенькими кусочками, чтобы растянуть процесс. «Как бы я хотел оказаться на Никте, – завидует зритель, – ведь тогда мне не придется быть здесь».

– Почему ты не мог заснуть? – спросила Айрис, просто чтобы поддержать разговор. Она знала, почему Витор не спал. Иногда сама всю ночь прислушивалась к дыханию Эбби на фоне низкого металлического гула Центра.

– Не знаю, – отозвался Витор.

Он скучал по Земле, вот почему. Когда Айрис познакомилась с ним в калифорнийской пустыне, Витор был симпатичным и ухоженным, но теперь он, как и все остальные, словно потух и усох. Смуглая кожа и черные волосы посерели. Как и большинство мужчин на Никте, в том числе Рав, Витор отрастил бороду и длинные волосы, которые закручивал в узел. Одни и те же волосы, одна и та же одежда, одно и то же состояние недоедания.

– Таблетку принимал? – поинтересовалась Айрис.

– Они заканчиваются. Ты же знаешь.

Из-за того, что снабжение шло на убыль, Витор не мог нормально работать. Ему было скучно с этими людьми, которых он не считал своими друзьями. Его грызла тоска по больничной неразберихе в Сан-Паулу. По пиву на балконе после работы. По знакомствам с парнями в баре на основе полной анонимности. Возможно, родители в конце концов приняли бы его таким, какой он есть.

– Как есть хочется, блин, – сказал Рав. – Поглядите на мои руки. Чертов скелет. – Он закатал рукава своей обшарпанной фуфайки. Семь лет назад он напоминал боксера. Теперь его мускулистые руки стали тонкими, как у подростка, а кожа из-за недостатка солнца отливала зеленым.

– Все не так плохо, – заметила Айрис.

– Да я на себя не похож. – Рав опустил рукава. – Смотреть страшно.

Между Айрис и Равом никогда ничего не было. Наверное, на Земле было бы, но теперь они слишком хорошо понимали друг друга.

– Я больше в зеркало не смотрю, – поддержал его Витор.

– Да уж.

– А я наоборот, – возразила Эбби. – Не могу оторваться от своего отражения. Смотрите, какие скулы. – Она покрутила головой туда-сюда.

– Вот-вот – отличная реклама диеты, – внесла предложение Айрис.

Эбби басом продекламировала: «Оставьте навсегда друзей, семью и всю свою жизнь. Это не такая уж большая потеря, если взамен у вас будет тело вашей мечты».

Все засмеялись, но через несколько секунд смех смолк. Они слишком далеко зашли. Критические замечания в адрес «Жизни на Никте» не приветствовались, особенно в публичных местах, где их могли видеть с Земли. Айрис почувствовала странное покалывание в кистях рук и ступнях. Словно предчувствие надвигающейся опасности. Она под столом пошевелила ступнями, сжала вместе ладони и подождала, пока все пройдет.

Стараясь сохранять максимально небрежный вид, Витор прикусил свой большой палец на левой руке. Это был сигнал для жителей отсека G – приглашение собраться в одной из спален, подальше от камер.

– Ну, – объявила Эбби. – Мне здесь больше делать нечего.

– И мне, – согласился Рав.

Все четверо направились к выходу. Кафетерий почти опустел. Рав остановился у одного из столиков, с кем-то поздоровался, сказал что-то смешное, все захохотали, а остальные трое тем временем ушли. Раву всегда удавалось сделать вид, что все хорошо.

По дороге к отсеку G они болтали ни о чем, помня про камеры в коридорах. Кто-то на Земле за ними наблюдал. Возможно, и Норман тоже – где бы он там ни был.

Они приложили электронные браслеты к двери в пристройку два и у входа в отсек G.

– Пошли к вам, – предложил Витор. – У нас бардак.

– Хорошо, – согласилась Айрис.

Они снова использовали браслеты, чтобы войти в комнату Айрис и Эбби. Без этого сработал бы автоматический сенсор и включилась сигнализация, послав предупреждение в зал управления. Тогда нигде не спрятаться, по крайней мере им.

– Доброе утро, Равиндер и Витор, – произнес бесплотный голос – тот самый, что проводил собеседование с Айрис в черной комнате на Земле. Старая добрая Тара, неунывающая и бессменная.

Вчетвером в спальне стало тесно. Она была не больше тюремной камеры – вроде тех, что Айрис видела по телевизору. Они с Эбби сели на нижнюю койку, Рав и Витор устроились на корточках на полу.

– Ну что там, Ви? – спросил Рав, обводя глазами помещение в поисках какого-нибудь нового устройства наблюдения. Это у них превратилось в привычку – подвергать сомнению все, что им говорили.

– Я кое-что услышал, – начал Витор.

Сгорая от любопытства, они сдвинули головы, как собаки при виде лакомства. Слухи на Никте ценились еще выше, чем на Земле. С недавних пор местные обитатели обменивались новой теорией заговора: будто они не в космосе, а по-прежнему в Калифорнии, а все окружающее – обман.

– Мне рассказал кое-кто из пункта управления, – поведал Витор. – Я поклялся никому не говорить, но дела у передачи идут неважно. Они думают, что «Никту Инк» свернут.

– Какого черта? – возмутился Рав.

У Айрис внутри все сжалось. Она приложила ладонь ко рту, унимая рвотный спазм.

– Я так и знала, – покачала головой Эбби. Она бросила взгляд на Айрис. – А ты что, нет? Черт возьми, я знала!

Айрис с усилием сглотнула слюну:

– И что тогда будет?

– А то, что деньги закончатся и передачу отменят. Нас прикроют. Представляешь, как это дорого – держать отсюда связь с Землей?

– Но мы же экономически самостоятельны, – не согласился Рав. – Даже если передачи не будет, это еще не все.

– Конечно, все, – заявила Эбби. – Никто не прилетит. Никаких новых переселенцев. Никакого снабжения. Никакой связи с Землей. Мы умрем. – Она грустно засмеялась. Это был жалкий отголосок ее прежнего красивого смеха.

Рав, ошарашенно улыбаясь, помотал головой:

– Нет, это невозможно.

Айрис не понимала, почему Рав и Эбби улыбаются. Возбуждение пересиливало страх – наконец хоть что-то происходит.

– Рав, ты ведь читал контракт, – настаивала Эбби. – Ты его читал, и ты его подписал. Все мы подписали.

– Твой друг из пункта управления, – спросила Айрис, – он не знает, где вообще Норман?

– Нет, – ответил Витор. – Может, и знает, но мне не говорит. Норман, видимо, в жилых помещениях для команды управления, разве не так?

– Я постоянно туда хожу, – возразила Эбби. – Нет его там.

Мужчины ушли. Айрис и Эбби, уставившись в пол, сидели на нижней койке. Стало очень тихо, хотя полной тишины в Центре не бывало. Их слух ловил негромкое, но назойливое жужжание работающего на солнечной энергии электричества, приборов, закачивающих кислород, системы регулирования воздуха – все эти таинственные процессы обеспечивали никтианцам жизнь. Только замолкая, они начинали понимать, что тишины в их жизни больше нет и никогда не будет. А как обстояли дела с тишиной на Земле? Нет, в Лондоне она полностью отсутствовала, но где-то – да, была. Когда бы Айрис ни попадала за город, вязкое ночное безмолвие вызывало в ней трепет. Тяжесть пустоты. А черное небо, усыпанное звездами? Не то что зеленоватое загазованное ночное небо над городом. Она скучала по звездам. Солнце над Центром никогда не заходило, и звезд не было видно.

– Это неизбежно, – заметила Айрис. – Людям надоедают телепередачи.

– Да, но у нас всем передачам передача.

Айрис пожала плечами:

– Ничего подобного. Вспомни сериал «Клан Сопрано». Уж какой был популярный, но даже он закончился.

Эбби рассмеялась:

– «Клан Сопрано» я не смотрела. И, видимо, уже не посмотрю.

– И что теперь будет?

– Ничего не будет. Ждем.

20

По этому она тоже скучала

Тишина, звезды, ночь и очень много всего остального.

Сигареты. М-м-м, си-га-ре-ты! Само слово вызывало у нее восторг. Последнюю она выкурила возле отеля в Западном Голливуде, накануне отъезда на учебу в пустыню. На самом деле она выкурила три подряд. Это было бо-жест-вен-но.

Запах банкнот. Странно, правда? Этого она сама не ожидала. Ей недавно снилось, что она в небольшом магазине у дома и от зажатой в руке двадцатифунтовой купюры веет бумажной кокаиновой горечью. То ли банкноты пахли кокаином, то ли кокаин пах банкнотами.

Обезболивающие таблетки. Айрис покинула Землю, но не свой организм, так что по-прежнему страшно мучилась во время месячных: зловещая дрожь в верхней части бедер поднималась вверх и превращалась в острую боль в животе. На Земле она не испытывала силу этих мучений до конца – просто принимала две таблетки ибупрофена, и боль отступала, как вода во время отлива. Но ибупрофен закончился на третьем году. Парацетамол на втором. Антидепрессанты и снотворные препараты тоже почти иссякли. Раньше Норман говорил, что сюда еще приедут люди. Они якобы привезут все необходимое. В какой-то момент он перестал о них упоминать – об этих новеньких, с приездом которых все наладится.

Секс и романтические отношения. Конечно, ей этого не хватало. Проблемы с поиском уединенного места. Пары с серьезными намерениями селились в семейном жилье, а случайный секс ограничивался перепихом, пока соседи отлучались из комнаты. Последний раз секс у Айрис был два года назад, с Джоной, в туалете пристройки номер четыре – она решилась на это больше от скуки, чем почему-либо еще. С тех пор – ничего.

И вот теперь она положила глаз на Элиаса. До этого, еще месяца три назад, они едва перемолвились парой слов – помимо «пожалуйста» и «спасибо» в кафетерии, где он работал. Но потом он вдруг ей приснился, а проснувшись, она поняла, что испытывает пульсирующий оргазм. Наступило утро, и он был за стойкой, на раздаче серого клейкого картофельного пюре.

– Тебе положить? – спросил ее Элиас, моргая своими красивыми грустными глазами.

Она открыла было рот, но произнести ничего не смогла.

– Айрис, с тобой все в порядке?

Когда он назвал ее по имени, у Айрис все внутри завибрировало.

– Да, если можно.

– Ладно.

Плюхнув картошку на тарелку, он перевел взгляд на следующего в очереди.

21

Уборка

На Земле Айрис работала сверхурочно и всегда была на связи. На Никте время простиралось вокруг нее, будто пустая комната. Для ведения социальных сетей ее привлекали не больше чем на десять минут в день. Шесть дней в неделю она занималась уборкой в Центре, по несколько часов в день. Вообще убирались почти все. Айрис ничего не имела против. Однообразная успокаивающая работа, возможность часами болтать с Юко и Стеллой. Она с удовольствием вдыхала резкий запах чистящего средства. Ей нравилось, как огрубели и затвердели ее руки, начиная от кистей. На Земле, сидя за письменным столом, она казалась себе мягкой и толстой, как морская корова.

В то утро по пути на уборку она покосилась на ферму. За окнами на фоне сочной зелени работали люди. Видно отсюда было не очень хорошо, но действительно ли дела у фермеров шли так плохо? Минуту спустя она прошла мимо окна, за которым чернел остов недостроенного здания Центра-2 – пара стен, окруженных завалами мусора.

Сегодня их команда начинала уборку с женского туалета в пристройке номер пять. Все отделенные друг от друга туалеты представляли собой хлипкие кабинки, правда, у некоторых обрушились стенки. Душевые были общие. Три женщины разделись до маечек и шорт – когда убираешься, потеешь. Пока они, опустившись на четвереньки, отдраивали пол, рассказанный Витором секрет буквально жег Айрис язык. Ей ужасно хотелось поделиться им с подругами. Юко подняла на нее глаза, и Айрис уже открыла было рот, но вдруг передумала.

– В чем дело, Айрис? – У Юко был мелодичный японский акцент. – Ты хотела что-то сказать. – Она бросила взгляд на четырехлетнюю Норму, которая в уголке рисовала на мамином планшете.

– Да нет, ничего, – отмахнулась Айрис.

– Знаете, – сообщила Стелла с другого конца комнаты, – ночью мне не спалось, и я вышла прогуляться. Так вот, клянусь, что видела, как Норман крался по коридору.

– Правда, что ли? – усомнилась Юко.

– Ну да, увидел меня и удрал, как перепуганный кролик. – Стелла развела руками. – Кто его знает? Может, мне это приснилось.

– Надо же, – заметила Юко. – Интересно, чем он сейчас занимается.

– Наверное, заперся где-нибудь и писает в бутылочки, как чокнутый, – предположила Стелла.

Остальные засмеялись.

– Слушайте, – спросила Юко, – а вы умеете стричь?

– Ты хочешь постричься? – уточнила Стелла.

Юко кивнула.

– Да, обросла вся.

– Я умею. – Порывшись в коробке с чистящими средствами, Стелла достала огромные черные ножницы. – Смотри! Хочешь, можно прямо сейчас.

Юко нахмурилась.

– Я бы хотела пойти к своему парикмахеру в Токио, он бы сделал мне массаж головы и укладку… Когда я оттуда вышла бы, выглядела на миллион долларов.

– Я и массаж могу тебе сделать, – невозмутимо предложила Стелла.

– Ну знаешь, спасибо.

– А я серьезно! – У Стеллы не поймешь, шутит она или нет. Улыбалась она редко, но в глазах поблескивали легкомысленные искорки. Ей едва перевалило за сорок, но выглядела она старше. Иногда Стелла ссылалась на свою жизнь в Новой Зеландии, на трудные времена, но Айрис не осмеливалась ее расспрашивать. Там она работала на важной должности. Здесь готовила и убирала.

– Почему они на эту дурацкую планету не привезли парикмахера? – раздраженно выдала Юко. – Боже мой. – Когда она злилась и ругалась, то в восхищении от самой себя округляла глаза. За последние семь лет ее стиль речи изменился, впитав американские интонации.

– Так стричься-то будем или как? – настаивала Стелла.

– А тебе раньше стричь приходилось?

– Конечно, я своего парня все время стригла.

– Хм. Ну хорошо.

Стелла указала на унитаз:

– Садись сюда, спиной ко мне.

Юко поморщилась:

– Я здесь только что все вымыла!

– Подумаешь!

Юко присела на самый краешек унитаза.

– Смотри, внутрь не упади. А то придется спустить тебя в космическое пространство.

Юко распустила узел на голове – огромный черный одуванчик, держащийся сам по себе. (Уже несколько лет, как потерялись все резинки.) Густые волосы Юко свисали гораздо ниже пояса.

– Господи, подруга! – ахнула Стелла.

Айрис, подойдя ближе, встала рядом со Стеллой, наблюдая, как та нежно проводит пальцами по волосам Юко, тонким на концах, с седыми прядями, но все еще блестящим и пышным. Семь лет без земной косметики, а вот поди ж ты. Пахли волосы землей и жухлыми листьями. Айрис вспомнила свои полки в лондонской ванной, уставленные всяческими эликсирами. Даже тогда она удивлялась собственной наивности.

– Как давно ты стриглась? – поинтересовалась Стелла.

– Ой, вы не поверите, – засмеялась Юко.

– Года два или три?

– Я ни разу не стриглась с самого прибытия с Земли.

– Что-о-о? – раздался в ответ недоверчивый хор.

– Помните, какая у меня по приезде была прическа?

– По-моему, «ежик», – заметила Айрис.

– Ну да, я специально для передачи сделала стрижку. Думала, за такой будет легко ухаживать.

– Она клево смотрелась.

– Спасибо, – улыбнулась Юко.

Взяв в руку толстую прядь девственных волос Юко, Стелла медленно пропускала их между пальцами.

– Семь лет волос, – протянула она. – Ну, и какую длину ты хочешь оставить?

– До плеч, наверное?

Норма не обращала на них внимания. Она по-прежнему не отрывалась от планшета.

– Значит, до плеч, – заключила Стелла. – Хорошо.

Пока она оценивала ситуацию, все молчали. Стелла мягким движением поправила положение головы Юко и, удостоверившись, что волосы ниспадают ровно, пятью быстрыми движениями ножниц отхватила густые пряди. Пол устилали тысячи черных локонов.

– Вот и все! – объявила Стелла.

Юко провела руками по голове, и ее глаза удивленно расширились:

– Ух, как же хорошо.

– Красиво, – поддержала Айрис.

– Правда, – согласилась Стелла. – Очень элегантно.

Зеркала в ванной не было, оно давно разбилось, и Юко пришлось поверить им на слово.

– Okaasan[2], я хочу есть, – не отрываясь от планшета, со своим смешанным акцентом заявила Норма.

Лет через сто, подумала Айрис, наверное, появится и никтианский акцент. К тому времени всех неанглоговорящих уже не будет в живых.

– Хорошо, Норма. – Юко вздохнула.

Она устроилась в уголке, на полу. Норма забралась к ней на колени, задрала маечку и начала сосать грудь. Вот еще почему Юко была такая худая – дочь высасывала из нее все соки.

Стелла руками собрала с пола волосы, скатала в ком и бросила в мусор.

– На Земле ты могла бы продать их постижеру, – заметила она. – Волосы очень качественные.

– Да нет, – возразила Юко, – слишком много седых.

Норма оторвалась от груди и подняла взгляд на мать. С волосами до плеч Юко и впрямь выглядела элегантно. Как архитектор или дизайнер – в общем, как человек, создающий прекрасное.

– Okaasan! – завизжала Норма. – Твоя прическа! – От изумления она даже приоткрыла ротик.

– Стелла меня постригла. Красиво, правда?

– Не-е-ет! – По ее щекам текли обильные слезы. – Мне совсем не нравится!

– Ну, солнышко, ну что ты.

Сотрясаясь в рыданиях и не в состоянии больше говорить, Норма зарылась лицом в материнскую грудь. Юко улыбнулась Айрис и Стелле и закатила глаза. Они отошли, оставив ее наедине с ребенком, и продолжили уборку.

– Офигеть, – прошептала Айрис.

– Маму не узнала, – откликнулась Стелла. – Только и всего.

Затем они навели порядок в гостиной и в нескольких коридорах. Остальное доделают другие команды. В какой-то момент они встретились с Эбби, которая с ведром направлялась в жилое помещение для персонала управления. Все на ходу обменялись короткими приветствиями.

Когда Айрис вернулась в свою комнату, там никого не было. Эбби еще работала. Помимо уборки, она проводила занятия с никтианскими детьми, которые постепенно подрастали, и тратила на это пару часов в день. Айрис обрадовалась возможности побыть одной, послушать гул Центра – «недотишину». Она забралась на верхнюю койку. Все тело пронизывала усталость, как бывало после занятий йогой, и тогда она просто лежала и ни о чем не думала. На Земле она редко занималась йогой и вообще мало увлекалась спортом, но если это все-таки случалось, лучшим было время именно после физической нагрузки. Когда в офисе завершался рабочий день, она тоже ощущала что-то похожее на радость, но рядом зияла дыра, которую можно было залатать только алкоголем. Айрис взглянула на планшет. Одиннадцатое мая. Ровно семь лет назад она уволилась из «Фридом энд Ко».

Она лежала, раскрыв ладони к потолку, слегка раздвинув ноги, неплотно прикрыв глаза и расслабив челюсть. Шавасана. Она ни о чем не думала. Ее мышцы пребывали в покое. Это была кульминация ее дня, каждого дня.

22

По этому она тоже скучала

Новая музыка. Сто композиций – и все. Боб Дилан, Бейонсе, Моцарт, Tinariwen, Гал Коста, Принс, Аша Бхосле, Боб Марли, LCD Soundsystem, The Notorious B.I.G. и другие. Айрис даже представить себе не могла, что когда-нибудь ей будут так близки «Беспечный шепот» Джорджа Майкла или «Баллада № 1 соль минор» Шопена, но со временем она полюбила и то и другое. Теперь же она не выносила ни одну из сотни композиций, даже ту, что выбрала сама. Конечно, у них в головах звучали и другие песни – те, что они не могли забыть, – но в общественных помещениях Центра никтианцам их петь не разрешали. Слишком дорого обошлись бы авторские отчисления.

Но было одно исключение: когда умер Ганс, Элизабет на панихиде в кафетерии пела а капелла «К Рамоне» Боба Дилана. В трансляции звук отключили, и видно было только, что все держатся за руки и плачут. У Элизабет тоже текли слезы, но она пела и ни разу не сбилась. Голос ее журчал, как чистый прохладный ручей.

Ганс был не единственным никтианцем, ушедшим в мир иной. Было еще трое, и все умерли естественной смертью. На Земле они остались бы в живых.

Кино и телевидение.

Интернет. Возможность общаться с людьми в социальных сетях, просматривать одежду, фотки собак, тратить впустую целые часы жизни, получая удовольствие от бессмысленно-созерцательного времяпрепровождения. Все, что ей было доступно сейчас, – только отсылать в мир свои фотки. Она знала, что будет именно так. Об этом говорилось в условиях договора.

Коктейли, пиво и вино. Алкоголь в целом. Еще наркотики. На Земле дающая забвение дурь находилась на расстоянии пары телефонных звонков. Айрис принимала это как должное.

Иногда здесь гнали самогон, что, конечно, было запрещено, но тем не менее. Эбби однажды немного добыла. На вкус как помои. Они быстро выпили у себя в комнате, потом часами хохотали и обсуждали, что буквально способны убить кого-нибудь, лишь бы послушать что-нибудь не из их одобренного репертуара. Ритмичный сингл, под который классно танцевать. Они стали петь сами: «Как меня зовут?» Рианны, «Может, позвонишь?» Карли Рэй Джепсен, «Билли Джин» Майкла Джексона – только слова почти все забыли. Эбби босиком пыталась изобразить «лунную походку», но в комнате было тесно, и ничего не вышло. Похмелье на следующий день оказалось несильным и даже почему-то приятным. Айрис уже не помнила, каким милым и мягким оно иной раз бывает, словно ты завернут в одеяло, которое сдерживает тебя: спокойно, не спеши.

Когда Айрис спала, то могла отправиться куда пожелает, есть и пить что угодно, слушать любую музыку – и все на вкус и на слух точно такое, какое было на Земле. Если не считать сексуальных снов, больше всего она любила те, где ела земную пищу. Иногда что-нибудь изысканное вроде утиного паштета или устриц. Иногда чизбургер из «Макдоналдса» или шоколадное печенье. И тогда она просыпалась с полным ртом слюны, и ей хотелось кричать от досады, но в то же время она испытывала чувство благодарности за сон.

23

Элиас

В следующую субботу, окончив работу, Айрис, а с ней еще около двадцати никтианцев, в основном женщины, пришли в гостиную подразмяться физически – занятия проводил Рав. Айрис и Эбби всегда вставали сзади, чтобы не мешать ему своим хихиканьем. Все участники были в одинаковых маечках, шортах и босиком, так как обувь у них постепенно разваливалась. Тренировка состояла из бега, приседаний, бурпи, отжиманий, скручиваний и растяжек. Рав, выкрикивая указания, делал все то же, но даже не потел.

– Еще пять!

– Еще три!

– Не забываем дыша-а-ать!

Вместе со всеми он смеялся над тем, как они напрягались и какие прилагали усилия, хотя ему самому все давалось легко. Раньше Айрис видела в лондонских парках таких парней, как Рав: они занимались с богатенькими, чтобы сотворить из них лучшие версии их самих.

Руки у всех стали скользкими и липкими, они хватали ртом воздух. На Земле кто-нибудь сказал бы: «Нельзя ли приоткрыть окно?», но здесь форточку не распахнешь – атмосфера смертоносна, поэтому никто ничего такого не предлагал. Ветерок, обдающий потное тело, думала Айрис, какое это было приятное ощущение. В комнате становилось все жарче и жарче, она пропиталась запахом людских тел.

По своему обыкновению Айрис ушла пораньше, чтобы насладиться несколькими минутами одиночества в душе – своей еженедельной помывкой. Мыло не имело запаха и плохо мылилось, но действовало: она буквально чувствовала, как растворяется грязь на теле. Закрыв глаза, Айрис представила себе, что она дома, в Клэптоне, наносит на тело лавандовый гель для душа, слышит, как где-то работает радио, а в дверь стучится Киран.

– Ты почти закончила? – интересуется она.

Но в этот момент Айрис вдруг стало холодно – душ отключился. Положенные десять минут прошли. Она вытерлась не очень чистым полотенцем.

Киран, наверное, уже несколько лет как выехала из квартиры. Там теперь живут чужие люди.

После обеда около пятнадцати никтианцев собрались в гостиной на встречу клуба книголюбов. К концу третьего года интерес к клубу ослаб. Мерзкий запах урока физкультуры еще не выветрился, как и влажное тропическое тепло, но ни одно из этих обстоятельств не беспокоило никтианцев. Они привыкли к тому, что воздух здесь всегда спертый. Прижимая к груди планшеты, они сели в кружок, как группа поддержки, готовые начать обсуждать «На восток от Эдема». Айрис устроилась напротив Элиаса, на достаточном расстоянии, чтобы от его присутствия волнение не зашкалило, но так, чтобы хорошо видеть его красивое лицо. Нет, часто ловить его взгляд у Айрис все равно не получилось бы. Он смотрел то в пол, то на потолок, то в сторону говорящего, он кивал и качал головой. Как и Айрис, Элиас в основном слушал. Он сидел рядом с Шоном.

– Всем привет. Спасибо, что пришли, – начал Джонни. Кроме как по клубу, Айрис его почти не знала. Он был авиатехник, следовательно, выше ее по иерархии. – Итак, «На восток от Эдема». Прекрасный выбор. Я раньше не читал. Вообще не читал Стейнбека. А вы?

– Я в старшей школе читала «О мышах и людях», – сообщила Элизабет.

– Да, я тоже, – добавила Эбби.

– Ну, кто там предложил ее – спасибо. Невероятная книга.

Некоторые оглядывались по сторонам в поисках отгадки, чей это выбор. Айрис попыталась сделать вид, что ничего не происходит, но лицо у нее вспыхнуло. Элиас остановил на ней взгляд. Она почувствовала, что заливается еще более густым румянцем, пока жар не распространился на шею, грудь и пальцы. Он выгнул бровь и улыбнулся. Лицо Айрис исказила гримаса. Она отвела глаза. Просто не могла не отвести.

– Ну и что вы, ребята, думаете о книге? – продолжал Джонни.

Шон и Эбби открыли рты, собираясь что-то сказать, но тут руку поднял Элиас.

Джонни кивнул ему:

– Давай, дружище.

Элиас заерзал на стуле.

– Я считаю, что это потрясающая книга, – взглянув на Джонни, сказал он и уставился в пол. – Честно. Меня смущал ее объем, хотя мы и раньше читали разные длинные романы. Что-то в ней есть… – Сделав паузу, он поднял глаза. – Я из Калифорнии. Не из Салинаса, и даже не рядом, но все же… Наверное, это и задело меня за живое: любовь Стейнбека к Калифорнии. Любовь, которая, видимо, есть у всех нас к тем местам, откуда мы родом. Ну, и другие темы – добро и зло, разрушительная сила любви, соперничество братьев – тоже интересны. Заставили задуматься… – Он кивнул и откинулся на стуле, решив закруглиться. – Вот так. Не знаю. Мне очень понравилось.

Все это время Айрис сидела затаив дыхание. Наконец она выдохнула. Элиас снова посмотрел на нее и улыбнулся, но радости во взгляде не было. Блеск темных глаз выдавал чувство… обреченности. Обсуждение шло дальше, но Айрис участия в нем не принимала. Она думала об одноименном клубе в Лондоне. Наверное, кто-то сидит там прямо сейчас, пьет коктейли у бассейна. Жизнь продолжается. Элиас больше ничего не сказал.

Заседание клуба закончилось, и сразу начался галдеж: все говорили одновременно. Они составили стулья один на другой и отодвинули в угол. Кто-то ушел, остальные расселись по облезлым диванам и болтали о чем-то постороннем. До Айрис доносились обрывки фраз.

– Ты был…

– Ну, я…

– Ой, правда?

Ничего не значащие звуки. Айрис ни с кем разговора не заводила, и с ней никто в беседу не вступал.

– Возвращайся на Землю, – шепнула она самой себе. Прошло две недели с момента, как она услышала тот голос. Конечно, тогда было что-то вроде сна или галлюцинации, но она очень хотела, чтобы ситуация повторилась. Хоть с новым человеком поговорить, даже если его не существует. По ней кто-то скучал, кто-то хотел, чтобы она вернулась.

Подошла Эбби и слегка коснулась ее руки.

– Это ты выбрала книгу?

– Что? – не сразу сообразила Айрис. Разве она когда-нибудь рассказывала Эбби про лондонский клуб? – Откуда ты знаешь?

– По твоему лицу.

– А.

– Почему бы тебе не подойти и не поговорить с ним? – Эбби кивнула в сторону Элиаса, который сидел на диване, уткнувшись в планшет. – Я иду к себе. Иди и поговори с ним. – Эбби улыбнулась, по-американски обнажив ровные белые зубы. В улыбке не участвовали ее глаза, но Айрис знала, что советовала она искренне.

Когда Эбби покинула гостиную, Элиас поднял глаза, встал и направился к Айрис. Она подавила в себе желание удрать, чтобы избежать разговора с парнем, которым любовалась уже несколько месяцев. Она вдруг осознала, что ей нравилось ее молчаливое – такое, каким оно было до сих пор, – увлечение, позволявшее ей держаться от него на расстоянии. В этой дистанции и заключался весь смысл, а теперь Элиас вознамерился ее уничтожить.

Но вот он начал разговор, и она почувствовала, как у нее внутри вскипела радость.

– Эй, Айрис.

– Привет. – Ее голос прозвучал как чужой – неприлично низкий. Она откашлялась.

– Спасибо, что предложила эту книгу.

– Как ты понял?

– Ну, не знаю. Просто понял, и все.

– Пожалуйста. – До Айрис вдруг дошло, что она никогда с ним по-настоящему не разговаривала. – Я рада, что тебе понравился роман. Мне, кстати, тоже.

На Земле кто-то наблюдает за нами, мелькнула мысль. Наверное, хохочут над моей неловкостью, над моим по уши влюбленным лицом. Элиас смотрел на нее своими насмешливыми темно-карими глазами с золотистыми блестками. Он на секунду легонько дотронулся до ее руки, и это было самое прекрасное, что случилось с ней за долгие годы. От места прикосновения волнами расходилась радость. Это было лучше, чем наркотики, музыка, алкоголь и все остальные вещи, по которым она скучала.

– Итак? – наклонив голову, спросил Элиас.

– Да. – Она засмеялась. – Конечно.

Он направился к двери, она за ним.

В коридоре, пока они молча шли в сторону пристройки номер три, где он жил, Айрис бросила взгляд на висящую над головой камеру. Красный дисплей был выключен. Через несколько метров она отследила следующую камеру – та тоже не работала. Хм, странно. Но когда она повернулась к Элиасу, который продолжал шагать, глядя вперед, ее недоумение сменилось возбуждением. Они приложили браслеты к двери в пристройку номер три, отсек L, и еще раз к двери комнаты Элиаса.

– Добрый день, Айрис, – поздоровалась Тара.

– Добрый день, Тара.

– Тара? – не понял Элиас.

– Ну да, ее так зовут.

– Не знал.

Комната Элиаса оказалась почти такой же, как у нее, кроме запаха – сильного едкого мужского запаха. Но противным его не назовешь. Айрис не знала, кто у Элиаса сосед. Интересно, видел ли кто-нибудь, на Земле или на Никте, как они вместе вошли в его комнату, но эта мысль быстро улетучилась, как только он привлек ее к себе и поцеловал в губы. Оба вздохнули с облегчением. Возникло ощущение чего-то нереального.

– Как ты догадался? – спросила Айрис.

Он стянул с нее кофту и поцеловал в шею.

– Еще бы не догадаться! Ты же мой маленький преследователь.

– Ах, мне неловко. – Айрис прыснула.

– У нас не так много времени. Скоро вернется сосед.

Они расцепили руки, быстро разделись и легли на нижнюю койку, тело к телу. Он сразу вошел в нее, немного больно, но боль была приятная. Они почти не целовались – зачем терять время еще и на это. Его красивый рот не отрывался от ее шеи, а правая рука оставалась у нее между ног.

– Дай я сама, – отстранила его руку Айрис, которая знала, что справится с этим лучше него. На Земле она часто воздерживалась от такого, боясь показаться слишком сексуальной, слишком большим знатоком своего тела, но сейчас подобные мелочи не имели значения.

Он согласился, и ее пальцы заменили его руку.

Несколько минут спустя Айрис начала стонать.

– Ш-ш-ш, – проговорил Элиас, дыша ей в шею.

Вот уже почти, почти. Элиас стонал. Вот оно: нарастание, помутнение, цунами удовольствия, мир исчезает.

Айрис лежала лицом к металлической стене, Элиас сзади. Ей хотелось бы полежать так немного, насладиться отголосками, но не получится. Она повернулась и посмотрела на него, на этого почти чужого парня, но он отвел глаза. «Черт, – подумала Айрис, – я уже забыла, как чудно́ бывает после». Она встала и оделась. Элиас наконец бросил на нее короткий и странно рассеянный взгляд. Как будто не видел. Он напомнил ей Эбби.

– Прости, – закрыв лицо руками, проговорил он.

– За что? – Она почувствовала, что ее нижнее белье стало влажным от спермы.

– Я тебя совсем не знаю.

– Но это ведь ничего?

Элиас уставился на стену за ее спиной.

– Прости, – повторил он.

– Извиняться не обязательно. – «Он хочет, чтобы я ушла», – вдруг сообразила она. – Мне пора. Пришли мне как-нибудь сообщение.

– Они прочитают.

– Кто?

Элиас не ответил. Он закрыл глаза.

– Ладно, я ухожу, – попрощалась Айрис. – Пока.

Чувства блаженства как не бывало. И все же в ее мозге формировались новые нейронные связи, превращающие Элиаса из человека в обещание. Вот они, старые шутки физиологии. Айрис подняла глаза на камеру, висящую у входа в пристройку номер три. В темном углу краснел дисплей. Ага, их все-таки снимают. Она с облегчением выдохнула. За ней наблюдают. Она еще есть.

На следующий день Айрис подошла к Элиасу в кафетерии, но он отвернулся и вышел. Глаза защекотали слезы, но, поморгав, она смогла их сдержать. Интересно, кто-нибудь на Земле видел? Кто-нибудь написал в твиттере: «Ну и козел»? Кто-нибудь заметил ее подавленное выражение лица? Отказ здесь ощущался точно так же. Как будто ты внезапно вернулся в детство и теперь, как последний дурак, ничего не понимаешь.

Потом, уединившись в спальне, Айрис и Эбби, как подростки, тщательно проанализировали ситуацию. Этот разговор, кажется, ненадолго вытащил Эбби из уныния, но тема быстро себя исчерпала, даже для Айрис. Элиас, без сомнения, красив, но ее чувства к нему были эхом чего-то иного.

Они замолкли и уткнулись каждая в свой планшет: читали «Северо-Запад» Зэди Смит, последний выбор клуба книголюбов. Роман, на редкость жизненный, настолько точно передавал дух Лондона, что с электронных страниц на Айрис буквально повеяло запахом дома: автомобильной копотью, табачным дымом, отчаянием, жареной курицей. Читая, она временами забывала, что в Лондоне ее давно нет и никогда не будет. Как такое могло случиться? Отрываясь от планшета, она каждый раз впадала в отчаяние.

Несколько минут стояла тишина, потом Эбби заметила:

– Наверное, тебе жутко странно все это читать, а?

– Не знаю, смогу ли продолжать.

Но она будет читать дальше – остановиться невозможно. Родные, будничные места и предметы: район Уиллесден, станция метро «Голдерс-Грин», магазинчики «Все за фунт», кебабы – ее буквально тошнило от тоски.

– Ты в порядке? – забеспокоилась Эбби.

– Да. – Айрис поменяла тему. – Можно, я тебя сфоткаю? Для поста.

– Но я плохо выгляжу.

– Ты никогда не выглядишь плохо.

– Хм. Ну ладно.

– Просто сиди, делай вид, что читаешь.

Айрис встала и сфотографировала Эбби, применив теплый фильтр. Глаза Эбби были опущены, но на губах играла едва заметная улыбка. Собранные в хвост темные локоны распускались прямо из головы, как листья ананаса. Рядом с ней, за окном, виднелся тот самый пейзаж: вечное солнце, как в восемь утра, розовый песок и темно-синее озеро – там, вдали.

А вот и Эбби с новой книгой, #северозапад #зэдисмит. А вы читали? Как вам?

#клубкниголюбовникты #bookstagram #жизньнаникте #айрискоэн

Люди, наверное, писали отзывы, сообщали, что роман понравился или нет, советовали другие книги, которые, по их мнению, пришлись бы по вкусу никтианцам, отмечали, что у Эбби красивые волосы и что она у них одна из любимых участниц. Айрис не видела отзывов, но в постах все равно задавала вопросы. Этому она научилась на старой работе. Людям нравится, когда спрашивают их мнение, даже если никто не слушает ответов. Однажды Айрис упомянула о своем наблюдении в презентации по социальным сетям во «Фридом энд Ко». Коллеги засмеялись, как будто сознавали свое превосходство над теми людьми.

24

И по этому она тоже скучала

Трава. Лебеди. Лебедята весной. Последний раз Айрис слышала слово «лебедята» от Моны, когда они плавали в пруду.

Вьющиеся темно-рыжие волосы сестры. Мона в плохом настроении, за обедом молчит. Мона, продевшая большие пальцы сквозь специальные дырки в рукавах толстовки. Мона с ее очками в металлической оправе и милым носиком. Мона, родившаяся, когда Айрис было пятнадцать лет, – слишком поздно, чтобы стать ей подругой, и слишком рано, чтобы старшая отдала должное младенцу: Айрис в то время нервно подсчитывала, сколько лет ей осталось до университета, когда она наконец сможет уехать из дома. Мона, которую она едва знала – не так, как обычно знают друг друга дети одних родителей, – но которую бессознательно любила больше всех на Земле. Мона, плавающая в пруду в одном нижнем белье и смеющаяся, потому что вода холодная.

Иногда Айрис пыталась вообразить, каким теперь стало лицо Моны. Она редко смотрела на привезенную с собой на Никту фотографию Моны с Элеанор – она и так помнила ее в деталях. Сад в Тафнелл-парке. На траве желтеют лучи солнца. По-детски белые зубы Моны. Их мать, красивая и ухоженная.

Сейчас Мона, конечно, лишилась детской пухлости. Возможно, покрасила волосы, выпрямила их и сделала короткую стрижку, так что Айрис на улице ее даже не узнала бы.

Что еще, что еще? Вспомни же что-нибудь еще.

Малиновки, сороки, воробьи, гуси, утки.

Летающие над пустошью попугайчики с их резким визгом. Когда Айрис была маленькой, ей почти никогда не приходилось их видеть – это был просто обывательский миф о живших в центре Лондона лимонно-зеленых птичках. К тому времени, когда она покинула Землю, они были повсюду, летали по всему городу. Существовало несколько гипотез их происхождения: то ли они были потомками случайно вылетевших из клеток домашних попугайчиков, то ли их выпустил на Карнаби-стрит Джими Хендрикс, то ли они остались после съемок фильма, то ли прилетели из Африки и Азии в поисках более умеренного климата.

Говорили, что на Никте водились мелкие животные, но их никто никогда не видел. Они обитали где-то там, вдали от Центра.

Она скучала даже по голубям.

Лисы.

Собаки в парках, бегущие впереди своих хозяев. Ей больше никогда не увидеть собаку, даже на фото.

Хампстед-Хит, Риджентс-парк, Спрингфилд-парк, Гайд-парк; Уолтемстоуские болота и Тоттенхэм.

Губная помада. Крем-основа. Румяна. Новая одежда.

Не скучала она, однако, по удалению волос с тела – занятию утомительному. Бритвы у них закончились на втором году, но она перестала ими пользоваться задолго до этого. Все никтианцы ходили волосатые: и женщины, и мужчины. Ноги у Айрис покрылись темным пушком, а волосы в зоне бикини пышно разрослись. От этого ей было тепло и уютно. Наверное, именно так ходила Ева.

25

Ночь тиха

В течение следующих недель настроение Айрис перетекло из незначительной тревожности в значительную тошноту, напоминавшую непрекращающееся похмелье. Она висела над унитазом из-за позывов к рвоте, но рвоты не было. По вечерам она засыпала, как только гас свет, впадая в глубокое сладкое забытье. О своей тошноте она никому не рассказывала. Не поделилась даже с Эбби, которая все больше отдалялась и сделалась совсем странной, словно пыталась удалить себя из собственной жизни. За едой она почти не разговаривала. По утрам, практически каждый раз, когда Айрис спускалась к ней на нижнюю койку, Эбби вставала и уходила. Иногда произносила что-то вроде:

– Мне надо в туалет.

– Пойду в душ.

– У меня встреча.

Но довольно часто она покидала комнату еще до того, как Айрис просыпалась. Из-за этого Айрис чувствовала, что навязывается ей, будто надоевший ребенок.

Однажды вечером, когда они уже улеглись по койкам, Айрис спросила:

– У тебя все в порядке?

В комнате было полное затемнение, скоро погасят свет.

– Все ли у меня в порядке? – медленно повторила Эбби, как бы задавая вопрос самой себе.

– Ты какая-то… – Свет потушили. В комнате сделалось так темно, что Айрис не видела даже собственных рук, но по-прежнему слышала гул Центра – звуки происходящих в нем таинственных процессов. – Ты какая-то сама не своя, – договорила Айрис.

Эбби не ответила. Казалось, гул стал громче. Айрис пожалела, что у нее нет берушей. Глаза привыкли к темноте. Она приподнялась на кровати, опираясь на локти. Повернув голову, увидела, что окно обрамляет едва заметная полоска света. Вечный свет, вечный гул. Кожу покалывало от неловкости. Она терпеть не могла тягостных разговоров. Этим она походила на мать.

– Извини, – продолжила она, – довольно глупо вести такой разговор в темноте. – Ответа не последовало. – Эбби?

Резкий всхлип. На Земле Айрис спустилась бы по лесенке, включила свет и они бы обо всем поговорили, но здесь она свет включить не могла, это было не в ее власти.

– Просто я у… – Слово застряло у Эбби в горле. – Я устала от всего этого. Спокойной ночи, – чужим голосом закончила она.

Айрис проснулась среди ночи. В комнате было совершенно темно. Несколько минут она лежала, прислушиваясь к медленному тяжелому дыханию Эбби и к гулу. Она начала снова засыпать, темнота в комнате сгущалась, чернела, а гул сменило безмолвие.

Тишину прорезал женский голос, ясный и нежный. «Ночь тиха, ночь свята», – пел он прямо Айрис в ухо.

Айрис открыла глаза.

– Эбби? – шепнула она.

Пение – пела не Эбби – не прерывалось: «Озарилась высота…»

Айрис чувствовала на щеке чье-то дыхание, даже повеяло ароматом легкого травяного шампуня, но самой поющей было не видно.

«Светлый ангел летит с небес…»

Айрис не забыла то Рождество на Земле, многие годы назад, сразу после смерти отца.

«Пастухам он приносит весть…»

В дверях появилась мама в белой полотняной сорочке. Ее длинная белокурая коса блестела под коридорным освещением, как пшеница на солнце. Она вошла, опустилась на колени возле Айрис и пела, пока та не заснула. Ее дыхание пахло кисло-сладким, как горячее молоко. Айрис не помнила, чтобы раньше мать делала что-то похожее.

Веки потяжелели. Пение продолжалось.

Вам родился Христос,

Вам родился Христос.

«Мне это просто снится», – подумала она.

Айрис проснулась до будильника с птичьим хором. Автоматическое затемнение было наполовину отключено, изображая жалкое подобие рассвета. Бросив взгляд на нижнюю полку и обнаружив, что там пусто – Эбби уже ушла, – Айрис некоторое время просто лежала, читая планшет. Спустя пару минут она отвлеклась от чтения и принялась делать селфи. На фотках у нее получилось серое лицо с морщинками вокруг глаз, которые станут еще глубже. Она еще довольно молода, но кожа больше не светится подлинной молодостью. Тридцать пять? Нет, уже тридцать шесть. Забыть легко. Тошнота то появлялась, то исчезала, но вдруг подступила вплотную. В горле появился кислый привкус, она подавилась и зажала рот руками. Сглотнув и прикрыв глаза, Айрис стала пить из бутылки воду маленькими глотками, но было слишком поздно – спазм уже не остановить. Она свесила голову с койки, и рвота каскадом упала на пол. Плюх. Айрис полежала несколько минут, откинувшись на подушку, по телу прокатилась волна облегчения.

Айрис встала и убрала рвоту полотенцем, которое по пути на завтрак занесла в прачечную. За их столиком сидела Эбби. Элиас – за другим, в противоположном конце кафетерия.

– Привет, – кивнула Эбби.

– Доброе утро.

Айрис села и начала есть. Хлеб и паста на вкус напоминали плесень, дерьмо, блевотину и другие гадости. Она отодвинула от себя еду. Посмотрела, как в одиночестве завтракает Элиас. Он сосредоточился на несчастном ломтике хлеба, словно перед ним был запеченный омар.

– Ты в порядке? – поинтересовалась Эбби.

«Он со мной не разговаривает, – хотела ответить Айрис. – Почему он со мной не разговаривает?» Но не могла же она сказать это здесь, перед камерами. Ведь все увидят.

– Ну да. А ты?

Эбби не сводила с Айрис глаз.

– У меня все прекрасно до чертиков.

26

Разные разности

По своей работе Айрис нисколько не скучала. Вот уж нет.

Хороший черный шоколад. Плохой молочный шоколад. Средненький шоколад.

Вкус мяса. А если точнее – стейк средней прожарки, истекающий соленой кровью, с картофелем фри тройного приготовления, который она макала бы в майонез. Немного зеленого салата. Боже мой, на что бы она сейчас не пошла за чертов кусок мяса!

Сидеть в лондонском метро или в автобусе, ждать своей остановки. Просто чтобы тебя, безучастную, везли из одной точки в другую. Одинокую, но в окружении чужих людей.

Ладно, иногда она все-таки скучает по работе. Тоска накрывает неожиданно. Тоска по неподвижным часам за рабочим столом: взгляд в экран и никаких разговоров; по возможности полностью отключаться на совещаниях и думать о сексе. Тоска по тому, как строчишь записи, которые никогда больше не прочитаешь; по той сладкой минуте в пятницу вечером, когда выключаешь компьютер и уже ощущаешь в груди предвкушение первой дозы спиртного.

27

Проснись!

Айрис мыла пол в туалете, когда Стелла вдруг произнесла: «Элиас», и сердце у нее екнуло. Ходили всякие слухи – будто бы Элиас пропал.

– Уже два дня, как его не видели на кухне, – говорила Стелла, – и в своем отсеке его тоже не было. Люди много чего болтают. – Она всплеснула руками. – Непонятно, чему верить.

– Боже мой, – сокрушалась Юко. – А раньше такое случалось?

Айрис молчала. Боялась, что, если заговорит, голос и состояние выдадут ее с потрохами.

– Однажды я не могла найти Элизабет, – продолжала Стелла. – Оказалось, она лежала под кроватью. – Стелла засмеялась. – Целых три дня! – На глазах у нее блестели слезы, то ли от смеха, то ли нет. Она утирала их руками.

– Ого. Какой ужас.

Айрис нервно сглотнула, прежде чем заговорить:

– И что она там делала?

– У нее случился какой-то кризис. Наверное, решила в кои-то веки побыть одна. Лежала там тихо, ничего не ела. Может, она и передвигалась по комнате, когда меня не было. У нее оставалось немного воды. А случилось это сразу после смерти Ганса. Она тогда очень расстроилась.

– Я об этом не слышала.

– Я тоже, – кивнула Юко.

– Это не афишировалось. Иногда людям просто необходимо побыть одним. У меня уж точно такое бывает.

– А сейчас она как? – поинтересовалась Юко.

– Да не знаю. – Стелла пожала плечами. – Нормально вроде.

Да, возможно, Элиас нашел укромное место и решил переждать там. Если бы Айрис нашла такое место, наверное, сделала бы то же самое.

– Очень надеюсь, что его найдут, – водя тряпкой по полу, сказала она.

– И я, – поддержала ее Стелла. – Он такой симпатичный, этот Элиас.

– Ой, правда! – хихикнула Юко.

У Айрис внутри как будто все перевернулось. «Меня сейчас вывернет», – почувствовала она. Но нет. Это просто страх и любовь – они переплелись и стали неразличимы – любовь к крошечному беспомощному существу, которое росло у нее внутри, и страх за него.

* * *

Неделю спустя через пять минут после будильника с птичьим хором по громкоговорителю прозвучало объявление – голосом не Нормана, а Питера, главного техника Центра. Айрис не знала, как он выглядит, но слышала его американский акцент. Как и многие старшие техники, он в основном обитал в зале управления, подальше от камер.

– С прискорбием сообщаю, – говорил он, – что наш друг Элиас Хаддад, ценный член никтианского сообщества, скончался. – Голос был низкий и печальный, как у политика, говорящего о трагедии.

Айрис и Эбби еще не вставали.

– Что?! – Обе не поверили своим ушам.

– Элиас выбрался из Центра и задохнулся в атмосфере, – продолжал Питер. – К счастью, для него все закончилось за несколько секунд, и страдал он недолго. Я очень сожалею, что приходится сообщать вам эту ужасную новость. Если вы хотите попрощаться с Элиасом, присоединяйтесь к нам в кафетерии прямо сейчас.

На сей раз в кафетерии не завтракали. Панихида. Речей никто не произносил. Питер вообще не появился. Норман тоже отсутствовал. Только тело Элиаса на столе, обернутое белой простыней, как мумия. Открыто было только красивое лицо. Кто-то плакал, кто-то кричал, кто-то брюзгливо ворчал. Многие уходили. Явное немое предупреждение никтианцам: не высовывайтесь наружу, не то умрете. Всего этого не показывали ни по телевидению, ни в интернете. На один час прямую трансляцию прекратили, заменив скупым сообщением о смерти Элиаса.

Айрис никогда так близко не видела покойника, не говоря уже о мужчине, с которым у нее был секс. Насколько она знала, ни один из ее бывших любовников не умер, чего, конечно, она не могла утверждать со стопроцентной уверенностью. Она вспомнила, как смотрела документальный фильм о животных, где слоновья семья и их друзья-слоны с отчаянной нежностью тыкались в мертвого слоненка.

«Проснись, маленький, – будто восклицали они на своем слоновьем языке, – проснись!»

Айрис хотела прикоснуться к Элиасу, хотела потрясти его за плечи, разбудить. Погладить его по блестящим черным волосам и вдохнуть аромат его макушки. Легонько провести пальцами по его длинным ресницам и потрогать его колючую бороду. Но ее осудили бы. Решили бы, что она помешалась, раз касается тела вот так, с любовью, при том что она ему не мать, не сестра и не жена. Тело Элиаса, лишившееся души, казалось ей дорогим и одновременно жутким.

Мысли у нее путались. «Сосредоточься, пожалуйста. Элиас мертв, – уговаривала она себя. – Он умер. На самом деле». Она бросила на него взгляд. Словно просто спит, хотя кожа какая-то слишком гладкая и неестественно бледная. Все это похоже на шутку. Этот безжизненный предмет – не Элиас. Просто его оболочка. А сам он где-то еще. Рот Айрис скривился было в усмешке – но ничего смешного не было, совсем ничего. Закрыв лицо руками, она подождала, пока позыв смеяться пройдет.

Позднее, когда Земля их уже видела, никтианцы снова собрались в кафетерии. На этот раз лицо Элиаса было закрыто. Шон произнес короткую речь – он и оказался соседом Элиаса по комнате. Айрис этого не знала. Женщины плакали. Некоторые мужчины тоже, но менее бурно. «Как им повезло, – отметила про себя Айрис, – они способны сдерживать свои эмоции». Но вообще-то она почти не думала. Даже не прислушивалась к речи. Сплошная мешанина слов, будто доносящихся из другой комнаты. Она была сама не своя и безутешно рыдала. Не только по Элиасу – парню, которого не знала, отцу ее нерожденного ребенка.

Айрис воображала, как миллионы людей на Земле смотрят в интернете прямую трансляцию, их глаза полны слез очищения. Оплакивать смерть красивого парня на другой планете легче, чем плакать о себе. Наверное, его имя сейчас в топе упоминаний в твиттере. В Сан-Диего родители Элиаса, видимо, тоже смотрят, собралась семья, все рыдают. И, конечно, его мать заметила в кафетерии скорчившуюся Айрис с прижатыми к мокрому лицу руками.

«Кто эта глупая девчонка? – воскликнет она. – Почему она оплакивает моего сына?»

28

Разные разности

Мелкая морось, дождь, ливень – вода падает с неба, волосы мокнут, одежда становится влажной, все растет.

На следующий день после похорон Элиаса шел дождь, но Айрис не могла ощутить его своей кожей. Она лежала в постели, слушала, как он бьется в окно. Точно как в Лондоне.

Луна. Она как-то успокаивала. Всегда была на месте: круглая и белая, прибывающая и убывающая.

Мона. Мона. Мона. Мона.

29

Вся эта тоска

Эбби подняла голову и, сощурившись, посмотрела на Айрис.

– Можно задать тебе вопрос?

– Конечно. – Айрис оторвалась от планшета.

– Почему ты сюда полетела?

– А?

Воскресный вечер. Они лежали валетом на нижней койке. Со смерти Элиаса прошел месяц. У Айрис начал расти живот, но под одеждой свободного покроя его пока не было видно. В Северном полушарии Земли лето в разгаре – август. Медленно тянутся приятные недели, когда кажется, что ничего не происходит.

– Ну, каким надо быть человеком, чтобы переехать к чертям жить на другую планету?

Айрис покачала головой:

– Мы обсуждали это миллион раз.

– Да-да, но были ли мы друг с другом откровенны? Только не надо этой набившей оскомину ерунды: «Ах, я считала, что это грандиозная возможность для человечества».

Айрис молчала. Она многого не рассказала Эбби, впрочем, как и Эбби ей.

– Была ли ты, скажем, чрезвычайно несчастна? – продолжала Эбби. – Вот я была.

– Да… – Глаза Айрис наполнились слезами. Она несколько раз моргнула и открыла рот, но не смогла произнести всю фразу.

– Да?

Она переползла в изголовье кровати и прошептала Эбби на ухо, потому что только так могла быть уверена, что ее больше никто не услышит.

– Однажды я пыталась покончить с собой.

– Ничего себе. – Эбби положила руку ей на плечо. – Когда?

– Это было… Черт, это было двадцать лет назад. А кажется, что не так давно.

– Но почему? Почему ты это сделала?

Айрис оглянулась по сторонам:

– Я… я не могу об этом говорить.

– Конечно, Большой брат следит за тобой. Расскажешь в другой раз. Когда мы выберемся отсюда, – еле слышно добавила Эбби.

– Выберемся отсюда?

– Я знаю как.

Айрис снова обвела глазами комнату, проверяя, не упустила ли чего-нибудь. Ее сердце билось во всем теле одновременно. В горле стоял ком. Из глаз Эбби впервые за много недель исчезла пустота. Взгляд у нее был решительный.

– Это невозможно. Пути домой нет – ты же знаешь.

– Я не про домой. Я про уход. В зале управления есть окно – я видела, когда убиралась. – Она говорила тихо, ее губы едва шевелились, лицо оставалось неподвижным.

– Окно?

Эбби кивнула:

– Стеклянное окно, под приборной доской. Там была ручка. Я приоткрыла, только на секунду. Подул бриз.

– Не может быть. – Айрис сидела, выпрямив спину. С тех пор как она покинула Землю, она не открыла ни одного окна. Никто из них не открыл. – А почему ты раньше его не замечала?

– Оно не на виду. У меня кольцо выпало из кармана и закатилось под стол. Я стала искать, опустилась на колени и залезла насколько могла под приборы. Боже, как же там было грязно! Пыль, мертвые насекомые – эти жуткие синие мухи. Раньше я их никогда не видела. Я вся извозилась в дерьме.

– Фу.

– Кольцо нашлось, и тут я заметила… – Эбби замолкла на секунду и продолжила тише: – В самом заднем углу, слева, есть такой тоннель. Я проползла по нему и в конце нашла окно.

– Господи.

– Я решила уйти из Центра.

У Айрис екнуло сердце – то же она чувствовала, когда пропал Элиас. Она издала тихий стон, как от боли.

– Ты в порядке? – спросила Эбби.

– Но ведь ты погибнешь, если это сделаешь.

– Есть люди, которые считают, что все это обман, типа «Шоу Трумана». Может, мы вообще на Земле.

– Ты в такое веришь? Элиас мертв. Это ведь случилось.

Эбби села, закинула руки за голову, потянулась, притворяясь беззаботной, и снова легла рядом с Айрис.

– Это самоубийство. – Айрис чувствовала терпкое горячее дыхание Эбби на своих губах, будто они любовники перед поцелуем.

– Я не могу остаться, Айрис, не могу, и все.

Она дышали друг другу в рот. Айрис гладила Эбби по лицу, вбирая в себя ее веснушки, ее огромные карие глаза – запоминая их, пытаясь удержать в сознании ее облик. Все семь лет каждую ночь они спали в этой комнате. Они вместе садились за каждую жуткую трапезу. Каждая слышала, как в темноте мастурбировала другая, и обе притворялись, что не слышат.

– Давай со мной, – предложила Эбби. – Уйдем вместе.

– Я не могу.

– Ты хочешь прожить так всю жизнь? Еще лет пятьдесят? Чтобы пятьдесят лет тебе указывали, что делать, когда есть, когда спать?

– Мы сами это выбрали.

– Я знаю, но почему мы сделали такой выбор? Я уже не помню.

* * *

Айрис проснулась. Ее опять тошнило. Торопясь, она спрыгнула с верхней койки на пол, неловко приземлившись на ноги.

– Ой, – пробормотала она. – Черт.

В темноте она проковыляла к туалету, и там ее вырвало. Вокруг никого – слишком рано. Находись она на Земле, солнце бы еще не взошло. Эбби спала, не слышала. Вернувшись, Айрис снова забралась в койку, ее мучила слабость. «Я точно знаю, что бы сейчас улучшило мое состояние, – думала она. – Почувствовать ветерок в лицо. Набрать полные легкие свежего воздуха». Она включила эти пункты в список того, по чему скучала: ветер, воздух. Ей вспомнился один уик-энд на Земле, много лет назад, когда она с бывшим бойфрендом, еще до Эдди, поехала в Истборн. Однажды вечером они по берегу шли из паба в свой отель. «У-у-у», – подул ветер, и волосы у Айрис на голове буквально встали дыбом. Они оба захохотали, хотя совершенно промокли под дождем. Оказавшись в помещении, в теплой и сухой комнате, они сбросили мокрую одежду и пошли спать. Его звали Сэм. Встречались они всего полгода. Она про него чуть совсем не забыла.

Айрис сейчас все бы отдала за легкий бриз вроде того, что дул ей в лицо, когда она открывала окно спальни в Клэптоне. Она все бы отдала, чтобы увидеть расцветающее по весне дерево за окном. «Боже, – терзалась она, – ведь вся эта тоска – по недостижимому».

С открытыми глазами она лежала в темноте, прислушиваясь к тяжелому дыханию Эбби.

– Не уходи, – шептала она. – Пожалуйста, не покидай меня.

– Ш-ш, – не просыпаясь, отвечала Эбби.

30

Людей по-прежнему интересует Ким Кардашьян?

В комнате было пусто, если не считать пластмассового стула и большого экрана на стене – пока без изображения. Айрис находилась здесь одна, сидела, нервно вздрагивая, в ожидании ежегодного психологического обследования – это была единственная возможность поговорить с Землей. Динамики дзинькнули, и на экране появилась женщина с пышными белокурыми волосами, вернее, ее голова и плечи на белом фоне. Синий пиджак, много косметики. Айрис упивалась моментом – знакомством с новым человеком, взрослым разумным существом – впервые за целый год.

– Здравствуйте, Айрис, – начала женщина. – Меня зовут Рэйчел Керн. Очень приятно познакомиться. Как поживаете? – У нее был явно американский акцент, когда «приятно» превращается в «преиатно».

– У меня все хорошо, а у вас?

– И у меня хорошо, – сообщила Рэйчел ровным механическим тоном. – Благодарю вас, что выделили для меня время.

– Не стоит.

– Вы меня в-в-видите? – Лицо Рэйчел застыло и рассыпалось на осколки и пиксели. Рот стал похож на черную дыру.

– Нет, связь пропала. – Айрис сосчитала до двадцати: «Один, два, три…» По указаниям из зала управления: если что-то со связью, надо оставаться на месте и считать до двадцати. Она не сводила глаз с застывшего искаженного изображения незнакомки из Лос-Анджелеса, последнего города на Земле, в котором Айрис побывала.

– …четыре, пять, шесть…

Тогда она была в Лос-Анджелесе в первый и в последний раз. Провела три дня, осматривая в одиночестве достопримечательности, и уехала в пустыню в тренировочный лагерь.

– …семь, восемь, девять…

Это были три лучших дня ее жизни. Она попробовала все самые знаменитые в городе тако, хот-доги и чизбургеры. Побывала на пляже Венис-Бич, поплавала в море и влюбилась в высоченные пальмы и подернутый дымкой свет, словно из сновидений или из рекламы. Из-за смены часовых поясов те приятно проведенные дни казались еще более размытыми.

– …десять, одиннадцать, двенадцать…

Но трем дням пришел конец. Пока Айрис стояла у отеля, ожидая такси, она осознала, что предпочла бы провести еще пару дней обследуя город, а не ехать в пустыню. Потом можно было бы автобусом добраться до другого города, затем до следующего и так далее. Позвонить в «Никта Инк», послать им письмо и все отменить, но, черт побери, это было бы так неудобно, словами не передать. Она же не из тех, кто пасует перед трудностями.

– …тринадцать, четырнадцать…

Пиксели сложились в картинку. Появилась Рэйчел.

– Вы меня видите? – спросила она.

– Теперь – да.

В окошке внизу экрана Айрис видела и себя: бледное лицо, серая одежда, металлическая стена за спиной. Все здесь выглядело простым и незамысловатым в сравнении с кричащим макияжем и пышной прической Рэйчел.

– Айрис, как вы себя чувствуете?

– Отлично.

– Как бы вы описали свое настроение?

– Хорошее. – Айрис потерла глаза. – Немного устала, но в целом чувствую себя прекрасно.

И это не ложь. В ней что-то сдвинулось. Она по-прежнему скучала по Земле. И все бы отдала, чтобы вернуться. Ей все так же, как прежде, жутко хотелось поесть мяса с кровью, поплавать с сестрой, увидеть луну и звезды, поспать в своей комнате, по соседству с Киран. Но из глубины всей этой тоски пробивался ручеек надежды и спокойствия. Это не поддавалось никакой логике, но и не умаляло хороших ощущений. Может, дело было в гормонах, помогающих ей выживать и вполне прилично себя чувствовать? Знай она раньше, какие ее ждут ощущения, то забеременела бы много лет назад, на Земле.

– Что вы думаете в данный момент о своем пребывании на Никте?

– Мне здесь нормально. – Айрис настолько привыкла не говорить правды о своем душевном состоянии, что получилось вполне естественно. Даже думать не надо. – Конечно, я скучаю по кое-чему на Земле, но все же рада, что я тут. – Она кивнула.

– И никаких депрессивных мыслей или суицидальных настроений?

– Нет.

Под толстым слоем макияжа Рэйчел выглядела устало и на удивление молодо, а еще было видно, что ей скучно. «Любопытно, – подумала Айрис, – какой у нее диплом, если он вообще есть». Она как-то отличалась от предыдущих психологов – производила впечатление не такой заинтересованной.

– Вы хорошо спите?

– Да.

Рэйчел опустила взгляд – наверное, на экран планшета.

– Жили ли вы половой жизнью после нашего последнего разговора с вами? – Она явно читала заранее заготовленные вопросы.

– Нет. – Айрис громко выдохнула. Вспомнила завернутого в белую простыню Элиаса. Его закрытые глаза, посиневший рот. Уныние накрыло ее тяжелой волной. Она закусила губу, пытаясь отвлечься от дурных мыслей. И сказать что-нибудь – все равно что.

– Как там, на Земле?

Рэйчел подняла бровь:

– В каком смысле?

– Ну, не знаю. – Айрис пожала плечами. – Наступил ли мир на Ближнем Востоке? Кто премьер-министр Великобритании? Людей по-прежнему интересует Ким Кардашьян?

Рэйчел рассмеялась. Просто не смогла сдержаться:

– Ничего себе.

– И, кстати, что сейчас в моде? Угас ли твиттер, подобно майспейсу? Становятся ли все, как и раньше, веганами? – Дальше Айрис вслух не продолжила, только мысленно: «Все ли в порядке с моей семьей? Не умерла ли от затаенной тоски мать? Выполнила ли моя блудная сестра свое обещание? А главное, счастлива ли она? Вспоминает ли меня?»

– Айрис, – сказала Рэйчел. – Вы же знаете, что я не могу…

– Знаю. Но я же имею право спросить, разве нет?

– Конечно. Вы можете говорить все что хотите. Этот сеанс для вас.

– Понятно.

– Какие чувства вы испытываете сейчас, в преддверии седьмой годовщины?

– Примерно такие же, как и в преддверии шестой. Простите, я понимаю, ответ неинтересный.

– Ничего. – Рэйчел улыбнулась. – Вам необязательно быть интересной. Во всяком случае, для меня – только для зрителей.

– Я слышала, и они не очень-то интересуются, – заметила Айрис. И сердце у нее замерло. С языка сорвалось. Она не собиралась этого говорить. – Ну, то есть ходят всякие слухи.

Рэйчел помотала головой:

– Я не имею права это с вами обсуждать.

– Да, я знаю. – Айрис подалась вперед, пытаясь вглядеться в лицо Рэйчел. Качество связи оставляло желать лучшего. Черты собеседницы расплывались. – Ничего не поделаешь. Люди наблюдали нас годами. И заскучали.

– Э-э… – Рэйчел опустила глаза на свои записи и подчеркнуто звонким голосом прочла:

– Если бы вы могли прокрутить время назад, вы бы опять покинули Землю и отправились жить на Никту?

– Здесь жизнь в каком-то смысле однообразная, но я и на Земле не была особенно счастлива.

– Правда? Почему?

– У меня была жуткая депрессия. – Айрис прикрыла глаза. Она не собиралась говорить об этом, но какая уже разница – теперь, когда она беременна, теперь, когда уже нет зрителей. Когда она открыла глаза, Рэйчел пристально смотрела с экрана и моргала с неопределенным выражением лица. – Я себя ненавидела. Проклинала свою жизнь. Поэтому я здесь.

– Так вы солгали в заявлении?

– Ну да.

Рэйчел вздохнула и провела рукой по волосам. Айрис заметила, что нижняя часть головы у нее выбрита и покрыта татуировкой в виде каких-то вихрей. Это полностью выбивалось из облика телеведущей. Совершенно очевидно, что мода изменилась. Айрис безнадежно отстала.

– Продолжайте, – велела Рэйчел.

– Мне просто было очень грустно. Ничего особенного. Я всегда была такой.

– Вы обращались за помощью?

– Нет, я считала, что могу справиться сама.

– Почему вы так думали?

– Не знаю. Наверное, из-за матери. Она всегда и со всем справлялась сама. Не любила вести трудные разговоры. Даже мое решение отправиться сюда мы почти не обсуждали. Кто знает – может, она каждый день наблюдает за мной в прямой трансляции.

– Но прямая трансляция больше не идет.

– Что? – У Айрис внутри все заледенело. Подступила тошнота. – Не идет?

– О боже. – Рэйчел закрыла лицо руками. – Что я наделала! Мне не положено с вами об этом говорить. Простите.

– Прямая трансляция больше не идет?!

– Я не имею права это обсуждать.

– А как же телевизионная передача? Еще идет?

– Не могу ничего сказать.

– Нас отменят?

Рэйчел смотрела куда-то влево.

– Здравствуйте, – обратилась она к кому-то за пределами кадра. – Одну минуту. – И повернулась к Айрис: – Мне пора. Спасибо большое за беседу.

– Но как же?.. Нельзя же так: выдать мне такое и ничего вообще толком не объяснить. Когда ее перестали показывать? Давно?

Рэйчел смотрела в камеру.

– Мне пора. – В ее широко раскрытых глазах читалось беспокойство. Она протянула руку вперед, экран погас.

Мысль о прямой трансляции всегда успокаивала Айрис, как людей успокаивает мысль о Боге. Она дает уверенность в том, что кто-то где-то всегда на тебя смотрит. Она решила ничего не говорить Эбби, по крайней мере пока. Не хватало еще и ее потерять.

31

«Нас никто не смотрит»

Однажды вечером за ужином Эбби прикусила свой большой палец. Рав кивнул, Витор сделал вид, что ничего не заметил. У Айрис екнуло сердце, но она молчала. Покончив с жесткими остатками заменителя мяса, они отнесли тарелки на стойку и пошли в комнату Эбби и Айрис.

– Добрый вечер, Равиндер и Витор, – приветствовала их Тара.

– Я знаю, как отсюда выбраться.

– Эбби, – предупредительно шикнула Айрис.

– Выбраться? – переспросил Рав.

– На Землю? – с полным надежды и неверия взглядом откликнулся Витор.

– Нет, как выбраться из Центра. – Эбби посмотрела в окно, на неподвижный розовый пейзаж. – Я ухожу.

Витор поморщился и прижал пальцы к глазам:

– Что ты имеешь в виду, Эбби? Собираешься погибнуть?

Она пожала плечами:

– Ты же не знаешь наверняка. Я все равно уйду. Просто решила вас предупредить, если надумаете со мной. Айрис не хочет, так что…

– Предлагаешь групповое самоубийство? – поинтересовался Рав.

– Мне уже все равно.

Айрис хотела сказать им: «Прямую трансляцию отменили, нас больше никто не смотрит», – но побоялась. Это могло довести ребят до крайности – если для Земли никтианцев больше нет, то пусть их вообще не будет.

– Я пас. – Рав поднял обе руки.

– Ты что? Тебе все это не осточертело?

– Одно дело, когда все осточертело, другое – погибнуть.

– Ну, не знаю, – тихо проговорил Витор. – Может, стоит рискнуть. Я пойду с тобой.

– Ты это серьезно, Ви? – не поверил Рав.

Айрис приложила руку к животу. Твердый на ощупь, он излучал тепло зародившейся новой жизни. Никто из присутствующих ее растущего живота не заметил.

– Айрис, ты как? – спросил ее Витор.

Она помотала головой.

– Нет. Я не хочу умирать. Я… – Она замолкла на полуслове. Собралась было сказать им, что это тело уже не только ее, но осеклась. Ей нравилось хранить тайну, держать будущего ребенка при себе. Иметь хоть что-то, что принадлежит лишь ей одной.

Айрис и Эбби сели на кровать и обнялись. Они дышали запахами пота, кожи и немытых волос. Это их утешало, как запах старой любимой игрушки успокаивает ребенка.

– Мы это выбрали сами, – говорила Эбби. – И винить здесь больше некого.

Айрис чувствовала, что ей на макушку капают слезы, это было мокро и щекотно.

– Я скучаю по мужу.

– Уверена, что он тоже по тебе скучает.

– Спорим, он уже несколько лет как снова женился. Наверное, у него дети, собака и дом – у нас все было почти так же. Что со мной не так? Почему я этого не хотела? Он такой замечательный.

– Эбби, не хотеть – нормально.

– Нет, неправильно бросать свою жизнь. Ненормально. Мы плохие люди.

– Ш-ш-ш. – Айрис гладила Эбби по голове. Но не возражала.

– Я теряю самообладание. И рассудок.

Как странно чувствовать себя человеком, не потерявшим надежду, – новое для Айрис приятное ощущение. Оно придавало сил. Она крепко-крепко обняла Эбби. Жаль, что нельзя прижаться друг к другу так, чтобы стать одним целым, одной вздымающейся, дышащей грудой: Айрис, Эбби и ребенок. Тогда они, возможно, выжили бы.

– Не надо уходить, – попросила она Эбби. – Ты мне нужна.

Эбби не ответила. Айрис вспомнила, как стояла с родными на улице в центре Лондона и ждала, чтобы мать сказала именно эти слова.

32

За нами кто-то наблюдает

Айрис снилось, что она вместе с Элеанор, Джеком и Моной готовит завтрак дома в Тафнелл-парке. Джеку и Моне столько же лет, сколько им было, когда Айрис покинула Землю, а Элеанор намного меньше – она моложе, чем Айрис, и у нее персикового цвета кожа и длинная коса. На матери та же белая сорочка, в которой она пела Айрис «Ночь тиха», она все время тянет к дочери руку, ободряюще гладит. И почему-то нет ничего необычного в том, что ты старше своей матери.

Вместе они поджаривают тосты, намазывают их маслом, жарят бекон и варят яйца пашот. Все это медленно и тщательно, как в тех бесстыдных кулинарных передачах, которые сделаны с целью вызвать чувство голода. Все молчат. Умиротворенно улыбаются и наслаждаются обществом друг друга – больше, чем когда-либо в реальной жизни. Воздух наполняется тяжелым, плотным ароматом бекона с яйцами и нежным запахом чая с бергамотом. Они накрывают на стол и едят. Боже, как вкусно.

Кто-то стучит в стеклянную дверь, ведущую в сад, – тук-тук-тук – но, когда Айрис поворачивает голову, там никого нет. Она неотчетливо слышит голос: «Айрис… Айрис… Айрис». В идеально ухоженном саду не шелохнется ни одна веточка – кругом лишь зеленая трава и красные розы, словно картинка из буклета по продаже недвижимости, выполненная методом компьютерной графики.

– Айрис, – обращается к ней Элеанор, – я так рада, что ты решила вернуться на Землю.

– Я тоже, – искренне говорит Айрис. Она обводит взглядом стол, кивая каждому из членов семьи. Какое облегчение. – Спасибо, что приняли меня назад.

– Конечно, милая. Здесь твой дом.

– Я знала, что ты вернешься, – жуя хлеб, сообщает Мона.

Десятки птиц, поднявшись в воздух, кружат по саду, натыкаются на растения, поют, словно безумные. «Заткнитесь, – раздражается Айрис. – Дайте сосредоточиться на хрустком беконе, оставляющем божественный соленый след на языке». Она снова обводит взглядом семью за столом. Все такие счастливые, у всех ясные розовые лица – даже у матери, хотя обычно у нее кожа бесцветная и полупрозрачная, как калька. В воздухе витает рождественский дух, но на улице сияет солнце и на деревьях распустились цветы. Сейчас зима или весна? Трудно сказать. От птиц слишком много шума. Айрис закрывает уши ладонями. «Заткнитесь, заткнитесь, заткнитесь». Семья исчезает, кухню заполняют птицы, они хлопают крыльями, роняют предметы, поют.

Айрис открыла глаза. Ох, это же чертов будильник с птичьим хором. Мертвые птицы продолжали петь записанными голосами. Над ней металлический потолок. Рот полон слюны. Она добавила в свой список желаний: бекон, яйца, масло, тост, чай – как можно было забыть чай? Потом закрыла глаза и мысленно перенеслась обратно в Тафнелл-парк, к тающему на языке маслу, мягкому подсоленному яйцу, из которого вытекает горячий желток. К красивой молодой маме в белом. К Моне. Она снова открыла глаза. «Но ведь я здесь, – думала она. – И всегда буду. Какой сегодня день? Кто знает, не все ли равно». Стены, кажется, сдвинулись теснее, чем обычно. Сцена завтрака из сна пронеслась у нее в голове, но семейство больше не улыбалось, их лица, уже не розовые и довольные, стали в ярком желтом свете напряженными и потными, как у героев мыльной оперы. Айрис засмеялась, хотя понимала, что сейчас будет. Ее накрыло с головой, волосы встали дыбом. Похолодела кожа. Вся она – кровь в жилах, все органы и кости – знала, что на нее кто-то смотрит. Не на Земле, а здесь, на Никте. Как же давно его не было, но он вот-вот появится.

«Уходи, – мысленно велела она. – Ты мне больше не нужен».

Она старалась отвлечься, размышляя, какой теперь стала Мона. Родителей она более-менее могла себе представить: отяжелели, поседели, стали медленнее двигаться, а вот Мону – никак. Человек от четырнадцати до двадцати одного сильно меняется. Резко взрослеет, превращаясь в самого себя. Возможно, Мона уже закончила университет. Или вообще не поступала из чувства противоречия? Вряд ли. Была ли она влюблена? Любит ли она мужчин или женщин, или и тех и других, или никого? Ненавидит ли по-прежнему меня? Чем она вообще занимается? «Все это бессмысленно», – думала Айрис, протирая глаза.

– Доброе утро, Эбби, – поздоровалась она.

Эбби не ответила.

– Ты еще спишь?

Тишина. Свесив голову, Айрис посмотрела вниз, но место Эбби пустовало. Наверное, она в ванной. Серое одеяло смято, на нем что-то лежит. Сложенный пополам листок бумаги? Она спустилась, взяла листок и развернула. Фотография Эбби и ее мужа Джо в день свадьбы. Как странно увидеть наконец лицо Джо хотя слышишь о нем уже много лет. Айрис поняла, что совершенно его не знает. Незнакомый человек – коренастый, каштановые волосы, бледная кожа и добрые глаза. Черный костюм, на голове ермолка. А Эбби вполне можно узнать – на несколько лет моложе, полнее, смуглее и счастливее, на ней скромное белое платье с кружевными рукавами. Оба полны радости, широко улыбаются белозубыми американскими улыбками. Фото сильно помято.

Айрис подождала еще некоторое время, но в животе заурчало, и она направилась в кафетерий. Ей неловко было идти одной, будто она школьница, с которой никто не дружит, но, к счастью, Рав и Витор уже сидели в кафетерии.

– Bom dia, – садясь за стол, поздоровалась Айрис.

– Bom dia, – подняв глаза, ответил Витор. – А где Эбби?

– Наверное, в душе.

Он наклонил голову. Айрис старалась выглядеть приветливой и тихой.

– А что сегодня на завтрак?

– Авокадо с дрожжевым хлебом и копченый лосось, – объявил Рав.

– Я так и думала.

Айрис подошла к стойке и взяла обычный набор: ломтик хлеба с белковой пастой, а также небольшую мягкую грушу. Айрис обрадовалась – им давно не давали груш. Когда она вернулась к столу, Витор поднял голову, поймал ее взгляд и отвернулся – вид у него был усталый. Глаза воспаленные, кожа землистая, в морщинках. Он встал из-за стола.

– Можно мне попозже к тебе на прием? – спросила Айрис. – У меня медицинский вопрос.

– Да, я целый день на месте.

Он вышел из кафетерия. Рав вскоре последовал его примеру. Айрис ела в одиночестве, оставив грушу на десерт. Помахав Стелле, она взяла планшет и послала Эбби сообщение:

Привет. Ты где?

Ожидая ответа, откусила от груши. Спелая нежная сладость застала ее врасплох. На секунду Айрис забыла об Эбби. «Черт возьми, – подумала она, – на Земле я груши почти не ела. А надо было съедать по одной каждый день». Она откусила еще кусочек и, прикрыв глаза, держала на языке, пока он не размяк и почти не растворился, потом проглотила сахарную мякоть. Тут она вспомнила про Эбби и начала про себя считать до двадцати, надеясь, что к концу счета придет ответ. Но этого не произошло. Она доела грушу.

Айрис пошла гулять по Центру, заглядывая в окна: в спальне, в кафетерии, в гостиной, в коридорах. Если Эбби удалось выйти и она задохнулась в атмосфере, ее мертвое тело лежит снаружи, на песке. Но ее нигде не было видно. Может быть, они забрали ее, пока никто не заметил. Они. А вдруг она, набрав воздуха, отбежала от Центра, пока не скрылась из виду. Возможно ли такое? Айрис представила себе, как Эбби несется, взрыхляя песок босыми ногами, ветер разметал волосы, легкие на пределе – вот-вот лопнут. Свобода. И тут она впервые за много лет вспомнила ту гимнастку, Эллу Уильямс, которая бросилась вниз с крыши лондонского здания, будто дикая экзотическая птица.

По пути на рабочую смену Айрис остановила в коридоре Майя с коробкой моющих средств в руках.

– Ты Эбби не видела? – встревоженно спросила она.

– Нет. И ты не видела?

– Она на работу не явилась.

– Понятно. Я тоже не знаю, где она. – «Я слишком спокойна, – удивились сама себе Айрис. – А должна бы уже впасть в панику». Все дело в гормонах, которые одурманивали ее, вселяя надежду и спокойствие.

– Ладно, спасибо, – сказала Майя. – Мне нужно идти. – Она торопливо удалилась, с трудом таща тяжелую коробку.

«Неужели Эбби ушла, не попрощавшись? – не хотела верить Айрис. – Этого не может быть».

Почти целую смену Айрис не вспоминала Эбби. Чтобы камеры не записали чего-нибудь подозрительного. Они с Юко, опустившись на четвереньки и вооружившись ветхими лоскутами, вырезанными из старых фуфаек, мыли пол в кафетерии. Коленки они обмотали обрывками ткани, чтобы не болели, но все равно они ныли, как у старух. Тряпки были такие грязные, что ничего ими не отмоешь. Просто размазываешь грязь, перемещая ее с места на место. Грязь скапливалась в темных углах, где ее никто не видел. Въедалась в руки. Каждые несколько минут они вставали и, кряхтя, разминали суставы. Стелла старше остальных, и ей доставалась работа полегче: протирать столы, стойки и стулья. Норма сегодня осталась с отцом.

Во время одной из разминок Айрис впервые ощутила движение плода – едва различимый кувырок – и вскрикнула от удивления.

– Что с тобой? – спросила Стелла.

– Все нормально. – Айрис, которая потирала живот, тут же прекратила, чтобы не выдать себя. – Я… э-э… локтем ударилась. – Неубедительным жестом Айрис схватилась за правую руку. Все продолжили уборку.

Прошло минут пять.

– Смотрите, – прошептала Стелла.

– Что? – крикнула Юко с другого конца комнаты.

– Да тихо ты! – Стелла жестом подозвала их к стойке, где стояла сама, и кивнула в угол комнаты, под потолком. – Смотрите, – еле слышно прошептала она. – Эта камера не записывает. Дисплей выключен. Черный вместо красного. И вон та тоже. – Стелла указала на следующую камеру.

– Я тоже видела выключенные, – подтвердила Юко. – В коридорах и в гостиной.

– Чего нам тогда шептаться? Если камеры неисправны, то и микрофоны, видимо, тоже.

– Не знаю, – усомнилась Айрис, – но я сейчас слишком настороже, чтобы говорить в полный голос.

Ее подруги по уборке дружно хмыкнули.

В одном из туалетов они нашли подходящее место. Пару минут спустя все трое уже сидели на полу, прислонившись спиной к стене, отдыхали и болтали. Убираться всегда нелегко, но с возрастом это занятие давалось им все труднее: мышцы слабели от недоедания, тряпки рвались, моющие средства выдыхались. Было бы проще дать грязи расползтись, захватить Центр и уничтожить его. Во всяком случае, так считала Айрис.

Она сообщила, что прямая трансляция прекратилась, и они в изумлении уставились на нее. Впрочем, их изумление не было чрезмерным.

– Все закончится, это дело времени, – потирая усталое рябое лицо, подытожила Стелла. – Ну, по крайней мере, было весело.

– Было ли? – уточнила Айрис.

– Может, и не весело, – признала Стелла, – но необычно. Я ни о чем не жалею. А вы?

Они не ответили. Юко заметно погрустнела. Если бы кто-нибудь решился измерить масштаб сожалений, испытываемых Айрис, ему пришлось бы прибегнуть к таким чудовищным единицам, какие не поддаются осмыслению. Поэтому ей было проще их отбросить или хотя бы умалить.

– Думаю, Эбби выбралась из Центра, – сказала она. – И, наверное, умерла.

– Нет! – схватив Айрис за руку, воскликнула Юко. – Как это?

– Я ее сегодня вообще не видела. На сообщения она не отвечает.

– На Эбби не похоже, правда?

– Мне кажется, она на такое способна.

– Как знать, – заметила Стелла. – Может, прячется где-нибудь, как Элизабет.

– Ну да, вполне возможно.

Айрис и Юко поднялись и снова принялись за уборку. У Айрис при каждом движении похрустывали суставы.

– Девчонки, если вы не против, – попросила Стелла, – я еще немного посижу. Устала как собака.

– Пожалуйста, мы не против, – заверила ее Юко.

На полу душевой скопились длинные-длинные волосы. Голой рукой Айрис смотала разноцветную паутину в клубок. На Земле ей было бы противно, а здесь все равно. Напротив, клубок даже казался приятным на ощупь: мягкий и упругий. Распрямившись, она бросила его в мусор.

– Что, если она не вернется? – спросила Айрис. – Вдруг она исчезла навсегда?

– Но куда, черт побери, она могла уйти? – возмутилась Стелла.

– Туда, – показала за окно Айрис. Мягкие золотистые лучи солнца падали на розовый песок. – Мы хоть знаем, что там?

– Смерть, – объявила Стелла.

– Ну да.

– С другой стороны, – добавила Стелла, – мгновенная смерть лучше медленной.

Они пришли к выводу, что на сегодня достаточно, хотя туалет едва ли стал чище, чем до их прихода. Попахивало застарелой мочой, но это ничего – все привыкли. У Айрис от усталости слипались глаза. Она мечтала о долгом и крепком сне и чтобы ей приснилась Земля, куда можно сбежать с этой планеты на часок-другой. Но сначала следовало зайти к Витору.

– Хорошо выглядишь, Айрис, – сказала ей Стелла. – Прямо светишься вся. – Из ее ясных голубых глаз сквозила грусть – ее не спрячешь.

– Спасибо.

Ребенок питал Айрис оптимизмом и любовью, хотя она и голодала. Ее рука машинально легла на живот. Стелла этого не заметила.

* * *

Врачебный кабинет Витора был очень мал: здесь помещались два стула, рукомойник и койка с тонким матрасом. Ни компьютера, ни принтера для рецептов. Лекарства выдавали из большой пластмассовой коробки, в которой рылся Витор, когда в кабинет вошла Айрис.

– Привет, – кивнул он. – Чем могу помочь?

«Наверное, думает, что я по поводу бессонницы, – решила Айрис. – Что мне грустно, что я скучаю по Земле и хочу попросить таблеток. И переживает: как сказать мне, что таблеток не осталось?»

Айрис села на стул.

– Разве ты не собирался уйти вместе с ней?

– А? – Витор поднял бровь. Он все еще стоял, сунув руки в коробку.

– С Эбби.

– А, черт. Ты думаешь, что она на самом деле ушла?

– Я ее сегодня вообще не видела.

– Она больше со мной об этом не говорила.

– Ладно, прошло всего несколько часов. И я пришла не из-за этого. – Она заерзала на стуле. – Хочу тебе кое-что показать. – Подняв фуфайку, она продемонстрировала бледный торчащий живот. – Месяца четыре, может, чуть больше. Точно не знаю, если честно.

Витор открыл было рот, чтобы что-то сказать, но передумал.

– Элиас. Если ты об этом.

– Ты спала с Элиасом? – Он был почти рад за нее. Если бы Элиас не умер, Витор мог бы даже ее поздравить. Но его лицо тут же изменилось. Он прикрыл глаза и покачал головой. – Боже мой, Айрис.

– Ты ничего не замечал?

– Нет. Мне вроде показалось, что ты какая-то другая, но… ничего такого и в голову не пришло.

– Не мог бы ты дать мне тест? То есть, я знаю, что да, но хочу удостовериться.

Витор наконец сел на второй стул и вздохнул:

– Тебе надо было прийти раньше. Теперь уже поздно.

– Поздно для чего?

Он заморгал:

– Сейчас не лучшее время, чтобы рожать.

– Но, Ви, я хочу ребенка. Никогда ничего так сильно не хотела. – Она дотронулась до живота. – Можно мне тест?

– Конечно, но мне придется внести его в твою карту.

– Я не хочу, чтобы они знали, – замотала она головой.

– Скоро все заметят.

– Неважно. Заметят так заметят. – Встав с места, она пошла к двери. – Ты так ничего больше и не слышал о Нормане?

– Нет, я… – Он, морщась, массировал себе голову.

– У тебя все нормально?

– Да. Все в порядке, просто голова болит. – Он поднялся со стула, давая ей понять, что прием окончен.

Айрис в рукаве пронесла тест в туалет и помочилась на него. Сидя на унитазе в ожидании результата, она заметила на упаковке срок годности – он истек четыре года назад. Ну что ж. Когда появился результат, подтверждая то, что она и так уже знала, ее охватил такой восторг, какого она не испытывала многие годы, – подобное случалось с ней только в детстве на день рождения. Она мало что помнила о самих празднествах, но в памяти осталось ощущение, что ты особенная, центр внимания: это мое, все мое.

Позднее она осознала, что и сама когда-то была не более чем скоплением клеток, эмбрионом, зародышем, но кроме того – обещанием любви, растущим в материнском организме. Конечно, она всегда это знала, но только в теории.

Жаль, что нельзя сейчас сказать маме: «Теперь и я познала это чувство».

33

Может, позвонишь?

Айрис и Витор молча обедали. Рав отсутствовал. Айрис сфотографировала недоеденный бутерброд с эрзац-сыром, рядом – зеленоватая груша. Она не знала, из чего сделан сыр, да это ее и не интересовало. Похож на сыр из обычного земного чизбургера – квадратный и мертвенно-желтый, но без солоноватой маслянистости, придающей ему питательность. На фото бутерброд выглядел еще менее аппетитным, чем в жизни. Она взяла грушу и сняла ее на фоне окна, захватив и розовый пейзаж. Так-то лучше.

Выращенная на Никте груша – сладкая и восхитительная. А что сегодня у вас на обед? #жизньнаникте #обедвкосмосе #здоровье #заботаосебе #айрискоэн

«Интересно, люди по-прежнему увлекаются заботой о себе? – задумалась она. – Наверное, нет». Как бы узнать, какие ей пишут отзывы.

бедняжки

#помолитесьзаникту

покойтесь с миром:(

Что-то в этом роде. Она откусила от груши, едва не поперхнувшись от разочарования. Водянистая и безвкусная, никакого намека на сладость той, что выдавали неделю назад. «Уж не приснилась ли она мне? – огорчилась Айрис. – И не все ли равно?» Прикрыв глаза, она пыталась представить себе вкус предыдущей груши: медовой, сочной, ароматной…

– Что ты делаешь? – поинтересовался Витор.

– Представляю себе, что ем что-то другое.

– Похоже на пытку.

– Одно удовольствие осталось в моей жизни – дай насладиться. А ты заметил, – указала она на уголки под потолком, – что здесь ни одна камера не работает?

– Да, я знаю. – Сосредоточившись на еде, он продолжал жевать, как будто все это его совершенно не волновало.

Айрис проводила много времени, валяясь на койке, упиваясь затхлым и чуть солоноватым духом, стоявшим в комнате. И посылала подруге бесчисленные сообщения.

Привет

Ты где?

Ты умерла?

Я не чувствую, что ты умерла

А вообще, что это за чувство?

Я даже еще не плакала

Может, ты живешь среди песчаных дюн?

Или у озера? Там красиво

У меня будет ребенок!

Эбби Эбби Эбби

Айрис силилась вспомнить их последний разговор, но у нее не получалось. Забеременев, она начала все забывать: слова, события, имена. Как звали ее начальницу во «Фридом энд Ко»? Андреа? Нет. Айрис взяла свадебное фото Эбби и снова принялась его разглядывать. На нем Эбби, которую она не знала. Земная Эбби. Веснушчатая и радостная. Тут, на фото, она думает – нет, уверена, – что проведет остаток жизни с этим мужчиной, у которого добрые глаза и который даст ей ответы на все вопросы. Ее Избранник. Но нет, на самом деле близкий человек – это еще не все.

Каково это – умереть? Покинуть свое тело, будто пустую картонку? Пожалела ли в последнюю минуту Эбби? Было ли ей больно? Айрис прислушалась к слабому гулу кондиционера, закачивающего в комнаты кислород. Крепко зажмурилась, стараясь заплакать, но вокруг никого, кто мог бы увидеть ее страдания, и она сдалась.

– Ты все та же, Айрис, – донесся с верхней койки женский голос.

– Эбби?

Ей не ответили. Айрис шлепнула себя по щеке. Ладонь и щека стали горячими. «Это не сон, – сказала себе она. – Это происходит на самом деле. Я сошла с ума».

– Кто ты? – спросила она. – Чего ты хочешь?

Женщина молчала. Сердце у Айрис билось так сильно, что удары отдавались в уши и ощущались на кончиках пальцев. Ей просто необходимо было еще раз услышать этот голос, как ребенку, который ночью боится чудовищ, но при этом хочет, чтобы они существовали.

После обеда Айрис убиралась в разных помещениях и разместила в сети фотку – улыбающееся селфи с Юко и Стеллой, а также с прелестной Нормой.

Пока они мыли туалет, Юко слышала, как Айрис что-то напевает.

– Что за мелодия? Знакомая вроде.

Айрис засмеялась. Она и не заметила, что мурлычет что-то себе под нос.

– Это «Может, позвонишь?». Помнишь?

– Конечно помню, – откликнулась Юко.

Припев они пели вместе, покачиваясь из стороны в сторону и изображая руками телефон. В туалете можно и попеть, ведь здесь нет ни камер, ни микрофонов, так что авторских отчислений платить не придется. Норма весело хлопала в ладоши и скакала между ними, демонстрируя белые зубки. Стелла не участвовала в веселье: то ли не знала песни, то ли просто выдохлась – ведь все разваливалось на глазах.

Еще минут пять они убирались, потом бросили эту скучную работу.

Когда Айрис шла по коридору, она снова услышала голос.

– Посмотри наверх, – велел он. – Айрис, посмотри наверх. – Голос тот же, что и раньше: правильная речь, немного старомодная манера.

Подняв глаза на одну из камер, Айрис заметила, что красный огонек на ней погас. Она продолжала свой путь, отмечая по дороге каждую камеру. Все они были выключены. Значит, никто за ними не наблюдал.

Ужин оказался неплохим: карри из овощей, по вкусу более-менее напоминающее земную еду, хотя порция больше подошла бы для двух-трехлетки, и подали ее с черствым хлебом. Айрис, Витор и Рав быстро все съели и удалились в комнату парней, в которой стоял кислый, неприятный запах. Ей вспомнилась спальня Элиаса.

Когда они вошли в комнату, Тара ничего не сказала.

– Хм… – процедил Витор. – Очень странно. – Он легонько ударил по громкоговорителю кулаком.

– Надо поговорить об Эбби, – высказалась Айрис.

– Прошла неделя, – добавил Рав.

Как быстро пролетело время! Айрис мало работала и много спала.

– Нам следует заявить об этом, – предложила она.

– Уверен, что они уже все знают, – заметил Витор.

– Но ведь ничего не объявляли, вообще ничего. Не можем же мы делать вид, что она испарилась и что нас это устраивает.

– Что вы оба на меня уставились? – не выдержал Витор.

– Ладно тебе, Витор, ты в привилегированном положении. Организуй нам встречу в зале управления.

– Но ведь Нормана там нет.

– Ну и что? Поговорим с теми, кто есть.

– Ладно. – Взяв планшет, он нажал несколько клавиш, запрашивая встречу. – Чертова штуковина. Еле тянет. – Планшет дзинькнул. Витор удивленно поднял на них глаза. – Ого. Можем идти к ним.

– Сейчас? – не поверила Айрис.

– Да, прямо сейчас.

Двери в зал управления раздвинулись сантиметров на восемь и замерли – сбой в системе, – и тогда из комнаты крикнули: «Толкайте!» Витор руками раздвинул створки. Айрис не заходила в эту комнату семь лет, с самой ознакомительной экскурсии. Она волновалась и боялась, не знала, как себя вести, – будто перед приемом у королевы. Комната с прошлого раза почти не изменилась, только обветшала за прошедшие годы. Это была одна из старейших частей Центра. Десятки пыльных мониторов. Почти все выключены. Некоторые разбиты. Лицом к приборной доске сидели четыре человека: двое мужчин и две женщины. Айрис узнала Аманду, которая проводила ту первую экскурсию. Обернувшись к ним, она улыбнулась и продолжила работу. Рыжеволосый мужчина лет сорока с небольшим крутанулся вместе со стулом и кивнул им. Айрис никогда его раньше не видела.

– Вы из отсека G? – Он говорил с американским акцентом. Айрис узнала знакомый по объявлениям голос.

– Да, – ответил Рав. – А вы кто?

Остальные продолжали тыкать в кнопки, крутить ручки и нажимать на клавиши.

– Меня зовут Питер, – представился мужчина.

– Мы не встречались, – заметил Витор.

– Я главный техник Центра.

– Мне известно, кто вы. Просто мы не знакомы.

– Где Норман? – вмешалась Айрис.

Питер резко развернулся к ней, будто только что заметил. Он поднялся с места и направился к ней. Лицо его оставалось на редкость спокойным, что придавало ему внушительный вид, несмотря на маловыразительную внешность.

– Норман решил передохнуть. Вы из-за этого пришли? – Он смотрел ей в глаза ничего не выражающим взглядом, как будто думал о постороннем.

– Нет, мы пришли по поводу Эбби, – объяснил Витор.

– Которая сбежала?

– Почему вы ничего не объявили? – поинтересовался Рав.

– Мы собираемся сделать объявление позже.

– Почему мониторы не работают? – спросила Айрис.

– Как вас зовут? – Питер окинул ее снисходительным взглядом.

– Айрис.

– Ах да. Та, которая наврала о перенесенных ранее болезнях.

– Я…

– Экраны просто ждут починки. Ничего серьезного.

– А камеры? – не унимался Рав. – Как может идти передача, если не работают камеры?

Питер покачал головой, оставив вопрос без ответа.

– Боюсь, ваша подруга умерла. Она покинула Центр и задохнулась в атмосфере. Если хотите, можете организовать панихиду. – Он говорил ровным голосом, но лицо и шея у него пошли красными пятнами.

– Где тело? – спросила Айрис.

– Хм. – Питер повернулся к коллеге. – Нэнси, не могла бы ты принести?..

– Не вопрос, – ответила Нэнси – маленькая и крепкая, с бесцветными волосами. Она была похожа на полицейского или на человека, которому нравится исполнять приказы. Из-под приборной доски она достала небольшую черную коробку из пластмассы.

Айрис взяла ее в руки. Коробка оказалась неожиданно тяжелой.

– Что это?

– Ее прах, – ответила Нэнси.

– И что мне с ним делать?

– Что хотите, – пожала плечами Нэнси.

– Спасибо, что зашли, – заключил Питер, улыбаясь так, словно они заходили на чай. Поняв это, он изменил выражение лица на более скорбное. – Очень сожалею о вашей подруге, – добавил он и повернулся к приборной доске. – Но у нас много работы.

– Передачу больше не показывают? – уперся Рав.

Питер сел на свое место, спиной к ним.

– Да забудьте вы о проклятой передаче.

– Мы умрем? – уточнила Айрис.

Питер засмеялся и обернулся. Лицо у него было красное и в испарине, будто кусок сырого мяса.

– А на что вы подписывались, черт возьми? На «Танцы со звездами», что ли?

34

Призрак? Видение?

Айрис с прахом Эбби в руках лежала на ее койке.

– Мы умрем, мы умрем, мы умрем, – прошептала она, но тут же поправилась. – Не волнуйся, бэби. Все будет как надо, – поглаживая живот, громко произнесла она.

Скачущее в груди сердце говорило правду.

Набрав на планшете сообщение, она послала его всем обитателям Центра:

Кто-нибудь знает слова Кадиша, еврейской молитвы скорби? Нужен человек, который сможет прочитать ее на панихиде по Эбби. Буду вам чрезвычайно благодарна. Спасибо.

Айрис слышала, как читают Кадиш, один раз в жизни – не в синагоге, а в лондонском театре, в постановке «Ангелы в Америке». Она не поняла ни слова на мертвом арамейском языке, но ее организм отреагировал по-своему. Волосы поднялись дыбом, руки затряслись, и она разрыдалась – беззвучно, так что даже Киран не заметила. Спасибо темноте в зрительном зале.

Она откинулась на подушку и ждала ответа, рассеянно нюхая одеяло Эбби, но дух подруги выветрился, и ему на смену пришла ее собственная заурядная прогорклость.

Джона ответил:

Я могу прочесть. Помню почти всю молитву. Очень сожалею об Эбби.

Айрис написала в ответ:

Даже если помнишь не все слова, неважно. Спасибо.

Она нажала «Отправить» и тут же услышала шорох на верхней койке, будто человек ворочается во сне. От страха у нее мурашки побежали по коже.

– Есть тут кто?

Сверху раздалось пение: «Ночь тиха, ночь свята…»

– Нет, – шептала Айрис. – Нет, нет, нет. – У нее похолодели конечности, тело покрылось испариной, а сердце билось так, словно сейчас выскочит из груди. – Чего ты от меня хочешь?

– Озарилась высота… – Ах, хорошо, получилось наконец. Я здесь. Сейчас спущусь. – Кто-то шевелился на матрасе у Айрис над головой. – Прости, что так долго. У меня были… э-э… трудности технического характера. Я ведь умерла совсем недавно. Ха-ха! Все это мне в новинку.

Прикрыв глаза, Айрис ударила себя по голове.

– Проснись, – сказала себе она, – проснись, черт побери. – Когда Айрис открыла глаза, то увидела чьи-то спускающиеся по лесенке босые ступни, а за ними фигуру в длинной белой сорочке. Айрис залезла с головой под одеяло. – Уходи, пожалуйста. Не причиняй мне зла.

Женщина, обойдя кровать, остановилась возле Айрис. Из-под одеяла Айрис видела размытый знакомый силуэт.

– Прошу тебя, – опять закрывая глаза, умоляла Айрис.

– Понимаю, все это кажется очень странным, но я, безусловно, не причиню тебе зла, милая. С какой стати мне это делать?

Айрис стянула с лица одеяло и вдохнула спертый обогащенный кислородом воздух. Она успокоилась, когда увидела омраченное беспокойством лицо матери, ее длинную косу и гладкую белоснежную кожу. Страх улетучился, будто дым. Вечная Элеанор Коэн, в возрасте тридцати одного года – столько ей было, когда умер Роберт, – моложе, чем сейчас Айрис.

– Мам, ты как настоящая.

– Я и есть настоящая.

Айрис села на постели.

– Эге-гей, я сошла с ума, – объявила она, делая руками джазовые движения. – Ура, наконец-то я сумасшедшая! А ты кто – призрак? Видение?

– Айрис, я же тебе говорю, я умерла. У меня был рак. Вовремя не обнаружили.

– Рак чего?

Мама покачала головой.

– Но я здесь не поэтому, – чопорно произнесла она. – Давай не будем об этом говорить.

– Почему?

– Айрис, я…

– Ого, это и вправду ты. Только ты можешь стыдиться своей раковой опухоли.

– Если бы ты хотела узнать, как я умерла, – ровным высокомерным тоном высказала она, – надо было остаться на Земле – тогда ты была бы в курсе.

– Я тебе не верю. – Отвернувшись, Айрис свернулась калачиком. Мать примостилась на краю матраса. Он заметно просел. Айрис ощутила тепло от тела матери, как будто она действительно здесь. – Как так может быть?

– Понятия не имею, как это действует. Какая разница? – Элеанор положила руку ей на лоб. Айрис вздрогнула, но мать продолжала ласково гладить ее по жирным волосам. – Хочешь, я спою тебе, милая?

– Я уже не ребенок, – отказалась Айрис, хотя ей бы этого очень хотелось. – Ты все поняла неправильно. Ведь ты совсем не такая, как моя мать.

Элеанор убрала руку. Кажется, она готова была расплакаться. Призраки плачут?

– Айрис, это я. Я так по тебе скучала.

– Ты никогда ничего подобного мне не говорила.

– Но это не значит, что я этого не чувствовала. Айрис, я не была идеальной матерью. Очень часто просто не знала, что нужно говорить.

– Почему ты делаешь это сейчас? Почему не раньше, пока я была на Земле?

– Все гораздо проще, когда ты мертв.

– А что ты… – Слова застряли у нее в горле.

– В чем дело, милая?

– Ты никогда не называла меня «милой».

– Когда ты была маленькая, называла.

Айрис с усилием сглотнула:

– А что ты собиралась мне сказать, когда мы виделись в последний раз? – скороговоркой выдала она и закрыла глаза в ожидании ответа. Слезы стекали по ее лицу на грязное одеяло. Она утирала нос руками. Будто растерянное дитя, которое не в состоянии справиться с нахлынувшими чувствами. Если мать ответит на ее вопрос, она просто умрет от горя и сожаления, вот так, раз – и все! – Погоди, – спохватилась Айрис, – не говори мне. Я не хочу этого знать.

– Я…

– Не надо, пожалуйста. – Она повернулась лицом к Элеанор. – Я не выдержу.

– Айрис, – улыбаясь, сказала Элеанор. – Мы по тебе ужасно скучали.

– Правда?

– Конечно, правда. Ты прекрасно выглядишь. Такая взрослая.

– Не похоже на тебя – говорить такое.

– Но я это говорю.

– Я ужасно выгляжу. Уверена, что ужасно. Кстати, ты станешь бабушкой.

– Я знаю, – сказала Элеанор. – Но я уже бабушка, – добавила она.

– Что, у Моны ребенок? Ты не шутишь?

Элеанор медленно закрыла и снова открыла глаза:

– Да, сын. Замечательный мальчик.

– У нее все в порядке? Она поступила в университет?

– Взяла отпуск. Она прекрасная мать, правда-правда. Ты хочешь знать больше? Хочешь, чтобы я тебе рассказала все-все?

Айрис повернула голову так, чтобы не видеть выражения лица матери. У нее внезапно появилось страстное желание не знать, а вообразить, что у Моны действительно все хорошо. Ну и что, что она рано родила? Так бывает, и довольно часто.

– Может быть, позже, – отказалась она.

– Хорошо, но сначала подумай. Подумай, готова ли ты быть в курсе всего, что происходит там.

– На Земле?

– С Моной все в порядке – не волнуйся.

Призрак Элеанор Коэн не ел и не пил, но почему-то спал. Она лежала на спине на верхней койке, в сорочке, сложив руки на животе. Когда выключался свет, Айрис желала матери спокойной ночи – впервые за много лет. Она не помнила, когда они в последний раз спали в одной комнате, – наверное, в первую ночь, когда только переехали в Тафнелл-парк и во всех остальных комнатах стояли нераспакованные коробки. Или это было из-за того, что Айрис боялась спать одна в новом доме?

– Спокойной ночи, Айрис, – пробормотала мать в ответ, как тогда. – Спи спокойно.

Айрис дождалась, пока дыхание Элеанор над ней стало тяжелым. Она дышала громко и немного нервно, как будто в панике. Айрис вспомнила, что во сне она всегда так дышала. Дыхание матери заглушало бесстрастный гул Центра, за что Айрис была ей благодарна, хотя она все же слышала, как ветер вздымает песок и тот бьется в окно. Похоже на буран. Уже много лет, как она не соседствовала ни с кем, кроме Эбби, пусть даже ее теперешняя соседка в реальности уже не существует. Айрис закрыла глаза и заснула.

35

Кадиш

На следующий день все собрались в кафетерии, чтобы помянуть Эбби. По-прежнему почему-то не верилось, что она мертва. «Наверное, – думала Айрис, – со скорбящими так бывает». Она впервые потеряла подругу не потому, что плохо себя с ней повела, а потому, что ту унесла смерть; все происходящее напоминало ей дурную шутку, словно Эбби где-то спряталась – например, под кроватью, как Элизабет, – и только и ждет, чтобы выскочить оттуда с криком: «Сюрприз!»

Айрис стояла на подиуме – том самом, с которого когда-то давно выступал с речью Норман, – и оглядывала толпу. Собрались практически все обитатели Никты, отсутствовали совсем немногие. Джона ждал своей очереди в паре метров от нее. Она уже жалела, что вызвалась говорить. Принять таблетку, помогающую справиться с волнением, она не могла – не было никаких таблеток. Питер и его команда не явились, что ее обрадовало, но и мать не пришла. Когда Айрис проснулась, Элеанор в комнате уже не было. Айрис чувствовала, что от нее воняет потом. Этот резкий терпкий запах впитался в одежду. Ей уже никогда не ощутить себя чистой – по-земному чистой. Она подняла взгляд на камеры. Три из них работали. Значит, они не сломались, их просто выключали. Смерть положительно влияет на рейтинги.

В комнате затихли, хотя Айрис не подавала знака. Она восприняла это как сигнал начинать.

– Привет всем, – произнесла она, проглотив конец фразы.

– Ты справишься, – шепнула ей в ухо Элеанор.

Айрис повернула голову – мать стояла рядом. Она приобняла ее за плечи и ободряюще погладила по спине. Прямо как настоящая. Айрис перевела взгляд на собравшихся. Все молча ждали. Судя по их относительно спокойным лицам, призрака они не видели.

– Здесь не то, что у тебя на работе, – сказала мать. – Никто не собирается ликовать, если ты провалишься.

Откуда Элеанор знала, что творилось у Айрис на работе? Они практически никогда это не обсуждали. Айрис чувствовала на своем лице теплое дыхание матери, даже различала его молочный запах.

– Они меня не видят. Не волнуйся.

Айрис откашлялась и начала:

– Эбби – моя лучшая подруга… Была моей лучшей подругой. Не знаю, что нас сдружило – то, что мы оказались рядом в такой необычной ситуации, или то, что мы с ней и правда родственные души. Думаю, и то и другое. Нам повезло, что мы нашли друг друга и делили на Никте одну комнату.

Она сделала паузу и оглядела присутствующих. За ней наблюдали около сотни человек, похожие на сгрудившихся на поляне сурикатов. Мать все так же держала у нее на плече свою костлявую руку.

– Не могу поверить, что ее больше нет. Моя жизнь изменилась навсегда. С ней первой я заговаривала по утрам; с ней последней прощалась вечером перед сном. – Она остановилась, заметив, что в толпе послышались всхлипы. – Эбби, невероятно добрая, щедрая и умная, была мне больше чем другом. Она была мне как сестра. Мы так хорошо знали друг друга, что мне трудно ее описать. Она была просто Эбби – нужный мне человек, которого я любила. Любила всем сердцем. Я знаю, что она чувствовала то же самое.

Айрис говорила ровным спокойным голосом.

– На Земле мы не были знакомы с Эбби. Я не знаю, какой она была там. Мне неизвестно, что она любила пить, как ей нравилось одеваться, пользовалась ли она губной помадой и духами. На Земле люди знают о своих друзьях такие вещи. Они в какой-то степени помогают нам их характеризовать. Ее друзья и родные с Земли могли бы гораздо больше рассказать о том, что ей нравилось. Им, как и многим из наших близких, было нелегко смириться с желанием Эбби попасть сюда. Разве можно их за это винить? Это было сумасшедшее решение. Но тогда оно казалось прямой дорогой к необыкновенной жизни.

Айрис заметила, что некоторые кивают, и услышала одобрительные возгласы.

– Я знаю, чего Эбби не хватало. Мне недостает тех же вещей. Того, что мы не ценили: солнечного света, плаванья в воде, застолий с друзьями. Мы часто не видели всего этого на фоне остального, что происходило на Земле. Наверное, поэтому Эбби и покинула Центр. Она очень скучала по Земле.

Вдруг Айрис оглушил пронзительный громкий звук, раздавшийся в зале. Она не сразу сообразила, что он звенит у нее в голове.

– Ты прекрасно справляешься, – шепнула мать.

Айрис кивнула.

– Сейчас Джона прочитает молитву по Эбби. Молитва называется Кадиш.

В напряженной тишине она сошла с подиума, и на ее место поднялся Джона.

– Привет всем, – обратился он к залу и, достав серый лоскут – круг, вырезанный из фуфайки, – покрыл им свою голову.

– Я не делал этого очень давно, так что могу забыть некоторые слова. Нет, я обязательно их забуду. Когда я замолчу и кивну головой, вы, пожалуйста, говорите: «Аминь». Я знаю, что большинство из вас – не евреи или не верят в Бога, но все равно, если можете, говорите.

Сама Эбби оставила веру давно, еще на Земле. Но это не имело значения. Она хотела бы, чтобы все происходило именно так. Высокий звук в голове Айрис сменился низким гулом, похожим на шум кондиционера во «Фридом энд Ко». Айрис вспомнила свой письменный стол со стопками бумаги, вспомнила Эдди с его голубыми глазами и озорной улыбкой. Плохие воспоминания с годами почти полностью стерлись. Тогда жизнь была и проще, и одновременно сложнее, а будущее неизвестно. Как там Эдди?

– Слушай, – вернула ее в настоящее мать, будто прочитав ее мысли. Она держала Айрис за руку.

Конечно, она читает мои мысли, сообразила Айрис. Она ведь моя галлюцинация.

Джона сделал вдох и нетвердым голосом запел в минорной тональности:

Yitgadal v’yitkadash sh’mei raba.

B’alma di v’ra chirutei,

v’yamlich malchutei —

– Э-э, одну секунду, – остановился он. – Ах да.

– b’chayeichon uv’yomeichon

uv’chayei d’chol beit Yisrael,

baagala uviz’man kariv. V’im’ru —

Джона умолк и кивнул головой. Его раскрасневшееся лицо было в испарине – так старался он ничего не забыть.

Человек тридцать ответили: «Аминь».

Y’hei sh’mei raba m’varach

l’alam ul’almei almaya.

Yitbarach v’yishtabach v’yitpaar

v’yitromam v’yitnasei,

v’yit’hadar v’yitaleh v’yit’halal…

Для Айрис все это звучало абракадаброй, древней абракадаброй ее давно потерянного отца. Ей вспомнилась Молитва Господня, которую в школе они учили наизусть. Она не верила ни одному слову, но всегда любила ее повторять.

– Э-э… – Джона, глядя в пол, крутил головой из стороны в сторону, тщетно пытаясь выудить из памяти нужные слова. Тогда он пропустил несколько строчек, но никто этого не заметил. Со лба у него капал пот. – Ладно, – сказал он и продолжил петь:

Oseh shalom bimromav,

Hu yaaseh shalom aleinu,

v’al kol Yisrael. V’im’ru —

Он умолк и кивнул головой. Все произнесли: «Аминь».

36

Упоение надвигающейся смертью

Айрис лежала в постели. В животе урчало. Порции еды уменьшались с каждым днем. Лучше уж питаться одним воздухом. От голода ею владело чувство грусти и беспомощности, но в то же время радостного возбуждения. Она вспомнила, что за несколько лет до того, как покинуть Землю, следила в сети за поветрием, охватившим молодых привлекательных женщин. Они постили фотки, на которых, стройные и довольные собой, готовили из разноцветных экзотических продуктов низкокалорийные блюда. Такими, наверное, они себя и чувствовали: стройными, безгрешными и беззаботными. В свои двадцать с небольшим Айрис часами рассматривала их, нажимая большим пальцем на хештеги #чистоепитание, #зож, #ням. Она считала их безнадежными дурами, но хотела понять, действительно ли они чище душой, чем она. Сейчас она сама достигла прозрачной чистоты. Как сосулька. Как мученица. Упоение близкой смертью – наверное, именно это и чувствовали те женщины.

Но стоило Айрис вспомнить о ребенке, мысли о мученичестве испарились. Это не конец. Усилием воли она встала с постели и направилась в кафетерий.

Как жаль, что нельзя поговорить с Моной, хотя бы раз.

Уборщицы работали молча, отдавая дань уважения Эбби.

– Ты сказала необыкновенную речь, – прервала молчание Стелла, обращаясь к Айрис. – А молитва! Я ничего не поняла, но слушала с удовольствием.

– Да, правда. – У Айрис урчало в животе. За завтраком она не наелась. Сунув руку под фуфайку, она помассировала живот, надеясь ослабить чувство голода. Живот у нее стал круглый и твердый, как мячик, но его легко было прятать. Она научилась ходить, чуть ссутулившись, чтобы он не выпирал. А может, все уже заметили, но ничего не говорили.

– Есть хочешь? – догадалась Стелла.

– Да.

– И я.

После убогого обеда Айрис снова легла в постель. Острое чувство голода временно притупилось, но в желудке зияла пустота. Она оплакала Элиаса, оплакала призрак матери, но еще не оплакала Эбби. В ее смерть не верилось, как будто подруга просто уехала в отпуск. «Доступ к электронной почте ограниченный, но, если дело срочное, можете послать мне сообщение!» Айрис взяла коробку с прахом Эбби, встряхнула ее и стала слушать, как шуршат, подобно сахарному песку, останки подруги.

– Это ты? – спросила она. – По звуку на тебя совсем не похоже.

Она сделала снимок свадебной фотографии Эбби и написала:

В память о нашем дорогом друге Эбигейл Джонсон, запечатленной здесь в день ее свадьбы в Сан-Франциско, на Земле. Мы любим тебя, Эбби #айрискоэн

Она добавила хештеги #жизньнаникте, #космос, #покойсясмиром и #впамять, но перед тем, как нажать «Отправить», удалила их. Пять секунд спустя на экране появился красный крест. Надо же. Она попробовала еще раз. Опять красный крест. Или приложение не работало, или ее пост забраковали.

Она смотрела в окно на розовую пустыню и озеро вдали. Воздух мерцал от жары так же, как на Земле. Айрис не знала физических причин этого явления – просто руки не доходили почитать. Ей казалось, что за окнами Центра воздух мерцает в определенном месте, зависнув над поверхностью планеты, как сноп танцующего света. До Айрис донесся возникший снаружи шум, похожий на взволнованный приглушенный голос. Сноп продолжал светиться – все агрессивнее, все живее. Она отвернулась.

«Мне просто кажется».

Веки у нее отяжелели. Какой сегодня день недели? Какой месяц, год, какое десятилетие? Этот непрестанный дневной свет мешал ощущать время. Окно спальни каждый вечер затемняли, но настоящего заката она не видела уже семь лет. Для нее длился один длинный нескончаемый день. «Значит, мне все еще двадцать девять? – пришло ей в голову. – Да, пусть тело старится, но я навсегда останусь двадцатидевятилетней». Она заглянула в планшет. Пятница, двадцать пятое сентября.

Планшет издал сигнал. Сообщение от Рава.

Витор исчез. Нигде его не найду.

Она даже не удивилась – из-за сильной усталости и полчища гормонов, заправляющих в организме. Айрис думала о пульсирующем у нее внутри существе, первом человеке во вселенной, которому она по-настоящему необходима. Череп, позвоночник, ручки и ножки, мозг. Никогда не плакавшие глазки. Крошечный розовый язычок.

Нет, она не хотела умирать, совсем не хотела.

37

Пропавшие

На следующий день ушел, не попрощавшись, Рав. «Как это на него не похоже, – недоумевала Айрис, – но, выходит, я совсем его не знала». Два дня спустя исчезла Стелла. Потом Юко вместе с Карлосом и маленькой Нормой. Все ушли буквально за несколько дней. Все ее близкие друзья. За ними пропали и другие.

По идее вокруг Центра должны были лежать мертвые тела, но ничего подобного не наблюдалось. Видимо, каждый из пропавших, выйдя наружу, растворился в воздухе. Хотя розовый песок казался взбаламученным больше обычного из-за следов ног – как летний пляж.

Новости о покинувших Центр передавались из уст в уста. В кафетерии, шепотом, от столика к столику. Через сообщения на планшетах. Ушли все техники. Наверное, и Норман. Может, первым и сбежал. Исчезли все, кто работал на кухне, – вместо них другие пытались теперь хоть что-нибудь сварганить. Некоторым никтианцам приходилось есть в одиночестве, так как все их друзья ушли. Несколько дней им было в новинку жевать и глотать в тишине. Правда, потом они убедились, что еда от этого стала на вкус еще хуже. Беседа делала пресное никтианское яблоко в два раза слаще.

Со дня панихиды по Эбби прошло три недели, а казалось, будто десять лет. О ней больше не говорили. Каждый день исчезали люди. Панихид больше не служили.

* * *

Айрис ни о ком из пропавших не плакала. Она была как бы отрезана от действительности. Ей представлялось, что так чувствовал себя ее дед Отто, отец Роберта, когда находился в Освенциме. Хотя нет. Он скорее чувствовал себя несчастным, но живым. В сравнении с тем, что он пережил, происходящее здесь – чепуха. Сама виновата.

Никто больше не убирался. Приложение для социальных сетей не работало, и Айрис его забросила. Практически все оставшиеся перестали выполнять свои обязанности. Помещения Центра покрывал толстый слой пыли и грязи. Если провести рукой по стене, образуются черные разводы. Проходя мимо окон фермы, Айрис заметила, что всходы поникли и пожелтели.

Повсюду теперь валялись дохлые насекомые. Сантиметров пяти–семи в длину, голубые с перламутровым отливом. Местные, никтианского происхождения, они, возможно, не выживали в обогащенной кислородом атмосфере Центра. Называть их насекомыми было неверно, так как у них имелось по пять пар ножек. Наверное, на таких наткнулась Эбби, когда нашла выход наружу. За окнами Центра Айрис никогда не видела ни одного. Ни разу за семь лет.

Она проводила много времени бесцельно бродя по Центру и разговаривая с теми, кого раньше почти не знала. Они с нескрываемым ужасом в глазах осторожно интересовались: «Вы случайно… не беременны?» Айрис отвечала, что да, беременна. Они не знали, как реагировать. Некоторые говорили: «Поздравляю» и заливались стыдливым румянцем.

Однажды вечером ей послышались снаружи чьи-то шаги. Она встала с постели и приложила ухо к затемненному окну. Разглядеть все равно ничего не удастся. Затемнение срабатывало автоматически, отключить его она не могла.

– Ау? Кто там?

Айрис расслышала голос, определенно человеческий, но слов за толстым стеклом и металлом было не разобрать. «Бу-бу-бу-бу». Вроде женщина.

– Я вас не слышу, – крикнула Айрис. – Не слышно, извините!

Голос умолк. Кончился кислород, и женщина задохнулась? Айрис села на койку Эбби и два часа провела у окна, пока в шесть утра по центральному стандартному времени не отключилось затемнение. За окном никого не было. Тела тоже не было.

Айрис завела новых друзей. Одну из них звали Майя. Они часами болтали о мужчинах, которых любили на Земле, немного возбуждаясь от собственных описаний их плеч, рук, глаз и сексуальных приемов и наслаждаясь приятным волнением и новой дружбой. Женщины теперь жили вместе в комнате Майи, в отсеке Q. Айрис спала на верхней койке, как и в отсеке G. Когда среди ночи она просыпалась, ей в полудремотном состоянии казалось, что она слышит дыхание Эбби. Сладостное ощущение.

Кто-то взломал дверь в жилые помещения команды управления. Там никого не оказалось. Айрис и Майя бродили по пустым комнатам. Эбби была права – ничего особенного, темнота и грязь. Гостиная свободной планировки и кафетерий. В мужском туалете кто-то написал на стене: «ИДИ В ЖОПУ» – дерьмом.

Однажды утром она проснулась и обнаружила, что Майя ушла. Айрис вернулась в отсек G.

Перестал работать планшет. Она потеряла счет дням. Если бы у нее была ручка, она бы отмечала дни на руке. Сначала она спрашивала у остальных, но вскоре бросила и это. Лучше не знать. Она вспомнила, что в детстве, в летние каникулы, существовала как бы вне времени. Какая разница, какой день сейчас на Земле?

Сейчас… ноябрь или около того.

Как-то днем на двери кафетерия появилось объявление, написанное черной жидкой субстанцией: «Сегодня обеда не будет».

Их осталось ровно тридцать три человека. Шон вел учет с помощью одного из немногих оставшихся в рабочем состоянии планшетов. Каждый раз, когда исчезал очередной никтианец, об этом сообщали Шону, и он добавлял в список новое имя. Дань бюрократии успокаивала никтианцев. Наличие списков означало порядок во всем – или, по крайней мере, кое в чем.

Спортивный костюм Айрис стал ей велик в плечах и бедрах, зато туго обтягивал живот. Не осталось ни работников фермы, ни поваров. Ребенок высасывал из нее все питательные вещества. «Дорогой мой маленький нахлебник, ты меня прикончишь».

Через два дня на кафетерии появилось новое объявление: «Сегодня завтрака не будет». Айрис все равно зашла в кафетерий. Там собралось с полдюжины человек, некоторые устроились за столиками. Она подсела к Шону и Джоне.

– Привет, Айрис, – поздоровался Шон. – Ты в порядке?

От голода у нее плохо пахло изо рта. Айрис едва удалось подавить рвотный позыв. Шон задрал рукав, демонстрируя старые татуировки: русалки, черепа и розы. На одной из них смазанные зеленые буквы: «Свободу Ирландии». Раньше она этого не замечала. Похоже на самоделку. Интересно, был ли он когда-нибудь в Ирландии.

– Как жрать хочется, – призналась она.

– Сходи на ферму, – посоветовал Джона. – Я просто захожу и ем, что найду.

Айрис посмотрела на Шона. Формально он все еще оставался главным садоводом.

– Можешь отрываться по полной, – кивнул он.

– Но ведь с моим браслетом туда не войдешь.

– Не волнуйся, войдешь.

Айрис без труда открыла дверь на ферму. Внутри все пожухло. Сквозь стекло приятно грело солнце, воздух был влажным и плотным. Прикрыв глаза, Айрис подставила лицо теплу. Потом бродила среди гибнущего урожая: плоды валялись под ногами, зелень пожелтела. В животе у нее урчало от голода, ребенок сучил ножками, и всю ее заполняли чувства любви и безысходности, они разливались по всему телу, доходя до кончиков пальцев на руках и ногах. То же самое она испытывала, когда была влюблена в Эди Долтон. Что сейчас с Эди? Ребенок снова пошевелился. «Какая разница? – будто бы сказал он. – Съешь уже что-нибудь, ради бога!» Айрис представила себе кусок мяса с кровью, облитый густым соленым беарнским соусом. Ребенок затих, разделяя общее с ней наслаждение несбыточным.

На фоне всеобщего увядания выделялась красная точка. Айрис, подойдя ближе, наклонилась. Это была маленькая клубничина, пару сантиметров в длину, усеянная желтыми точками семечек, точно как в старой доброй Англии. Айрис сорвала ее. На Земле она на нее и не посмотрела бы, но здесь восхитилась ее сладостью. Она съедала все, что находила, но так и не насытилась и окончательно выдохлась, устав ползать по земле.

Как минимум раз в день ее посещала мысль: «Куда подевалась моя треклятая мать?»

Айрис полагала, что Норман умер, но Джона и Шон с ней не соглашались. Они считали, что Норман все еще в Центре, но скрывается.

– Он из тех «благородных капитанов», – утверждал Джона, – которые пойдут ко дну вместе с судном.

– Как в песне Дайдо, – поддержал его Шон.

– Ну да.

Парни сдавленными высокими голосами затянули припев. Айрис эту песню никогда не любила, но их пение ей почему-то понравилось. Никто на них не смотрел, так что можно было наплевать на все правила и петь какие угодно песни.

Шон умолк.

– Черт возьми. Смотрите.

Он указал наверх. Над ними, искрясь на свету и жужжа, как маленькая цепная пила, пролетел один из голубых жуков.

Когда бы Айрис ни проходила мимо пункта управления, он пустовал, но Центр каким-то чудом все еще работал: включался и выключался свет, закачивался кислород, из крана, не давая им погибнуть, текла вода. Все это остановится, когда развалится Центр, или перестанет светить солнце, или кто-то нажмет на кнопку «Выкл.», если таковая имелась, – в зависимости от того, что наступит раньше.

Теперь Айрис каждый день замечала жуков – живых и искрящихся. Она считала это хорошим знаком.

Исчез Шон. Списком больше никто не занимался.

38

Чик-чирик

Айрис снилось, что она, ослабевшая от голода, лежит в постели, обнимая свой огромный живот. Планшет издает сигнал. Сообщение от сестры.

Привет, Айрис, как дела?

Во сне Айрис так обрадовалась, что даже не задумалась, как до нее дошло сообщение. Любовь Моны протянула ниточку от Лондона к Тихому океану, через подводный канал на Никту, в Центр, на сломанный планшет Айрис. Дзинь! И вот она уже звонит сестре. На экране появляется Мона, она сидит у окна. За ней ясное, почти белое небо, из-за этого ее черты в тени. Ужасное и великолепное лондонское небо. На Моне зеленая футболка и очки, часть волос заколота назад. Она еще девочка.

– Прости, – говорит Айрис.

– За что? – мягко спрашивает Мона.

– За то, что я дрянь и эгоистка. – Айрис плачет. – Я совершила ошибку. Ты была права. Как же я скучаю по Земле. Очень скучаю по всем вам. – Лицо у нее мокрое от соленых слез и соплей. – Что со мной такое? Я чудовище, да?

– Нет, ты моя любимая сестра.

Айрис хочет что-то сказать, но не может. Ее накрывает волной любви – такой огромной, такой сильной, что кажется, будто ее сердце сейчас перестанет биться.

– Я прощаю тебя, – говорит Мона. – Я тебя люблю. Мы все тебя любим. Мы очень тебя любим. – Она счастливо, даже блаженно, улыбается.

– Жаль, что я не могу увидеть твоего сына. Даже не знаю, как его зовут.

– Его зовут…

– Чик-чирик! – звенит птичьим хором будильник.

– Нет! – кричит Айрис. – Мне нужно тебе еще что-то сказать.

Мона продолжает улыбаться, но экран постепенно гаснет.

– Что? – Лицо Моны исчезает.

– Чик-чирик!

Айрис открыла глаза.

Голод вышел за пределы болевого порога. Пару дней Айрис ощущала себя чистой и свободной, как будто раньше необходимость питаться сковывала ее кандалами. Она пошла на ферму и, подставив лицо солнцу, размышляла, удалось бы ей, подобно растению, прожить исключительно на воде и свете или нет. Она пребывала в исступлении и смущении одновременно. Ребенок пошевелился, и к ней вернулась боль. Она поняла, что здесь не одна: на другом конце фермы ряды полумертвых растений прочесывал Джона.

Они кивнули друг другу, крикнув: «Привет!»

Айрис вытянула из почвы недозрелую картофелину и съела ее сырой и грязной – а что, неплохо, – закусив парой каких-то горьких на вкус листьев. Копаясь пальцами в земле в поисках картошки, она вспомнила, как однажды в лондонском ресторане ела десерт «Шоколадная почва»: раскрошенный корж с кристаллами морской соли, который подавали на садовой лопатке. Довольно глупо, но ужасно вкусно. Она взяла двумя пальцами комочек почвы и, удостоверившись, что Джона на нее не смотрит, положила его на кончик языка. Комочек растаял во рту, как десерт на Земле. Набрав целую горсть здешней «шоколадной почвы», она с жадностью съела ее и вытерла губы грязным рукавом.

– Что ты делаешь?

Айрис подняла глаза. Мать. Она стояла и качала головой – по-прежнему босая и в белой сорочке.

– Мама! – Айрис улыбнулась испачканным, как у ребенка, лицом.

Элеанор указала на почву.

– До чего ты дошла, милая, – землю ешь?

– Да нет, это только с виду земля. Где ты была?

– Понимаешь, произошел некий… сбой. – Элеонор нагнулась и, набрав бледной, голубоватой рукой горсть земли, дала ей высыпаться. – Это обычная почва. Тебе все мерещится.

– Мне мерещишься ты, – рассмеялась Айрис.

– Айрис, – позвал Джона с другого конца фермы. – С кем ты там разговариваешь?

– Ни с кем! Сама с собой.

– А, тогда ладно.

Главное – сохранять достоинство. Чувство собственного достоинства превыше всего.

Айрис старалась как можно больше спать в самое неожиданное время дня и ночи, будто кошка, – так легче переносить голод. Когда ее организм уже не мог спать, она навещала пустые коридоры и комнаты Центра. Иногда ее сопровождала мать, которая то появлялась, то исчезала. Они мало разговаривали. Просто ходили. Подол сорочки Элеанор запачкался, подошвы ног почти совсем почернели. Повсюду были рассеяны розовые песчинки – они собирались в углах, оставались на подушке и покалывали лицо. Носились туда-сюда светящиеся жуки. В кафетерии Айрис отследила боковым зрением какое-то движение. Повернувшись, она заметила зверька размером с чихуахуа. Он красным размытым пятном метнулся за стойку с такой скоростью, что ей не удалось его разглядеть. Она попыталась догнать зверька, но его и след простыл. «Почему я раньше не видела этих зверьков в окно? – удивилась она про себя. – Неужели плохо смотрела?»

Что было снаружи, проникло внутрь. Настоящая Никта, а не жалкий муляж Земли.

Ночью она слышала отдаленные звуки: смех, вздохи, стоны, колеблющиеся между болью и удовольствием. Кто-то занимался сексом. Она улыбнулась при мысли, что неминуемая смерть все еще бессильна против человеческой сущности.

В окне она видела развалины Центра-2. Его обвалившиеся стены занесло слоем песка. Остался только черный остов. Повиснув на нем, на ветру развевался обрывок полиэтилена. Она завидовала этому обрывку. Как бы ей хотелось выйти наружу, ощутить дуновение ветра в лицо и остаться в живых.

По контрасту с сочной округлостью живота ее руки походили на хилые стебельки. Может быть, маленькая нахлебница выживет, думала она, даже если я – нет. Может быть, пока я буду умирать, она выползет из влагалища, и ее удочерят инопланетные существа, вроде того красного чихуахуа. Они оградят ее от опасностей, как волки в «Книге джунглей». Может быть, с ними ей выпадет больше счастья. Может быть, может быть, может быть.

Почему-то она считала, что у нее будет девочка.

Ни одна камера не работала. Айрис, проходя, проверила каждую. Никто на нее не смотрел. Когда ее не станет, на Земле об этом не узнают. А имело ли это значение? Для них она уже умерла. Ее не стало семь лет назад. Наверное, они поплакали, потосковали и смирились. Хотя она до сих пор жалела, что не может поговорить с сестрой. Что бы она ей сказала? «Жизнь штука стоящая, и так далее, и тому подобное. Я люблю тебя».

Миллионы людей на Земле голодают. Люди сражаются на войне и погибают за свои дурацкие страны. Люди пьют шампанское в отелях, женятся и занимаются любовью. Люди учатся ходить и говорить, приучаются к горшку. Люди стоят на мостах и раздумывают, не прыгнуть ли вниз. Бедная старая Земля.

Если бы Айрис находилась там, она бы отошла от моста, села в автобус до Клэптона, завалилась в постель, под одеяло, и слушала бы радио: те же знакомые голоса, ведущие спор по тем же знакомым вопросам. Или нет, будет воскресенье. В воскресенье она слушает музыкальную радиостанцию. Звучит песня, которую она никогда раньше не слышала, – нечто изумительно печальное из Бразилии, Мали или Анголы – из тех мест, где она не бывала. Слов Айрис не понимает, но они полны любовной тоски. Проезжает автомобиль. Поют птицы. В соседней комнате спит Киран. Мобильник издает сигнал.

Эдди. Доброе утро, красавица. Проголодалась? Позавтракаем?

Айрис. Да! Целую.

* * *

За последние два дня Айрис не встретила ни одного никтианца. Мечта сбылась. Она осталась одна. Ей хотелось лечь посреди Оксфорд-сёркус, где нет ни одной машины, вдыхать загрязненный воздух, потом зайти в Topshop и купить платье. И увидеть, как по Гросвенор-сквер проходят рысью двадцать великолепных лошадей с лоснящимися шкурами. Она бы выпустила на волю всех животных лондонского зоопарка, и тигры, жирафы, тарантулы и гориллы отправились бы гулять вдоль Риджентс-канала. Ей хотелось увидеть закат с Парламентского холма и, как в детстве, кубарем скатиться с вершины вниз. Заглянуть в таинственную Эдвардианскую беседку в парке Голдерс-Хилл, недалеко от того места, где она жила, когда у нее был отец. Без садовников, успевших переселиться в мир иной, лианы и цветы обовьют строение, нежно окутав его цветущими ароматными стенами. «Вот и пришло наше время», – подумают растения.

Наверное, лет через двести, когда Землю наконец разорят ее обитатели, человечество снова сделает попытку колонизировать Никту. И под слоем розового песка люди обнаружат Айрис и ее дочь, от которых останутся лишь скелеты, один в другом, как в матрешке. Мать и ее нерожденное дитя. Печально и завораживающе! Как в Помпее, где нашли те ужасные тела, покрытые вулканической пылью. Наверное, их скелеты выставят в музее – первом на Никте.

Нет, наше время не пришло, решила Айрис. В музей мы не попадем. Мой ребенок родится. Она выживет, как на Земле выживали дети, рожденные до появления врачей, акушерок и больниц. Она никогда не увидит Землю, но она будет жить. Она никогда не попробует чизбургер с картошкой фри, пиццу, карри, шаурму с бараниной и маринованным огурцом, жареное мясо, свежеприготовленную пасту, устрицы, да и просто яйца вкрутую с солью – даже если здесь будет настоящий рай. Ее дочь получит взамен другое. Она будет жить.

39

Это конец?

Однажды ночью у себя в комнате Айрис стояла и смотрела в окно. Затемнение больше не работало, и она видела, что происходит снаружи. Яркий и ласковый, как всегда, солнечный свет. Она не знала, сколько сейчас времени, но по форме и степени усталости определила, что примерно часа четыре утра. Значит, в Чикаго, Мехико, на Галапагосских островах и в Белизе столько же. Почти все там сейчас спят. Возможно, бодрствуют только животные на Галапагосских островах, но они все равно не люди. Глядя на знакомый пейзаж, Айрис стучала пяткой о босую грязную пятку.

– Нет места лучше, чем родной дом, – повторяла она. – Нет места лучше, чем родной дом.

– Ничего не получится, – предупредила стоящая у нее за спиной мать. – Тут не кино.

Айрис прижалась носом к стеклу.

– Я пойду к озеру.

– Но ведь это опасно.

– Опасно оставаться здесь.

– Подумай о ребенке.

Айрис повернулась к Элеанор:

– Тебе следовало подумать о своем ребенке.

– Я думала о тебе тысячу раз на дню.

Айрис отвернулась к окну, к розовому песку.

– Я оказалась здесь, потому что хотела заново родиться, но я просто продолжала жить. – Она положила руку на живот. – Видимо, настало время пожить там.

Мать молчала.

– Пора идти, – сказала Айрис.

– Ты меня прощаешь?

Айрис обернулась. У матери на лице появились новые морщинки. Она по-прежнему была в сорочке и с косой, но кожа истончилась, став похожей на бумагу – такой она была, когда Айрис покинула Землю.

– Прощаю тебя за что?

– За то, что была не самой лучшей матерью.

– Как я могу простить свою галлюцинацию? Все равно, что простить себя за несовершенный поступок.

– А если я не галлюцинация? Что, если это правда я?

– Да, конечно, но только если ты простишь мне мой уход.

Мать не ответила, но улыбнулась. Наверное, она не простила Айрис, но это ничего. Айрис справится. Элеанор широко развела руки. Они обнялись. Айрис почувствовала легкий аромат ее травяного шампуня, которым она пользовалась в те дни, когда умер Роберт. Всему тогда пришел конец: ее браку, ее семье – но Элеанор все-таки мыла голову себе, дочери, кормила Айрис и водила ее в школу, ходила на работу, зарабатывала деньги и оплачивала счета, хотя сама постепенно, по чуть-чуть, исчезала.

Элеанор коснулась щеки дочери и поцеловала ее:

– Прощай, Айрис.

– Пока, мам.

– Я люблю тебя.

Айрис и моргнуть не успела, как мать пропала. Аромат шампуня остался. Она вдохнула его полной грудью.

Надев обувь, Айрис покинула комнату и побрела по Центру, молча с ним прощаясь. Семь лет – ровно столько же времени она провела в школе Святого Петра для девочек. Коридоры без окон были слабо освещены, но остальные помещения Центра заливал солнечный свет. Айрис шла медленно. За ней никто не наблюдал. Ни в Чикаго, ни в Лиме, ни в Москве, ни в Бангкоке. Ни в Лондоне, ни даже в головном офисе «Никта Инк» в Лос-Анджелесе. Камеры выключены, телепередача канула в небытие. Наверное, уже и страницу в Википедии отредактировали: «“Жизнь на Никте” – так называлось американское телевизионное реалити-шоу». Называлось, а не называется. Айрис задалась вопросом, не проставлена ли уже в сети дата ее смерти. Айрис Коэн была британской звездой реалити-шоу. Она родилась, она жила, она умерла на другой планете.

Айрис по-прежнему слышала гул электричества, звуки происходящих в Центре технических таинств. Как долго еще все это будет работать? Бесконечно, наверное, раз оно на солнечной энергии. Нет, созданное человеком не сохраняется так долго, как звезды, луна и планеты. Центр рассыплется после того, как им перестанут пользоваться. Стены обвалятся. Грязное постельное белье никтианцев зарастет инопланетным мхом и плесенью. К тому времени, когда на эту планету вернутся люди, в здании образуются сложные экосистемы. Центр обретет великолепие увядания, как развалины Детройта, по которым все сходили с ума. Ах, о чем они только не мечтали, когда строили на другой планете этот шикарный зал, такой величавый особняк – колонию человечества, сконструированную по последнему слову техники! Нет ничего более душераздирающего, чем осколки надежды.

Дверь в зал управления открылась от мягкого толчка. В ту же секунду Айрис ослепил свет, бьющий из окна с неровной поверхностью. Похоже, комната пустовала уже не один год – не то что несколько недель. Или это были месяцы? Она не помнила. На засыпанном песком полу валялись два стула. В воздухе висела пелена мелкой пыли. Приборная доска вся в грязи, кнопки чем-то измазаны. По помещению летали с полдюжины светящихся жуков, которые жужжали в два раза громче гула оборудования. Это конец?

Опустившись на четвереньки, она забралась под приборную доску и, волоча по полу огромный живот, поползла. Как и описывала Эбби, влево уходил черный тоннель, в который она с трудом, но протиснулась. Айрис поползла по тоннелю, собирая со стенок пыль. От тепла ее тела тоннель нагрелся, ей стало жарко и захотелось поскорее выбраться наружу. «Что, если я застряну?» – испугалась Айрис. Тогда ей не выбраться, пока она не родит прямо здесь. Но она не застряла. Добравшись до конца тоннеля, она очутилась в небольшой комнате. Сбоку находилось окно метра полтора высотой, захватанное и заляпанное руками тех, кто стоял здесь до нее, набираясь смелости выйти наружу. Нагнувшись, Айрис смотрела сквозь стекло на размытую от грязи розовую дымку. Это конец? Или нет? Пошевелился ребенок.

– Прости меня, – сказала Айрис. – Нам придется это сделать.

Кто-то вздохнул, совсем недалеко, но рядом никого не было.

– Господи, – услышала она мужской голос из-за стены справа.

Обыкновенная металлическая стена, ничего особенного. Вдруг что-то тренькнуло, стена сдвинулась, и взору Айрис предстала комната, полная электрических приборов: оборудование, провода, лампы; пиканье, гул, тиканье. На полу – тонкий матрас, заваленный одеялами и заставленный грязной посудой. Из-за экрана появилась голова, Айрис чуть не вскрикнула.

– Боже мой, – поразилась она. – Норман.

– Да, привет. – Он поднял руку, приветствуя ее. На лице ни одной эмоции – ни удивления, ни гнева, ни особого интереса, просто констатация: вот и ты.

– Извините, не ожидала вас увидеть. – Почему она извинялась?

Норман сдвинул расколотые очки с носа на лоб. Он сильно похудел. Под немытой кожей проступал череп, безжизненно болтались длинные седые волосы. Он не убирал их с лица.

– Как дела? – произнес он со своим странным, неопределимым акцентом. При натужной улыбке обнажились темные пеньки зубов.

– Нормально, – ответила Айрис, но тут же исправилась. – Вообще-то не очень. Ни у кого не нормально. – Раньше она с ним практически никогда не разговаривала. – Где вы все это время были?

– То здесь, то там. В основном здесь.

У Айрис сердце бухало в груди, в горле пересохло. Так же сильно она волновалась, когда ей приходилось разговаривать с Роджером во «Фридом энд Ко» – то же чувство своей незначительности, почти полной незаметности. Глупо и бесполезно испытывать его здесь и сейчас, ведь скоро конец всему. «Он простой смертный», – убеждала она себя.

– Ты последняя, – заметил Норман. Переступив через обломки аппаратуры, он подошел к ней очень близко и бросил взгляд на живот. – Вы оба последние. – От него пахло грязным телом, горечью, будто он несколько месяцев не мылся.

– А приз нам полагается?

– Билет до Земли в одну сторону. Ха-ха! – Он широко улыбнулся, как будто удачно сострил.

– Вообще-то, Норман, последний – вы. Я ухожу.

– Ты не сможешь вернуться.

– Знаю.

– Нет, не знаешь. – Он скрестил руки на груди. – Вы, ребята, ни черта не знаете.

Сердце у Айрис колотилось с такой силой, что было больно. Ее охватило жуткое ощущение, словно перед важной презентацией во «Фридом энд Ко», где она должна доказать боссам, что достойна своего места. Последняя блестящая презентация, настоящее самопожертвование.

– Откуда вы знаете, что я последняя? – поинтересовалась она.

– Видел тебя в кадре. Уже много дней больше никто не появлялся.

– Но все камеры сломаны.

– Одна пока работает. Смотри. – Он указал на висящий на стене экран: в кадре пустой коридор. – У тебя есть воображаемый друг?

– А?

– Ты все время с кем-то разговариваешь.

Оставив вопрос без ответа, Айрис покачала головой:

– Что вы все это время делали? Прятались здесь?

– Взял передышку.

– Бросили нас, значит. Даже объявить о завершении шоу порядочности не хватило. Наметить какой-то план…

Норман презрительно усмехнулся.

– Никакого плана не было. О рисках вы знали. – Он потер пальцами лицо, размазывая по коже грязь. – Никого из вас насильно сюда не тащили.

– Ну, больше никого нет. – Айрис вдруг поняла, что ничего не знает о Нормане: был ли он женат, есть ли у него дети, кого он оставил на Земле. Никто не рассказывал ничего, что говорило бы о нем как о живом человеке. – Что вы намереваетесь теперь делать?

– Оставаться здесь до конца.

«Как в песне Дайдо», – подумала Айрис.

– А когда конец?

– Конец есть конец. – Он помолчал. – Ты жалеешь, что попала сюда?

– К чему этот вопрос?

Айрис переместилась из этой комнаты в предыдущую и повернулась к окну. Нет, она еще не готова. Но будет ли готова когда-нибудь? Двадцать лет назад, глотая те таблетки, она была готова. Если бы они сработали быстрее и ее не вырвало, на Земле от Айрис не осталось бы и следа. Ушла бы в возрасте шестнадцати лет – и ничего подобного не случилось бы.

– Ну, вперед, – подстегнул ее Норман. – Открывай окно. Что, не хочешь, чтобы я видел?

– А ты ведь тот еще козел, да?

Норман ткнул в нее пальцем.

– Таких высот, каких я достиг, не добиться, если не…

– Если не быть козлом? Да ты просто заурядный мерзавец.

Он вздохнул, не глядя на нее, и пошел на свое место, но по пути зацепился за валяющееся на полу оборудование и споткнулся.

– Скатертью дорожка, – пробормотал он.

Норман нажал на кнопку, и двери закрылись.

Айрис осталась одна – ну, в каком-то смысле. Несмотря на приближение конца, казалось, ничего особенного не происходит. Айрис попыталась вспомнить Кадиш, чтобы развеять эти мутные ощущения, – пусть даже не слова, а чувства, модуляции голоса, – но у нее не получилось. «Аминь» – единственное, что она помнила. В Бога она никогда не верила, но слово это тихо сорвалось с ее губ, когда она собралась открыть створку.

– Аминь, – повторяла она, – аминь, аминь, аминь, аминь.

Все должно было быть не так. Должно было быть… ну, поэтичнее, что ли? Ведь в этом роль религии, не правда ли? Придать поэтичность этим пустым минутам. Одну молитву она знала наизусть: «Отче Наш». Выучила ее не верой, а многократным повторением, но теперь молитва казалась ей возвышенной и значительной, под стать случаю. Она вызвала в воображении аромат лакированного деревянного пола и пыльных штор школьного актового зала. Холодок ранней осени на голых ногах. Колючая зеленая юбка. Юность.

Первым делом она сбросила кроссовки. Внутри они почернели от пота и почти развалились. Она хотела умереть босой, ощущая песок между пальцами ног.

– Отче Наш, – шептала она, – сущий на небесах…

Ребенок благодарно повернулся. Да, говорил он, продолжай. Глаза Айрис наполнились горячими слезами. Смахнув их, она продолжала читать молитву:

да святится имя Твое;

да приидет Царствие Твое;

да будет воля Твоя

и на земле, как на небе;

хлеб наш насущный дай нам на сей день;

и прости нам долги наши,

как и мы прощаем должникам нашим…

Простила ли мне Мона мои долги? Наверное, нет. Простила ли я Землю? Возможно. Не такая уж это плохая планета, если подумать. Айрис протянула руку к металлической ручке. Какая холодная. Айрис опустила руку. Нет, еще не пора.

И не введи нас в искушение,

но избавь нас от лукавого.

Ибо Твое есть Царство

и сила и слава

вовеки.

Она замолчала и, сделав два вдоха-выдоха, произнесла: «Аминь». В ее воображении тысяча девочек, одетых, как лепреконы, в зеленую форму, все вместе повторили молитвенное слово, и оно эхом отозвалось в старинном зале. «Прощайте, – думала она. – Все эти воспоминания скоро исчезнут, и все мысли тоже».

Она снова прикоснулась к ручке, набрала побольше воздуха и, не выдыхая, открыла окно. Не колеблясь ни секунды, она пригнулась и вышла наружу. Ногам было мягко и приятно ступать по песку. Прикрыв за собой створку, она села на песок. Здесь намного жарче, градусов сорок, наверное, как летом в Севилье. «Как только я снова вдохну, – вертелось у нее в голове, – все будет кончено». Все еще не дыша, она оглядела бледно-розовые просторы и развалины Центра-2 неподалеку. Справа от нее находилась ферма, слева зал управления – и то и другое теперь заброшено. Она чувствовала теплые и ласковые лучи солнца на своем лице. Прохладный бриз обдувал вспотевший лоб. Какое блаженство. Вдали, в низине, искрилось озеро. Оконное стекло больше не отделяло его от Айрис, и озеро казалось ближе и теперь выглядело как настоящее. Айрис все еще не дышала. Ребенок начал толкаться. Дыши, мама, дыши. Больше терпеть невозможно. То, что поддерживало жизнь, могло и убить.

Айрис выдохнула, замерла, и в первый раз вдохнула никтианский воздух. Хм… Он не обжег ей легкие. Нормальный на вкус. Она сделала выдох, за ним еще вдох. Она не умерла. Айрис откинулась назад, прислонившись спиной к стене Центра. Ее грузное тело опиралось на горячий металл. Она дышала кислородом, в этом сомнения нет. «Или я умерла, и это рай? Не зря же я прочитала Молитву Господню. Апостол Петр решил, что я хорошая, и впустил меня, несмотря на мои грехи».

Обхватив пальцами края, она взялась за створку окна, но она прилегала плотно. Снаружи окно не открывалось.

Она медленно встала, опираясь о стену, и разделась до грязного белья, оставив одежду на песке. Какая разница, здесь никого, значит, и стесняться некого. Ноги жег горячий песок, а до озера было очень далеко. В старых фильмах затерявшиеся в пустыне люди идут в сторону оазиса. Так она и сделает. С трудом преодолев несколько метров, Айрис повернулась, чтобы в последний раз взглянуть на Центр, но его больше не было – он исчез. Только розовый песок и голубое небо, розовый песок и голубое небо, во все стороны без конца и края. Исчезла даже ее одежда.

– Ты не сможешь вернуться, – так сказал ей Норман. – Вы, ребята, ни черта не знаете.

Наверное, я уже мертва.

Ну и ладно. Ее больше ничего не удивляло. Она развернулась и продолжила путь.

Прошло полчаса, час. Озеро стало полнее и ярче, теперь оно выглядело скорее фиолетовым, чем темно-синим.

Через два часа с Айрис ручьями лил пот. Ей очень хотелось пить. Воды она не взяла.

Вокруг озера теперь более четко просматривались другие цвета и формы: розовые, голубые, фиолетовые, оранжевые и желтые; буйная инопланетная растительность, цветы и деревья. «Мираж!» – решила Айрис, напевая мелодию из фильма «Лоуренс Аравийский». Пот затекал в рот, струился по спине, по ногам. Она облизала соленые губы. Хорошо бы отдохнуть, но тогда она больше не сможет идти.

У растущих вокруг озера деревьев с розовыми стволами и голубыми листьями ветви гнулись под тяжестью оранжевых плодов. Айрис раньше об этом читала: перед самой смертью тебе снится последний поражающий воображение сон. Он помогает тебе уйти мирно, добровольно, как оглушенное животное на бойню. Впрочем, Айрис было все равно. Ее охватило чувство счастья. В крови бушевал адреналин. Айрис пустилась бежать. Она еще не умерла. После смерти пустота, а сейчас она пустоты не чувствовала.

Песок закончился. Теперь пришлось наступать на камни и ветки – ступни кровоточили. Под кронами деревьев воздух был прохладным и влажным. С дерева упало несколько плодов. Она подняла один из них – мягкий и упругий, как спелое манго, – и, впившись ногтями, разломила пополам, обнажив розовую мякоть. На вкус фрукт оказался кисло-сладким, похожим на ананас, скрещенный с клубникой, а структурой напоминал авокадо. Ничего вкуснее она не пробовала с самой Земли. Руки стали липкими от сока. Она облизала пальцы. Над головой пели птицы. Нет, не птицы, а какие-то никтианские существа с крыльями. Она отмахнулась от жука, но он ужалил ее в плечо. Кожа в этом месте стала горячей и припухла, но это ничего – не страшнее укуса пчелы. К тому же Айрис радовала новизна ощущений – ее укусили впервые за долгие годы.

Она наконец добралась до озера – зеркальная поверхность прозрачной воды переливалась разными цветами. Айрис попробовала воду большим пальцем ноги. Довольно прохладная, но как раз то что нужно. Она вошла в воду, раны на ступнях пощипывало, но и это было приятно. Вода дошла ей до живота, поднялась выше. Белье на ней промокло.

– Это озеро, – объяснила она ребенку. – Такие были у нас на Земле. – Айрис сначала пропустила воду сквозь пальцы, потом, зачерпнув, выпила – вода была прохладная и сладкая на вкус. Бриз обдувал Айрис лицо, она чуть дрожала и улыбалась, как в бреду. – А это ветер, – добавила она.

Прикрыв глаза, она радовалась, ощущая, как покрывается гусиной кожей. Вокруг плавали какие-то существа, щекотали ей ноги. Они пока безымянные. По лицу забарабанил легкий дождик. Она нырнула и, задержав дыхание, проплыла несколько метров под водой. Сейчас она могла быть где угодно. Даже на Земле. И плавать в пруду в лесопарке Хампстед-Хит. Когда Айрис высунула голову на поверхность и открыла глаза, небо стало темнее, чем было над Центром; персикового цвета солнце висело низко. На небе мерцала то ли звезда, то ли другая планета. Айрис оказалась на границе сумерек.

Водоемы.

Бриз.

Солнечный луч на коже.

Дождь.

Звезды.

Ночь.

Все это у нее теперь есть.

В озере все еще было достаточно мелко, чтобы стоять. Вода доходила Айрис до шеи. Она уже собиралась снова нырнуть, когда услышала, как кто-то кричит. Определенно женский голос выкрикивал два слога.

– Что? – не поняла Айрис.

Человек крикнул опять. С третьего раза Айрис различила свое имя. Голос был смутно знакомый.

– Айрис! Айрис!

На берегу, на более темной стороне озера, под деревьями стояла женщина – слишком далеко, чтобы Айрис могла ее узнать. Казалось, что на ней нет – или почти нет – одежды. Женская фигура размахивала руками. Айрис сощурилась, пытаясь ее рассмотреть. У женщины были длинные вьющиеся волосы до пояса, как у Моны. Конечно. Это же сестра. Она ждет меня на берегу. Мы наденем свои вещи прямо на мокрое белье и пойдем через парк домой, дрожа в сумеречной прохладе заходящего солнца.

– Айрис!

«Тсс, – думала она, закрывая глаза. – Я не здесь. Я на Земле. В пруду, где водоросли касаются пальцев ног. От холодной воды так приятно, словно она может вылечить любой недуг. Рядом проплывает большой белый лебедь, за ним трое серых мохнатых лебедят. Это мое самое любимое место на Земле. Лондона не видно. Будто город исчез – был и нет!»

– Минутку, Мона, – прошептала она. – Я иду к тебе.

Благодарности

Эмме Патерсон, лучшему литературному агенту на этой (и любой другой) планете. Мэри Маунт, моему гениальному редактору в издательстве Viking, заставлявшему меня идти дальше, чем я считала возможным. Розанне Форте за ее тяжелый труд и глубоко продуманные предложения. Джулии Сауме, моей сестре и первому читателю. Пунаму Видиарти, старому приятелю, который помог придумать имена Равиндер и Киран. Родственникам и друзьям за их любовь и поддержку. Как всегда, Тиму Гоулену – за все.

Замысел книги навеян в том числе эпизодом «Враждебная планета» подкаста Love + Radio. Очень рекомендую.

Примечания

1

«Я виню себя» (англ.).

2

Мамочка (яп.).

Content

Луиза Саума
Всё, чего ты хотела

Земля Восемь лет назад

Другое солнце

Никта Семь лет назад

1 Все было новым

Земля Восемь лет назад

2 Свобода

3 Собеседование #1

4 Лебедята

5 Судьба

6 Спасибо, Смог

7 Ужасный поступок

8 Собеседование #2

9 Я хочу выиграть

10 Какой Роберт?

11 Эксперимент

12 Собеседование #3

13 Прощальный пирог

14 Скажи хоть что-нибудь

15 Отбытие

Где-то Семь лет назад

16 Невесомость

Никта Семь лет назад

17 Год первый

Никта Настоящее время

18 То, по чему она скучала сильнее всего

19 Нет места лучше, чем родной дом

20 По этому она тоже скучала

21 Уборка

22 По этому она тоже скучала

23 Элиас

24 И по этому она тоже скучала

25 Ночь тиха

26 Разные разности

27 Проснись!

28 Разные разности

29 Вся эта тоска

30 Людей по-прежнему интересует Ким Кардашьян?

31 «Нас никто не смотрит»

32 За нами кто-то наблюдает

33 Может, позвонишь?

34 Призрак? Видение?

35 Кадиш

36 Упоение надвигающейся смертью

37 Пропавшие

38 Чик-чирик

39 Это конец?

Благодарности

Примечания