Франц Меринг

Карл Маркс. История жизни

© Художественное оформление, «Центрполиграф», 2022

* * *

Предисловие

Эта книга имеет свою небольшую историю. Когда зашла речь об издании переписки Маркса с Энгельсом, госпожа Лаура Лафарг обусловила свое согласие, поскольку оно было необходимо, тем, чтобы в редактировании переписки принял участие я, как ее доверенное лицо; в формальной доверенности, выданной на мое имя в Дравейле 10 ноября 1910 г., она поручила мне сделать все примечания, разъяснения и сокращения, какие я сочту необходимыми.

Фактически мне, однако, не пришлось использовать этих полномочий. Между издателями, или, вернее, издателем, Бернштейном — так как Бебель дал только свое имя, — и мною не возникало сколько-нибудь существенных разногласий; тормозить же его работу без особой надобности я, разумеется, не имел ни повода, ни права, ни охоты — да это и не соответствовало бы духу поручения, возложенного на меня моей доверительницей.

Но во время долгой работы над этой перепиской для меня более полно и выпукло обрисовался образ Карла Маркса, сложившийся в моем сознании на основе многолетнего изучения, и у меня невольно возникло желание дать этому образу биографическую рамку; я знал к тому же, что это чрезвычайно обрадует госпожу Лафарг. Я приобрел ее доверие и дружбу, и среди последователей своего отца она считала меня не то чтобы самым умным или ученым, но тем, кто всех глубже понял его как человека и всех вернее умел изображать его с этой стороны. Не раз, и письменно, и устно, она уверяла меня, что многие полузабытые воспоминания о жизни в родительском доме оживали в ней только благодаря описаниям этой жизни в моей истории партии, и особенно в моем издании посмертных работ Маркса, и многие имена, часто слышанные ею от родителей, лишь благодаря мне облекались плотью и кровью.

К сожалению, эта благородная женщина умерла гораздо раньше, чем удалось издать переписку ее отца с Энгельсом. За несколько часов до того, как наложить на себя руки, она послала мне дружеский привет. Она унаследовала великий дух своего отца, и я вечно буду ей благодарен за то, что она доверила мне для издания многие сокровища из оставленного им литературного наследия, не сделав при этом ни малейшей попытки повлиять на свободу моих суждений. Так, я получил от нее письма Лассаля к Марксу, хотя из моей истории партии она знала, как часто и решительно я отстаивал правоту Лассаля в споре с ее отцом.

Ни тени благородства, присущего этой женщине, не обнаружили два сионских стража марксизма. Когда я приступил к осуществлению своего замысла — написать биографию Маркса, они пришли в добродетельное негодование, так как в «Нойе цайт» я позволил себе высказать несколько замечаний об отношении к Марксу Лассаля и Бакунина, не считаясь при этом с официальною легендой партии. К. Каутский обвинил меня во «вражде к Марксу» вообще и в «злоупотреблении доверием» по отношению к госпоже Лафарг в частности. А так как я все же упорствовал в своем намерении писать биографию Маркса, из драгоценного места на полосах «Нойе цайт» уделено было ни более ни менее как целых шестьдесят страниц памфлету, в котором Н. Рязанов пытался уличить меня в постыднейшем предательстве по отношению к Марксу; он осыпал меня при этом обвинениями, недобросовестность которых может сравниться разве только с их бессмысленностью. Я оставил последнее слово за этими господами под влиянием чувства, которое, из вежливости, не назову надлежащим именем; но долг перед самим собой обязывает меня заявить, что я не сделал ни малейшей уступки их партийному терроризму. Я обрисовал в моей книге отношения Лассаля и Бакунина к Марксу согласно требованиям исторической правды и совершенно не считаясь с партийной легендой. При этом я, конечно, опять воздержался от всякой полемики, но в примечаниях несколько вышутил главные обвинения Каутского и Рязанова в назидание и на пользу более молодым работникам в этой области, ибо следует как можно раньше привить им полное равнодушие к нападкам попов марксистского прихода.

Если бы Маркс был в действительности тем скучным примерным мальчиком, каким восторженно изображают его попы марксистского прихода, я не увлекся бы мыслью написать его биографию. Мое восхищение, как и моя критика — а для хорошей биографии необходимо в равной мере и то и другое — относятся к великому человеку, который всего чаще и охотнее говорил о себе, что ничто человеческое ему не чуждо. Воссоздать образ Маркса во всем его мощном суровом величии — вот задача, которую я ставил себе.

Цель сама собой определяла и путь к ее достижению. История — всегда одновременно и искусство и наука, и это в особенности применимо к жизнеописаниям. Не помню, какой ученый сухарь додумался до поразительной мысли, что в области исторической науки эстетические взгляды неуместны. Но я должен, быть может, и к стыду моему, откровенно сознаться, что даже буржуазию не так глубоко ненавижу, как тех строгих мыслителей, которые, норовя кольнуть старика Вольтера, заявляют, что скучная манера писать — единственно допустимая. Сам Маркс был в этом смысле тоже на дурном счету: вместе с древними греками он причислял Клио к девяти музам. На деле муз презирает лишь тот, кем они сами пренебрегли.

Предполагая, что читатель одобрит избранную мной форму, я тем более должен просить его о снисхождении к содержанию. Я вынужден был считаться с неумолимой необходимостью не слишком перегружать книгу. Нужно было сделать ее доступной и понятной хотя бы для развитых рабочих; а она и без того разрослась в полтора раза больше первоначально предполагавшегося объема. Как часто приходилось мне поэтому довольствоваться одним словом там, где хотелось написать строчку, строкой вместо страницы и страницею вместо листа! В особенности пострадал от этого разбор научных произведений Маркса. Для того чтоб заранее устранить всякие недоразумения, я вычеркнул из обычного подзаголовка биографии великого писателя «История его жизни и его сочинений» вторую половину.

Несравненное величие Маркса обусловливается в значительной степени, конечно, тем, что в нем неразрывно слиты человек мысли и человек дела, взаимно дополняя и поддерживая один другого. Но столь же несомненно и то, что борец всегда брал в нем перевес над мыслителем. В этом отношении все наши великие пионеры мыслили одинаково: Лассаль сказал однажды, что охотно оставил бы ненаписанным то, что знал, лишь бы наступил наконец час непосредственного дела. И они были глубоко правы, как мы с ужасом убедились в наши дни; мы видим, что серьезные исследователи, по три — по четыре десятка лет высиживавшие каждую запятую в сочинениях Маркса, теперь, в тот исторический момент, когда они могли бы и должны были бы действовать, как Маркс, на самом деле лишь вертятся вокруг своей оси, подобно скрипучим флюгерам.

Не скрою, однако, что я не чувствовал себя более, чем другие, призванным обозреть до предельных границ колоссальную область знаний, которыми владел Маркс. Даже для того, чтобы дать в узких рамках моего изображения вполне ясное изложение второго и третьего тома «Капитала», я призвал на помощь моего друга Розу Люксембург. Читатели будут не менее меня признательны ей за готовность, с какой она пошла навстречу моему желанию; третий отдел двенадцатой главы составлен ею.

Я счастлив, что украсил мою книгу произведением ее пера. И не менее счастлив, что наш общий друг Клара Цеткин-Цундель разрешила мне выпустить мой кораблик в открытое море под ее флагом. Дружба этих двух женщин была для меня неоценимым утешением в годину, когда стольких «стойких и доблестных» передовых борцов социализма умчало бурей, как сухие листья, гонимые осенним ветром.

Франц Меринг

Штеглиц — Берлин, март 1918 г.

Глава 1. Юность

Дома и в школе

Карл Гейнрих Маркс родился 5 мая 1818 г. в Трире. Родословная его мало известна вследствие путаницы в сословных списках, вызванной военным положением в рейнских провинциях в начале XIX в. Ведь и посейчас спорят о том, в каком году родился Генрих Гейне.

Относительно Маркса дело обстоит не так плохо, ибо он родился в более спокойное время. Но все же когда, пятьдесят лет тому назад, умерла одна из сестер его отца и оставила завещание, которое было признано недействительным, суду при розыске законных наследников по праву родства уже не удалось установить в точности день рождения и смерти ее родителей, следовательно, деда и бабки Карла Маркса. Фамилия его деда была Маркс Леви, но потом он стал именоваться просто Марксом и был раввином в Трире; он умер, по-видимому, в 1763 г.; в 1810 г. его, во всяком случае, уже не было в живых. Его жена, Ева, урожденная Мозес, в 1810 г. была еще жива и скончалась, как утверждают, в 1825 г.

Из многочисленных детей, рожденных от этого брака, двое, Гиршель и Самуил, посвятили себя ученым профессиям. Самуил унаследовал после смерти отца должность раввина в Трире; сын его, Мозес, в качестве кандидата на пост раввина попал в Глейвиц в Силезии. Самуил родился в 1781 г. и умер в 1829 г. Гиршель, отец Карла Маркса, родился в 1782 г. Он занялся изучением права, был адвокатом, затем советником юстиции в Трире; в 1824 г. крестился, приняв имя Гейнрих Маркс, и скончался в 1838 г. Он был женат на Генриетте Пресбург, голландской еврейке; в роду у нее, по сведениям ее внучки Элеоноры Маркс, были длинные поколения раввинов. Она умерла в 1863 г. Они оставили после себя многочисленное потомство, но ко времени ввода в наследство — из бумаг этого дела мы и почерпнули генеалогические данные о семье Маркса — из детей оставались в живых всего лишь четверо: Карл Маркс и три дочери — София, вдова стряпчего Шмальгаузена в Мастрихте, Эмилия — замужем за инженером Конради в Трире и Луиза — жена купца Юта в Канштадте.

Брак родителей был на редкость счастливый, и благодаря этому юность Карла Маркса, как и его старшей сестры — Софии, протекала весело и беззаботно. «Блестящие природные дарования» Карла будили у отца надежду, что со временем они послужат на благо человечеству, а мать называла сына счастливчиком, которому все удается, за что бы он ни взялся. Однако Карл Маркс не вырос под исключительным влиянием ни матери, как Гёте, ни отца, как Шиллер и Лессинг. Мать его, хотя и окружавшая нежной заботой мужа и детей, всецело была занята домашними делами; она до конца жизни не научилась даже правильно говорить по-немецки и не принимала никакого участия в духовной борьбе своего сына — только иногда, по-матерински, сокрушалась о своем Карле, думая о том, чего бы он достиг, если бы пошел надлежащей дорогой.

В позднейшие годы Карл Маркс, по-видимому, сблизился со своими голландскими родственниками по материнской линии, в особенности с одним из дядей, Филипсом; он неоднократно отзывался с большой симпатией об этом «славном старике», который оказывал ему и материальную помощь в трудные минуты жизни.

Но и отец Маркса взирал уже порою с тайным страхом на «демона» в душе любимца-сына, хотя и умер вскоре после того, как Карлу исполнилось двадцать лет. Его мучили не мелкие заботы и тревоги матери-наседки, мечтавшей об удачной карьере для сына, а смутный страх перед гранитной твердостью характера Карла, чуждой его собственной мягкой душе. Еврей, уроженец рейнских провинций, юрист, казалось бы, он был трижды забронирован от всех соблазнов юнкерства восточного берега Эльбы; однако Гейнрих Маркс был прусским патриотом не в пошлом смысле, какой теперь имеет это слово, а прусским патриотом старой закалки, каким старейшие из нас еще знавали Вальдека и Циглера: он был насквозь пропитан буржуазной культурой, искренно верил в просветительные реформы в духе старого Фрица, словом, был одним из тех «идеологов», которых не без основания ненавидел Наполеон. И то, что Наполеон называл «идеологическими бреднями», разжигало ненависть отца Маркса к завоевателю, хотя последний даровал рейнским евреям гражданское равноправие, а рейнским землям кодекс Наполеона, их ревниво охраняемое сокровище, на которое непрерывно посягала старопрусская реакция.

Вера Гейнриха Маркса в «гений» прусской монархии не была поколеблена и тем, что прусское правительство, по-видимому, вынудило его переменить религию ради службы. Это неоднократно утверждали даже лица, в общем осведомленные, и, по-видимому, с целью оправдать или хотя бы извинить то, что не нуждается ни в извинении, ни в оправдании. Даже с чисто религиозной точки зрения человеку, который вместе с Локком, Лейбницем и Лессингом исповедовал «чистую веру в Бога», нечего было делать в синагоге; он скорее мог обрести себе приют под сенью прусской господствующей церкви, ибо в ней в то время царил весьма терпимый рационализм, так называемая религия разума, что отразилось и на прусском цензурном законе 1819 г.

Но отречение от еврейства при тогдашних обстоятельствах было актом не только религиозной, но и — главным образом — общественной эмансипации. В великой умственной работе наших лучших мыслителей и поэтов еврейство не принимало участия; скромный светоч Моисея Мендельсона тщетно силился осветить своему «народу» путь в область немецкой духовной жизни. Как раз в те годы, когда Гейнрих Маркс принял христианство, в Берлине образовался кружок еврейской молодежи, которая пошла по стопам Мендельсона, и попытки ее тоже кончились неудачей, хотя среди этой молодежи были такие люди, как Эдуард Ганс и Генрих Гейне. Ганс, рулевой этого небольшого судна, первый спустил флаг и принял христианство; Гейне, правда, послал ему вслед суровое проклятие — «Еще вчера ты был герой, сегодня — негодяй», однако и сам вскоре был вынужден заплатить ту же цену за «входной билет в европейскую культуру». Оба сыграли историческую роль в творчестве германского духа своего столетия; имена же их прежних товарищей, сохранивших верность еврейству, давно забыты.

И потому в течение многих десятков лет переход в христианство был культурным шагом для свободомыслящих в еврействе. Именно в таком, а не ином смысле следует понимать крещение Гейнриха Маркса и его семьи в 1824 г. Возможно, впрочем, что и некоторые внешние обстоятельства обусловили собой если не самый переход, то время, когда он свершился. Скупка евреями поместий и земель, чрезвычайно усилившаяся в двадцатых годах, в период кризиса в сельском хозяйстве, вызвала в рейнских провинциях большую ненависть к евреям. Человек столь безупречной честности, как старый Маркс, не только не считал своим долгом подвергаться этой ненависти, но даже полагал, что не имеет на это права из-за своих детей. А может быть, тут сыграла роль и смерть его матери; она умерла как раз в это время и освободила его от сыновнего долга по отношению к родителям. Кроме того, в том году, когда Маркс перешел в христианство, старший сын его достиг школьного возраста, что тоже, вероятно, повлияло на его решение.

Так или иначе, нет сомнения, что Гейнрих Маркс воспитал в себе внутреннюю свободу, освободившую его от всех уз еврейства, и эту свободу он оставил в наследие — очень ценное — своему Карлу. В письмах его к сыну-студенту, довольно многочисленных, нет и следа особенностей — или недостатков — еврейского характера; письма по-старомодному сантиментальны и пространны и написаны в стиле XVIII в., со свойственной тогда истинным немцам мечтательностью в любви и бурностью в гневе. Далекий от мещанской узости взглядов, отец охотно касается в письмах умственных интересов сына и восстает решительно — и вполне основательно — только против его влечения сделаться «заурядным рифмоплетом». Тешась мечтами о будущем своего Карла, старик «с побелевшими волосами и несколько подавленным духом» не мог, конечно, не задавать себе порой вопроса, соответствует ли сердце Карла его голове, присущи ли ему земные, но более нежные чувства, которые приносят столько утешения в этой юдоли скорби.

Со своей точки зрения, он имел право сомневаться в этом: истинная любовь, которую он «лелеял к сыну в глубинах сердца», делала его не слепым, а ясновидящим. Но человеку не дано предвидеть конечных результатов своих действий, и Гейнрих Маркс не думал и не мог предположить, что сам он, богато наделив сына наследием буржуазного воспитания, развязывал крылья «демону», относительно которого сомневался, «небесного» ли он или же «фаустовского» происхождения. Карл Маркс шутя преодолел уже в отцовском доме много того, что стоило Лассалю или Гейне первых и тягчайших жизненных битв, раны от которых у обоих не зарубцевались полностью за всю жизнь.

Труднее выяснить, что дала подраставшему Марксу школа. Карл Маркс никогда не упоминал впоследствии ни об одном из своих школьных товарищей, и ни об одном из них не сохранилось сведений. Гимназию он кончил рано в своем родном городе; его выпускное свидетельство помечено 25 августа 1835 г. Как водится, оно напутствует даровитого юношу благословением и добрыми пожеланиями и содержит шаблонные отзывы об его успехах в отдельных отраслях знания. Все же в школьном свидетельстве особо отмечено, что Карл Маркс хорошо переводил и объяснял труднейшие места в древних классиках, притом такие, где трудность заключается не столько в своеобразности языка, сколько в содержании и логической связи мыслей; его латинское сочинение обнаружило, по существу, богатство мысли и глубокое проникновение в сущность предмета, но было перегружено не относящимися к делу замечаниями.

На экзаменах у него не ладилось дело с законом Божиим и отчасти с историей. Зато в немецком сочинении он высказал мысль, которая показалась «интересной» и экзаменаторам, а нам должна казаться еще интереснее. Заданной темой были «размышления юноши о выборе жизненного призвания». Отзыв экзаменаторов гласил, что работа Карла Маркса обращает на себя внимание богатством мыслей и хорошим, планомерным распределением материала, но что автор снова проявляет присущий ему недостаток — чрезмерное стремление к изысканности, образности выражений. Затем дословно приведена одна фраза: «Мы не всегда можем достигнуть положения, к которому считаем себя призванными: наши отношения к обществу в известной степени начались раньше, чем мы сами могли определить их». Так уже в детском уме Маркса мелькнула зарницею мысль, всестороннее развитие которой составляет бессмертную заслугу его зрелых лет.

Женни фон Вестфален

Осенью 1835 г. Карл Маркс поступил в Боннский университет, где в первый год как будто не столько изучал юридические науки, сколько просто жил «для университетских занятий».

Непосредственных сведений о боннском периоде не имеется, но, поскольку это время отразилось в письмах отца Маркса, молодость, по-видимому, брала свое. О «безрассудствах» и «беспутстве» отец писал позднее и под сердитую руку; тогда же он только жаловался, что сын присылает ему счета «а-ля Карл», без связи и без подведенного итога; счета, впрочем, и позже не сходились у этого классического теоретика денежного обращения.

По истечении первого веселого года в Бонне Маркс, в благословенном возрасте — восемнадцати лет, сделался женихом своей подруги детских игр, близкой приятельницы его старшей сестры Софии, которая содействовала союзу юных сердец. Помолвка Маркса казалась тоже сумасбродной студенческой выходкой, но была на самом деле первая и самая прекрасная победа, одержанная прирожденным властителем душ. Отец Маркса находил вначале победу сына совершенно «непонятной» и лишь тогда уразумел ее, когда открыл, что и в невесте Карла есть «нечто гениальное» и что она способна приносить жертвы, не в пример заурядным девушкам.

Женни фон Вестфален отличалась, действительно, не только редкой красотой, но и выдающимся умом и характером. Она была на четыре года старше Карла Маркса, но все же ей было немногим более двадцати лет; она была в полном расцвете юной красоты, ее окружали поклонники, и, как дочери высокопоставленного чиновника, ей обеспечена была блестящая партия. И всем этим она пожертвовала, как выражался старик Маркс, ради «неверного и полного опасностей будущего». Ему даже казалось, что в ее душе живет страх и тревога, и это его беспокоило. Все же он говорил про нее, что она «ангел, а не девушка», «чаровница», и глубоко верил в нее. Он клялся сыну, что она не променяет его ни на какого князя.

Будущее оказалось на деле еще более неверным и опасным, чем рисовалось Гейнриху Марксу в минуты самых тяжелых предчувствий; однако Женни фон Вестфален, сияющая детской прелестью на своем юношеском портрете, с непоколебимым геройским мужеством хранила верность своему избраннику среди самых тяжких жизненных страданий. В заурядном смысле слова она, может быть, и не облегчала ему тяжелого бремени жизни, ибо была избалована с детства и не всегда умела справляться с мелкими житейскими невзгодами, как справилась бы на ее месте закаленная пролетарка; но в своем более высоком понимании задачи его жизни она стала достойной подругой своему мужу. Все ее письма, сколько их сохранилось, дышат чистой женственностью; это была натура в духе Гёте, одинаково искренняя и правдивая во всех своих душевных проявлениях, от очаровательной разговорчивости в минуты хорошего настроения до трагической скорби Ниобеи, когда нужда отняла у нее ребенка и она не имела средств даже на скромную могилу для него. Красота Женни была гордостью ее мужа, и после того, как они прожили вместе почти целый человеческий век, он писал ей в 1863 г. из Трира, куда ездил на похороны своей матери: «Ежедневно хожу на богомолье в старый вестфаленский дом (на Римской улице); он меня интересует больше всех римских древностей, вместе взятых, ибо напоминает мне счастливые времена молодости, когда хранил в себе лучшее мое сокровище… Ежедневно меня со всех сторон спрашивают, как поживает бывшая здешняя „первая красавица“ и „царица балов“. Для мужчины дьявольски лестно, что жена его продолжает жить „заколдованной принцессой“ в воображении целого города». И на смертном одре этот человек, абсолютно чуждый сентиментальности, с потрясающей скорбью говорил о лучшей части своей жизни, заключенной для него в этой женщине.

Молодые люди обручились, не спросясь родителей невесты, что немало смущало совестливого Гейнриха Маркса. Но совсем скоро последовало и согласие Вестфаленов. Тайный советник Людвиг фон Вестфален, несмотря на свое имя и звание, не принадлежал ни к восточно-эльбскому юнкерству, ни к старопрусской бюрократии. Отец его, Филипп Вест фален, был одной из самых выдающихся фигур германской военной истории. Он состоял личным секретарем по гражданским делам при великом герцоге Фердинанде Брауншвейгском, который во время Семилетней войны командовал сборной армией самого пестрого состава, нанятой на английские деньги, и успешно защищал Западную Германию от завоевательных аппетитов Людовика XV и маркизы Помпадур. Назло всем немецким и английским генералам Филипп Вестфален добился того, что стал во главе генерального штаба герцога и так выдвинулся своими заслугами, что английский король хотел назначить его генерал-адъютантом армии. Вестфален, однако, отклонил это предложение. Он лишь настолько смирил свой упрямый бюргерский дух, что согласился принять пожалованное ему дворянство, но и то исключительно из тех же соображений, которые вынудили Гердера и Шиллера пойти на такое унижение: чтобы иметь возможность жениться на любимой девушке — дочери шотландского барона; она гостила в лагере герцога Фердинанда у сестры, жены командовавшего английским вспомогательным отрядом.

Сыном этой четы был Людвиг фон Вестфален. Если он унаследовал историческое имя от отца, то имена предков его матери тоже будили великие исторические воспоминания: один из этих предков по прямой восходящей линии был сожжен на костре в борьбе за реформацию в Шотландии; другой, граф Арчибальд Аргайль, был обезглавлен как бунтовщик на рыночной площади в Эдинбурге, во время освободительной борьбы против Иакова II. Подобные семейные традиции сами по себе выводили Людвига фон Вестфалена из узкого круга обнищалого юнкерства и кичливой бюрократии. Вначале он служил герцогу Брауншвейгскому и не задумался продолжать службу, когда это маленькое герцогство было превращено Наполеоном в королевство Вестфалию; он, очевидно, менее дорожил службой у прирожденных Вельфов, чем реформами, которыми завоеватели-французы пытались исцелить язвы его родины. Но и по отношению к новым иноземным властителям он держался не менее недружелюбно и в 1812 г. изведал на себе тяжелую руку маршала Даву. Затем он служил ландратом в Зальцведеле, где у него 12 февраля 1814 г. родилась дочь Женни, а два года спустя был переведен в качестве правительственного советника в Трир; усердствуя на первых порах, прусский государственный канцлер Гарденберг помнил, что во вновь приобретенные рейнские провинции, сердцем еще приверженные к Франции, следует сажать дельных работников, чуждых юнкерского чванства.

Карл Маркс отзывался всю жизнь об этом человеке с большой признательностью и сердечностью, и не только потому, что был женат на его дочери; он называл его «дорогим другом, заменившим ему отца» и уверял его в своей «сыновьей любви». Вестфален декламировал, от первой до последней строчки, целые песни «Илиады», знал наизусть большую часть драм Шекспира как по-немецки, так и по-английски; в «старом вестфаленском доме» Карл Маркс находил духовную пищу, которой не мог дать ему родительский дом и еще менее того школа. Сам он был с давних пор любимцем старика Вестфалена, который, может быть, и потому еще легко дал согласие на помолвку, что помнил о счастливом браке собственных родителей; в глазах общества девушка из стародворянского баронского рода тоже сделала неподходящую партию, выйдя замуж за личного секретаря, бедняка, и притом не дворянина.

Старший сын Людвига фон Вестфалена отнюдь не унаследовал высоких душевных качеств отца. Он был типичный бюрократ, карьерист и хуже того: в эпоху реакции пятидесятых годов, занимая пост прусского министра внутренних дел, он был выразителем феодальных поползновений самого закостенелого провинциального юнкерства; в этом направлении он боролся даже с министром-президентом Майтенфелем, который все же был умным и хитрым бюрократом. С сестрой Женни Фердинанд фон Вестфален не поддерживал близких отношений, тем более что приходился ей только сводным братом от первого брака ее отца.

Истинным ее братом был Эдгар фон Вестфален, который по своим убеждениям был левее отца, как Фердинанд правее. Ему приходилось подписывать коммунистические воззвания своего шурина. Он не сделался, однако, постоянным товарищем Карла Маркса, так как перекочевал за океан, испытал там много превратностей судьбы, возвращался и снова уезжал, появлялся неожиданно в разных местах и вообще, судя по всему, что о нем рассказывают, не уживался в рамках размеренной обыденности. Но сестре своей Женни и ее мужу Карлу Марксу он был верным другом, горячо любил их, и своего первенца сына они назвали его именем.

Глава 2. Ученик Гегеля

Первый год в Берлине

Еще до помолвки Карла Маркса отец его решил, что свои научные занятия Карл будет продолжать в Берлине: сохранилась официальная бумага, помеченная 1 июля 1836 г., в которой Гейнрих Маркс не только разрешает, но и выражает желание, чтобы сын его Карл перешел на ближайший семестр в Берлинский университет и слушал там начатый в Бонне курс юридических и государственных наук.

Помолвка Карла скорее укрепила, чем поколебала это решение старика Маркса: он был человек осмотрительный, и так как свадьба отложена была надолго, то считал более благоразумным держать влюбленных подальше друг от друга. Быть может, он выбрал Берлин из прусского патриотизма и еще потому, что Берлинский университет не знал разгульной жизни старого студенчества, которую Карл Маркс, по мнению заботливого отца, достаточно изведал в Бонне. «В сравнении со здешним рабочим домом другие университеты — сущие кабаки», — говорил Людвиг Фейербах.

Во всяком случае, юный студент не сам выбрал Берлин для продолжения университетских занятий. Карл Маркс любил тот солнечный край, где родился, а прусская столица была ему противна всю жизнь. И менее всего могла привлечь его туда философия Гегеля, которая еще более неограниченно господствовала в Берлинском университете после смерти своего основателя, чем при его жизни; Гегель был ему совершенно чужд. К этому присоединялась еще разлука с любимой девушкой и дальность расстояния. Правда, он обещал, что удовольствуется ее согласием выйти за него впоследствии замуж, а пока воздержится от всяких внешних проявлений своих чувств. Но клятвы вообще писаны на воде, а клятвы влюбленных в особенности: Маркс рассказывал впоследствии своим детям, что в любви к их матери он был в те годы подлинно неистовым Роландом и его юный пыл не знал покоя, пока он не добился разрешения переписываться с невестой.

Однако первое письмо от нее он получил только через год после приезда в Берлин, и об этом годе мы имеем, в некоторых отношениях, более точные и подробные сведения, чем о каком бы то ни было из более ранних или более поздних годов жизни Маркса. Сведения эти сообщил о себе сам Маркс в пространном письме, которое написал родителям 10 ноября 1837 г., чтобы «в конце прожитого здесь года дать им представление о том, как этот год был проведен». В этом замечательном документе юноша обнаруживает уже все свойства своей зрелой поры, когда он боролся за истину до полного истощения душевных и телесных сил: свою ненасытную жажду знания, свою неиссякаемую энергию, беспощадную самокритику и тот воинственный дух, который лишь заглушал голос сердца, когда казалось, что чувство заблуждается.

22 октября 1836 г. Карл Маркс был внесен в списки студентов. Но лекции его, по-видимому, мало интересовали: в течение девяти семестров он записался не более чем на двенадцать курсов, главным образом обязательных, по юридическим наукам, да из них, надо полагать, слушал немногие. Из официальных преподавателей, пожалуй, только один Эдуард Ганс имел некоторое влияние на умственное развитие Карла Маркса. У Ганса он прослушал уголовное и прусское государственное право, и сам Ганс засвидетельствовал «исключительное прилежание», с которым Маркс посещал его лекции. Убедительнее подобных аттестаций, в которых возможно дружеское преувеличение, та беспощадная полемика, которую Маркс вел в своих первых сочинениях с представителями исторической школы права; против ее узости и тупости, так же как и вредного влияния на развитие права и законодательства, красноречиво ополчался и философски образованный юрист Ганс.

Однако, по собственным словам Маркса, юриспруденция как специальность стояла для него на втором плане в университете; главными предметами он считал историю и философию, но лекций не посещал и записался лишь на обязательные практические занятия по логике у Габлера, официального преемника Гегеля, — самого посредственного из всех его посредственных учеников. Но Маркс уже и в университете работал самостоятельно; в два семестра он овладел запасом знаний, каких не усвоить было и в течение двадцати семестров, если бы воспринимать их маленькими порциями, на лекциях, по системе академической кормежки.

По приезде в Берлин Маркса прежде всего захватил «новый мир любви». «Опьяненный любовью и бедный надеждами», он излил свои чувства в трех тетрадях стихов, которые все были посвящены «моей дорогой, вечно любимой Женни фон Вестфален». К ней в руки эти стихи попали уже в декабре 1836 г., и она читала их, «обливаясь слезами блаженства и печали», как писала в Берлин сестра Маркса София. Сам автор отзывался год спустя в большом письме к родителям очень непочтительно об этом детище своей музы: «Чувство выражено бесформенно и расплывчато; никакой естественности, все вымышленно, полное несоответствие того, что сказано, тому, что должно было быть выражено; риторические размышления вместо поэтических мыслей». Весь этот список прегрешений развертывает сам юный поэт. Правда, он оговаривается, что, «пожалуй, в стихах есть некоторая теплота чувства и подъем»; но если эти похвальные качества и служат смягчающим обстоятельством, то лишь в том смысле и в той мере, как относительно «Песен к Лауре» Шиллера.

В общем, эти юношеские стихотворения дышат тривиальной романтикой, сквозь которую редко пробивается искренний тон. При этом техника стиха более тяжелая и неуклюжая, чем, в сущности, дозволительно было после Гейне и Платена. Такими сбивчивыми путями развивалась вначале художественность, которою Маркс обладал в высокой мере и которую проявил и в своих научных сочинениях. Силой и образностью своего языка Маркс мог поспорить с лучшими мастерами германской литературы; он придавал также большое значение эстетическому чувству меры в своих произведениях — не в пример скудным умам, которые считают скучное изложение основным ручательством учености. Но среди многочисленных даров, положенных музами в колыбель Маркса, все же не было дара размеренной речи.

Впрочем, он сам, в своем большом письме к родителям от 10 ноября 1837 г., отводил поэзии лишь роль аккомпанемента в своей жизни; он считал своей обязанностью изучать юриспруденцию и прежде всего чувствовал потребность испробовать свои силы в философии. Он изучил Гейнекциуса, Тибо и первоисточники, перевел на немецкий язык две первые книги «Пандект» Юстиниана и пытался обосновать философию права в области права. Этот «злосчастный opus» он даже будто бы довел до трехсот листов, хотя, быть может, это только описка. В конце концов Маркс убедился в «ложности всего этого» и бросился в объятия философии, с целью создать новую метафизику, а в заключение снова убедился в ложном направлении своих занятий. При этом он имел привычку делать выписки из всех книг, которые прочитывал, — из «Лаокосона» Лессинга, «Эрвина» Зольгера, «Истории искусств» Винкельмана, «Истории немецкого народа» Лудена — и на полях набрасывал свои размышления по поводу прочитанного. Одновременно с этим он переводил «Германию» Тацита, элегии Овидия и без учителя, по грамматике, изучал итальянский и английский языки — без особенного успеха, читал «Уголовное право» Клейна и его «Анналы», а также, на досуге, и новейшую литературу. Конец семестра снова посвящен был «пляскам муз и музыке сатиров», причем внезапно перед ним засверкало, как далекий заколдованный замок, царство истинной поэзии, и его собственное творчество рассыпалось в прах.

В итоге этот первый семестр дал «много ночей, проведенных без сна, много споров, много внешних и внутренних стимулов», но мало приобретений. Маркс пренебрегал за это время природой, искусством, светом, оттолкнул от себя друзей. К тому же его юный организм переутомился, и по совету врача Маркс переехал в Штралау, в то время еще тихую рыбачью деревушку. Там он скоро поправился, и снова началась напряженная умственная работа и борьба. Во втором семестре он тоже поглощал массу самых разнообразных знаний, по все определеннее выступала в его занятиях философия Гегеля, как точка опоры среди смены явлений. Когда Маркс впервые знакомился с нею по отрывкам, ему не нравилась эта «фантастическая песня утесов»; но во время новой болезни он проштудировал ее сначала до конца и вдобавок записался членом в клуб молодых гегельянцев. Там, среди идейных споров, он все теснее примыкал к «теперешней мировой философии», причем, правда, в нем самом замолкло все богатство звуков, и его охватило «подлинное неистовство иронии после стольких отрицаний».

Все это Карл раскрыл своим родителям и закончил письмо просьбой о разрешении вернуться домой сейчас же, а не на Пасху следующего года, как ему раньше дозволил отец. Ему хотелось потолковать с отцом о «разбросанности» своего ума; только «милая близость» родителей помогла бы ему умиротворить «взволнованные призраки».

Письмо это теперь драгоценно для нас, ибо в нем, как в зеркале, отразился Маркс, каким он был в молодые годы; но на родителей оно произвело неблагоприятное впечатление. Отец, уже прихварывавший в то время, вновь увидел перед собою «демона», которого издавна боялся в сыне; он стал вдвойне бояться этого призрака с тех пор, как полюбил «некую особу», как свое дитя, с тех пор, как весьма почтенное семейство одобрило союз, по-видимому суливший любимому существу жизнь, полную опасностей, и весьма туманное будущее. Он никогда не был так упрям, чтобы предписывать сыну жизненный путь, лишь бы Карл избрал такой, который даст ему возможность выполнить «священный долг»; но то, что отец видел перед собой, было «взбаламученное море, без надежного дна, куда можно было бросить якорь».

И потому, несмотря на «слабость», которую он сознавал в себе больше, чем кто-либо, Гейнрих Маркс решил «раз в жизни выказать суровость», и его ответ от 1 декабря, «суровый» в свойственной ему манере, написан в чрезвычайно преувеличенных выражениях вперемежку с горестными вздохами. Отец спрашивал Карла, выполнил ли он возложенную на него задачу и как выполнил, причем тут же отвечал сам: «Из рук вон плохо!!! Беспорядочное метание из одной области знания в другую, тупое высиживание мыслей при тусклом свете ночника; одичание ученого, нечесаного и в халате, взамен одичания за кружкой пива; отталкивающее нелюдимство и забвение всякого приличия, даже уважения к отцу. Искусство светского общения с людьми ограничено стенами грязной комнаты, где, быть может, среди классического беспорядка, любовные письма Женни и доброжелательные, быть может, слезами писанные увещания отца служат для раскуривания трубки, хотя и это лучше, чем если бы они, по небрежности, попали в руки третьих лиц». Тут печаль обессиливала отца, и, чтобы оставаться беспощадным, он вынужден был подкрепляться пилюлями, прописанными ему доктором. Далее Карлу делается строгий выговор за неумение распоряжаться деньгами: «Можно подумать, что мы Крёзы: за один год сынок изволил истратить чуть не 700 талеров, тогда как богачи не тратят и 500». Конечно, Карл не мот и не кутила, но разве может человек, который чуть не каждую неделю изобретает новые системы и разрушает старые, заниматься такими пустяками? Его, наверно, надувают на каждом шагу, и всякий, кому только не лень, запускает руку в его карман.

Дальше идут еще рассуждения в таком же духе, и письмо заканчивается неумолимым отказом в разрешении приехать домой.

«Ехать сюда в данный момент нелепо. Я знаю, что ты все равно неаккуратно посещаешь лекции, хотя, вероятно, платишь за них; но я хочу, по крайней мере, соблюсти внешнее приличие. Я не раб общественного мнения, но не люблю злословия на мой счет». «На пасхальные каникулы — милости просим, или даже дней на десять раньше, так как отец твой не педант».

Во всех этих жалобах звучал укор сыну в бессердечности, и так как Маркса не раз в этом укоряли, а здесь упрек брошен был в первый раз и, пожалуй, с наибольшим основанием, то лучше сразу сказать по этому поводу то немногое, что есть сказать. Модный лозунг «право изживать себя» изобретен нашею изнеженной культурой, чтобы прикрыть трусливый эгоизм; он, конечно, не является удовлетворительным ответом, так же как более старинного происхождения слова «о правах гения», который может позволить себе больше, чем обыкновенные смертные. У Карла Маркса неутомимая борьба за высшее познание вытекала не из черствости ума, а из глубочайших переживаний сердца; он был отнюдь «не бык», как он раз грубо выразился, чтобы «повернуться спиной к страдающему человечеству», или, как высказал ту же мысль Гутген: «Бог для того обременил его душой, чтобы каждая боль болела у него сильнее, чтобы каждое горе он принимал ближе к сердцу, чем другие люди». Никто не сделал так много, как Карл Маркс, чтобы вырвать с корнем «муки человечества». Его плавание по житейскому морю было сплошь бурным; корабль его трепали непогоды, враги непрерывно осыпали его градом пуль, и хотя флаг его всегда гордо развевался на мачте, но жизнь на борту его корабля не была легкой и уютной ни для команды, ни для капитана.

И потому нельзя сказать, что Маркс был равнодушен к горю своих близких. Боевой дух заглушал иногда на время голос сердца, но не мог подавить его окончательно; часто, уже в зрелом возрасте, Маркс горько жаловался, что под гнетом его сурового жизненного удела те, которые ему всех ближе, страдают больше, чем он сам. И молодой студент не остался глухим к жалобам отца: он отказался не только от немедленной поездки в Трир, но не приехал и на пасхальные каникулы, что огорчило его мать, но весьма порадовало отца, гнев и досада которого скоро улеглись. Правда, жалобы слышатся и в последующих письмах, но преувеличений уже нет; отец сам признал, что в искусстве отвлеченных рассуждений ему не по силам состязаться с Карлом; для того же, чтобы изучать терминологию, прежде чем проникнуть в святилище, он слишком стар. Только в одном пункте отец не считался ни с какой трансцендентностью — и сын в этом вопросе благоразумно хранил гордое молчание — в вопросе о презренном металле; ценность его для семейного человека Карл, по словам отца, все еще, по-видимому, не понимал. Но, утомясь бесплодною борьбой, отец заявил, что «готов сложить оружие»; и смысл этих слов был более серьезный, чем можно было предположить по легкому юмору, который вновь сквозил в строках его письма.

Письмо помечено 10 февраля 1838 г.; Гейнрих Маркс только что поднялся после болезни, пролежав пять недель в постели. Но улучшение было непродолжительное; недуг — по-видимому, болезнь печени — вернулся снова, и три месяца спустя, 10 мая 1838 г., отец Карла Маркса скончался. Смерть пришла вовремя и избавила родительское сердце от огорчений и разочарований, которые разбивали бы его по частям.

Карл Маркс всегда с нежной признательностью вспоминал об отце. И так же как отец хранил любовь к сыну глубоко в сердце, у сына образ отца был живым в душе до самой могилы.

Младогегельянцы

С весны 1838 г., когда умер его отец, Карл Маркс прожил в Берлине еще три года и вращался среди членов докторского клуба, умственная жизнь которого открыла ему тайны гегелевской философии.

Учение Гегеля тогда еще считалось прусской государственной философией. Министр народного просвещения Альтенштейн и его тайный советник Иоганн Шульце взяли ее под свое высокое покровительство. Гегель возвеличивал государство, как воплощение нравственной идеи, как абсолютно разумное и абсолютную самоцель; этим он присваивал ему высшие права по отношению к отдельным личностям, для которых верховный долг — быть членами государства. Это учение о государстве было чрезвычайно по душе прусской бюрократии; оно бросало смягчающий свет даже и на грехи, связанные с травлей демагогов!

Гегель отнюдь не лицемерил в своей философии: на уровне его политического развития монархия, в которой слуги государства трудятся каждый по мере сил, казалась ему идеальнейшей формой правления; все же он считал необходимым некоторое участие господствующих классов в делах правления, со строгим, однако, сословным ограничением; о всеобщем народном представительстве в современно-конституционном смысле он также не допускал и мысли, как прусский король и оракул его Меттерних.

Но система, которую Гегель состряпал для себя, как для личности, находилась в непримиримом противоречии с диалектическим методом, который он проводил как философ. Вместе с понятием бытия дано и понятие небытия, а из борьбы обоих возникает высшее понятие становления. Все существует и в то же время не существует, ибо все течет, все постоянно меняется, непрерывно возникает и проходит. История для Гегеля — процесс развития, непрерывно преобразующегося, восходящего от низших к высшим ступеням; и этот процесс Гегель с его универсальной образованностью выяснял в самых различных отраслях исторической науки, хотя лишь в той форме, соответствующей его идеалистическому мировоззрению, что во всех исторических событиях проявляется абсолютная идея; ее он считал животворящей душой всего мира, ничем другим ее не определяя.

Таким образом, союз между философией Гегеля и государством Фридрихов Вильгельмов был скорее браком по рассудку; он длился лишь до тех пор, пока обе стороны проявляли рассудительность по отношению одна к другой. Так оно приблизительно и было в дни карлсбадских резолюций и преследования демагогов; но уже июльская революция 1830 г. дала такой сильный толчок вперед развитию Европы, что метод Гегеля оказался несравненно прочнее его политической системы. Как только пока еще слабые отголоски июльской революции в Германии были задушены и над страной поэтов и мыслителей снова навис покой кладбищ, прусское юнкерство поспешило еще раз сыграть против современной философии на старом хламе средневековой романтики. Это было тем легче для него, что восхищение Гегелем шло не столько от него, как от более или менее свободомыслящей бюрократии, и Гегель, при всем возвеличении чиновничьего государства, нисколько не способствовал поддержке религиозных верований в народе; а это альфа и омега феодальной традиции и, в конечном счете, всех эксплуатирующих классов.

На религиозной почве и произошло первое столкновение. Гегель полагал, что рассказы из Священного Писания, собранные в Библии, следует рассматривать как обыкновенные произведения светской литературы и что вера не имеет ничего общего с заурядными повествованиями из действительной жизни. Ученик его, Давид Штраус, молодой шваб, сделал все выводы из слов учителя. Он требовал, чтобы евангельские рассказы были подвергнуты суду исторической критики, и в подкрепление своего требования написал «Жизнь Иисуса»; она вышла в свет в 1835 г. и произвела огромное впечатление. Этою книгой Штраус примыкает к буржуазному «просветительству», о котором Гегель отзывался слишком презрительно. Но дар диалектического мышления помог Штраусу поставить вопрос несравненно глубже, чем ставил его старик Реймарус, лессинговский «Неназванный». Штраус не усматривал в христианстве простого обмана и в апостолах шайки шарлатанов, а объяснял мифическую часть Евангелия бессознательным творчеством первых христианских общин. Но все же многое в Евангелии он еще признавал историческим повествованием о жизни Иисуса и самого Иисуса — историческою личностью; во всех крупнейших событиях его жизни он усматривал зерно исторической правды.

В политическом смысле Штраус был совершенно безобиден и оставался вне политики до конца жизни. Несколько резче звучала политическая нота в органе младогегельянцев — «Галльские ежегодники», основанном Арнольдом Руге и Теодором Эхтермейером в 1838 г. Журнал этот, правда, тоже посвящен был литературе и философии и являлся вначале только противовесом берлинским «Ежегодникам научной критики», заржавленному органу старогегельянцев. Но Арнольд Руге, перед которым скоро отступил на второй план рано умерший Эхтермейер, принимал участие уже в студенческом движении и в годину безумной травли демагогов поплатился шестилетним тюремным заключением в Кепенике и Кольберге. Он, впрочем, не отнесся трагично к своей судьбе; получив приват-доцентуру в Галле, он выгодно женился и создал себе обеспеченное существование, после чего, несмотря на все пережитое, находил прусский государственный строй справедливым и свободным. Руге, в сущности, ничего не имел против того, чтобы на нем оправдалась злая шутка старопрусских мандаринов, уверявших, будто в Пруссии никто так быстро не делает карьеры, как обращенный демагог. Этого, однако, не случилось.

Руге не был самостоятельным мыслителем и тем более революционером; но он был честолюбив, образован, трудолюбив и обладал боевым задором как раз в той мере, какая требуется для того, чтобы хорошо вести научный периодический орган. Он сам однажды назвал себя не без меткости оптовым торговцем в области духа. «Галльские ежегодники» сделались под его редакторством сборным пунктом для всех беспокойных умов, которые обладали вполне допустимым для государственного порядка умением вносить наиболее жизни в газетную лавочку. Давид Штраус привлекал читателей несравненно больше, чем все богословы, с пеной у рта отстаивавшие божественную непогрешимость Евангелия. Правда, сам Руге уверял, что его журнал остается «гегельянски-христианским и гегельянски-прусским», но министр народного просвещения Альтенштейн, и без того прижатый к стене романтической реакцией, не верил в его миролюбие и не внял неотступной просьбе Руге о зачислении его на государственную службу в знак признания его заслуг. Тогда «Галльские ежегодники» прониклись сознанием, что необходимо разбить оковы, которые держали в плену прусскую свободу и правосудие.

К числу сотрудников «Галльских ежегодников» принадлежали и берлинские младогегельянцы, среди которых Карл Маркс провел три года своей молодости. Докторский клуб состоял из доцентов, учителей, писателей — всех людей в расцвете лет и сил. Рутенберг, которого Карл Маркс в одном из писем к своему отцу называл «самым близким» своим другом в Берлине, преподавал географию в берлинском кадетском корпусе; его уволили будто бы за то, что он однажды утром подобран был пьяным в канаве, а на самом деле потому, что его заподозрили в писании «неблагонамеренных» статей в лейпцигских или гамбургских газетах. Эдуард Мейен сотрудничал в недолго просуществовавшей газете, где Маркс поместил два своих стихотворения — к счастью, единственных, увидевших свет. Не выяснено в точности, входил ли в состав этого кружка, уже в те годы, когда Маркс был студентом Берлинского университета, также и Макс Штирнер, преподававший в женской школе. Прямых доказательств личного знакомства Маркса с Штирнером не имеется, но вопрос этот и не представляет большого интереса; какой-либо духовной близости между ними никогда не было. Действительно же большое влияние оказали на Маркса наиболее выдающиеся члены докторского клуба: Бруно Бауэр, приват-доцент Берлинского университета, и Карл Фридрих Кеппен, преподаватель реального училища в Доротеенштадте.

Карлу Марксу едва исполнилось двадцать лет, когда он примкнул к докторскому клубу; но, как часто и в позднейшие годы его жизни, вступая в новый круг людей, он сразу сделался умственным центром его. Бауэр и Кеппен были оба старше его лет на десять, но они скоро признали умственное превосходство Маркса и не желали себе лучшего боевого товарища, чем этот юноша, который еще многому мог научиться у них и действительно научился. «Своему другу, Карлу Гейнриху Марксу из Трира» посвятил Кеппен неистовый памфлет, выпущенный им в 1840 г., по поводу самой годовщины рождения короля Фридриха Прусского.

Кеппен был на редкость талантливый историк, о чем и ныне свидетельствуют его статьи в «Галльских ежегодниках»: ему мы обязаны первой истинно исторической оценкой эпохи красного террора в Великой французской революции. Он очень верно и удачно критиковал современных ему историков Лео, Ранке, Раумера, Шлоссера и сам пробовал силы в различных отраслях исторического исследования, от литературного введения в северную мифологию, достойного занять место рядом с исследованиями Якова Гримма и Людвига Уланда, до большой книги о Будде; ее хвалил и Шопенгауэр, вообще не жаловавший старого гегельянца. Если такой умный человек, как Кеппен, жаждал, чтобы «возродился дух» злейшего деспота прусской истории и «огненным мечом истребил всех противников, препятствующих нам войти в страну обетованную», то это показывает, в каком странном мире перевернутых понятий жили берлинские младогегельянцы.

При этом, разумеется, не следует забывать о двух обстоятельствах. Романтическая реакция и все, что примыкало к ней, всячески старались очернить память старого Фрица. Это был, как выражался Кеппен, «ужасающий кошачий концерт: старо- и новозаветные трубы, назидательные варганы и нравоучительные волынки, исторические фаготы и прочая дрянь, в том числе гимны свободе, распеваемые древнетевтонским пивным басом». А затем тогда еще не существовало критически-научного исследования, которое хотя бы попыталось дать справедливую оценку жизни и деятельности прусского короля; такового и не могло быть, так как главнейшие источники, по которым возможно было бы воссоздать его историю, еще не были открыты для пользования. Фридриха считали «просвещенным» государем, и поэтому одни ненавидели его, а другие восхищались им.

Действительной целью, которую преследовал Кеппен в своем памфлете, был возврат к просветительной поре восемнадцатого столетия. Руге говорил о Бауэре, Кеппене и Марксе, что отличительный их признак — связь с буржуазным просвещением; они представляли собой философскую партию Горы и чертили грозное «Мене, текел, фарес» на германском грозовом небе. Кеппен опровергал «пустые выкрики» против философии XVIII в., доказывая, что хотя немецкие деятели просвещения и скучны, но мы все же многим обязаны им; беда лишь в том, что они были недостаточно просвещенными. Это Кеппен старался втолковать главным образом тупым почитателям Гегеля, «одиноким кающимся понятиям», «старым браманам логики», которые, поджав под себя ноги, восседали в вечной недвижности, однообразно бормотали себе под нос, перечитывая снова и снова три священные книги Вед, и лишь от времени до времени бросали похотливые взгляды в сторону пляшущих баядерок. Неудивительно, что в органе старогегельянцев Варнхаген назвал памфлет Кеппена «омерзительным»; его особенно задел грубый отзыв Кеппена о «болотных кротах», этих червях без религии, без отечества, без убеждений, без совести, без сердца, ни теплых ни холодных, не умеющих ни скорбеть, ни радоваться, ни любить, ни ненавидеть, не верующих ни в Бога, ни в черта, о жалких людишках, которые бродят перед вратами ада, ибо их не хотят впустить даже в ад, до такой степени они ничтожны.

Кеппен прославлял «великого монарха» только как «великого философа», но при этом попал впросак — в большей степени, чем было допустимо даже при тогдашней малой осведомленности. Он писал: «Фридрих не обладал, подобно Канту, двойным разумом: теоретическим — выступавшим довольно искренно и смело со всеми своими сомнениями, вопросами и отрицаниями, и практическим — играющим роль как бы официально поставленного над ним опекуна, который заглаживает грехи первого и утаивает его студенческие проказы. Только самый незрелый ученик способен утверждать, что теоретически-философский разум Фридриха — крайне трансцендентный в сравнении с королевским-практическим и что старый Фриц нередко забывал об отшельнике из Сан-Суси. В нем, напротив того, король никогда не отставал от философа». В настоящее время всякий, кто рискнул бы повторить это утверждение Кеппена, уличил бы себя этим в ученической незрелости в области прусской исторической науки; но и для 1840 г. было большим промахом поставить просветительную работу целой жизни такого человека, как Кант, ниже просветительных забав деспота Боруссии, которым он предавался при соучастии французских писателей, унижавшихся до роли его придворных шутов.

В этом промахе Кеппена сказались разобщенность, скудость и пустота берлинской жизни, вообще пагубно отражавшейся на тамошних гегельянцах. Это особенно заметно на Кеппене, более способном устоять, чем другие, и сказывается в его боевом памфлете, написанном с большою искренностью. В Берлине буржуазное самосознание не имело еще той могучей опоры, какую в рейнских землях ему оказывала уже сильно развитая промышленность; и когда борьба перешла на практическую почву, прусская столица оказалась на заднем плане по сравнению не только с Кёльном, но с Лейпцигом и Кёнигсбергом. «Они воображают, будто пользуются невесть какой свободой, — писал о тогдашних берлинцах уроженец Восточной Пруссии Валесроде, — потому что вышучивают в кафе, на манер ротозеев, видных сановников, короля, текущие события и т. п.». Берлин был прежде всего военным городом и резиденцией монарха, и его мелкобуржуазное население вознаграждало себя мелочно-злобными сплетнями за свое трусливое раболепство при виде каждой придворной кареты. Очагом такого рода оппозиции был сплетнический салон того Варнхагена, который открещивался даже от просвещения в духе Фридриха, как его понимал Кеппен.

Нет никаких сомнений, что юный Маркс разделял взгляды, высказанные в памфлете, в котором впервые с почетом названо было его имя. С Кеппеном он был очень близок и заимствовал многие писательские приемы у старшего товарища. Они и впоследствии остались добрыми друзьями, хотя пути их скоро разошлись. Когда Маркс двадцать лет спустя посетил Берлин, он нашел Кеппена «все тем же старым Кеппеном», и они весело отпраздновали встречу. Вскоре после того, в 1863 г., Кеппен умер.

Философия самосознания

Подлинным главой берлинских младогегельянцев был, однако, не Кеппен, а Бруно Бауэр. Как самый выдающийся ученик Гегеля, он пользовался соответственным почетом, особенно когда, с высокомерием умозрительного философа, ополчился на штраусовскую «Жизнь Иисуса» и получил от Штрауса резкий отпор. Министр народного просвещения Альтенштейн взял под свою защиту его многообещавший талант.

При всем том Бруно Бауэр не был честолюбцем, и Штраус ошибался, пророча ему, что он кончит «окостенелой схоластикой» ортодоксального вождя Генгстенберга. Напротив того, летом 1839 г. у Бруно Бауэра завязалась литературная полемика с Генгстенбергом, который хотел возвести ветхозаветного Бога мести и гнева в Бога христиан. Спор их, правда, не выходил за пределы академической полемики; ослабевал под старость, и запуганный Альтенштейн предпочел все же убрать своего любимца подальше от подозрительности столь же мстительных, как и правоверных ортодоксов. Осенью 1839 г. он послал Бруно Бауэра в Боннский университет приват-доцентом, с намерением не далее чем через год произвести его в профессора.

Но Бруно Бауэр, как это видно из его писем к Марксу, переживал в то время идейную эволюцию, которая завела его гораздо дальше Штрауса. Он приступил к критике Евангелия и разрушил последние остатки здания, еще сохраненные Штраусом. Бруно Бауэр доказывал, что во всех четырех Евангелиях нет ни единого атома исторической правды и все описанное в них — вольный литературный вымысел евангелистов; он доказывал, что христианство не было навязано в качестве мировой религии древнему греко-римскому миру, а вышло из этого мира, было подлинным его созданием. Этим Бауэр наметил единственный путь, на котором возможно научное исследование источников христианства. Недаром модный и салонный придворный богослов Гарнак, восстанавливая в настоящее время Евангелие в интересах правящих классов, обозвал недавно «жалкими людишками» идущих по пути Бруно Бауэра.

В то время как такие мысли созревали в голове Бруно Бауэра, Карл Маркс был его неразлучным спутником; и сам Бауэр видел в друге, который был моложе его на девять лет, на редкость даровитого боевого товарища. Не успел он обжиться в Бонне, как начал настойчиво звать туда и Маркса. Профессорский клуб в Бонне, писал Бауэр, «чистейшей воды филистерия» в сравнении с берлинским докторским клубом, в котором все же больше духовных интересов. И в Бонне он много смеется, но еще ни разу не смеялся так, как в Берлине, когда просто ходил с Марксом по улицам. Бауэр торопил Маркса сдать скорее свой «несчастный экзамен», для которого нужно только прочесть Аристотеля, Спинозу, Лейбница и больше ничего; не стоит долго возиться с такими пустяками и относиться серьезно к сущей комедии. С боннскими философами, писал он, Маркс справится шутя, а главное — необходимо теперь же, не откладывая, начать издавать вдвоем радикальный журнал. Берлинское пустословие и пресность «Галльских ежегодников» становятся невыносимы; жаль Руге, но почему он не вышвырнет из своего журнала всю эту нечисть?

Тон этих писем иногда довольно революционный, но Бауэр имел всегда в виду только философскую революцию и рассчитывал скорее на содействие, нежели противодействие государственной власти. Еще в декабре 1839 г. он писал Марксу, что Пруссии, по-видимому, суждено идти вперед лишь при помощи Иенских битв, причем таковые не должны непременно происходить на полях сражений; а несколько месяцев спустя, когда умер его покровитель Альтенштейн и почти одновременно с ним старый король, Бауэр стал взывать к высшей идее германской государственности, к семейным традициям Гогенцоллернов, которые в течение уже четырех столетий, не щадя сил, стараются установить надлежащие отношения между церковью и государством. И в то же время Бауэр заявлял, что наука будет неустанно отстаивать идею государства от посягательств церкви: государство иногда заблуждается и относится к науке подозрительно, даже прибегает к насильственным мерам, но ему присуще быть разумным, и заблуждения его длятся недолго. На это изъявление преданности новый король ответил тем, что назначил преемником Альтенштейна правоверного реакционера Эйхгорна, а тот поспешил пожертвовать свободой науки, поскольку она связана с идеей государства, то есть академической свободой, чтобы удовлетворить домогательства церкви.

Политическое легкомыслие было гораздо более присуще Бауэру, чем Кеппену, который ошибался относительно одного Гогенцоллерна, переросшего мерку своей семьи, но никак не относительно «семейных традиций» этой династии. Кеппен не завяз так глубоко в гегелевской идеологии, как Бауэр. Не следует, однако, упускать из виду, что политическая близорукость Бауэра является лишь оборотной стороной его философской дальнозоркости. Он видел в Евангелии духовный осадок той эпохи, в которую оно возникло. С чисто идеологической точки зрения он был не так не прав, полагая, что если христианство с его мутной смесью греческой и римской философии могло преодолеть античную культуру, то тем легче будет ясным и свободным критическим методом новейшей диалектики стряхнуть с себя бремя христианско-германской культуры.

Эту внушительную уверенность в себе давала ему философия самосознания. Под этим именем сплотились некогда греческие философские школы, которые возникли в период национального упадка Греции и наиболее способствовали оплодотворению христианской религии: скептики, эпикурейцы и стоики. По умозрительной глубине они не могли равняться с Платоном, а по универсальности с Аристотелем и Гегель относился к ним свысока. Их общей целью было освободить единичную личность, оторванную катастрофой от всего, что ее раньше связывало и поддерживало, дать ей независимость и от всего внешнего и сосредоточить ее интересы на собственной внутренней жизни, научить ее искать счастья в умственном и душевном спокойствии, незыблемом, даже если целый мир обрушится ей на голову.

Но на развалинах разрушенного мира, говорит Бауэр, измученное «я», видя себя единственной силой, испугалось само себя и выделило свое самосознание, противопоставив его себе, как чуждое всемогущество. Властителю вселенной в Риме, присвоившему себе все права, властелину жизни и смерти, оно дало брата, правда враждебного, в евангелическом Господе, который одним дуновением своим побеждает законы природы и уже на земле провозглашает себя царем и судией мира. Однако человечество воспиталось под игом христианства лишь затем, чтобы еще основательнее уготовить путь свободе и глубже принять ее душой, когда она наконец будет завоевана: вернувшееся к самому себе, само себя понявшее и постигшее свою сущность бесконечное самосознание имеет власть над созданиями своего самоотчуждения.

Отбросив иносказательность тогдашней философской речи, можно понятнее и проще сказать, что именно привлекало Бауэра, Кеппена и Маркса в греческой философии самосознания. В сущности, они примыкали через нее к буржуазному просвещению. Старогреческие школы самосознания имели далеко не таких гениальных представителей, как древнейшие натурфилософы в лице Демокрита и Гераклита или позднее представители философии понятия в Аристотеле и Платоне; но все же они сыграли крупную историческую роль. Они открыли человеческому духу новые горизонты, сломали национальные рамки эллинизма, разбили социальные грани рабства, от которых еще не могли освободиться ни Аристотель, ни Платон; они оплодотворили начатки христианства, религии страдающих и угнетенных, которая лишь тогда перешла к Аристотелю и Платону, когда сделалась эксплуатирующей и угнетающей господствующей церковью. При всем недружелюбном отношении Гегеля к философии самосознания и он признавал большое значение внутренней свободы, личности среди несчастия римского мирового владычества, когда грубой рукой стирали все прекрасное и благородное в духовной индивидуальности. Таким образом, уже буржуазное просвещение XVIII в. пустило в оборот греческую философию самосознания, сомнения скептиков, вражду к религии эпикурейцев и республиканские взгляды стоиков.

Кеппен берет ту же ноту, говоря о своем герое просветительной эпохи, короле Фридрихе: «Эпикурейство, стоицизм и скептицизм — нервы, мускулы и внутренности античного организма; их естественная, непосредственная цельность обусловливала красоту и нравственность древности, и они распались, когда распался этот организм. Все эти три учения Фридрих воспринял и претворил в себе с изумительною силой. Они легли в основу его мировоззрения, его характера и жизни». И тому, что Кеппен говорит здесь о связи этих трех философских систем с греческой жизнью, Маркс придавал «более глубокий смысл».

Правда, сам он иначе подходил к проблеме, занимавшей его не меньше, чем его старших друзей. Он не искал «человеческого самосознания, как верховного божества», кроме же его да не будет иного, ни в искажающем вогнутом зеркале религии, ни в досужем философствовании деспота, а предпочел обратиться к историческим источникам этой философии, в которой и он видел ключ к подлинной истории греческого духа.

Докторская диссертация

Когда осенью 1839 г. Бруно Бауэр убеждал Маркса сдать наконец «несчастный экзамен», он имел некоторое основание выражать нетерпение, ибо Маркс пробыл в университете уже восемь семестров. Но вряд ли он предполагал, что Маркс действительно боится этого экзамена; иначе он не был бы уверен, что его юный друг с первого налета разобьет в пух и прах боннских профессоров философии.

Характерной чертой Маркса до конца жизни было то, что неутолимая жажда знания заставляла его набрасываться на самые трудные проблемы, а неумолимая самокритика мешала ему быстро одолевать их. Следуя такому способу работы, он, очевидно, окунулся в самую глубь греческой философии; уяснить же себе вполне хотя бы только три системы самосознания было не так легко, чтобы справиться с этим в несколько семестров. Бауэр, сам работавший необычайно быстро — слишком быстро для долговечности его произведений, недостаточно это понимал, а впоследствии даже Энгельс, более чуткий в этом отношении, все же подчас выражал нетерпение, когда Маркс погружался в беспредельную самокритику.

И помимо того «несчастный экзамен» представлял некоторые осложнения если не для Бауэра, то для Маркса. Еще при жизни отца Маркс решил посвятить себя науке, но этим не устранялась необходимость выбора практической профессии. Но со смертью Альтенштейна исчезала самая заманчивая сторона профессуры, более всего искупавшая многочисленные теневые стороны, то есть сравнительная свобода в изложении философских взглядов с университетской кафедры. А как мало других преимуществ давал академический парик — об этом весьма красноречиво писал и Бауэр из Бонна.

Вскоре Бауэру пришлось изведать самому, какова независимость прусского профессора в области научных исследований. После смерти Альтенштейна в мае 1840 г. министерством народного просвещения управлял в течение нескольких месяцев заведующий делами министерства директор Ладенберг; он настолько уважал память своего старого начальника, что хотел исполнить его обещание и пытался прикрепить Бауэра к Боннскому университету в качестве профессора. Но потом министром народного просвещения назначен был Эйхгорн, и тогда боннский богословский факультет отказался принять в свою среду Бауэра, ссылаясь на то, что это нарушило бы единство преподавания; отказ был предъявлен с той геройской отвагой, которую немецкие профессора всегда готовы проявить, когда они убеждены, что высшее начальство втайне одобряет их.

Бауэру сообщили об этом решении факультета как раз перед его возвращением в Бонн из Берлина, где он проводил осенние каникулы. В кругу его друзей стали тогда обсуждать вопрос, не знаменует ли это непоправимый разрыв между религией и наукой и совместима ли с совестью служителя науки принадлежность к богословскому факультету. Но сам Бауэр упорствовал в своем оптимизме по отношению к прусскому государственному строю и отклонил официозное предложение заняться литературным трудом при поддержке из государственных средств. Он вернулся в Бонн полный боевого задора и надеялся, что совместно с Марксом, который вскоре должен был последовать за ним, ему удастся вызвать кризис.

Своего намерения издавать радикальную газету оба они не изменили, но виды Маркса на академическую карьеру в рейнском университете были весьма плохие. Ему заранее приходилось считаться с тем, что боннские профессора встретят его враждебно, видя в нем друга и единомышленника Бауэра; а искать расположения Ладенберга или Эйхгорна, как советовал ему Бауэр, было совсем не в его духе. В таких делах Маркс был всегда очень строг. Но если бы даже он и склонен был вступить на этот скользкий путь, то можно было заранее предвидеть, что он поскользнется на нем. Эйхгорн не замедлил выявить свое направление; чтобы окончательно добить одряхлевших и окостенелых гегельянцев, он призвал в Берлинский университет старика Шеллинга, тем временем уверовавшего в откровение, и подверг административной каре галльских студентов, которые подали всеподданнейшую петицию на имя короля, своего ректора, с ходатайством о назначении Штрауса профессором в Галле.

При таких перспективах Маркс со своими младогегельянскими воззрениями отказался вообще от мысли сдавать экзамен при прусском университете. Но если он не желал, чтобы над ним измывались послушные креатуры какого-нибудь Эйхгорна, то это не значило, что он складывал оружие и отказывался от борьбы. Он, напротив того, решил приобрести докторский диплом в одном из маленьких университетов, одновременно с тем напечатать диссертацию как доказательство своих способностей и прилежания, снабдить ее вызывающе смелым предисловием, а затем поселиться в Бонне и вместе с Бауэром издавать задуманную ими газету. При этом и университет не был бы совершенно закрыт для него; по университетскому уставу ему достаточно было, в качестве Doctor promotus «иностранного» университета, выполнить еще некоторые формальности, чтобы получить право читать лекции в университете в качестве приват-доцента.

Этот план Маркс и привел в исполнение. 15 апреля 1841 г. ему заочно был присужден в Иене докторский диплом, на основании диссертации о различиях между демокритской и эпикурейской натурфилософией. То была лишь первая часть более крупного труда, в котором Маркс хотел представить весь цикл философии стоиков, эпикурейцев и скептиков в связи со всем греческим философским мышлением. Пока же он выяснял эту связь лишь на одном примере, и притом на более древних системах мышления.

Из древнейших натурфилософов Греции Демокрит наиболее последовательно держался материализма. Из ничего ничего не будет; ничто из того, что есть, не может быть уничтожено. Всякая перемена лишь соединение или же разделение частей. Ничто не происходит случайно; все имеет причину и вытекает из необходимости. Ничто не существует, кроме атомов и пустого пространства; все прочее есть мнение. Атомы неисчислимы и бесконечно разнообразны по форме. В вечном падении через бесконечность пространства более крупные атомы, падающие быстрее, ударяются о меньшие; возникающие отсюда движения в стороны, а также вихри полагают начало образованию мира. Несчетные миры образуются и распадаются то рядом один с другим, то сменяя один другой.

Эпикур перенял у Демокрита его взгляд на природу, но с некоторыми изменениями. Наиболее известное из этих изменений заключалось в теории так называемой деклинации, то есть уклона атомов; Эпикур утверждал, что атомы падают не вертикально, а несколько отклоняясь от прямой линии. За такое утверждение физически невозможного Эпикура жестоко вышучивали все критики, от Цицерона и Плутарха до Лейбница и Канта; они видели в нем последователя Демокрита, исказившего облик учителя. Но наряду с этим было и другое течение; оно усматривало в философии Эпикура законченнейшую материалистическую систему древности, благодаря тому обстоятельству, что она сохранилась в дидактической поэме Лукреция; от философии же Демокрита поток и бури веков донесли до нас лишь немногие обломки. Тот же Кант, обозвав деклинацию атомов «бесстыдной» выдумкой, видел в Эпикуре благороднейшего представителя сенсуализма, в противоположность Платону, благороднейшему философу интеллектуального начала.

Маркс не оспаривал неразумия Эпикура в физике; он признавал его «безграничное легкомыслие в объяснении физических явлений», но делал из этого вывод, что для Эпикура одно только чувственное восприятие является пробным камнем истины: Эпикур, например, считал, что солнце величиной в две пяди, потому что такой его величина представляется взорам. Но Маркс не отделывался от таких очевидных нелепостей каким-нибудь почтительным отзывом, а старался открыть философский разум в физическом неразумии. Он поступал по своему собственному прекрасному совету в примечании к трактату, написанному им для чествования его учителя Гегеля; в этом примечании он говорит, что последователи философа, допускавшего компромиссы, должны не обвинять учителя, а объяснять его приспособляемость несовершенством принципа, в котором она коренится, и, таким образом, превратить в завоевание науки то, что кажется завоеванием совести.

То, что для Демокрита было целью, сделалось для Эпикура только средством к цели. Для него важно было не познание природы, а такой взгляд на природу, который мог служить опорой для его философской системы. Если философия самосознания, какою ее знала древность, распадается на три школы, то, по Гегелю, эпикурейцы являются представителями отвлеченно-индивидуального, стоики же — отвлеченно-общего самосознания; те и другие односторонние догматики, против односторонности которых и ополчился скептицизм. Или, как определил эту связь один из новейших историков греческой философии: в стоицизме и эпикурействе непримиримо противостоят друг другу индивидуальная и общая стороны субъективного разума, атомистическая изоляция индивидуума и его пантеистическое слияние с целым, предъявляя одинаковые притязания; в скептицизме эта противоположность нейтрализуется.

Несмотря на общую цель, эпикурейцы и стоики далеко расходились в различии своих исходных точек. Слияние с целым делало стоиков в философском отношении детерминистами, для которых сама собою разумелась необходимость всего существующего; политически же они были решительными республиканцами. В области религиозной, однако, они еще не освободились от суеверной мистики. Они примыкали к Гераклиту, у которого слияние с целым вылилось в форму самого резкого самосознания, но обходились с ним так же бесцеремонно, как эпикурейцы с Демокритом. Эпикурейцев же, напротив того, их принцип изолированной личности делал в философском отношении индетерминистами; они признавали за отдельной личностью свободу воли, а в политическом отношении были весьма терпимы — библейское изречение: «Всяка душа властям предержащим да повинуется» — наследие Эпикура; зато в области религии они уже сбросили с себя все путы.

Маркс изложил в ряде блестящих исследований «различие между натурфилософией Демокрита и Эпикура». Для Демокрита, по его толкованию, важно только материальное существование атомов; Эпикур же выясняет и самое понятие атома, а также его материю и форму, наряду с бытием и сущность его. В атоме он видел не только материальную основу мира явлений, но и символ обособленной личности, формальный принцип ее отвлеченного самосознания. Если из вертикального падения атомов Демокрит выводит необходимость всего сущего, то, по Эпикуру, атомы несколько отклоняются от прямой линии падения, ибо иначе где же будет — как говорил в своей дидактической поэме Лукреций, лучший истолкователь эпикурейской философии, — свободная воля, вырванная у судьбы воля живых существ. Это противоречие между атомом как явлением и атомом как существом проходит через всю философию Эпикура и приводит к тому безгранично-произвольному объяснению физических явлений, которое вызывало насмешки уже в древности. Лишь в небесных телах разрешаются все противоречия эпикуровской философии, но об их всеобщее и вечное существование разбивается и принцип отвлеченно обособленного самосознания. А потому Эпикур сбрасывает с себя всякую материальную личину, и, в качестве «величайшего греческого вольнодумца», как называет его Маркс, борется против религии, которая пугает смертных грозными взглядами с небесных высот.

Уже в этом первом труде сказался творческий ум Маркса даже и там, и в особенности там, где, в частностях, можно оспаривать его понимание Эпикура. Ибо возражать можно, собственно, только против того, что Маркс глубже продумал основной принцип Эпикура и сделал из него более ясные выводы, чем сам Эпикур. Гегель называл эпикурейскую философию принципиально непродуманной. Ее родоначальник, как всякий самоучка, придавал большее значение обычной жизненной речи, не прибегал, конечно, к спекулятивным ухищрениям гегелевской философии, при помощи которых разъяснял эпикуреизм Маркс. Диссертация Маркса — аттестат зрелости, выданный учеником Гегеля самому себе; он уверенно пользовался диалектическим методом, и его язык обнаруживает ту твердую силу, которая все же была присуща Гегелю, но которую давно утратили его ученики.

Однако в этом своем труде Маркс стоит еще целиком на идеалистической почве гегелевской философии. Читателя наших дней с первого взгляда наиболее поражает неодобрительное суждение о Демокрите. Маркс говорит о нем, что он лишь выдвинул гипотезу, которая является результатом опыта, а не действенной его силой и потому остается без осуществления и в дальнейшем не определяет собою реального исследования природы. В противоположность своему отношению к Демокриту, Маркс восхваляет Эпикура, говоря, что он создал науку об атомах, несмотря на произвольное толкование им физических явлений и несмотря на его отвлеченно обособленное самосознание; оно, как признает и сам Маркс, уничтожает подлинную науку, поскольку обособленность не является господствующим началом в природе вещей.

В наши дни уже нет надобности доказывать, что, поскольку учение о бесконечно малых телах и о возникновении всех явлений путем движения их легло в основу современного научного исследования, поскольку им объясняются законы распространения звука, света, тепла, химические и физические изменения в вещах, пионером этой науки был Демокрит, а не Эпикур. Но для тогдашнего Маркса философия, или, вернее, философия понятия, была в такой мере наукой, что привела его к взгляду, которого мы теперь даже не поняли бы, если бы в нем не сказалась также основа существа Маркса.

Жить всегда значило для Маркса работать, а работать всегда значило бороться. От Демокрита его отталкивало отсутствие «действенного начала»; в этом, как он говорил впоследствии, «главный недостаток всего доныне существовавшего материализма», который рассматривал предмет, действительность, чувственность лишь в форме объекта или в форме созерцания, а не субъективно, не как практическую деятельность человека. В Эпикуре же Маркса притягивало именно «действенное начало», побуждавшее этого философа восставать против гнетущей силы религии и дерзостно противиться ей,

Не пугаясь ни молний, ни гнева богов,

Ни ворчанья сердитых небес…

Огневым и необузданным боевым задором дышит предисловие, которым Маркс намеревался снабдить свою диссертацию, посвятив ее тестю: «Философия, пока хоть одна капля крови бьется в ее все покоряющем, абсолютно свободном сердце, всегда будет взывать вместе с Эпикуром к своим противникам, говоря им: „Безбожен не тот, кто презирает богов толпы, а тот, кто держится суждений толпы о богах“». Философия открыто разделяет признание Прометея:

Проще говоря, я ненавижу всех богов.

Тем же, которые жалуются на изменившееся, видимо, к худшему положение философии в обществе, она отвечает, как Прометей посланнику богов Гермесу:

Уверен будь, я свой несчастный жребий

На барщину твою не променял бы.

«Прометей — величайший святой и мученик в философском календаре» — так заключает Маркс свое задорное предисловие, испугавшее даже его друга Бруно Бауэра. Но то, что казалось Бауэру «излишним задором», было на самом деле исповедью человека, которому суждено было стать вторым Прометеем по своим страданиям так же, как и по своей борьбе.

«Анекдоты» и «Рейнская газета»

Не успел Маркс положить в карман свой университетский диплом, как его жизненные планы, связанные с получением этого диплома, разрушились вследствие новых насилий, учиненных романтической реакцией.

Летом 1841 г., под давлением Эйхгорна, богословские факультеты принялись постыдно травить Бруно Бауэра за его критику Евангелия. Кроме университетов в Галле и Кёнигсберге, все другие изменили принципу академической свободы, и Бауэру пришлось сдаться. Но этим закрывалась и для Маркса всякая возможность оставаться при Боннском университете.

Одновременно провалился и план издания радикальной газеты. Новый король был сторонник свободы прессы; по его требованию выработан был смягченный цензурный устав, опубликованный в конце 1841 г. Но король ставил при этом условием, чтобы свобода печати не выходила за пределы, предоставленные ей романтическим капризом. Тем же летом 1841 г. он показал, как понимает свободу прессы; по его распоряжению Руге предписывалось издавать свои «Ежегодники», печатавшиеся в Лейпциге у Виганда, под прусскою цензурой; в противном случае ему грозило запрещение журнала в прусских владениях. Это настолько просветило Руге насчет «свободной и справедливой Пруссии», что он переселился в Дрезден и там, с июля 1841 г., стал издавать свой журнал под названием «Немецкий ежегодник». С этого времени тон его издания сделался более резким, чем прежде; тогда Бауэр и Маркс, которым раньше именно этой резкости в нем недоставало, решили сотрудничать в его журнале вместо того, чтобы основывать свой собственный.

Свою докторскую диссертацию Маркс не напечатал. Непосредственная цель ее отпала, и, по позднейшему заявлению автора, напечатание откладывалось до того времени, когда эта работа займет надлежащее место в общем изложении философии эпикурейцев, стоиков и скептиков; но выполнению замысла Маркса помешали «политические и философские занятия совсем иного рода».

К этим занятиям относилась прежде всего попытка доказать, что не только старик Эпикур, но и старик Гегель был завзятым атеистом. В ноябре 1841 г. Виганд издал «ультиматум», озаглавленный «Трубы Страшного Суда над Гегелем, атеистом и антихристом». Под маской оскорбленного в своих правоверных чувствах автора этот анонимный памфлет оплакивал в тоне библейских пророков атеизм Гегеля, доказывая весьма убедительно выдержками из его сочинений, что он действительно был атеист. Памфлет произвел сенсацию, тем более что вначале никто, даже Руге, не догадывался, кто скрывается за маской. Оказалось, что «Страшный Суд» был написан Бруно Бауэром, который, вместе с Марксом, намеревался продолжить свой критический разбор Гегеля и доказать наглядно, на его «Эстетике», «Философии права» и других произведениях, что не старо-, а младогегельянцы унаследовали истинный дух учителя.

Тем временем памфлет был запрещен к продаже, и издатель противился выпуску второго номера; вдобавок Маркс заболел, а тесть его уже три месяца не вставал с постели и 3 марта 1842 г. скончался. Ввиду всех этих обстоятельств Марксу не удавалось «написать ничего путного». Однако «маленькую статейку» он все же послал Руге 10 февраля 1842 г. и предоставил себя, по мере сил, в распоряжение «Немецкого ежегодника». Темой статьи был обновленный и смягченный по королевскому приказу цензурный устав. Этой статьей Маркс начал свою политическую карьеру; он подверг новый устав уничтожающей критике, шаг за шагом доказывая его логическую бессмысленность под оболочкой романтической напыщенности. Это резко противоречило ликованию «мнимолиберальных» филистеров и даже многих младогегельянцев, уже «вообразивших, будто солнце стоит высоко на небе», так они обрадовались «королевским воззрениям», высказанным в уставе.

К рукописи приложено было письмо, в котором Маркс просил поспешить с печатанием, «если цензура не зарежет моей цензуры». Предчувствие не обмануло его. 25 февраля Руге ответил ему, что «Немецкий ежегодник» отдан под строжайшую цензуру; «ваша статья стала невозможностью». Руге писал далее, что у него много таких, поневоле непринятых, статей и он даже намерен эту коллекцию «отборно красивых и пикантных вещей» выпустить в свет в Швейцарии, под названием «Anecdota philosophica». Маркс, в письме от 5 марта, чрезвычайно одобрил этот план. «При внезапном возрождении саксонской цензуры, — писал он, — заранее следовало предвидеть невозможность напечатать мою статью о христианском искусстве, которая должна была появиться как продолжение „Страшного Суда“». Он предложил поместить статью в измененной редакции в «Анекдотах» и обещал для того же сборника критику гегелевского естественного права, поскольку оно касается внутренней политики, направленную против конституционной монархии, как противоречивого строя, самоупраздняющегося по своему двойственному существу. Руге охотно принял все его предложения, но кроме статьи о цензурном уставе ничего не получил.

В письме от 20 марта Маркс говорит, что ему бы хотелось освободить статью о христианском искусстве от библейски-напыщенного тона и докучной связанности с изложением Гегеля и подойти к вопросу с более свободной и более основательной критикой; он обещает сделать это к половине апреля. 27 апреля он пишет, что статья «почти готова», и просит Руге подождать всего несколько дней; он прибавляет, что пришлет статью в извлечении, так как в работе она разрослась чуть не в целую книгу. Затем, 9 июля, Маркс пишет, что не пытался бы оправдываться, если бы за него не говорили «неприятные внешние события»; при этом он даст слово не браться ни за какое дело, пока не кончит статьи для «Анекдотов». Наконец, в письме от 21 октября Руге пишет, что «Анекдоты» готовы и выйдут в издании «Литературного бюро» в Цюрихе; для статьи Маркса он все же приберег местечко, хотя Маркс до сих пор кормил его больше надеждами, чем их выполнением; но он отлично понимает, что Маркс может сделать очень много, если только возьмется за дело.

Подобно Кеппену и Бруно Бауэру, Руге, который был на шестнадцать лет старше Маркса, питал глубокое уважение к его молодому таланту, хотя Маркс и подвергал жестоким испытаниям его редакторское терпение. Удобным автором Маркс не был никогда, ни для своих сотрудников, ни для издателей; но никому из них в голову не приходило приписать небрежности или лени задержки, которые объяснялись лишь чрезмерной полнотою мыслей и ненасытной самокритикой.

В данном случае выступало новое обстоятельство, оправдывавшее Маркса и в глазах Руге: Маркс захвачен был интересами несравненно более волнующими, чем философия. Своей статьей о цензурном уставе он вступил на путь политической борьбы и продолжал ее теперь в «Рейнской газете», вместо того чтобы прясть по-прежнему философскую нить в «Анекдотах».

«Рейнская газета» стала выходить в Кёльне с 1 января 1842 г. Вначале она была не оппозиционным, а скорее правительственным органом. Со времени епископских волнений в Кёльне в тридцатых годах «Кёльнская газета», имевшая восемь тысяч подписчиков, защищала притязания ультрамонтанской партии, чрезвычайно могущественной на Рейне и доставлявшей немало хлопот королевским жандармам. Делалось это не из священного воодушевления и преданности католицизму, а из коммерческих соображений, в угоду читателям, ибо они не признавали благодати, исходившей из Берлина. Монополия «Кёльнской газеты» держалась очень крепко; издатель устранял всех конкурентов, покупая их газеты, даже когда их субсидировали из Берлина. Та же участь грозила и «Рейнской всеобщей газете». Она получила разрешение на издание в декабре 1839 г., при чем разрешение было дано именно с целью подорвать единодержавие «Кёльнской газеты». В последнюю минуту, однако, образовалось акционерное общество зажиточных обывателей Кёльна для коренного преобразования газеты. Власти этому покровительствовали и временно сохранили за газетой, переименованной в просто «Рейнскую», разрешение, выданное ее предшественнице.

Кёльнская буржуазия отнюдь не имела в виду противодействовать прусским властям, все еще чужим для населения рейнских провинций. Дела шли хорошо, и буржуазия забыла о своих французских симпатиях; а когда основался таможенный союз, она даже стала требовать господства Пруссии над всей Германией. Политические притязания ее были крайне умеренные; на первом плане стояли экономические требования, клонившиеся к облегчению условий капиталистического производства на Рейне, уже тогда высоко развитого: бережливость в управлении государственными финансами, развитие железнодорожной сети, понижение судебных пошлин и почтового тарифа, общий флаг и общие консулы для государств, входящих в состав таможенного союза, и прочие обычные пожелания буржуазии.

Оказалось, однако, что двое молодых людей, которым поручено было составить редакцию, референдарий Георг Юнг и асессор Дагоберт Оппенгейм, были ярыми младогегельянцами и находились под влиянием Мозеса Гесса, также рейнского купеческого сына; помимо гегелевской философии он ознакомился также и с французским социализмом. Сотрудников они вербовали среди своих единомышленников; из них Рутенберг вошел даже в состав редакции, и ему поручено было заведование внутренним отделом. Его рекомендовал Маркс, которому эта рекомендация не принесла много чести.

Маркс, по-видимому, стоял с самого начала очень близко к «Рейнской газете». В конце марта он собирался переселиться из Трира в Кёльн, но тамошняя жизнь казалась ему слишком шумной, и он основался в Бонне, откуда Бруно Бауэр тем временем уехал: «Жаль, если бы здесь никто не остался досаждать праведникам». Из Бонна Маркс начал писать свои статьи в «Рейнской газете» и скоро затмил всех прочих сотрудников.

Газета сделалась органом младогегельянцев первоначально благодаря личным взглядам и связям Юнга и Оппенгейма; все же трудно допустить, что это произошло без согласия, а тем более ведома владельцев предприятия. Последние отлично понимали, что более даровитых сотрудников в тогдашней Германии им было не найти. К Пруссии младогегельянцы относились даже почти слишком дружественно, а то, что в их статьях могло казаться непонятным или же подозрительным кёльнской буржуазии, она, по всей вероятности, объясняла невинным чудачеством. Как бы то ни было, но пайщики не заявляли никаких протестов, когда, в первые же недели существования газеты, из Берлина стали сыпаться жалобы на «разрушительное направление» газеты, а в конце первой четверти года ей пригрозили запрещением. В Берлине особенно испугались, когда в газете появился Рутенберг; он слыл опасным революционером и состоял под строгим политическим надзором; еще в мартовские дни 1848 г. Фридрих Вильгельм IV дрожал перед ним, считая его главным зачинщиком революции. И если сокрушительный удар был отложен на время, то этим газета была прежде всего обязана министру народного просвещения: при всей своей реакционности Эйхгорн стоял за необходимость противодействовать ультрамонтанским тенденциям «Кёльнише цайтунг»; направление «Рейнской газеты» он считал, пожалуй, «еще более опасным», но полагал, что идеи ее не могут соблазнить людей, которые стоят на твердой почве в жизни.

В этом, конечно, меньше всего можно было упрекнуть статьи, которые писал для «Рейнской газеты» Маркс; его практическое отношение к каждому вопросу, по-видимому, более мирило пайщиков газеты с младогегельянством, чем статьи Бруно Бауэра или Макса Штирнера. Иначе непонятно было бы, почему, уже через несколько месяцев после появления первой его статьи, в октябре 1842 г., они предложили ему стать во главе газеты.

Здесь Маркс впервые выказал свое несравненное умение исходить из реального положения вещей и вносить движение в окаменелую жизнь, заставляя всех плясать под свою дудку.

Рейнский ландтаг

В ряде больших статей, всех числом пять, Маркс взялся осветить деятельность рейнского провинциального ландтага, ровно за год до того заседавшего девять недель в Дюссельдорфе. Провинциальные ландтаги были бессильными фиктивными представительными учреждениями, которыми прусский король пытался прикрыть тот факт, что он нарушил обещание 1815 г. и не дал стране конституции. Заседали они при закрытых дверях и имели голос разве только в обсуждении мелких общинных дел. С тех пор как в 1837 г. начались в Кёльне и Познани столкновения с католической церковью, ландтаги вообще больше не созывались; от рейнского и познанского ландтагов можно было еще скорее, чем от других, ждать оппозиции, хотя бы и в ультрамонтанском направлении.

От всяких уклонений в сторону либерализма эти почтенные учреждения были застрахованы уже тем, что непременным условием избрания в ландтаг было владение землей; при этом половину всего состава ландтага составляли дворяне-землевладельцы, треть — городское население, имевшее земельный ценз, и одну шестую — крестьяне. Впрочем, этот достойный принцип не проводился в полной своей красоте во всех провинциях, и как раз во вновь завоеванных рейнских землях пришлось сделать некоторые уступки духу времени; все же и там дворянство владело больше чем третью всех голосов в ландтаге, а так как решения принимались большинством двух третей всего состава, то нельзя было ничего провести против воли дворянства.

Городской земельный ценз был еще ограничен условием, чтобы земля находилась не менее десяти лет во владении избираемого; кроме того, правительство имело право не утвердить выбор любого городского служащего.

К этим ландтагам все относились с презрением; но все же Фридрих Вильгельм IV, вступив на престол, вновь созвал их на 1841 г. Он даже несколько расширил их права, — впрочем, лишь с целью надуть кредиторов государства, которым еще в 1820 г. дано было обязательство заключать новые займы лишь с согласия и под гарантией государственных чинов дальнейшего созыва. В своей знаменитой брошюре Иоганн Якоби обратился к провинциальным ландтагам, убеждая их требовать, как своего права, чтобы король выполнил обещание дать конституцию; но ландтаги оставались глухи к его призыву.

Даже рейнский ландтаг бездействовал, и притом как раз по церковно-политическому вопросу, внушавшему правительству наиболее опасений. Большинством двух третей голосов он отклонил предложение, вполне естественное и разумное как с либеральной, так и с ультрамонтанской точки зрения, — или предать суду незаконно арестованного кёльнского архиепископа, или вернуть его в его епархию. Вопрос о конституции вообще не затрагивался; с присланной же ему из Кёльна петицией, покрытой тысячью, если не больше, подписей и требовавшей свободного доступа публики на заседания ландтага, ежедневных и несокращенных газетных отчетов о заседаниях, свободного обсуждения в официозах того, что говорилось на этих заседаниях, и, наконец, закона о печати вместо цензуры, ландтаг поступил самым жалким образом. Он ходатайствовал перед королем лишь о разрешении называть имена ораторов в отчетах о заседаниях ландтага, а также не об упразднении цензуры с заменою ее законом о печати, а лишь о цензурном законе, который бы обуздал произвол цензоров. Трусость ландтага потерпела заслуженную судьбу — король отказал даже в этом.

Ландтаг оживал лишь тогда, когда дело касалось интересов землевладения. Правда, о восстановлении феодального величия напрасно было и думать. Всякие попытки в таком направлении были ненавистны населению рейнских земель; оно их не потерпело бы, как доносили о том в Берлин чиновники, присылаемые на Рейн из восточных провинций. Особенно крепко держалось население рейнских провинций за право свободного дележа земли, не поступаясь им ни в пользу дворянства, ни в пользу «крестьянского сословия», хотя это дробление до бесконечности, как не без основания предостерегало правительство, и угрожало привести к распылению земельного фонда. Предложение правительства поставить известные пределы дележу земли, «в видах сохранения сильного крестьянского сословия», было отклонено большинством 49 голосов против 8. Зато ландтаг вознаградил себя на внесенных правительством законах о самовольной рубке леса и всякого рода браконьерстве; тут уж законодательная власть без стыда и совести служила частным интересам крупного землевладения.

Маркс творил суд над рейнским ландтагом по заранее выработанному обширному плану. Первая серия, из шести больших статей, была посвящена прениям о свободе печати и опубликовании прений ландтага. Разрешение оглашать их в печати, не называя имен ораторов, было одной из маленьких реформ, которыми король пробовал подбодрить ландтаги; но он натолкнулся при этом на сильнейшее сопротивление в самих ландтагах. Правда, рейнский ландтаг не заходил так далеко, как бранденбургский и померанский, просто отказавшиеся печатать протоколы своих заседаний; но он тоже обнаружил нелепое самомнение и усматривал в избранниках народа существа высшего порядка, не подлежащие прежде всего критике собственных избирателей. «Ландтаг не выносит дневного света. Во мраке частной жизни нам удобнее и уютнее. Раз целая провинция выказывает полное доверие отдельным личностям, вверяя им защиту своих прав, то само собой разумеется, что эти отдельные личности милостиво удостаивают принять доверие провинции; но было бы поистине безумно требовать, чтобы они платили тою же монетой и доверчиво отдавали самих себя, свою личность и жизнь на суд провинции». Маркс с обаятельным юмором вышучивал этот «парламентский кретинизм», как он его называл впоследствии, с самого момента его возникновения и всю свою жизнь не выносил его.

Меч, поднятый Марксом в защиту свободы печати, был сверкающий и острый, как ни у одного публициста до и после него. Руге без всякой зависти признавал, что «никогда еще не было сказано ничего более глубокого и не может быть сказано ничего более основательного о свободе печати и в ее защиту. Мы должны поздравить себя с появлением в нашей публицистике статьи, свидетельствующей о столь основательном образовании, размахе и умении превосходно разбираться в обычной путанице понятий». В одном месте Маркс между прочим говорит о привольном, ласковом климате своей родины, и на этих статьях о ландтаге до сих пор лежит светлый отблеск, точно от игры солнечных лучей на прирейнских холмах, покрытых виноградниками. Гегель говорил о «жалкой, все разлагающей субъективности дурной прессы», Маркс же возвращался к буржуазному просвещению, доказывая в «Рейнской газете», что философия Канта — это немецкая теория французской революции; но он возвращался к этому вопросу, обогащенный всеми политическими и социальными перспективами, которые ему открывала историческая диалектика Гегеля. Достаточно сравнить его статьи в «Рейнской газете» с «Четырьмя вопросами» Якоби, чтобы увидеть, как далеко вперед ушел Маркс. О королевском обещании конституции в 1815 г., о котором твердит Якоби, видя в нем альфу и омегу всего конституционного вопроса, Маркс не считал нужным даже упомянуть.

Маркс превозносил свободную печать, как открытые глаза народа, в противоположность подцензурной печати с ее основным пороком, лицемерием, из которого вытекают все прочие недостатки, в том числе и отвратительный даже с эстетической точки зрения порок пассивности; но он не закрывал глаза на опасности, грозившие и свободной печати. Один оратор, из представителей городов, требовал свободы печати как составной части свободы промыслов, и Маркс писал, возражая ему: «Разве печать, унизившуюся до положения ремесла, можно считать свободной? Правда, писателю нужно зарабатывать, чтобы иметь возможность существовать и писать, но он не должен существовать и писать только для того, чтобы зарабатывать… Первое условие свободы печати — не быть ремеслом. Если писатель низводит ее на степень материального средства к жизни, то в наказание за внутреннюю несвободу он заслуживает и внешней кары в виде цензуры, или, вернее, уже самое существование его становится для него карой». Всею своею жизнью Маркс подтвердил то, что он требует от писателя: чтобы труд писателя всегда был самоцелью и менее всего средством к жизни для него и других — настолько, что, если понадобится, писатель обязан жертвовать собственным существованием во имя своего труда.

Вторая серия статей о рейнском ландтаге была посвящена «архиепископской истории», по выражению Маркса в письме к Юнгу. Вся серия целиком была зарезана цензурой и не появилась в печати и потом, хотя Руге и предлагал поместить ее в «Анекдотах». 9 июля 1842 г. Маркс пишет Руге: «Не думайте, что мы живем в политическом Эльдорадо. Нужно много упорства и выдержки, чтоб издавать такую газету, как „Рейнская“. Моя вторая статья о ландтаге, касающаяся церковных смут, вычеркнута цензурой. Я доказал в ней, что защитники государства стали на точку зрения церкви, а защитники церкви на государственную точку зрения. Инцидент этот тем более неприятен „Рейнской газете“, что глупые кёльнские католики попались бы в ловушку, и защита архиепископа могла поднять подписку. Вы не можете себе представить, какие низости проделывали эти насильники и как вместе с тем глупо они вели себя по отношению к правоверному упрямцу. Но дело увенчалось успехом: кончилось тем, что Пруссия на глазах всего света облобызала папскую туфлю, и наши правительственные машины ходят по улицам, не краснея». Эта заключительная фраза относится к тому факту, что Фридрих Вильгельм IV, обладавший романтическими наклонностями, вступил в мирные переговоры с римской курией, а та в благодарность ответила ему пощечиной по всем правилам ватиканского искусства.

Это письмо Маркса к Руге не следует, однако, толковать в том смысле, что он серьезно защищал архиепископа с целью завлечь кёльнских католиков. Он только был последователен, объясняя бесспорно незаконный арест архиепископа за действия, касавшиеся только церкви, а также требование католиков, чтобы их незаконно арестованный пастырь был предан суду, тем, что защитники государства стали рассуждать как представители церкви, а защитники церкви стояли на государственной точке зрения. Занять правильную позицию в мире спутанных понятий было вопросом жизни для «Рейнской газеты». Маркс объяснял далее в том же письме к Руге, что ультрамонтанская партия, с которой газета яростно боролась на Рейне, была самая влиятельная и опасная, и оппозиция слишком привыкла вести борьбу, оставаясь в пределах церковных интересов.

Третья серия, заключавшая в себе пять больших статей, освещала прения ландтага по поводу закона о лесных порубках. В этих статьях Марксу пришлось «спуститься на землю»; он попал, по его собственному признанию, в затруднительное положение, будучи вынужден говорить о материальных интересах, не предвиденных в идеологической системе Гегеля. Проблему, выдвинутую этим законом, он тогда еще не поставил ребром, как сделал бы в позднейшие годы. Дело шло о борьбе надвигавшейся эры капитализма с последними остатками общинного землевладения и о жестокой войне из-за отчуждения собственности у народных масс: из 204 478 уголовных дел, прошедших через суд за 1836 г. в прусском государстве, около 150 000, то есть приблизительно три четверти, были дела о лесных порубках, о захвате выгонов, нарушении законов об охоте и о неприкосновенности лесов.

При обсуждении закона о лесных порубках частное землевладение самым бесстыдным образом отстаивало в рейнском ландтаге свои эксплуататорские интересы и шло даже дальше правительственного законопроекта. Маркс выступил тогда с резкой критикой в защиту «политически и социально обездоленной массы бедняков», но рассуждал еще на основании не экономических, а правовых соображений. Он требовал сохранения за бедняками их обычного права и усматривал основу его в неустойчивом характере некоторых видов собственности, не составляющих ни исключительно частного, ни исключительно общего владения; они представляют собой то соединение частного права с общим, которое мы видим во всех средневековых учреждениях. Разум упразднил эти промежуточные, неустойчивые виды собственности, применив к ним взятые из римского права категории отвлеченного гражданского права; но в обычном праве, которого держатся беднейшие классы населения, живет инстинктивное правовое чувство. Корни его подлинные и законные.

Если, в смысле исторического понимания, эта серия статей Маркса носит еще «несколько неустойчивый характер», то все же, или, вернее, именно этим, она показывает, что по существу более всего волновало великого борца за «беднейшие классы». Описывая низости, которыми лесовладельцы отстаивали свои частные интересы, попирали логику и разум, закон и право, а также в значительной степени интересы государства, рассказывая, как они наживались за счет бедняков, Маркс проявляет глубокое негодование оскорбленной души. «Чтобы обеспечить поимку браконьера, ландтаг не только переломал у закона руки и ноги, но и пробуравил ему сердце». На этом примере Маркс хотел показать, чего можно ожидать от сословного представительства частных интересов, если бы его серьезно призвали к делу законодательства.

При этом Маркс все еще крепко держался гегелевской философии права и государства. Он, конечно, не уподоблялся правоверным последователям Гегеля и не восхвалял прусское государство, возводя его в идеал; гегельянство его заключалось в том, что он применял к прусскому государству мерку идеального государства, которое вытекало из философских предпосылок Гегеля. Маркс рассматривал государство как большой организм, в котором осуществляется правовая, политическая и нравственная свобода и в котором отдельный гражданин, повинуясь законам государства, повинуется лишь естественным законам собственного человеческого разума. Этот принцип оказался еще применимым к разбору прений ландтага о лесных порубках; Маркс справился бы в том же духе и с четвертой статьей, обсуждавшей закон против браконьерства; но в пятой статье, которая должна была венчать все здание и поставить во весь рост земельный вопрос — вопрос о раздроблении земельной собственности, — такая точка зрения оказалась бы неприменимой. Вместе с буржуазией рейнских провинций Маркс стоял за свободный дележ земли; ограничить свободу крестьянина, не давая ему раздроблять свою землю, значило бы присоединить к его физической нищете еще и правовую. Но правовая точка зрения не решала вопроса; французский социализм давно указывал на то, что неограниченное дробление земельных участков создает беспомощный пролетариат, и ставил такое дробление на одну доску с атомистическим обособлением ремесел. Касаясь этого вопроса, Маркс непременно должен был выяснить свое отношение к социализму.

Он, несомненно, сознавал эту необходимость и, разумеется, не уклонился бы от нее, если бы выполнил полностью весь план своих работ в «Рейнской газете». Но это ему не удалось. Когда печаталась третья серия его статей в «Рейнской газете», Маркс сделался уже ее редактором и столкнулся лицом к лицу с загадкою социализма, прежде чем успел разрешить ее.

Пять месяцев борьбы

В течение лета «Рейнская газета» предприняла несколько маленьких экскурсий в область социальных вопросов — по всей вероятности, по инициативе Мозеса Гесса. Один раз она перепечатала, относя ее «к важному злободневному вопросу», статью о берлинских жилищах из газеты Вейтлинга; в другой раз, печатая отчет о съезде ученых в Страсбурге, на котором также затронуты были социалистические вопросы, газета прибавила несколько незначащих слов о том, что если неимущие домогаются богатств, которыми владеет среднее сословие, то это можно сравнить с борьбой средних классов против дворянства в 1789 г.; только на этот раз вопрос будет разрешен мирным путем.

Но и этих невинных поводов достаточно было для «Аугсбургской всеобщей газеты», чтобы обвинить «Рейнскую газету» в заигрывании с коммунизмом. У нее самой была нечиста совесть по этой части; она помещала гораздо более горючий материал, выходивший из-под пера Гейне, о французском социализме и коммунизме; но «Аугсбургская газета» была единственным немецким органом, имевшим некоторое национальное и даже международное значение, а «Рейнская газета» являлась угрозой ее господствующему положению. И хотя мотивы ее резких нападок были далеко не возвышенные, все же нападение сделано было зло и довольно искусно. Наряду с разными шуточками насчет богатых купеческих сынков, которые в простоте души играют в социалистические идеи, отнюдь, однако, не собираясь разделить свое имущество с кёльнскими ремесленниками и грузчиками, был выдвинут и более серьезный козырь. «Аугсбургская газета» доказывала, что надо иметь ребяческое представление о вещах и кашу в голове, чтобы в столь отсталой стране, как Германия, грозить среднему классу, едва начинающему свободно дышать, судьбой французского дворянства 1789 г.

Дать отпор этим злостным нападкам было первой задачей Маркса, когда он сделался редактором, и задачей довольно затруднительной. У него не было никакого желания прикрывать чужие «благоглупости», которые и самому ему казались таковыми; но в то же время ему нельзя было высказать собственного суждения о коммунизме. Поэтому он старался, по мере возможности, перенести войну в лагерь противника, указывая на коммунистические поползновения самой «Аугсбургской газеты». Но он при этом честно сознавался, что «Рейнской газете» не дано одной фразой одолеть задачи, над разрешением которых трудятся два народа. За коммунистическими идеями в их теперешнем виде, писал он, газета не признает даже теоретической реальности и, следовательно, не только не желает, но даже не считает возможным практическое их осуществление; но тем не менее она намерена подвергнуть их продуманному критическому разбору, «на основе глубокого и продолжительного изучения», ибо писания Леру, Консидерана и, прежде всего, остроумное произведение Прудона не таковы, чтобы судить о них на основании первых поверхностных впечатлений.

Правда, впоследствии Маркс говорил, что эта полемика отравила ему работу в «Рейнской газете» и он «с жадностью» ухватился за возможность вновь вернуться к своей кабинетной деятельности. Но при этом он, как это часто бывает с воспоминаниями, слишком приблизил причину к следствию. В то время Маркс был еще всей душой предан своей редакторской работе, и она казалась ему настолько важной, что он способен был порвать из-за нее со своими старыми берлинскими товарищами. С ними не было никакого сладу с тех пор, как, благодаря смягчению цензурного устава, докторский клуб, где все же «процветали умственные интересы», превратился в общество так называемых «свободных». Там собирались чуть ли не все домартовские литераторы, проживавшие в прусской столице, и разыгрывали роль политических и социальных революционеров в образе сорвавшихся с цепи филистеров. То, что происходило в докторском клубе, тревожило Маркса еще летом; он говорил, что провозгласить себя свободным — это одно, и это требование совести; но трубить о своей свободе на весь мир — значит искать дешевой славы, а это уже иное дело. К счастью, думал он, в Берлине Бруно Бауэр; он позаботится о том, чтобы по крайней мере члены клуба не делали «глупостей».

Маркс, к сожалению, ошибся. Кеппен действительно держался в стороне от бесчинства «свободных»; но Бруно Бауэр был заодно с ними и даже не стеснялся играть роль знаменосца в их скоморошествах. Уличные процессии нищих, которые они устраивали, скандальные выходки в кабаках и притонах, непристойное издевательство над беззащитным священником, которому Бруно Бауэр во время венчания Штирнера подал медные кольца от своего вязаного кошелька и сказал, что они отлично могут заменить обручальные кольца, — все это делало «свободных» предметом наполовину удивления, наполовину ужаса для робких филистеров; но вместе с тем это непоправимо вредило делу, которому они будто бы служили.

Такого рода проказы, достойные уличных мальчишек, отражались, конечно, самым губительным образом на умственной работе «свободных», и Марксу приходилось много возиться с их статьями, предназначенными для «Рейнской газеты». Многие из этих статей чиркал красный карандаш цензора, но — так писал Маркс Руге — «не меньше цензора вычеркивал и я, ибо вместо статей Мейен и его сотоварищи засыпали нас безмозглой болтовней о мировом перевороте, в неряшливом стиле, с приправою атеизма и коммунизма (которого эти господа никогда не изучали). При Рутенберге, бездарном редакторе, совершенно лишенном критического чутья и самостоятельности, они привыкли смотреть на „Рейнскую газету“ как на свой собственный безвольный орган; но я не считаю себя вправе поощрять долее это водолейство на старый лад». Такова было первая причина, по которой «нахмурилось небо в Берлине», как выражался Маркс.

Окончательный разрыв произошел в ноябре 1842 г., когда Гервег и Руге приехали в Берлин. Гервег совершал в то время свой триумфальный объезд Германии; в Кёльне он познакомился и быстро подружился с Марксом; в Дрездене встретился с Руге и с ним вместе поехал в Берлин. Там им, вполне естественно, пришлись не по душе бесчинства «свободных»; Руге рассорился со своим сотрудником Бруно Бауэром, который хотел убедить его в «величайших нелепостях», вроде того, что государство, собственность и семью следует считать упраздненными как понятия, причем совершенно не важно, что с ними будет в действительности. Не понравились «свободные» и Гервегу, и за его неуважительное к ним отношение они отомстили поэту тем, что всячески вышучивали его аудиенцию у короля и его помолвку с богатой наследницей.

Обе стороны пытались перенести свой спор в «Рейнскую газету». Гервег, с ведома и согласия Руге, просил поместить заметку, в которой признавал, что «свободные», каждый в отдельности, большей частью отличные люди; но он прибавлял, что они, как откровенно заявили им и он сам, и Руге, своей политической романтикой, притязаниями на гениальность и бесцеремонным рекламированием себя вредят делу и партии свободы. Маркс поместил эту заметку в своей газете, после чего Мейен, от лица «свободных», стал засыпать его грубыми письмами.

Маркс отвечал вначале по существу, стараясь направить сотрудничество «свободных» в газете на надлежащий путь: «Я требовал, чтобы в их статьях было меньше туманных рассуждений, громких фраз и самолюбования и больше определенности, знания дела и проникновения в его конкретную сущность. Я заявил им, что считаю неудобным, даже безнравственным, контрабандное подсовывание коммунистических и социалистических догм, то есть нового мировоззрения, в случайных театральных рецензиях и т. под., и требовал совсем иного, более серьезного отношения к коммунизму, если они хотят обсуждать его. Далее, я выразил пожелание, чтобы, критикуя религию, выдвигали на первый план критику политических условий, а не критиковали политические условия в религии, ибо первое более соответствует сущности газеты и уровню образования ее читателей; религия, сама по себе лишенная содержания, живет не небом, а землей и рушится сама собой с распадом извращенной действительности, теорию которой она представляет. И наконец, я хотел, чтобы, говоря о философии, сотрудники наши не столько заигрывали с атеизмом (как дети, которые уверяют всех и каждого, что ни капельки не боятся „буки“), сколько старались ознакомить массы с содержанием этого учения». Из этих объяснений видно, какими принципами руководился Маркс, редактируя «Рейнскую газету».

Однако, прежде чем его советы дошли по назначению, Маркс получил «предерзкое письмо» от Мейена с требованием ни более ни менее как того, чтобы газета не «приспособлялась», а шла «на все крайности» — иными словами, на закрытие, в угоду «свободным». Это «наконец» вывело из терпения Маркса, и он написал Руге: «Во всем этом просвечивает ужасающее тщеславие; оно не желает понять, что ради спасения политического органа не грех пожертвовать несколькими берлинскими вертопрахами, да и вообще ни о чем не думает, кроме своей кружковщины… А мы здесь с утра до ночи терпим жесточайшие притеснения от цензуры, принуждены отписываться в министерство, давать ответы на обвинения обер-президиума, на жалобы ландтага и вопли пайщиков. Я остаюсь на своем посту лишь потому, что считаю долгом, поскольку это от меня зависит, мешать властям в осуществлении их замыслов, и неудивительно, что я несколько раздражен и ответил Мейену довольно резко». Фактически это был разрыв с «свободными», которые, в политическом смысле, все кончили более или менее печально — начиная от Бруно Бауэра, который сделался впоследствии сотрудником «Крестовой газеты», до Эдуарда Мейена; последним умер редактором «Данцигской газеты» и сам убого подтрунивал над своей загубленной жизнью, говоря, что ему дозволено издеваться только над протестантскими ортодоксами (игра на слова ortod — oxen; по-немецки Ochs — бык), ибо критиковать папские буллы запрещает либеральный редактор газеты, щадя чувства католиков-подписчиков. Прочие «свободные» пристроились в официозах или даже в официальных изданиях, как, например, Рутенберг, который несколько десятков лет спустя умер редактором «Прусского государственного вестника».

Но в то время, осенью 1842 г., Рутенберга еще боялись, и правительство требовало его удаления. Все лето газету терзали цензурными придирками, но еще не закрывали ее в надежде, что она умрет естественной смертью. 8 августа рейнский обер-президент фон Шапер представил в Берлин сведения, что число подписчиков «Рейнской газеты» упало до 885. Но 15 октября редактирование «Рейнской газеты» перешло к Марксу, и 10 ноября Шапер уже сообщает, что число подписчиков неудержимо растет: с 885 оно повысилось до 1820, а направление газеты становится все более дерзким и враждебным правительству. Вдобавок в редакцию «Рейнской газеты» был доставлен крайне реакционный законопроект о браке, и она его напечатала. Король был чрезвычайно озлоблен преждевременным оглашением законопроекта, тем более что предполагавшееся затруднение развода вызывало большое недовольство населения. Король потребовал, чтобы газете пригрозили закрытием, если она не назовет лицо, доставившее ей законопроект; но министры знали заранее, что она не пойдет на такое унижение, и не желали доставить ненавистной газете венец мученичества. Они удовольствовались тем, что выслали из Кёльна Рутенберга и, в виде наказания, потребовали назначения ответственного редактора, который бы подписывал газету вместо издателя Ренара. Одновременно с этим на место цензора Доллешалля, известного своей ограниченностью, назначен был асессор Витхаус.

30 ноября Маркс пишет Руге: «Рутенберг, которого мы уже отставили от заведования немецким отделом (где его деятельность заключалась главным образом в расстановке знаков препинания) и которому только по моему ходатайству дали французский отдел, — этот самый Рутенберг, благодаря чудовищной глупости наших государственных властей, имел счастье прослыть опасным, хотя на самом деле он не был опасен ни для кого, кроме „Рейнской газеты“ и себя самого. Власти потребовали его удаления во что бы то ни стало. Заботливое прусское провидение, этот despotisme prussien, le plus hypocrite, le plus fourbe избавил издателя Ренара от неприятной сцены, и теперь новый мученик, уже довольно виртуозно разыгрывающий свою роль, усвоив себе соответствующие позы, язык и выражения лица, старается извлечь всевозможные выгоды из своего мученичества. Он пишет в Берлин и во все концы света, что с ним уходит из „Рейнской газеты“ самый дух ее и что теперь газета займет иную позицию по отношению к правительству». Маркс говорит об этом инциденте в том смысле, что он обострил разрыв с берлинскими «свободными»; насмешки над «мучеником» Рутенбергом, однако, слишком злы и не вполне справедливы.

Слова Маркса о том, что удаления Рутенберга требовали «во что бы то ни стало» и что издатель был избавлен благодаря этому от «неприятной сцены», можно понять только в том смысле, что редакция подчинилась насилию и воздержалась от всякой попытки сохранить Рутенберга. Такая попытка не имела, конечно, никаких шансов на успех, и вполне разумно было избавить издателя от «неприятной сцены»: этот книготорговец, чуждый политике, был неподходящим человеком для протокольного допроса. Письменный протест против угрозы закрытия газеты только подписан им, а составил его Маркс, как видно по рукописному черновику, хранящемуся в кёльнском городском архиве.

В этом документе сказано, что газета, «подчиняясь насилию», соглашается на удаление Рутенберга и назначение ответственного редактора и выражает готовность сделать все возможное, чтобы спасти себя от гибели, — поскольку это совместимо с достоинством независимого органа печати. Она обещает соблюдать больше сдержанности в формах изложения, поскольку это будет допускать содержание. Протест составлен очень осторожно и дипломатично. Другого такого примера дипломатической осторожности, конечно, не найти в жизни Маркса; но если несправедливо придираться к каждому слову, то не менее несправедливо было бы утверждать, что, составляя протест, Маркс особенно насиловал тогдашние свои убеждения. Этого не было даже в словах о пруссофильском настроении газеты. Помимо полемики с враждебной Пруссии «Аугсбургской всеобщей газетой» и агитации «Рейнской газеты» за включение в таможенный союз и Северо-Западной Германии, прусские симпатии сказывались прежде всего в постоянном упоминании заслуг северогерманской науки в противоположность поверхностному характеру французской науки и южногерманских учений. «Рейнская газета», говорится в протесте, первый рейнский и вообще южногерманский орган печати, «который силится привить на юге северогерманский дух и тем содействует духовному объединению разделенных племен».

Ответ обер-президента Шапера был довольно немилостивый: даже если Рутенберг немедленно же будет удален, заявил он, и на место его посажен более подходящий редактор, то окончательное разрешение на издание будет зависеть от дальнейшего поведения газеты. Для приискания нового редактора срок был дан до 12 декабря, но до этого дело не дошло, ибо в половине декабря возгорелась новая война. Две корреспонденции из Бернкастеля о плачевном положении мозельских крестьян вызвали со стороны Шапера грубые по форме и ничтожные по содержанию опровержения. «Рейнская газета» попыталась еще раз встретить невзгоду с веселым лицом и похвалила опровержения за «спокойно-достойный тон», посрамляющий сыщиков и столь же способный «рассеять недоверие, как и укрепить доверие». Но, собрав предварительно необходимый материал, газета поместила в половине января одну за другой пять статей, в которых приводились неопровержимые доказательства жестокого отношения правительства к жалобам мозельских крестьян. Чиновник, стоявший во главе рейнской провинции, был этим совершенно посрамлен. В утешение ему совет министров, в присутствии короля, уже 21 января 1843 г. постановил закрыть газету. Под конец года произошло несколько инцидентов, окончательно разгневавших короля: сентиментально-дерзкое письмо, присланное ему Гервегом из Кёнигсберга и напечатанное в «Лейпцигской газете» без ведома и против воли автора, оправдание Иоганна Якоби верховным судом по обвинению в государственной измене и оскорблении величества и, наконец, новогоднее заявление «Немецкого ежегодника», что они стоят за «демократию и ее практические задачи». «Ежегодник» тотчас же был запрещен, так же как запрещена была в Пруссии «Лейпцигская всеобщая газета». А затем решили заодно прикрыть и «блудную сестру ее на Рейне», тем более что она высказалась очень резко по поводу закрытия первых двух газет.

Формально газету закрыли под предлогом, что у нее нет концессии — «как будто в Пруссии, где ни одна собака не может жить без разрешения полиции, „Рейнская газета“ могла просуществовать хоть день без наличности официальных условий жизни», как говорил Маркс; «фактической же причиной» послужили те же старо- и новопрусские песни о возмутительном направлении, «старый вздор о вредном образе мыслей, пустых теориях и т. д.», как издевался Маркс. В интересах пайщиков газете разрешено было все-таки выходить до истечения четверти года. «Смертная казнь отсрочена, но газета отдана под двойную цензуру, — писал Маркс Руге. — Наш цензор, человек весьма почтенный, в свою очередь, подчинен цензуре здешнего статс-президента, фон Герляха, болвана, пассивно выполняющего приказания начальства; таким образом, наша газета препровождается в полицию уже в готовом виде, и если полицейский нюх все же учует в номере что-нибудь нехристианское или недостаточно прусское, то газету не выпускают». Асессор Витхаус был человек очень порядочный и отказался от обязанностей цензора, за что кёльнский певческий кружок почтил его серенадой. На место его был прислан из Берлина секретарь министерства Сен-Поль, и он с таким усердием выполнял обязанности палача, что уже 18 февраля двойная цензура оказалась излишней и была упразднена.

Запрещение газеты было принято как оскорбление, нанесенное всей рейнской провинции. Число подписчиков сразу возросло до 3200, и в Берлин полетели петиции, покрытые тысячами подписей, с ходатайствами об отвращении грозящего удара. Поехала в Берлин и депутация от пайщиков, но не была принята королем. Точно так же бесследно исчезли бы в мусорных корзинах министерства петиции населения, если бы они не вызвали крутых мер против чиновников, которые их подписывали. Но хуже всего было то, что пайщики надеялись достичь пониженным тоном газеты то, чего не удавалось добиться уговорами; это обстоятельство главным образом и побудило Маркса уже 17 марта сложить с себя обязанности редактора — что, разумеется, не помешало ему до последней минуты отравлять жизнь цензуре.

Сен-Поль был молодой человек — богема по своему образу жизни. В Берлине он кутил с «свободными», а в Кёльне ввязывался в драки с ночными сторожами у дверей притонов. Но он был неглупый малый и скоро докопался, в чем «доктринерский центр» «Рейнской газеты» и «живительный источник» ее теорий. В своих донесениях в Берлин он с невольным уважением отзывался о Марксе; ум и характер Маркса, видимо, внушали ему большое почтение, хотя он и утверждал, что открыл в нем «глубокую ошибку мышления». 2 марта Сен-Поль уже сообщил в Берлин, что Маркс решил, «ввиду обстоятельств», окончательно порвать с «Рейнской газетой» и покинуть Пруссию; берлинские мудрецы ответили, что это небольшая потеря для Пруссии, так как «ультрадемократические взгляды Маркса совершенно несовместимы с основными принципами прусского государства», что, конечно, совершенно верно. И 18 марта достойный цензор торжествовал победу: «Spiritus rector всего предприятия, доктор Маркс, вчера окончательно вышел из состава редакции, и место его занял Оппенгейм, весьма умеренный и, в общем, заурядный человек… Я очень рад этому, так как теперь у меня уходит на цензурование газеты вчетверо меньше времени, чем прежде». Он даже написал в Берлин, делая этим лестный комплимент ушедшему редактору, что теперь, когда ушел Маркс, можно спокойно предоставить газете выходить по-прежнему. Начальство Сен-Поля оказалось, однако, еще трусливее, чем он сам: ему предложено было тайно подкупить редактора «Кёльнской газеты», некоего Гермеса, и запугать ее издателя, которому успех «Рейнской газеты» грозил серьезной конкуренцией; и эта коварная проделка удалась.

Сам Маркс уже 25 марта — день, когда в Кёльне получено было известие о закрытии «Рейнской газеты», — пишет Руге: «Меня это не удивило. Вы знаете мое мнение о цензуре. Я считаю закрытие „Рейнской газеты“ вполне последовательным шагом, вижу в нем прогресс политического сознания, и это меня примиряет. Кроме того, атмосфера в газете была слишком душная для меня. Тяжело холопствовать даже ради свободы и бороться булавками вместо прикладов. Я устал от лицемерия, глупости, грубости властей, устал подлаживаться, гнуть спину и придумывать безопасные слова. Итак, правительство снова отпустило меня на свободу. В Германии мне больше нечего делать. Здесь изменяешь самому себе».

Людвиг Фейербах

В этом же письме Маркс извещал о получении сборника, в котором он поместил первую свою политическую статью. Сборник этот был в двух томах и носил заглавие «Анекдоты» (очерки по новейшей германской философии и публицистике), изданные в начале марта 1843 г. Литературным бюро в Цюрихе. Издательство это было основано Юлиусом Фребелем, как убежище для бежавших от немецкой цензуры.

В этом сборнике еще раз проходит перед читателями старая гвардия младогегельянцев, хотя уж и не стройными рядами. И среди них выступает смелый мыслитель, похоронивший всю философию Гегеля; он объявил «абсолютный разум» отжившим духом богословия и, следовательно, чистейшей верой в привидения и полагал, что все тайны философии разрешаются созерцанием человека и природы. «Предпосылки к реформе философии» Людвига Фейербаха, напечатанные в «Анекдотах», были откровением и для Маркса.

Фейербах имел, несомненно, огромное влияние на умственное развитие Маркса в молодости, и Энгельс впоследствии вел начало этого влияния от знаменитой книги Фейербаха «Сущность христианства», вышедшей в свет уже в 1841 г. Об «освободительном влиянии» этой книги, которое надо было пережить самому, чтобы составить себе представление о нем, Энгельс говорит в следующих словах: «Мы все были в восторге, и все стали на время последователями Фейербаха». Но в тех статьях, которые Маркс помещал в «Рейнской газете», еще не чувствуется влияние Фейербаха; Маркс «восторженно приветствует» новое миропонимание, несмотря на все критические оговорки, только в «Немецко-французских ежегодниках», которые стали выходить в феврале 1844 г. и уже в самом заглавии своем обнаруживали некоторую связь с ходом мыслей Фейербаха.

«Предпосылки», несомненно, уже содержатся в «Сущности христианства», и в этом смысле несущественно, если Энгельс и ошибся в своих воспоминаниях. Но не безразлична его ошибка тем, что она затуманивает духовную связь между Фейербахом и Марксом. Фейербах не переставал быть борцом оттого, что чувствовал себя хорошо лишь в одиночестве и на лоне природы. Подобно Галилею, он полагал, что город — тюрьма для натур, склонных к созерцанию; напротив того, жизнь в деревне, на свободе, развертывает книгу природы перед глазами всякого, кто умеет читать ее. Подобными словами Фейербах защищался всегда от нападок на его уединенную жизнь в Брукберге; он любил сельское уединение не в смысле старой миролюбивой поговорки: «Счастлив тот, кто живет в тиши», а потому, что в одиночестве и тишине черпал силы для борьбы; как мыслитель, он чувствовал потребность сосредоточиться, уйти от шумной житейской суеты, для того чтобы она не отвлекала его от созерцания природы, великого первоисточника жизни и тайн ее.

Живя в сельской тиши, Фейербах все же принимал участие в великой борьбе своего времени и стоял в первых рядах борцов. Его статьи в газете Руге были самые резкие. В «Сущности христианства» он доказывал, что не религия создает человека, а человек религию, что существа высшего порядка, созданные нашей фантазией, лишь призрачное отражение нашего собственного существа. Когда эта книга вышла в свет, Маркс выступил на арену политической борьбы, и она привела его на базар житейской суеты; такую борьбу нельзя было вести тем оружием, какое выковал Фейербах в своей книге о христианстве. Но в то время, когда гегелевская философия оказалась неспособной разрешить материальные вопросы, с которыми столкнулся Маркс в «Рейнской газете», вышли фейербаховские «Предпосылки к реформе философии»; они нанесли смертельный удар гегелевской философии, как последнему прибежищу, последней рациональной опоре богословия. Этим они произвели глубокое впечатление на Маркса, хотя он и оставил за собой право критического отношения.

В письме от 13 марта он пишет Руге: «Фейербаховские афоризмы мне только тем не нравятся, что он слишком много говорит о природе и слишком мало о политике. А между тем то единственный союз, при посредстве которого нынешняя философия может стать истиной. Но, вероятно, произойдет то же, что было в шестнадцатом веке, когда наряду с восторженными поклонниками природы были восторженные поклонники государства». И действительно, Фейербах в своих «Предпосылках» лишь мимоходом касается политики, причем скорее идет позади, чем впереди Гегеля. И тут его продолжателем становится Маркс, исследовавший гегелевскую философию права и государства так же основательно, как Фейербах исследовал его философию природы и религии.

И еще в одном месте письмо Маркса к Руге от 13 марта показывает, как сильно было в то время влияние Фейербаха на Маркса. Как только для него стало ясно, что он не может писать под гнетом прусской цензуры и дышать в прусском воздухе, он сразу же решил не уезжать из Германии без своей невесты. Уже 25 января Маркс запрашивает Руге, может ли он рассчитывать, что найдет работу в «Немецком вестнике», который Гервег в то время собирался издавать в Цюрихе; но издание не осуществилось, так как Гервега выслали из Цюриха. Руге предложил тогда другие планы совместной работы, в том числе общее редактирование преобразованного и переменившего название «Ежегодника», и звал Маркса приехать в Лейпциг по окончании его «редакционной пытки» для личных переговоров о «месте нашего возрождения».

В письме от 13 марта Маркс принимает предложение приехать, а «пока» высказывается о «нашем плане» следующим образом: «Когда Париж был взят, некоторые предлагали посадить на престол сына Наполеона, учредив регентство, другие — Бернадота, третьи, наконец, Луи Филиппа. Но Талейран ответил: или Людовик XVIII, или Наполеон. Это — принцип, а остальное все — интрига; так и для меня, кроме Страсбурга или, в крайнем случае, Швейцарии, почти все другое не принцип, а интрига. Книги больше чем в двадцать листов пишутся не для народа. Самое большое, на что еще можно было бы рискнуть, — это издание ежемесячного журнала. Если даже нам и разрешат снова издавать „Немецкие ежегодники“, они будут в лучшем случае слабым отголоском покойного журнала, а для наших дней этого недостаточно. Наоборот, „Немецко-французские ежегодники“ — это был бы принцип, это было бы крупное событие, предприятие, которым можно увлечься». Тут чувствуется отголосок «Предпосылок» Фейербаха — его слов о том, что истинный философ, сливающийся с жизнью, с человеком, должен быть галло-германской крови. Нужно, чтобы сердце у него было французское, а голова немецкая. Голова реформирует, сердце революционизирует. Только там, где есть движение, порыв, страсть, кровь и чувственность, — там и дух. Только живой ум Лейбница, его сангвинический, материалистически-идеалистический дух впервые вырвал немцев из-под власти одолевших их педантизма и схоластики.

В своем ответе от 19 марта Руге высказывает полное согласие с этим «галло-германским принципом», но устройство деловой стороны предприятия затянулось все же еще на несколько месяцев.

Женитьба и изгнание

В бурный год своих первых битв на арене общественной борьбы Марксу приходилось бороться и со многими домашними невзгодами. Он говорил об этом неохотно и всегда лишь в случаях крайней необходимости. В противоположность жалкому жребию филистера, для которого его мелкие делишки заслоняют и мир, и Бога, ему было дано забывать самые горькие беды в служении «великим целям человечества». Жизнь давала ему в избытке случаи упражняться в этой способности.

Уже в первом дошедшем до нас упоминании о «частных пустяках» чрезвычайно характерно отразился взгляд Маркса на все касающееся его личной жизни. Извиняясь перед Руге за неприсылку обещанных статей для «Анекдотов», в письме от 9 июля 1842 года, Маркс перечисляет разные помехи и потом прибавляет: «Остальное время я был занят и расстроен несноснейшими семейными распрями. Мои родные устраивали мне всяческие затруднения, и, несмотря на то что они люди состоятельные, я в данный момент оказался в очень стесненных обстоятельствах. Я, разумеется, не стану докучать вам рассказом об этих частных пустяках. Положительно счастье, что человеку с характером несвойственно раздражаться личными неприятностями, когда столько гадостей творится в общественной жизни». Филистеры, столь близко принимающие к сердцу все личное, издавна выставляли именно это проявление необычайной силы характера как доказательство «бессердечности» Маркса.

Мы не знаем, в чем заключались подробности этих «несноснейших семейных распрей»; Маркс только один раз еще, и опять лишь в общих словах, упоминает о них — при переговорах об издании «Немецко-французских ежегодников». Он пишет Руге, что как только план издания твердо определится, он поедет в Крейцнах, где живет мать его невесты со времени смерти своего мужа, и там женится; после свадьбы он собирался пожить еще несколько времени у своей тещи, так как «надо же нам иметь в запасе несколько готовых работ, прежде чем приступать к делу… Без всякой романтики могу заверить вас, что я влюблен по уши и не на шутку. Я уже семь лет как помолвлен, и моя невеста выдержала из-за меня немало жестоких битв, почти подточивших ее здоровье; ей приходилось бороться со своими аристократическими и благочестивыми родственниками, для которых „Господь на небе“ и „властитель в Берлине“ предметы одинакового религиозного поклонения, — а также и с моей семьей, в которой угнездилось несколько попов и других моих врагов. Таким образом, мне и моей невесте пришлось вести годами больше ненужной и утомительной борьбы, чем многим другим, втрое старшим нас и постоянно кричащим о своем „жизненном опыте“». Кроме этого намека, Маркс нигде не говорит о той борьбе, которую ему пришлось выдержать до женитьбы.

Издание нового журнала наладилось не без труда, но все же сравнительно быстро. Марксу даже не пришлось ездить в Лейпциг. Фребель решился взять на себя издательство после того, как довольно состоятельный Руге вошел компаньоном в Литературное бюро и внес 6000 талеров. Марксу назначили редакторское жалованье в 500 талеров в год. С такими видами на будущее он обвенчался со своей Женни 19 июня 1843 г.

Место издания «Немецко-французского ежегодника» все еще не было установлено. Выбор колебался между Брюсселем, Парижем и Страсбургом. Эльзасский город больше всего улыбался молодой чете, но в конце концов, после того как Фребель и Руге предварительно побывали в Париже и в Брюсселе, решено было перенести издание в Париж. Правда, в Брюсселе печать была более свободна, чем в Париже, где действовали система залогов и сентябрьские законы; но зато в столице Франции редакция была ближе к немецкой жизни, чем в Брюсселе. Подбадривая Маркса, Руге писал ему, что в Париже он отлично проживет на 3000 франков или немногим больше.

Согласно своему намерению, Маркс провел первые месяцы своего брака в доме тещи, а в ноябре молодые переехали в Париж. Последний отголосок его пребывания на родине — письмо от 23 октября 1843 г. из Крейцнаха Фейербаху, которого он просил написать для первого номера «Ежегодника» критическую статью о Шеллинге. «Из вашего предисловия ко второму изданию „Сущности христианства“ я вижу, что у вас есть что сказать об этом вертопрахе. И это было бы превосходное начало. Г. Шеллинг необычайно ловко поймал на свою удочку французов, сначала слабого, эклектичного Кузена, а затем даже и гениального Леру. Для Пьера Леру и подобных ему Шеллинг все еще тот, кто заменил трансцендентный идеализм разумным реализмом и отвлеченное мышление живой мыслью, облеченной плотью и кровью, кто на место специальной философии поставил философию мироздания… И поэтому вы окажете большую услугу не только нашему изданию, но еще больше истине, если дадите в первом же номере журнала характеристику Шеллинга. Вы самый подходящий для этого человек, потому что вы — противоположность Шеллингу. Юношеская идея Шеллинга, скажем, даже искренняя — лучше предполагать хорошее о своем противнике, — но для осуществления ее у него не было иных данных, кроме воображения, иной энергии, кроме тщеславия, иных возбудителей, кроме опиума, иного органа, кроме женской восприимчивости. Эта искренняя юношеская идея Шеллинга претворена вами в истину, в действительность, сделалась мужественно подлинной… Я поэтому считаю вас необходимым, естественным, призванным их величествами природой и историей противником Шеллинга…» До чего приветливо написано это письмо, и как ярко горит в нем радостная надежда на великую борьбу!

Но Фейербах колебался. Он сначала выражал и Руге свое сочувствие его новому журналу, но потом отказался от сотрудничества; и ссылка на его же «галло-германский принцип» не убедила его. Его писания более всех других возбудили гнев властей, и полицейская дубинка убивала свободу философской мысли, поскольку она еще существовала в Германии; философская оппозиция принуждена была поэтому спасаться бегством за границу, если не хотела трусливо сдаться.

Сдаваться Фейербах, конечно, не хотел, но он не решался и на смелый прыжок в волны, омывавшие немецкую мертвую землю. День, когда Фейербах дал хотя дружественный и участливый, но все же отрицательный ответ на пламенный призыв Маркса, был его черным днем. С этого дня он обрек себя и на духовное одиночество.

Глава 3. Парижское изгнание

«Немецко-французские ежегодники»

Новый журнал родился не под счастливой звездой: только один двойной выпуск его вышел в конце февраля 1844 г.

«Галло-германский принцип», или, как его переименовал Руге, «интеллектуальный союз между немцами и французами», не осуществлялся на деле; «политический принцип Франции» пренебрегал немецким приданым, «логической проницательностью» гегелевской философии, вместо того чтобы пользоваться ею, как надежным компасом в сферах метафизики, и Руге видел, как французы носились по ним без руля, по воле ветра и волн.

Правда, если, по свидетельству Руге, предполагалось привлечь прежде всего Ламартина, Ламенэ, Луи Блана, Леру и Прудона, то уже этот список был сам по себе достаточно пестрый. Некоторое представление о немецкой философии имели из них только Леру и Прудон, из которых первый жил в провинции, а второй временно забросил писательство и углубился в изобретение наборной машины. Другие же отказались от сотрудничества по тем или иным религиозным соображениям. Отказался даже Луи Блан, считая, что атеизм в философии порождает анархизм в политике.

Зато журнал приобрел видный штаб немецких сотрудников; вместе с издателями в него вошли Гейне, Гервег, Иоганн Якоби из имен первого ранга, а затем заметные люди из числа менее известных, как, например, Мозес Гесс и Ф. К. Бернайс, молодой пфальцский юрист, не говоря о самом молодом из сотрудников, Фридрихе Энгельсе. После многократных литературных разбегов он вышел здесь впервые в бой с открытым забралом и в сверкающих доспехах. Но и эта группа была достаточно пестрая; многие из сотрудников весьма мало смыслили в гегелевской философии и еще менее в ее «логической проницательности». И прежде всего между двумя издателями вскоре произошел раскол, сделавший невозможной всякую дальнейшую совместную работу.

Первый двойной выпуск журнала, оставшийся единственным, открылся «Перепиской» между Марксом, Руге, Фейербахом и Бакуниным, молодым русским, который примкнул в Дрездене к Руге и поместил в «Немецком ежегоднике» статью, обратившую на себя большое внимание. Переписка состояла из восьми писем, подписанных инициалами авторов; из них три письма были Маркса, три Руге и по одному Фейербаха и Бакунина. Руге назвал впоследствии эту «Переписку» драматической сценой своего сочинения, добавив, что он пользовался для нее «отчасти отрывками подлинных писем». Он включил «Переписку» в собрание своих сочинений, но с весьма характерными большими искажениями и опустив последнее письмо за подписью Маркса, хотя в нем смысл всей «Переписки». Содержание писем не оставляет никаких сомнений в подлинном авторстве тех, чьи инициалы значатся в подписях, и, поскольку «Переписка» представляет собой нечто цельное, первая скрипка в этом концерте принадлежала Марксу; бесспорно, однако, что Руге обработал по-своему и его письма, как и письма Бакунина и Фейербаха.

Марксу принадлежит в «Переписке» заключительное слово, и он же начинает ее очень внушительным аккордом. Романтическая реакция, говорит он, ведет к революции; государство — нечто слишком значительное, чтобы превращать его в арлекинаду. Корабль, нагруженный глупцами, быть может, и продержится некоторое время, предоставленный воле ветра, но будет неизбежно настигнут своей судьбой, именно потому, что глупцы об этом не думают. Руге ответил ему длинной иеремиадой о неизбытном овечьем терпении немецких филистеров; письмо его «полно обвинений и безнадежности», как он сам потом говорил о нем или как ему более вежливо тотчас же ответил Маркс: «Ваше письмо — прекрасная элегия, захватывающая дух похоронная песнь, но оно совершенно не политическое». Если филистеру принадлежит мир, то стоит изучить этого господина мира. Филистер, однако, лишь постольку господин мира, поскольку он заполняет его своим присутствием, как черви заполняют труп; и до тех пор, пока филистеры определяют собою состав монархии, и монарх тоже лишь король филистеров. Новый прусский король, более развитой и живой, чем его отец, хотел поднять филистерское государство, не меняя его основу; но пока пруссаки оставались такими же, какими были, ему не удавалось превратить ни себя, ни своих подданных в настоящих свободных людей. Это вызвало возврат к старому окостенелому государству слуг и рабов. Но столь отчаянное положение рождает новые надежды. Маркс указывает на неспособность господ и на инертность слуг и подданных, которые предоставили все на волю Божию, хотя одних этих данных достаточно, чтобы вызвать катастрофу. Он указывает на врагов филистерства, на всех мыслящих и страдающих людей, которые пришли к соглашению между собой, и даже на пассивное размножение подданных старого образца, так как оно вербует с каждым днем рекрутов для нового человечества. Еще быстрее приводит система наживы и торговли, собственности и эксплуатации к ломке внутри современного общества, и старый строй не имеет возможности оздоровить жизнь, ибо он вообще не исцеляет и не созидает, а только существует и пользуется всем. И задача сводится к тому, чтобы окончательно обличить старый мир и созидать новый.

Бакунин и Фейербах писали Руге тоже каждый по-своему в ободряющем тоне. Руге заявляет в ответном письме, что «Новый Анахарзис и новые философы» убедили его. Фейербах сравнил гибель «Немецких ежегодников» с падением Польши, когда усилия немногих были тщетны в трясине разлагавшейся национальной жизни; в ответ на это Руге говорит в одном письме к Марксу: «Да! Подобно тому, как не спасает Польшу католическая вера и дворянская свобода, и нас не могла освободить богословская философия и аристократическая наука. Мы не можем продолжать наше прошлое иным путем, кроме решительного разрыва с ним. „Ежегодники“ погибли, гегелевская философия принадлежит прошлому. Мы хотим основать свой орган в Париже и будем судить в нем самих себя и всю Германию с полной свободой и неумолимой искренностью». Он обещает позаботиться о материальной стороне издания и просит Маркса высказаться о плане журнала.

Марксу принадлежит как первое, так и последнее слово в «Переписке». Совершенно ясно, говорит он, что нужно создать новый сборный пункт для действительно мыслящих и независимых людей. Но если для всех очевидно, откуда идет движение, то тем больше недоумений относительно того, куда оно направляется. «Не в том только дело, что началась общая анархия среди реформаторов, но каждый должен сознаться и перед самим собой, что не имеет точного представления о том, к чему следует стремиться. В том, однако, и заключается преимущество нового направления, что у нас нет догматических предрешений о мире, и мы хотим обрести новый мир путем критики старого. До сих пор разрешение всех загадок лежало в портфелях у философов, и глупому эзотерическому миру стоило только разинуть пасть, чтобы ему летели в рот жареные утки абсолютного знания. Философия приобщилась к миру; это наиболее убедительно явствует из того, что философское сознание не только внешним образом, но и внутренне по существу втянуто в муку борьбы.

Если не наше дело — сооружать будущее и решать все на вечные времена, то тем определеннее наша непосредственная задача. Она заключается в беспощадной критике всего существующего, беспощадной в том смысле, что она не должна бояться конечных выводов, к которым приходит, так же как не должна страшиться и столкновений с существующими властями».

Маркс не намеревался водружать никакой догматический стяг, и коммунизм в том смысле, как его излагали Кабе, Дезами, Вейтлинг, был тоже догматической абстракцией в его глазах. Главный интерес современной Германии, по его словам, заключается в религии и затем в политике, и не следует противопоставлять им вымышленный строй, как в «Путешествии в Икарию», а нужно исходить из них, каковы они ни на есть.

Маркс опровергает «рьяных социалистов», которые считают политические вопросы совершенно ничтожными. Из столкновений политической государственности, из противоречия между идеальным назначением государства и его реальными предпосылками и вырабатывается всюду социальная истина. «Ничто поэтому не мешает нам исходить в нашей критике из критики политической, из партийности в политике, и тем самым примкнуть к подлинной борьбе. Тогда мы выступим не как доктринеры, предлагающие миру новый принцип: „Вот, мол, истина, и преклони перед нею колени“. Мы раскрываем миру новые принципы исходя из принципов существующего. Мы не говорим миру: „Оставь свою борьбу — она ни к чему не ведет; мы дадим тебе истинные лозунги борьбы“. Вместо того мы показываем миру, из-за чего он, в сущности, борется, а сознание есть нечто такое, что неизбежно усваивается, хотя бы против желания». Маркс сводит таким образом программу нового журнала к следующей формуле: самовразумление (критическая философия) времени для уяснения своих стремлений и желаний.

К «самовразумлению» пришел, однако, только Маркс, а не Руге. Уже «Переписка» показала, что вожаком был Маркс, а Руге только шел, куда его вели. К тому же Руге заболел, приехав в Париж, и не мог принимать деятельного участия в редактировании журнала. Это парализовало его редакторские способности, наиболее нужные, по его мнению, для дела, так как Маркса он считал слишком «обходительным» для редакторства. Руге не имел возможности придать журналу тот вид и то направление, которое считал наиболее подходящим, и даже не мог поместить в нем свою статью. Все же при выходе первого выпуска он еще не относился к журналу вполне отрицательно. Он находил, что «многое в нем замечательно и наверно вызовет большой интерес в Германии», но прибавлял с упреком, что «наряду с этим преподнесено несколько „необтесанных вещей“»; он бы непременно внес в них поправки, а их взяли впопыхах, без всяких изменений. Журнал, по всей верояти, продолжал бы выходить, если бы этому не помешали внешние обстоятельства.

Прежде всего очень быстро истощились средства Литературного бюро, и Фребель заявил, что не может продолжать дело. Затем, при первом известии о выходе в свет «Немецко-французских ежегодников», прусское правительство начало поход против журнала. Оно, правда, не встретило при этом сочувствия даже у Меттерниха, не говоря о Гизо, и вынуждено было ограничиться оповещением обер-президентов всех провинций циркуляром от 18 апреля 1844 г., что «Ежегодники» представляют собою покушение на государственную измену и оскорбление величества; обер-президентам предписывалось отдать конфиденциальные распоряжения полицейским властям, чтобы они задержали Руге, Маркса, Гейне и Бернайса при их вступлении на прусскую территорию и захватили их бумаги. Это было еще довольно невинно, ибо нюрнбергцы никого не вешают, прежде чем не захватят его в свои руки. Но нечистая совесть прусского короля была опасна тем, что со злобным страхом охраняла границы. На одном рейнском пароходе захвачено было сто экземпляров «Ежегодников», у Бергцаберна на французско-пфальцской границе значительно более двухсот. Это были очень чувствительные подзатыльники при сравнительно ограниченном числе экземпляров, имевшихся в распоряжении.

При возникновении внутренних трений они всегда легко обостряются из-за внешних осложнений. По свидетельству Руге, внешние затруднения и ускорили или даже вызвали его разрыв с Марксом. Это вполне допустимо ввиду того, что Маркс отличался величественным равнодушием к денежным вопросам, а Руге был подозрителен, как лавочник. Он не стеснялся выплачивать Марксу жалованье, которое ему полагалось, по меновой системе — экземплярами «Ежегодников», но сам приходил в величайшее волнение при одном только мнившемся ему предположении, что он пожелает рисковать своим состоянием и возьмет на себя дальнейшее издание журнала, несмотря на свою неопытность в книжном деле. К самому себе Маркс действительно предъявил такое требование в подобных обстоятельствах, но от Руге он едва ли этого ожидал. Возможно, что он советовал не бросать ружье в кусты после первого же промаха; но Руге, который уже выходил из себя, когда предполагали, что он пожертвует пару франков на издание сочинений Вейтлинга, увидел в совете Маркса опасное посягательство на свой кошелек.

Кроме того, Руге выяснил сам главную причину разрыва, указав, что непосредственным поводом послужил спор о Гервеге. Руге, «быть может, действительно, с излишней горячностью», по его словам, назвал Гервега «негодяем», а Маркс настойчиво говорил о «великом будущем» Гервега. Руге оказался прав; «великого будущего» Гервег не достиг, а его тогдашний образ жизни в Париже был, несомненно, предосудительный; даже Гейне очень резко его осуждал, и Руге признает, что Марксу он тоже не доставлял большой радости. Все же лучше ошибаться в благородном смысле, как «запальчивый» и «едкий» Маркс, нежели гордиться своей жуткой инстинктивной подозрительностью, как «добродетельный» Руге; для Маркса дело шло о революционном поэте, а для Руге — о мещанской безупречности.

Такова была более глубокая основа незначительного инцидента, навсегда разъединившего этих двух людей. Для Маркса разрыв с Руге не имел такого существенного значения, как, например, его позднейшие разногласия с Бруно Бауэром или Прудоном. Как революционер, он, вероятно, еще задолго до того был раздражен против Руге, а спор о Гервеге, если он был действительно таков, как описывает Руге, окончательно вывел его из терпения.

Для того чтобы ознакомиться с тем, что было самого лучшего в Руге, следует прочесть его «Воспоминания», изданные им двадцать лет спустя. Четыре тома их доходят до гибели «Немецких ежегодников», до того времени, когда жизнь Руге была образцом для литературного авангарда школьных учителей и студентов, представителей буржуазии, жившей мелким торгашеством и большими иллюзиями. «Воспоминания» содержат много очаровательных жанровых картинок детских лет Руге, выросшего в равнинах Рюгена и передней Померании; они воссоздают также бодрое время студенческих союзов и время жестокой травли демагогов и описывают это время с живостью, не превзойденной в немецкой литературе. Но, к несчастию для Руге, «Воспоминания» его вышли в свет уже тогда, когда немецкая буржуазия отбросила высокие иллюзии и занялась крупным торгашеством. Книга Руге прошла поэтому почти незамеченной, в то время как другое произведение в том же роде, но гораздо менее значительное не только в историческом, но и в литературном отношении, «Ut mine Festungstid» Рейтера, вызвало бурные восторги. Руге был подлинный участник студенческих союзов, а Рейтер лишь случайно затесался туда в качестве весельчака бурша; но буржуазия уже заигрывала в то время с прусскими штыками, и ей поэтому чрезвычайно нравился «золотой юмор» рейтеровских шуток о гнусном произволе в травле демагогов. Она предпочитала шутки Рейтера «дерзкому юмору» Руге, который, по меткому выражению Фрейлиграда, доказывал, что негодяи не одолели его, а казематы дали ему свободу.

Но именно в живых описаниях Руге и чувствуется, что предмартовский либерализм, несмотря на высокие фразы, был все же чистым филистерством, и глашатаи его в конце концов оставались филистерами. Руге еще наиболее пылкий среди них, и в пределах чисто идеологических он боролся с достаточным мужеством. Но именно его пылкость и была причиной резкого поворота назад, когда в Париже перед ним предстали великие противоречия современной жизни.

Если он и примирялся с социализмом, поскольку видел в нем забаву человеколюбивых философов, то коммунизм парижских ремесленников вызвал в нем панический буржуазный ужас — даже не за свою шкуру, а за свой кошелек. В «Немецко-французских ежегодниках» он прочел отходную философии Гегеля, а в течение того же еще 1844 г. приветствовал самое причудливое порождение этой философии, книгу Штирнера, как освобождение от коммунизма, глупейшей из всех глупостей нового христианства, проповедуемого глупцами, осуществление которого привело бы к гнусной жизни в овечьих загонах.

Маркс и Руге расстались навсегда.

Философские перспективы

«Немецко-французские ежегодники» оказались, таким образом, мертворожденным ребенком. Так как издатели все равно никак не могли долго идти рука об руку, то было безразлично, когда и как они разойдутся. Лучше даже, что это произошло скоро. Достаточно было того, что Маркс сделал большой шаг вперед в своем «самовразумлении».

Он напечатал в журнале две статьи — «Предисловие к критике гегелевской философии права» и разбор двух книг Бруно Бауэра по еврейскому вопросу. Статьи эти, затрагивавшие разные области интересов, связаны между собой идейным содержанием. Свою критику гегелевской философии права Маркс основывал впоследствии на утверждении, что ключ к пониманию исторического развития лежит не в восхваляемом Гегелем государстве, а в пренебрегаемом им обществе, и об этом говорится даже более обстоятельно во второй статье, нежели в первой.

В другой перспективе эти две статьи относятся одна к другой как средства и цель. Первая дает философский очерк пролетарской классовой борьбы, вторая — философский очерк социалистического общества. Но обе статьи не выпалены как из ружья, а свидетельствуют о строгой логической последовательности в духовном развитии автора. Первая статья примыкает непосредственно к Фейербаху, утверждая, что он по существу завершил критику религии, предпосылку всякой другой критики. Человек создает религию, а не религия человека. Но человек — так приступает Маркс к собственному рассуждению — не отвлеченное, ютящееся вне мира существо. Человек — это мир человека, государство, общество, и они создают религию, как опрокинутое миросознание, ибо они сами опрокинутый мир. Борьба против религии становится, таким образом, борьбой против того мира, духовным ароматом которого является религия. И задача истории, после того как исчезла потусторонность истины, заключается в том, чтобы установить истину посюсторонности. Критика неба превращается тем самым в критику земли, критика религии — в критику права, критика богословия — в критику политики.

В Германии эту историческую задачу может разрешить только философия. Если отрицать состояние, создавшееся в Германии в 1843 г., то мы находимся, по французскому летосчислению, едва ли даже еще в 1789 г. и уж никак не в фокусе современности. Если подвергнуть критике современную политически социальную действительность, то она окажется вне немецкой действительности, ибо иначе она занялась бы тем, что ниже ее объекта. Как пример того, что задачей немецкой истории, как неумелого рекрута, было пока еще проходить устаревшие исторические упражнения, Маркс указывает на одну из «главных задач настоящего времени» — на отношение промышленности и вообще мира богатства к политике.

Этот вопрос интересует немцев лишь в виде покровительственных пошлин, запретительных тарифов, национальной экономии. В Германии лишь приступают к тому, что во Франции и Англии начинает приходить к концу. Старые разлагающиеся условия, против которых в этих странах уже ведется теоретический поход, которые там еще терпят только так, как терпят цепи, в Германии приветствуются, как восходящая заря прекрасного будущего. В то время как во Франции и Англии основной задачей является политическая экономия, или господство общества над богатством, задача эта в Германии гласит: национальная экономия, или господство частной собственности над национальностью. Там речь идет о разрешении задачи, а тут еще только затягивают узел.

Но если не в историческом отношении, то философски немцы вполне слиты с современностью, и критика немецкой правовой и государственной философии, наиболее последовательно разработанной Гегелем, ведет в самый центр жгучих современных вопросов. Маркс устанавливает в своей статье определенное отношение как к двум направлениям, которые шли рядом в «Рейнской газете», так и к Фейербаху. Последний швырнул философию в старый хлам, а Маркс говорит, что для того, чтобы в дальнейшем развитии исходить из подлинных жизненных начал, не следует забывать, что истинный зародыш жизни немецкого народа гнездился до сих пор только под оболочкой его черепа. «Хлопчатобумажным рыцарям и героям железа» он говорит: вы совершенно правы, упраздняя философию, но ее нельзя уничтожить иначе, чем претворив в действительность. А старому своему другу Бауэру и его последователям он говорит обратное: вы совершенно правы, что осуществляете философию, но нельзя осуществить ее, тем самым не упразднив.

Критика философии права приходит к задачам, для разрешения которых есть только одно средство: осуществление на деле. Сможет ли Германия прийти к практическому осуществлению, соответствующему высоте принципа, то есть к революции, которая поднимет ее не только на равную высоту с современными народами, но и на человеческую высоту ближайшего будущего этих народов? Как перескочить ей отчаянным прыжком не только через свои собственные преграды, но и через границы, поставленные современным народам, когда в действительности она ощущает их преграды как освобождение от своих действительных преград.

Оружие критики не может, конечно, заменить критику оружия; материальная сила должна быть свергнута материальной же силой; но и теория становится материальной силой, когда она захватывает массы. А теория захватывает массы, когда становится радикальной. Но радикальная революция нуждается все же в пассивном элементе, в материальной основе: теория осуществляется народной массой, лишь поскольку она осуществляет потребности массы. Недостаточно того, чтобы мысль влекла к осуществлению; нужно, чтобы действительность наталкивала на мысль. Но это, по-видимому, отсутствует в Германии, где различные круги пребывают в эпических отношениях, не доходя до драматических столкновений. Даже нравственное самочувствие германского среднего класса основано на сознании, что он представляет собой общую филистерскую посредственность всех других классов. И каждый круг буржуазного общества в Германии переживает поражение, прежде чем праздновать победу, проявляет свою душевную узость, прежде чем ему удается проявить высоту духа: таким образом, каждый класс, не успев еще начать борьбу с классом, стоящим выше его, сам уже оказывается вовлеченным в борьбу с классом, стоящим ниже его.

Это, однако, не доказывает еще, что в Германии невозможна радикальная, общечеловеческая революция. Невозможна в ней лишь половинчатая, исключительно политическая революция, в которой остаются нетронутыми столбы здания. Для такой революции в Германии нет необходимых предпосылок: с одной стороны, нет класса, который исходя из своего особого положения предпринял бы эмансипацию общества и освободил все общество, хотя и в предположении, что все общество находится в равных условиях с этим классом, то есть, например, имеет деньги, владеет образованием или может наживать сколько угодно. С другой стороны, в Германии нет класса, в котором были бы сосредоточены все недостатки общества, нет социальной среды, составляющей своим существованием явное преступление всего общества, так что освобождение от этой среды ощущается как общее самоосвобождение. Отрицательно-всеобщее значение французского дворянства и французского духовенства вызвало положительно всеобщее значение граничащей с ними и выступившей против них буржуазии.

Из невозможности половинчатой революции Маркс заключает о «положительной возможности» революции радикальной. На вопрос, в чем эта возможность состоит, он отвечает: «В образовании класса с радикальной спайкой, класса буржуазного общества, который не есть класс буржуазного общества, сословия, которое является уничтожением всех сословий, общественного слоя, который имеет всемирный характер, потому что страдания его всемирны, который не требует для себя никаких особых прав, ибо по отношению к нему попраны не его особые права, а всяческая справедливость, который призывает к борьбе во имя человеческих, а не исторических прав и стоит не в одностороннем противоречии к последствиям, а во всестороннем противоречии к предпосылкам германской государственной сущности, — словом, такого общественного слоя, который, для того чтобы освободиться самому, должен непременно освободиться от всех других общественных слоев и тем самым освободить все остальные слои и, являя собою полное крушение человека, лишь тогда вновь обретет себя, когда восстановит полностью человека в человеке. Это уничтожение общества и есть пролетариат». Он только начинает нарождаться в Германии; как следствие развивающегося промышленного движения, ибо не естественно возникающая, а искусственно насажденная бедность создает пролетариат, не механически придавленная тяжестью общества человеческая масса, а та, которая порождена бурным разрушением общества и главным образом уничтожением среднего сословия. Само собой разумеется, однако, что и естественно нарастающая бедность, и христианско-германское крепостничество тоже постепенно пополняют ряды пролетариата.

Так же как философия обретает в пролетариате свое физическое орудие, так и пролетариат обретает в философии духовное орудие, и как только молния мысли глубоко западет в эту наивную народную почву, то свершится эмансипация немца и превращение его в человека. Философия не может осуществиться в действительности без упразднения пролетариата, пролетариат не может упразднить себя без осуществления философии. Когда выполнятся все внутренние условия, то немецкий день воскресения будет возвещен криком галльского петуха.

По форме и содержанию эта статья стоит в первом ряду сохранившихся юношеских произведений Маркса. Беглый очерк основного ее содержания не может дать и отдаленного понятия о переливающем через край обилии мыслей, которые Маркс умеет укладывать в эпиграмматически сжатую форму. Немецкие профессора усматривают в этом гримасы стиля и крайнее безвкусие, но доказывают таким суждением лишь свое собственное уродство и безвкусие. Правда, и Руге уже считал «эпиграммы» этой статьи слишком «искусственными» и упрекал Маркса в «бесформенности и чрезмерной ухищренности формы»; но все же он открыл в статье «критический талант, который иногда переходит в чрезмерный задор диалектики». Это суждение вполне справедливое. Маркс часто сам наслаждался в молодые годы звоном своего острого и тяжело разящего оружия. Задор — свойство гениальной молодости.

Статья раскрывает только философские перспективы будущего. Никто более логично не доказал, чем Маркс в позднейшие годы, что ни один народ не может перескочить отчаянным прыжком через необходимые ступени своего исторического развития. Но его твердая рука выводит в этой статье не столько неверные, как скорее туманно намечающиеся очертания будущего. Каждое событие в частности складывалось по-иному, но в общем все происходило так, как он предсказал. Об этом свидетельствует история немецкой буржуазии и история немецкого пролетариата.

О еврейском вопросе

Не такой захватывающей по форме, но почти еще более значительной по силе критического анализа была вторая статья Маркса в «Немецко-французских ежегодниках». В этой статье Маркс изучает разницу между человеческой и политической эмансипацией по поводу двух работ Бруно Бауэра по еврейскому вопросу.

Этот вопрос не опустился еще в то время до низин юдофобских и юдофильских толков нашего времени. Целый класс населения, приобретавший все большую силу, как влиятельная часть торгового и ростовщического капитала, лишен был из-за своей религии всех гражданских прав или же пользовался только благодаря своему ростовщичеству особыми привилегиями; знаменитейший представитель «просвещенного абсолютизма», философ из Сан-Суси, подал в этом смысле назидательный пример: он предоставил денежным евреям, которые помогали ему в подделке денег и других сомнительных финансовых операциях, «свободу банкиров-христиан».

В то же самое время философу Моисею Мендельсону он только разрешал проживать в его владениях, и то не потому, что Мендельсон был философ и стремился ввести свою «нацию» в духовную жизнь Германии, а потому, что он служил бухгалтером у привилегированного денежного еврея. Лишившись этого места, Мендельсон оказался бы вне покровительства закона.

Но и буржуазные просветители, за немногими исключениями, не слишком возмущались преследованием целого класса населения за его религиозные убеждения. Иудейская вера была им ненавистна как образец религиозной нетерпимости, научившей и христиан «травить людей»; сами же евреи не обнаруживали ни малейшего интереса к гражданскому просвещению. Они восхищались просветительной критикой христианского вероучения, которое сами издревле проклинали, но обвиняли в измене идеям человечества всякого, кто подходил с такой же критикой к еврейской религии. Они требовали политической эмансипации еврейства, но не в смысле равноправия, не с намерением отказаться от своего обособленного положения, а скорее с намерением укрепить это положение, и были всегда готовы поступиться либеральными принципами, если таковые противоречили каким-нибудь обособленным еврейским интересам.

Критика религии, начатая младогегельянцами, естественным образом распространялась и на иудейство, к которому они относились как к подготовительной ступени христианства. Фейербах видел в еврействе религию эгоизма. «Евреи сохранились в своей обособленности и по нынешний день. Их основной принцип, их Бог — самый практичный принцип в мире; это эгоизм в образе религии. Эгоизм собирает, сосредоточивает человека на самом себе, но ведет к идейной ограниченности, ибо человек становится равнодушным к всему, что не относится непосредственно к его собственному благосостоянию». В том же духе рассуждает Бруно Бауэр, когда говорит, что евреи вгнездились в щели и расселины буржуазного общества для эксплуатации его шатких элементов, подобно богам Эпикура, которые жили в промежуточных пространствах мира, где они избавлены от определенной работы. Еврейская религия, по словам Бруно Бауэра, животное лукавство и хитрость, которыми удовлетворяются чувственные потребности. Евреи искони веков противились историческому прогрессу и создали себе в своей ненависти ко всем народам самую странную и самую ограниченную народную жизнь.

Но если Фейербах исходил в своем толковании еврейской религии из сущности еврейской натуры, то Бруно Бауэр рассматривал этот вопрос все же еще сквозь богословские очки, хотя Маркс и хвалил основательность, смелость и проникновенность его исследований по еврейскому вопросу. Как и христиане, евреи обретут свободу лишь тогда, когда преодолеют свою религию. Христианское государство не может по своей религиозной сущности эмансипировать евреев, но и религиозная сущность евреев препятствует их эмансипации. Христиане и евреи должны перестать быть христианами и евреями, если хотят быть свободными. Но так как иудейство, как религия, отстало от опередившего его в религиозном отношении христианства, то путь еврея к освобождению более трудный и длинный, нежели путь христианина. По мнению Бауэра, евреи должны сначала проделать опыт христианства и пройти через гегелевскую философию, и тогда только им откроется путь к свободе.

Маркс возражает на это, что недостаточно исследовать, кому надлежит освобождать, а кому быть освобожденным; критика должна задаться вопросом, о какой эмансипации идет речь: о политической или человеческой. Евреи, как и христиане, обрели в некоторых государствах полную политическую эмансипацию, что не значит, однако, что они эмансипированы в человеческом смысле. Отсюда следует, что есть разница между эмансипацией в политическом и человеческом смысле.

Сущность политической эмансипации представлена полным развитием современного государства, и это государство вместе с тем и совершенное христианское государство, ибо христианско-германское государство, государство привилегированных, еще несовершенное; оно еще богословское, еще не выявившееся в своей политической чистоте. Политическое же государство в своем высшем развитии не требует ни от еврея уничтожения еврейства, ни от человека вообще уничтожения религии; оно эмансипировало евреев и по существу своему должно их эмансипировать. Там, где государственный строй определенно устанавливает независимость политических прав от религиозных убеждений, там человека, не имеющего религиозных убеждений, не считают порядочным человеком. Таким образом, религия не противоречит завершенности государства. Политическая эмансипация еврея, христианина, вообще человека религиозных убеждений является эмансипацией государства от еврейства, от христианства, вообще от религии. Государство может освободиться от всякого ограничения, в то время как человек еще не будет от него свободен, и в этом предел политической эмансипации.

Маркс развивает эту мысль еще дальше. Государство, как государство, отрицает частную собственность; человек политически провозглашает уничтожение частной собственности тем, что отменяет ценз для активного и пассивного избирательного права, как это было сделано во многих североамериканских штатах. Государство, как таковое, уничтожает различие рождения, сословий, образования и занятий, заявляя, что все это не политические различия, и призывая каждого члена народа к одинаковому участию в народной власти, не касаясь этих различий. И тем не менее государство предоставляет частной собственности, образованию и роду занятий существовать по-своему, то есть существовать как частная собственность, как образование, как занятие и проявлять свои особенности. Государство не только не уничтожает эти фактические различия, а само живет только при условии их существования; оно ощущает себя политическим государством и проявляет свою всеобщность только в противоположность к этим своим составным частям. Совершенное политическое государство представляет по своему существу родовую жизнь человечества в противоположность его материальной жизни. Все предпосылки этой эгоистической жизни продолжают существовать вне сферы государственной жизни в гражданском обществе, но как свойства гражданского общества. Отношение политического государства к его предпосылкам, и материального свойства, как частная собственность, и духовного, как религия, заключается в столкновении общих и частных интересов. Столкновение человека, как исповедующего особую религию, с его принадлежностью к государству как гражданина, и с другими людьми как членами общины сводится к расколу между политическим государством и гражданским обществом.

Гражданское общество — основа современного государства, как древнее рабство было основой древнего государства. Современное государство подтвердило свое происхождение тем, что провозгласило общие человеческие права, пользование которыми должно быть предоставлено евреям так же, как пользование политическими правами. Общие человеческие права утверждают эгоистическую гражданскую личность и безудержное движение духовных и материальных элементов, составляющих содержание его житейского положения, содержание современной гражданской жизни. Общие человеческие права не освобождают человека от религии, а дают ему свободу религии; они не освобождают его от собственности, а дают ему свободу собственности; они не освобождают его от приобретения, а предоставляют ему свободу промышленности. Политическая революция создала гражданское общество, разрушив пестроту феодального быта, все сословия, корпорации, цехи, в которых сказывалась оторванность народа от общинности; она создала политическое государство как общее дело, как действительное государство.

Маркс следующим образом формулирует свою мысль: «Политическая эмансипация сводит человека, с одной стороны, на члена гражданского общества, на эгоистически независимую отдельную личность, с другой стороны, на гражданина государства, на моральную личность. Только тогда, когда истинно индивидуальный человек поглотит в себе отвлеченного гражданина государства и, как индивидуальная личность, сделается родовой единицей в своей эмпирической жизни, в своей индивидуальной работе, в своих индивидуальных обстоятельствах, только когда человек воспримет свои собственные силы как силы общественные, соответствующим образом организует их и не будет более отделять от себя общественную силу в образе силы политической, только тогда осуществится человеческая эмансипация».

Оставалось еще рассмотреть утверждение, что христианин восприимчивее к эмансипации, нежели еврей, как утверждал Бауэр исходя из еврейской религии. Маркс примыкает к Фейербаху, который объяснял еврейскую религию свойствами евреев, а не выводил свойства евреев из еврейской религии. Но он идет дальше Фейербаха и выясняет тот обособленный элемент общественности, который отражается в еврейской религии. В чем житейская основа еврейства? В практических потребностях, в своекорыстии. В чем житейское богопочитание еврея? В купле-продаже. Что его божество в жизни? Деньги. «Значит, эмансипация от купли-продажи и денег, то есть от практического реального еврейства, была бы самоэмансипацией нашего времени. Такая организация общества, которая уничтожила бы предпосылки купли-продажи и тем самым возможность ее, сделала бы существование еврея как еврея невозможным. Его религиозное сознание растворилось бы, как пар, в живительном воздухе общественности. С другой стороны, когда сознанию еврея раскрывается ничтожество его практического существа и он стремится уничтожить его, то этим он содействует, исходя из своего прежнего развития, общей человеческой эмансипации и обращается против высшего практического выражения человеческого самоотчуждения». Маркс видит в еврействе общий современный антисоциальный элемент; историческое развитие, в котором евреи усердно соучаствовали в дурном смысле, возвело его на его теперешнюю высоту, где он неизбежно должен раствориться.

Маркс достиг двоякого результата в своей статье. Он заглянул в основу соотношений между обществом и государством. Государство не есть, как думал Гегель, действительность нравственной идеи, абсолютно разумное и абсолютная самоцель; оно должно, напротив того, довольствоваться несравненно более скромной задачей и защищать анархию поставившего его своим стражем гражданского общества: общую борьбу человека против человека, личности против личности, войну всех отдельных личностей, еще более отделенных одна от другой своей индивидуальностью, друг против друга, общее безудержное движение стихийных жизненных сил, освобожденных от феодальных тисков, фактическое рабство, лишь кажущееся свободой и независимостью отдельной личности; она принимает безудержное движение своих отчужденных жизненных элементов, таких как собственность, промышленность, религия, за свою собственную свободу, в то время как это скорее полное рабство и бесчеловечие.

Затем Маркс выяснил, что религиозные злобы дня имеют лишь общественное значение. Развитие еврейства он усматривает не в его религиозном учении, а в промышленной и коммерческой практике и видит в еврейской религии фантастическое ее отражение. Так как гражданское общество всецело проникнуто коммерческой еврейской сущностью, то евреи неотъемлемая часть этого общества и могут претендовать на политическое равноправие так же, как на общие человеческие права. Но человеческая эмансипация совершенно новая организация общественных сил — такая, при которой человек становится господином своих источников жизни. Тут, в смутных очертаниях, вырисовывается картина социалистического общества.

В «Немецко-французских ежегодниках» Маркс вспахивал еще только философское поле; но в бороздах, которые он проводил плугом критики, взошли зародыши материалистического понимания истории, и они быстро заколосились в лучах французской культуры.

Французская культура

Весьма вероятно, судя по обычным приемам работы Маркса, что обе свои статьи о философии права Гегеля и о еврейском вопросе он в общих чертах, по крайней мере, набросал, еще когда жил в Германии, в первые месяцы своего счастливого брака. Статьи эти касались задач Великой французской революции, и тем понятнее, что Маркс погрузился в историю этой революции, как только пребывание в Париже дало ему возможность исследовать источники ее; и не только источники предшествовавшей ей исторической эпохи, то есть французского материализма, но и источники последующей истории, французского социализма.

Париж того времени был вправе гордиться тем, что идет во главе буржуазной культуры. В Июльской революции 1830 г. французская буржуазия, после ряда мировых иллюзий и катастроф, упрочила наконец то, что начала в Великую революцию 1789 г. Ее таланты предавались покою, но в то время, когда еще далеко не было сломлено противодействие старых сил, выступили новые, и непрерывно бушевали духовные распри, как нигде в другом месте в Европе — всего менее в могильной тишине Германии.

Маркс ринулся полной грудью в эти бодрящие волны. В мае 1844 г. Руге писал Фейербаху — без намерения сказать этим нечто похвальное, что делает его свидетельство тем более достоверным, — что Маркс очень много читает и очень напряженно работает, но ничего не заканчивает, все обрывает и потом наново погружается в безбрежное море книг. Он пишет далее, что Маркс раздражителен и вспыльчив, в особенности после того, как дорабатывается до болезни и по три-четыре ночи не ложится спать. Он снова отложил критику философии Гегеля и хочет воспользоваться пребыванием в Париже, чтобы написать историю конвента. Руге говорит одобрительно об этом плане и сообщает, что Маркс собрал для своей истории много материала, установил верные исходные пункты, и это должно привести к плодотворным результатам.

Маркс не написал истории конвента, но это не опровергает показания Руге, а, напротив того, придает им еще больше достоверности. Чем глубже Маркс вникал в историческую сущность революции 1789 г., тем легче ему было отказаться от критики гегелевской философии как средства «самовразумления» относительно современных стремлений и борьбы; но тем менее мог он удовлетворяться историей конвента, который хотя и представляет собой наивысшее проявление политической энергии, политической силы и политического разума, но выказал себя бессильным по отношению к общественной анархии.

Кроме скудных упоминаний Руге, не сохранилось, к сожалению, никаких указаний на ход занятий Маркса весной и летом 1844 г. В общем, однако, легко представить себе, как эти занятия складывались. Изучение Французской революции натолкнуло Маркса на ту историческую литературу третьего сословия, которая возникла в эпоху реставрации Бурбонов. Она представлена была очень талантливыми писателями, и целью их было проследить историческое существование своего класса до XI в., чтобы изобразить историю Франции начиная со Средних веков как непрерывный ряд классовых столкновений. Этим историкам — он называет из них главным образом Гизо и Тьерри — Маркс обязан был своим знанием исторической сущности классов и классовой борьбы; с экономической анатомией этой борьбы он познакомился по сочинениям буржуазных экономистов, из которых указывает на Рикардо. Маркс сам всегда отрицал, что именно он открыл теорию классовой борьбы. Он только доказал, что существование классов связано с определенной исторической борьбой в развитии производства, что классовая борьба неминуемо приводит к диктатуре пролетариата, а эта диктатура составляет переход к уничтожению всякого классового различия и образованию общества, не разделенного на классы. Этот ход мыслей развивался у Маркса во время его парижского изгнания.

Самым блестящим и отточенным оружием, которым третье сословие боролось против господствующих классов, была в XVIII в. материалистическая философия. И ее Маркс усердно изучал во время своего парижского изгнания, не столько в том из ее двух течений, которое исходило от Декарта и уходило в естествознание, как в другом, примыкавшем к Локку и вливавшемся в общественные науки. Гельвеций и Гольбах, которые внесли материализм в теорию общественности и положили в основу своей системы естественное равенство умственных способностей всех людей, единство между успехами разума и успехами промышленности, природную склонность человека к добру, всемогущество воспитания, были тоже звездами, светившими молодому Марксу в его парижских работах. Он окрестил их учение «реальным гуманизмом» и применял то же название к философии Фейербаха, с той разницей, что материализм Гельвеция и Гольбаха сделался «социальной основой коммунизма».

Для изучения коммунизма и социализма, как Маркс возвестил уже в «Рейнской газете», в Париже представлялись самые широкие возможности. Его взорам предстала там картина почти ошеломляющего обилия мыслей и людей. Духовная атмосфера была насыщена социалистическими зародышами, и даже Journal des Débats, классический орган правящей денежной аристократии, получавший солидную поддержку от правительства, не имел возможности отстраниться от этого течения. Прикосновенность к нему проявлялась в этой газете, правда, лишь в печатании якобы социалистических бульварных романов Эжена Сю. Противоположный полюс представляли такие гениальные мыслители, как Леру, уже порожденный пролетариатом. Между ними стояли обломки сенсимонистов и деятельная секта фурьеристов во главе с Консидераном, имевшая свой орган в Мирной Демократии, христианские социалисты, как, например, католический священник Ламенэ или бывший карбонарий Бушэ, мелкобуржуазные социалисты, Сисмонди, Бюре, Пэкэр, Видаль, а затем игравшая не последнюю роль изящная литература; во многих выдающихся произведениях того времени, в песнях Беранже, в романах Жорж Санд, переливаются социалистические светотени.

Особенность всех этих реформаторов заключалась в том, что они рассчитывали на почитание и благоволение имущих классов и хотели путем мирной пропаганды убедить их в необходимости общественных реформ или переворотов. Социалистические системы порождены были разочарованиями Великой революции, но проповедники их отказывались идти той политической дорогой, которая привела к этим разочарованиям. Нужно было помочь страдающим массам, не умеющим постоять за себя. Рабочие восстания тридцатых годов потерпели поражения, и действительно, их решительнейшие вожди, такие люди, как Барбес и Бланки, не имели выработанной социалистической системы и не знали определенных практических путей к перевороту.

Но рабочее движение разрасталось тем сильнее, и Гейне провидящим взором поэта определил следующими словами порожденную такими условиями проблему: «Коммунисты единственная партия во Франции, которая заслуживает серьезного внимания. Я бы требовал такого же внимания к обломкам сенсимонизма, приверженцы которого все еще живы под разными вывесками, а также к фурьеристам, которые еще проявляют большую бодрость и энергию; но эти почтенные господа движимы только словами, и социальный вопрос для них только вопрос, только традиционное понятие. Ими не владеет демоническая сила необходимости; они — не те предопределенные слуги, при посредстве которых высшая мировая воля осуществляет свои необъятные решения. Рано или поздно рассеявшаяся семья сенсимонистов и весь генеральный штаб фурьеристов перейдут к растущему войску коммунизма, произнесут созидательное слово для определения неоформленной потребности и сыграют как бы роль отцов церкви». Так писал Гейне 15 июня 1843 г., не и прошло года, как явился в Париж человек, который выполнил то, что Гейне требовал на своем поэтическом языке от сенсимонистов и фурьеристов, то есть принес созидательное слово для определения неоформленной потребности.

Вероятно, еще в пределах Германии и рассуждая еще с философской точки зрения, Маркс высказался против организации будущего, против решения вопросов раз навсегда, против водружения догматического знамени и опровергал ярых социалистов, утверждавших, что совершенно недостойно заниматься политическими вопросами. Он доказывал, что недостаточно, чтобы мысль устремлялась к действительности, а необходимо, чтобы и действительность шла к мысли, и это поставленное им условие осуществилось. После того как было подавлено последнее рабочее восстание в 1839 г., рабочее движение и социализм стали сближаться в трех направлениях.

Прежде всего в демократически-социальной партии. С социализмом дело в ней обстояло довольно слабо, ибо она составилась из мелкобуржуазных и пролетарских элементов; лозунги, стоявшие на ее знамени, организация труда и право на труд были мелкобуржуазные утопии, которые нельзя было осуществить в капиталистическом обществе. В нем труд организован так, как этого требуют условия существования капиталистического общества, то есть в виде наемного труда; он необходимая предпосылка для капитала и уничтожится только с уничтожением капитализма. Точно так же обстоит дело с правом на труд. Оно может осуществиться только при общности владения орудиями производства, то есть путем уничтожения буржуазного общества, а главари партии, Луи Блан, Ледрю Ролен, Фердинанд Флокон, торжественно отказались подрубать корни буржуазного строя. Они не хотели быть ни коммунистами, ни социалистами.

Но при всей утопичности социальных целей этой партии она все же знаменовала собой решительный шаг вперед, благодаря тому что ступила на политический путь. Она заявила, что никакая социальная реформа не мыслима без политических реформ; завоевание политической власти — единственный рычаг для спасения страдающих масс. Она требовала общего избирательного права, и это требование встретило живой отголосок в пролетариате; он устал от заговоров и мятежей и искал более действительного оружия для своей классовой борьбы.

Еще большие толпы объединились вокруг знамени рабочего коммунизма, поднятого Кабэ. Он был первоначально якобинцем, но путем литературы, главным образом под влиянием «Утопии» Томаса Мора, перешел к коммунизму. Он исповедовал коммунизм столь же открыто, как его отрицала социальная демократическая партия, но сходился с нею в том, что признавал политическую демократию необходимой переходной стадией. Благодаря этому «Путешествие в Икарию», в котором Кабэ пытался обрисовать общество будущего, сделалось несравненно популярнее гениальных фантазий Фурье о будущем, хотя в остальном книга Кабэ несравнима с ними при узости своих построений.

Наконец пришло время, когда раздались звонкие голоса из лона пролетариата и ясно возвестили о том, что класс этот начинал достигать зрелости. Маркс знал Леру и Прудона, которые, как наборщики, принадлежали оба к рабочему классу, еще по «Рейнской газете» и обещал тогда основательно изучить их произведения. Последние его особенно интересовали ввиду того, что Леру и Прудон старались связать свои теории с немецкой философией, причем обнаруживали оба большое непонимание ее. О Прудоне Маркс сам свидетельствовал, что просвещал его относительно гегелевской философии во время их длинных бесед, часто просиживая с ним целые ночи. Они сошлись с тем, чтобы вскоре после того вновь разойтись; но после смерти Прудона Маркс охотно признавал, что первое выступление Прудона было мощным толчком, и сам он, несомненно, почувствовал этот толчок на себе. Первое произведение Прудона, в котором автор, отказавшись от всяких утопий, называл частную собственность причиной всех общественных зол и подверг ее основательной и беспощадной критике, Маркс считал первым научным манифестом современного пролетариата.

Все эти направления подготовили путь к слиянию рабочего движения с социализмом; но так как многое в них противоречило одно другому, то каждое после первых шагов наталкивалось на новые противоречия. Марксу прежде всего важно было после изучения социализма перейти к изучению пролетариата. В июле 1844 г. Руге писал одному общему их другу в Германии: «Маркс погрузился в здешний немецкий коммунизм — конечно, только в смысле непосредственного общения с представителями его, ибо немыслимо, чтобы он приписывал политическое значение этому жалкому движению. Такую маленькую рану, какую ей могут нанести мастеровые, да еще вот здешние завоеванные полтора человека, Германия перенесет, даже не тратясь на лечение». Вскоре, однако, Руге понял, почему Маркс придавал такое большое значение начинаниям полутора мастеровых.

«Форвертс» и высылка

О личной жизни Маркса во время парижского изгнания имеется лишь очень немного сведений. Жена его родила первую дочку и уехала на родину показать ее родным. С друзьями в Кёльне продолжались прежние отношения; они прислали тысячу талеров, и благодаря этому парижский год сделался столь плодотворным для Маркса.

Маркс состоял в близких сношениях с Генрихом Гейне и отчасти благодаря ему 1844 г. ознаменовал собой вершину в творческой жизни поэта. Маркс был одним из восприемников от купели «Зимней сказки» и «Песни ткачей», а также бессмертных сатир на германских тиранов. Он был дружен с поэтом всего несколько месяцев, но остался верен ему, даже когда возмущение филистеров обрушилось на Гейне еще в большей степени, чем на Гервега. Маркс даже великодушно молчал, когда Гейне, уже во время своей болезни, наперекор истине, призвал его в свидетели невинности той пенсии, которую ему выплачивало министерство Гизо. Маркс, еще почти мальчиком, тщетно стремился к поэтическим лаврам; он сохранил поэтому навсегда живые симпатии к поэтам и снисходительно относился к их маленьким слабостям. Он считал, что поэты чудаки, которым нужно предоставить идти собственными путями, и что к ним нельзя прилагать мерку обыкновенных или даже необыкновенных людей. Их нужно задабривать лестью для того, чтобы они пели, и нельзя подступать к ним с резкой критикой.

В Гейне Маркс видел к тому же не только поэта, но и борца. Спор между Берне и Гейне сделался в то время своего рода пробным камнем воззрений, и Маркс стал решительно на сторону Гейне. По мнению Маркса, в немецкой литературе никогда не было примера такого дурацкого отношения, какое обнаружили христианско-германские ослы к сочинению Гейне о Берне, хотя ослов было достаточно во все времена. Шум, поднятый по поводу якобы предательства Гейне, повлиял даже на Энгельса и Лассаля, правда, в их очень молодые годы, но никогда не смущал Маркса. «Нам нужно немного знаков, чтобы понять друг друга», — писал ему однажды Гейне, извиняясь за «каракули» своего письма, и слова эти имеют более глубокое значение, чем непосредственный смысл, в котором они были сказаны.

Маркс сидел еще на школьной скамье, когда Гейне сказал уже в 1834 г., что «свободолюбивый дух» нашей классической литературы проявляется «гораздо менее в среде ученых, поэтов и литераторов», чем в «огромной активной массе, среди ремесленников и промышленников». Десять лет спустя, в то время, когда Маркс жил в Париже, Гейне открыл, что «во главе пролетариев, в их борьбе против существующего, стоят самые передовые умы и большие философы». Чтобы вполне оценить свободу и твердость этого суждения, нужно помнить, что Гейне в то же время язвительно высмеивал нескончаемую болтовню в маленьких эмигрантских конвентиках, в которых Берне играл роль великого ненавистника тиранов. Гейне понял, что совсем иное дело, общается ли Берне или Маркс с «полутора мастеровыми».

С Марксом Гейне объединял дух немецкой философии и дух французского социализма, коренная ненависть к христианско-германскому тунеядству, к ложному тевтонству, которое в своих радикальных лозунгах перекраивало на несколько более современный лад костюм старой немецкой глупости. Масманы и Венеди, которых обессмертила сатира Гейне, шли все же по следам Берне, хотя он и стоял многим выше их по уму и остроумию. Берне был чужд искусству и философии, судя по его же часто приводимым словам, что Гёте — холоп в стихах, а Гегель — холоп в прозе; но, порвав с великими традициями немецкой истории, Берне не вступил в духовное родство с новыми силами западноевропейской культуры.

Гейне, напротив того, не мог отказаться от Гёте и Гегеля, ибо это значило отказаться от самого себя, и вместе с тем с пламенной жаждой погрузился в французский социализм, как в новый источник духовной жизни. Его произведения сохраняют неувядаемую жизнь; они возбуждают гнев внуков, как возбуждали гнев дедов, в то время как сочинения Берне забыты, и виной этому не столько «мелкая рысь» их стиля, как самое их содержание.

Маркс, по его собственным словам, все же не предполагал в Берне такого безвкусия и мелочности, какие он обнаружил в сплетнях, распространяемых им исподтишка про Гейне, когда они еще стояли плечом к плечу; литературные наследники Берне имели глупость огласить эти сплетни, найдя их в бумагах, оставшихся после смерти Берне. И все же Маркс не усомнился бы в бесспорной честности сплетника, если бы выполнил свое намерение и высказался об этом споре в печати. В общественной жизни нет худших иезуитов, чем ограниченные радикалы, исповедующие букву учения. Завернувшись в потертый плащ своей добродетели, они не останавливаются ни перед какими наветами на людей утонченного и свободного ума, которым дано постигнуть более глубоко соотношения жизни. Маркс был всегда на стороне последних, тем более что хорошо знал по собственному опыту породу добродетельных людей.

В позднейшие годы Маркс рассказывал о «русских аристократах», которые носили его на руках во время его парижского изгнания, причем, правда, прибавлял, что это не имеет большой цены. Он пояснял, что русские аристократы учатся в немецких университетах и проводят юношеские годы в Париже. Они всегда жадно хватаются за все самое крайнее в западной жизни, что, однако, не мешает им превращаться в негодяев, как только они поступают на государственную службу. По-видимому, эти слова Маркса относились к некоему графу Толстому, шпиону на службе русского правительства, или к кому-нибудь другому; но он, во всяком случае, не имел в виду и не мог иметь в виду, говоря это, того русского аристократа, на духовное развитие которого имел большое влияние, — то есть Михаила Бакунина. Влияние Маркса Бакунин признавал даже тогда, когда их пути далеко разошлись. И в споре между Марксом и Руге Бакунин стал решительно на сторону Маркса против Руге, который до того был защитником Бакунина.

Спор этот снова вспыхнул летом 1844 г., и на сей раз открыто. В Париже с января 1844 г. стал выходить два раза в неделю «Форвертс», основанный далеко не с возвышенными целями. Издателем был некий Генрих Бернштейн, занимавшийся театральными и иными рекламными делами. Газета служила его коммерческим интересам и существовала на щедрую подачку от композитора Мейербера; из сочинений Гейне известно, что этот королевско-прусский генеральный директор музыки, живший преимущественно в Париже, был помешан на широкой рекламе и к тому же, вероятно, нуждался в ней. Как практичный делец, Бернштейн нацепил на «Форвертс» патриотический плащ и пригласил в редакторы газеты Адальберта фон Бориштедта, бывшего прусского офицера, который сделался всеобщим агентом, был «поверенным» Меттерниха и в то же время получал деньги от берлинского правительства. И действительно, «Немецко-французские ежегодники» встречены были при их появлении ругательным салютом «Форвертса», причем нелепость ругани, быть может, даже превосходила ее грубость.

При всем том, однако, дела не налаживались. В интересах целой фабрики переводов, устроенной Бернштейном для того, чтобы с невообразимой быстротой сплавлять новые пьесы французских театров немецким театральным дирекциям, ему нужно было вытеснить драматургов молодой Германии. Чтобы влиять в этом смысле на филистеров, которых обуяли мятежные настроения, Бернштейн вынужден был лопотать что-то про «умеренный прогресс» и отказаться от «крайностей» не только в левом, но и в правом направлении. В том же духе должен был действовать и Борнштедт для того, чтобы не отпугнуть эмигрантские кружки; общаться же с ними, не навлекая на себя подозрений, было условием оплаты его жалованья за его предательство. Но прусское правительство было так слепо, что не понимало условий своего собственного государственного спасения; оно запретило «Форвертс» в своих пределах, после чего и другие немецкие правительства последовали его примеру.

Борнштедт отказался в начале мая от редакторства, считая положение газеты безнадежным; но Бернштейн все же не отчаивался. Ему нужно было так или иначе обделывать свои дела, и он решил, с хладнокровием пронырливого спекулянта, что ввиду запрещения «Форвертса» в Пруссии необходимо придать газете всю пряность запрещенного издания; тогда прусскому филистеру интересно будет добывать его окольными путями. Бернштейн обрадовался поэтому, когда пламенный юный Бернайс предложил ему для «Форвертса» очень острую статью, и после краткой перепалки Бернайс сделался редактором газеты, заменив Борнштедта. После того к «Фарвертсу» примкнули еще некоторые эмигранты, ввиду отсутствия всякого другого органа; но они стояли вне всякой зависимости от редакции и отвечали каждый сам за себя.

Одним из первых был Руге. Он тоже затеял сначала перепалку за своей подписью с Бернштейном, причем даже, как будто еще вполне соглашаясь с Марксом, защищал его статьи в «Немецко-французских ежегодниках». Несколько месяцев спустя он напечатал еще две статьи, несколько коротких заметок о прусской политике и длинную статью со сплетнями о «пьянице короле», «хромой королеве», об их «чисто духовном браке» и т. д. Обе статьи напечатаны были уже не под его именем, а за подписью Пруссак, что давало повод приписать авторство статей Марксу. Руге сам был гласный дрезденской городской думы и числился, как таковой, в списках саксонского посольства в Париже. Бернайс был баварец из Пфальца, а Бернштейн — уроженец Гамбурга; он жил впоследствии подолгу в Австрии, но никогда не в Пруссии.

Теперь трудно установить, с какой целью Руге подписал свои статьи псевдонимом, наводившим на ложный след. Тем временем, как видно из его писем к друзьям и родным, он договорился до бешеной ненависти к Марксу, называл его «низким человеком», «наглым жидом»; неопровержимо также, что два года спустя он написал кающееся прошение прусскому министру внутренних дел и выдал в этом прошении своих товарищей по парижскому изгнанию, свалив на плечи этих «ужасных молодых людей» свои собственные прегрешения в «Форвертсе». Возможно, однако, что Руге приписал свои статьи уроженцу Пруссии с тем, чтобы придать больше веса статьям, в которых речь шла о прусской политике. Но в таком случае он поступил крайне легкомысленно, и вполне понятно, что Маркс поспешил отразить удар мнимого «Пруссака».

Сделал он это, конечно, достойным его образом. Он воспользовался несколькими якобы фактическими замечаниями Руге о прусской политике и, чтобы отмести от себя всю статью со сплетнями о прусской династии, прибавил к своему возражению следующее подстрочное примечание: «Особые причины побуждают меня заявить, что эта статья первая, отданная мною „Форвертс“». Она была к тому же и последней.

По существу дело касалось восстания ткачей в Силезии в 1844 году. Руге не придавал ему значения, так как в нем не было политической души, а, по его мнению, социальная революция невозможна без политической души. То, что Маркс ему возражал, он уже, в сущности, высказал в статье по еврейскому вопросу. Политическая власть не может исцелить никакое общественное зло, ибо государство бессильно устранить обстоятельства, результатом которых оно само является. Маркс резко ополчился против утопизма, говоря, что социализм нельзя осуществить без революции, но столь же резко нападал и на бланкизм; он доказывал, что политический разум обманывает социальный инстинкт, когда пытается продвинуться вперед маленькими бесполезными толчками. Маркс разъяснил сущность революции с эпиграмматической меткостью. «Каждая революция, — говорит он, — уничтожает старое общество, и постольку она социальная. Каждая революция свергает старую власть, и постольку она политическая». Социальная революция с политической душой, каковой требует Руге, бессмысленна, но разумна политическая революция с социальной душой. Революция вообще, то есть свержение существующей власти и уничтожение старых условий, политический акт. Социализм нуждается в этом политическом акте, поскольку он нуждается в разрушении и уничтожении. Но когда начинается его созидающая деятельность, когда выступает его самоцель, его душа, социализм отбрасывает свою политическую оболочку.

Если Маркс примыкал этими мыслями к своей статье по еврейскому вопросу, то силезское восстание ткачей быстро подтвердило его слова о вялости классовой борьбы в Германии. В «Кёльнской газете», говорил он, теперь больше коммунизма, чем прежде в «Рейнской», как писал ему его приятель Юнг из Кёльна. «Кёльнская газета» открыла подписку в пользу семей павших или захваченных ткачей; для той же цели собрано было сто талеров у высших чиновников и самых богатых купцов города на прощальном обеде в честь правительственного президента; вся буржуазия проявляет участие к опасным мятежникам; «то, что у вас немного месяцев тому назад считалось смелой и совершенно новой постановкой вопроса, превратилось уже почти в бесспорность общего места». Маркс указывал на общее участие к ткачам, видя в этом довод против пренебрежительного отношения к восстанию со стороны Руге; но его все же не обманывало «слабое противодействие буржуазии социальным устремлениям и идеям». Он предвидел, что рабочее движение задушит внутренние политические столкновения и рознь в господствующих классах и обратит на себя всю вражду в области политики, когда обретет решительную власть. Маркс раскрыл глубочайшую разницу между буржуазной и пролетарской эмансипацией, доказав, что первая продукт общественного благополучия, вторая — общественной нужды. Оторванность от политической государственности — истинная причина буржуазной революции, оторванность от человеческой сущности, от истинной общей сущности человека — причина революции пролетарской. Насколько оторванность от человеческой сущности безусловно общее, невыносимее, страшнее, насколько она связана с большими противоречиями, чем оторванность от политической государственности, настолько и уничтожение ее, даже в таком частичном случае, как силезское восстание ткачей, тем более необъятно, чем человек беспредельнее гражданина, и человеческая жизнь более всеобъятна, чем жизнь политическая.

Отсюда следует, что Маркс совершенно иначе судил об этом восстании, нежели Руге. «Вспомним прежде всего песню ткачей, этот смелый лозунг борьбы; пролетариат метко, беспощадно и мощно провозглашает в ней свою противоположность обществу, основанному на частной собственности. Силезское восстание началось как раз с того, чем кончались восстания французские и английские: с сознания пролетариатом своей сущности; это превосходство сказалось в самом способе действия. Уничтожали не только машины, этих соперников рабочего, но и торговые книги — знаки собственности; и в то время, как все другие движения обращены были прежде всего против хозяев предприятий, то есть против видимого врага, это движение обратилось также против банкира — скрытого врага. И наконец, ни одно английское рабочее восстание не было проведено с таким мужеством, с такой рассудительностью и выдержкой, как это».

В связи с силезским бунтом Маркс напоминает о гениальных произведениях Вейтлинга, который в теоретическом отношении иногда шел дальше Прудона, хотя и уступал ему в выполнении. «Разве у буржуазии, включая ее философов и ученых, есть нечто равное „Гарантиям гармонии и свободы“ Вейтлинга по вопросу об эмансипации буржуазии, то есть политической эмансипации? Если сравнить сухую боязливую посредственность немецкой политической литературы с этим широким по своему захвату и блестящим литературным выступлением немецких рабочих, если сравнить исполинские детские сапоги пролетариата со стоптанными карликовыми политическими сапогами немецкой буржуазии, то можно предсказать немецкой золушке, что она достигнет гигантского роста». Маркс называет немецкий пролетариат теоретиком европейского пролетариата, английский пролетариат его национальным экономом, а французский — политиком.

То, что Маркс говорил о произведениях Вейтлинга, подтвердилось суждением потомства. Они были гениальны для своего времени, тем более гениальны, что немецкий портняжный подмастерье — до Луи Блана, Кабэ и Прудона и гораздо более действенно, чем они, — подготовил соглашение между рабочим движением и социализмом. Более странно то, что Маркс говорит об историческом значении силезского рабочего восстания. Он приписывает ему стремления, наверное совершенно чуждые ему. По-видимому, Руге вернее оценил мятеж ткачей, увидев в нем только голодный бунт, лишенный более глубокого значения. Все же, как и в прежнем их споре о Гервеге, в этом случае еще ярче сказалось, что вина филистеров перед гениями заключается в том, что они правы. И в конце концов великое сердце побеждает мелкий ум.

«Полтора подмастерья», на которых Руге презрительно смотрел сверху вниз, в противоположность Марксу, усердно их изучавшему, образовали Союз справедливых; он разросся в тридцатых годах, примкнув к французским тайным союзам, и был разгромлен вместе с ними в 1839 г. Но это послужило ему на пользу в том отношении, что распавшиеся элементы не только вновь соединились в своем старом центре — Париже, но и перенесли союз в Англию и Швейцарию. Свобода союзов и собраний открывала ему там большую возможность развития, и новые побеги развились более сильными, чем старый ствол. Руководителем парижской организации был Герман Эвербек из Данцига; он перевел «Утопию» Кабэ на немецкий язык и сам подпал под влияние морализирующего утопизма Кабэ. Гораздо выше его по духу был Вейтлинг, который вел агитацию в Швейцарии, а в смысле по крайней мере революционной решимости Эвербека превосходили и лондонские вожди союза, часовщик Иосиф Молль, сапожник Гейнрих Бауэр и Карл Шапер; последний был студент, изучал лесоводство, а потом пробивался в жизни то наборщиком, то преподавателем языков.

О «внушительном впечатлении», которое производили эти «три настоящих человека», Маркс, вероятно, впервые услышал от Фридриха Энгельса, посетившего его в сентябре 1844 г. проездом через Париж. Они тогда видались в течение десяти дней, и при этом вполне подтвердилась общность взглядов, которая сказывалась уже в их статьях в «Немецко-французских ежегодниках»). Против их воззрений высказался тем временем их старый друг Бруно Бауэр в основанном им литературном журнале; Маркс и Энгельс узнали об его отзыве во время совместного пребывания в Париже. Они сразу решили ответить ему, и Энгельс тотчас же написал то, что хотел сказать. Маркс же, по своему обыкновению, глубже вникнул в вопрос, чем предполагалось сначала, и, работая очень напряженно, написал в течение последующих месяцев двадцать печатных листов; он закончил работу в январе 1845 г., когда закончилось и его пребывание в Париже.

Сделавшись редактором «Форвертса», Бернайс очень резко ополчился против «христианско-германских простаков» в Берлине и не стеснялся также по части «оскорблений величеств». Гейне в особенности спускал одну за другой свои зажигательные стрелы против «нового Александра» в берлинском замке. Легитимная королевская власть обратилась тогда к полицейскому начальству незаконного французского буржуазного королевства с просьбой принять решительные меры против «Форвертса». Но Гизо уклонялся от этого требования. При всей своей реакционности он был образованный человек и знал к тому же, какую доставит радость отечественной оппозиции, если выступит сыщиком прусского деспота. Он сделался несколько податливее, когда «Форвертс» напечатал «возмутительную статью» о покушении бургомистра Чеха на Фридриха Вильгельма IV. После совещания в совете министров Гизо изъявил готовность принять меры против «Форвертса», и даже меры двоякого рода: исправительно-полицейские, накладывавшие взыскание на ответственного редактора за невнесение залога, а затем в уголовном порядке, путем привлечения редактора к суду присяжных за подстрекательство к убийству короля.

Первое предложение было принято в Берлине, но оно ни к чему не привело: Бернайса приговорили к двум месяцам тюрьмы и штрафу в триста франков за невнесение требуемого законом залога; но «Форвертс» тотчас же заявил, что будет выходить в виде ежемесячника, для чего не требуется залога. А второе предложение Гизо в Берлине решительно отвергли, опасаясь, и не без основания, что парижский суд присяжных не захочет насиловать свою совесть ради прусского короля. Тогда к Гизо стали снова приставать, чтобы он выслал из Парижа редакторов и сотрудников «Форвертса».

После долгих переговоров французский министр уступил наконец давлению, которое оказывали на него. Случилось это, как тогда предполагали и как это повторил Энгельс в своем надгробном слове Марксу, при очень некрасивом посредничестве Александра фон Гумбольда, который приходился шурином прусскому министру иностранных дел. В недавнее время были сделаны попытки очистить память Гумбольда на том основании, что в прусских архивах нет ничего, подтверждающего его вину. Но это, конечно, ничего не опровергает; документы по этому печальному делу сохранились лишь в очень неполном виде, а кроме того, такие сделки никогда не делаются письменно. То, что почерпнуто действительно нового из архивов, доказывает скорее, что решительное действие разыгралось за кулисами. В Берлине были более всего взбешены против Гейне, который напечатал в «Форвертсе» одиннадцать самых резких своих сатир против прусской внутренней политики и против короля. Но с другой стороны, вопрос о Гейне был для Гизо самым неприятным во всем этом щекотливом деле. Гейне был поэт с европейским именем и считался у французов почти национальным поэтом.

Об этом главнейшем преткновении — ввиду неудобства для Гизо говорить о нем самом — напела, вероятно, какая-нибудь птица на ухо прусскому посланнику в Париже. 4 октября посланник внезапно послал донесение в Берлин, что Гейне, напечатавший будто бы только два стихотворения в «Форвертсе», едва ли был членом редакции. И смысл этого донесения был понят в Берлине.

Гейне поэтому не тронули; но целый ряд других эмигрантов, писавших в «Форвертсе» или подозреваемых в сотрудничестве, получили 11 января 1845 г. предписание покинуть пределы Франции. В число высланных вошли Маркс, Руге, Бакунин, Бернштейн и Бернайс. Часть их спаслась от высылки: Бернштейн тем, что отказался от издания «Форвертса»; Руге тем, что износил сапоги, бегая к саксонскому посланнику и к французским депутатам, чтобы доказать им, что он верноподданный гражданин своего государства. Маркс, конечно, никаких таких шагов не предпринимал и переселился в Брюссель.

Его парижское изгнание длилось немногим более года, но это была самая значительная пора его годов учения и скитаний. Год этот обогатил его впечатлениями и опытом и, главное, дал ему товарища по оружию, в каковом он, чем далее, тем больше, нуждался для того, чтобы свершить великое дело своей жизни.

Глава 4. Фридрих Энгельс

Контора и казарма

Фридрих Энгельс родился 28 ноября 1820 г. в Бармене. Так же как Маркс, он не из родительского дома вынес свои революционные взгляды, и тоже, как Маркса, не личная нужда, а возвышенный ум толкнул его на революционный путь. Отец его, состоятельный фабрикант, был консерватор, а также приверженец церкви, и в религиозном отношении Энгельсу пришлось больше преодолеть, чем Марксу.

Энгельс учился в гимназии в Эльберфельде, но выступил за год до окончательных экзаменов и посвятил себя торговому делу. Подобно Фрейлиграду, Энгельс сделался хорошим купцом, хотя у него никогда не лежало сердце к «проклятой коммерции». Личность его впервые обрисовывается в письмах, которые он писал восемнадцатилетним юношей, учеником в конторе консула Лейпольда в Бремене, братьям Гребер; они были его товарищи по гимназии и поступили на богословский факультет. В этих письмах мало говорится о торговле и торговых делах, кроме как, например, в таком тоне: «Дано у нас в конторе, когда голова не трещала с похмелья». Энгельс любил выпить в веселой компании уже в юные года, как потом и в старости; и, хотя он не предавался грезам, как Гауф, в бременском пивном погребе городской ратуши и не воспевал его, как Гейне, но со здоровым юмором рассказывал о «здоровой попойке» в этих стенах, освященных славными преданиями.

Подобно Марксу, Энгельс пробовал свои силы прежде всего на поэтическом поприще, но, как и Маркс, очень скоро убедился, что не пожнет лавров на этом пути. В письме, помеченном 17 сентября 1838 г., то есть когда ему еще не исполнилось восемнадцати лет, Энгельс сообщает, что отрешился от веры в свое поэтическое призвание под влиянием гётевских советов «молодым поэтам». Он имеет при этом в виду две небольшие статьи Гёте, в которых великий старец доказывает, что немецкий язык достиг чрезвычайно высокой ступени развития, и поэтому каждому дано изменяться не без приятности в стихах; не следует, однако, придавать этому большое значение.

Гёте заканчивает свои советы четверостишием:

Каждый юноша пусть знает:

Там, где ум и дух высок,

Муза лишь сопровождает,

Но вперед их не ведет.

Советы Гёте молодой Энгельс нашел чрезвычайно применимыми к себе; они ему разъяснили, что его стихи ни чего не вносят в искусство. Он решил поэтому смотреть на свое поэтическое творчество лишь как на «приятный придаток», по выражению Гёте, и все же печатать иногда в журналах свои стихи: «Печатаются же другие молодчики, такие же ослы, как и я, если не большие; и я знаю, что своими стихами не подниму и не унижу немецкую литературу». Развязный тон немецких буршей, в котором Энгельс любил выражаться всю жизнь, не был у него знаком легковесности, даже и в его юности: в том же письме он просил своих друзей прислать ему из Кёльна народные книги: «Зигфрида», «Уленшпигеля», «Елену», «Октавиана», «Шильдбюргеров», «Детей Хеймона», «Доктора Фауста», а также писал, что изучает Якова Бёме. «У него темная, но глубокая душа. Во многое приходится очень напряженно вчитываться, чтобы хоть что-нибудь понять».

Искание глубины отвратило молодого Энгельса довольно скоро и от плоской литературы молодой Германии. В немногим позже написанном письме, от 10 января 1839 г., он обрушивается на этих «молодчиков» главным образом за то, что у них все выдуманное. «Вот этот Теодор Мундт несет вздор про девицу Тальони, будто бы исполняющую Гёте на языке танцев; он нахватал словечек у Гёте, Гейне, Рахили и у Штиглица и говорит отчаянные нелепости про Беттину — но в таком модном вкусе, таком модном, что для какого-нибудь вертопраха или тщеславной, похотливой молодой бабенки читать его полное упоение… А Генрих Лаубе! Этот молодец марает бумагу без конца, сочиняя то характеры, каких не бывает на свете, то новеллы из путевых впечатлений, ничего общего не имеющие с путевыми впечатлениями, словом, полный вздор. Прямо ужас». «Новый дух» в литературе начался для молодого Энгельса с «громового удара Июльской революции», «прекраснейшего выявления народной воли со времени освободительной войны». К представителям этого духа он причислял Бека, Грюна и Ленау, Иммермана и Платена, Бёрне и Гейне, а также Гуцкова, которого он с отличавшей его твердостью суждений ставил выше других светил молодой Германии. Энгельс, как видно по письму от 1 мая 1839 г., дал статью в «Телеграф», журнал, издаваемый этим «честнейшим парнем», но просил строго хранить тайну его сотрудничества, потому что иначе он попадет в «адскую передрягу».

Свободолюбивые тирады молодой Германии не обманывали молодого Энгельса относительно малой художественной ценности ее литературы; но это далеко не вызывало в нем более снисходительного отношения к нападкам на молодую Германию из реакционного и ортодоксального лагеря. В этих случаях он становился всецело на сторону преследуемых, подписывался представителем молодой Германии и грозил своему другу: «Говорю тебе, Фриц, — писал он, — если ты сделаешься когда-нибудь пастором, держись каких тебе угодно будет ортодоксальных воззрений; но если ты сделаешься пиэтистом, то я с тобой разделаюсь по-своему». С такого же рода чувствами связано было его особое расположение к Бёрне; книгу Бёрне против доносчика Менцеля молодой Энгельс считал в стилистическом отношении лучшим немецким произведением того времени, а Гейне одновременно с этим обзывал иногда «поросенком». То было, правда, время сильного возмущения против поэта, когда и молодой Лассаль писал в своем дневнике: «И этот человек изменил делу свободы! Он сорвал с головы якобинский колпак и надел шляпу с галунами на благородные кудри!»

Но ни Бёрне, ни Гейне и ни какой-либо другой поэт не направили молодого Энгельса на истинный путь его жизни: то, чем он стал, сделала из него судьба. Энгельс был родом из Бармена и жил в Бремене; оба этих города были цитаделями северогерманского пиетизма, и освобождение от оков пиетизма положило начало великой борьбе за освобождение, которая заполнила его славную жизнь. Когда Энгельс говорит о борьбе с верой детских лет, в тоне его звучит несвойственная ему обычно мягкость. «Я молюсь ежедневно, — пишет он, — молюсь почти целый день об истине. И всегда молился, когда на меня нападали сомнения; а все же я не могу вернуться к вашей вере… У меня подступают слезы к глазам в то время, как я тебе пишу, я глубоко взволнован, но чувствую, что не погибну; я приду к Богу, ибо всем сердцем стремлюсь к нему. И это тоже свидетельство о Духе Святом, так я уповаю и в этом уповании живу и умру, хотя бы Библия десять тысяч раз говорила другое». С такими душевными муками молодой Энгельс отошел от Генгстенберга и Круммахера, главарей тогдашнего ортодоксального течения, на мгновение задержался, скорее всего в недоумении, на Шлейермахере и пришел, наконец, к Давиду Штраусу; и тогда он признался друзьям, что для него нет больше возврата. «Рационалист обычного типа, — писал Энгельс, — мог бы, конечно, отвернуться от штраусовских объяснений чудес естественным путем и от его пресной морали и полезть обратно в смирительную рубашку ортодоксальности; но философское умозрение не может вновь спуститься с „высот, озаренных лучами зари“, в „туманные низины“ ортодоксальности». «Я собираюсь стать гегельянцем. Сделаюсь ли действительно, не знаю, но Штраус раскрыл мне многое в Гегеле, и мне это кажется вполне вероятным. Гегелевская философия истории и так кажется мне написанной из моей души». Разрыв с церковностью привел непосредственно к политической ереси. По поводу одного поповского дифирамба тогдашнему прусскому королю, виновнику травли демагогов, Энгельс восклицает с пылом неистового Перси: «Я жду хорошего только от того монарха, у которого звенит в голове от пощечин, полученных им от народа, и у которого разбиты окна во дворце камнями, брошенными революционной толпой».

Этими своими взглядами Энгельс перерос «Телеграф» Гуцкова и созрел для «Немецких ежегодников» и «Рейнской газеты». Он работал в обоих этих изданиях, когда служил — с октября 1841 по октябрь 1842 г. — вольноопределяющимся в гвардейской артиллерии в Берлине и поселился в казарме у Купферграбена, неподалеку от дома, где жил и умер Гегель. Свой писательский псевдоним, Фридрих Освальд, принятый им вначале, чтобы не смущать консервативных и ортодоксальных родных, Энгельс вынужден был сохранить по еще более веским причинам, когда надел «королевский мундир». 6 декабря 1842 г. Гуцков писал в виде утешения одному писателю, которого Энгельс резко раскритиковал в «Немецких ежегодниках»: «К сожалению, это я ввел Ф. Освальда в литературу, и это оказалось довольно печальной заслугой. Несколько лет тому назад один мелкий служащий в торговой конторе, некто Энгельс, прислал мне из Бремена письма о Вупертале. Я исправил их и напечатал, вычеркнув слишком резкие личные нападки. С тех пор он присылал еще много другого, причем мне регулярно приходилось все переделывать. Потом он вдруг запротестовал против поправок, принялся изучать Гегеля и стал писать в других журналах. Еще незадолго до появления рецензии о вас я послал ему в Берлин пятнадцать талеров. Новички почти все таковы. Они обязаны нам тем, что научились думать и писать, а первое же их самостоятельное выступление — духовное отцеубийство. Эта черствость не привела бы, конечно, ни к каким дурным последствиям, если бы ей не пошли навстречу „Рейнская газета“ и издание Руге». В этих словах Гуцкова слышится не плач старика Мора в голодном заточении, а скорее кудахтание курицы, которая высидела утенка и видит, как он уплывает от нее.

Так же как конторская служба сделала Энгельса дельным купцом, и выучка в казарме выработала из него хорошего солдата; со времени военного обучения и до конца жизни военная наука была для Энгельса одним из любимых предметов его занятий. Тесное и постоянное общение с действительной жизнью восполнило пробелы умозрительной глубины в его философском сознании. Во время службы вольноопределяющимся Энгельс часто принимал участие в попойках берлинских «свободных», а также отчасти и в их борьбе и написал для них несколько брошюр; это относилось к тому времени, правда, когда характер движения еще не извратился. Уже в апреле 1842 г. появилась в одном лейпцигском издательстве анонимная брошюра Энгельса в пятьдесят пять страниц, под заглавием «Шеллинг и откровение». В ней он критиковал «новейшее реакционное покушение на свободную философию». Так он называл попытку Шеллинга, получившего кафедру в Берлинском университете, разбить гегелевскую философию своей верой в откровение. Руге думал, что брошюра написана Бакуниным, и приветствовал ее лестной похвалой. «Этот привлекательный юноша заткнет за пояс всех берлинских старых ослов», — писал он. В действительности брошюра Энгельса отражает собой еще сохранившее философский характер молодое гегельянство в его самых крайних выводах; но и другие критики не совсем не правы, усматривая в ней не столько резкую критику, сколько поэтически-философские излияния.

Приблизительно в то же время, под свежим впечатлением отрешения Бруно Бауэра, Энгельс напечатал, тоже под псевдонимом, в Неймюнстере близ Цюриха «Христианскую героическую поэму» в четырех песнях — сатиру на «торжество веры» над «верховным чёртом», который «пришел в великий ужас». В этой поэме Энгельс широко пользуется правом юности относиться ко всему с придирчивой критикой и попутно описывает в стихах себя, а также Маркса, с которым еще тогда не был лично знаком. Он сам изображен в поэме как «Освальд — монтаньяр в сером сюртуке и брюках перечного цвета — внутри тоже приправленный перцем, самый рьяный из всех с головы до пят». Он играет на инструменте, что зовется гильотиной, и аккомпанирует на ней всегда одной и той же каватине. Неустанно раздается адская песня, вечно он рычит припев: Formez vos bataillons! Aux armes, citoyens!.. А за ним неистово несется «черномазый парень из Трира, мощное чудовище (Маркс)». Он скачет, преисполненный бешенства, «точно хочет ухватиться за небосклон и стащить его на землю».

По окончании военной службы, в конце сентября 1842 г., Энгельс вернулся в родительский дом и оттуда отправился два месяца спустя в Манчестер, в качестве приказчика бумагопрядильни «Эрмен и Энгельс», фирмы, в которой отец его был компаньоном. Проездом через Кёльн Энгельс зашел в редакцию «Рейнской газеты» и там впервые встретился с Марксом. Встреча их была довольно холодная, так как она произошла как раз в дни разрыва Маркса с «свободными». Энгельс был настроен против Маркса письмами братьев Бауэр, а Маркс видел в Энгельсе единомышленника берлинских «свободных».

Английская культура

Энгельс прожил тогда двадцать один месяц в Англии, и это время имело для него такое же значение, как парижский год в жизни Маркса. Оба они вышли из школы немецкой философии и, исходя из нее, пришли за границей к одинаковым результатам; но Маркс понял борьбу и стремления своего времени путем изучения Французской революции, а Энгельс — благодаря знакомству с английской промышленностью.

Англия тоже пережила буржуазную революцию, даже на целое столетие раньше Франции, но — именно поэтому — в условиях гораздо меньшего общего развития. Революция в конце концов привела к компромиссу между аристократией и буржуазией, и они основали монархию сообща. Английскому среднему классу не пришлось вести такую упорную и длительную войну против королевской власти и аристократии, как третьему сословию во Франции. Но даже во Франции историческая наука, лишь озираясь на прошлое, поняла, что борьба третьего сословия на самом деле классовая борьба; в Англии же мысль о классовой борьбе возникла совершенно внове, когда пролетариат, во время билля о реформе 1832 г., вступил в борьбу с господствующими классами.

Это различие объясняется тем, что крупная промышленность гораздо глубже взрыла почву в Англии, чем во Франции. Она уничтожила старые классы и создала новые в почти осязательном процессе развития. Внутренний строй современного гражданского общества был в Англии гораздо более прозрачный, чем во Франции. Энгельс понял из истории, а также из знакомства с сущностью английской промышленности, что экономические явления, которым до того историческая наука не придавала никакого или же самое ничтожное значение, являются — по крайней мере, в современном мире — решительной исторической силой; они были основной причиной, вызвавшей столкновения классовых интересов в наше время, и там, где противоположность интересов наиболее усиливается при развитии крупной промышленности, это в свою очередь ведет к возникновению политических партий, к партийной борьбе и тем самым становится основой всей политической истории.

И деловые интересы Энгельса к тому же направляли его внимание прежде всего на область экономических отношений. Свое сотрудничество в «Немецко-французских ежегодниках» он начал с критики национальной экономии, как Маркс начал с критики философии права. Его маленькая статья написана еще с юношеским задором, но уже свидетельствует о редкой зрелости суждений. Нужно было быть немецким профессором, чтобы назвать эту статью «чрезвычайно путаным пустячком». Маркс очень верно назвал ее «гениальным эскизом». Это был именно «эскиз»: то, что Энгельс говорит об экономических теориях Адама Смита и Рикардо, далеко не имеет исчерпывающего характера и даже не всегда верно, а многие его возражения против них были уже, быть может, отчасти высказаны английскими и французскими социалистами. Но действительно гениальной была попытка вывести все противоречия гражданской экономии из действительного ее источника — частной собственности. Этим Энгельс пошел дальше Прудона, который боролся против частной собственности, оставаясь на почве частновладельческого строя. Энгельс же говорил про обесчеловечивающее влияние капиталистической конкуренции, про мальтусовскую теорию народонаселения, неустанно растущую лихорадочность капиталистического производства, кризисы промышленности, закон о заработной плате, про успехи науки, которые, при господстве частной собственности, превращаются из средств освобождения человечества в средства все большего порабощения рабочего класса и т. д. Сказанное им содержало плодотворные корни научного коммунизма в области экономической, и Энгельс действительно первый открыл эти корни.

Он сам слишком скромно судил о своих заслугах, когда сказал однажды, что «окончательная, точная выработка» его экономических положений принадлежит Марксу. Точно так же ошибался он в своей скромности, когда говорил: «Маркс стоял выше нас всех, обладал большей дальновидностью и быстрее все охватывал своим взором» или еще когда сказал однажды, что Маркс в конце концов сам бы открыл все, что сказано было им, Энгельсом. На самом деле в их молодые годы и в той области, в которой должен был произойти и произошел решительный бой, Энгельс был тем, кто больше давал, и Маркс многое воспринял от него. Маркс был, несомненно, более одарен в философском отношении, и прежде всего был человек более систематичного мышления. Если желать позабавиться детскими гаданиями на тему, если бы да кабы, ничего общего не имеющими с историческим исследованием, то можно задаться вопросом, справился ли бы Энгельс с их общей задачей в ее более осложненном французском виде так, как с нею справился Маркс. Но эту же задачу в более простой английской форме Энгельс разрешил не менее удачно, чем Маркс, и эта заслуга его недостаточно оценена. Впрочем, как раз в односторонне экономическом отношении его критика национальной экономии представляет довольно много недочетов. Тем, чем она выделяется и что знаменовало в ней существенный рост познания, автор обязан диалектической школе Гегеля.

Философская исходная точка выступает и с внешней осязательностью во второй статье, напечатанной Энгельсом в «Немецко-французских ежегодниках». Он изображал в ней положение Англии ссылками на одно произведение Карлейля, которое отметил как единственную достойную внимания книгу из литературной жатвы целого года. Такая бедность была характерной противоположностью французского богатства. Энгельс писал по этому поводу о духовном истощении английской аристократии и буржуазии; он утверждал, что образованный англичанин, по которому на континенте судят об английском национальном характере, самый презренный раб под солнцем, задыхающийся среди предрассудков — главным образом религиозных. «Только неведомая на континенте часть английской нации, только рабочие, парии Англии, бедняки, действительно добропорядочны и достойны уважения, невзирая на их грубость и деморализацию». От них идет спасение Англии, в них есть еще творческое начало; у них нет образования, но нет и предрассудков; у них еще есть силы, которые они могут применить к свершению великого национального дела; у них еще есть будущее. Энгельс указывал на то, как, выражаясь по Марксу, философия начинает пускать корни на этой «наивной народной почве»: штраусовская «Жизнь Иисуса», которую ни один приличный писатель не решался переводить и ни один издатель с именем печатать, вышла в переводе одного социалистического лектора, и ее распространяли выпусками по одному пенсу среди рабочих в Лондоне, Бирмингеме и Манчестере.

Энгельс перевел «прекраснейшие» из «местами дивно прекрасных» страниц книги Карлейля, рисующей положение Англии в самых мрачных красках. Но он возражал против тех путей к спасению, которые предлагал Карлейль, как, например, новая религия, пантеистический культ героев и многое другое, и ссылался на Бруно Бауэра и Фейербаха. Он доказывал, что все возможности религии исчерпаны — даже пантеизм, с которым тезисы Фейербаха в Anecdota покончили навсегда. «До сих пор всегда ставился вопрос: что такое Бог? — и немецкая философия ответила на это: Бог есть человек. Человеку нужно только познать себя, измерить все жизненные отношения собственной меркой, судить о них применительно к себе, устроить мир истинно по-человечески, согласно требованиям своей натуры; тогда он разрешит загадку нашего времени». И как Маркс истолковал фейербаховского человека, видя в нем существо человека, государства, общества, так Энгельс увидел в человеческой сущности историю, которая «наше одно и все» и выше для «нас», чем для всех прежних философских направлений, выше даже, чем для Гегеля, ибо для него она была только проверкой его логической задачи.

Чрезвычайно интересно проследить в тех статьях, которые Энгельс и Маркс напечатали каждый по две в «Немецко-французских ежегодниках», как у них обоих зарождались одинаковые мысли, только по-иному окрашенные: у одного в свете Французской революции, у другого в свете английской промышленности, этих двух мощных исторических переворотов, с которых начинается история современной гражданской общественности. При таком различии окраски мысли их все же, по существу, одинаковые. Если Маркс вычитывал из человеческих прав анархическую сущность гражданского общества, то Энгельс следующим образом толковал конкуренцию, «основную категорию экономиста, его любимейшую дочь»: «Что сказать о законе, который может утвердиться только путем периодических революций — промышленных кризисов? Это естественный закон, опирающийся на бессознательность заинтересованных в нем». Если Маркс пришел к выводу, что человеческая эмансипация осуществится только тогда, когда человек путем претворения своих сил в силы общественные сделается родовым существом, то Энгельс, соответственно этому, говорит следующее: производите сознательно, как люди, а не как разрозненные атомы без родового сознания, и тогда вы покончите со всеми искусственными и беспочвенными противоречиями интересов.

Отсюда видно, что они думали согласно, почти одинаковыми словами выражая свои мысли.

«Святое семейство»

Первой совместной работой Энгельса и Маркса было сведение счетов с их философской совестью. Оно облеклось в форму полемики против «Всеобщей литературной газеты», которую Бруно Бауэр издавал в Шарлоттенбурге с декабря 1843 г. вместе со своими братьями Эдгаром и Эгбертом.

В этом органе берлинские «свободные» пытались обосновать свое миросозерцание, или то, что они называли таковым. Бруно Бауэра Фребель приглашал работать в «Немецко-французских ежегодниках», но он в конце концов не решился примкнуть к этому изданию и продолжал твердо держаться своего философского самосознания. Упорство Бауэра объясняется, в сущности, не только тем, что его личное чувство было очень больно задето Марксом и Руге. Его едкие замечания о блаженной памяти «Рейнской газете», о «радикалах», об «умниках 1842 г.» имели также и внутреннее обоснование. Быстрота, с которой романтическая реакция уничтожила «Немецкие ежегодники» и «Рейнскую газету», как только они повернули от философии к политике, и полное равнодушие «масс» к такому «избиению» «духа» убедили Бауэра, что этот путь никуда не ведет. Он видел единственное спасение в возврате к чистой философии, к чистой теории, к чистой критике, и в области идеологической заоблачности ему не трудно было возвести философию во всемогущего владыку мира.

Программу «Всеобщей литературной газеты», поскольку вообще эта программа представляла нечто осязательное, Бруно Бауэр изложил в следующих словах: «Все великие дела прежней истории были ошибочны с самого начала и не имели решительного воздействия, потому что или ими интересовались и восторгались массы, или же они кончались самым жалким образом. И это потому, что их основная идея по существу своему должна была довольствоваться поверхностным пониманием и, следовательно, зависела от одобрения масс». Противоположность между «духом» и «массой» проходила красной нитью через все, что писалось в «Литературной газете»; она говорила, что дух знает теперь, где обретается его единственный противник: в самообмане и бессодержательности массы.

В соответствии с этим газета Бауэра относилась с осуждающей пренебрежительностью ко всем «массовым» движениям времени, к христианству и еврейству, к Французской революции и английской промышленности. Энгельс выражался еще почти слишком вежливо, когда написал в альбом газеты: «Она превратилась в старуху, эта увядшая и выветрившаяся гегелевская философия, которая наряжает и приукрашивает свое высохшее до отвратительной отвлеченности тело и косится во все стороны, приискивая себе жениха по всей Германии». Гегелевская философия была действительно доведена Бауэрами до абсурда. У Гегеля абсолютный дух всегда лишь потом проявляется в сознании философа как творческий мировой дух, и этим он, в сущности, говорит, что абсолютный дух и делает историю видимостью воображения. Гегель очень настойчиво остерегал от ложного предположения, что философствующий индивидуум и является сам абсолютным духом. Бауэры же и их приверженцы, напротив того, считали себя самих воплощением критики, абсолютного духа, который сознательно выполняет роль мирового духа через них, противополагая их этим остальному человечеству. Этот туман неминуемым образом рассеялся, и даже в философской атмосфере Германии и в кругу «свободных» «Всеобщая литературная газета» встретила довольно холодный прием; ни Кеппен, который и без того стал держаться в стороне, не примкнул к ней, ни Штирнер. Последний даже, напротив того, втихомолку готовился разделаться с нею. Помимо них не удавалось залучить также Майена и Рутенберга, и Бауэрам пришлось, за единственным исключением Фаухера, довольствоваться третьестепенным составом «свободных», некоим Юнгницом и псевдонимом Челига, за которым скрывался прусский лейтенант, фон Зихлинский, он умер в 1900 г. генералом от инфантерии. Все это наваждение, таким образом, бесславно рассеялось в течение одного года. «Литературная газета» не только умерла, но уже была забыта, когда Маркс и Энгельс выступили против нее в своей книге.

Эго обстоятельство было весьма неблагоприятно для их первого общего произведения, «Критики критической критики», как они сами его окрестили, или «Святого семейства»; это заглавие дано было книге по предложению издателя. Противники сейчас же стали вышучивать авторов, говоря, что они ломятся в открытую дверь; да и Энгельс сам, получив книгу в готовом виде, высказался в том смысле, что она превосходная, но слишком объемистая. Величественное пренебрежение, с которым в ней трактовалась критическая критика, не вязалось с размером книги — ее двадцатью двумя листами. Энгельс к тому же находил, что большая часть содержания будет непонятна большой публике и не представит общего интереса. В настоящее время это еще более верно, чем тогда, но зато книга приобрела очарование, которое не ощущалось или, по крайней мере, не в такой степени ощущалось при ее появлении. Один позднейший критик действительно говорит, отметив все недостатки, придирки к словам, пустые споры и даже недопустимые искажения мысли, что книга эта содержит несколько прекраснейших откровений гения Маркса, и эти страницы принадлежат и по мастерству формы, по железной выкованности языка, к лучшему, что Маркс когда-либо писал.

Маркс проявляет себя в этих местах книги мастером плодотворной критики, которая побивает идеологическое воображение положительным содержанием; она творит в то же время, как разрушает, воздвигает тем, что низвергает. Критическим фразам Бруно Бауэра о французском материализме и Французской революции Маркс противопоставил блестящие очерки этих исторических явлений. На разглагольствования Бруно Бауэра о противоположности между «духом» и «массой», «идеей» и «интересом» Маркс холодно возражает: «Идея всегда попадала впросак, когда отделялась от интереса. Всякий массовый интерес, который утверждался в истории, переходил обыкновенно, при выступлении на мировую арену, далеко за свои действительные пределы и сменялся человеческим интересом. Это иллюзия, которую Фурье называет тоном каждой исторической эпохи. Интерес буржуазии в революции 1789 г. не только ничего не „потерял“, но все „выиграл“ и имел „решительный успех“, хотя „пафос“ рассеялся и увяли „цветы восторга“, которыми этот интерес венчал его колыбель. Интерес этот был настолько мощный, что победоносно преодолел перо Марата, гильотину террористов, шпагу Наполеона, так же как распятие и чистокровность Бурбонов». В 1830 г. буржуазия осуществила свои желания 1789 г., с той только разницей, что закончилось ее политическое просвещение; в конституционно-парламентском строе она не стремилась к осуществлению идеала государственности, мирового блага и к достижению общих человеческих целей, а признала в нем официальное выражение своей исключительной власти и политическое признание своего обособленного интереса. Ошибочной революция была только для той массы, политическая идея которой не была идеей ее действительного интереса; истинный жизненный принцип ее не совпадал поэтому с жизненным принципом революции, и реальные условия освобождения ее существенно отличались от условий, в которых могла освободить себя и общество буржуазия.

Бруно Бауэр утверждал, что государство сплачивает атомы гражданского общества, а Маркс, возражая на это, объяснял сплоченность атомов тем, что они атомы только в представлении, на небе своего воображения; в действительности же они существа, чрезвычайно отличающиеся от атомов, то есть не божественные эгоисты, а эгоистичные люди. «Только политическое суеверие воображает еще в наши дни, что необходимо, чтобы гражданская жизнь сплачивалась государством; на самом деле происходит обратное: гражданское общество является оплотом для государства». На пренебрежительные слова Бауэра о значении промышленности и природы для исторического познания Маркс отвечает вопросом: полагает ли критическая критика, спрашивает он, что она подошла хотя бы к началу познавания исторической истины, пока она выключает из движения истории теоретическое и практическое отношение человека к природе, естественные науки и промышленность? «Так же, как она отделяет мышление от чувств, душу от тела, так отделяет и историю от естественных наук и промышленности и видит место зарождения истории не в грубо материальной производительности на земле, а в облаках на небе».

Как Маркс заступился перед критической критикой за Французскую революцию, так Энгельс вступился за английскую промышленность. Ему пришлось при этом иметь дело с молодым Фаухером, который из всех сотрудников «Всеобщей литературной газеты» еще более других считался с земной действительностью. Любопытно читать, как метко Фаухер разъяснял тогда капиталистический закон о заработной плате, который двадцать лет спустя, при выступлении Лассаля, он посылал в преисподнюю, называя его «гнилым рикардовским законом». При всех грубых ошибках, в которых его уличал Энгельс, — Фаухер в 1844 г. не знал, что английские коалиционные запреты уничтожены были в 1824 г., со стороны Энгельса были также и придирки к словам; а в одном существенном пункте ошибался и Энгельс, правда, в другую сторону, чем Фаухер. Последний вышучивал билль о десятичасовом рабочем дне лорда Ашли, говоря, что это «ничтожная срединная мера», которая не подрубит дерево ударом топора; Энгельс же принимал его за выражение — правда, по возможности наиболее мягкое — определенно радикального принципа, ибо он не только заносил топор над внешней торговлей и тем самым над фабричной системой, но и глубоко подрубал ее корни. Энгельс, а вместе с ним и Маркс видели тогда в билле лорда Ашли попытку наложить на крупную промышленность реакционные оковы, которые будут неминуемо всегда разбиваться на почве капиталистического общества.

От своего философского прошлого Энгельс и Маркс освободились еще не вполне; с первой же строки предисловия они выдвигают «реальный гуманизм» Фейербаха против умозрительного идеализма Бруно Бауэра. Они безусловно признают гениальные выводы Фейербаха, видят его заслугу в том, что он создал великие и мастерские основные положения для критики всякой метафизики, что он поставил человека на место всякого старого хлама, в том числе и бесконечного самосознания. Но через гуманизм Фейербаха они идут дальше к социализму, через абстрактного человека — к историческому, и с изумительной проницательностью разбираются в хаотически бушующем море социализма. Они раскрывают тайну игры в социализм, которой тешилась сытая буржуазия. Даже нужда и бесконечное человеческое падение, вынужденное принимать милостыню, служат на потеху денежной и культурной аристократии, принося удовлетворение ее эгоизму, приятно возбуждая ее высокомерие. В этом весь смысл многочисленных благотворительных обществ во Франции, в Германии, многочисленных донкихотских затей с благотворительными целями в Англии, всяческих концертов, балов, спектаклей, кухонь для бедных, даже общественных подписок для пострадавших при разных катастрофах.

В идейном отношении «Святое семейство» больше всего заимствовало из главных утопистов у Фурье. Но Энгельс отделял Фурье от фурьеризма; он говорил, что разбавленный водой фурьеризм — тот, который проповедовала «Мирная демократия», — не что иное, как социальное учение части филантропической буржуазии. Он и Маркс настойчиво говорили всегда о том, чего не понимали и великие утописты: об историческом развитии, самостоятельном движении рабочего класса. Возражая Эдгару Бауэру, Энгельс писал: «Критическая критика ничего не создает, а рабочий создает все, настолько все, что может пристыдить всю критику и в своем духовном творчестве; это могут засвидетельствовать своим примером английские и французские рабочие». Будто бы взаимоисключающую противоположность между «духом» и «массой» Маркс устранял, между прочим, замечанием, что фактически коммунистической критике утопистов тотчас же ответило движение большой массы; нужно ознакомиться с любознательностью, умственной работой, духовной энергией, неутомимой жаждой умственного развития, проявляемой французским и английским рабочим, чтобы составить себе представление о человеческом благородстве этого движения.

Понятно поэтому, что Маркс особенно сильно возмущался безвкусием перевода и в особенности комментариев, которыми Эдгар Бауэр согрешил во «Всеобщей литературной газете» против Прудона. Конечно, говорить, что Маркс возвеличивал в «Святом семействе» того же Прудона, которого несколько лет спустя так резко критиковал, — лишь академическая уловка. Маркс только восставал против пустых разглагольствований, которыми Эдгар Бауэр затемнял истинные заслуги Прудона. Маркс признавал, что Прудон открыл новые пути в области национальной экономии так же, как признавал такие же заслуги Бруно Бауэра в области богословия. Но вместе с тем он нападал на узость Бруно Бауэра в богословии, а также и на узость Прудона в области национальной экономии.

Прудон относился к собственности как к внутреннему противоречию на почве гражданской экономики, а Маркс говорил, опровергая его: «Собственность, как частная собственность, как богатство, вынуждена сохранять себя и тем самым свою противоположность — пролетариат. Это положительная сторона противоположности, удовлетворенная собою частная собственность. Пролетариат же, напротив того, вынужден, как таковой, упразднить себя и тем самым свою противоположность, делающую его пролетариатом. Он (пролетариат) отрицательная сторона противоположности, его беспокойство в себе, упраздненная и упраздняющая себя частная собственность. Внутри противоположности частный собственник является охраняющей, пролетарий разрушающей стороной. От первого исходит сохранение противоположности, от второго уничтожение ее. Частная собственность в своем национально-экономическом движении все равно идет к упразднению самой себя, но лишь путем, не зависящим от нее, путем бессознательного развития, происходящего против ее воли, обусловленного природой вещей, — только тем, что она создает пролетариат как таковой, создает нужду, сознающую свою духовную и физическую нужду, создает нечеловечность, сознающую и потому упраздняющую свою нечеловечность. Пролетариат приводит в исполнение приговор, который выносит сама себе частная собственность порождением на свет пролетариата, так же как он приводит в исполнение приговор, который выносит сам себе наемный труд порождением чужого богатства и собственной нужды. Одержав победу, пролетариат ни в коем случае не становится абсолютной стороной общества, ибо он одерживает победу, только упраздняя себя и свою противоположность. С победой пролетариата исчезает как сам пролетариат, так и обусловливающая его противоположность, частная собственность».

Маркс решительно восстает против предположения, что он возводит пролетариев в богов, приписывая им эту всемирно-историческую роль. «Скорее наоборот! Именно потому, что отрешенность от всякой человечности, даже от подобия человечности, фактически доходит до конца в развившемся пролетариате, потому, что в жизненных условиях пролетариата все жизненные условия современного общества сведены к высшей точке бесчеловечности, потому, что человек в нем потерял себя, но вместе с тем не только не приобрел теоретического сознания этой потери, но и непосредственно вынужден восстать против этой бесчеловечности велением неотвратимой, абсолютно властной нужды — этого практического выражения необходимости, — именно поэтому пролетариат должен сам себя освободить. Но он не может освободить себя, не уничтожив свои жизненные условия. Он не может уничтожить свои собственные жизненные условия, не уничтожив все нечеловеческие общественные условия, которые определяют и его положение. Он не напрасно проходит через тяжелую, но закаляющую школу труда. Дело не в том, каково в данный момент представление о своей цели у того или другого пролетария или даже у всего пролетариата. Дело в том, чем является пролетариат в своей сущности и как он, согласно этой своей сущности, исторически вынужден поступать. Его цель и его историческая миссия неоспоримым образом предначертана его собственным жизненным положением равно как и всей организацией современного буржуазного общества». И Маркс многократно повторял, что значительная часть английского и французского пролетариата уже сознает свою историческую задачу и неустанно работает над тем, чтобы довести это сознание до полной ясности.

Наряду со многими свежими источниками, из которых бьет струя жизни, в «Святом семействе» встречаются, правда, и бесплодные пространства. К таковым относятся две длинных главы, посвященные невообразимой мудрости почтенного Челиги, и они составляют тяжкое испытание для самого терпеливого читателя. Чтобы наиболее справедливо судить о книге Маркса и Энгельса, следует рассматривать ее как импровизацию, и таковой она, по-видимому, была. Как раз в те дни, когда состоялось личное знакомство Энгельса и Маркса, получен был в Париже восьмой номер «Всеобщей литературной газеты», и в нем Бруно Бауэр, правда, скрытым образом, но вместе с тем очень резко оспаривал взгляды, к которым пришли Маркс и Энгельс в «Немецко-французских ежегодниках».

Тогда, быть может, и зародилась у них мысль ответить прежнему другу в задорно веселом тоне маленьким памфлетом, который предполагалось издать как можно скорее. Энгельс действительно тотчас же написал свою часть, занимающую немногим больше листа, и очень удивился, узнав, что Маркс растягивает книгу на двадцать печатных листов. Ему казалось «курьезным» и «комичным», что при столь незначительном объеме его вклада в книгу имя его тоже стояло на заглавном листе и даже на первом месте. Маркс взялся, очевидно, за работу со свойственной ему обстоятельностью, и при этом, по известному и очень верному определению, у него, вероятно, не хватило времени, чтобы быть кратким; быть может, впрочем, он растянул материал, чтобы воспользоваться цензурной свободой, предоставляемой книгам объемом более чем в двадцать листов.

Авторы «Святого семейства» оповещали в дальнейшем читателей, что их полемическая книга лишь предвестник самостоятельных трудов, в которых они — каждый в отдельности — выяснят свое отношение к новейшим философским и социальным учениям. Что намерение это было серьезное, видно из того факта, что Энгельс уже закончил в рукописи первый из этих самостоятельных трудов, когда получил первый печатный экземпляр «Святого семейства».

Обоснование социализма

Этот труд носил заглавие «Положение рабочего класса в Англии» и вышел летом 1845 г. в Лейпциге у Виганда, тогдашнего издателя «Немецких ежегодников»; за несколько месяцев до того Виганд издал «Единственного» Штирнера. Штирнер, как последний отпрыск гегельянства, впал в плоскую мудрость капиталистической конкуренции; Энгельс же установил в своей книге основные положения для тех немецких теоретиков, которые — а это были почти все — пришли через Фейербаха и его упразднение гегелевской умозрительности к коммунизму и социализму. Он изобразил положение английского рабочего класса во всей его ужасающей, но характерной для господства буржуазии правде.

Когда Энгельс переиздал эту свою книгу почти через пятьдесят лет, он назвал ее одним из фазисов в эмбриональном развитии современного международного социализма. Он прибавил к этому: так же как человеческий зародыш воспроизводит на самых ранних ступенях своего развития жабры наших предков — рыб, — так и книга его обнаруживает на всем протяжении следы происхождения современного социализма от одного из его предков, от немецкой классической философии. Это, однако, верно лишь с тем ограничением, что следы эти еще менее заметны в «Положении рабочего класса», чем в статьях, напечатанных Энгельсом в «Немецко-французских ежегодниках». Тут нет больше речи ни о Бруно Бауэре, ни о Фейербахе; а о «друге Штирнере» Энгельс лишь упоминает несколько раз, чтобы его слегка подразнить. О существенном влиянии немецкой философии на эту книгу можно говорить никак не в смысле отсталости, а лишь в неоспоримо прогрессивном смысле.

Главное значение книги не в изображении пролетарской нужды, создавшейся в Англии при господстве капиталистического способа производства. В этом отношении у Энгельса были предшественники — Бюре, Гаскель и другие, на которых он часто ссылается. Но и подлинное возмущение против социального строя, обрекающего рабочие массы на самые страшные страдания, и потрясающее правдивое описание этих страданий, глубокое и истинное сочувствие жертвам — все это еще не составляет самого характерного в книге Энгельса. Наиболее поразительна и вместе с тем исторически значительна в ней та проницательность, с которой двадцатичетырехлетний автор постиг дух капиталистического способа производства и объяснил исходя из него не только возвышение, но и неминуемое падение буржуазии, не только нужду, но и грядущее спасение пролетариата. Суть книги заключалась в том, чтобы показать, каким образом крупная промышленность создает современный рабочий класс, делая из него обесчеловеченную, умственно и нравственно, приниженную до животности, физически расшатанную расу; вместе с тем Энгельс показывает, как современный рабочий класс, в силу исторической диалектики, законы которой выяснены каждый в отдельности, развивается и должен развиваться для того, чтобы ниспровергнуть своего творца. Путь к господству пролетариата над Англией книга Энгельса усматривала в слиянии рабочего движения с социализмом.

Выяснить это, однако, способен был лишь тот, у кого диалектика Гегеля вошла в плоть и кровь и кто сумел перевернуть ее так, чтобы она не стояла на голове, а стала на ноги. Тем самым в книге Энгельса дана была основа социализма, что и составляло намерение автора. То большое впечатление, однако, которое книга Энгельса произвела при своем появлении, вызвано было не этим, а ее чисто фактическим содержанием. Если — как с комичным самомнением выразился один академический педант — книга Энгельса сделала социализм «приемлемым для университета», то лишь в том смысле, что не один профессор обломал об нее свое ржавое копье. Прежде всего ученая критика очень торжествовала по поводу того, что все не наступала революция, о которой Энгельс говорил, что она уже у ворот Англии. Он сам, однако, с полным правом утверждал пятьдесят лет спустя, что его не удивляет, если и не сбылись многие пророчества, сделанные им с «юношеским пылом». Поразительно, напротив того, что столь многое из его предсказаний сбылось, хотя и не в таком «слишком близком будущем», как он предполагал.

В настоящее время «юношеский пыл», ожидавший многое «в слишком близком будущем», составляет одно из наибольших очарований книги Энгельса. Без этой тени не было бы и проливаемого его книгой света. Гениальное прозрение, угадывая будущее в настоящем, видит грядущее острее и тем самым более близким, чем здравомыслящий человеческий ум; последнему труднее привыкнуть к мысли, что нет необходимости, чтобы непременно ровно в полдень подавали суп на стол. Впрочем, тогда и кроме Энгельса многие считали, что в Англии революция уже у дверей. Об этом говорила и «Таймс», главный орган английской буржуазии; но виноватая совесть страшилась революции, предвидя в ней только разбои и поджоги, а пророческому взору социалиста открывалось зарождение новой жизни из развалин.

«Юношеский пыл» Энгельса проявлялся в течение зимы 1844/45 г. не только в этой книге. В то время как он ковал ее на наковальне, у него уже раскалялось на огне новое железо: наряду с продолжением этой же книги (по замыслу Энгельса, она являлась лишь отдельной главой более обширной работы о социальной истории Англии), Энгельс собирался издавать социалистический ежемесячный журнал совместно с Мозесом Гессом и затем также библиотеку иностранных социалистических писателей, написать критический разбор Листа и много другого. Он требовал столь же непрерывной деятельности и от Маркса, с которым у него было много общих планов. «Постарайся, — писал он ему, — закончить поскорее твою книгу по национальной экономии; если даже ты многим будешь не удовлетворен, то это ничего. Разум людской созрел, и нужно ковать железо, пока оно горячо… Время не терпит. Кончай книгу к апрелю. Сделай, как я: назначь себе срок, к которому ты непременно должен закончить работу, и постарайся напечатать книгу как можно скорее. Если тебе нельзя будет издать ее на месте, напечатай в Мангейме, Дармштадте или каком-нибудь другом городе. Но необходимо, чтобы книга скорее вышла в свет». Даже относительно «удивившей его» растянутости «Святого семейства» Энгельс утешался тем, что это к лучшему. «Многое таким образом уже теперь дойдет до читателей, — писал он, — что неизвестно сколько времени пролежало бы у тебя в письменном столе». Как часто приходилось ему в течение дальнейших десятилетий обращаться к Марксу с такими же речами.

Но, нетерпеливый в своих призывах к работе, Энгельс вместе с тем с величайшим терпением помогал Марксу, когда его гений тяжело боролся с самим собой и когда его теснили житейские невзгоды. Как только до Бармена дошло известие, что Маркса выслали из Парижа, Энгельс счел необходимым открыть подписку, «чтобы коммунистически разложить на нас всех экстренные расходы, вызванные твоим изгнанием». Сообщая Марксу, что подписка «идет хорошо», он прибавляет: «Так как я не знаю, достаточно ли этого будет для твоего устройства в Брюсселе, то, конечно, с величайшим удовольствием предоставляю в твое распоряжение мой гонорар за первую английскую штуку. Надеюсь, что мне скоро выплатят по крайней мере часть этого гонорара, а я теперь могу обойтись без него: мой старик мне не откажет в кредите. Пусть не радуются собаки, что своей гнусностью доставили тебе денежные затруднения». И в течение целой человеческой жизни Энгельс неутомимо защищал своего друга от такого рода «радости собак».

При всем кажущемся легкомыслии Энгельса в его юношеских письмах он все же был менее всего легкомыслен по существу. Той первой «английской штуке», о которой он писал в столь легком тоне, придали весьма большой вес семь десятков лет, минувшие с тех пор; это произведение имеет первостепенное значение, как первое великое обоснование научного социализма. Энгельсу было двадцать четыре года, когда он написал свою книгу и вытряхнул ею столбы пыли из академических париков. Но Энгельс не был скороспелым талантом, который быстро расцветает в душном тепличном воздухе и потом тем скорее увядает. Его «юношеский пыл» исходил из подлинного солнечного пламени высоких мыслей, согревавшего старость его так же, как оно согревало его молодость.

Он жил тем временем в доме своих родителей «тихой, спокойной жизнью, благодушной и добропорядочной», какой только мог желать себе «завзятейший филистер». Но скоро это ему надоело, и только «огорченные лица» стариков родителей побудили его еще раз вернуться к коммерции. Но он решил, во всяком случае, уехать весной и прежде всего направиться в Брюссель. «Семейные нелады» еще более осложнились вследствие коммунистической пропаганды в Бармене — Эльберфельде, так как Энгельс принимал в ней деятельное участие. Он писал Марксу о трех коммунистических собраниях, из которых на первом присутствовали 40 человек, на втором 130, на третьем 200. «Успех пропаганды очень большой, — писал он. — Все только о коммунизме и говорят, и у нас с каждым днем все больше сторонников. Вупертальский коммунизм факт, une verite, даже почти что сила». Эта сила, правда, рассеялась по простому приказу полиции и вообще имела довольно странный вид. Энгельс сам сообщал, что только пролетариат держался в стороне от коммунистического движения, которым «самый глупый народ, самый равнодушный, филистерский, не интересующийся ничем на свете, начинает почти увлекаться».

Это плохо мирилось с тем, что Энгельс писал в то же время о видах английского пролетариата. Но таков он и был: чудесный человек с головы до пят, всегда впереди других, бодрый, зоркий, неутомимый и не без той привлекательной наивности, которая столь к лицу восторженной и мужественной молодости.

Глава 5. Брюссельское изгнание

Немецкая идеология

После изгнания из Парижа Маркс переселился со своей семьей в Брюссель. Энгельс выразил опасение, что ему будут чинить неприятности и в Брюсселе, и Марксу действительно пришлось испытывать стеснения с первых же дней.

В письме к Генриху Гейне Маркс сообщает, что сейчас же по прибытии в Брюссель он был приглашен в «ведомство общественной безопасности», где от него потребовали письменного обязательства не печатать ни одной строчки по вопросам текущей бельгийской политики. Такое обязательство Маркс выдал со спокойной совестью, ибо у него не было ни намерения, ни возможности заняться этими вопросами. Прусское правительство продолжало, однако, делать бельгийскому министерству представления о прямой высылке Маркса, и ввиду этого Маркс еще в том же году, 1 декабря 1845 г., вышел из прусского подданства.

Однако Маркс ни тогда, ни после не принял подданства ни в каком чужом государстве, хотя временное правительство Французской республики сделало ему такое предложение весною 1848 г. в самой лестной для него форме. Как и Гейне, Маркс не пожелал перейти в иностранное подданство, между тем как Фрейлиграт, немецкий патриотизм которого столь часто ставили в пример этим «людям без отечества», попав в эмиграцию, ни на минуту не поколебался натурализоваться в Англии.

Весною 1845 г. в Брюссель приехал и Энгельс, и оба друга отправились вместе на шесть недель работать в Англию. Во время этого пребывания в Англии Маркс, который уже в Париже начал изучать Мак-Куллоха и Рикардо, ближе познакомился с английской экономической литературой.

Но, по собственным словам Маркса, он на этот раз успел заглянуть только в те книги, которые можно было достать в Манчестере, и познакомиться только с теми сочинениями, заметками и конспектами, которые были у Энгельса.

Энгельс работал уже во время первого пребывания в Англии в органе Роберта Оуэна, New Moral World, и в газете чартистов Northern Star. Своей вторичной поездкой он воспользовался для того, чтобы возобновить старые знакомства. И таким образом, оба друга завязали новые связи как с чартистами, так и с социалистами.

После этой поездки Маркс и Энгельс приступили вновь к общей работе. «Мы решили — как довольно лаконически писал об этом потом Маркс, — вместе написать книгу, чтобы показать, насколько наши взгляды противоположны идеологическим воззрениям немецкой философии; другими словами, чтобы покончить счеты с нашими собственными прежними философскими воззрениями. Это намерение мы выполнили в форме обстоятельной критики послегегелевской философии. Рукопись, рассчитанная на два толстых тома in octavo, давно уже находилась в Вестфалии, где ее предполагалось издать, когда мы получили известие, что изменившиеся обстоятельства помешали печатанию. Мы предоставили рукопись грызущей критике мышей, и сделали это тем охотнее, что наша главная цель была достигнута — мы столковались между собой». Мыши выполнили свое дело в буквальном смысле слова, но уцелевшие обрывки рукописи объясняют, почему сами авторы были не слишком огорчены своей неудачей.

Если уже их прежняя слишком громоздкая работа, посвященная сведению счетов с Бауэрами, была довольно непереваримая для читателей, то эти два толстых тома, объемом в пятьдесят печатных листов, были бы еще более недоступными. Работа была озаглавлена «Немецкая идеология. Критика новейшей немецкой философии в лице ее представителей Фейербаха, Бруно Бауэра и Штирнера, равно как и критика немецкого социализма, в лице различных его пророков». Энгельс устанавливал впоследствии по памяти, что одна только критика Штирнера равнялась по объему всей книге последнего. И те отрывки, которые были изданы впоследствии, доказывают, что память не обманывала Энгельса. Это была еще более громоздкая сверхполемика, чем «Святое семейство» в самых его сухих частях. А кроме того, и оазисы в пустыне встречались здесь гораздо реже, хотя все же не вполне отсутствовали. Но диалектическая острота отдельных мест слишком быстро сменялась мелкими придирками и спором из-за слов.

Конечно, наш вкус сделался теперь более требовательным в отношении стиля. Но этим еще не все объясняется. Своими более ранними, как и более поздними, работами и даже работами того же самого времени Маркс и Энгельс показали с достаточною убедительностью, что блестяще владеют сжатой формой критической эпиграммы. Меньше всего стиль их страдал расплывчатостью. Дело объяснялось тем, что вся тогдашняя идейная борьба разыгрывалась в очень маленьком кругу лиц, из которых к тому же многие были еще в весьма юном возрасте. Тут наблюдается такое же явление, какое отмечено в истории литературы относительно Шекспира и современных ему драматургов. У противника берут какое-нибудь одно место, и вокруг отдельного оборота речи начинается полемика не на жизнь, а на смерть; слишком буквальным или произвольным истолкованием мысли противника ей стараются придать возможно глупый вид. Все эти приемы, равно как и склонность к безграничным преувеличениям, были рассчитаны не на большую публику, а на утонченное понимание профессионалов. То, что в шекспировском остроумии кажется нам иногда неприемлемым или даже непонятным, объясняется тем, что Шекспир часто сознательно или бессознательно руководствовался в своем творчестве соображением: а что скажут на это Грин и Марлоу, Джонсон, Флетчер и Бомон.

Приблизительно так же объясняется тон, в который, намеренно или бессознательно, впадали Маркс и Энгельс, когда имели дело с Бауэром, Штирнером и другими старыми бретерами, изощрившимися в турнирах бесплотной абстракции. Поучительнее, без сомнения, было бы знать, что сказали Маркс и Энгельс в «Немецкой идеологии» о Фейербахе, ибо в данном случае дело, по существу, не ограничивалось одной отрицательной критикой. К сожалению, этот отдел книги остался незаконченным. Некоторые афоризмы о Фейербахе, написанные Марксом в 1845 г. и напечатанные Энгельсом спустя несколько десятилетий, дают, однако, достаточно ясные указания на этот счет. Маркс усматривал в материализме Фейербаха тот же недостаток, какой в студенческие годы находил в материализме Демокрита: отсутствие «действенного принципа» (das «energische Prinzip»). Главный недостаток всего прежнего материализма, по мнению Маркса, состоял в том, что действительность, воспринимаемый внешними чувствами предметный мир, рассматривалась им лишь в форме объекта или в форме созерцания, а не как непосредственная человеческая деятельность, не применительно к практике, не субъективно. Деятельную же сторону, в противоположность материализму, развивал до сих пор только идеализм; но он развивал ее отвлеченно, так как идеализм, естественно, не признает конкретной действительности как таковой. Другими словами: откинув всего Гегеля, Фейербах откинул и то, от чего не следовало отказываться. Задача состояла в том, чтобы всереволюционизирующую диалектику Гегеля перенести из мира идей в мир действительности.

Еще из Бармена Энгельс, со свойственными ему быстротой и натиском, написал письмо Фейербаху, делая попытку завербовать его в ряды коммунистов. Фейербах ответил в дружественном тоне, но предложение — по крайней мере для данного времени — отклонил. Он обещал, если ему удастся, приехать на Рейн ближайшим летом, и Энгельс надеялся, что «уговорит» тогда Фейербаха в необходимости переселиться и ему в Брюссель. Пока же Энгельс направил к Марксу, в качестве «превосходного агитатора», ученика Фейербаха, Германа Криге.

Фейербах, однако, не приехал на Рейн, а его ближайшие работы показали, что он так и не расставался со своими «старыми стоптанными сапогами». И ученик Фейербаха, Криге, тоже не оправдал надежд. Он, правда, перевез коммунистическое учение через океан в Америку, но так бесчинствовал в Нью-Йорке, что это пагубно отразилось и на коммунистической колонии в Брюсселе, которая к тому времени начала группироваться вокруг Маркса.

«Истинный» социализм

Предполагалось, что вторая часть задуманного труда будет посвящена немецкому социализму в лице его различных пророков и подвергнет уничтожающей критике «всю нелепую и безвкусную литературу немецкого социализма».

Дело шло о Мозесе Гессе, Карле Грюне, Отто Люнинге, Германе Пютманне и других писателях, которые имели тогда в своем распоряжении довольно много литературных органов, особенно ежемесячников. Таковы были: «Зеркало общества», ежемесячный журнал, выходивший с лета 1845 по лето 1846 г., затем «Рейнские ежегодники» и «Журнал немецкого бюргера», далее ежемесячник «Вестфальский пароход», журнал, который начал выходить в 1845 г. и существовал до самой германской революции, и, наконец, отдельные ежедневные органы, как, например, «Трирская газета».

Своеобразное литературное направление, которое обслуживали эти органы, Карл Грюн окрестил однажды истинным социализмом. Маркс и Энгельс насмешливо подхватили это определение и увековечили его. «Истинный» социализм просуществовал недолго. Уже в 1848 г. он испарился бесследно; с первым выстрелом революции направление это исчезло само собой. На умственное развитие Маркса оно не оказало никакого влияния; Маркс с самого начала занял по отношению к нему позицию критика, стоящего гораздо выше критикуемого им учения. Но резкий приговор, который он вынес «истинному социализму» в «Коммунистическом манифесте», все-таки не дает исчерпывающего представления об отношении к нему Маркса. Порою Марксу казалось, что «истинный социализм, несмотря на все его нелепости, все-таки может, перебродивши, как молодое вино, выйти на правильную дорогу». Такого же мнения, еще в большей степени, держался и Энгельс.

Энгельс издавал вместе с Мозесом Гессом журнал «Зеркало общества», в котором одну статью напечатал и Маркс. В брюссельскую эпоху оба они работали вместе с Гессом, и одно время могло казаться, что Гесс совершенно слился со взглядами Маркса и Энгельса. Маркс несколько раз пытался привлечь Генриха Гейне к сотрудничеству в «Рейнских ежегодниках». И если не сам Маркс, то, во всяком случае, Энгельс печатался и в «Рейнских ежегодниках», и в «Журнале немецкого бюргера», которые оба издавались Пюттманом; а в «Вестфальском пароходе» сотрудничали и Маркс, и Энгельс. Здесь Маркс напечатал тот единственный отрывок «Немецкой идеологии» — пространную и резкую критику одной фельетонной работы Карла Грюна о социальном движении во Франции и Бельгии.

«Истинный» социализм тоже порожден был преодолением гегелевской философии, и ввиду этого иногда утверждают, будто Маркс и Энгельс сами вначале принадлежали к лагерю «истинного» социализма и поэтому впоследствии критиковали его с тем большею резкостью. Но это не соответствует истине. Совершенно верно, что обе стороны пришли к социализму от Гегеля и Фейербаха. Но в то же время, как Маркс и Энгельс изучали социализм, руководствуясь историей Французской революции и развитием английской промышленности, «истинные» социалисты довольствовались тем, что переводили на «плохой немецко-гегелевский язык» социалистические формулы и ходячие словечки. Маркс и Энгельс пытались поднять «истинных» социалистов выше такого уровня и проявили оба достаточно справедливости, чтобы рассматривать все это направление как продукт германской истории. Карл Грюн и его товарищи толковали социализм как праздные мысли о воплощении в действительность идей человечности. И им несомненно оказана была большая честь, что и Маркс и Энгельс сопоставляли это толкование со взглядом Канта, который тоже понимал волеизъявления Великой французской революции только как законы истинно человеческой воли.

Маркс и Энгельс проявляли много долготерпения, но также и строгости в своих педагогических заботах об «истинных» социалистах. В «Зеркале общества» 1845 г. Энгельс, как соиздатель, пропускал еще доброму Гессу многое, что ему самому было, наверно, крайне не по душе. Но уже в 1846 г., в «Журнале немецкого бюргера», Энгельс портил немало крови «истинным» социалистам: «„Немного человечности“, как принято выражаться в новейшее время, немного „реализации“ этой человечности, или, вернее, чудовищности, очень немного о собственности из третьих или четвертых рук, немного о страданиях пролетариата, организации труда, насаждении неизбежных, но скучных ферейнов для поднятия низших классов народа. И наряду с этим безграничное невежество в вопросах политической экономии и действительной общественной жизни. Таково содержание всей их литературы, которая благодаря теоретической беспартийности и „абсолютному беспристрастию“ мысли утрачивает последние следы энергии и действенности. И такой скукой хотят революционизировать Германию, поднять пролетариат, вызвать в массах способность думать и действовать!» Так писал Энгельс о литературе «истинных социалистов».

В своем отношении к «истинным» социалистам Маркс и Энгельс прежде всего считались с тем, какое влияние тот или иной шаг может оказать на рабочих, на пролетарские массы. Если из всех представителей «истинного» социализма они наиболее резко нападали на Карла Грюна, то не только потому, что у Грюна было больше слабых мест, чем у других, но и потому, что, живя в Париже, Грюн вносил вреднейшую смуту в ряды рабочих и оказывал роковое влияние на Прудона. И если в «Коммунистическом манифесте» Маркс и Энгельс с крайнею резкостью отмежевываются от «истинного» социализма, давая понять, что они включают сюда и прежнего их друга Гесса, то делают это, чтобы положить начало практической агитации среди международного пролетариата.

В соответствии с этим Маркс и Энгельс готовы еще были простить «истинным» социалистам их «невинный педантизм» и ту наивность, с которой они «принимали всерьез свои беспомощные упражнения, трубя о них на весь свет». Но они не прощали им будто бы оказываемую поддержку правительствам. Борьба буржуазии против домартовского абсолютизма и феодализма была для «истинных» социалистов, как утверждали Маркс и Энгельс, «желанным поводом», чтобы напасть на либеральную оппозицию с тыла. «Он („истинный социализм“) послужил для германских абсолютистских правительств с их свитой попов, школьных учителей, юнкеров и бюрократов желчным пугалом против подымающей голову буржуазии. Он был подслащенным дополнением к дождю пуль и нагаек, которыми эти правительства обрушивались на восстающих немецких рабочих». Все это было сильно преувеличено по существу и совершенно несправедливо по отношению к определенным лицам.

Сам Маркс указал в «Немецко-французских ежегодниках» на своеобразное положение, создавшееся в Германии; оно заключалось в том, что буржуазия не могла восстать против правительств, не вызвав в то же время восстания рабочих против самой буржуазии. Задача социализма состояла поэтому в поддержке либерализма, когда он еще выступал революционно, и в борьбе против него, когда он становился реакционным. В отдельных случаях задача эта была не легкая. Маркс и Энгельс тоже иногда защищали либерализм, считая его еще революционным, хотя на самом деле он уже был реакционным. «Истинные» социалисты часто увлекались в обратную сторону и осуждали либерализм как таковой, что могло быть только приятно правительствам. Больше всех грешил в этом отношении Карл Грюн, но рядом с ним также и Мозес Гесс, а меньше всех Отто Люнинг, редактор «Вестфальского парохода». Но как ни виновны в этом отношении «истинные» социалисты, все же следует признать, что вина их заключалась в глупости, в непонимании, но отнюдь не в желании оказать поддержку правительствам. Во время революции, которая сразу же обрекла на смерть все их измышления, «истинные» социалисты, безусловно, стояли на левом крыле буржуазии. Не говоря уже о Гессе, который боролся еще в рядах германской социал-демократии, но и вообще ни один из представителей «истинного» социализма не перебежал на сторону правительства. В этом отношении у них совесть гораздо чище, чем у представителей всех других оттенков буржуазного социализма, как тогдашнего, так и нынешнего.

«Истинные» социалисты питали также большое уважение к Марксу и Энгельсу; они охотно открывали им страницы своих изданий, хотя при этом доставалось и представителям «истинного социализма». Не злобным коварством, а очевидной неясностью мысли объяснялось то, что они оставались какими были. Они любили старую песенку филистеров всего мира: медленным шагом, робким зигзагом… Молодая партия не должна быть слишком строга. Если полемика неизбежна, то следует, по крайней мере, соблюдать хороший тон, избегать чрезмерной резкости, не отталкивать противника. Людей с такими именами, как Бауэр, Руге, Штирнер, необходимо щадить и т. п. Все это, конечно, не могло нравиться Марксу. «Характерно для этих старых баб, — заметил однажды Маркс по этому поводу, — что они стараются затушевать и подсластить всякую серьезную партийную борьбу». Однако в отдельных случаях здоровые взгляды Маркса встречали сочувствие у «истинных» социалистов; в лице Иосифа Вейдемейера, который состоял в родстве с Дюннингом и принимал участие в редактировании «Вестфальского парохода», Маркс и Энгельс приобрели одного из самых верных сторонников.

Вейдемейер был сначала артиллерийским офицером в прусской армии. В силу своих политических убеждений он оставил военную службу, получил место помощника редактора «Трирской газеты», которая находилась под идейным влиянием Карла Грюна, и втянулся в компанию «истинных» социалистов. Неизвестно, приехал ли Вейдемейер весною 1864 г. в Брюссель специально с целью познакомиться с Марксом и Энгельсом или же по какому-нибудь другому поводу. Во всяком случае, он быстро сблизился с ними и сделался решительным противником общего воя по поводу резких выступлений Маркса и Энгельса. Вейдемейер был уроженец Вестфалии, человек уравновешенный и несколько тяжеловесный; но в характере у него была большая выдержка и прямодушие, отличающее вестфальцев. Большим литературным дарованием Вейдемейер не отличался; вернувшись в Германию, он служил землемером при постройке железной дороги Кёльн-Минден, а в «Вестфальском пароходе» работал только между делом. Но, будучи практиком по натуре, он старался прийти на помощь Марксу и Энгельсу в другой нужде, которая становилась все более чувствительной: он старался подыскать для них издателя.

Литературное бюро в Цюрихе, благодаря проискам Руге, было закрыто для Маркса. Руге охотно признавал, что Маркс едва ли напишет что-либо плохое; но вместе с тем, приставая с ножом к горлу, он потребовал от своего компаньона Фребеля, чтобы тот прервал все сношения с Марксом. Лейпцигский книгопродавец Виганд, главный издатель младогегельянцев, уже раньше отказался печатать марксовскую критику Бауэров, Фейербаха и Штирнера. Маркс и Энгельс поэтому чрезвычайно обрадовались, когда Вейдемейер нашел у себя на родине, в Вестфалии, двух богатых коммунистов, их имена были Юлиус Мейер и Ремпель, которые согласились дать нужные деньги для организации книгоиздательства. Дело сразу предполагалось поставить на широких началах. Имелось в виду немедленно приступить к изданию «Немецкой идеологии», библиотеки социалистических писателей и трехмесячного журнала под редакцией Маркса, Энгельса, а также Гесса.

Однако, когда дело дошло до платежей, оба капиталиста отступились вопреки своим устным обязательствам, данным не только Вейдемейеру, но и Гессу. В надлежащий момент нашлись «внешние обстоятельства», которые помешали им доказать свою коммунистическую щедрость на деле. Таким образом, Вейдемейер, сам того, конечно, не желая, доставил Марксу и Энгельсу большое разочарование. Оно усугубилось еще тем, что он безуспешно предлагал «Немецкую идеологию» целому ряду других издателей, а чтобы прийти на помощь Марксу в его острой нужде, прибег к денежным сборам среди единомышленников в Вестфалии. В пользу его честности и добропорядочности говорит, впрочем, то, что Маркс и Энгельс в дальнейшем общении с ним очень скоро забыли об этих медвежьих услугах.

Но во всяком случае, рукопись «Немецкой идеологии» теперь окончательно предоставлена была «грызущей критике мышей».

Вейтлинг и Прудон

Гораздо больший драматизм и более значительный общественный интерес, чем критика философов послегегелевской поры и «истинных» социалистов, представляют собой столкновения Маркса с двумя гениальными пролетариями, оказавшими на него большое влияние в начале его деятельности.

Вейтлинг и Прудон вышли из недр рабочего класса и были здоровые, сильные и богато одаренные натуры. Внешние обстоятельства очень благоприятствовали обоим. Им, вероятно, было бы не трудно «выйти в люди» и явить пример тех редких исключений, которые дают повод филистерам всех стран утверждать, будто каждому таланту из рабочей среды открыта дорога в ряды имущих. Но и Вейтлинг и Прудон презрели этот путь и добровольно избрали удел нищеты, чтобы бороться за своих товарищей по классу и по страданиям.

Оба рослые, представительные, жизнерадостные, полные сил, они были как бы созданы для того, чтобы пользоваться всеми наслаждениями жизни. Но они сознательно обрекали себя на самые жестокие лишения, чтобы следовать своим целям. «Узенькая постель, часто втроем в одной комнатушке, грубая доска вместо письменного стола и иногда чашка черного кофе» — так жил Вейтлинг и в то время, когда его имя уже внушало страх сильным мира сего. И подобный же образ жизни вел Прудон в своей каморке в Париже; он носил вязаную шерстяную фуфайку и постукивающие деревянные башмаки, когда его имя приобрело уже европейскую известность.

У обоих текла в жилах смешанная немецкая и французская кровь. Вейтлинг был сын французского офицера, и когда возмужал, то поспешил в Париж, чтобы черпать из источников французского социализма. Прудон родился в старом графстве бургундском, которое только во времена Людовика XIV присоединено было к Франции. Прудону всегда ставили на вид, что у него «немецкая голова» или немецкая путаная голова. Во всяком случае, Прудон, как только определилось его духовное самосознание, всегда тяготел к немецкой философии, в представителях которой Вейтлинг, напротив того, видел только «сеятелей тумана». С другой стороны, Прудон не находил достаточно резких слов, чтобы выразить свое отрицательное отношение к великим утопистам, а Вейтлинг, наоборот, считал себя обязанным им всем, что у него было лучшего.

Вейтлинг и Прудон оба завоевали себе одинаково большую славу, но обоим им выпала также на долю горькая судьба. Они были первыми пролетариями современности, которые дали миру историческое доказательство высокого духа и силы, присущих рабочему классу. Они дали миру историческое доказательство того, что рабочий класс современности может сам взять в руки дело своего освобождения. Они первые прорвали заколдованный круг, в котором до того замкнуты были рабочее движение и социализм. В этом смысле их деятельность составляет эпоху, в этом смысле их творчество и их борьба остались образцами для следующих поколений борцов, в этом смысле они оказали плодотворное влияние на зарождавшийся научный социализм. Маркс больше чем кто-либо осыпал похвалами Вейтлинга и Прудона в начале их деятельности. Прудон и Вейтлинг были для него живым воплощением тех идей, к которым он пришел умозрительным путем, преодолев гегелевскую философию.

Но Вейтлингу и Прудону выпали на долю не только одинаковая слава, но и одинаково печальный рок. Несмотря на их проницательность и дальновидность, Вейтлинг не пошел дальше кругозора немецкого ремесленника, а Прудон — дальше кругозора французского мелкого буржуа. И поэтому они разошлись с человеком, который блестяще завершил то, что они блестяще начали. Причиной расхождения было не личное самолюбие, не капризное упрямство, хотя, может быть, впоследствии — по мере того, как Вейтлинг и Прудон начинали чувствовать, что волна исторического развития относит их на мель, — выступили и такие мотивы. Столкновения Вейтлинга и Прудона с Марксом показывают, что они просто не понимали его стремлений. Они были во власти ограниченного классового сознания, и оно проявлялось тем сильнее, что жило в них бессознательно.

В начале 1846 г. Вейтлинг приехал в Брюссель. Его агитацию в Швейцарии подрезали, с одной стороны, беспощадные преследования, с другой — внутренняя противоречивость его собственной позиции. Тогда он отправился в Лондон, но не мог там справиться с деятелями Союза Справедливых. Он сделался жертвой своей жестокой судьбы именно потому, что, спасаясь от нее, возомнил себя пророком. Волна чартистской агитации подымалась в это время в Англии все выше и выше. Но Вейтлинг, вместо того чтобы с головою броситься в это движение, занялся разработкой новой системы мышления и речи и носился с планом создания всемирного языка; эта затея становилась все более его излюбленной причудой. Он легкомысленно брался за такие задачи, которые сплошь и рядом были ему не по плечу. Благодаря этому он все больше замыкался в себе и отказался от подлинного источника своей силы — реальной жизни своего класса.

Переселение в Брюссель было еще наиболее разумным шагом Вейтлинга. Если кто-нибудь мог спасти его в идейном отношении, то это был Маркс. Что Маркс принял его самым радушным образом, известно не только по словам Энгельса, но и самого Вейтлинга. Идейное сближение между ними оказалось, однако, невозможным. На собрании брюссельских коммунистов 30 марта 1846 г. между Марксом и Вейтлингом произошло чрезвычайно резкое столкновение. Оно было вызвано обидными нападками Вейтлинга, как он сам сообщает об этом в письме к Гессу. В то время велись переговоры об организации нового книгоиздательства, и Вейтлинг вздумал утверждать, что Маркс хочет отрезать его от «денежных источников», чтобы самому воспользоваться «хорошо оплачиваемыми переводами». Маркс, однако, и после этого продолжал помогать Вейтлингу, чем мог; 6 мая Гесс, тоже на основании слов самого Вейтлинга, писал Марксу из Вервье: «Как я и ожидал от тебя, ты, несмотря на столкновения с Вейтлингом, не закрываешь перед ним кошелька, пока у тебя есть в нем что-нибудь». А у Маркса было у самого донельзя мало в кошельке.

Но спустя несколько дней Вейтлинг довел дело до непоправимого разрыва. Американская пропаганда Германа Криге не оправдала надежд Маркса и Энгельса. В еженедельнике «Народный трибун», который Криге издавал в Нью-Йорке, не было ничего, кроме пустых широковещательных фраз и сентиментального ребячества. Ежедневник не имел ничего общего с принципами коммунизма и вносил прямую деморализацию в ряды рабочих. Еще хуже было то, что Криге писал нелепые просительные письма, выклянчивая у американских миллионеров по нескольку долларов для своего журнала. При этом он выдавал себя за литературного представителя немецкого коммунизма в Америке, ввиду чего действительные представители коммунизма сочли необходимым протестовать против компрометировавшего их сообщества.

16 мая Маркс и Энгельс, а также их друзья решили выразить такой мотивированный протест в форме циркулярного письма к товарищам и хотели послать прежде всего это письмо для опубликования в самом органе Криге. Один только Вейтлинг не пожелал подписать протест. «Народный Трибун», заявил он, коммунистический орган, вполне соответствующий американским условиям. У коммунистической партии столько могущественных врагов в самой Европе, что ей незачем думать об Америке, да еще разжигать там братоубийственную войну. И Вейтлинг не удовольствовался отказом от участия в протесте; он отправил еще письмо Герману Криге, возбуждая его против «отъявленных интриганов». «Пресловутая лига, — писал он, — состоит из двенадцати или двадцати человек, распоряжается весьма толстой мошной и занята борьбой против меня, как реакционера. Сначала им надо уничтожить меня, потом других, потом собственных друзей; а затем уж эти господа начнут перерезывать горло друг другу… Для этих интриг у них есть теперь громадные деньги, а я нигде не нахожу издателя. Мы с Гессом стоим совершенно особняком от этой компании; но Гесс, как и я, в опале». После такого письма и Гесс отрекся от этого ослепленного человека.

Криге напечатал протест брюссельских коммунистов, который был затем перепечатан Вейдемейером в «Вестфальском пароходе». Но в качестве противоядия Криге присоединил к протесту и письмо Вейтлинга. Кроме того, Криге убедил Ассоциацию социальных реформ — немецкую рабочую организацию, которая признала «Еженедельник» Криге своим органом, — пригласить Вейтлинга в редакторы и послать ему деньги на проезд в Америку. Таким образом Вейтлинг исчез из Европы.

В те же майские дни подготовлялся также разрыв между Марксом и Прудоном. Не имея собственного органа, Маркс и его друзья старались по мере возможности заполнить этот пробел, прибегая к печатным или литографированным циркулярным письмам, как это было в истории с Криге. Вместе с тем они старались заручиться постоянными корреспондентами в тех крупных центрах, где жили коммунисты. Такие корреспондентские бюро существовали в Брюсселе и Лондоне, и предполагалось учредить бюро и в Париже. Маркс написал Прудону, прося его о сотрудничестве. В письме из Лиона, от 17 мая 1846 г., Прудон ответил согласием и только оговорился, что не может обещать писать часто и много. Но при этом он воспользовался случаем, чтобы прочитать своему адресату длиннейшее наставление, которое показало Марксу, какая пропасть раскрылась между ним и Прудоном.

«Я исповедую теперь почти абсолютный антидогматизм в экономических воззрениях», — писал Прудон. Он настоятельно советует Марксу не впадать в то противоречие, в какое впал его земляк Лютер, когда после низвержения католической теологии немедленно же стал усердно водружать знамя теологии протестантской и прибегал при этом в изобилии к анафемам и отлучениям. «Не нужно создавать новую работу для человеческого рода новой идейной путаницей; дадимте миру образец мудрой и дальновидной терпимости; не будемте разыгрывать из себя апостолов новой религии, хотя бы это была религия логики и разума». Совершенно так же, как «истинные» социалисты, Прудон хотел сохранить привычный идейный разброд, не омраченный резкой борьбой; для Маркса же устранение его было первейшей предпосылкой успешной коммунистической пропаганды.

О революции, в которую он долгое время верил, Прудон теперь не хотел и слышать. «Я предпочитаю сжечь институт собственности на медленном огне, чем дать ему новую силу, устроив Варфоломееву ночь для собственников». О том, какими средствами разрешается эта проблема, Прудон обещает обстоятельно поведать в сочинении, которое уже наполовину готово. По выходе в свет этого сочинения пусть Маркс обрушит на него громы и молнии, и Прудон обещает принять их со смирением, утешаясь надеждой на скорый реванш. «Попутно я должен сказать вам, что намерения французского рабочего класса, по-видимому, вполне совпадают с моими взглядами; жажда знаний так велика у наших пролетариев, что они окажут очень плохую встречу всякому, кто не предложит им иного напитка, кроме крови». В заключение Прудон счел долгом взять под свою защиту Карла Грюна. Это сделано было в ответ на письмо Маркса, в котором последний предостерегал Прудона против плохо переваренного Грюном гегельянства. Не зная немецкого языка, пишет Прудон, он вынужден пользоваться Грюном и Эвербеком при изучении Гегеля и Фейербаха, как и Маркса — Энгельса. Грюн намерен перевести его новейшее сочинение на немецкий язык. Пусть Маркс окажет содействие распространению немецкого издания. Это будет почетно для всех.

Конец прудоновского письма звучит как прямое издевательство, хотя Прудон, вероятно, не хотел обидеть Маркса. Во всяком случае, Марксу едва ли было приятно, когда Прудон высокопарно изображал его человеком, который подносит рабочим «кровь» для утоления жажды знаний. А подвиги Карла Грюна только усиливали это недовольство.

В связи с этим, а также еще по некоторым другим причинам Энгельс решил в августе 1846 г. переселиться в Париж и взять на себя корреспондирование из этого города, который все еще оставался важнейшим центром коммунистической пропаганды. Парижских коммунистов к тому же надо было осведомить о разрыве с Вейтлингом, о попытках наладить издательство в Вестфалии и о прочих тогдашних делах и интересах.

На первых порах сообщения Энгельса, которые он направлял частью в брюссельское бюро, частью лично Марксу, проникнуты были большим оптимизмом; но мало-помалу для Энгельса стало выясняться, что Грюн «напакостил» весьма основательно. Осенью вышла новая работа Прудона; она, как и следовало ожидать после его письма, показала, что автор окончательно застрял в болоте. Марксовы «громы и молнии», согласно высказанному Прудоном пожеланию, не заставили себя ждать. Но обещанного реванша не последовало, если не считать ответных грубых ругательств Прудона.

Исторический материализм

Прудон озаглавил свою книгу «Система экономических противоречий», с подзаголовком «Философия нищеты». Свой ответ Маркс озаглавил «Нищета философии» и, чтобы вернее нанести удар противнику, написал свою книгу по-французски. Своей непосредственной цели Маркс, однако, не достиг; влияние Прудона на французских рабочих и на пролетариев романских стран вообще не только не пало, а продолжало расти, и Марксу пришлось иметь дело с прудонизмом еще в продолжение целого ряда лет.

Но ценность, а также историческое значение «Нищеты философии» от этого нисколько не пострадали. Эта книга является вехой не только в жизни Маркса, но и в истории науки. В ней впервые научно разработаны важнейшие пункты историко-материалистического мировоззрения. Маркс высказывал эти положения и в прежних сочинениях, но там они сверкали лишь отдельными искрами света. Впоследствии он дал и систематическое, сжатое изложение своих взглядов. Но в работе, направленной против Прудона, его положения развиты с убедительной ясностью победоносной полемики. Обоснование же взглядов исторического материализма было самой крупной научной заслугой Маркса. Он сделал этим для исторической науки то же, что сделал Дарвин для естествознания.

Доля заслуги принадлежит в этой области и Энгельсу — и гораздо большая доля, нежели это скромно допускал сам Энгельс. Но окончательную классическую формулировку основной мысли Энгельс, без сомнения, с полным правом приписывал исключительно Марксу. Уже весною 1845 г., во время свидания в Брюсселе, Маркс, по словам Энгельса, изложил ему в совершенно законченном виде основные положения исторического материализма: что основой для политической и умственной истории каждого периода являются экономические условия производства и с необходимостью вытекающая из них общественная дифференциация данного исторического периода; что поэтому вся история человечества была историей борьбы классов на различных ступенях общественного развития, историей борьбы между эксплуатируемыми и эксплуататорами, порабощенными и поработителями, и что борьба достигла теперь той ступени, когда эксплуатируемый и угнетенный класс, пролетариат, не может уже освободить себя от угнетателей и поработителей, то есть от буржуазии, не освободив в то же время все общество от всякого порабощения и угнетения — раз и навсегда.

Этот основной тезис и является краеугольным камнем «Нищеты философии». К нему, как к фокусу, сходятся лучезарные мысли, в таком изобилии рассыпанные в книге. В отличие от многословной, зачастую утомительной полемики, которую Маркс вел против Бруно Бауэра и Штирнера, «Нищета философии» отличается необыкновенной сжатостью, ясностью, сосредоточенностью.

Книга состоит из двух частей. В первой мы видим Маркса в роли Рикардо, ставшего социалистом, как выразился однажды Лассаль. Во второй части Маркс выступает в роли Гегеля, ставшего экономистом. Рикардо доказал, что обмен товаров в капиталистическом обществе происходит на основе содержащегося в данном товаре рабочего времени. Прудон выставил требование, чтобы эта «ценность» товаров была признана «конституированной», дабы при одинаковом количестве затраченного труда люди могли прямо обменивать один продукт на другой. Этим путем он хотел преобразовать весь общественный строй: все люди должны превратиться в рабочих, которые непосредственно выменивают друг у друга продукты в одинаковом количестве затраченного на их производство рабочего времени. Уже английские социалисты пытались сделать эти «эгалитарные» выводы из теории Рикардо и применить их на практике, но их «обменные банки» очень быстро терпели банкротство.

В «Нищете философии» Маркс показал, что «революционная теория», придуманная Прудоном для освобождения рабочего класса, на самом деле представляет собою формулу современного рабства рабочего класса. Из своего закона стоимости Рикардо логически вывел закон заработной платы: стоимость товара, называемого «рабочая сила», измеряется количеством труда, необходимого для производства тех продуктов, которые нужны рабочему, дабы он мог поддерживать свою жизнь и продолжать свой род. Представлять себе индивидуальный обмен без классовых противоречий есть буржуазная иллюзия. Это значит видеть в буржуазном обществе вечную справедливость и высшую гармонию, при которых ни один человек не имеет возможности обогащаться за счет других людей.

В живой действительности происходит нечто иное, и Маркс так это определяет: «С момента возникновения цивилизации производство начинает строиться на противоположности между профессиями, сословиями, классами, наконец — на противоположности между накопленным трудом и трудом непосредственным. Без противоположностей нет прогресса: по этому закону шло все развитие цивилизации до наших дней. Производительные силы развивались до сих пор на основе этого господства классового закона». При помощи своей «конституированной стоимости» Прудон хотел обеспечить рабочему все возрастающий продукт труда, увеличивающийся с каждым днем благодаря прогрессу коллективной работы. В ответ на это Маркс указывал, что развитие производительных сил, увеличившее производительность труда английского рабочего с 1770 по 1840 г. в 27 раз, исторически обусловлено рядом обстоятельств, основанных на классовых противоречиях. Таковы: накопление капиталов в форме частной собственности, современное разделение труда, анархия конкуренции, система наемного труда. Чтобы стал возможен излишний прибавочный труд, должны были существовать классы, которые на этом наживались, и классы, которые благодаря этому гибли.

В качестве первых образчиков «конституированной стоимости» Прудон указывал на золото и серебро, утверждая, что эти металлы стали деньгами только в силу некоего суверенного помазания на такую роль со стороны государственных правителей (суверенов). Ничего подобного, отвечал Маркс. Деньги не вещь, а выражение известных общественных отношений; как и индивидуальный обмен, деньги стоят в соответствии с определенным способом производства. «Надо поистине не иметь никакого представления об истории, чтобы не знать, что во все времена и эпохи суверены сами должны были применяться к экономическому развитию и никогда не могли диктовать ему свою волю… Право есть только официальное признание факта». Чеканя монету, суверены определяли не стоимость данного золотого обрубка, а только известный вес его. Как раз золото и серебро меньше всего являются выразителями «конституированной стоимости». Именно в своей роли денежных знаков золото и серебро являются единственными товарами, стоимость которых не измеряется издержками производства. Поэтому-то в денежном обращении золото и серебро могут быть заменены бумажными деньгами, как это давно уже разъяснил Рикардо.

На коммунистическую конечную цель Маркс намекал, говоря о том, что «правильная пропорция между предложением и спросом», к которой стремился Прудон, была возможна только в те времена, когда средства производства были ограничены, когда обмен совершался в необычайно узких пределах, когда спрос господствовал над предложением, потребление — над производством. Такая пропорция сделалась невозможной с возникновением крупной промышленности; уже ее орудия, машины и пр. требуют, чтобы производство шло во все возрастающем масштабе. Крупная промышленность не может дожидаться спроса; она, как бы повинуясь физическому закону, неудержимо идет навстречу постоянной смене промышленного расцвета и депрессии, кризиса, застоя, нового расцвета и т. д. «Анархия в производстве, которая является источником такой массы страданий, в современном обществе, при господстве промышленности, основанной на индивидуальном обмене, является вместе с тем источником всяческого прогресса. Поэтому остается одно из двух: либо желать сохранения правильных пропорций прежних веков при производительных средствах нашего времени, и тогда неизбежно стать реакционером и утопистом в одно и то же время; либо следует желать прогресса без анархии, и тогда, чтобы удержать производительные силы на современном уровне, остается отказаться от индивидуального обмена».

Вторая глава «Нищеты философии» была еще важнее первой. В первой главе Маркс имел дело с Рикардо, по отношению к которому питал еще некоторое научное пристрастие, — он, между прочим, беспрекословно признавал еще его закон заработной платы. Во второй главе речь шла о Гегеле, и тут Маркс чувствовал себя как рыба в воде.

Прудон совершенно не понял гегелевского диалектического метода. Он продолжал держаться уже реакционной в то время стороны этого метода, согласно которой мир действительности выводится из мира идей. И он совершенно отрицал революционную сторону диалектического метода: самодейственность идеи, которая сначала утверждается, а потом отрицается своей противоположностью и выявляет в этой борьбе высшее единство; оно же упраздняет противоречивую форму той и другой, сохраняя материальное содержание обеих. Прудон, напротив, различал в каждой экономической категории хорошую и дурную сторону и таким образом искал такого синтеза, такой научной формулы, которая уничтожала бы дурную сторону и оставляла в неприкосновенности хорошую. Буржуазные экономисты, казалось ему, подчеркивают хорошую сторону, социалисты выступают с обвинительным актом против дурной стороны. Сам же он со своими формулами и синтезами мнил себя стоящим в одинаковой мере выше как буржуазных экономистов, так и социалистов.

В ответ на такую претензию Маркс говорит: «Господин Прудон льстит себя надеждой, что он дал критику не только политической экономии, но и коммунизма — на деле же он стоит ниже обоих. Ниже экономистов он стоит потому, что в качестве философа, который всегда имеет под рукой подходящую магическую формулу, он считает возможным освободить себя от необходимости разбираться в экономических частностях. Ниже социалистов он стоит потому, что у него нет ни достаточно проницательности, ни достаточно мужества, чтобы подняться, хотя бы только умозрительно, над буржуазным горизонтом. Он считает, что достиг синтеза; на деле же он пришел только к сложному заблуждению. Он мнит, что в качестве мужа науки витает над пролетариатом и буржуазией; между тем он только мелкий буржуа, который постоянно колеблется между капиталом и трудом, между политической экономией и социализмом». При этом не надо забывать, конечно, что, называя Прудона мелким буржуа, Маркс не хотел этим сказать, что считает его просто ограниченным мещанином. Маркс всегда видел в Прудоне человека с головой и только утверждал, что представления этого человека никак не могут выйти за пределы мелкобуржуазного общества.

Марксу было не трудно раскрыть неправильность применяемого Прудоном метода. Если произвольно разрезать диалектический процесс, разделив его на хорошую и дурную стороны, если одну категорию изобразить простым противоядием против другой категории, то идея становится совершенно безжизненной. Она перестает функционировать, и ее невозможно более ни утверждать, ни разлагать на категории. Как подлинный ученик Гегеля, Маркс знал, что та дурная сторона, которую Прудон хотел всюду истребить, делает историю, ибо она вызывает борьбу. Если бы человечество поставило себе задачей искоренить только темные стороны феодализма — крепостное право, привилегии, анархию и сохранило бы его привлекательные стороны — патриархальную жизнь городов, процветание сельскохозяйственной промышленности, развитие ремесел в городах, — это уничтожило бы все элементы, которые вызывали на борьбу, задушило бы в зародыше буржуазию. Этим поставлена была бы абсурдная задача: зачеркнуть ход истории.

Маркс верно поставил проблему в следующих словах: «Если мы желаем правильно понять сущность феодального производства, мы должны рассматривать его как способ производства, основанный на антагонизме. Нужно показать, каким образом в рамках этого антагонизма производились богатства, каким образом параллельно борьбе между классами развивались производительные силы, каким образом один из этих классов, олицетворявший дурную сторону, отрицательные черты общественного строя, непрерывно рос вплоть до того момента, когда созрели материальные условия его освобождения». Тот же самый исторический процесс Маркс проследил и на ходе развития буржуазии. Производительные отношения, в которых она развивается, не просты и не единообразны, а сложны и двойственны. В рамках этих отношений одновременно накопляются и богатства, и нищета. В той же мере, в какой развивается буржуазия, в недрах ее развивается и пролетариат, и вслед за тем между этими двумя классами возникает борьба. Экономисты являются теоретиками буржуазии, коммунисты и социалисты — теоретиками пролетариата. Эти последние остаются утопистами и выдумывают из головы всеспасающие рецепты до тех пор, пока пролетариат еще недостаточно развит, чтобы конституироваться как класс, до тех пор, пока производительные силы недостаточно развились в рамках буржуазного общества и не стали обрисовываться материальные предпосылки, необходимые для освобождения пролетариата и со здания нового строя. «Но по мере того, как история идет вперед, борьба пролетариата приобретает все более и более ясный характер, и для социалистических теоретиков становится излишним выдумывать науку из своей собственной головы. Они должны только дать себе отчет в том, что происходит у них перед глазами, и стать выразителями этого процесса. Пока они заняты только наукой и сочиняют системы, пока борьба еще только в самом начале, они видят в нищете лишь нищету и не замечают в ней революционизирующей стороны, той, которая выбросит за борт весь старый строй. С этого же момента наука, являющаяся продуктом исторического движения, сама вполне сознательно присоединяется к нему; она сбрасывает доктринерскую оболочку и становится фактом революции».

Для Маркса экономические категории — только теоретическое выражение, только абстракция общественных отношений. «Общественные отношения находятся в тесной связи с состоянием производительных сил. Новый приток производительных сил ведет к изменениям в способах производства; по мере того, как меняются способы добывания средств к жизни, меняются и все общественные отношения… Но те самые люди, которые устанавливают общественные отношения, сообразно материальным условиям производственной жизни, вырабатывают и принципы, идеи, категории сообразно общественным отношениям». Буржуазных экономистов, которые любят говорить о «вечных и естественных учреждениях» буржуазного общества, Маркс сравнивает с теми правоверными богословами, которые считают только свою собственную религию откровением Божьим, а всякую другую — простым измышлением досужего человеческого ума.

Несостоятельность прудоновского метода Маркс доказывал далее на целом ряде экономических категорий, к которым пытался применить этот метод Прудон. Сюда относятся: вопрос о разделении труда и роли машин, о конкуренции и монополии, о земельной собственности и земельной ренте, о стачках и рабочих коалициях. Разделение труда, в противоположность мнению Прудона, не экономическая, а историческая категория, и в различные периоды истории оно принимало различные формы. Необходимой предпосылкой разделения труда, по смыслу того, что говорят буржуазные экономисты, является фабрика. Но фабрика, вопреки предположению Прудона, возникла не в результате дружеского соглашения между товарищами по труду и даже не в порах старых цехов; хозяином современной фабрики стал не цеховой мастер, а предприниматель-купец.

Конкуренция и монополия являются, таким образом, категориями общественными. Конкуренция не промышленное, а торговое соревнование; борьба происходит не вокруг продукта, а вокруг прибыли. И поэтому конкуренция, вопреки мнению Прудона, отнюдь не является свойством человеческой души. Порожденная историческими потребностями в XVIII в., конкуренция отлично может исчезнуть в XIX, в результате новых исторических потребностей.

Столь же ошибочно мнение Прудона, что происхождение земельной собственности обусловлено не экономическими причинами, а кроется в мотивах психологического и морального характера, стоящих в очень отдаленной связи с производством материальных благ. Земельная рента, говорит Прудон, имеет задачей связать человека более крепкими узами с природой. «Но собственность развивалась совершенно различно в различные исторические периоды, и развитие это происходило при совершенно разных общественных отношениях, — отвечает на это Маркс. — Чтобы объяснить происхождение буржуазной собственности, необходимо объяснить все общественные отношения, в которых протекает буржуазное производство. Кто объявляет собственность какой-то независимой, самодовлеющей категорией, тот впадает в метафизическую или юридическую иллюзию». Земельная рента, то есть тот приток, который получается после того, как издержки производства и обычная прибыль и проценты на капитал вычтены из цены продукта, произведенного на данной единице земельной площади, возникла и могла возникнуть только при определенных общественных отношениях. Земельная рента — это земельная собственность в ее буржуазной форме; это феодальная собственность, подчинившаяся условиям буржуазного производства.

И наконец, Маркс выяснил историческое значение стачек и коалиций, о которых Прудон и знать не хотел. Сколько бы социалисты и буржуазные экономисты, исходя при этом из противоположных побуждений, ни предостерегали рабочих против применения этого оружия — тем не менее с возникновением крупной промышленности неизбежно будут развиваться стачки и коалиции. Конкуренция разделяет рабочих; но, несмотря на это, у них есть один общий интерес: поддержать заработную плату хотя бы на данном уровне. Общая мысль о сопротивлении объединяет их в коалиции, в которых содержатся все элементы грядущего боя. Так и буржуазия начала в свое время с частичных коалиций против феодалов, чтобы затем конституироваться в класс и, в качестве конституированного класса, претворить феодальный строй в буржуазный.

Антагонизм между пролетариатом и буржуазией есть борьба класса против класса, борьба, которая в своем высшем выражении означает полную революцию. Общественное движение не исключает политического, ибо нет такого политического движения, которое в то же время не было бы общественным. Общественные эволюции перестанут быть политическими революциями только в обществе, не разделенном более на классы. А до того, накануне всякого коренного преобразования общественного строя, последнее слово социальной науки всегда будет гласить: «Борьба или смерть; кровавая война или небытие. Так, и только так, ставит вопрос безжалостная истории». Этими словами Жорж Санд Маркс заканчивает свою книгу.

Изложив в «Нищете философии» основы исторического материализма, Маркс в то же время подвел в ней итоги своим взглядам на немецкую философию. Вернувшись назад к Гегелю, он ушел вперед, перешагнув через Фейербаха. Конечно, официальная гегельянская школа совершенно отжила свой век. Диалектику великого учителя она превратила в чистейший шаблон, который применяли по всякому поводу, и притом зачастую крайне неумело. Об этих гегельянцах с полным правом говорили, что они ничего не понимают, но зато обо всем пишут.

Час гегельянцев пробил, когда Фейербах дал отставку спекулятивной идее. Положительное содержание науки опять получило преобладание над формальной стороной. Но материализму Фейербаха недоставало «действенного принципа»; он не выходил за естественно-научные пределы и исключал исторический процесс. Маркс не удовольствовался таким материализмом, и будущее показало, что он был прав. Когда появились на свет Бюхнеры и Фохты, ставшие коммивояжерами этого материализма, и обнаружили крайне ограниченное филистерство, то и Фейербах вынужден был заявить, что он признает такой материализм для прошлого, но не для будущего.

Не следует, однако, смешивать гегельянцев с Гегелем. Гегельянцы могли похвастать только своим невежеством, а сам Гегель принадлежал к числу самых ученых людей всех времен. Перед всеми другими философами он имел то преимущество, что смотрел на вещи с точки зрения исторического развития. Его понимание истории было очень глубокое, несмотря на то, что оно окрашено было в цвет чистейшего идеализма, который видит вещи как бы в вогнутом зеркале и представляет себе весь ход истории лишь как практическое подтверждение определенной идеи. Это реальное содержание гегелевской философии не одолел Фейербах, и сами гегельянцы отошли от него.

Маркс вернулся к Гегелю, но он перевернул гегелевскую философию постольку, поскольку его отправной точкой служили неумолимые факты действительности, а не «чистое мышление». Этим Маркс внес в материализм историческую диалектику и дал материализму тот «действенный принцип», который стремится не только объяснить мир, но также изменить его, перестроив на совершенно новых основаниях.

«Брюссельская немецкая газета»

Для своей небольшой по объему книги, направленной против Прудона, Марксу удалось найти двух немецких издателей, одного в Брюсселе, другого в Париже. Но при этом расходы по печатанию Марксу пришлось покрыть самому. Зато с лета 1847 г., когда стала выходить «Брюссельская немецкая газета», Маркс получил в свое распоряжение периодический орган, и это открыло ему доступ в политическую печать.

Газета эта с начала 1847 г. стала выходить дважды в неделю и издавалась Адальбертом фон Борнштедтом, прежним редактором газеты «Вперед», которую издавал Бернштейн. Борнштедт, как теперь незыблемо установлено на основании материалов берлинского и венского архивов, состоял на службе у австрийского и прусского правительств. Единственное, в чем еще можно сомневаться, — это занимался ли он шпионством и в то время, когда жил в Брюсселе. Подозрения против Борнштедта возникали и тогда. Но против них говорил тот факт, что прусское посольство в Брюсселе как будто усиленно натравливало бельгийское правительство против газеты Борнштедта. Возможно, конечно, что это делалось только для отвода глаз и для того, чтобы упрочить репутацию Борнштедта в глазах революционеров. Защитники тронов и алтарей, преследуя свои возвышенные цели, совершенно неразборчивы в средствах.

Во всяком случае, Маркс не верил, чтобы Борнштедт играл роль предателя. Газета Борнштедта, говорил он, имеет при многих недостатках и большие заслуги; недостатки следует исправить, работая в газете. Конечно, это гораздо труднее, чем просто отвернуться от нее, но зато и гораздо полезнее. 8 августа Маркс писал Гервегу с большой горечью: «Сегодня нам не нравится издатель, завтра его жена, послезавтра — направление; затем — стиль, затем, наконец, формат. А иной раз мы отворачиваемся от газеты потому, что распространение ее связано с большими или меньшими личными опасностями… У наших немцев всегда найдется про запас тысяча мудрейших соображений, чтобы объяснить, почему они не использовали представлявшийся случай. Каждая возможность что-нибудь действительно сделать приводит их только в смущение». Далее Маркс жалуется на то, что его рукописи встречают такое же отношение, как «Брюссельская немецкая газета», и кончает резкими словами по адресу тех «ослов», которые ставят ему в вину то, что он предпочитает печататься по-французски, чем совсем не печататься.

Если даже считать, что Маркс, думая о том, чтобы «использовать представившийся случай», отнесся несколько легкомысленно к подозрениям против Борнштедта, то нельзя винить его за это. Случай представился действительно очень благоприятный, и было бы неразумно упустить его по пустому подозрению. Весной 1847 г. настоятельная финансовая нужда заставила прусского короля созвать объединенный ландтаг, соединявший воедино прежние провинциальные ландтаги. Это была феодально-сословная корпорация, подобная той, которую, под давлением таких же обстоятельств, созвал в 1789 г. Людовик XVI. В Пруссии, правда, дело не двинулось так быстро вперед, как некогда во Франции, но объединенный ландтаг наложил все же руку на мешок с казной и категорически заявил правительству, что не отпустит ему никаких средств, пока не будут расширены права ландтага и не будет обеспечен его периодический созыв. Это возымело должное действие, ибо с финансовой нуждой шутки плохи; не сегодня завтра пришлось бы начать игру сначала, и чем скорее было взяться за дело, тем лучше.

В таком смысле и писали свои статьи для «Брюссельской немецкой газеты» как Маркс, так и Энгельс. Прениям объединенного ландтага о свободе торговли и покровительственных пошлинах посвящена была статья, напечатанная без подписи, но, судя по содержанию и по стилю, очевидно написанная Энгельсом. Он был в то время проникнут убеждением, что немецкая буржуазия нуждается в высоких покровительственных пошлинах не только для того, чтобы ее не раздавила иностранная промышленность, а еще более для того, чтобы окрепнуть и преодолеть абсолютизм и феодализм. Ввиду этого Энгельс и советовал пролетариату поддерживать агитацию за покровительственные пошлины, хотя бы только по этой одной причине. Он говорил, что Лист, главный авторитет защитников покровительственных пошлин, создал лучшее, что есть в немецкой буржуазно-экономической литературе, — но прибавлял, что вся прославленная система Листа списана у француза Ферье, теоретического начинателя континентальной системы. И Энгельс предостерегал рабочих, чтобы они не поддавались обманным речам о «благе рабочего класса». И защитники свободы торговли, и сторонники покровительственных пошлин прикрываются этой нарядной вывеской, за которой, однако, скрывается одинаково своекорыстная агитация. Оплата труда остается прежней как при свободной торговле, так и при покровительственной системе. Энгельс защищал поэтому покровительственные пошлины только как «прогрессивную буржуазную меру», и такого же мнения держался Маркс.

Марксом и Энгельсом сообща написана была большая статья в ответ на выступление христиански-феодального социализма, начавшего кампанию в «Рейнском наблюдателе»; этот орган основан был незадолго перед тем правительством в Кёльне с целью натравливать рейнских рабочих на рейнскую буржуазию. На столбцах «Рейнского наблюдателя» особенно усердствовал молодой Герман Вегенер, как он сам сообщает в своих «Воспоминаниях». Маркс и Энгельс, при своих близких связях с Кёльном, вероятно, знали об этом; насмешки над «прилизанным советником консистории» составляют постоянный припев их ответной статьи.

На этот раз «Рейнский наблюдатель» воспользовался провалом объединенного ландтага, чтобы поймать рабочих на эту удочку. Тем, что буржуазия отклонила все денежные требования правительства, доказывал «Рейнский наблюдатель», она показала, что стремится только к тому, чтобы захватить в свои руки власть; народное благо ей безразлично. Буржуазия выдвигает народ только для того, чтобы запугать правительство; народ для нее только пушечное мясо в ее бурном натиске против правительственной власти. То, что ответили на это Маркс и Энгельс, кажется теперь бесспорным. Пролетариат, говорили они, не питает никаких иллюзий относительно буржуазии, как и относительно правительства. Он только спрашивает себя, что более соответствует его целям, власть буржуазии или власть правительства; а для того, чтобы ответить на этот вопрос, достаточно сравнить положение немецких рабочих с положением рабочих в Англии и Франции.

«Рейнский наблюдатель» восклицал, обращаясь к рабочим: «Счастливый народ! Ты победил в принципе. И если ты не понимаешь, что это за победа, то послушай, как тебе это объяснят твои представители: во время их длинной речи ты, быть может, забудешь о голоде». На это Маркс и Энгельс ответили прежде всего с едкой насмешкой, что безнаказанное пользование подобными провокационными средствами показывает само по себе, что немецкая печать действительно свободна. А затем они доказывают, что пролетариат отлично понял принципиальную сторону вопроса. Это видно из того, что он не упрекает ландтаг за его победу в принципиальном вопросе, а, напротив того, недоволен тем, что ландтаг не одержал никакой победы. Если бы ландтаг не ограничился требованием расширения своих сословных прав, а потребовал бы, кроме того, учреждения суда присяжных, равенства перед законом, уничтожения барщины, свободы печати, свободы ассоциаций и подлинного народного представительства, то он нашел бы в пролетариате очень сильную поддержку.

Затем Маркс и Энгельс основательно расправились со святошескими рассуждениями о социальных принципах христианства, затмевающих коммунизм. «Социальные принципы христианства имеют за собой восемнадцать веков, в течение которых у них была полная возможность развиваться; поэтому нет надобности, чтобы дальнейшему их развитию способствовали прусские советники консистории. Социальные принципы христианства оправдывали древнее рабство, возвеличивали средневековое крепостное право и, когда нужно, защищают и угнетение пролетариата, хотя и делают это с жалостливым видом. Социальные принципы христианства проповедуют необходимость существования и правящего и порабощенного классов и высказывают только благие пожелания, чтобы правители были милостивы к подчиненным. Социальные принципы христианства переносят на небеса расплату за все низости и тем самым потворствуют тому, чтобы эти низости продолжали свершаться на земле. Социальные принципы христианства признают все гнусные насилия угнетателей над угнетенными или справедливым наказанием за первородный грех и другие грехи, или испытаниями, которые Господь в своей мудрости возлагает на спасенных. Социальные принципы христианства проповедуют трусость, самоуничижение, покорность — словом, все качества, требуемые от черни. А пролетариат не желает, чтобы с ним обращались как с чернью; мужество, чувство собственного достоинства, гордость и независимость ему нужнее, чем хлеб. Социальные принципы христианства проникнуты ханжеством, а пролетариат революционен». Этот революционный пролетариат Маркс и Энгельс выдвигали против миража монархических социальных реформ. Народ, который со слезами на глазах благодарит на пинок и за брошенный ему грош, существует лишь в фантазии короля. Подлинный народ, пролетариат — дюжий и злостный парень, говоря словами Гоббса. Как он поступал с королями, которые хотели провести его, показывает судьба Карла I Английского и Людовика XVI Французского.

Эта статья точно градом побила феодально-социалистические посевы; но несколько градин упали и куда не следовало. Маркс и Энгельс были правы, защищая образ действия объединенного ландтага, отказавшего в деньгах беспутному и реакционному правительству. Но они оказывали этому ландтагу слишком большую честь, приписывая таким же мотивам отклонение подоходного налога, предложенного правительством. В этом случае речь шла скорее о ловушке, которую правительство поставило буржуазии. Требование отменить крайне стеснительный для рабочих больших городов налог на помол и на убойный скот и возместить финансовый дефицит прежде всего подоходным налогом на имущие классы исходило первоначально от рейнской буржуазии; она руководствовалась при этом такими же основаниями, как английская буржуазия в борьбе против хлебных пошлин.

Требование это было в высшей степени неприятно правительству уже потому, что оно ударяло непосредственно по крупному землевладению; к тому же налог на помол и убойный скот взимался только в больших городах, и земельные собственники не могли ожидать, что уничтожение его понизит наемную плату эксплуатируемого ими пролетариата. Если правительство все же внесло соответственный законопроект в соединенный ландтаг, то сделало это с затаенным желанием уронить престиж ландтага и поднять свой собственный. Оно рассчитывало на то, что феодально-сословная корпорация никогда не согласится на налоговую реформу, которая облегчала бы тяготы рабочего класса за счет имущих классов. Насколько правительство имело основание на это рассчитывать, видно уже из результатов голосования правительственного законопроекта: почти все князья, принцы, почти все юнкеры и почти все чиновники голосовали против. При этом правительству еще особенно посчастливилось: когда дело дошло до развязки, часть буржуазии с треском провалилась.

Перья официозов стали тогда толковать непринятие подоходного налога как ясное доказательство обманной игры, которую ведет буржуазия. Особенно неутомимо выезжал на этом коньке «Рейнский наблюдатель». Маркс и Энгельс были поэтому совершенно правы, когда заявляли своему «советнику консистории», «что он величайший, бесстыднейший невежда в экономических вопросах», если утверждает, что подоходный налог может хоть на волосок облегчить социальную нужду. Но они были не правы, защищая отклонение подоходного налога как справедливый удар, направленный против правительства. Удар этот совершенно не попал в цель, ибо правительство скорее укрепилось в финансовом отношении, оставшись при прежнем налоге на помол и убойный скот, вместо того чтобы мучиться взиманием подоходного налога. Взимать его приходится с имущих классов, и, как известно по прежнему и по недавнему опыту, он имеет весьма капризную судьбу. Маркс и Энгельс в этом случае считали буржуазию еще революционной, в то время как она была уже реакционной.

Совершенно обратным образом действовали иногда истинные социалисты, и довольно понятно, что в тот момент, когда буржуазия стала опоясывать свои чресла, Маркс и Энгельс решили еще раз выступить против этого направления. С этой целью написан был ряд фельетонов Маркса в «Брюссельской немецкой газете» против «немецкого социализма в стихах и прозе», а также еще одна ненапечатанная статья; она написана была рукой Энгельса, но, быть может, составляла общую работу Энгельса и Маркса. В фельетонах, как и в статье, подводится литературно-эстетический счет истинного социализма. Это была самая слабая или, в другом смысле, самая сильная его сторона. Выступая против художественных прегрешений истинного социализма, Маркс и Энгельс не всегда достаточно справедливо оценивали права искусства. Так, в рукописной статье подвергнуто несправедливо резкой критике великолепное Çaira Фрейлиграта. Песни о бедняке Карла Бека Маркс тоже осудил слишком строго в «Брюссельской немецкой газете», усмотрев в них «мелкобуржуазные иллюзии». Но он зато верно предсказал печальную судьбу самонадеянного натурализма, выступившего пятьдесят лет спустя, когда писал в своем отзыве о Беке: «Бек воспевает трусливую мелкобуржуазную нужду, „бедняка“, pauvre honteux, с его жалкими, смиренными и непоследовательными желаниями, а не гордого, угрожающего и революционного пролетария». Наряду с Карлом Беком притянут был к ответу еще и несчастный Грин, который в одной давно с тех пор забытой книге изуродовал Гёте, разбирая его «с человеческой точки зрения», то есть соорудив из всех мелких, скучных и филистерских черт великого поэта «истинного человека».

Важнее всех этих перепалок была большая статья, в которой Маркс чинил суд над пошлым радикальным фразерством, нападая на него с такой же резкостью, как на показной социализм правительства. В полемике против Энгельса Карл Гейнце возлагал всю вину за несправедливость имущественных отношений на правительственную власть. Он называл трусом и глупцом всякого, кто нападал на буржуазию за ее стремление к наживе и не трогал короля за его стремление к власти. Гейнце был обыкновенный крикун, не заслуживающий особого внимания, но взгляды, представителем которых он являлся, приходились чрезвычайно по вкусу «просвещенным» филистерам. Монархия, по его словам, обязана была своим существованием только тому факту, что люди в течение веков лишены были здравого человеческого смысла и чувства собственного достоинства. Теперь же, когда они вновь обрели это драгоценное достояние, все социальные вопросы исчезают перед вопросом: монархия или республика. Это суждение такое же нелепое, как противоположный взгляд монархов, которые считают, что все революционные движения вызваны всегда лишь злой волей демагогов.

Маркс же выяснил, и прежде всего на примере немецкой истории, что история создает монархов, а не монархи историю. Он указал на экономические источники абсолютной монархии; она возникает в переходное время, когда падают старые феодальные сословия и вырастает средневековое бюргерство, образуя современный буржуазный класс. То, что в Германии этот класс развился позднее и дольше держится, вызвано изуродованным ходом развития немецкого бюргерства. Насильственно реакционная роль, столь излюбленная правителями, объясняется таким образом экономическими причинами. Абсолютная монархия покровительствовала торговле и промышленности и вместе с тем развитию буржуазии, видя в этом необходимые условия и национального могущества, и собственного блеска. Теперь же абсолютная монархия ставит всюду преграды торговле и промышленности, которые становятся все более опасным оружием в руках окрепшей и уже могущественной буржуазии. Из города, где родилось ее величие, она бросает пугливый и отупевший взор на деревню, где почва удобрена трупами ее старых исполинских противников.

Статья изобилует плодотворными мыслями, но «здравый человеческий разум» честного буржуя было не так легко победить. Ту же теорию власти, которую Маркс отстаивал за Энгельса против Гейнце, Энгельс вынужден был на целое поколение позже отстаивать за Маркса против Дюринга.

Союз коммунистов

В 1847 г. коммунистическая колония в Брюсселе сильно разрослась. Правда, в ней не было ни одного человека, который мог бы сравниться с Марксом или Энгельсом. Иногда казалось, что Мозес Гесс или Вильгельм Вольф — оба были сотрудники «Брюссельской немецкой газеты», — присоединится в качестве третьего к союзу Маркса и Энгельса. Но ни тот ни другой в конце концов не примкнул к ним. Гесс никак не мог освободиться от философской паутины, опутавшей его, и оскорбительная резкость суждения о его произведениях в Коммунистическом манифесте привела к полному разрыву Гесса с Марксом и Энгельсом.

Более поздней была дружба Маркса и Энгельса с Вильгельмом Вольфом, который приехал в Брюссель лишь в 1847 г.; дружба эта прочно держалась, пока ее не разбила преждевременная смерть Вольфа. Но Вольф не был самостоятельным мыслителем, а как писателя его отделяли от Маркса и Энгельса не только светлые стороны «популярной манеры». Вольф принадлежал к угнетаемому из рода в род крестьянству Силезии и с невыразимыми трудностями добрался до университета. Изучение на университетской скамье великих мыслителей и поэтов древности питало в нем пламенную ненависть к угнетателям его класса. Его несколько лет таскали по силезским крепостям как демагога, а потом он устроился частным учителем в Бреславле и вел неутомимую мелкую войну с бюрократией и цензурой, пока наконец возбужденные против него новые дела не побудили его уехать за границу, чтобы не закиснуть в прусских тюрьмах.

Вольф подружился с Лассалем в Бреславле, а потом сошелся с Марксом и Энгельсом, и все трое украсили его могилу неувядаемыми лаврами. Вольф принадлежал к тем благородным натурам, которые, по словам поэта, расплачиваются ценой самих себя; его непреклонно твердый характер, несокрушимая верность, его крайняя совестливость, полное бескорыстие, неизменная скромность делали его образцом революционного борца; эти качества Вольфа объясняют то высокое уважение, с каким, при всей любви или при всей ненависти, о нем всегда говорили его политические друзья, так же как и политические противники.

Несколько более поодаль стоял в кругу Маркса и Энгельса однофамилец Вильгельма Вольфа Фердинанд Вольф, а также Эрнст Дронке, автор превосходной книги о домартовском Берлине. В книге его усмотрели оскорбление величества, и он был приговорен к двум годам крепости. Он бежал из казематов Везеля и прибыл в Брюссель значительно позже всех других. К более тесному кругу принадлежал также Георг Веерт, которого Энгельс знал еще в то время, когда жил в Манчестере, а Веерт, тоже в качестве приказчика немецкой фирмы, в Брадфорте. Веерт был подлинный поэт и именно потому свободен был от всякого профессионального педантизма.

Он тоже умер молодым; ничья любящая рука не собрала еще его стихотворений, проникнутых подлинным духом борющегося пролетариата и небрежно разбросанных поэтом по разным изданиям.

К этим интеллигентам присоединились затем и способные рабочие; самые видные из них были Карл Валлау и Стефан Борн, оба наборщики «Брюссельской немецкой газеты».

Бельгия желала прослыть образцом буржуазной монархии, и Брюссель был поэтому самым подходящим местом для того, чтобы завязывать оттуда международные отношения — в особенности до тех пор, пока в Париже, продолжавшем быть очагом революционных движений, свирепствовали сентябрьские законы. В самой Бельгии у Маркса и Энгельса установились хорошие отношения к революционерам 1830 г.; в Германии, в особенности в Кёльне, у них были старые и новые друзья — наряду с Георгом Юнгом главным образом врачи д’Эстер и Даниельс. В Париже Энгельс подружился с социал-демократической партией, в лице ее литературных представителей — Луи Блана и Фердинанда Флокона, который редактировал орган этой партии, «Реформу». Еще более тесные отношения установились с революционной фракцией чартистов, с Юлианом Гарнэ, редактором «Нордерн стар», и с Эрнестом Джонсом, который получил образование и воспитание в Германии. Эти чартистские вожди оказывали сильное влияние на членов «Фратерналь демократс», международной организации, в которой представлен был и Союз справедливых Карлом Шапером, Иосифом Молем и другими.

Этот Союз и довел дело до решительного выступления в январе 1847 г. В качестве «коммунистического корреспондентского комитета в Лондоне» Союз был в сношениях с «брюссельским корреспондентским комитетом», но отношения между ними были довольно холодные. Одна сторона относилась с недоверием к «ученым», которые не могут знать истинных нужд и потребностей рабочего, а другая питала такое же недоверие к «Штраубмейерам», то есть к ограниченности, еще сильно господствовавшей тогда среди немецких рабочих. Энгельсу пришлось в Париже потратить много труда, чтобы оградить тамошних «Штраубмейеров» от влияния Прудона и Вейтлинга, и он считал лондонских «Штраубмейеров» единственными, с которыми еще возможно сговориться; но все же он назвал «ерундой» обращение, изданное Союзом справедливых осенью 1846 г. по шлезвиг-голштинскому вопросу. Представители Союза, говорил он, научились у англичан самому нелепому: полному неумению учитывать реальное положение дел и неспособности понять ход исторического развития.

Более десяти лет спустя Маркс объяснял свое тогдашнее отношение к Союзу справедливых следующим образом: «Мы издавали ряд брошюр, отчасти печатных, отчасти литографированных, в которых подвергали немилосердной критике смесь французско-английского социализма или коммунизма и немецкой философии, составлявшую в то время тайное учение Союза. Этому учению мы противопоставляли научное исследование экономического строя в буржуазном обществе как единственно состоятельную теоретическую основу. И затем мы выясняли в популярной форме, что речь идет не о том, чтобы пронести какую-нибудь утопическую систему, а о сознательном соучастии в происходящем на наших глазах историческом процессе преобразования общества». Маркс считал, что эти издания и побудили коммунистов прислать в Брюссель, в январе 1847 г., члена своего центрального комитета, часовщика Иосифа Моля, который предложил ему и Энгельсу вступить в Союз, так как Союз намерен принять их положения.

К сожалению, не сохранилась ни одна из брошюр, о которых говорит Маркс, кроме циркулярного письма против Криге, вышученного в этом письме как эмиссара и пророка тайного «ессейского союза» — Союза справедливых. В письме говорится, что Криге дает ложное представление об истинном историческом развитии коммунизма в различных странах, приписывая происхождение и успехи коммунизма легендарным и романтичным, совершенно выдуманным проискам этого «ессейского союза» и распространяя нелепейшие фантазии о могуществе союза.

Если это письмо повлияло на Союз справедливых, то, значит, члены Союза были все же не «Штраубингеры», и английская история научила их большему, чем предполагал Энгельс. Они лучше оценили письмо, несмотря на нелюбезное упоминание в нем об «ессейском союзе», чем Вейтлинг: последний не был лично задет в письме, но тоже стал на сторону Криге. Союз справедливых действительно сохранил больше свежести и силы в таком мировом центре, как Лондон, чем в Цюрихе или даже в Париже. Предназначенный сначала для пропаганды среди немецких рабочих, Союз принял в Лондоне международный характер. Руководители Союза состояли в оживленных сношениях с эмигрантами изо всех стран и были очевидцами мощного нарастания чартизма; это расширило их умственный горизонт, и взгляды их простирались гораздо дальше обычных ремесленных представлений. Наряду со старыми вождями, Шапером, Бауэром и Молем, выдвинулись, превосходя их своим теоретическим пониманием, живописец-миниатюрист Карл Пфендер из Гейльброна и портной Георг Эккариус из Тюрингии.

Написанная рукой Шапера и помеченная 29 января 1847 г. доверенность, с которой Моль явился в Брюсселе к Марксу, а потом к Энгельсу в Париже, составлена была очень осторожно. Подателю давалось полномочие сообщить о положении Союза и дать разъяснения по всем важным пунктам. При личных переговорах Моль действовал гораздо свободнее. Он предложил Марксу вступить в Союз и рассеял его первоначальные колебания, сообщив, что центральный комитет намерен созвать конгресс в Лондоне и выступить на нем с манифестом, в котором критические взгляды Маркса и Энгельса будут возвещены как учение Союза. Нужно только, чтобы Маркс и Энгельс способствовали воздействию на устаревшие и сопротивляющиеся элементы, и для этого оба они должны вступить в Союз.

Маркс и Энгельс решили принять это предложение. Однако на конгрессе, который состоялся летом 1847 г., приступлено было еще только к демократической организации Союза в соответствии с заданиями агитационного общества, вынужденного действовать конспиративно, но все же чуждого всяких заговорщических целей. Союз разбивался по этой организации на общины, имеющие не менее трех и не более десяти членов, на округи, руководящие округи, центральный комитет и конгресс. В программу Союза входило свержение буржуазии, провозглашение власти пролетариата, уничтожение старого общества, основанного на борьбе классов, и основание нового общества, в котором будет отсутствовать деление на классы и частная собственность.

В соответствии с демократическим характером Союза, принявшего название Союза коммунистов, новые статуты отданы были прежде всего на обсуждение отдельных общин. Окончательное постановление отложено было до второго конгресса, который должен был состояться еще до конца года. На нем предполагалось прежде всего обсуждение новой программы Союза. На первом конгрессе Маркс не присутствовал. В нем участвовал уже, однако, Энгельс как представитель парижской и Вильгельм Вольф как представитель брюссельской общины.

Пропаганда в Брюсселе

Союз коммунистов считал своей задачей прежде всего основывать просветительные общества для рабочих, чтобы иметь возможность вести открытую пропаганду, а также пополнять и расширять свой состав наиболее подходящими членами этих обществ.

Организация обществ была всюду одинаковая. Один день в неделю назначался для прений, другой для развлечений (пение, декламация и т. д.). Всюду устраивались библиотеки и по возможности классы для преподавания рабочим элементарных знаний.

По этому образцу было организовано и Немецкое рабочее общество, основанное в конце августа в Брюсселе, и вскоре оно насчитывало уже около ста членов. Председателями были избраны Мозес Гесс и Валау, секретарем Вильгельм Вольф. Общество собиралось по средам и воскресеньям вечером. В среду обсуждались серьезные вопросы, касавшиеся интересов пролетариата, а по воскресеньям вечером Вольф давал обыкновенно еженедельный обзор политических событий и вскоре стал обнаруживать особое умение освещать события. За его чтением следовали развлечения, в которых принимали участие и женщины.

27 сентября общество это устроило международный банкет, чтобы показать, что рабочие разных стран питают братские чувства друг к другу. В то время для политической пропаганды чаще всего пользовались формой банкетов, чтобы отстранить полицейское вмешательство, неизбежное на общественных собраниях. Банкет 27 сентября имел еще, кроме того, особого рода причину и цель. Его устроили Борнштедт и другие недовольные члены немецкой колонии, как писал присутствовавший на нем Энгельс отсутствовавшему Марксу, «чтобы свести нас на второстепенную роль по отношению к бельгийским демократам и создать гораздо более значительную, более всеобъемлющую организацию, чем наше жалкое рабочее общество». Энгельс, однако, вовремя пресек эту интригу. Его даже избрали вместе с французом Эмбером одним из двух товарищей председателя, хотя он и отказывался от этой чести ввиду своего «страшно молодого вида». Почетным председателем банкета избран был генерал Мелине, а действительное председательство поручено было адвокату Жотрану. Оба они были старые борцы бельгийской революции 1830 г.

За банкетным столом собрались сто двадцать человек гостей, бельгийцев, немцев, французов, поляков, итальянцев, а также один русский. После многих речей решено было основать в Бельгии Общество друзей реформ по образцу «Фратерналь демократс». В члены организационной комиссии выбран был и Энгельс. Но он вскоре после того уехал из Брюсселя и предложил в письме к Жотрану пригласить на его место Маркса, который, несомненно, и был бы выбран, если бы мог присутствовать на собрании 27 сентября. «Таким образом, не г. Маркс заменит меня в комиссии, а скорее я заменял г. Маркса на собрании». И действительно, когда Демократическое общество для объединения всех стран открылось в окончательно организованном виде, то Эмбер и Маркс были избраны товарищами председателя, а Мелинэ утвержден почетным и Жотран действительным председателем. Статуты общества подписаны были бельгийскими, немецкими, польскими демократами — в общем подписей было около шестидесяти. Из немцев рядом с Марксом подписались Мозес Гесс, Георг Веерт, два Вольфа, Стефан Борн, также Борнштедт.

Первым публичным выступлением Демократического общества было состоявшееся 29 ноября празднование годовщины польской революции. От имени немцев на празднестве выступил Стефан Борн, и речь его имела большой успех. Маркс же был официальным представителем Общества на митинге, устроенном «Фратерналь демократс» в Лондоне в тот же день и по тому же случаю. Речь его была выдержана целиком в пролетарско-революционном тоне. «Старая Польша погибла, — сказал он, — и мы менее всего желаем ее восстановления. Погибла не только старая Польша, а и старая Германия, старая Франция, старая Англия; погибло все старое общество. Но потеря старого общества не является потерей для тех, кому нечего терять в старом обществе, а это относится теперь к большинству людей во всех странах». Маркс видел сигнал к освобождению всех угнетенных народов в победе пролетариата над буржуазией, а решительным ударом, который приведет к победе всех угнетенных над их угнетателями, он считал победу английских пролетариев над английской буржуазией. Польшу нужно освободить не в Польше, а в Англии. Если бы чартисты победили своих внутренних врагов, то разбили бы этим весь общественный строй.

В ответ на адрес, который им поднес Маркс, члены «Фратерналь демократс» взяли такой же тон: «Ваш представитель, наш друг и брат Маркс, расскажет вам, как восторженно встретили его появление и чтение вашего адреса. Все взоры сияли радостью, все уста приветствовали его, все руки братски протягивались к вашему представителю… Мы принимаем с чувством живейшей радости союз, который он нам предлагает. Наше общество существует уже два года, и девиз его: все люди братья. На нашем последнем празднестве в память основания общества мы предлагали созвать демократический конгресс всех наций, и мы были очень рады, когда узнали, что и вы выступили публично с такого же рода предложениями. Заговор королей нужно побороть заговором народов… Мы убеждены, что нужно обращаться действительно к народу, к пролетариям, к людям, которые ежедневно проливают кровь и пот под гнетом современного общественного строя; только эти люди осуществят общее братство… Из хижин, с мансард или из подвалов, от плуга, с фабрики, от наковальни придут и уже идут по той же дороге носители братства и избранные спасители человечества». «Фратерналь демократс» предложили, чтобы общенародный демократический конгресс собрался в сентябре 1848 г. в Брюсселе до некоторой степени как противовес фритредеровскому конгрессу, состоявшемуся там же в сентябре 1847 г.

Передача адреса обществу «Фратерналь демократс» не была единственной целью поездки Маркса в Лондон. Непосредственно после митинга в честь Польши в том же помещении — в зале собрания коммунистического общества просвещения рабочих, основанного в 1840 г. Шапером, Бауэром и Молем, — состоялся конгресс, созванный Союзом коммунистов для окончательного утверждения статутов и обсуждения новой программы. Энгельс присутствовал и на этом конгрессе; по дороге из Парижа он встретился с Марксом в Остенде, и они вместе переправились в Англию. После прений, длившихся не менее десяти дней, им обоим поручено было изложить принципы коммунизма в манифесте для общего ознакомления.

Около средины декабря Маркс вернулся в Брюссель и Энгельс через Брюссель в Париж. Они, по-видимому, не торопились выполнить возложенное на них поручение; во всяком случае, лондонский центральный комитет направил 24 января 1848 г. очень настоятельное напоминание окружному комитету в Брюссель, по которому предлагалось оповестить гражданина Маркса, что против него примут дальнейшие меры, если манифест коммунистической партии, составление которого он взял на себя, не будет доставлен в Лондон до 1 февраля. Чем вызвано было промедление, теперь едва ли возможно установить. Причина, быть может, заключалась в свойственной Марксу привычке делать всякую работу очень основательно, или же работе мешало то, что Маркс и Энгельс жили врозь в это время. Возможно, впрочем, что лондонцы стали выказывать нетерпение ввиду дошедших до них вестей, что Маркс ведет по-прежнему ревностную пропаганду своих идей в Брюсселе.

9 января Маркс произнес в Демократическом обществе речь о свободе торговли. Эту речь он собирался произнести уже на брюссельском конгрессе фритредеров, но тогда ему не удалось получить слово. В этой речи он доказывал и обличал обман фритредеров, которые говорят о «благе рабочих», утверждая, что оно лежит в основе их агитации. Но если свобода торговли служит определенно интересам капитала в ущерб рабочим, то Маркс все же поэтому, именно поэтому, признавал, что эта свобода отвечает принципам гражданской экономии. Фритредерство — свобода капитала, который путем полной безудержности действия разбивает национальные преграды, до некоторой степени стеснявшие его. Фритредерство разлагает прежние национальности и обостряет противоположность интересов буржуазии и пролетариата. Этим оно приближает социальную революцию, и в таком революционном смысле Маркс стоял за свободу торговли.

Вместе с тем он оговаривался против подозрения в защите охранительных пошлин; его защита свободы торговли не противоречила точно так же его признанию немецких охранительных пошлин, как «прогрессивного буржуазного мероприятия». Подобно Энгельсу, Маркс рассматривал весь вопрос о свободной торговле и охранительных пошлинах исключительно с революционной точки зрения. Немецкая буржуазия нуждается в охранительных пошлинах, как в орудии против абсолютизма и феодализма, как в средстве сосредоточить свои силы, осуществить свободу торговли внутри страны, поднять крупную промышленность, которая после того должна стать зависимой от мирового рынка, то есть более или менее от свободы торговли. Речь Маркса очень понравилась в Демократическом обществе, и оно решило напечатать ее за свой счет на французском и фламандском языках.

Большее значение, чем эта речь, имели лекции о наемном труде и капитале, которые Маркс читал в Немецком рабочем обществе. Маркс исходил из того, что рабочая плата не есть участие рабочего в производимом им товаре, а часть уже существующих товаров, на которые капиталист покупает определенную сумму продуктивной работы. Цена работы определяется как цена всякого другого товара — стоимостью его производства. Стоимость производства простой работы сводится к стоимости существования и продолжения рода рабочего. Цена этой стоимости составляет рабочую плату, и сообразно с колебаниями конкуренции она, как цена всякого другого товара, стоит то выше, то ниже стоимости производства; но в пределах этих колебаний устанавливается минимум наемной платы.

Маркс переходил затем к выяснению вопроса о капитале. В ответ буржуазным экономистам, утверждавшим, что капитал есть накопленный труд, он говорит: «Что такое невольник негр? Человек темнокожей расы. Одно объяснение стоит другого. Негр сам по себе негр, и только в определенных условиях он становится невольником. Бумагопрядильная машина есть машина, служащая для пряжи хлопчатой бумаги. Нужны определенные условия для того, чтобы она превратилась в капитал. Если ее вырвать из этих условий, то она так же не будет капиталом, как золото само по себе не деньги или как сахар не есть цена сахара». Капитал является общественным отношением производства, отношением производства в буржуазном обществе. Сумма товаров, меновых ценностей, тем превращается в капитал, что она сохраняется как самостоятельная общественная сила, то есть как сила части общества, и что она умножается путем обмена на непосредственную живую рабочую силу. «Существование класса, который не имеет никакого достояния, кроме своей работоспособности, составляет необходимую предпосылку капитала. Только господство скопленного, миновавшего труда, уже претворенного в предметы, над непосредственным живым трудом превращает накопленный труд в капитал. Капитал заключается не в том, что накопленный труд служит живому труду средством для нового производства. Капитал заключается в том, что живой труд служит скопленному труду средством сохранять и увеличивать свою меновую стоимость». Капитал и труд взаимно обусловливают друг друга и взаимно создают один другого.

Если буржуазные экономисты выводят из этого, что интересы капиталиста и рабочего совпадают, то, конечно, верно, что рабочий гибнет, если капитал не дает ему работу, и капитал гибнет, когда не эксплуатирует рабочего. Чем быстрее умножается производительный капитал и чем более расцветает промышленность, чем более обогащается буржуазия, тем больше рабочих нужно капиталисту и тем дороже продает себя рабочий. Неукоснительным условием для сносного положения рабочего является, таким образом, возможно быстрый рост производительного капитала.

Маркс доказывал, что в данном случае заметный рост рабочей платы предполагает тем более быстрый рост производительного капитала. Если капитал умножается, то пусть поднимается рабочая плата; тем быстрее поднимается доходность капитала. Материальное положение рабочего улучшилось, но улучшилось за счет его общественного положения: общественная пропасть, отделяющая его от капиталиста, еще более увеличилась. Когда говорят, что наиболее благоприятным условием для наемной платы является наиболее быстрый по возможности рост капитала, то это значит другими словами: чем быстрее рабочий класс умножает и укрепляет враждебную ему силу, тем благоприятнее становятся условия, в которых он продолжает работать на укрепление власти капитала и ковать для себя золотые цепи для того, чтобы буржуазия тащила его на них за собой.

Но рост капитала и повышение рабочей платы, продолжает Маркс, не так неразрывно связаны между собой, как утверждают буржуазные экономисты. Неверно, что чем больше жиреет капитал, тем лучше откармливают и его раба. Умножение производительного капитала означает накопление и сосредоточение капиталов в себе. Централизация их приводит к все более увеличивающемуся разделению труда и увеличивает распространение машин. Большее деление труда уничтожает специальную умелость рабочего; работа, требующая особой ловкости и силы, вытесняется такой, какую может выполнить всякий, и благодаря этому увеличивается конкуренция между рабочими.

Конкуренция усиливается еще и по мере того, как деление труда дает возможность одному рабочему выполнять работу трех людей. К такому же результату приводят машины, и еще в гораздо большей степени. Рост производительного капитала заставляет капиталистов промышленности орудовать все более возрастающими средствами производства; это ведет к разорению мелких промышленников, и они отходят к пролетариату. Далее, так как рента понижается пропорционально накоплению капиталов, то мелкие рантье, не имея более возможности жить на свою ренту, обращаются к промышленности и увеличивают число пролетариев.

Рост производительного капитала вынуждает его производить к тому же для рынка, потребностей которого он не знает. И производительность тем более идет впереди потребностей, предложение тем более старается создать спрос, и тем более учащаются и усиливаются кризисы, эти промышленные землетрясения, при которых промышленный мир, чтобы уцелеть, приносит в жертву богам преисподней часть богатств, товаров и даже производительных сил. Капитал живет не только трудом. Он знатный и жестокий властелин и тянет за собой в могилу трупы своих рабов, целые гекатомбы рабочих, погибающих во время кризисов. Маркс следующим образом определяет вытекающее отсюда положение: если быстро растет капитал, то несравненно быстрее растет и конкуренция между рабочими, то есть тем труднее для рабочего класса обеспечить себя работой и средствами к жизни; но, несмотря на это, быстрый рост капитала является самым благоприятным условием для наемного труда.

К сожалению, сохранился только этот отрывок из тех лекций, которые Маркс читал немецким рабочим в Брюсселе. Но и этого достаточно, чтобы показать, как серьезно и с какой глубокой продуманностью он вел свою пропаганду.

Другого мнения, однако, об этих лекциях был Бакунин. Изгнанный из Франции за речь, произнесенную на праздновании годовщины польской революции, Бакунин как раз в это время приехал в Брюссель и писал 28 декабря 1847 г. одному русскому другу: «Маркс по-прежнему делает здесь ненужное дело и портит рабочих, делая из них резонеров. Вечное его теоретическое сумасшествие и неудовлетворенное самолюбие». Бакунин еще более резко нападает на Маркса и Энгельса в одном письме к Гервегу: «Одним словом, ложь и глупость, глупость и ложь. В их обществе нет возможности свободно вздохнуть. Я держусь вдали от них и объявил самым решительным образом, что не пойду в их коммунистический союз ремесленников и не хочу иметь ничего общего с ним».

Эти слова Бакунина знаменательны не по раздраженному тону лично против Маркса, — Бакунин совсем иначе судил о нем и до, и после того, — а потому, что в этих суждениях сказался антагонизм, который вызвал потом ожесточенную борьбу между этими двумя революционерами.

Коммунистический манифест

Тем временем послана была уже к печати в Лондон рукопись Коммунистического манифеста.

Подготовительная работа была сделана отчасти после первого конгресса, который перенес до следующего обсуждение коммунистической программы. Этой задачей естественным образом и занялись теоретики движения. Маркс и Энгельс, а также Гесс сделали несколько первых набросков.

Из них сохранился только набросок, о котором Энгельс следующим образом писал Марксу 24 ноября 1847 г., то есть незадолго до второго конгресса: «Подумай немного о нашем символе веры. По-моему, лучше не писать его в форме катехизиса, а назвать всю штуку Коммунистическим манифестом. Так как придется более или менее касаться истории, то прежняя форма совсем неподходящая. Я привезу составленный мною здесь проект. Я держался повествовательной формы, но мой набросок отвратительный: он написан в страшных попыхах». Энгельс прибавил также, что проект еще не представлен на обсуждение парижским общинам, но он надеется — за исключением нескольких мелочей — провести его.

Проект Энгельса написан еще вполне в форме катехизиса, и форма эта скорее способствовала бы, нежели повредила, общепонятности изложения. Для непосредственно агитационных задач проект Энгельса был более целесообразный, нежели позднейший Манифест, с которым он совершенно тождествен по внутреннему содержанию. Если Энгельс с самого начала все же пожертвовал своими двадцатью пятью вопросами и ответами ради исторического изложения, то это доказывает его добросовестность. Он исходил из того, что Манифест, в котором коммунизм выступает как явление мировой истории, должен быть — согласно определению греческого историка — произведением постоянного значения, а не полемической брошюрой для поверхностного чтения.

Классическая форма Коммунистического манифеста и дает ему прочное место в мировой литературе. Это не значит, что правы те чудаки, которые выхватывали отдельные фразы и пытались на основании их доказать, что авторы Манифеста обворовали Карлейля или Гиббона, Сисмонди или еще кого-то. Такие обвинения чистейшее шарлатанство, и в этом отношении Манифест абсолютно самостоятельное и подлинное произведение. Несомненно лишь то, что Манифест не содержит ни одной мысли, которую Маркс или Энгельс не высказали бы раньше в своих писаниях. Манифест не был новым откровением; он только отразил новое миросозерцание авторов в зеркале безупречной ясности и самых сжатых размеров. В окончательной редакции, насколько можно судить по стилю, Марксу принадлежала, вероятно, преимущественная роль, хотя Энгельс, как видно по его наброску, стоял не на более низкой ступени понимания, и его должно считать равноправным сотрудником Маркса по Манифесту.

Со времени выхода в свет Манифеста прошло две трети века, и эти шесть-семь десятков лет были временем огромнейших экономических и политических переворотов, не прошедших бесследно для Манифеста. Во многих отношениях историческое развитие свершалось иначе, и прежде всего гораздо медленнее, чем предполагали авторы Манифеста.

Чем дальше их взгляд проникал в грядущее, тем ближе оно казалось им. Можно сказать, что без такой тени не могло быть и света. Уже Лессинг подметил это чисто психологическое явление у людей, «которые очень верно видят будущее»: «то, для чего природе нужны тысячелетия, созревает для них в момент их существования»; Маркс и Энгельс ошиблись, правда, не на тысячелетия, но, во всяком случае, на добрые десятки лет. При составлении Манифеста они приписывали капиталистическому способу производства уже ту высоту развития, которой он едва достиг в настоящее время. Еще резче, чем в самом Манифесте, об этом говорит Энгельс в своем проекте. Он утверждает, что в культурных странах почти все отрасли труда сведены к фабричному производству и что почти во всех отраслях труда ремесленное производство и ручной труд вытесняются крупной промышленностью.

Такому утверждению противоречили сравнительно жалкие зачатки рабочих партий, отмеченных в Коммунистическом манифесте. Самая значительная из них, английский чартизм, была еще проникнута в большой степени мелкобуржуазными элементами — не говоря уже о социал-демократической партии во Франции. Радикалы в Швейцарии и те польские революционеры, для которых крестьянская эмансипация была необходимым условием национального освобождения, были тогда лишь китайскими тенями на стене. Авторы Манифеста сами указывали впоследствии на то, как ограничены были пределы распространения пролетарского движения, и отмечали отсутствие его в России и Соединенных Штатах. Это было время, когда Россия образовала последний сильный резерв европейской реакции и когда переселение в Соединенные Штаты поглощало избыточные силы европейского пролетариата. Обе страны снабжали Европу сырьем и служили одновременно рынками для сбыта продуктов ее промышленности. Как все это изменилось уже в следующем поколении и тем более в настоящее время! Но разве Манифест опровергается тем, что «в высшей степени революционная роль», которую он приписывает капиталистическому способу производства, оказалась еще гораздо более живучей, чем предполагали авторы Манифеста?

В связи с этим захватывающее и великолепное изображение классовой борьбы между пролетариатом и буржуазией (оно составляет первую главу Манифеста) хотя и проникнуто неоспоримой правдой, но передает в слишком общих чертах ход этой борьбы. В настоящее время нельзя выставлять вообще как факт, что современный рабочий — в отличие от прежних угнетенных классов, у которых были обеспечены условия по крайней мере их рабского существования, — вместо того чтобы подниматься вместе с развитием промышленности, все более опускается ниже условий существования своего собственного класса. Хотя капиталистический способ производства и ведет к такого рода последствиям, все же широкие слои рабочего класса обеспечили себе и на почве капиталистического общественного строя условия существования, стоящие даже выше жизненных условий мелкобуржуазных слоев.

Не следует, однако, делать из этого вместе с буржуазными критиками вывода о несостоятельности «теории обнищания», будто бы провозглашенной Коммунистическим манифестом. Эта теория, утверждающая, что капиталистический способ производства ввергает в нищету массы тех стран, где он господствует, существовала задолго до появления Коммунистического манифеста, даже до того, как Маркс и Энгельс впервые стали водить пером по бумаге.

Эту теорию развивали социалистические мыслители, радикальные политики, даже буржуазные экономисты. Мальтусовский закон о народонаселении пытался прикрасить «теорию обнищания», выдавая ее за вечный закон природы. «Теория обнищания» отражала практическую истину, о которую спотыкалось даже законодательство господствующих классов. Они сочиняли законы бедности и возводили Бастилии для бедняков, в которых обнищание рассматривалось как вина обнищавших и каралась как таковая. Маркс и Энгельс были далеки от того, чтобы выдумать эту «теорию обнищания», и, напротив, с самого начала восставали против нее. Они хотя и не оспаривали сам по себе несомненный и всеми признанный факт массового обнищания, но доказывали, что обнищание не закон природы, а историческое явление, вполне устранимое, которое будет устранено следствиями того самого способа производства, который его породил.

В этом отношении Манифесту можно поставить в упрек лишь то, что он недостаточно освободился от взглядов буржуазной «теории обнищания». Манифест исходил еще из закона заработной платы, каким его развивал Рикардо по мальтусовской теории народонаселения, и поэтому относился слишком пренебрежительно к борьбе за наемную плату и к ремесленным организациям рабочих: он видел во всем этом, по существу, только упражнения и маневры для классовой борьбы. В английском билле о десятичасовом рабочем дне Маркс и Энгельс не признавали еще, как признавали впоследствии, «победу принципа». В условиях капитализма этот билль представлялся им лишь реакционными путами крупной промышленности. Словом, Манифест не признавал еще фабричные законы и ремесленные организации этапами пролетарской борьбы за эмансипацию, которой необходимо преобразовать капиталистическое общество в социалистическое и дойти до осуществления своей цели, а не то будут утеряны результаты и первых, с трудом достигнутых, успехов.

Сообразно с этим Манифест слишком односторонне рассматривал только в свете политической революции реакцию пролетариата против порождения нищеты капиталистическим способом производства. У авторов были перед глазами примеры Английской и Французской революций; они предполагали, что пройдут несколько десятилетий среди гражданской войны и войны народов, и в этом оранжерейном тепле пролетариат быстро достигнет политической зрелости. Взгляды авторов выступают с полной ясностью, когда они говорят о задачах коммунистической партии в Германии. Манифест стоит за совместную борьбу пролетариата с буржуазией — как только буржуазия выступает революционно против абсолютной монархии, феодального землевладения и мелкого мещанства, причем, однако, не следует ни на минуту переставать внушать по возможности ясное сознание враждебной противоположности между буржуазией и пролетариатом.

Дальше в Манифесте говорится: «На Германию коммунисты устремляют главное свое внимание, потому что Германия стоит накануне буржуазной революции и потому что она совершит этот переворот при более прогрессивных условиях европейской цивилизации вообще и при наличности гораздо более развитого пролетариата, нежели Англия в XVII и Франция в XVIII в., и, следовательно, немецкая буржуазная революция должна стать непосредственным прологом пролетарской революции». Буржуазная революция действительно произошла в Германии непосредственно после появления в свет Манифеста, но условия, в которых она свершилась, возымели как раз обратное действие: они остановили буржуазную революцию на полпути, и несколько месяцев спустя июльская битва в Париже отбила у буржуазии и специально у немецкой буржуазии всякие революционные поползновения.

Так время подточило кое-какие отдельные, точно высеченные из мрамора, утверждения Манифеста. Уже в 1872 г. в предисловии к новому изданию авторы сами признали, что их программа «местами устарела»; но они могли бы с полным правом прибавить, что изложенные в Манифесте основные положения в общем по-прежнему совершенно верны и останутся верными до тех пор, пока не будет доведена до конца мировая борьба между буржуазией и пролетариатом. Решающие теоретические положения этой борьбы изложены с несравненным мастерством в первой главе Манифеста, а во второй главе с таким же совершенством изложены основные мысли современного научного коммунизма. Критика социалистической и коммунистической литературы, составляющая третью главу, хотя и доходит только до 1847 г., но очень основательно разрабатывает весь имевшийся тогда материал, и с тех пор не возникло ни одного социалистического или коммунистического течения, которое не было бы уже разобрано в этой части Манифеста. И даже предсказания четвертой и последней глав о развитии движения в Германии оказались верными, но в другом смысле, чем полагали авторы. Буржуазная революция в Германии, хотя она и зачахла в зародыше, — только пролог к мощному развитию пролетарской классовой борьбы.

Непоколебимый в своих основных истинах и поучительный в своих заблуждениях, Коммунистический манифест является документом мировой истории, и всю мировую историю огласил боевой клич, которым заканчивается Манифест: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!»

Глава 6. Революция и контрреволюция

Февральские и мартовские дни

24 февраля 1848 г. революция свергла французское буржуазное королевство. Она перекинулась и в Брюссель, но там король Леопольд, этот затравленный всеми собаками Кобург, сумел искуснее выпутаться из затруднения, чем его тесть в Париже. Он обещал своим либеральным министрам, депутатам и мэрам отказаться от престола, если того пожелает народ, и этим так тронул чувствительных государственных мужей буржуазии, что они отказались от всяких мятежнических замыслов.

Затем король приказал своим солдатам рассеивать собиравшиеся на общественных площадях народные митинги и начал полицейскую травлю против эмигрантов. С особенной грубостью при этом обошлись с Марксом: арестовали не только его самого, но и его жену, и ей пришлось провести ночь вместе с публичными женщинами. Комиссар полиции, который оказался виновным в этой гнусности, был затем смещен, и арест был немедленно отменен; высылка же осталась в силе, хотя и была совершенно излишним издевательством.

Маркс и без того собирался уехать в Париж. Немедленно после начала Февральской революции лондонский центральный орган Союза коммунистов перенес свои полномочия на брюссельский окружной орган. Этот же последний, ввиду осадного положения, которое фактически было введено в Брюсселе, передал 3 марта свои права Марксу с полномочием образовать новый центральный орган в Париже; Маркс был призван туда почетным для него письмом временного правительства от 1 марта, подписанного Флокеном.

Маркс проявил уже 6 марта свой проницательный ум, выступив на большом собрании проживавших в Париже немцев против их рискованного предприятия: они хотели вторгнуться с оружием в руках в Германию, чтобы вызвать там революцию. Этот план был придуман двуличным Бернштедтом, которому, к сожалению, удалось склонить на свою сторону Гервега. Даже Бакунин был тогда за это, в чем он, впрочем, позднее раскаивался. Временное правительство поддерживало план Борнштедта не из революционного воодушевления, а с задней мыслью освободиться от иностранных рабочих при господствовавшей тогда безработице. Оно предоставляло им этапные пункты и походное содержание по 50 сантимов в сутки до самой границы. Гервег не обманывался относительно эгоистического желания правительства освободиться от нескольких тысяч ремесленников, составлявших конкуренцию французам; но при отсутствии ясного политического понимания он довел авантюру до ее жалкого конца при Нидердоссенбахе.

Решительно возражая против такой игры в революцию, ибо она сделалась совершенно бессмысленной после того, как революция победила в Вене 13 марта, а в Берлине 18-го, Маркс в то же время старался оказать действительную помощь немецкой революции, на которую обращено было главное внимание коммунистов. Согласно данному ему полномочию, Маркс образовал новый центральный орган частью из прежних брюссельских членов (Маркс, Энгельс, Вольф), частью из прежних лондонских (Бауэр, Молль, Шаппер). Он выпустил воззвание, содержавшее в себе семнадцать требований «в интересах немецкого пролетариата, мелкой буржуазии и крестьянства»; среди этих требований было провозглашение всей Германии светской и нераздельной республикой, всеобщее вооружение народа, национализация княжеских и других феодальных поместий, горнозаводских предприятий, копей, транспортных средств, устройство национальных мастерских, всеобщее бесплатное народное образование и т. д. Эти требования намечали, конечно, только главные руководящие линии для коммунистической пропаганды. Никто лучше самого Маркса не понимал того, что действительное осуществление такой программы требовало долгого революционного процесса развития.

Союз коммунистов, оставаясь замкнутой организацией, был еще слишком слаб, чтобы ускорить революционное движение. Обнаружилось, что преобразование союза на континенте находилось лишь в зачаточном состоянии. Но это уже не имело большого значения: смысл существования союза совершенно исчез, так как революция дала рабочему классу средства и возможность вести открытую пропаганду. При таких обстоятельствах Маркс и Энгельс основали в Париже немецкий коммунистический клуб, где они советовали рабочим держаться в стороне от предпринимаемого Гервегом общего похода и, напротив того, возвращаться на родину поодиночке и работать там для революционного движения. Так они вернули на родину несколько сот рабочих, получив благодаря посредничеству Флокона те же льготы, какие были предоставлены временным правительством сбродным отрядам Гервега.

Этим способом большинство членов союза проникло в Германию, и благодаря им союз оказался превосходной подготовительной школой для революции. Всюду, где движение развивалось особенно успешно, во главе его стояли члены союза: Шаппер — в Нассау, Вольф — в Бреславле, Стефан Борн — в Берлине, прочие — в других местах. Борн очень верно писал Марксу: «Союз распущен — он повсюду и нигде». Действительно, как организация он не существовал нигде, как пропаганда — повсюду, где только имелись реальные условия для пролетарской освободительной борьбы, что, впрочем, относилось лишь к сравнительно небольшой части Германии.

Маркс и его ближайшие друзья бросились в рейнскую область, как наиболее прогрессивную часть Германии; кодекс Наполеона обеспечивал им там сравнительно большую свободу действий, чем прусское земское право в Берлине. Им удалось воспользоваться теми подготовительными шагами, которые были сделаны в Кёльне частью демократическими, частью коммунистическими элементами для издания большой газеты. Правда, оставалось преодолеть еще некоторые затруднения; так, Энгельсу пришлось с разочарованием убедиться, что коммунизм Вуперталя далеко не был действительностью и тем более силой, а с наступлением настоящей революции превратился в призрак позавчерашнего дня. 25 апреля Энгельс писал Марксу из Бармена в Кёльн: «С акциями здесь дело обстоит отчаянно плохо… Люди боятся обсуждения общественных вопросов как чумы; это они называют подстрекательством… У моего старика невозможно вырвать совершенно ничего. Для него даже „Кёльнская газета“ чудовищный подкоп, и вместо тысячи талеров он охотнее послал бы нам в шею тысячу картечных пуль». Все же Энгельс собрал еще четырнадцать акций, и с 1 июня стала выходить в свет «Новая рейнская газета».

В качестве главного редактора ее подписывал Маркс, а в состав редакции вошли Энгельс, Дронке, Веерт и оба Вольфа.

Июньские дни

«Новая рейнская газета» называла себя «органом демократии», но она не являлась таковым в смысле какой-либо парламентской левой. Она и не стремилась к этой чести, а скорее считала настоятельно необходимым надзор над демократами; ее идеалом, писала она, менее всего является черно-красно-золотая республика, и как раз на почве таковой для нее только и начинается оппозиция.

Согласно с духом Коммунистического манифеста газета старалась направлять вперед революционное движение, каковым оно складывалось. Задача эта была тем более настоятельной, что революционная почва, завоеванная в мартовские дни, в июне все более и более терялась. В Вене, при неразвитых еще классовых противоречиях, воцарилась добродушная анархия; в Берлине у кормила стояла буржуазия, готовая уступить свое место побежденной власти домартовского времени; в средних и малых государствах красовались либеральные министры, отличаясь от своих феодальных предшественников не столько мужественной осанкой перед королевскими тронами, как, напротив, умением больше гнуть спину; а франкфуртское Национальное собрание, которое, опираясь на свой суверенный характер, должно было создать единство Германии, оказалось, немедленно после того, как оно собралось 18 мая, лишь безнадежным клубом болтунов.

С этими призраками «Новая рейнская газета» сосчиталась уже в первом номере, и так основательно, что половина ее немногочисленных акционеров забила отбой. Газета не выставляла при этом особенно больших требований от предусмотрительности и мужества парламентских героев. Критикуя федеративное республиканство левой части франкфуртского парламента, она указывала, что федерация конституционных монархий, маленьких княжеств и маленьких республик, с республиканским правительством во главе, не может явиться окончательной конституцией Германии; но она к этому добавляла: «Мы не выставляем утопического требования, чтобы прежде всего была провозглашена единая и неделимая германская республика; мы требуем только от так называемой радикально-демократической партии, чтобы она не смешивала исходного пункта борьбы и революционного движения с их конечными целями. Германское единство и германская конституция могут явиться лишь результатом такого движения, исход которого будет обусловлен как внутренними конфликтами, так и войной с Востоком. Окончательный строй нельзя декретировать; он совпадет с движением, которое нам предстоит пережить. Речь идет, таким образом, не об осуществлении тех или иных мнений, той или иной политической идеи, а о понимании самого хода развития. Национальному собранию следует только предпринять ближайшие практически возможные шаги». Однако Национальное собрание сделало то, что по всем законам логики казалось практически невозможным: оно избрало австрийского эрцгерцога Иоанна управителем государства и сыграло таким образом на руку князьям своей долей в движении.

Более значительными, чем франкфуртские, были берлинские события. В пределах германских границ опаснейшим противникам революции являлось Прусское государство. Хотя 18 марта революции и удалось свергнуть его, однако плоды победы по историческому ходу вещей достались буржуазии, а она поспешила предать революцию. Чтобы поддержать «непрерывность правопорядка» или, вернее, чтобы отречься от своего революционного происхождения, буржуазное министерство Кампгаузена — Ганземана созвало соединенный ландтаг, чтобы при помощи этой феодальносословной организации заложить основы новой буржуазной конституции. Это произошло согласно законам, изданным 6 и 8 апреля. Они положили ряд гражданских прав в основу новой конституции и установили всеобщее, равное, тайное и непрямое избирательное право в то Собрание, которое в соединении с короной должно было составить новую государственную конституцию.

Благодаря пресловутому принципу «соглашения», фактически была сведена к нулю победа, одержанная 18 марта берлинским пролетариатом над прусскими гвардейскими полками. То, что для решений нового собрания требовалось утверждение короны, возвращало короне прежнее главенство; она могла диктовать свою волю, или же ее нужно было обуздать второю революцией, для устранения которой министерство Кампгаузена — Ганземана принимало все меры, какие только оказывались в его силах. Оно причиняло множество мелких неприятностей Собранию, созванному 22 мая, выставляло себя «щитом династии» и тем временем возглавило безголовую контрреволюцию реакционным наследником престола, прусским принцем, вызванным из Англии, куда он скрылся 18 марта от гнева масс.

Берлинское собрание, конечно, не стояло на революционной высоте, но все же не так блуждало в мире мечтаний, как франкфуртский парламент. Оно признало принцип «соглашения», который высасывал у него мозг из костей, но все же решилось на смелый поступок, когда берлинское население выступило 14 июля с непосредственной угрозой, сделав нападение на арсенал. Это вызвало падение Кампгаузена, но еще не Ганземана. Их отличало друг от друга то, что Кампгаузен еще не расстался с остатками буржуазной идеологии, тогда как Ганземан без зазрения совести отдался торгашеским интересам буржуазии. Он думал угодить этим интересам, ухаживая за королем и юнкерством, развращая Собрание и обращаясь с массами грубее, чем когда-либо. Контрреволюция по основательным соображениям оставляла его временно на месте.

Против этого рокового течения и восстала со всей решительностью «Новая рейнская газета». Она указывала, что Кампгаузен сеет реакцию в духе крупной буржуазии, а пожнет ее в духе феодальной партии. Она подстегивала берлинское Собрание и, в частности, его левую часть к решительным действиям; по поводу его гнева из-за уничтожения нескольких знамен и оружия при разгроме арсенала она, напротив того, восхваляла верный такт народа, который выступил революционно не только против своих угнетателей, но также против блестящих иллюзий своего собственного прошлого. Она предупреждала левую от обманчивого блеска парламентских побед, которые старая власть ей охотно предоставит, сохранив вместе с тем за собою все действительно решающие позиции.

Министерству Ганземана газета предсказывала жалкий конец. Оно надеялось утвердить господство буржуазии тем, что заключало компромиссы со старым феодальным и полицейским государством. «В стремлении к этой противоречивой, обращенной на два фронта задаче еще неосуществленному господству буржуазии и даже самому существованию министерства ежеминутно угрожает наступающая реакция в абсолютистическом и феодальном смысле, и министерство будет побеждено ею. Буржуазия не сможет отстоять своего господства, если не сделает своим союзником весь народ и не выступит более или менее демократично». Газета резко обличала усилия буржуазии свести к шутовскому обману все освобождение крестьян, эту самую законную цель буржуазной революции: «Германская буржуазия 1848 г. предает без всякого стыда крестьян, которые являются ее самыми естественными союзниками, плотью от ее плоти, и без помощи которых она окажется бессильной перед дворянством». Таким образом немецкая революция 1848 г. лишь пародия Французской революции 1789 г.

Это было верно еще и в другом смысле. Немецкая революция победила не собственными силами, а лишь следуя примеру Французской революции, которая уже привлекла пролетариат к участию в правительстве. Если это и не оправдывает предательства буржуазии в отношении немецкой революции, то по крайней мере объясняет его. Но казалось, почти в те же июньские дни, когда министерство Ганземана начало свою работу могильщика революции, что эта гора упала с плеч буржуазии. В ужасном уличном сражении, длившемся четыре дня, парижский пролетариат был разбит, причем все буржуазные классы и партии оказали капиталу свою помощь, помощь палачей.

В Германии же «Новая рейнская газета» подняла из пыли знамя «побеждающих побежденных». О том, куда должна примкнуть демократия в классовой борьбе между буржуазией и пролетариатом, Маркс говорил в следующих энергичных выражениях: «Неужели, спросят нас, мы не имеем слез, вздохов и даже слов для тех жертв, которые пали от ярости народа, для национальной гвардии, для походной гвардии, для республиканской гвардии, для линейных войск? Но об их вдовах и сиротах позаботится государство, декреты прославят их, торжественные похоронные процессии предадут их останки земле, официальная печать возвестит им бессмертие, а европейская реакция будет петь им хвалы на западе и на востоке. Привилегия же демократической печати, ее право в том, чтобы увенчать лаврами угрожающе мрачное чело плебеев: их раздирает голод и клеймит печать; они брошены врачами, честные обзывают их ворами, поджигателями и каторжанами; их жены и дети обречены на безграничную нужду, и лучшие из их среды сосланы за море».

Эта великолепная статья, из которой еще теперь брызжет пламя революционной страсти, стоила «Новой рейнской газете» второй половины ее акционеров.

Война с Россией

Война с Россией была осью всей внешней политики для «Новой рейнской газеты». В России газета видела врага революции, действительно страшного, который, несомненно, примет участие в борьбе, если движение сделается общеевропейским.

Газета стояла на правильном пути. В то же самое время, когда она требовала войны с Россией, русский царь, чего она тогда не могла знать, но что теперь установлено документально, предлагал прусскому принцу помощь русской армии для насильственного восстановления деспотизма; а год спустя русский медведь спас австрийский деспотизм, разгромив своими неуклюжими лапами венгерскую революцию. Германская революция не могла победить, не разрушив прусского и австрийского деспотизма, а эта цель оставалась недостижимой, поскольку сначала не была разбита власть царя.

Газета ожидала от войны с Россией такого же пробуждения революционных сил, какое вызвано было во французской революции 1789 г. войной с феодальной Германией. Если она, по выражению Веерта, третировала германский народ en Canaille, то была права в своем озлоблении, ибо Германия оказывала полицейские услуги и в течение семидесяти лет немало погрешила против свободы и независимости других народов в Америке и Франции, в Италии и Польше, в Голландии, Греции и других странах. «Теперь, когда германцы сбрасывают с себя собственное ярмо, должна измениться и вся их внешняя политика; иначе мы закуем в цепи, в которых держим чужие народы, также и нашу собственную молодую, едва только нарождающуюся свободу. Чтобы стать свободной, Германия должна предоставить свободу соседним народам». Газета разоблачала ту макиавеллиевскую узкосердечную политику, которая, колеблясь в своих основах в самой Германии, вызывала расовую ненависть, чуждую космополитическому характеру германцев; этим она хотела ослабить демократическую энергию, отклонить внимание от себя, создать канал для выхода революционной лавы и выковать таким способом оружие для внутреннего угнетения.

Газета выступала с самого начала «несмотря на патриотические завывания и барабанный бой почти всей германской печати», в защиту поляков в Познани, итальянцев в Италии, венгров в Венгрии. Она издевалась над «глубиной политических комбинаций», над «историческим парадоксом» требования, чтобы в тот самый момент, когда немцы борются со своими правительствами, они предприняли под их же начальством крестовый поход против свободы Польши, Венгрии, Италии. «Только война с Россией явится войной революционной Германии, войной, в которой она смоет грехи прошлого, в которой она возмужает, победит своих собственных самодержцев, и, как подобает народу, сбрасывающему с себя цепи долгого, упорного рабства, примется за пропаганду цивилизации, жертвуя своими сынами. Так она достигнет свободы внутри, творя освободительную работу вовне».

Отсюда понятно, что газета выступала с особенной страстностью в защиту поляков. Польское движение 1848 г. ограничивалось прусской провинцией Познанью; русская Польша была еще обессилена революцией 1830 г., а австрийская Польша — восстанием 1846 г. Польша выступала довольно умеренно и требовала почти только того, что ей было обещано договорами 1815 г., но не было осуществлено, а именно: замены военной оккупации местными войсками и замещения всех должностей местными уроженцами. В первую минуту испуга после 18 марта в Берлине обещали «национальное переустройство» Польши. Обещание было дано, конечно, с задней мыслью не выполнить его. Поляки оказались довольно добродушными и поверили в добрые намерения Берлина, а Берлин занимался тем, что подстрекал немецкое и еврейское население Познани и планомерно подготовлял гражданскую войну; ужасы ее, таким образом, лежали всецело на ответственности Пруссии. Поляки, вынужденные насилием к насильственному сопротивлению, мужественно сражались и несколько раз, как, например, 30 апреля при Милославе, обращали в полное бегство врага, превосходившего их численностью и вооружением. Но, конечно, война польских кос с прусской шрапнелью становилась в конце концов безнадежной.

В польском вопросе германская буржуазия вела себя, по обыкновению, безголово и вероломно. До марта она понимала очень хорошо, как тесно связаны между собою германское и польское дело; и еще после 18 марта ее мудрецы торжественно заявляли в так называемом франкфуртском предпарламенте, что восстановление Польши является священной обязанностью германского народа. Однако это нисколько не помешало Кампгаузену сыграть и в этом вопросе роль полицейского прусских юнкеров. Он позорным образом нарушил обещание «национального переустройства», отрывая кусок за куском от провинции Познани, в общем более двух третей ее состава и при помощи союзного сейма, который закончился под тяжестью всеобщего презрения, вынудил ее наконец примкнуть к германскому союзу. Франкфуртскому Национальному собранию пришлось заняться вопросом, должно или не должно оно признать своими полноправными сочленами депутатов, избранных в оторванных частях провинции Познани.

После трехдневных прений принята была резолюция, какой и следовало ожидать от него: это выродившееся дитя революции благословило злое дело контрреволюции.

О том, как близко к сердцу принимала этот вопрос «Новая рейнская газета», свидетельствует обстоятельность, с которой она обсуждала прения франкфуртского парламента в восьми или девяти частью весьма обширных статьях, в противоположность обычной презрительной краткости своих отчетов о парламентской болтовне. Это были самые большие статьи на столбцах «Новой рейнской газеты». Судя по их содержанию и стилю, авторами были Маркс и Энгельс; во всяком случае, несомненно, что Энгельс принимал деятельное участие с работе; она носит ясные следы его мастерства.

Статьи с большой прямотой — что делает честь авторам — вскрывали негодную игру, которую вели с поляками. Нравственное возмущение Маркса и Энгельса, гораздо более глубокое, чем мог представить себе добрый филистер, не имело ничего общего с сентиментальным состраданием вроде того, которое во Франкфурте расточал притесняемым полякам Роберт Блюм. «Ничтожнейшая политическая болтовня, хотя и поставленная на широкую ногу и направленная на возвышенное дело, что мы охотно допускаем» — такие слова приходилось выслушивать на свой счет прославленному оратору левой, и не без основания. Он не понимал того, что, предавая поляков, он предавал германскую революцию, ибо она тем самым лишалась необходимого оружия против своего смертельного врага — царя.

К «ничтожнейшей политической болтовне» Маркс и Энгельс причисляли также «всеобщее братство народов», которое, не обращая внимания на историческое положение и на степень общественного развития народов, хотело только вообще побратать их. «Справедливость», «человечность», «свобода», «равенство», «братство», «независимость» были для Маркса и Энгельса более или менее назидательными фразами, которые звучат очень красиво, но нисколько не обоснованны в историческом и политическом отношении. Эта «современная мифология» быта им всегда ненавистна. А в разгар революции для них тем более имел значение только один пароль: «За или против?»

Статьи о Польше в «Новой рейнской газете» были преисполнены истинной революционной страстью, которая ставила их значительно выше обычных сочувствий полякам, высказываемых демократией. Статьи не потеряли до сих пор своего значения, как красноречивые свидетельства необычайной политической проницательности. Но они не свободны, однако, от некоторых ошибок в области польской истории. Если важно было сказать, что борьба за независимость Польши будет победоносной только в том случае, если явится одновременно победой земельной демократии над патриархально-феодальным абсолютизмом, то, с другой стороны, неправильно было утверждать, что Польша со времени введения конституции 1791 г. признала эту связь. Столь же мало согласовалось с истиной утверждение, что в 1848 г. старая дворянско-аристократическая Польша уже давно умерла и была похоронена, оставив после себя, однако, могучего сына — крестьянско-демократическую Польшу. В польских юнкерах, которые доблестно сражались на западноевропейских баррикадах, чтобы освободить свой народ от крепких объятий восточных держав, Маркс и Энгельс видели представителей польской знати; на самом деле Лелевель и Мирославский, окрепнувшие и очистившиеся в огне борьбы, лишь возвысились над своим классом, подобно тому как раньше Гуттен и Зикинген возвышались над германским рыцарством, а в недавнем прошлом — Клаузевиц и Гнейзенау над прусским юнкерством.

Маркс и Энгельс скоро признали свою ошибку, но Энгельс сохранил навсегда презрительное отношение «Новой рейнской газеты» к борьбе за независимость южнославянских народов и народцев. Энгельс высказывался об этом в 1882 г. так же, как высказался в 1849 г. в полемике с Бакуниным. Русского революционера подозревали в июле 1848 г. в том, что он агент русского правительства. Такое подозрение было высказано газетой со слов ее парижского корреспондента Эвербека и было подтверждено одновременным сообщением бюро Гаваса. Это известие было, однако, немедленно опровергнуто как ложное, и редакция взяла его обратно со всяческими извинениями. Потом Маркс, предприняв в конце августа и в начале сентября поездку в Берлин и Вену, возобновил свои дружеские отношения с Бакуниным и упорно боролся против высылки последнего из Пруссии в октябре. Энгельс предпослал своей полемике с воззванием Бакунина к славянам заявление, что Бакунин «наш друг», но затем обрушился с резкой и деловитой критикой на панславистские тенденции бакунинской брошюры.

Решающими в данном случае были прежде всего интересы революции. В борьбе венского правительства с революционерами Германии и Венгрии австрийские славяне, за исключением поляков, стояли на стороне врагов революции. Они осадили мятежническую Вену и предали ее безжалостной мести императорских и королевских властителей; в то время, когда Энгельс нападал на Бакунина, они боролись против восставшей Венгрии. За ее революционной войной Энгельс следил в «Новой рейнской газете» с большим знанием дела; он относился с живейшим участием к этой войне и так же переоценивал историческое развитие мадьяр, как и поляков. На требование Бакунина обеспечить австрийским славянам их независимость Энгельс отвечал: «Мы об этом не думаем. На сентиментальные фразы о братстве, которые нам преподносят во имя самых контрреволюционных народов Европы, мы отвечаем указанием, что ненависть к русским была и продолжает быть первой революционной страстью немцев. Со времени революции к этому присоединилась ненависть к чехам и кроатам, и мы, вместе с поляками и мадьярами, можем обеспечить революцию только путем самого решительного террора по отношению к этим славянским народам. Мы знаем теперь, где сосредоточены враги революции: в России и в австрийских славянских землях, и никакие фразы, никакие указания на неопределенное демократическое будущее этих земель не возбранят нам считать врагами наших врагов». Так провозглашал Энгельс неумолимую борьбу на жизнь и на смерть с «предающим революцию славянством».

Это было написано не в припадке или не только в припадке гнева по поводу холопских услуг, которые оказывали австрийские славяне европейской реакции. Энгельс отказывал славянским народам, за исключением поляков, русских и, может быть, славян в Турции, во всяком историческом будущем — «по той простой причине, что у всех остальных славян не имеется исторических, географических, политических и экономических предпосылок для самостоятельности и жизнеспособности». Борьба за национальную независимость делает их безвольным оружием царизма, и доброжелательный самообман панславистов-демократов не может этого изменить. Историческое право больших культурных народов на революционное развитие важнее борьбы этих малых, искалеченных и бессильных народцев за их независимость; все равно, если при этом и погибнут некоторые нежные национальные цветочки. Эти народы будут зато участвовать в общем историческом развитии, которому остались бы совершенно чуждыми, если их предоставить самим себе. И Энгельс говорил еще в 1882 г., что при столкновении освободительных стремлений балканских славян с интересами западноевропейского пролетариата его не интересуют эти прислужники царизма: политика несовместима с поэтическими симпатиями.

Энгельс ошибался, отказывая малым славянским народам в историческом будущем, но его основная мысль была, несомненно, правильной; и «Новая рейнская газета» защищала ее со всей решительностью в одном случае, когда она столкнулась с «поэтическими симпатиями» филистеров.

Сентябрьские дни

Речь шла о войне, которую прусское правительство начало по поручению Германского союза с Данией из-за шлезвиг-гольштинского вопроса.

Гольштиния была немецкой областью и входила в Германский союз; Шлезвиг стоял вне этого Союза и был, по крайней мере в своих северных округах, преимущественно датским. Общность царствующей династии связывала оба герцогства в течение нескольких столетий с королевством Дания, лишь немногом более обширным и более населенным, чем они. Преемство династии в Дании следовало также и по женской линии, а в Шлезвиг-Гольштинии — только по мужской. Оба герцогства были связаны между собою тесной реальной унией и обладали в этой нераздельности государственной самостоятельностью.

Таково было отношение Дании к герцогствам по международным договорам. Фактически оно сложилось так, что до начала XIX столетия в Копенгагене преобладал немецкий дух; немецкий язык был официальным языком датского королевства, и дворяне из Шлезвиг-Гольштинии играли влиятельную роль в датских канцеляриях. Во время Наполеоновских войн национальные противоположности обострились: Дании пришлось искупить верность, которую она до конца сохраняла наследию Французской революции, потерей Норвегии по венскому трактату; и в борьбе за свое государственное существование она была вынуждена произвести аннексию Шлезвиг-Гольштинии, в особенности потому, что полное исчезновение в ее царствующем доме мужских потомков неизбежно приводило к переходу герцогств в руки боковой линии и вызывало, таким образом, полное отделение их от Дании на неопределенно продолжительное время. Дания стала всеми средствами эмансипироваться от немецкого влияния и развивать искусственное скандинавство, стремясь связать себя вместе с Норвегией и Швецией в особый культурный мир, так как сама она была слишком мала для создания своего собственного национального духа.

Попытки датского правительства окончательно овладеть эльбскими герцогствами встретили в них самих упорное сопротивление, которое вскоре сделалось немецким национальным делом. Экономически расцветающая Германия, в особенности после создания таможенного союза, понимала, какое значение имеет для ее торговых и морских сношений шлезвиг-гольштинский полуостров, вытянутый между двумя морями; она приветствовала с возрастающей радостью шлезвиг-гольштинскую оппозицию против датской пропаганды. С 1844 г. песня «Шлезвиг-Гольштиния, морем объятая, жизни германской надежный оплот!» стала чем-то в роде национального гимна. Конечно, движение это не выходило из медленного, сонного темпа мартовской агитации, но все же немецкие правительства не могли избегнуть его влияния. Когда датский король Христиан VIII стал подготовлять в 1847 г. решительное насилие, написав открытое письмо, в котором он объявил герцогство Шлезвиг и даже часть герцогства Гольштиния составной частью цельного датского государства, то даже союзный сейм склонился к слабому протесту; он не заявил, что это дело его не касается, как обыкновенно заявлял, когда шла речь о защите немецких племен от насильственных действий властителей.

«Новая рейнская газета» не чувствовала никакого племенного родства с буржуазным энтузиазмом «морем объятых» гольштинцев; она только видела в нем противоположный полюс скандинавства, которое определяла как «увлечение жестокой, грязной, пиратской северной национальностью, той ее глубокою замкнутостью в себе, которая не в состоянии выразить в словах наполняющие ее мысли и чувства, а выражает себя в поступках, в грубости к женщинам, постоянном пьянстве и кровожадности, сменяющейся слезливой сантиментальностью». Все положение вещей так странно извратилось, что под реакционным знаменем скандинавства в Дании боролась именно буржуазная оппозиция, партия так называемых «эйдеровских датчан» (Eideränen); она стремилась к превращению герцогства Шлезвиг в датскую область, к расширению датской хозяйственной области для того, чтобы упрочить путем новой конституции общую государственность, тогда как борьба самих герцогств за их старинные и писаные права являлась более или менее борьбой за феодальные привилегии и династические побрякушки.

В январе 1848 г. в Дании вступил на престол Фридрих VII; он был последним отпрыском мужской линии и принялся, по совету своего умирающего отца, за составление либеральной общей конституции для Дании и для герцогств. Месяц спустя февральская революция пробудила в Копенгагене бурное народное движение. Она привела к кормилу правления партию «эйдеровских датчан», которая стала тотчас же с неутомимой энергией проводить свою программу, настаивая на включении в состав королевства Шлезвига до реки Эйдера. На это герцогства ответили отложением от датского короля; они образовали армию из 7000 человек и создали в Киле временное правительство. Руководящую роль в нем играла знать, но вместо того, чтобы поднять силы страны, которые могли помериться с датским могуществом, знать обратилась за помощью к союзному сейму и к прусскому правительству, от которых не опасалась никакой угрозы для своих феодальных привилегий.

Она встретила у них полную готовность оказать ей помощь; для них «охрана немецких интересов» явилась очень удобным средством оправиться от потрясающих ударов революции. Прусский король испытывал в особенности величайшую потребность восстановить уважение к своей гвардии, разбитой наголову 18 марта берлинскими бойцами на баррикадах, предприняв военную прогулку против слабой Дании. Он ненавидел партию эйдеровских датчан, как порождение революции, но считал, впрочем, и шлезвиг-гольштинцев мятежниками против Богом установленной власти и приказал своим генералам выполнить «службу революции» по возможности спустя рукава; через тайного гонца майора фон Вильденбруха он дал знать в Копенгаген, что стремится прежде всего сохранить на герцогском троне короля-герцога и выступает лишь для того, чтобы удержать радикальные и республиканские элементы от вредного вмешательства.

Дания, однако, не пошла на эту приманку. Она, со своей стороны, обратилась к защите великих держав, и Англия с Россией были готовы оказать ей эту защиту. Их помощь позволила маленькой Дании отодрать великую Германию, как шалуна-школьника. Датские военные корабли наносили немецкой торговле чувствительные раны, а немецкое союзное войско, вторгнувшееся под командой прусского генерала Врангеля в эльбские герцогства и, несмотря на свою жалкую стратегию, гнавшее перед собою значительно более слабые датские войска, было приведено к полному бездействию дипломатическим вмешательством великих держав. В конце мая Врангель получил из Берлина приказ отступить из Ютландии, в то время как Национальное собрание постановило 9 июня, что вопрос о герцогствах касался Германии и потому относится к его кругу деятельности и что оно будет охранять честь Германии.

Война действительно велась от имени Германского союза и являлась поэтому делом Национального собрания и габсбургского принца, который 28 июня был назначен правителем империи. Этим, однако, прусское правительство не постеснялось; оно заключило 28 августа, под давлением Англии и России, перемирие с Данией в Мальме на семь месяцев, совершенно не считаясь с поставленными правителем империи условиями и с их передатчиком. Отдельные условия перемирия были чрезвычайно позорны для Германии; временное правительство Шлезвиг-Гольштинии объявлено было распущенным, и высшее управление передавалось на время перемирия одному из сторонников Дании; указы прежнего временного правительства были отменены, и шлезвигские войска отделены от гольштинских. Точно так же Германия оказалась в арьергарде в военном отношении: перемирие было заключено на зимние месяцы, когда датский флот был бесполезен для блокады немецких гаваней, а мороз позволил бы немецким войскам перейти по льду через Малый Бельт, завоевать Фюнен и ограничить Данию одной Зеландией.

Известие о заключении перемирия в первые дни сентября словно громом поразило франкфуртское Национальное собрание, которое «со словоохотливостью прачек и наподобие схоластиков Средневековья» обсуждало до потери сознания бумажные «основные права» будущей имперской конституции. В первую минуту растерянности оно постановило 5 сентября приостановить выполнение перемирия и вызвало этим отставку имперского министерства.

Это постановление «Новая рейнская газета» приветствовала с живейшим удовлетворением, хотя и без всяких иллюзий. Несмотря на утвержденное договорами право, она требовала войны с Данией, как права, опирающегося на историческое развитие. «Датчане стоят в самой неограниченной торговой, промышленной, политической и литературной зависимости от Германии. Известно, что фактической столицей Дании является не Копенгаген, а Гамбург; что Дания получает всю свою литературную пищу, равно как и пищу материальную, из Германии и что датская литература — за исключением Гольберга — является простой перепечаткой германской… С тем же правом, с каким французы заняли Фландрию, Лотарингию и Эльзас и с каким они рано или поздно займут Бельгию, с тем же правом Германия займет Шлезвиг; это право цивилизации против варварства, прогресса против косности… Война, которую мы ведем в Шлезвиг-Гольштинии, поистине национальная война. Кто с самого начала был на стороне Дании? Три самые контрреволюционные державы Европы: Россия, Англия и прусское правительство. Прусское правительство, пока только оно было в состоянии, вело лишь показную войну; достаточно вспомнить о ноте Вильденбруха, о готовности, с которой правительство приказало отступить из Ютландии по представлениям, сделанным Англией и Россией, и, наконец, о самом перемирии. Пруссия, Англия и Россия — три державы, которых больше всего должны опасаться немецкая революция и ее первое следствие — немецкое единство: Пруссии — потому, что она тогда перестанет существовать, Англии — потому, что тогда германский рынок будет закрыт для ее эксплуатации, России — потому, что тогда революция продвинется не только до Вислы, но до Двины и даже до Днепра. Пруссия, Англия и Россия составили заговор против Шлезвиг-Гольштинии, против Германии и против революции. Война, которая, быть может, возникнет теперь из-за постановлений, сделанных во Франкфурте, будет войной Германии против Пруссии, Англии и России, и она нужна теперь дремлющему немецкому движению. Эта война против трех великих контрреволюционных держав заставит Пруссию действительно слиться с германской империей, сделает союз с поляками неизбежной необходимостью и немедленно вызовет освобождение Италии. Направленная прямо против старых контрреволюционных союзников Германии от 1792 до 1815 г., война эта повергнет „отечество в опасность“, но именно тем самым и спасет его, ставя в зависимость победу Германии от победы демократии».

То, что «Новая рейнская газета» ясно и резко высказывала в этих словах, отвечало инстинктивному чувству революционных масс; тысячи людей стремились из местностей на пятьдесят миль в окружности во Франкфурт, готовые к новой революционной борьбе. Однако, как справедливо указывала газета, эта революционная борьба смела бы самое Национальное собрание, и самоубийству из героизма оно предпочло самоубийство из трусости. 16 сентября оно признало перемирие в Мальмэ, и даже его левая, за исключением немногих членов, отказалась выступить в качестве революционного конвента. В самом Франкфурте дело дошло было до небольшой борьбы на баррикадах, и честный правитель империи умышленно дал ей даже несколько разрастись, чтобы затем вызвать из союзной крепости Майнца значительно превосходящие толпу войска и поставить суверенный парламент перед силой штыков.

В то же самое время в Берлине министерство Ганземана было настигнуто тем жалким концом, который ему предсказывала «Новая рейнская газета». Укрепляя будто бы «государственную власть» против «анархии», оно фактически помогало старопрусскому чиновничьему, военному и полицейскому государству, которое рухнуло 18 марта, опять стать на ноги. Ганземан даже не добился от правительства гарантий, обеспечивающих интересы буржуазии, ради которых он предавал революцию. Прежде всего, как вздыхал один из членов берлинского Собрания, «старая воинская система сохранялась еще во всей ее всеполнейшей полноте, хотя в мартовские дни и произошел разрыв с нею», а с парижских июньских дней у нее бряцала сабля в ножнах. Ни для кого не было тайной, что перемирие с Данией было заключено далеко не в конечном счете для того, чтобы вернуть Врангеля с его гвардией в окрестности Берлина и подготовить решительный удар со стороны контрреволюции. Поэтому берлинское Собрание спохватилось 7 сентября и потребовало от военного министра приказа, который предостерегал бы офицеров войска от всяких реакционных стремлений и вменял им в долг чести отставку в том случае, если их политические убеждения не согласуются с конституционным образом правления.

Этим было бы сделано немного: такие указы уже безуспешно издавались для гражданской бюрократии; но и этого немногого милитаризм не желал сделать по требованию гражданского министерства. Министерство Ганземана пало, и генерал Пфуель образовал новое, чисто бюрократическое министерство. Оно преспокойно издало требуемый от него Собранием приказ к корпусу офицеров и засвидетельствовало перед всем миром, что милитаризм не только не боится гражданской власти, но даже издевается над ней.

Так исполнилось предсказание, сделанное «Новой рейнской газетой» насчет «мудрящего и неспособного к решениям» берлинского Собрания; левым пришлось в один прекрасный день признать, что их парламентская победа является фактическим поражением. В ответ на шум контрреволюционной печати о том, что победа левых должна быть объяснена только давлением со стороны берлинских народных масс на Собрание, газета отказалась от всяких попыток отрицать это, как отрицали либеральные газеты, и прямо заявила: «Право демократических народных масс воздействовать своим присутствием на поведение конституционных Собраний является старым революционным правом народа, и никогда со времени английской и французской революции оно у него не отнималось. Этому праву история обязала почти всеми энергическими шагами таких собраний». Намек на «парламентский кретинизм» в сентябрьские дни 1848 г. столь же сильно задевал франкфуртское Собрание, как и берлинское.

Кёльнская демократия

Сентябрьские кризисы в Берлине и во Франкфурте сильно отозвались и на Кёльне.

Рейнские области больше всего беспокоили контрреволюцию. Они были переполнены войсками, набранными из восточных провинций; почти треть прусской армии была расквартирована в рейнской провинции и в Вестфалии. Маленькие восстания были поэтому бесполезны, но тем необходимее была крепкая и сильная организация демократии для того дня, когда из частичной сможет создаться цельная революция.

Демократическая организация, создать которую было решено на июньском съезде во Франкфурте-на-Майне (в нем участвовали представители 88 демократических союзов), только в Кёльне и приобрела прочный остов; в остальных местах Германии она почти никого не объединяла. Кёльнская демократия распадалась на три больших союза, и каждый из них насчитывал по нескольку тысяч членов: Демократическое общество, во главе с Марксом и адвокатом Шнейдером, Рабочий союз, которым руководили Молль и Шаппер, и Союз работодателей и рабочих; его представителем был кандидат на судебные должности Герман Беккер. Эти союзы избрали центральный комитет после того, как франкфуртский конгресс избрал Кёльн предместьем рейнской провинции и Вестфалии. В середине августа центральный комитет созвал в Кёльне конгресс рейнских и вестфальских союзов демократического направления. На него съехалось 40 делегатов, представлявших 17 союзов, которые признали центральный комитет трех кёльнских союзов окружным комитетом для рейнской провинции и Вестфалии.

Душой организации сделался Маркс — так же как он был душой «Новой рейнской газеты». Он обладал талантом властвовать над людьми, что ему, конечно, менее всего прощала демократическая общественность. На кёльнском конгрессе его в первый раз встретил Карл Шурц, тогда еще юный девятнадцатилетний студент, и так характеризует его на основании позднейших воспоминаний: «Марксу было тогда тридцать лет, и он уже являлся признанным главой социалистической школы. Коренастый, крепкий, с широким лбом, черными как смоль волосами и окладистой бородой, с темными сверкающими глазами, он тотчас же привлекал к себе всеобщее внимание. Маркс обладал репутацией весьма заметного в своей специальности ученого, и все, что он говорил, было действительно содержательно, логически продумано и ясно. Но мне никогда не приходилось встречать такой вызывающей, невыносимой надменности в выступлениях, как у него». И этот буржуазный герой хорошо запомнил резко насмешливый, так сказать, плюющий тон, которым Маркс выговаривал слово «буржуа».

В таком же тоне писал два года спустя лейтенант Техов после разговора с Марксом: «Маркс произвел на меня впечатление не только редкого ума, но также выдающейся по характеру личности. Будь у него столько сердца, сколько ума, столько любви, сколько ненависти, я готов был бы идти за него в огонь, хотя он выказал свое полнейшее презрение ко мне не только обиняком, но совершенно откровенно. Он первый и единственный среди нас всех, кого я считаю способным повелевать и не теряться в мелочах среди великих обстоятельств». Затем идет припев, что опаснейшее личное честолюбие Маркса разъело в нем всю душу.

Иначе судил о Марксе американский последователь Фурье Альберт Брисбан, который летом 1848 г. жил в Кёльне в качестве корреспондента «Нью-йоркской трибуны» вместе с Чарльзом Дана, издателем этой газеты: «Я видел там Карла Маркса, вождя народного движения. Он тогда начинал входить в славу; это человек лет тридцати, коренастого телосложения, с красивым лицом и густыми черными волосами. Черты его лица отражают большую энергию, и за его сдержанностью чувствуется страстный огонь смелой души». Действительно, Маркс руководил в то время кёльнской демократией с большой и обдуманной смелостью.

Несмотря на сильное возбуждение, вызванное в их рядах сентябрьскими днями, ни франкфуртское собрание не решалось на революцию, ни министерство Пфуеля — на контрреволюцию. Всякое местное восстание было поэтому безнадежным, и тем удобнее было для кёльнских властей вызвать вспышку, чтобы затем легко ее потопить в крови. Под измышленными и скоро оставленными ими самими же предлогами они выступили с судебным и полицейским преследованием против членов демократического окружного комитета и против членов редакции «Новой рейнской газеты». Маркс предостерегал против коварства противников; в момент, когда никакой крупный вопрос не толкал все население на борьбу и каждая вспышка поэтому должна была кончаться неудачей, попытка восстания являлась бесцельной. А между тем в ближайшем будущем должны были наступить события большой важности, и не следовало обессиливать себя перед самым наступлением решительных дней. Когда правительство отважится на контрреволюцию, тогда для народа пробьет час новой революции.

Однако дело все же дошло до небольших беспорядков, когда 25 сентября был произведен арест Беккера, Молля, Шаппера и Вильгельма Вольфа. Построено было даже несколько баррикад при известии, что приближается войско, чтобы рассеять народное сборище на старой рыночной площади; однако войска не появились, и только после того, как наступило полное успокоение, комендант отважился провозгласить в Кёльне осадное положение. Это решило судьбу «Новой рейнской газеты», и 27 сентября она перестала существовать. Сразить газету и было настоящей целью бессмысленного насилия, уже через несколько дней отмененного министерством Пфуеля. Удар был действительно тяжелый, так как только 12 октября газета снова появилась на поле битвы.

Редакция распалась, так как большинство членов ее, чтобы избежать ареста, вынуждены были скрыться за границу, в Бельгию, как Дронке и Энгельс, или в Пфальц, как Вильгельм Вольф, и лишь мало-помалу потом возвращались назад; Энгельс был еще в начале января 1849 г. в Берне, куда пропутешествовал через Францию, совершив большую часть дороги пешком. Но прежде всего финансы газеты оказались в полном истощении. После ухода акционеров газета кое-как существовала лишь благодаря своему растущему распространению; после этого нового удара ее спасало только то, что Маркс перенял ее в «личную собственность», иными словами, пожертвовал на нее то скромное достояние, которое унаследовал от отца или, вернее, достал под будущее наследство. Сам он об этом не проронил ни слова, но это было установлено письменными заявлениями его жены и публичными заявлениями его друзей; они исчисляли приблизительно в 7000 талеров сумму, которую Маркс истратил на агитацию и на газету в год революции. Важен, конечно, не размер суммы, а то, попытался ли Маркс отстоять крепость до полного истощения военных запасов.

Но и в другом отношении Маркс жил, только едва перебиваясь. После начала революции Союзный совет постановил 30 марта, что активное и пассивное избирательное право в Национальное собрание принадлежит также и германским эмигрантам, если они вернутся в Германию и заявят о своем желании вновь приобрести права гражданства. Это постановление было определенно признано и прусским правительством. Маркс выполнил условие, обеспечивавшее ему права гражданства, и с тем большим правом мог требовать, чтобы ему не отказали в приписке к Пруссии. Право гражданства было действительно предоставлено ему кёльнским городским советом немедленно после того, как он прибыл туда в 1848 г. Кёльнский директор полиции Мюллер, которому Маркс объяснил, что не может на авось переселить семью из Трира в Кёльн, уверил его, что его обратная натурализация будет признана также и окружным управлением: по старому прусскому закону оно обязано утверждать постановления городского совета. Тем временем стала выходить в свет «Новая рейнская газета», а 3 апреля Маркс получил официальное уведомление от директора комиссариата полиции Гейгера с извещением, что королевское правительство ввиду обстоятельств не сочло возможным воспользоваться для «данного случая» своим полномочием предоставлять иностранцам права прусского подданства. Резкая жалоба на это распоряжение, которую Маркс отправил 22 августа в министерство внутренних дел, была оставлена без последствий.

Все же он, самый нежный супруг и отец, вызвал свою семью в Кёльн «на авось». Семья за это время увеличилась: за первой дочерью, которая названа была по имени матери Женни и родилась в мае 1844 г., последовала в сентябре 1845 г. вторая дочь, Лаура, а затем, после небольшого перерыва, сын Эдгар; он единственный из этих и последующих детей, год и месяц рождения которого не установлены с точностью. Елена Демут следовала за семьей уже со времени парижских дней, как добрый дух дома.

Маркс не принадлежал к числу людей, которые легко протягивают руку всякому новоиспеченному брату; но он умел блюсти верность и дружбу. На том же кёльнском конгрессе, когда он будто бы оттолкнул своей невыносимой заносчивостью тех, которые охотно шли ему навстречу, Маркс приобрел двух друзей до конца жизни, адвоката Шили из Трира и учителя Имандта из Крефельда. И если строгая замкнутость его характера пугала таких полуреволюционеров, как Шурц и Техов, то именно в кёльнские дни его духовное обаяние тем непреодолимее привлекало подлинных революционеров, какими были Фрейлиграт и Лассаль.

Фрейлиграт и Лассаль

Фердинанд Фрейлиграт был на восемь лет старше Маркса. В молодые годы он обильно питался молоком благочестивого образа мыслей и испытал на себе тяжелую руку старой «Рейнской газеты», когда после высылки Гервега из Пруссии вышутил в стихах неудавшуюся триумфальную поездку этого поэта. Однако домартовская реакция скоро превратила его из Савла в Павла, и в брюссельской ссылке он хотя только мельком встречался с Марксом, но был привлечен «этим интересным, милым и непритязательно державшимся человеком», как он о нем тогда отзывался. А Фрейлиграт был хорошим судьей: лишенный сам всякого тщеславия, он чутко подмечал в других малости.

Настоящая дружба между ним и Марксом завязалась лишь летом и осенью 1848 г. Их связывало взаимное уважение к смелому и сильному характеру каждого из них при отстаивании общего революционного начала в рейнском движении. «Он подлинный революционер и насквозь честный человек, — похвала, которую я могу сделать лишь немногим», — писал Маркс с искренним признанием в письме к Вейдемейеру, которого он также подбивал поухаживать за Фрейлигратом, так как поэты — это такой народец, который любит, чтобы их гладили по головке, когда желают, чтобы они пели. И в другой раз Маркс, который вообще не был склонен к сердечным излияниям, писал в час размолвки самому Фрейлиграту: «Говорю тебе откровенно, что не хочу потерять из-за каких-то пустячных недоразумений одного из тех немногих людей, которых я любил, как друзей, в возвышенном смысле этого слова». Во времена жесточайшей нужды Маркс не имел, наряду с Энгельсом, более верного друга, чем Фрейлиграт.

Простота и искренность этой дружбы были для филистеров всегда предметом глупого раздражения. То говорили, будто разгоряченная фантазия поэта сыграла с ним плохую шутку и вовлекла его в общество людей сомнительной чести, то утверждали, что демонический демагог духовно отравил невинного певца и привел его к молчанию. Не стоило бы терять даже немногих слов, если в качестве противоядия против такой бессмыслицы не прибегали бы к столь плохому средству, как попытка изобразить Фрейлиграта каким-то современным социал-демократом, что, конечно, выставляет его в неверном свете. Фрейлиграт был революционер по своим поэтическим воззрениям, а не по научным убеждениям; он видел в Марксе передового революционного борца, а в союзе коммунистов — революционный авангард, не имевший себе подобных в то время; но исторический ход мыслей Коммунистического манифеста оставался ему более или менее чуждым, и его пылкая фантазия не имела ничего общего с довольно часто жалким, сухим и мелочным делом агитации.

Совсем другого склада человек был Фердинанд Лассаль, который в это же время близко сошелся с Марксом. Он был на семь лет моложе Маркса и до того прославился лишь своей упорной борьбой за графиню Гацфельд, жертву жестокости ее мужа и предательства ее касты. Арестованный в феврале 1848 г. за подстрекательство к краже шкатулки, Лассаль, после блестящей защиты, был оправдан 11 августа кёльнскими присяжными заседателями и лишь после этого мог принять участие в революционной борьбе. При своей «безграничной симпатии ко всякой великой силе» Лассаль преклонялся перед Марксом, как руководителем этой борьбы.

Лассаль прошел школу Гегеля и вполне усвоил себе метод своего учителя, не сомневаясь еще в его непогрешимости, но без свойственной эпигонам односторонности. При своем посещении Парижа Лассаль изучил французский социализм, и проницательный взор Гейне предсказал ему великую будущность. Однако большие ожидания, которые вызывал этот юноша, понижались вследствие некоторой двойственности его натуры, еще не выравнявшейся в борьбе с тянувшим вниз наследием угнетенной расы; в доме его отца еще нераздельно царил пошлый дух польского еврейства. В геройской борьбе Лассаля за графиню Гацфельд даже более свободные умы не всегда признавали, хотя он сам утверждал это и, с своей точки зрения, имел право утверждать, что он в этом отдельном случае боролся против общественного зла умирающей эпохи. Даже Фрейлиграт, который вообще его не особенно выносил, с пренебрежением говорил о «семейном навозе», вокруг которого, по мнению Лассаля, вращалась вся мировая история.

Семь лет спустя Маркс высказался приблизительно так же: Лассаль мнил себя победителем всего мира только потому, что действовал без стеснения в частном деле, как будто действительно выдающийся человек способен принести в жертву такому пустяку десять лет своей жизни. И еще несколько десятков лет спустя Энгельс говорил, что Маркс с самого начала питал к Лассалю сильную антипатию и что «Новая рейнская газета» почти совершенно не уделяла внимания процессам Гацфельд, которые вел Лассаль, так как не желала выказать общности с Лассалем в подобном деле. Однако в этом случае память изменила Энгельсу. «Новая рейнская газета» до самого своего закрытия очень подробно освещала дело о краже шкатулки, и по ее отчетам ясно видно, что процесс имел и свои менее красивые стороны. Однако Маркс, как он сам упоминает в письме к Фрейлиграту, также пришел на помощь графине Гацфельд в ее тогдашнем стесненном положении, дав ей взаймы деньги из своих скромных средств; а когда вскоре после своего пребывания в Кёльне он впал в острую нужду, то наряду с Фрейлигратом доверился Лассалю, хотя у него имелись в городе старые друзья.

Конечно, Энгельс прав в том отношении, что Маркс питал, употребляя ходячее выражение, просто антипатию к Лассалю, так же как Энгельс и Фрейлиграт — антипатию, не поддающуюся доводам разума. Имеются, однако, достаточные доказательства того, что Маркс совладал со своей антипатией. Он признавал и более глубокий смысл заступничества за Гацфельд, не говоря уже о признании пламенного революционного воодушевления Лассаля, его выдающихся талантов, как борца за классовые интересы пролетариата, и, наконец, той дружеской преданности, которую проявлял по отношению к Марксу его более юный товарищ по борьбе.

Не из-за Лассаля, историческое значение которого давно установлено, приходится точно выяснять, как сложились вначале отношения между ним и Марксом. Скорее приходится защищать Маркса от какого-либо ложного понимания, так как его отношения к Лассалю являются одной из самых сложных психологических проблем его жизни.

Октябрьские и ноябрьские дни

Когда «Новая рейнская газета» начала вновь выходить в свет с 12 октября с оповещением, что в состав ее редакции вступил Фрейлиграт, она имела счастье приветствовать новую революцию. 6 октября венский пролетариат въехал грубым кулаком в коварный план габсбургской контрреволюции. План этот заключался в том, чтобы после побед Радецкого в Италии разбить сначала мятежническую Венгрию, опираясь на помощь славянских народностей, а затем добраться и до немецких мятежников.

С 28 августа по 7 сентября Маркс пробыл в Вене с целью просвещения тамошних масс. Судя по имеющимся очень скудным газетным сведениям, это ему не удалось, потому что венские рабочие находились еще на сравнительно низкой ступени развития. Тем выше следует ценить истинно революционный инстинкт, в силу которого они воспротивились движению полков, получивших приказ выступить на борьбу с Венгрией. Этим способом они отвлекли в свою сторону первый удар контрреволюции — великодушная жертва, на которую венгерская знать была неспособна в такой мере. Она хотела вести борьбу за независимость своей страны на почве признанных за нею конституцией прав, и венгерское войско отважилось только на робкий натиск, который не только не облегчил, а, напротив того, сделал более трудной смертельную борьбу венского восстания.

Не лучше вела себя и немецкая демократия. Она прекрасно сознавала, как много и для нее самой зависит от успеха венского восстания. В случае победы в австрийской столице контрреволюция нанесла бы решительный удар и в прусской столице, где давно уже выжидала возможности выступить. Но немецкая демократия расплывалась в сентиментальных жалобах, в бесплодных симпатиях и воззваниях о помощи, обращенных к беспомощному правителю империи. Демократический конгресс, который собрался во второй раз в Берлине в конце октября, издал составленное Руге воззвание в защиту осажденной Вены, и «Новая рейнская газета» удачно заметила о нем, что оно заменяет недостаток революционной энергии пафосом проповеднического завывания, прикрывающим полное отсутствие каких-либо мыслей и страстей. Пламенные воззвания газеты, написанные внушительной прозой Маркса и великолепными стихами Фрейлиграта, требовали, чтобы венцам оказали ту единственную помощь, которая только и могла их спасти, — помогли им победить контрреволюцию у себя дома. Эти воззвания, однако, прозвучали в пустом воздухе.

Этим была подписана участь венской революции. Преданные буржуазией и крестьянами у себя дома, находя поддержку только у студентов и части мелкой буржуазии, венские рабочие оказывали геройское сопротивление. Но вечером 31 октября штурм осаждавших войск увенчался успехом, и 1 ноября над башней Святого Стефана развевалось огромное черно-желтое знамя.

Следом за потрясающей трагедией в Вене разыгралась юмористическая трагикомедия в Берлине. Министерство Пфуеля было распущено и сменилось министерством Бранденбурга; оно приказало Собранию удалиться в провинциальный город Бранденбург, а Врангель вступил со своими гвардейскими полками в Берлин, чтобы настоять на выполнении этого приказа силой оружия. Бранденбург, незаконный Гогенцоллерн, сравнивал самого себя довольно лестно со слоном, который растопчет революцию; «Новая рейнская газета» правильнее называла Бранденбурга и его соучастника Врангеля «двумя людьми без головы и без сердца, без образа мыслей и только с усами»; в качестве таковых они были, однако, достаточным противовесом почтенному Собранию соглашателей.

Действительно, достаточно было «одних усов», чтобы устрашить это Собрание. Оно, правда, отказывалось покинуть назначенное ему конституцией местопребывание в Берлине, а когда удар стал следовать за ударом, когда распущена была милиция и было введено осадное положение, Собрание объявило министров изменниками и сделало на них донос прокурору. Но оно отклонило предложение берлинского пролетариата выступить с оружием в руках за восстановление попранного права страны и возвестило о своем «пассивном сопротивлении», иными словами, о благородном намерении подставить спину под удары противника. Оно не сопротивлялось, когда войска Врангеля гнали его из одного зала в другой, и, наконец, только заявило, вспылив при виде вторгнувшихся на заседание его штыков, что лишает министерство Бранденбурга права распоряжаться государственными финансами и собирать налоги до тех пор, пока Собрание не сможет свободно заседать в Берлине. Но как только разогнали Собрание, председатель его фон Унру, в страхе за его дорогой труп, созвал бюро, чтобы занести в протокол, что постановление об отказе в праве собирания налогов не может вступить в силу вследствие некоторых допущенных формальных погрешностей.

Достойное сопротивление насилию правительства оказала только «Новая рейнская газета». Она считала, что наступил тот решительный момент, когда контрреволюцию должна победить новая революция. Газета изо дня в день убеждала массы ответить на насилие всяческими насильственными же способами. Пассивное сопротивление должно иметь своим основанием сопротивление активное, иначе оно будет напоминать барахтанье теленка в руках мясников. Без всяких колебаний отвергались всякие хитроумные юридические выдумки теории соглашения, за которыми скрывалась трусость буржуазии: «Прусская корона действует по своему праву, выступая в качестве неограниченной власти против Собрания. Но Собрание не право, не выступая против короны в качестве полновластного Собрания… Старая бюрократия не желает стать служанкой буржуазии, после того как была ее деспотической учительницей. Феодальная партия не желает сжечь свои отличия и свои интересы на алтаре буржуазии. И корона, в конце концов, видит в элементах старого феодального общества, высшим порождением которого она является, свою подлинную, родную общественную почву; на буржуазию же она смотрит как на чуждую наносную землю, которая поддерживает ее под условием чахлого прозябания. Опьяняющее „Божьей милостью“ буржуазия превращает в сухой юридический титул, господство благородной крови — в господство бумаги, королевское солнце — в буржуазную астральную лампу. Король поэтому не поддался на уговоры буржуазии. Он ответил на ее полуреволюцию полной контрреволюцией. Он отбросил буржуазию обратно в объятия революции, в объятия народа, крикнув ей: „Бранденбург — в Собрании и Собрание — в Бранденбурге!“» «Новая рейнская газета» превосходно перевела этот лозунг контрреволюции словами: «Военная казарма в Собрании и Собрание — в военной казарме». Она надеялась, что народ победит этим паролем; она считала этот пароль могильной надписью бранденбургского дома.

Когда берлинское Собрание приняло постановление об отказе в уплате налогов, демократический окружной комитет потребовал в воззвании от 18 ноября, подписанном Марксом, Шаппером и Шнейдером, чтобы демократические союзы рейнской провинции приняли следующие меры к осуществлению этого постановления: попыткам насильственного взимания налогов должно быть оказано повсюду решительное сопротивление всеми способами; всюду должно быть организовано ополчение для защиты от врага; для неимущих оружие должно быть приобретено на общинные средства или за счет добровольных взносов; если власти откажутся признавать постановление Собрания и выполнять его, то должны быть учреждены комитеты безопасности, по возможности в согласии с общинными советами; общинные советы, сопротивляющиеся постановлениям Законодательного собрания, должны быть обновлены путем новых выборов. Демократический комитет союзов принимал таким образом меры, которые должно было принять берлинское Собрание, если бы оно серьезно отнеслось к своему постановлению об отказе в праве взимания налогов. Но эти герои сейчас же устрашились своего геройского мужества; они поспешили в свои избирательные округа, чтобы помешать там выполнению постановлений, и затем покатили в Бранденбург продолжать свои совещания. Этим Собрание настолько унизило себя, что правительство свободно разогнало его 5 декабря, когда ввело в действие новую конституцию и новый избирательный закон.

Благодаря этому и рейнский окружной совет оказался бессильным в своей провинции, запруженной войсками. 22 ноября был арестован в Дюссельдорфе Лассаль, воодушевленно следовавший призывам воззвания; в Кёльне против подписавших воззвание выступил государственный прокурор, но не осмеливался арестовать их. 8 февраля они предстали пред кёльнскими присяжными по обвинению в призыве к вооруженному сопротивлению против военной и гражданской власти.

Маркс разбил в сильной речи попытку прокурора вывести из законов 6 и 8 апреля, из тех именно законов, которые правительство разорвало своим произволом, неправоту Собрания и в еще большей степени виновность подсудимых. Тот, кто успешно производит революцию, может вешать своих противников, но не должен осуждать их; пусть он устраняет их со своего пути как побежденных врагов, но не казнит как преступников. Только трусливо-лицемерная законность применяет ниспровергнутые совершившейся революцией или контрреволюцией законы против защитников этих законов. Вопрос о том, кто был прав, корона или Собрание, — исторический вопрос, и дело истории, а не суда присяжных решать его.

Но Маркс шел дальше и отказывался вообще признавать законы от 6 и 8 апреля. Он говорил, что они произвольное изделие соединенного ландтага, который хотел избавить корону от признания ее поражения в мартовской борьбе. Нельзя судить по законам феодальной корпорации Собрание, которое является представителем современного буржуазного общества. Утверждение, что общество должно покоиться на законе, лишь юридическая выдумка. Скорее закон опирается на общество. «У меня в руках кодекс Наполеона; не он создал современное буржуазное общество. В его законах, напротив того, отразилось возникшее в XVIII в. и получившее в XIX дальнейшее развитие буржуазное общество. Когда этот кодекс перестанет соответствовать общественным отношениям, он превратится в груду бумаги. Нельзя класть старые законы в основу нового общества, точно так же, как эти старые законы не создали старых отношений». Берлинское Собрание не поняло своего исторического положения, каким оно явилось после мартовской революции. Упрек прокурора в том, что оно не пожелало брать на себя никакого посредничества, совершенно не попадает в цель: его несчастьем и ошибкой явилось именно то, что оно низвело себя от положения революционного конвента до сомнительной роли соглашателей. «Налицо здесь было не политическое столкновение между двумя фракциями одного и того же общества, а конфликт двух обществ, социальный конфликт, принявший политический облик; то была борьба старого феодально-бюрократического общества с современным буржуазным, борьба между обществом свободной конкуренции и обществом цехов, между обществом землевладения и обществом промышленности, между обществом веры и обществом знания». Между этими обществами не может быть мира, а возможна только борьба на жизнь и на смерть. Отказ в уплате налогов не потрясает основы общества, как то шутливо утверждал прокурор, а является только мерой самообороны общества против правительства, которое угрожает самым основам общества.

Отказав в праве взимания налогов, Собрание не нарушило закона, но оно действовало противозаконно, провозгласив пассивное сопротивление. «Если взимание податей объявлено незаконным, то разве я не должен силой мешать насильственному осуществлению незаконных действий?» Если господа, отказавшие в праве взимания налогов, не решились идти революционным путем, чтобы не рисковать своими головами, то народу пришлось самому стать на революционную почву для осуществления запрета взимать налоги. Поведение Собрания не является образцом для народа. «Собрание само по себе не имеет никаких прав; народ лишь перенес на него утверждение своих собственных прав. Если оно не выполняет своего мандата, то мандат теряет силу. Тогда народ выступает сам на сцену и действует по собственному полномочию. Если правительство производит контрреволюцию, то народ по праву отвечает на нее революцией». Маркс закончил свою речь указанием, что теперь окончен первый акт драмы. Продолжением будет или полная победа контрреволюции, или новая победоносная революция. Быть может, победа революции возможна только по окончании контрреволюции.

После этих слов, преисполненных революционной гордости, присяжные оправдали подсудимых и старшина присяжных поблагодарил оратора за его поучительную речь.

Удар из засады

С победой контрреволюции в Вене и Берлине участь Германии была решена. От революционных завоеваний оставалось только франкфуртское Собрание; оно же давно потеряло всякий политический кредит и занималось бесконечными словоизлияниями, вырабатывая бумажную конституцию, относительно которой все еще оставалось сомнительным, какой шпагой ее проткнут, австрийской или прусской.

В декабре «Новая рейнская газета» снова изложила в ряде блестящих статей историю прусской революции и контрреволюции, а в начале 1849 г. она направила свой взор с надеждою на движение во французском рабочем классе, ожидая, что оно приведет к мировой войне. «Страна, которая превращает целые народы в своих пролетариев, которая своими гигантскими объятиями охватывает весь мир и уже раз покрыла своими деньгами расходы европейской реставрации, страна, внутри которой классовые противоречия достигли самой развитой, самой бесстыдной формы, — Англия и есть та скала, о которую разбиваются революционные волны, которая морит голодом новое общество еще в лоне матери. Англия властвует над мировым рынком. Переворот национально-экономических отношений во всякой стране европейского континента или даже на всем европейском континенте, кроме Англии, явился бы бурей в стакане воды. Промышленные и торговые отношения внутри каждой нации находятся под властью ее торговых сношений с другими народами, определяются ее отношением к мировому рынку. Англия же властвует над мировым рынком, а в Англии властвует буржуазия». Поэтому всякий французский социальный переворот разобьется об английскую буржуазию, о промышленное и коммерческое мировое господство Великобритании. Всякая частичная социальная реформа во Франции и вообще на европейском континенте, поскольку она предполагается окончательной, лишь пустое доброе пожелание. А старую Англию свергнет только мировая война. Только война создаст для чартистов, для английской организованной рабочей партии, условия успешной борьбы против их исполинских угнетателей. Только в тот момент, когда чартисты окажутся во главе английского правительства, социальная революция выйдет из царства утопии и вступит в царство действительности.

Предпосылка этих надежд на будущее не осуществлялась; со времени июньских дней французский рабочий класс истекал кровью от тысячи ран и был неспособен на новый подъем. Свершив свой оборот, начиная от парижских июньских дней, через Франкфурт, Вену и Берлин, европейская контрреволюция закончила свое движение 10 декабря избранием лже-Бонапарта в президенты Французской республики. Революция же длилась еще только в Венгрии, и в лице Энгельса, который тем временем вернулся в Кёльн, у нее был красноречивейший и опытнейший защитник. В остальном «Новой рейнской газете» приходилось ограничиваться мелкой войной с надвигавшейся контрреволюцией, и она боролась в этой войне столь же смело и упорно, как и в великих сражениях предшествовавшего года. Ряд процессов печати, которые министерство возбудило против нее, как против худшей газеты среди плохой печати, она приветствовала насмешливым замечанием, что имперская власть самая смешная из всех смешных властей. На хвастовство «пруссачеством», обычное у восточноэльбских юнкеров после берлинского государственного переворота, она отвечала заслуженной насмешкой: «Мы, жители рейнской области, имели счастье выиграть на большом человеческом рынке в Вене великого герцога Нижнего Рейна, а он не выполнил тех условий, на которых стал „великим герцогом“. Прусский король существует для нас только благодаря берлинскому Собранию, а так как у нашего „нижнерейнского великого герцога“ нет никакого Собрания, то для нас не существует прусского короля. Нижнерейнскому великому герцогу мы достались благодаря торгу народами. Когда мы дойдем до того, что не будем признавать торговли душами, то спросим, на основании какого „права на владение“ он владеет нами». И это писалось среди самых диких оргий контрреволюции.

Одного, однако, нет на полосах «Новой рейнской газеты», что, казалось бы, должно было стоять на первом месте: подробного отчета о рабочем движении того времени в Германии. Оно растянулось до восточноэльбских полей и было в общем далеко не ничтожным, имело свои съезды, свои организации, свои газеты. Его талантливый вождь, Стефан Борн, был дружен еще с Брюсселя и Парижа с Марксом и Энгельсом; он писал и потом из Берлина и Лейпцига в «Новой рейнской газете». Борн очень хорошо понимал Коммунистический манифест, хотя и не умел приспособить его к совершенно неразвитому в большей части Германии сознанию пролетариата; Энгельс лишь впоследствии высказывался с несправедливой резкостью о тогдашней деятельности Борна. Борн говорит в «Воспоминаниях» — и это вполне правдоподобно, — что Маркс и Энгельс никогда ни одним словом не выражали недовольства его тогдашней деятельностью в революционные годы. Возможно, однако, что в отдельных частностях они были ею недовольны. Во всяком случае, они сами сблизились весною 1849 г. с рабочим движением, которое возникло независимо от их влияния.

Недостаточное внимание «Новой рейнской газеты» к этому движению объяснялось отчасти тем, что в Кёльне стал выходить тогда два раза в неделю особый орган кёльнского рабочего союза под редакцией Молля и Шаппера. Кроме того, газета считала себя прежде всего «органом демократии», то есть отстаивала общие интересы буржуазии и пролетариата, противопоставленные абсолютизму и феодализму. Это действительно было самым необходимым, ибо создавало почву, на которой пролетариат мог начать схватку с буржуазией. Однако буржуазная часть этой демократии все более расшатывалась; при каждом более или менее серьезном испытании она распадалась. В пятичленном центральном комитете, который был избран первым демократическим конгрессом в июне 1848 г., участвовали такие люди, как Мейен и вернувшийся из Америки Криге; при таких руководителях организация быстро пришла в упадок, что проявилось с ужасающей ясностью, когда она собралась во второй раз в Берлине накануне прусского государственного переворота. Если тогда и был избран новый центральный комитет, в состав которого вошел также д’Эстер, человек лично и политически близкий к Марксу, то этим был лишь выдан вексель на будущее время. Парламентская левая берлинского Собрания оказалась неспособной к действию и во время ноябрьских кризисов, а франкфуртская левая еще больше погрузилась в болото жалких компромиссов.

При таком положении вещей Маркс, Вильгельм Вольф, Шаппер и Герман Беккер заявили 15 апреля о своем выходе из состава окружного комитета. Они мотивировали свое решение следующим образом: «Мы считаем, что теперешняя организация демократических союзов включает слишком разнородные элементы и это препятствует успешной работе для целей дела. Мы склонны думать, что следует предпочесть тесную, сплоченную организацию рабочих союзов из однородных элементов». Одновременно с этим кёльнский рабочий союз выступил из организации рейнских демократических союзов и обратился затем ко всем рабочим и другим союзам, примыкающим к принципам социальной демократии, созывая их на провинциальный съезд 6 мая. Этому съезду предстояло высказаться об организации рейнско-вестфальских рабочих союзов, а также о том, следует ли принять участие в конгрессе всех германских рабочих союзов, созываемом лейпцигским рабочим братством. Во главе братства стоял Борн, и конгресс был назначен на июнь в Лейпциге.

Еще до этих заявлений «Новая рейнская газета» выступила уже 20 марта с пламенными статьями Вильгельма Вольфа о силезских миллиардах, статьями, подстрекавшими к восстанию местный пролетариат, а 5 марта выступил и сам Маркс. Он напечатал доклады, которые читал в брюссельском рабочем союзе, о заработной плате и капитале. Сначала газета доказывала на примере грандиозной массовой борьбы 1848 г., что всякое революционное движение, как бы далеко ни отстояла его цель от классовой борьбы, должно претерпеть неудачу, пока не победит революционный рабочий класс. После того она намеревалась перейти к разбору экономических отношений, на которых зиждется существование буржуазии и рабство рабочих.

Этот многообещающий план был, однако, нарушен борьбой за бумажную имперскую конституцию, которая наконец была сфабрикована франкфуртским Собранием. Сама по себе она не стоила и того, чтобы пролить за нее хоть каплю крови; наследственная императорская корона, которую она хотела нахлобучить на голову прусского короля, походила скорее на дурацкий колпак. Король не принимал ее, но вместе с тем и не отказывался от нее; он хотел сговориться о конституции с немецкими князьями в тайной надежде, что они признают за ним прусскую гегемонию, если он сокрушит прусским мечом последние остатки революционной силы в немецких средних и малых государствах.

Это было ограблением трупа революции и вызвало новую вспышку революционного пламени. Произошел ряд восстаний, которым имперская конституция дала название, если не содержание. Конституция все же воплощала собой суверенитет народа, и его коварно убивали, чтобы восстановить суверенитет князей. В королевстве Саксония, в великом герцогстве Баденском, в баварском Пфальце поднялась вооруженная борьба за имперскую конституцию, и повсюду прусский король играл роль палача, причем, однако, его надували властители, которых он спасал, и отказывали ему в плате за службу палача. И в рейнской провинции произошли отдельные восстания, но они были в самом зародыше подавлены массами войск, которыми правительство наводнило внушавшую ему страх провинцию.

Наконец власти набрались достаточной храбрости для того, чтобы нанести уничтожающий удар «Новой рейнской газете». По мере того как усиливались признаки нового революционного подъема, все ярче разгоралось пламя революционной страсти на ее столбцах; экстренные выпуски газеты в апреле и мае состояли из воззваний к народу, призывавших готовиться к отпору; тогда газета получила из уст «Крестовой газеты» почетную похвалу «дерзости, превышающей Чимборасо», перед которой бледнеет Moniteur 1793 г. Правительство давно уже собиралось схватить газету за горло, но как было отважиться на это! Два процесса против Маркса закончились новым торжеством для него при тогдашнем настроении рейнских присяжных; когда из Берлина пришел совет вновь ввести в Кёльне осадное положение, трусливая крепостная комендатура на это не решилась, а обратилась к директору полиции с предложением выслать Маркса, как «опасного человека».

Директор полиции, чувствуя себя в затруднительном положении, обратился в свою очередь к кёльнскому окружному управлению, а оно излило свою печаль на груди Мантейфеля, ибо он в качестве министра внутренних дел был его начальником. Управление сообщило 10 марта, что Маркс все еще пребывает в Кёльне, не имея там права жительства, и что редактируемая им газета по-прежнему проводит свои разрушительные идеи, подстрекает к ниспровержению существующей конституции и к созданию социальной республики, издеваясь надо всем, что люди привыкли уважать и считать священным. Газета, как гласило донесение, оказывает тем более вредное влияние, что ее упорство и тон, в котором написаны статьи, все время увеличивают круг ее читателей. Директор полиции, однако, высказывал некоторые сомнения относительно целесообразности предложенной крепостной комендатурой высылки Маркса, причем управление признавало эти сомнения основательными: высылка «без особого внешнего повода», «только ввиду тенденциозности и опасности газеты», могла бы вызвать демонстрацию со стороны демократической партии.

Получив это сообщение, Мантейфель обратился к Эйхману, обер-президенту рейнской провинции, чтобы выслушать и его мнение.

Эйхман ответил 29 марта, что высылка хотя и вполне оправдывается обстоятельствами, но может вызвать недовольство, пока Маркс не провинится еще в чем-либо. Вслед за этим Мантейфель заявил 7 апреля, что он не возражает против высылки, но предоставляет кёльнскому управлению решить, когда она явится своевременной; желательно, чтобы она произошла в связи с какой-либо провинностью со стороны Маркса. Высылка действительно последовала 11 мая, однако не по причине какого-либо особого проступка Маркса, а ввиду опасного направления «Новой рейнской газеты». Другими словами, правительство почувствовало себя 11 мая достаточно сильным нанести удар из засады, на который оно еще не решалось 29 марта и 7 апреля.

Прусский профессор, который извлек эту документальную справку из архивов, хотел, по-видимому, прославить поэтическую прозорливость Фрейлиграта, который под свежим впечатлением высылки Маркса писал:

Не открытым ударом в открытой борьбе,

А коварством разят нас враги.

Затаенная низость сразила меня

Негодяев — монголов Европы.

Еще один предательский удар

Маркс находился вне пределов города, когда последовал приказ о высылке. Хотя газета все время продолжала идти в гору и насчитывала уже около 6000 подписчиков, все же ее финансовые затруднения не были еще устранены; вместе с ростом подписчиков росли наличные расходы, а на доходы можно было рассчитывать только впоследствии. В Гамме Маркс вел переговоры с Ремпелем, одним из тех двух капиталистов, которые соглашались в 1846 г. основать коммунистическое издательство, но Ремпель и теперь оказался человеком с застегнутыми карманами; он лишь направил Маркса к бывшему лейтенанту Генке, который действительно выдал для газеты 300 талеров, под личной ответственностью Маркса за их возвращение. Генке, из которого впоследствии вылупился провокатор, тогда сам подвергался преследованиям полиции и поехал с Марксом в Кёльн, где Маркс и застал «полицейскую бумажонку».

Этим была подписана участь газеты. Несколько других сотрудников также были высланы, как «иностранцы», остальные находились под судебным следствием. 19 мая появился последний красный номер газеты с знаменитой прощальной песней Фрейлиграта и с резким прощальным словом Маркса, в котором он сыпал градом удары на спину правительства: «К чему ваша вздорная ложь, ваши официальные фразы? Мы вас не щадим и не требуем никакой пощады от вас. Когда придет наша очередь, мы не станем стыдиться террора. Но роялистические террористы, террористы божьей милостью и во имя права, на деле грубы, презренны, пошлы, а в теории — трусливы, скрытны, двуязычны и в обоих отношениях бесчестны». Газета предостерегала кёльнских рабочих от всяких выступлений — совершенно безнадежных ввиду военного положения Кёльна. Сотрудники благодарили рабочих за участие и говорили, что «их последним словом всегда и всюду будет: эмансипация рабочего класса».

Наряду с этим Маркс выполнил обязанности, которые лежали на нем, как на капитане тонущего корабля. 300 талеров, данных ему Генке, 1500 талеров, полученных с почты денег от подписчиков, принадлежавшие ему скоропечатные машины и прочий инвентарь Маркс обратил целиком на покрытие долгов газеты наборщикам, печатникам, бумаготорговцам, конторщикам, корреспондентам, персоналу редакции и т. д. Себе лично он оставил только серебро жены и отправил его во франкфуртский ломбард. Пара сотен гульденов, вырученных за серебро, были единственным средством пропитания его семьи, когда ей пришлось снова, как говорили наши предки, «скитаться в нужде».

Из Франкфурта Маркс вместе с Энгельсом отправились на поле сражения баденско-пфальцского восстания. Они поехали сначала в Карлсруэ, затем в Кайзерлаутерн, где встретили д’Эстера, который был душою временного правительства. От него Маркс получил мандат демократического центрального комитета, направившего его представителем немецкой революционной партии в Париж, к монтаньярам Национального собрания; это была тогдашняя социал-демократия, составившаяся из смеси мелкобуржуазных и пролетарских элементов, и она подготовляла серьезный удар против партий порядка и их представителя, лже-Бонапарта. На обратном пути Маркс и Энгельс были арестованы гессенскими войсками по подозрению в участии в восстании; их отправили в Дармштадт и оттуда во Франкфурт, где отпустили на свободу. Тогда Маркс прямо направился в Париж, Энгельс же вернулся в Кайзерлаутерн и зачислился адъютантом в добровольческий отряд, составленный бывшим прусским лейтенантом Виллихом.

7 июня Маркс писал из Парижа, что там господствует роялистическая реакция, еще более ужасная, чем при Гизо, но что вместе с тем никогда еще не было так близко сильнейшее извержение революционного вулкана. Это ожидание, однако, обмануло его: удар, замышленный монтаньярами, потерпел полную и довольно жалкую неудачу. Самого Маркса месть победителей настигла месяц спустя: 19 июля министр внутренних дел предписал ему через префекта полиции поселиться в департаменте Морбиган. Это был предательский удар, «величайшая гнусность», как писал Фрейлиграт Марксу, узнав о предписании. «Даниельс считает Морбиган одной из самых нездоровых местностей Франции, болотистой, изобилующей лихорадками; это — понтийские болота Бретани». Маркс не поддался на «замаскированную попытку убийства»; ему удалось прежде всего отсрочить исполнение приказа, обратившись с жалобой к министру внутренних дел.

Маркс очутился в горькой нужде, так как его скудные средства окончательно иссякли, и обратился к Фрейлиграту и Лассалю за помощью. Оба сделали все, что могли, чтобы помочь ему, но Фрейлиграт жаловался на неделикатность Лассаля, обсуждавшего положение Маркса во всех пивных. Маркс был болезненно задет этим и писал 30 июля в ответ Фрейлиграту: «Величайшая нужда мне милее, чем публичное попрошайничество. Я написал об этом Лассалю. Вся эта история до чрезвычайности огорчает меня». Лассалю удалось рассеять огорчение Маркса письмом, которое было преисполнено добрых намерений, хотя уверения автора в том, что он постарается повести дело «с крайней деликатностью», оставляли некоторые сомнения.

23 августа Маркс сообщил Энгельсу, что покидает Францию, а 5 сентября писал Фрейлиграту, что его жена последует за ним 15 сентября и он не знает, откуда добыть необходимые средства для ее поездки и поселения на новом месте. Маркса сопровождала в его третьем изгнании черная забота и оставалась там его слишком постоянной спутницей.

Глава 7. Лондонское изгнание

«Новое рейнское обозрение»

В последнем письме, которое Маркс отправил из Парижа Энгельсу, он сообщал, что имеет в виду основать в Лондоне немецкий журнал и что часть денег уже обеспечена. Он приглашал Энгельса, который после краха баденско-пфальцского восстания жил эмигрантом в Швейцарии, немедленно же приехать в Лондон. Энгельс откликнулся на призыв и совершил путешествие из Генуи на парусном судне.

Откуда притекали средства для задуманного предприятия, осталось невыясненным. Их, во всяком случае, было не очень много, и, по-видимому, они не были рассчитаны на долгое существование журнала; Маркс надеялся, что через три-четыре месяца разгорится мировой пожар. «Приглашение к подписке на акции „Новой рейнской газеты“, политико-экономического журнала, редактируемого Марксом», помечено 1 января 1850 г. в Лондоне и подписано Конрадом Шраммом, как заведующим делами предприятия. В приглашении указывалось, что сотрудники «Новой рейнской газеты» принимали участие в революционных движениях минувшего лета в Южной Германии и Париже, а потом снова собрались в Лондоне и постановили продолжать издание газеты. Она будет пока выходить в свет лишь в виде журнала, ежемесячными выпусками, приблизительно в пять листов каждый; но, когда позволят средства, газета сделается двухнедельной и даже, может быть, большой еженедельной, типа американских и английских еженедельников, а затем снова превратится в ежедневную газету, как только обстоятельства позволят возвратиться в Германию. За этим следовало приглашение подписываться на акции, по 50 франков каждая.

Однако удалось разместить лишь небольшое количество акций. Газета печаталась в Гамбурге, где одна книгопродавческая фирма взяла на себя комиссионное издательство журнала; она потребовала за это 50 % из 25 зильбергрошей (около 1 р. 25 к.), составлявших подписную плату за четверть года. Особенных трудов фирма не затратила на это дело, тем более что ей мешала прусская оккупация в Гамбурге. Впрочем, дело едва ли пошло бы лучше, если бы она прилагала и большее усердие. Лассаль не набрал в Дюссельдорфе и 50 подписчиков, а Вейдемейер, который выписал 100 экземпляров для распространения во Франкфурте, получил за полгода лишь 51 гульден, «хотя я в достаточной степени надоедаю людям, все же, несмотря на все напоминания, никто не торопится платить». С справедливым огорчением писала ему жена Маркса, что дело загублено небрежностью, и неизвестно, что более всего повредило ему, неаккуратность ли книгоиздательской фирмы, знакомые ли и управляющие делами в Кёльне или поведение демократии.

Часть вины заключалась также в недостаточной редакционной подготовке, которая, в сущности, покоилась только на Марксе и Энгельсе. Рукописи для январской книжки получены были в Гамбурге лишь 6 февраля. Однако потомки должны быть благодарны и за то, что этот план был вообще приведен в исполнение: если бы он задержался хотя на несколько месяцев, то быстрый упадок революционного настроения сделал бы выполнение его вообще невозможным. В шести книжках «Обозрения» сохранились драгоценные свидетельства того, как Маркс, по словам его жены, умел возвышаться над всеми мелочными заботами жизни «благодаря своей энергии, благодаря спокойному, ясному и невозмутимому самосознанию своего существа». А эти мелочи жизни ежедневно и ежечасно поступали к нему «самым возмутительным образом».

Маркс и Энгельс — последний еще более, чем первый, — отличались в молодости тем, что, предвидя грядущее, слишком приближали его к настоящему; они часто надеялись, что скоро сорвут плод, в то время, когда едва лишь начали распускаться цветочки; как часто бранили их за это как лжепророков! А быть лжепророком весьма нелестно для политика. Однако следует различать, вытекают ли ложные пророчества из смелой уверенности ясного и острого мышления или же из тщеславного самообмана собственных благих пожеланий. Во втором случае обман действует подавляющим образом и мечта рассеивается бесследно, тогда как в первом уверенность усиливается, ибо мыслящий дух исследует причины своей ошибки и тем самым приобретает новое понимание.

Никогда, быть может, не было столь беспощадно искренних в самокритике политиков, как Маркс и Энгельс. Они были вполне свободны от той жалкой уверенности в своей правоте, которая, несмотря на самые явные разочарования, все же старается продолжить самообман и воображает, что оказалась бы правой, если бы только то или иное случилось иначе, чем оно фактически произошло. Они были свободны также от дешевого мудрого отрицания, от всякого бесплодного пессимизма; они извлекали уроки из поражений, чтобы с усиленной энергией вновь приняться за подготовку победы.

Парижской неудачей 13 июня, крахом кампании за имперскую конституцию в Германии и усмирением венгерской революции царем закончился один из великих периодов революции. Новое пробуждение ее было возможно только во Франции, где все же участь революции еще не была решена. В это пробуждение Маркс верил очень твердо; однако это не только не мешало ему, а, скорее, побуждало его подвергнуть истекший период Французской революции решительной критике, высмеивающей все иллюзии. Он освещал с точки зрения сталкивающихся экономических противоречий тот запутанный ход борьбы, который политикам-идеологам казался более или менее неразрешимым.

Благодаря этому ему удалось в своей статье, напечатанной в трех первых книжках журнала, разрешить самые запутанные вопросы текущего времени при помощи двух-трех метких и кратких фраз. Как много наговорили просвещенные умы буржуазии и даже социалисты-доктринеры в парижском Национальном собрании о праве на труд, и как исчерпывающе охарактеризовал Маркс исторический смысл и историческую бессмысленность этого лозунга в нескольких фразах: «В первом проекте конституции, который был составлен до июньских дней, говорилось еще о праве на труд; это было первой еще невыработанной формулой, определявшей революционные притязания пролетариата. Затем право на труд превратилось в право на общественную поддержку, а какое из современных государств так или иначе не заботится о своих бедняках? Право на труд в буржуазном смысле — нелепость, жалкое благое пожелание, а между тем за правом на труд стоит власть над капиталом, за властью над капиталом стоит присвоение средств производства, передача этих средств в распоряжение объединенного рабочего класса, а следовательно, уничтожение наемного труда, капитала и их взаимодействия». Маркс увидел впервые на примере французской истории, что классовая борьба — маховое колесо исторического развития. Это наблюдается в ее истории в ясных и классических формах начиная со Средневековья, и этим легко объясняется особая любовь Маркса к французской истории. Его статья в «Обозрении», как и другие статьи о бонапартовском перевороте и еще позднее о Парижской коммуне, является самым блестящим камнем в сокровищнице его небольших исторических работ.

В качестве забавной противоположности, однако не без трагического исхода, изображалась в трех первых книжках журнала картина мелкобуржуазной революции, каковой Энгельс представил немецкую кампанию за имперскую конституцию. Общей работой Маркса и Энгельса были ежемесячные обзоры, в которых они следили по преимуществу за развитием экономической жизни. Уже в февральской книжке они указывали на открытие калифорнских золотых приисков, говоря, что этот факт «важнее февральской революции» и даст миру еще гораздо больше, чем открытие Америки. «Берег, раскинувшийся вдоль 30 градусов широты, один из красивейших и плодороднейших в мире, до сих пор почти ненаселенный, превращается на наших глазах в богатую цивилизованную страну, густо заселенную людьми всех племен, от янки до китайцев, от негров до индейцев и малайцев, от креолов и метисов до европейцев. Калифорнийское золото польется потоком по Америке и по азиатским гаваням Тихого океана и вовлечет упрямые варварские народы в мировую торговлю, в цивилизацию. Во второй раз мировая торговля получает новое направление… Благодаря калифорнийскому золоту и неутомимой энергии янки оба берега Тихого океана будут скоро столь же населенными, столь же открытыми для торговли, столь же процветающими в промышленном отношении, как и гавани от Бостона до Нового Орлеана. Тогда Тихий океан будет играть ту же роль, какую теперь играет Атлантический, а в древности и в средние века играло Средиземное море, — роль великого водного пути мировой торговли. Атлантический же океан упадет до роли внутреннего моря, какую теперь играет Средиземное море. Единственным шансом, чтобы европейские цивилизованные страны не подпали под такую же промышленную, торговую и политическую зависимость, в какой теперь находятся Италия, Испания и Португалия, является общественная революция. Она, пока еще не поздно, преобразует способы производства и торговли согласно потребностям, которые соответствуют современным производительным силам, и тем самым вызовет к жизни новые производительные силы; они же обеспечат преобладание европейской промышленности и уравняют невыгоды, проистекающие из ее географического положения». Но оказалось, что революцию занесло песком при открытии калифорнийских золотых приисков, как это вскоре вынуждены были признать сами авторы многообещающих предсказаний.

Совместной работой Маркса и Энгельса были также критические отзывы о некоторых произведениях, в которых домартовские светила пытались свести счеты с революцией. Светила эти были: немецкий философ Даумер, французский историк Гизо и английский оригинальный гений Карлейль. Даумер вышел из школы Гегеля, Гизо оказал значительное влияние на Маркса, а Карлейль — на Энгельса. На весах революции все трое оказались слишком легковесными. Невероятные общие места, в которых Даумер проповедовал «религию нового мирового века», сведены были Марксом и Энгельсом к следующей «трогательной картине»: германская философия ломает руки и рыдает у смертного одра своего приемного отца — немецкого мещанства. На примере Гизо критики доказывали, что даже самые дельные люди старого порядка, люди, которым никак нельзя отказать в своеобразном историческом таланте, растерялись от роковых февральских событий и утратили всякое историческое понимание, даже понимание своей собственной прежней деятельности. И если книга Гизо свидетельствовала, что способности буржуазии пришли в упадок, то несколько брошюр Карлейля обнаруживали гибель его литературного гения в обострившейся исторической борьбе, против которой он пытался выставить свое непризнанное, непосредственное пророческое вдохновение.

Доказывая в своих блестящих критических статьях, что революция оказала опустошительное действие на литературных корифеев домартовской эпохи, Маркс и Энгельс были, однако, далеки от того, чтобы верить в какую-то мистическую силу революции, как им потом приписывали. Революция не создала той картины, которая до смерти испугала Даумера, Гизо и Карлейля; она только сорвала покрывало с этой картины. Историческое развитие не меняет в революциях свое направление, а лишь приобретает более ускоренный ход; в этом смысле Маркс называл революцию «локомотивом истории». Глупая филистерская вера в «мирные и законные реформы», которые стоят выше всех революционных взрывов, конечно, была всегда чужда Марксу и Энгельсу; сила для них являлась также и экономической потенцией, повивальной бабкой каждого нового общества.

Дело Кинкеля

После выхода четвертой книжки в апреле 1850 г. «Новое рейнское обозрение» перестало уже появляться правильными выпусками, и одной из причин, несомненно, была небольшая статья в этой книжке: авторы ее говорили заранее, что она вызовет «общую ярость сентиментальных обманщиков и демократических болтунов». Статья эта заключала в себе краткую, но уничтожающую критику защитительной речи, которую Готфрид Кинкель произнес 7 августа 1849 г. на военном суде в Раштате, где он судился за участие в вольных революционных отрядах. Эта речь была напечатана в начале апреля 1850 г. в одной из берлинских газет.

Сама по себе критика была вполне заслуженная. Кинкель отрекся на военном суде от революции и от своих товарищей по оружию; он восхвалял «картечного принца» и провозглашал многолетие «гогенцоллернским императорам», забывая, что тот же военный суд послал двадцать шесть его товарищей на песчаную горку, где они все мужественно умерли. Но Кинкель сидел в каторжной тюрьме в то время, когда Маркс и Энгельс нападали на него; по общему мнению, он был обреченной жертвой королевской мести, и заключение его в крепость по приговору военного суда было заменено посредством акта кабинетной юстиции бесчестием каторжной тюрьмы. Привлечение его при таких обстоятельствах к политическому позорному столбу могло вызвать серьезные протесты не только «сентиментальных обманщиков и демократических болтунов».

После того открыты были архивные материалы по делу Кинкеля, и в свете их дело это рисуется целой сетью трагикомических сплетений. Кинкель был вначале богословом, и даже ортодоксальным; он отпал от истинной веры и, женившись на разведенной католичке, вызвал непримиримую ненависть к себе со стороны правоверных, что создало ему славу «героя свободы»; она далеко превосходила его действительные заслуги и подлинную ценность. Кинкель только «по недоразумению» попал в одну партию с Марксом и Энгельсом и политически не пошел дальше лозунгов ходячей демократии; при этом его, по выражению Фрейлиграта, «проклятое красноречие», которое он унаследовал еще от своей богословской деятельности, порою увлекало далеко влево; точно так же и речь в Раштате увлекла его далеко вправо. Скромное поэтическое дарование способствовало тому, что он приобрел большую известность, чем другие демократы его склада.

Во время кампании за имперскую конституцию Кинкель вступил в добровольческий отряд Виллиха, в рядах которого боролись также Энгельс и Молль; он проявлял храбрость в сражениях; в последней битве у Мурга, в которой пал Молль, Кинкель был даже ранен в голову, после чего попал в плен. Военный суд присудил его к пожизненному заключению в крепости, но этим не удовольствовался «картечный принц», или, как почтительнее выразился Кинкель в своей защитительной речи, «его королевское высочество, наш наследник». Генерал-аудитор в Берлине сделал представление королю об отмене постановленного военным судом приговора; он доказывал, что Кинкель заслужил смертную казнь, и ходатайствовал о новом рассмотрении дела в военном суде.

Против этого восстало все министерство; оно хотя и признавало, что назначенное наказание слишком мягко для государственной измены, но советовало все же утвердить приговор «из милости», во внимание к общественному мнению. Вместе с тем правительству казалось «желательным», чтобы Кинкель отбывал наказание «в гражданском месте заключения», так как обращение с Кинкелем как с крепостным арестантом могло вызвать «большую сенсацию». Король принял предложение министерства, но именно это и вызвало ту «большую сенсацию», которой хотели избежать. «Общественное мнение» сочло жестокой насмешкой то, что король «из милости» послал в каторжную тюрьму государственного изменника, которого даже военный суд решил лишь посадить в крепость.

Общественное мнение, однако, ошибалось, так как оно не было знакомо с тонкостями прусской карательной системы. Кинкель был присужден не к военному аресту, а к военному заключению в крепости, то есть к еще более суровому и отвратительному наказанию, чем каторжная тюрьма. Заключенные были скучены по десяти или двадцати человек в тесных камерах, спали на жестких нарах, получали скудную и плохую пищу; их посылали на самые унизительные работы, такие как очистка выгребных ям, подметание улиц и т. п., а за малейшие провинности они подвергались наказанию плетью. Министерство боялось «общественного мнения» и хотело поэтому оградить заключенного Кинкеля от такой собачьей жизни; но когда «общественное мнение» представило дело в обратном смысле, то правительство не осмелилось, из страха пред «картечным принцем» и его мстительной партией, открыто признаться в своих «гуманных» намерениях. Оно предпочло оставить короля под подозрением, которое должно было сильно повредить ему и фактически повредило даже в глазах благонамеренных его подданных.

Под тяжелым впечатлением этого неудавшегося заступничества министерство не хотело вызывать новой «сенсации» вестями о переживаниях Кинкеля в каторжной тюрьме, но отважилось только на приказ, чтобы заключенного ни в коем случае не подвергали телесным наказаниям. Оно желало бы также освободить Кинкеля от принудительного физического труда и предложило директору каторжной тюрьмы в Наугарде, где сначала сидел Кинкель, взять ответственность за это на самого себя. Но упрямый бюрократ держался имеющихся у него инструкций и посадил Кинкеля за мотальное колесо. Это вызвало сильное возбуждение; создалась «песенка о катушке», которую повсюду распевали; картинки, изображавшие «поэта за мотальным колесом», наводняли Германию, а сам Кинкель писал своей жене: «Игра судьбы и партийная ярость доходят до безумия, до того, что рука, которая написала для немецкого народа „Стрелка Отто“, теперь вертит мотушку». Но и в этом случае оправдалась старая истина, что «нравственное возмущение» филистера ставит обыкновенно его же в смешное положение. Штеттинское окружное управление испугалось скандала; проявляя большую смелость, чем министерство, — за что, впрочем, его сейчас же обвинили в «демократических воззрениях», — оно предписало перевести Кинкеля на занятия по письменной части. Но сам Кинкель заявил, что предпочитает оставаться при своей мотушке, так как легкое физическое напряжение не мешает ему предаваться на свободе своим мыслям, тогда как переписка бумаг в течение целого дня вредно действует ему на грудь и расшатывает его здоровье.

Широко распространенное мнение, будто с Кинкелем исключительно сурово обращались в тюрьме по приказу короля, ничем не подтверждается, хотя, конечно, ему пришлось много перетерпеть. Директор Наугарда, Шнухер, был непреклонный бюрократ, но не зверь. Он говорил Кинкелю «ты», но предоставлял ему много бывать на воздухе; он также проявлял сочувствие жене Кинкеля и ее неустанным стараниям добиться освобождения мужа. Напротив того, в Шпандау, куда Кинкель был переведен в мае 1870 г., с ним обращались на «вы», но заставили сбрить бороду и волосы; директор тюрьмы, благочестивый реакционер Иезерих, мучил его попытками обращения на путь истины и тотчас же начал отвратительную грызню с «супругой Кинкель». Впрочем, и этот душепродавец не очень сопротивлялся, когда министерство запросило его относительно предложения жены Кинкеля: она ходатайствовала, чтобы мужа ее отпустили в Америку с тем, что он обяжется честным словом отказаться от всякой политической деятельности и никогда не возвращаться в Европу. Иезерих высказался даже в том смысле, что, поскольку он знает Кинкеля, пребывание в Америке скорее содействовало бы его исправлению. Но он все же полагал, что Кинкель должен отбыть по крайней мере еще один год заключения для того, чтобы меч власти не оказался тупым и зазубренным. Потом, через год, можно разрешить ему эмигрировать из Германии. Другое дело, конечно, если бы здоровье Кинкеля пострадало от долгого заключения; никаких признаков этого, однако, пока нет налицо. Доклад Иезериха направлен был к королю, который проявил большую мстительность, чем министр и директор каторжной тюрьмы. Согласно «высочайшему постановлению», решено было не отпускать Кинкеля в Америку и по истечении года заключения, а, напротив того, подвергнуть его еще гораздо большему унижению, чем он претерпел до того.

Шумиха, поднятая вокруг Кинкеля, не могла не возмущать таких людей, как Маркс и Энгельс. Им были всегда ненавистны подобного рода мещанские сенсации. Уже в своем изображении борьбы за имперскую конституцию Энгельс горько сетовал на то, что столько чрезмерного внимания уделялось исключительно «образованным жертвам» майских восстаний — и никто словом не упоминал о сотнях и тысячах рабочих, которые гибли в боях, гнили в раштатских казематах или бедствовали в изгнании больше, чем все другие эмигранты. Но и помимо этого даже среди «образованных жертв» были многие, испытавшие несравненно больше, чем Кинкель, и несравненно более мужественно переносившие свою участь; но о них никто и словом не заикался. Достаточно вспомнить об Августе Рекеле, по меньшей мере столь же талантливом художнике, как и Кинкель. Его подвергали в вальдгеймской каторжной тюрьме самому жестокому обращению вплоть до телесных наказаний; но и после двенадцати лет невыносимых пыток он не соглашался и бровью повести, чтобы добиться помилования. Отчаявшись сломить его гордость, реакция в конце концов, так сказать, силой вытолкала его из тюрьмы. И Рекель был не один в своем роде. Единственным исключением был скорее Кинкель, который уже после нескольких месяцев сравнительно сносного заключения поведал миру о своем раскаянии и страданиях, напечатав свою раштатскую речь. Суровая критика этой речи Марксом и Энгельсом была вполне уместная, и они с полным правом утверждали, что не ухудшили, а скорее улучшили положение Кинкеля.

Дальнейшее течение дела показало, что они были правы и в других отношениях. Общее увлечение Кинкелем так широко раскрыло кошельки буржуазии, что удалось подкупить одного из служащих при тюрьме в Шпандау, и в ноябре 1850 г. Карл Шурц устроил побег Кинкелю. Вот все, чего добился король своей мстительностью. Если бы он разрешил Кинкелю уехать в Америку под честным словом, что он никогда больше не будет заниматься политикой, то Кинкеля бы скоро забыли: это понимал даже тюремный директор Иезерих. А после своего удачного побега Кинкель сделался трижды прославленным агитатором, и королю же еще пришлось терпеть насмешки.

Но король стерпел это по-королевски. Донесение о побеге Кинкеля навело его на мысль, которую он сам имел честность назвать нечистой. Он приказал своему Мантейфелю раскрыть заговор при содействии «драгоценного» Штибера и наказать виновных. Штибера уже тогда все презирали; даже берлинский начальник полиции Гинкельди, человек весьма покладистой совести, когда дело шло о преследовании политических врагов, резко протестовал против обратного поступления Штибера на полицейскую службу. Никакие протесты, однако, не помогли, и в качестве пробной работы Штибер инсценировал, прибегая к кражам и лжесвидетельствам, кёльнский процесс коммунистов.

По многим низостям кёльнский процесс в десять раз превосходил дело Кинкеля; однако не слыхать было, чтобы хоть один порядочный человек из буржуазии возмутился этим. Быть может, этот почтенный класс хотел доказать, что Маркс и Энгельс с самого начала верно поняли его.

Раскол в союзе коммунистов

В общем, дело Кинкеля имело скорее симптоматическое, нежели фактическое значение. На этом деле легче всего понять сущность спора, в который Маркс и Энгельс вступили с лондонскими эмигрантами; но само по себе оно не было важнейшим предметом спора, а тем более его непосредственной причиной.

В чем заключалась связь Маркса и Энгельса с остальными эмигрантами и что их обособляло от других, яснее всего видно на двух начинаниях, которым они отдавали свои силы наряду с изданием «Нового рейнского обозрения» в 1850 г. Одно из этих начинаний — эмигрантский комитет. Маркс и Энгельс основали его вместе с Бауэром, Пфендером и Виллихом для помощи эмигрантам, которые большими массами притекали в Лондон после того, как Швейцария стала все суровее относиться к беженцам. Вторым общеэмигрантским делом Маркса и Энгельса было возрождение Союза коммунистов. Возобновление его деятельности становилось настоятельной необходимостью по мере того, как победоносная реакция стала бесцеремонно отнимать у рабочего класса свободу печати и собраний и вообще все средства публичной пропаганды. Солидарность Маркса и Энгельса с эмиграцией была, таким образом, житейской, но отнюдь не политической. Они делили лишения эмигрантов, но не их измышления и готовы были жертвовать для них последней копейкой, но ни малейшей частицей своих убеждений.

Немецкая и в особенности международная эмигрантская среда представляла собой хаотическую смесь самых разнородных элементов. Все эти люди надеялись на возрождение революции, которая даст им возможность вернуться на родину; все они работали в этом направлении, что, казалось бы, должно было объединить их в общем деле. В действительности же всякая попытка единения заканчивалась неизбежно неудачей. В лучшем случае дело доходило до манифестов, а они тем менее к чему-либо приводили, чем торжественнее были составлены. Стоило приступить к какому-нибудь непосредственному делу, как возникали несноснейшие ссоры. Это не было виною отдельных лиц, бедственное положение которых только обостряло столкновения. Истинная причина заключалась в классовой борьбе. Она определяла ход революции и продолжалась в эмиграции, несмотря на всяческие попытки вообразить, что ее не существует. Маркс и Энгельс видели с самого начала бесплодность таких попыток и не принимали в них участия; это объединило все мелкие эмигрантские группы, по крайней мере в том общем мнении, что исключительные виновники всех разногласий — Маркс и Энгельс.

Они же продолжали пролетарскую классовую борьбу, которую начали еще до революции. Прежние члены Союза коммунистов собрались с осени 1849 г. в Лондоне почти в полном составе. Только Молль пал в битвах при Мурге. Шаппер приехал летом 1850 г., а Вильгельм Вольф переселился из Швейцарии еще на год позже. Зато удалось привлечь к делу новые силы, как, например, Августа Виллиха, бывшего прусского офицера. Во время баденско-пфальцского похода он выказал себя очень умелым руководителем добровольческих отрядов, и его завербовал его бывший адьютант Энгельс; Виллих был весьма деятельный человек, но в теоретическом отношении довольно путаный. Затем шла молодежь: купец Конрад Шрамм, учитель Вильгельм Пипер и, наконец, Вильгельм Либкнехт, который учился в германских университетах, но сдал экзамены на революционера в баденских восстаниях и в швейцарском изгнании. Все они окружали в эти годы Маркса, причем наиболее преданным и верным его другом из них был Либкнехт. О двух других Маркс отзывался иногда не совсем одобрительно, так как они причиняли ему порой немало хлопот; но не следует понимать буквально каждое слово, которое он говорил в раздражении против них. Когда Конрад Шрамм умер еще совсем молодым от чахотки, Маркс прославил его, назвав «неистовым Перси партии»; и про Пипера Маркс тоже говорил, что он, в сущности, «добрый малый». Через посредство Пипера в переписку с Марксом вступил гёттингенский адвокат Иоганес Микель, который затем сделался членом Союза коммунистов. Маркс, видимо, ценил его как умного человека, и Микель в течение целого ряда лет был верен коммунистическому знамени; потом только, как и его друг Пипер, он повернул назад в либеральный лагерь.

Для того чтобы возродить Союз коммунистов, центральное управление издало циркуляр, помеченный мартом 1850 г. и составленный Марксом и Энгельсом; циркуляр этот привез в Германию Гейнрих Бауэр, командированный в качестве эмиссара. Авторы циркуляра исходили из того, что предстоит новая революция, которая «будет вызвана или самостоятельным выступлением французского пролетариата, или походом Священного союза на революционный Вавилон». Подобно тому как мартовская революция доставила победу буржуазии, и эта новая революция принесет победу мелкой буржуазии; она же снова предаст рабочий класс. Отношение революционной рабочей партии к мелкобуржуазным демократам формулировалось следующим образом: «Рабочая партия идет с ними против фракции, падение которой составляет их цель; но она выступает против них во всем, в чем они хотят закрепить победу только за собой». Мелкобуржуазные элементы использовали бы победоносную для них революцию в собственных интересах, реформируя капиталистическое общество лишь настолько, чтобы сделать его более удобным и терпимым для них самих и в известной степени для рабочего класса. Но пролетариат ни в каком случае этим не удовлетворится. Мелкобуржуазные демократы будут стараться возможно скорее закончить революцию, как только будут осуществлены их умеренные требования; задача же рабочих, напротив того, заключается в том, чтобы революция длилась перманентно, «до тех пор, пока не будет вырвано господство из рук имущих классов, пока государственная власть не будет завоевана пролетариатом и объединение пролетариев не осуществится не только в одной стране, а во всех господствующих странах мира, настолько, чтобы прекратилась конкуренция между пролетариями этих стран, и пока хотя бы главнейшие производительные силы не сосредоточатся в руках пролетариев».

Соответственно с этим циркуляр предостерегал рабочих, чтобы они не поддавались проповеди единства и соглашательства с мелкобуржуазными демократами и не сделались лишь придатком буржуазной демократии. Им необходимо, напротив того, образовать по возможности прочную и сильную организацию. Тогда, после победы революции — ее же они, как и всегда до сих пор, осуществят лишь собственной силой, собственным мужеством — они продиктуют мелкой буржуазии такие условия, при которых господство буржуазных демократов будет носить в самом себе зародыши своего разрушения. И тем легче будет вытеснить потом господство буржуазной демократии господством пролетариата. «Рабочие должны прежде всего во время столкновения и непосредственно после борьбы насколько возможно восставать против буржуазного соглашательства и вынуждать демократов к выполнению на деле их теперешних террористических фраз… Совершенно не следует противиться так называемым эксцессам, проявлениям народной мести по отношению к ненавистным лицам и общественным зданиям, связанным только с ненавистными воспоминаниями; напротив того, следует не только терпеть такие проявления, а даже брать в свои руки руководство ими». При выборах в Национальное собрание рабочие должны всюду выставлять своих собственных кандидатов, даже там, где нет видов на победу, и не поддаваться никаким уговорам демократов. Конечно, в начале движения рабочим не следует предлагать определенно коммунистические меры, но они могут оказывать достаточное давление на демократов, и те будут вынуждены нарушать по возможности во многих направлениях прежний общественный порядок, изменять его правильное течение и тем самым компрометировать самих себя, а также сосредоточивать в руках государства по возможности больше производительных сил, транспортных средств, фабрик, железных дорог и т. д. Прежде всего рабочие на должны допустить, чтобы с уничтожением феодализма поместья, как это было в эпоху Великой французской революции, перешли в свободную собственность крестьян. Этим сохранилось бы существование земельного пролетариата, и наряду с таковым возник бы мелкобуржуазный крестьянский класс, который проделал тот же круговорот объединения и задолженности, как французский крестьянин. Рабочие должны, напротив того, требовать, чтобы конфискованные поместья оставались государственным достоянием и чтобы их превращали в рабочие колонии. Возделывание земель должно стать делом организованного земельного пролетариата, располагающего всеми средствами крупного земледелия. Таким путем начало общей собственности получит прочное основание среди шатающихся отношений буржуазной собственности.

Вооруженный этим циркуляром, Бауэр выполнил с большим успехом свою миссию в Германии. Ему удалось завязать наново порванные нити, а также создать новые связи, благодаря тому, что он приобрел большое влияние на остатки рабочих, крестьянских, батраческих и гимнастических союзов, которые еще уцелели среди неистовства контрреволюции. Наиболее влиятельные члены рабочего братства, основанного Стефаном Борном, тоже примкнули к Союзу, который, таким образом, привлек в себе «все пригодные силы»: так писал в Цюрих Карл Шурц, который в то же самое время объезжал Германию по поручению одной организации швейцарских эмигрантов. Во втором воззвании, помеченном июнем 1850 г., центральное управление уже извещало, что Союз утвердился в целом ряде германских городов и образовал руководящие центры в Гамбурге для Шлезвиг-Гольштинии, в Шверине для Мекленбурга, в Бреславле для Силезии, в Лейпциге для Саксонии и Берлина, в Нюренберге для Баварии, в Кёльне для рейнской провинции и Вестфалии.

То же воззвание называло лондонский округ самым сильным оплотом Союза, ибо он нес почти исключительно на себе все расходы, руководил просветительным союзом немецких рабочих в Лондоне, а также большей частью эмигрантов. Кроме того, лондонское центральное управление стояло в тесной связи с революционной партией англичан, французов и венгерцев. В другом отношении, однако, лондонский округ был самым слабым местом Союза, ибо он запутывал Союз в разгоравшуюся все сильнее и все более безысходную борьбу в эмигрантской среде.

В течение лета 1850 г. явно исчезла надежда на скорое возрождение революции. Во Франции уничтожили всеобщее избирательное право, и это не вызвало восстания рабочего класса. Борьба шла уже только между претендентом Луи Бонапартом и монархически-реакционным Национальным собранием. В Германии мелкобуржуазная демократия сошла с политической сцены, а либеральная буржуазия приняла участие в ограб лении трупа революции, учиняемом Пруссией. При этом Пруссию надули германские средние и мелкие государства, которые все плясали под австрийскую дудку, а царь грозно пощелкивал кнутом над всей этой немецкой компанией. Но по мере того, как шел отлив истинной революции, все более усиливались лихорадочные стремления эмигрантов сфабриковать искусственную революцию. Эмиграция обманывалась относительно всех угрожающих признаков и возлагала надежды на чудеса, которые она готовилась свершить упорством своей воли. С тем большим недоверием эмигранты относились ко всякой самокритике, исходившей из собственных рядов. Маркс и Энгельс видели положение вещей в истинном свете, так как наблюдали за всем, что происходило, ясным и спокойным взором, и это создавало все большую рознь между ними и эмигрантами. Как мог голос логики и разума сдержать бурю страстей в более или менее отчаивавшейся массе людей! Голос этот оказался настолько бессильным, что всеобщее опьянение проникло также в лондонское отделение Союза коммунистов и вызвало смуту в центральном управлении.

В заседании от 15 сентября дело дошло до открытого раскола. Шесть членов ополчились против четырех: Маркс и Энгельс, затем Бауэр, Эккариус, Пфендер из старой гвардии, а из молодого поколения Конрад Шрамм против Виллиха, Шаппера, Френкеля и Лемана. Среди них был только один из старых членов — Шаппер, первобытный революционер, как его удачно назвал Энгельс. Его увлекла революционная стихия, так как он в течение целого года видел в непосредственной близости ужасы контрреволюции; он только что перед этим приехал в Англию.

На этом решительном заседании Маркс в следующих словах определил сущность возникшего разногласия: «Меньшинство устанавливает вместо критического воззрения догматическое, вместо материалистического — идеалистическое. Вместо реальных обстоятельств маховым колесом революции для него становится воля. Мы говорим рабочим: „Вам предстоит пятнадцать, двадцать, пятьдесят лет гражданской борьбы, а также войны между народами не только для того, чтобы изменить условия жизни, а чтобы изменить самих себя и приобрести умение и навык к политическому господству“. Вы же, напротив того, говорите: „Мы должны немедленно получить власть, или пиши пропало“. В то время как мы указываем именно немецким рабочим на неразвитость немецкого пролетариата, вы грубо льстите национальному чувству и сословным предрассудкам немецких ремесленников, что, конечно, гораздо выигрышнее. Как демократы возвели в святыню слово народ, так вы обожествляете слово пролетариат». Дело дошло — к неудовольствию Маркса — до того, что Шрамм вызвал на дуэль Виллиха, и дуэль состоялась близ Антверпена; Шрамм был легко ранен. Но достичь какого-либо единения оказалось невозможным.

Большинство пыталось спасти Союз тем, что перенесло управление его в Кёльн. Кёльнскому округу предложено было избрать новый центральный орган, а прежний лондонский округ предполагалось заменить двумя другими, независимыми один от другого и стоящими лишь в общении с центральным управлением. Кёльнский округ на это согласился и выбрал новое центральное управление, но меньшинство отказалось его признать. Оно имело больше сторонников в лондонском округе, и главным образом в немецком просветительном союзе, после того как оттуда выступили Маркс и его ближайшие друзья. Виллих и Шаппер основали особый союз, но он вскоре запутался в авантюристскую революционную игру.

Более обстоятельно, чем на заседании от 15 сентября, Маркс и Энгельс обосновали свои взгляды в пятой и шестой книжках «Обозрения». Она вышла двойным номером, и этим номером закончилось в ноябре 1850 года существование журнала. Кроме большой статьи, в которой Энгельс рассматривал крестьянскую войну 1525 г. с точки зрения исторического материализма, в последнем номере «Обозрения» напечатана была статья Эккариуса о положении портняжного дела в Лондоне. Маркс очень сочувственно и радостно приветствовал эту статью. «Прежде чем пролетариат победит на баррикадах и на боевых линиях, — писал Маркс, — он возвещает о своем грядущем господстве рядом интеллектуальных побед». Эккариус, работавший сам в одной из лондонских портняжных мастерских, усматривал исторический процесс в том факте, что мелкие ремесленные предприятия вытесняются крупной промышленностью. Но он признавал в то же время, что в достижениях и способах производства крупной промышленности заложены историей и с каждым днем ими наново создаются реальные условия пролетарской революции. В таком чисто материалистическом, чуждом всякой чувствительности воззрении на буржуазное общество и его развитие Маркс усматривал значительное превосходство над сентиментальной, проповеднической, психологической критикой Вейтлинга и других писателей из рабочих, нападавших на существующий порядок вещей. Материализм Эккариуса был плодом неустанной работы Маркса, и самым желанным плодом.

Центр тяжести последней книжки журнала составляли, однако, не эти статьи, а экономически-политическое обозрение времени с мая до октября. Маркс и Энгельс обстоятельно выясняли в своем обозрении экономические причины политической революции и контрреволюции и доказывали, что первая возникла из тяжелого хозяйственного кризиса, а вторая коренилась в новом подъеме производства. Затем они приходили к следующему выводу: «При том всеобщем процветании, в котором пышно распустились производительные силы буржуазного общества, насколько это вообще возможно при буржуазном строе, не может быть и речи о действительной революции. Революция возможна лишь в те периоды, когда оба эти фактора, современные производительные силы и буржуазные отношения в области производства, становятся в противоречие друг к другу. Разного рода трения между отдельными фракциями континентального общественного строя, их попытки взаимно скомпрометировать одна другую весьма далеки от того, чтобы послужить поводом для новых революций. Напротив того, эти разногласия только потому и возможны, что существующее положение весьма устойчиво в настоящий момент и, чего реакция не знает, весьма буржуазно. Об эту устойчивость положения разобьются все попытки реакции сдержать развитие буржуазии, точно так же, как и все нравственное негодование и все воодушевленные призывы демократов. Новая революция возможна только как следствие нового кризиса. Она, однако, столь же несомненна, как и таковой».

Этому ясному и убедительному изложению обстоятельств противопоставлялось в конце воззвание, изданное европейским центральным комитетом и подписанное Маццини, Ледрю Ролленом, Дарашем и Руге. Все иллюзии эмигрантов были сжато и кратко изложены в этом воззвании, и оно приписывало крушение революции честолюбивой ревности отдельных вождей и враждебному столкновению взглядов разных учителей народа. Свое собственное исповедание воззвание определяло как веру в свободу, равенство, братство, в семью, общину, государство, отечество — словом, в общественный строй, имеющий на своей вершине Бога, а в основе — народ.

Обозрение помечено было 1 ноября 1850 г. На этом кончились на два десятилетия совместная жизнь и деятельность двух авторов. Энгельс уехал в Манчестер и там снова поступил приказчиком в бумагопрядильню фирмы «Эрмен и Энгельс», а Маркс остался в Лондоне и посвятил все свои силы научной работе.

Эмигрантская жизнь

Эти ноябрьские дни почти точно совпали с половиной жизни Маркса и являются не только внешним образом значительным поворотным пунктом жизненных свершений Маркса. Он сам живо это ощущал, и еще в большей степени это чувствовал Энгельс.

«Все более и более выясняется, — писал он Марксу в феврале 1851 г., — что в эмиграции каждый человек неизбежно становится дураком, ослом и низким негодяем, если он окончательно не отстраняется от эмиграционной среды и не довольствуется положением независимого писателя, послав к чёрту и так называемую революционную партию». На это Маркс ему ответил: «Мне очень нравится общественная обособленность, в которой мы с тобой теперь очутились. Она вполне соответствует нашему положению и нашим принципам. Теперь мы свободны от взаимных уступок, половинчатости, терпимой из приличия, и от обязанности отвечать перед публикой вместе со всеми этими ослами за то смешное положение, в какое себя ставит партия». Затем ему Энгельс снова писал в том же духе: «Мы теперь опять — после долгого перерыва — имеем возможность показать, что не нуждаемся ни в какой популярности, ни в какой поддержке со стороны какой-либо партии, где бы то ни было, и что наша позиция совершенно независима от таких пустяков. Отныне мы отвечаем только сами за себя… Мы, в сущности, не должны даже жаловаться на то, что эти petits grands hommes избегают нас; разве мы в течение стольких лет не представляли себе, будто всякий сброд является нашей партией, хотя у нас не было никакой партии, а те, которые состояли в нашей партии по крайней мере официально, не понимали самых азов нашего дела?» Не следует, конечно, понимать буквально такие слова, как «дураки» и «негодяи», и кое-что другое тоже следовало бы выкинуть из этих несдержанных суждений. Несомненно, однако, что Маркс и Энгельс были совершенно правы, когда видели свое спасение в том, чтобы резко отмежеваться от бесплодных споров в эмигрантской среде и, как выражался Энгельс, заняться научными изысканиями «в некотором одиночестве» — до тех пор, пока наступит другое время и придут люди, которые поймут их задачи.

Впрочем, разрыв был не такой резкий, не такой глубокий и не так быстро произошел, как может показаться оглядывающемуся назад наблюдателю. В письмах, которыми обменивались Энгельс и Маркс в ближайшие после того годы, еще часто звучали отголоски борьбы с эмигрантами. Это проистекало из непрекращавшихся трений между двумя фракциями, на которые раскололся Союз коммунистов. Оба друга к тому же никак не предполагали отказаться от всякого участия в политической борьбе, когда решили не вмешиваться в эмигрантские дрязги. Если они и не прекратили сотрудничества в чартистских органах, то все же и не думали примириться с гибелью «Нового рейнского обозрения».

Базельский издатель Шабелиц хотел взять на себя дальнейшее издание журнала, но из этого ничего не вышло; с Германом Бекером, который жил в Кёльне и стоял сначала во главе «Западногерманской газеты», а потом, когда ее закрыли, вел небольшое издательское дело, Маркс начал переговоры об издании собрания своих сочинений, а также об издании трехмесячника, причем предполагалось, что он будет выходить в Льеже. Эти планы рушились с арестом Бекера в мае 1851 г., но из «Сборника статей, издаваемого Германом Бекером» все же вышел в свет один выпуск. Подписавшиеся на сборник до 15 мая получали десять выпусков, по восьми зильбергрошей за каждый; после этого срока цена повышалась до одного талера и пятнадцати зильбергрошей за том. Первый выпуск был очень быстро распродан, но утверждение Вейдемейера, будто он разошелся в 15 000 экземпляров, вероятно, ошибочное: даже десятая часть такой цифры представляла бы в тогдашних условиях значительный успех.

Во всех этих планах большую роль играла для Маркса также «настоятельная необходимость в заработке». Маркс жил в крайне тяжелых материальных условиях. В ноябре 1850 г. у него родился четвертый ребенок, сынок Гвидо. Мать сама кормила грудью ребенка и так писала о нем: «Бедный ангелочек испил у меня из груди вместе с молоком столько забот и безмолвного горя, что беспрерывно хворал и мучился днем и ночью сильными болями. Со времени своего появления на свет он не проспал ни одной ночи целиком, а только, самое большее, два-три часа». Несчастный ребенок умер через год после рождения.

С первой их квартиры в Челси Маркса с семьей выселили самым грубым образом, так как хотя они и платили квартирной хозяйке, но она не уплатила домовладельцу. Тогда они с большим трудом и хлопотами нашли себе пристанище в одном немецком отеле на Лейстер-стрит, близ Лейстерсквера, а оттуда вскоре переселились на Дин-стрит, 28, в районе Сохо-сквера. Там они основались в двух маленьких комнатках и прожили в них около шести лет.

Но это не избавило их от нужды, которая, напротив того, все более и более одолевала их. В конце октября 1850 г. Маркс написал Вейдемейеру в Франкфурт, прося его выкупить и продать заложенные в тамошнем ломбарде серебряные вещи, оставив только детский столовый прибор, принадлежащий маленькой Женни. «Мое положение таково, — писал Маркс, — что необходимо во что бы то ни стало достать деньги, а то я не смогу даже продолжать работу». Как раз в эти дни Энгельс переселился в Манчестер, чтобы заняться «собачьей коммерцией» — и, наверное, прежде всего сделал это с тем, чтобы помочь своему другу.

Других друзей у Маркса становилось все меньше в это тяжелое время. «Что меня действительно печалит до глубины души и отчего у меня сердце обливается кровью, — писала жена Маркса в 1850 г. Вейдемейеру, — это то, что у моего мужа столько мелочных забот; так немного нужно, чтобы помочь ему, а между тем у него, так охотно и радостно помогавшего другим, нет поддержки ниоткуда. Не думайте, милый г. Вейдемейер, что мы требуем помощи от кого-либо. Единственное, чего мой муж мог бы ожидать от тех, которые обязаны ему многими мыслями, вдохновениями, а также частой поддержкой, — это чтобы они проявили больше деловой энергии и сочувствия по отношению к журналу. У меня достаточно гордости и смелости, чтобы сказать правду. Это немногое он заслужил. Мне очень больно, но мой муж не так на все это смотрит. Он никогда, даже в самые тяжелые минуты, не терял веры в будущее или даже веселости и был всегда доволен, когда видел, что я в хорошем настроении и наши милые детки ласкаются к своей любимой мамочке». И так же, как она тревожилась о муже, когда молчали друзья, и он беспокоился о ней, когда слишком громко шумели враги.

Тому же Вейдемейеру Маркс писал в августе 1851 г.: «Ты понимаешь, что мое положение очень невеселое. Жена моя погибнет, если будет долго так длиться. Постоянные заботы, бесконечно мелкая житейская борьба убивают ее. И к этому еще присоединяется бесстыдство моих врагов; они никогда даже не пытались напасть на меня по существу и стараются отомстить за свое бессилие тем, что возбуждают против меня житейские подозрения и распространяют непередаваемую грязь… Я бы, конечно, смеялся над всей этой мерзостью, и она меня ни на минуту не отвлекает от моей работы. Но жена моя слабого здоровья; она с утра до вечера погружена в тяжелые житейские заботы, нервы у нее расшатаны, и понятно, что ей не становится лучше от того, что глупые сплетники являются к ней каждый день с испарениями из демократических чумных клоак. Бестактность некоторых людей в таких случаях невообразима». За несколько месяцев до того (в марте) у Маркса родилась дочь Франциска, и жена Маркса, хотя самые роды были легкие, лежала долго тяжелобольная, «скорее вследствие житейских, нежели физических причин»; в доме не было ни гроша, «и при этом еще эксплуатируют рабочих и стремятся к диктатуре», как писал Маркс с большой горечью Энгельсу.

Лично для себя Маркс находил неисчерпаемое утешение в научной работе. Он сидел с девяти часов утра до семи вечера в Британском музее. По поводу пустого шатания Кинкеля и Виллиха он писал: «Демократические простаки, у которых „озарение является свыше“, конечно, не имеют надобности работать с таким упорством. Зачем им, счастливчикам, корпеть над собиранием экономического и исторического материала! Все ведь так просто, говорил мне, бывало, честный Виллих. Все так просто! Да, в их пустых головах. Вот уж действительно простаки». Маркс надеялся в то время, что закончит свою «Критику политической экономии» в течение нескольких недель, и начал уже искать издателя, что тоже приносило ему одно разочарование за другим.

В мае 1851 г. в Лондон приехал верный друг, на которого Маркс мог вполне положиться, рассчитывать в трудную минуту, и с ним он действительно поддерживал близкие отношения в последующие затем годы. Это был Фердинанд Фрейлиграт. Но вслед за его приездом пришла печальная весть. 10 мая в Лейпциге арестовали портного Нотъюнга, эмиссара Союза коммунистов. Он приехал в Лейпциг с агитационными целями, и по забранным у него бумагам полиция узнала о существовании Союза. Вслед за тем были немедленно арестованы члены центрального управления в Кёльне, и Фрейлиграт едва только успел избежать такой же судьбы, когда уехал в Лондон, не подозревая о грозившей ему опасности. При его появлении в Лондоне все мелкие фракции немецкой эмиграции стали тянуть каждая к себе знаменитого поэта, но Фрейлиграт заявил, что будет держаться только Маркса и его тесного круга. Он отклонил поэтому предложение принять участие в собрании, назначенном на 14 июля 1851 г. На этом собрании предполагалось сделать еще одну попытку объединения немецких эмигрантов в одно целое. Попытка не удалась, как и все прежние, и вызвала только новую рознь. 20 июля основан был «агитационный союз» под руководством Руге, а 27-го «эмигрантский клуб», во главе которого стоял Кинкель. Эти два союза вступили немедленно в ожесточенную борьбу, которая велась также в немецко-американской печати.

Маркс отнесся, конечно, с едкой насмешкой к этой «войне мышей и лягушек», главари которой были ему оба одинаково противны по общему своему образу мыслей. Попытки Руге «управлять разумом событий» в 1848 г. «Новая рейнская газета» критиковала с особым искусством и увлечением, выступая при этом и с тяжелой артиллерией против «Арнольда Винкельрида Руге», «мыслителя из Померании», сочинения которого — «сточный желоб», куда «стекаются вся нечисть фразеологии и все противоречия немецкой демократии». Но при всей своей политической спутанности Руге все же был совсем другого рода человек, чем Кинкель; последний, бежав из шпандауской тюрьмы в Лондон, пытался разыгрывать там светского льва «то в кабаке, то в салоне», как про него острил Фрейлиграт. Для Маркса он представлял, однако, в то время особый интерес, ввиду того, что в компанию с Кинкелем вошел Виллих, затеяв высшего рода мошенническую проделку — устройство новой революции на акциях. 14 сентября Кинкель высадился в Нью-Йорке, и миссия его заключалась в том, чтобы заручиться содействием эмигрантов, пользующихся почетом, и выставить их поручителями для немецкого национального займа «в два миллиона долларов, на организацию предстоящей республиканской революции», а также для сбора предварительного фонда в 20 000 талеров. Правда, первый, кому пришла в голову гениальная мысль переправиться через океан с кошельком для сбора денег на революцию, был Кошут. Но в более скромных размерах Кинкель проделывал это с таким же усердием и бесцеремонностью; учитель, а потом ученик проповедовали в северных штатах против, а в южных штатах за рабство.

В противоположность такому шутовству Маркс завязал серьезные отношения с Новым Светом. Ввиду все возраставшей нужды — «почти немыслимо продолжать жить, как теперь», — писал он 31 июля Энгельсу, — Маркс задумал издавать вместе с Вильгельмом Вольфом литографированную «Корреспонденцию» для американских газет; но несколько дней спустя он получил предложение постоянного сотрудничества от «Нью-йоркской трибуны», самой распространенной североамериканской газеты. Приглашение исходило от редактора газеты Дана, которого он знал в Кёльне. Маркс не владел еще в то время в достаточной степени английским языком, чтобы писать на нем, и вначале ему помогал Энгельс, который написал ряд статей о немецкой революции и контрреволюции. Марксу же вскоре после того удалось издать в Америке одно свое сочинение на немецком языке.

Восемнадцатое брюмера

Иосиф Вейдемейер, старый брюссельский друг Маркса, мужественно боролся в революционные годы на редакторском посту одной демократической газеты во Франкфурте-на-Майне. Но обнаглевшая контрреволюция закрыла газету, а после того, как полиция обнаружила существование Союза коммунистов, к числу самых ревностных членов которого принадлежал Вейдемейер, ему пришлось скрываться от гнавшихся за ним ищеек.

Сначала он укрылся в «тихом кабачке в Саксенгаузене»; он думал переждать там бурю и тем временем написать популярную политическую экономию для народа, но атмосфера становилась все более удушливой, и «кой черт вынесет нескончаемое скитание и укрывательство». У него была жена и двое маленьких детей, и он не мог надеяться, что пробьется с семьей в Швейцарии или Лондоне; поэтому он решил эмигрировать в Америку.

Марксу и Энгельсу очень не хотелось утратить верного сотрудника. Маркс всячески напрягал мозг, измышляя — но совершенно тщетно — планы, как бы доставить Вейдемейеру место инженера, железнодорожного служащего или что-нибудь в таком роде: «Стоит тебе попасть за океан, и как поручиться, что ты не затеряешься для нас где-нибудь на дальнем западе? А у нас так мало сил, и мы должны чрезвычайно беречь наши таланты». Но уж если Вейдемейеру необходимо было уехать, то все же была и некоторая выгода в том, чтобы иметь толкового представителя коммунистических интересов в столице Нового Света. «Нам именно недоставало в Нью-Йорке такого деловитого человека, как он, и в конце концов Нью-Йорк не на краю света, а относительно Вейдемейера мы можем быть уверены, что в нужную минуту он будет у нас сейчас же под рукой». Так рассуждал Энгельс. Они поэтому дали свое согласие и благословение Вейдемейеру; он выехал 29 сентября из Гавра и после бурного переезда, длившегося около 40 дней, прибыл в Нью-Йорк.

Маркс уже 31 октября отправил письмо Вейдемейеру, в котором предлагал ему начать книжное дело и издавать в виде отдельных сочинений лучшее из того, что печаталось в «Новой рейнской газете» и в «Обозрении». Потом Маркс сразу загорелся воодушевлением, когда Вейдемейер, проклиная в письме торгашество, которое нигде не выступает в такой отвратительной наготе, как в Новом Свете, сообщил ему, что собирается с начала января издавать еженедельник, под заглавием «Революция», и просил по возможности скорее прислать ему статьи. Маркс поспешил запрячь в дело всех коммунистических писателей, прежде всего Энгельса, потом Фрейлиграта, стихи которого Вейдемейеру особенно хотелось получить, затем Эккариуса и Веерта, а также обоих Вольфов; он был недоволен тем, что Вейдемейер не назвал и Вильгельма Вольфа в объявлении о своем еженедельнике. «Никто из нас не обладает такой популярной манерой изложения, как он, — писал Маркс. — Вильгельм Вольф необычайно скромный человек, и тем более нехорошо, если бы казалось, что сотрудничество его считают излишним». Сам Маркс обещал, кроме обстоятельного разбора нового произведения Прудона, статью «Восемнадцатое брюмера Людовика Бонапарта», посвященную бонапартистскому государственному перевороту 2 декабря. В то время это было великим событием европейской политики, и вскоре о нем создалась огромная литература.

Из всех книг о декабрьском перевороте прославились более всего две, и они принесли авторам богатое вознаграждение. Отличие их от своего произведения Маркс характеризовал впоследствии следующим образом: «Napoleon le Petit Виктора Гюго ограничивается озлобленными и остроумными обвинениями, направленными против ответственного редактора государственного переворота. Само событие является у него неожиданным, точно удар грома при ясном небе; он видит в нем лишь акт насилия со стороны отдельной личности. Гюго не замечает, что этим он не принижает, а возвеличивает личность Наполеона, приписывая ему беспримерную в мировой истории силу личной инициативы. Прудон в своем Coup d’Etat стремится представить переворот как результат всего предшествовавшего исторического развития; но историческое построение переворота превращается у него попутно в историческую апологию героя переворота. Так он впадает в ошибку наших так называемых объективных историков. Я, напротив того, показываю, как в тогдашней Франции классовая борьба создала условия и обстоятельства, в которых средняя и комичная личность сыграла роль героя». Произведение Маркса появилось в свет точно Золушкой наряду со своими более удачливыми сестрами; но те книги уже давно покрылись пылью забвения, а книга Маркса сияет и по сегодняшний день в своей неувядаемой свежести.

Марксу удалось с несравненным мастерством выяснить до самой глубины современное ему событие в свете исторического материализма, и книга его сверкает умом и остроумием. Форма столь же поразительна, как и содержание. Приведем великолепное сравнение из самого начала: «Буржуазные революции, каковыми были революции восемнадцатого века, неслись быстрее от успеха к успеху, их драматические эффекты более ярки, люди и события точно окружены сиянием огненных алмазов, экстаз является в них духом каждого дня; но они недолговечны, быстро достигают высшей своей точки, и обществом овладевает долгое похмелье — прежде чем оно успевает трезво воспринять итоги „бури и натиска“. Пролетарские же революции, каковы революции девятнадцатого века, постоянно сами себя критикуют; они постоянно прерываются в своем течении, возвращаются назад к уже, казалось бы, свершенному, чтобы снова начать с начала, немилосердно и основательно высмеивают половинчатость, слабость и ничтожность своих первых попыток, как будто лишь для того повергают наземь своего противника, чтобы он почерпнул из земли новые силы и с еще более исполинской силой поднялся против них, каждый раз в ужасе наново отступают перед неопределенной огромностью своих собственных целей, пока, наконец, не создается положение, когда всякое возвращение вспять становится невозможным и сами обстоятельства взывают: Hic Rhodus, hic saltal. Здесь роза, тут и танцуй». В заключение же мы читаем уверенные пророческие слова: «Если императорская мантия падет наконец на плечи Луи Бонапарта, то бронзовая статуя Наполеона упадет с высоты Вандомской колоны».

И при каких обстоятельствах написана была эта изумительная книга! Наименьшим еще горем было то, что Вейдемейеру пришлось из-за недостатка средств «забастовать» уже после первого номера еженедельника. Вот что он писал об этом: «Безработица, которая неслыханным образом свирепствует здесь с осени, ставит большие препятствия на пути каждого нового предприятия. А затем еще здесь идет в последнее время эксплуатация рабочих самыми различными способами. Сначала появился Кинкель, затем Кошут, и масса настолько глупа, что охотнее дает доллар на враждебную ей пропаганду, чем цент на действительную защиту ее интересов. Американская почва действует на людей крайне развращающим образом, и вместе с тем они начинают воображать, что стоят значительно выше своих товарищей в Старом Свете». Вейдемейер, однако, не отчаивался в том, что ему удастся воскресить свой еженедельник в виде ежемесячного журнала; он надеялся, что ему достаточно будет для этого каких-нибудь жалких 200 долларов.

Гораздо хуже было то, что Маркс заболел сейчас же после первого января и лишь с большим трудом мог работать: «Меня уже много лет ничто так не угнетало, как этот проклятый геморрой — даже самое крепкое французское словцо не так сшибает с ног». Но более всего ему отравляла существование постоянная нужда в «презренном металле». «Вот уже целая неделя, — писал он 27 февраля, — как я дошел до приятного положения, что не выхожу из дому за отсутствием сюртука, отправленного в ломбард, и не ем мяса ввиду отказа в кредите». Наконец он 25 марта отправил последнюю часть рукописи Вейдемейеру вместе с поздравлением по случаю возвещенного ему Вейдемейером рождения маленького революционера: «Лучшего времени, чем теперешнее, и желать нельзя для того, чтобы родиться на свет. К тому времени, когда будут ездить в семь дней из Лондона в Калькутту, у нас ведь уже давно снимут головы, или же мы будем трясти ими от старости. А Австралия, Калифорния и Тихий океан! Новым гражданам мира будет непонятно, как мы жили в таком тесном свете». Думая о широких перспективах человеческого развития, Маркс сохранял бодрое душевное равновесие среди всех личных испытаний.

Но ему предстояли еще очень печальные дни в ближайшем будущем. В письме от 30 марта Вейдемейер сообщал, что нет никакой надежды напечатать присланную ему рукопись. Самое письмо не сохранилось, но отголосок его слышится в резком письме Вильгельма Вольфа от 16 апреля. Письмо написано было в тот день, когда хоронили ребенка Маркса, «среди неудач и несчастий со всех сторон и страшной нужды всех знакомых». Письмо полно горьких упреков Вейдемейеру, который, однако, тоже не почивал на розах и всегда готов был сделать все, что было в его силах.

Маркс и его семья провели ужасную Пасху. У них умерла родившаяся за год до того дочка, и в дневнике матери есть следующая трогательная запись: «На Пасху 1852 г. заболела тяжким бронхитом наша бедная маленькая Франциска. Три дня бедная девочка боролась со смертью. Она так тяжело страдала! Маленькое бездыханное тело ее покоилось в задней комнатке, а мы все перешли в переднюю комнату и, когда наступила ночь, легли спать на полу. Трое живых детей лежали рядом с нами, и мы плакали о маленьком ангеле, холодном и бледном, покоившемся рядом с нами. Смерть милого ребенка произошла во время нашей самой горькой нужды. Я побежала к одному французу эмигранту, который жил поблизости и незадолго до того приходил к нам. Он отнесся ко мне с большим участием и дал два фунта стерлингов. На эти деньги я заказала гроб, в котором мирно покоится моя бедная девочка. У нее не было колыбели, когда она родилась на свет, и ей долго было отказано в последнем маленьком обиталище. Каково нам было на душе, когда ее унесли на место последнего отдохновения!» И в этот черный день пришло злополучное письмо Вейдемейера. Маркс сильно тревожился за жену, которой пришлось в течение двух лет быть свидетельницей крушения всех его предприятий.

Но в эти несчастные часы уже шло целую неделю через океан еще одно письмо Вейдемейера. Оно было помечено 9 апреля и начиналось следующими словами: «Неожиданная помощь устранила наконец препятствия к напечатанию брошюры. После того как я отправил последнее письмо, я встретил одного из наших франкфуртских рабочих, портного, который тоже этим летом приехал сюда. Он тотчас же предоставил в мое распоряжение все свои сбережения, сорок долларов». Этому рабочему мы обязаны появлением в свет «Восемнадцатого брюмера». Вейдемейер даже не назвал его имени — но не все ли равно, как его звали. Им руководило классовое самосознание пролетариата, готового неустанно приносить жертвы для своего освобождения.

«Восемнадцатое брюмера» составило первый выпуск «Революции» — того ежемесячника, который пытался издавать Вейдемейер. Второй и последний выпуск заключал в себе два поэтических послания Фрейлиграта к Вейдемейеру, и в них Фрейлиграт с ярким юмором обличал и вышучивал попрошайнические поездки Кинкеля по Америке. На этом издание и закончилось: несколько статей, посланных Энгельсом, затерялись при пересылке.

«Восемнадцатое брюмера» Вейдемейер напечатал в тысяче экземпляров, из которых он отправил в Европу приблизительно треть, но не все это количество поступило в книжные магазины; часть экземпляров партийные друзья распространили в Англии и на Рейне. Даже «радикальные» книгопродавцы не соглашались распространять столь «несвоевременное» произведение. Точно так же трудно было сбыть с рук английский перевод «Восемнадцатого брюмера», сделанный Пипером и проредактированный Энгельсом.

Трудность найти издателя увеличивалась для Маркса еще вследствие того, что непосредственно вслед за бонапартистским переворотом последовал процесс кёльнских коммунистов.

Процесс кёльнских коммунистов

Со времени арестов, произведенных в мае 1851 г., Маркс с живейшим участием следил за ходом следствия; но оно останавливалось на каждом шагу «за недостатком объективных оснований для обвинения», как это было признано даже обвинительной камерой кёльнского апелляционного суда, — и поэтому пока мало что приходилось предпринимать. Одиннадцати подсудимым ничего нельзя было поставить в вину, кроме участия в тайном обществе пропаганды, а за это по уголовному уложению не полагалось никакого наказания.

Но, по желанию короля, «драгоценному» Штиберу предложено было дать «образчик своего искусства» и разыграть перед прусской публикой давно желанное представление раскрытого (и главное) наказанного заговора, а Штибер был слишком хороший патриот, чтобы не исполнить желание своего повелителя и короля. Он достойным образом начал с кражи со взломом, приказав одному из своих агентов взломать письменный стол некоего Освальда Дитца, бывшего секретаря в обособившемся союзе Виллиха. Своим верным полицейским чутьем Штибер понял, что неосторожная и необдуманная деятельность этого союза откроет для его возвышенной миссии такие шансы на успех, каких тщетно было ждать от «партии Маркса».

Ему действительно удалось с помощью выкраденных бумаг, при содействии всяческих провокаторов и путем разных полицейских хитростей (причем ему деятельно помогала бонапартовская полиция накануне государственного переворота), сфабриковать «Немецко-французский заговор в Париже». Это привело в феврале 1852 г. к осуждению парижским судом присяжных нескольких несчастных немецких рабочих к более или менее продолжительному тюремному заключению. Но при всем искусстве Штибера ему не удалось установить какую-либо связь этого дела с кёльнскими подсудимыми; на них не падало и тени доказательств виновности из всего «Немецко-французского заговора».

Напротив того, благодаря парижскому процессу резче обнаружилась рознь между «партией Маркса» и «партией Виллиха — Шаппера». Весною и летом 1852 г. трения между партиями усилились, особенно в виду того, что Виллих был по-прежнему заодно с Кинкелем, а возвращение последнего из Америки вновь раздуло прежние ссоры среди эмигрантов. Кинкелю не удалось собрать 20 000 талеров, которые должны были послужить основой для революционного национального займа; он собрал лишь около половины этой суммы, и демократические эмигранты не только ломали себе головы, но и расшибали их друг другу, обсуждая вопрос, как использовать эти деньги. Наконец решено было вложить 1000 фунтов — остальное ушло на путевые издержки и иные расходы — в вестминстерский банк, как фонд для первого временного правительства. Такой цели деньги Кинкеля никогда не послужили, но пятнадцать лет спустя — и в этом примиряющий конец всей авантюры — эти деньги помогли немецкой социал-демократической печати справиться со многими затруднениями на первых ее шагах.

В то время как еще бушевали распри из-за этого клада Нибелунгов, Маркс и Энгельс охарактеризовали героев борьбы в нескольких набросках пером, к сожалению не сохранившихся для потомства. Сделали они это по предложению венгерского полковника Банья, который явился к ним в качестве директора полиции венгерской эмиграции и предъявил патент на это звание, изготовленный собственноручно Кошутом. В действительности Банья был международный сыщик, выступивший как таковой именно в этом случае: доверенную ему Марксом рукопись, которая предназначалась для одного берлинского издателя, он передал прусскому правительству. Маркс немедленно разоблачил обманщика, послав в нью-йоркскую уголовную газету донесение за своей подписью, но рукопись пропала и так и осталась неразысканной до сих пор. Если прусское правительство стремилось овладеть рукописью, чтобы извлечь из нее материал для кёльнского процесса, то это были тщетные усилия любви.

Приходя в отчаяние от невозможности собрать обвинительный материал против подсудимых, правительство откладывало разбирательство дела с одной сессии на другую, и нетерпение почтеннейшей публики достигло высшего напряжения. Наконец в октябре 1852 г. пришлось поднять занавес и начать представление. Даже при помощи судорожных лжесвидетельств полицейских нельзя было доказать, что подсудимые имели какое-либо отношение к «немецко-французскому заговору»: заговор этот был подстроен полицейскими провокаторами, когда уже кёльнские подсудимые содержались под стражей; кроме того, он касался организации, с которой подсудимые находились в открытой вражде. Штибер поэтому придумал другой фортель и предъявил суду «Подлинную протокольную книгу партии Маркса», с целым рядом записанных в ней протоколов заседаний, на которых Маркс и его сообщники обсуждали свои нечестивые планы мирового переворота. Книга эта была гнусной подделкой; ее грубо смастерили в Лондоне провокаторы Шарль Флери и Вильгельм Гирш под руководством лейтенанта полиции Грейфа. Следы подделки бросались в глаза во внешнем виде книги, не говоря уже о бессмысленном содержании; но Штибер рассчитывал на буржуазное тупоумие тщательно подтасованных присяжных и на строгий надзор за почтой, каковым надеялись предотвратить всякую присылку разъяснений из Лондона.

Весь этот негодяйский план разбился, однако, об энергию и обдуманность, с которой выступил против него Маркс, как ни плохо он был вооружен для утомительной, длившейся целые недели борьбы. 8 сентября он писал Энгельсу: «Жена моя больна, Женечка тоже, у Леночки нечто вроде нервной лихорадки. Доктора я не мог и не могу позвать, потому что у меня нет денег на лекарства. За последние восемь — десять дней я кормил семью хлебом и картофелем, и еще вопрос, будет ли у меня сегодня и это… Статей для Дана я не пишу, потому что у меня нет пенса, чтобы пойти читать газеты… Лучше всего, если бы хозяйка выгнала меня с квартиры. Этим бы я по крайней мере освободился от долга в 22 фунта. Но едва ли я могу рассчитывать на такую любезность с ее стороны. А затем еще долги булочнику, молочнику, в мелочную и овощную лавку, старый долг мяснику. Как мне справиться со всей этой чёртовой дрянью? В последние восемь — десять дней я занял несколько шиллингов и пенсов у рабочих, что для меня самое ужасное; но я был вынужден к этому, чтобы не подохнуть». В таких отчаянных обстоятельствах ему пришлось вступить в борьбу с превосходящими силами противника, и в этой борьбе и он и его стойкая жена забыли о домашних заботах.

Прежде еще чем выяснилось, на чьей стороне будет победа, жена Маркса писала одному американскому другу: «Все доказательства подлога нужно прислать отсюда, и муж мой работает весь день и до глубокой ночи. Затем еще приходится все переписывать по шести, восьми раз и отправлять в Германию различными путями, через Франкфурт, Париж и т. д., так как все письма к моему мужу и все его письма отсюда в Кёльн выкрадываются и исчезают. Все свелось теперь к борьбе между полицией и моим мужем, которому приписывают даже руководство процессом. Простите за несвязное письмо; мне пришлось много помогать и переписывать по этому делу, и у меня болят пальцы. Поэтому я и пишу так путано. Мы получили от Веерта и Энгельса целую пачку купеческих адресов и торговых бланков, чтобы таким способом вернее отправлять пакеты с документами. У нас теперь создалась целая канцелярия. Двое-трое пишут, другие — на побегушках, третьи стараются наскрести денег для того, чтобы переписчики могли существовать и разоблачить неслыханный скандал, выступив против всего официального мира. А мои трое детишек поют и свистят среди всех, за что на них часто сурово покрикивает господин папаша. Суматоха, в общем, большая».

Маркс вышел победителем из этой борьбы; подлог был обнаружен еще до судебного разбирательства, и прокурору пришлось самому выбросить из числа доказательств «несчастную книгу». Но победа оказалась роковой для большей части подсудимых. Пятинедельное разбирательство обнаружило такое количество позорнейших деяний полиции, свершенных при поощрении высших государственных властей Пруссии, что полное оправдание всех обвиняемых заклеймило бы это государство пред всем светом. Для того чтобы спасти положение, присяжные произвели насилие над своей честью и совестью и осудили семерых из одиннадцати подсудимых за покушение на государственную измену: рабочий сигарной фабрики Резер, литератор Бюргерс, портновский подмастерье Нотъюнг были приговорены к шести годам крепости, рабочий Рейф, химик Отто, бывший референдар Беккер — к пяти годам и портновский подмастерье Лесснер — к трем годам. Оправданы были приказчик Эргард, врачи Даниельс, Якоби и Клейн. Но один из оправданных пострадал больше всех: Даниельс умер несколько лет спустя от чахотки, которую схватил в полуторагодичном одиночном заключении во время предварительного следствия. О смерти его глубоко скорбел Маркс, которому жена Даниельса передала в потрясающем письме последние приветствия ее мужа. Остальные жертвы этого позорного процесса намного пережили его и частью вернулись в буржуазное общество, как, например, Бюргерс, который сделался депутатом рейхстага от прогрессивной партии, и Беккер, впоследствии обербургомистр Кёльна и член прусской палаты господ; он пользовался благоволением двора и правительства за свое высокопатриотическое настроение. Из осужденных, которые остались верны своему знамени, Нотъюнг и Резер принимали еще участие в первых шагах возродившегося рабочего движения, а Лесснер на много лет пережил Маркса и Энгельса и принадлежал к числу их самых верных товарищей в ссылке.

После кёльнского процесса Союз коммунистов распался, и его участь вскоре разделил также обособившийся союз Виллиха — Шаппера. Виллих переселился в Америку, где приобрел заслуженную славу в качестве генерала северных штатов в войне за освобождение негров, а Шаппер вернулся, раскаявшись, к старым товарищам.

Маркс приступил затем к нравственному бичеванию той системы, которая одержала столь позорную победу пред кёльнским судом присяжных. Он написал «Разоблачения кёльнского процесса», хотел издать их в Швейцарии, а если окажется возможным, то и в Америке. 7 декабря он писал американским друзьям: «Чтобы оценить юмор брошюры, имейте в виду, что автор ее за отсутствием одежды для достаточного прикрытия тела, а также и обуви был почти под арестом дома и что каждую минуту на его семью грозила обрушиться и обрушивалась горькая нужда. Процесс и в этом смысле поддел меня: в течение пяти недель вместо того, чтобы зарабатывать хлеб насущный, я вынужден был работать для партии против правительственных махинаций. Кроме того, процесс окончательно оттолкнул от меня всех немецких издателей, с которыми я надеялся договориться относительно моей „Политической экономии“». Но 11 декабря Шабелиц-сын, который взялся издать брошюру о кёльнском процессе, сообщал Марксу из Базеля, что он прочел уже первые корректурные листы. «Я убежден, — писал он, — что брошюра обратит на себя огромное внимание, так как она великолепна». Шабелиц хотел напечатать 2000 экземпляров и назначить цену в 10 зильбергрошей за экземпляр, в расчете, что часть издания будет наверно конфискована.

К сожалению, не часть, а все издание было конфисковано, когда его отправляли из небольшого пограничного села в Бадене, где оно лежало в течение шести недель, внутрь Германии. 10 марта Маркс сообщил эту печальную весть Энгельсу и писал ему с горечью: «Как при таких обстоятельствах не утратить всякую охоту писать? Приходится работать все время pour le roi de Prusse!»[1] Совершенно неизвестно, как произошла беда; сначала Маркс подозревал издателя, но, как скоро выяснилось, совершенно несправедливо. Шабелиц хотел распространить оставшиеся у него 500 экземпляров в Швейцарии, но из этого, по-видимому, мало что вышло; для Маркса же дело имело неприятный отголосок еще несколько времени спустя: через три месяца, правда, не сам Шабелиц, а его компаньон Амбергер потребовал от автора брошюры сумму в 424 франка в возмещение расходов по печатанию.

Что не удалось в Швейцарии, увенчалось по крайней мере успехом в Америке; но там, конечно, разоблачения Маркса не представляли опасности для прусского правительства. Разоблачения появились в «Новоанглийской газете» в Бостоне, и Энгельс заказал на свой счет 440 отдельных оттисков, которые предполагалось распространить в рейнской провинции с помощью Лассаля. Госпожа Маркс вступила по этому предмету в корреспонденцию с Лассалем, и он проявил большое усердие; но по их переписке нельзя установить, была ли достигнута намеченная цель или нет.

Брошюра Маркса нашла более живой отзвук в немецко-американской печати, где против нее стал агитировать Виллих. Это побудило Маркса написать небольшую новую брошюру против Виллиха, и она появилась в конце 1853 г. под заглавием «Рыцарь благородного образа мыслей». Едва ли стоит воскрешать эту работу из забвения, которым она давно покрыта. Как всегда в такой борьбе, порою грешит и та и другая сторона, и Маркс, когда он победил, охотно отказался праздновать торжество над побежденным. Он сам утверждал в 1860 г. относительно первых лет эмиграции, что лучшим способом ее защиты является сравнение ее истории с современной ей историей правительств и буржуазного общества; за исключением немногих отдельных членов ее, эмиграции нельзя поставить в упрек ничего, кроме иллюзий, более или менее оправдываемых тогдашними обстоятельствами, да, пожалуй, некоторой глупости; она же по необходимости вытекала из чрезвычайных обстоятельств, в которых эмиграция очутилась внезапно для себя.

И когда Маркс готовил в 1875 г. второе издание своих «Разоблачений», он с минуту колебался, не изъять ли из книжки главу о фракции Виллиха — Шаппера. Он все же оставил ее, но только потому, что при ближайшем обсуждении всякое искажение текста казалось ему подлогом исторического документа; он только прибавил следующее: «Насильственный разгром революции оставляет в умах ее участников, в особенности выброшенных в изгнание, сильное потрясение, и оно делает, так сказать, невменяемыми на некоторое время даже наиболее толковых людей. Они не в состоянии сообразоваться с ходом истории, не хотят понять, что форма движения изменилась. Отсюда вся их игра в конспирацию и в революцию, одинаково вредная для них самих и для дела, которому они служат. Таким непониманием объясняются также неправильные шаги Шаппера и Виллиха. Виллих доказал своим участием в североамериканской гражданской войне, что он далеко не только фантазер, а Шаппер, который в течение всей своей жизни был передовым борцом за рабочее движение, вскоре после кёльнского процесса признался и раскаялся в своих мимолетных заблуждениях. Много лет спустя, на смертном одре, за день до смерти, он еще с едкой иронией говорил о своей былой „эмигрантской глупости“. С другой стороны, резкость нападок на невольных сообщников общего врага объясняется теми обстоятельствами, при которых писались „Разоблачения“. „В минуты кризиса безрассудство становится преступлением перед партией и требует публичного возмездия“. Золотые слова, особенно для тех дней, когда заботу „о хорошем тоне“ ставят выше определенности принципов».

Когда борьба закончилась и привела к победе, Маркс менее всего был склонен к мелочному злопамятству. Он допустил больше, чем должен был, когда в ответ на резкие замечания Фрейлиграта о «двусмысленных и дрянных элементах», проникших в Союз, писал в 1860 г.: «Несомненно, что во время бури выплывает всякая дрянь, что революции не всегда пахнут розовым маслом, что там и сям к ним примазывается всякая нечисть. Но что же делать». Он с полным правом прибавил, однако, далее: «Впрочем, если вдуматься в огромные усилия, направленные против нас всем официальным миром, который не только поверхностно скользил по уголовному уложению, но и глубоко зарывался в него, чтобы погубить нас; если вдуматься в клеветнические наветы „демократии глупости“, которая не могла простить нашей партии того, что у нее было больше ума и характера; если знать историю всех других партий за то же время и если, наконец, спросить себя, что можно фактически поставить в упрек всей партии, то мы придем к заключению, что в этом девятнадцатом столетии она, напротив того, выделялась среди всех других своей чистотой».

С прекращением Союза коммунистов порвались последние нити, связывавшие Маркса с общественной жизнью Германии. Страна изгнания, «родина добрых» сделалась с тех пор для него второй родиной.

Глава 8. Энгельс — Маркс

Гений и общество

Если мы сказали, что Маркс обрел в Англии вторую родину, то, конечно, не следует в этом случае слишком широко понимать понятие родины. Маркса никогда не преследовали в Англии за его революционную агитацию, поскольку она не направлялась в конечном итоге против английского государства. Правительство «жадных и завистливых лавочников» обладало большей степенью самоуважения и самосознания, чем те континентальные правительства, которые напуганы своей нечистой совестью и выступают с полицейскими пиками и копьями против своих противников даже в том случае, когда последние не выходят за пределы дискуссии и пропаганды.

Но в другом и более глубоком смысле Маркс не знал больше родины с тех пор, как заглянул своим гениальным взглядом в нутро буржуазного общества. Судьба гения в этом обществе — очень обширная тема, при обсуждении которой высказывались различные мнения, начиная с невинной филистерской веры в Бога и кончая меланхоличными словами Фауста:

Того, кто что-нибудь да знал

И, сердцу, в простоте душевной, дав свободу,

Свои воззрения и чувства нес народу,

Народ же изгонял всегда да распинал.

Исторический метод, выработанный Марксом, дает возможность глубже разобраться и в этом вопросе. Филистер предсказывает каждому гению конечную победу именно потому, что он филистер; если же случается иногда, что гения не подвергают распятию и изгнанию, то лишь потому, что в конце концов он становится филистером. Без косички за плечами Гёте и Гегель никогда не были бы признанными гениями буржуазного общества.

Буржуазное общество в этом отношении лишь наиболее ясно отчеканенная форма всякого классового общества, и сколько бы заслуг у него ни было, но гостеприимной родиной для гения оно никогда не являлось. Оно не может быть таковой: внутреннее существо гения в том и заключается, чтобы вызывать в людях творческий порыв первобытной силы, направленный против наследия традиционности, и чтобы расшатать пределы, в которых только и может существовать классовое общество. На воротах одинокого кладбища на острове Сильт, где хоронят неизвестные трупы, выброшенные морем на берег, стоит благочестивая надпись: «Крест на Голгофе — родина для лишившихся родины». Эти слова бессознательно, но удачно определяют удел гения в классовом обществе: бездомный в нем, он находит свою родину только на кресте Голгофы.

Иногда, впрочем, гений так или иначе устанавливает свои отношения к классовому обществу. Когда он поступал на службу к буржуазному обществу, чтобы низвергнуть общество феодальное, то как будто получал неизмеримую мощь; однако эта мощь исчезала в тот момент, когда он проявлял самодержавные наклонности: ему приходилось завершать свою жизнь на скалистом острове Святой Елены. Или же гений наряжался в парадный сюртук мещанства, и тогда ему удавалось дойти до поста великогерцогского саксонского государственного министра в Веймаре или прусского королевского профессора в Берлине. Но горе гению, если он гордо, независимо и недоступно отстраняется от буржуазного общества, если он предсказывает его скорую гибель в силу лежащих в самом этом обществе причин, если он кует оружие, которое нанесет смертельный удар этому обществу. Для такого гения у буржуазного общества нет ничего, кроме мучений и пыток; они с виду, может быть, и не кажутся столь грубыми, но внутренне они еще более жестоки, чем мученический крест древних римлян и костры средневекового общества.

Ни один из гениальных людей XIX в. не испытал в большей степени такого жребия, чем гениальнейший из всех, чем Карл Маркс.

Уже в первые десятилетия его общественной деятельности ему приходилось бороться с повседневной нуждой, а с переселением в Лондон началось изгнание со всеми ужасами такового. Но его поистине прометеевская участь началась тогда, когда, достигнув высоты путем неустанных усилий и в полном расцвете жизненных сил, он был захвачен пошлой жизненной нуждой, удручающими заботами о насущном хлебе. До самой смерти ему не удалось обеспечить себе хоть сколько-нибудь сносное существование в буржуазном обществе.

При этом Маркс был весьма далек от того, что филистеры называют в ходяче-распущенном смысле «гениальным» образом жизни. Его гигантской силе соответствовало и гигантское прилежание; чрезмерная работа ночью и днем уже рано начала подтачивать его железное здоровье. Неспособность к работе Маркс считал смертным приговором для каждого человека, если он не животное по своей натуре; он говорил это с полной убежденностью, и, когда ему пришлось несколько недель пролежать в тяжкой болезни, он писал Энгельсу: «В это время, будучи совершенно неработоспособным, я читал „Физиологию“ Карпентера, „Физиологию“ Лорда, „Учение о тканях“ Келликера, „Анатомию мозга и нервной системы“ Шпурцгейма, „Учение о строении клеток“ Шванна и Шлейдена». И при всей своей ненасытной жажде знания Маркс всегда помнил слова, сказанные им в юности, что писатель не должен работать для того, чтобы зарабатывать, а зарабатывать для того, чтобы работать; при этом, однако, он признавал и настоятельную «необходимость работы ради заработка».

Но все его усилия разбивались о злобу, ненависть или, в лучшем случае, страх враждебного ему мира. Даже те немецкие издатели, которые гордились своей независимостью в других случаях, пугались имени пресловутого демагога. Все немецкие партии в одинаковой мере клеветали на него, и везде, где выступали чистые очертания его облика среди искусственного тумана, начиналась гнусная интрига систематического замалчивания. Никогда величайший мыслитель народа не оставался столь долго совершенно вне поля зрения своего народа, как это было с Марксом.

Единственной работой, которая создавала более или менее твердую почву под ногами Маркса, было его сотрудничество в газете «Нью-йоркская трибуна», длившееся лет десять с 1851 г. Газета имела 200 000 подписчиков и была самой читаемой и самой богатой газетой Соединенных Штатов, а своей агитацией за американский фурьеризм она несколько возвышалась над простым выколачиванием денег чисто капиталистического предприятия. Сами по себе условия, на которых предполагалось, что Маркс будет работать для газеты, были довольно сносные; он условился писать по две статьи в неделю и получал за каждую статью по 2 фунта стерлингов Это составило бы годовой доход около 4000 марок, и на эти деньги Маркс мог существовать в Лондоне. Фрейлиграт, который похвалялся тем, что ему все же удается есть «бифштекс изгнания», выручал не более того в начале своей торговой деятельности.

Речь шла, конечно, не о том, соответствовал ли получаемый Марксом от американской газеты гонорар литературным и научным достоинствам его статей. Капиталистическое газетное предприятие считается только с рыночными ценами, и в буржуазном обществе оно имеет на это полное право. Большего Маркс и не требовал, но он имел право рассчитывать и в буржуазном обществе на соблюдение уже заключенного контракта и, пожалуй, еще на некоторое уважение к своей работе. Этого, однако, он не встретил ни в «Нью-йоркской трибуне», ни у ее издателя. Дан хотя и был в теории фурьеристом, но на практике оказался прижимистым янки; его социализм проявлялся лишь в мерзком мелкобуржуазном надувательстве, как сказал Энгельс в минуту раздражения. Дан знал, какого сотрудника он имеет в лице Маркса, и немало хвастал им перед подписчиками и даже чуть ли не пользовался письмами Маркса как своей собственной редакционной работой; но он вел себя по отношению к Марксу с обычной бесцеремонностью капиталистического эксплуататора в отношении к эксплуатируемой им рабочей силе.

Дан не только свел Маркса на половинный оклад, когда дела газеты шли хуже, но вообще платил лишь за те статьи, которые были напечатаны, причем был не дурак и бросал под стол все, что не подходило для его лавочки. Случалось, что в течение трех — шести недель подряд все посланные Марксом статьи попадали в корзину. Конечно, и те несколько немецких газет, в которых Маркс находил временное пристанище, как, например, «Венская пресса», поступали не лучше. Он был поэтому прав, когда говорил, что газетная работа хуже кормит его, чем любого начинающего стрококропателя.

Уже в 1853 г. Маркс мечтал о нескольких месяцах одиночества, необходимых для научной работы: «По-видимому, мне не дорваться до этого. Вечное бумагомарание в газетах мне надоело. Оно отнимает у меня много времени, рассеивает внимание и ни к чему не приводит. Какой независимостью ни обладаешь, все же чувствуешь себя связанным газетой и публикой, в особенности когда платят наличными, как мне. Чисто научная работа — нечто совершенно иное». Совсем в другом тоне заговорил Маркс, проработав еще несколько лет под мягким скипетром Дана: «Поистине гнусное проклятие судьбы, что еще приходится считать за счастье, когда такая дрянная газетка принимает тебя на свой борт. Толочь и перемалывать кости и варить из них суп, как бедняки в рабочем доме, — вот к чему сводится политическая работа, на которую мы очень часто обречены в подобном предприятии». Не только скудостью средств к жизни, но и полной непрочностью своего существования Маркс всецело разделял участь современного пролетариата.

То, что раньше было известно только в общих чертах, обнаруживается в потрясающих подробностях в письмах Маркса к Энгельсу; он пишет о том, как ему раз пришлось сидеть дома за неимением одежды и сапог, чтобы выйти на улицу, как в другой раз ему недоставало нескольких пенсов, чтобы купить писчей бумаги или чтобы прочесть газеты; как в третий раз он бегал по городу за почтовыми марками, чтобы послать рукопись издателю. Ко всему этому присоединялась вечная грызня с лавочниками, с которыми он не имел возможности расплатиться за необходимые припасы, не говоря о домохозяевах, ежеминутно грозивших описать его, и в качестве постоянного прибежища — ломбард. Ростовщические проценты ломбарда отнимали у Маркса последнее, что могло отпугнуть призрак нужды от порога его дома.

А нужда не только появлялась у порога, а часто сидела у Маркса и за столом. Привыкшая с детства к жизни без забот, жена Маркса часто падала духом под ударами и стрелами яростной судьбы и не раз призывала смерть на себя и своих детей. В письмах Маркса слышатся отголоски домашних сцен, и Маркс порой думал, что женитьба — величайшая глупость для людей с идейными стремлениями, так как она связывает жизнь мелкими домашними заботами. Впрочем, даже в тех случаях, когда жалобы жены становились невыносимыми, он извинял и оправдывал ее: ей тяжелее, говорил он, выносить неописуемые унижения, муки и ужасы, чем ему; ей закрыт доступ в храм науки, спасавшей его. И в одинаковой степени тяжело было обоим родителям видеть, как сокращались невинные радости юных лет для их детей.

Такая судьба высокого духа печальна сама по себе; на высоту истинного трагизма она поднимается, однако, только благодаря тому, что Маркс добровольно брал на себя свой мученический подвиг, длившийся целыми десятилетиями. Он отклонял всякий соблазн компромиссов, хотя имел полную возможность, без всякого урона для чести, укрыться в пристани буржуазной профессии. Все, что у него было сказать об этом, Маркс сказал просто, без всяких превыспренних фраз: «Я должен идти к своей цели напролом, не допуская, чтобы буржуазное общество превратило меня в машину для добывания денег». Этого Прометея приковали к скале не цепи Гефеста, а его собственная железная воля; она с неуклонностью магнитной стрелки указывала ему на высшие цели человечества. Все его существо было гибкой сталью. Самое поразительное, что иногда в одном и том же письме Маркс, казалось бы, совершенно пришибленный нуждой, вдруг с поразительной эластичностью ободрялся духом и решал труднейшие проблемы с душевным спокойствием мудреца, которому никакие заботы не омрачают мыслящее чело.

Все же Маркс очень больно ощущал удары со стороны буржуазного общества. Было бы нелепым стоицизмом спрашивать: какое значение имеют муки, выпавшие на долю Маркса, для гения, который получает свое право на признание только у потомства? Насколько пошло литераторское тщеславие, жаждущее видеть свое имя по возможности каждый день пропечатанным в газете, настолько же всякой творческой силе необходим надлежащий простор для ее проявления, необходимо черпать силы для новых творений из пробуждаемого ею отклика. Маркс не ходульный болтун из плохой драмы или романа; он был жизнерадостный человек, такой как Лессинг, и ему не было чуждо настроение, в каком умирающий Лессинг писал своему старейшему другу молодости: «Вы, я полагаю, не думаете, что я жажду похвал. Но та холодность, с которой свет показывает некоторым людям, что они ему ничем не могут угодить, если и не убивает, то действует, во всяком случае, леденящим образом». Такая же горечь звучит в словах Маркса, написанных накануне дня, когда ему исполнилось пятьдесят лет: «Полвека за плечами — и я все еще бедняк!» Он сказал однажды, что лучше бы ему лежать на сто саженей под землей, чем прозябать, как он прозябает; а в другой раз у него вырвался крик отчаяния, что он не пожелал бы злейшему врагу попасть в такую трясину, в какой он завяз уже два месяца, испытывая при этом величайшую ярость: у него притупляется разум от дрязг и подрывается работоспособность.

Маркс не сделался, конечно, «плаксой», как он в шутку говорил иногда о себе, и Энгельс имел основание утверждать, что друг его никогда не впадал в уныние. Но если Маркс любил называть себя суровой натурой, то в горниле несчастия он становился еще более суровым. Ясное небо, расстилавшееся над его юношескими работами, все более заволакивалось тяжелыми грозовыми тучами; мысли его сверкали из-за них подобно молниям, а суждения его о врагах, и часто даже о друзьях, приобретали резкость, оскорблявшую не только слабых духом.

Все же если его ругают за это холодным демагогом, то столь же ошибаются, но, конечно, и не больше, чем люди унтер-офицерского склада, которые видят в великом борце только куклу, сверкающую на плац-параде в начальническом мундире.

Союз, не имеющий себе подобного

Маркс обязан, однако, победой над жизнью не только своей огромной силе. По всем человеческим мерилам он бы все-таки в конце концов был так или иначе побежден обстоятельствами; но он, к счастью, обрел в лице Энгельса друга, о самоотверженной преданности которого можно составить себе ясное представление только теперь, после выхода в свет их переписки.

Примера подобной дружбы нет в истории. Во все времена бывали прославленные историей дружбы; были и в Германии друзья, жизнь которых так тесно сливалась в общем деле, что нельзя у них отделить «мое» от «твоего»; но во всех таких случаях оставался неразложимый остаток обособленной воли, обособленности мысли или даже скрытое нежелание отказаться от собственной личности, «высшего счастья детей земли», по выражению поэта. Лютер видел в конце концов в Меланхтоне только мягкосердечного ученого, а для Меланхтона Лютер был лишь грубый мужик, и нужно быть лишенным всякого чутья, чтобы не подметить в переписке Шиллера и Гёте скрытой враждебной нотки отношений между великим гехеймратом и маленьким гофратом. Дружба, которая связывала Маркса и Энгельса, была свободна от малейшего следа человеческой ограниченности; чем более сплетались их мышление и творчество, тем более каждый из них был цельным сам в себе.

Они очень отличались друг от друга уже по внешности. Энгельс был светловолосый тевтон, с английскими манерами, всегда тщательно одетый, вымуштрованный дисциплиной не только казармы, но и конторы. Он говорил, что ему легче организовать какую-нибудь отрасль управления с шестью приказчиками, чем с шестьюдесятью правительственными советниками, которые не умеют даже четко писать и так все перепутают в книгах, что потом сам черт в них не разберется. Но при всей респектабельности члена манчестерской биржи, среди занятий и развлечений английской буржуазии, травли лисиц и рождественских пиров Энгельс оставался духовным работником и борцом и скрывал в своем домике на далекой окраине города свою возлюбленную, простую ирландскую девушку. В ее объятиях он отдыхал от надоедавших ему пошлых людей.

Маркс, в противоположность ему, был приземистый, коренастый человек. Сверкающие глаза и черная как смоль львиная грива выдавали его семитское происхождение. Он мало заботился о своей внешности. Измученный семейными заботами, Маркс жил вдали от общественных развлечений мировой столицы. Поглощавшая его умственная работа едва оставляла ему время наскоро пообедать и напрягала его силы до глубокой ночи. Маркс был неутомимый мыслитель, и мышление составляло его высшее наслаждение; в этом отношении он истинный наследник Канта, Фихте и в особенности Гегеля. Маркс часто повторял слова последнего: «Даже преступная мысль злодея возвышеннее и значительнее, чем все чудеса неба». В отличие от этих философов, однако, мысль вела у Маркса всегда к действию. Он был непрактичен в мелочах, но практичен в серьезном и важном. Совершенно беспомощный, когда приходилось справляться с собственным маленьким хозяйством, Маркс с несравненным талантом собрал и вел войско, которому суждено перевернуть мир.

Поскольку стиль выражает человека, Маркс и Энгельс очень различны как писатели. Каждый из них был в своем роде мастером языка и талантливым лингвистом, оба владели многими чужими языками и наречиями этих языков. Энгельс даже превосходил Маркса в этом отношении, но когда он писал на своем родном языке, хотя бы письма, не говоря о сочинениях для печати, то был очень осмотрителен и не вплетал в ткань своей речи ни одной иноземной ниточки, причем, однако, не впадал в крайности тевтонствующего пуризма. Он писал легко и ясно, течение его живой речи было чистое и прозрачное до дна.

Маркс писал более небрежно и вместе с тем более тяжеловесно. В его юношеских письмах, как и в письмах молодого Гейне, сильно заметна еще борьба с трудностями языка, а в письмах зрелых лет, главным образом со времени переселения в Англию, он сильно перемешивал немецкий с английским и французским. И в произведениях Маркса встречается много иностранных слов, даже когда в этом нет необходимости, а также немало английских и французских оборотов; но вместе с тем он такой мастер немецкой речи, что при переводе на другой язык многое теряется из тонкостей его стиля. Когда Энгельс прочел главу из книги своего друга во французском переводе, тщательно проредактированном самим Марксом, то нашел, что вся сила и сочность, вся жизнь этой главы пошли к черту. Гёте писал однажды г-же фон Штейн: «В области сравнений я могу поспорить с поговорками Санчо Панса», и Маркс точно так же мог бы поспорить относительно поражающей образности языка с величайшими «мастерами сравнений» Лессингом, Гёте, Гегелем. Он понял Лессинга, который говорил, что в совершенном изложении понятие и образ находятся в тесной связи — как мужчина с женщиной. За это на него, как подобает, обрушивались университетские педанты, начиная с ветерана Вильгельма Рошера и до самого молодого приват-доцента; они бросали ему уничтожающий упрек в том, что он излагает свои мысли очень неопределенно, «сшивая их лоскутьями образов». Маркс исчерпывал трактуемые им вопросы лишь настолько, чтобы читателю оставалось плодотворно додумать их до конца; речь его подобна игре волн в пурпурной глубине моря.

Энгельс всегда признавал превосходство Маркса и считал себя лишь второй скрипкой в их общем деле. Все же он никогда не был только истолкователем и помощником Маркса; он самостоятельный сотрудник Маркса не одинаковой с ним силы, но равный ему. О том, что Энгельс в начале их дружбы давал в одной существенной области мысли больше, чем получал, свидетельствует сам Маркс в письме к Энгельсу двадцать лет спустя. «Ты знаешь, — писал он, — что, во-первых, я до всего дохожу всегда поздно, а во-вторых, что я всегда иду по твоим следам». Энгельс, благодаря легкости своего вооружения, двигался гораздо легче; взгляд его был достаточно проницательный, чтобы сразу проникнуть в суть какого-нибудь вопроса или положения, но не настолько глубокий, чтобы обозреть сразу всякие «но» и «однако», которыми отягчено и самое неотвратимое решение. Этот недостаток, однако, составляет большое преимущество для людей действия, и Маркс не принимал никаких политических решений, не посоветовавшись с Энгельсом, который всегда умел попасть в точку.

Из этого соотношения между ними следовало, что в теоретических вопросах, с которыми Маркс тоже обращался к Энгельсу, советы Энгельса были менее полезны и существенны, чем в политике. Тут Маркс шел всегда впереди своего друга. Он был в особенности совершенно глух к совету, на котором Энгельс часто настаивал, убеждая Маркса скорее закончить свой главный научный труд. «Начни наконец относиться не с такой крайней добросовестностью к своей работе, — советовал Энгельс. — То, что ты написал, и так слишком хорошо для публики. Главное, чтобы книга была закончена и вышла в свет; те недостатки, которые ты в ней видишь, все равно этим ослам не заметить». В этих словах подлинностью сказался Энгельс, как и в том, что он отверг совет друга, сказался подлинный Маркс.

Из всего этого ясно, что Энгельс был более приспособлен к публицистической работе, чем Маркс. «Он настоящая энциклопедия, — писал про него Маркс одному общему другу. — Способен работать во всякий час дня и ночи, после еды или натощак, быстро пишет и сообразителен как черт». По-видимому, они собирались после прекращения «Нового рейнского обозрения» осенью 1850 г. начать новое общее предприятие в Лондоне; вот что, по крайней мере, Маркс писал Энгельсу в декабре 1853 г.: «Если бы мы с тобою во время устроили в Лондоне английское корреспондентское бюро, тебя бы теперь не мучили конторские занятия в Манчестере, а меня бы не мучили долги». Но если Энгельс предпочел место приказчика в деле своего отца перспективам корреспондентского бюро в Лондоне, то это вызвано было тяжелым денежным положением Маркса и надеждой на лучшие времена, и у Энгельса отнюдь не было намерения отдаться надолго «проклятой коммерции». Еще весной 1854 г. Энгельс подумывал о том, не вернуться ли ему в Лондон, к писательской работе, но это колебание было последним. Около того же времени он и принял решение прочно запрячься в ненавистное ярмо не только для того, чтобы помочь другу, но и чтобы сохранить для партии ее лучшую умственную силу. Только во имя этого Энгельс и принес свою жертву, так же как Маркс ее принял. Для того, чтобы предложить, и для того, чтобы принять такую жертву, нужен был одинаково высокий дух.

Прежде чем Энгельс в течение лет сделался участником фирмы, он был простым приказчиком и тоже не покоился на розах; но с первого же дня переселения в Манчестер он стал помогать Марксу и помогал все время и потом. Чеки на один, на пять, десять, а потом и сто фунтов отправлялись в Лондон непрерывно. Энгельс никогда не терял терпения, хотя оно и подвергалось тяжкому испытанию, более тяжкому, чем было необходимо, вследствие весьма слабых хозяйственных способностей Маркса и его жены. Энгельс едва покачал головой, когда Маркс забыл однажды сумму векселя, платеж по которому падал на него, и был неприятно поражен, когда наступил день платежа. В другой раз, когда он опять помог покрыть хозяйственные долги, жена Маркса из ложной деликатности умолчала об одной крупной сумме, надеясь постепенно покрыть ее из расходных денег, и вследствие этого снова начались денежные затруднения. Энгельс предоставил своему другу фарисейское удовольствие поговорить о «глупости женщин», «очевидно постоянно нуждающихся в опеке», а сам ограничился добродушной просьбой: «Постарайся, чтобы это не случалось впредь».

Энгельс не только трудился для Маркса весь день в конторе и на бирже, но и приносил ему в жертву большую часть вечернего досуга. Вначале это ему нужно было для того, чтобы писать за Маркса корреспонденции в «Нью-йоркскую трибуну» или же переводить их с немецкого, так как Маркс еще недостаточно хорошо владел английским, чтобы писать на нем. Но и потом, когда отпал первоначальный повод, Энгельс все же продолжал свое негласное сотрудничество.

Но это еще ничто в сравнении с величайшей жертвой, которую принес Энгельс, отказавшись от научного творчества в тех размерах, какие ему были доступны при его беспримерной работоспособности и большом даровании. Точное представление о научных наклонностях Энгельса можно составить себе тоже только из переписки между Энгельсом и Марксом, причем достаточно встречающихся в письмах указаний на занятия языками и военными науками. Энгельс питал к ним особый интерес, отчасти по «старой склонности», отчасти же ввиду практических потребностей пролетарской освободительной борьбы. Как он ни ненавидел всякую «самовыучку» — всегда бессмысленную, говорил он с презрением, — но все же не был, как и Маркс, кабинетным ученым. Каждое новое научное приобретение становилось для него вдвое более ценным, если могло содействовать освобождению пролетариата от цепей.

Так он начал с изучения славянских языков по тому «соображению», что «по крайней мере один из нас» должен ввиду грядущей мировой драмы знать язык, историю, литературу, общественные учреждения тех народов, с которыми пред стоят столкновения самым ближайшим образом. Смуты на востоке и направили его внимание на восточные языки. Арабский с его четырьмя тысячами корней отпугнул его, но «персидский язык прямо детская забава», — пишет он, прибавляя, что одолеет его в три недели. Затем пришла очередь германских языков. «Я погрузился в изучение Ульфилы, — пишет Энгельс. — Хочу справиться наконец с проклятым готским языком, которым до сих пор занимался только урывками. К удивлению, оказалось, что я знаю гораздо больше, чем думал. Если я добуду хорошее пособие, то надеюсь вполне покончить с готским в две недели. Потом перейду к древненорвежскому и старосаксонскому, которые тоже знаю только наполовину. До сих пор работаю без словаря или иных пособий — только с готическим текстом и Гриммом; а старик действительно молодец». Когда в шестидесятых годах возник шлезвиг-гольштинский вопрос, Энгельс занялся «фризо-английски-ютландско-скандинавской филологией и археологией»; при новой вспышке ирландского вопроса он «позанялся кельтско-ирландским» и т. д. Ему очень пригодилось его обширное знание языков в генеральном совете Интернационала, причем, правда, про него говорили, что «Энгельс заикается на двадцати языках», так как он слегка пришепетывал, когда волновался.

Энгельса прозвали также «генералом» за то, что он еще более ревностно и основательно занимался военными науками. И в этом отношении «старая склонность» питалась практическими потребностями революционной политики. Энгельс имел в виду «огромное значение, которое parti militaire приобретет в ближайшем революционном движении». Участие офицеров, которые в годы революции сражались на стороне народа, не принесло пользы делу. «Этот солдатский сброд, — говорил Энгельс, — проникнут отвратительным сословным духом. Они смертельно ненавидят друг друга, завидуют друг другу, как школьники, по поводу малейшего отличия, но все заодно по отношению к „штатским“». Энгельс добивался того, чтобы иметь возможность высказываться по этим вопросам, не попадая впросак.

Устроившись в Манчестере, Энгельс сейчас же принялся «зубрить военщину». Он начал с «самого простого и обычного, с того, что требуется для экзамена на прапорщика и поручика и что поэтому предполагается известным каждому». Он прошел учение о войске во всех технических подробностях: элементарный курс тактики, фортификацию, начиная с Вобана до современной системы отдельных фортов, устройство понтонных мостов и полевых окопов, виды вооружения вплоть до разных систем устройства полевых лафетов, уход за ранеными в лазаретах и многое другое. После того он перешел к всеобщей военной истории и особенно усердно изучал англичанина Напьера, француза Жомини и немца Клаузевица.

Энгельс менее всего восставал в духе плоского либерализма против нравственного бессмыслия войны; он, напротив того, старался выяснить исторический смысл войны, чем неоднократно вызывал сильный гнев высокопарных демократов. Уже такой певец, как Байрон, изливал некогда чаши бурного гнева на обоих полководцев, которые в битве под Ватерлоо были знаменоносцами феодальной Европы и нанесли смертельный удар наследнику Французской революции; по характерной случайности, Энгельс в своих письмах к Марксу тоже набросал исторические портреты Блюхера и Веллингтона. Портреты эти такие ясные и точные при всей своей сжатости, что и при современном состоянии военной науки едва ли требуют малейшей поправки.

И в третьей области знаний, очень занимавшей Энгельса, в области естествознания, ему не было дано довести до конца свои исследования в течение тех десятилетий, когда он взял на себя кабалу купечества, чтобы предоставить простор для научной работы тому, кого он ставил выше себя.

Судьба Энгельса была, таким образом, тоже трагичная. Но Энгельс никогда не сетовал на нее; он был столь же чужд сентиментальности, как и его друг. Он всегда считал величайшим счастьем своей жизни то, что стоял сорок лет рядом с Марксом, хотя в уплату за это счастье его затмевала более мощная фигура его друга. Он даже не испытывал запоздавшего удовлетворения, когда после смерти Маркса занимал в течение десятилетия первое место в международном рабочем движении и был в нем бесспорно первой скрипкой. Энгельс, напротив того, считал, что ему придают большее значение, чем он заслуживает.

Каждый из двух друзей вполне отдавался общему делу, каждый приносил делу не тождественную, но одинаково большую жертву без всякого ропота или хвастовства, и благодаря этому дружба их сделалась союзом, не имеющим себе подобного во всей истории.

Глава 9. Крымская война и кризис

Европейская политика

В конце 1853 г. Маркс покончил маленьким памфлетом против Виллиха свою борьбу с «демократическим шарлатанством эмиграции и с игрой в революцию». Приблизительно в это же время начался с Крымской войны новый период европейской политики, сильно захватившей внимание Маркса в последующие годы.

Мысли Маркса по этому вопросу изложены преимущественно в его статьях в «Нью-йоркской трибуне». Хотя эта газета и низводила его на степень обыкновенного газетного корреспондента, но Маркс все же с полным правом утверждал, что «лишь в виде исключения занимался настоящим корреспондентством». Верный себе, он облагораживал и ремесленный газетный труд; много работая над научной подготовкой статей, он придавал им постоянную ценность.

Эти сокровища все еще большей частью хранятся под спудом, и требуются довольно большие усилия, чтобы извлечь их на свет. «Нью-йоркская трибуна» обращалась со статьями Маркса, так сказать, как с сырым материалом и по своему усмотрению или бросала их в корзину, или печатала под собственным флагом: а часто, как говорил, рассердившись, Маркс, она печатала за его подписью только «дрянь». Ввиду этого нельзя восстановить все, что писал Маркс для американской газеты, и даже, поскольку это окажется возможным, нужна будет еще тщательная проверка, чтобы установить в точности границы его работы.

Необходимое для этого подспорье явилось лишь сравнительно недавно, когда вышла в свет переписка Энгельса и Маркса. Из нее, например, выясняется, что ряд статей о немецкой революции и контрреволюции, автором которых издавна считали Маркса, написаны были большей частью Энгельсом. При этом Энгельс не только писал для «Нью-йоркской трибуны» статьи по военным вопросам, что было давно известно, но и много работал в газете в разных других областях. Кроме упомянутого ряда статей, собраны до сих пор его статьи из «Нью-йоркской трибуны» по восточному вопросу. Но этот сборник, как по тому, что в него вошло, так и по тому, что не вошло, еще более спорный, чем первый, в котором только неверно обозначено имя подлинного автора.

Такого рода критическая поверка — еще только более легкая часть работы. Хотя Маркс и поднял на значительную высоту свой газетный труд, но все же не мог превзойти самого себя. Даже величайшему гению не дано делать новые открытия или рождать новые мысли два раза в неделю, как раз к отходу парохода по вторникам и пятницам.

Ему в таких условиях неизбежно приходится иногда, как сказал однажды Энгельс, «работать спустя рукава и полагаясь только на память». Кроме того, газетная работа всегда зависит от текущих новостей и связанных с этим меняющихся настроений и непременно должна с ними считаться, чтобы не стать скучной и сухой. Какую ценность имели бы четыре толстых тома переписки Энгельса и Маркса, не будь в них сотни противоречий, среди которых развивались основные линии их мышления и борьбы!

Руководящие линии их европейской политики, начиная с Крымской войны, совершенно ясны в настоящее время и без того огромного материала, который погребен на полосах «Нью-йоркской трибуны» и ждет еще воскрешения. Эта политика Маркса и Энгельса составляет некоторый поворот. Авторы Коммунистического манифеста сосредоточивали свое главное внимание на Германии, так же как потом и «Новая рейнская газета». Она воодушевленно выступала после того за независимость поляков, итальянцев и венгерцев и, наконец, требовала войны с Россией, как с мощным резервом европейской контрреволюции. Это требование газета Маркса все более и более расширяла до требования мировой войны против Англии, считая, что только при условии таковой социальная революция перейдет из царства утопии в царство действительности.

«Англо-русское рабство, тяготеющее над Европой» — таковым сделался исходный пункт европейской политики Маркса в эпоху Крымской войны. Он приветствовал эту войну, поскольку казалось, что она положит предел перевесу, достигнутому царизмом, благодаря победе контрреволюции; но он менее всего одобрял способы, которыми западные державы боролись против России.

Таково же было и отношение Энгельса. Он называл Крымскую войну «всеохватывающей комедией ошибок», причем ежеминутно приходится задаваться вопросом: кого же здесь, собственно, надувают? И Маркс и Энгельс считали эту войну, поскольку ее вела Франция и в особенности Англия, только показной, хотя она и стоила миллиона человеческих жизней и несчетных миллионов деньгами.

Так оно, действительно, и было, в том смысле, что ни лже-Бонапарт, ни лорд Пальмерстон, тогдашний английский министр иностранных дел, не намеревались сразить русского колосса в его жизненном нерве. Заручившись тем, что Австрия будет удерживать главные русские силы на западной границе, они перенесли войну в Крым, но споткнулись там о севастопольскую крепость и только через год завоевали половину ее. Этими скудными лаврами и пришлось удовольствоваться, и в конце концов победители выпрашивали у «побежденной» России позволения беспрепятственно увести свои войска домой.

Со стороны лже-Бонапарта довольно ясно, почему он не решился начать против царя борьбу на жизнь и на смерть, менее понятно это было со стороны Пальмерстона, которого континентальные правительства боялись, как революционного «поджигателя», а континентальные либералы почитали как образец конституционно-либерального министра. Маркс разрешил загадку, тщательно изучив Синие книги и парламентские отчеты первой половины века и, сверх того, еще ряд дипломатических донесений, хранившихся в Британском музее. На основании их он доказал, что со времени Петра Великого и до самой Крымской войны существовало тайное соглашение между лондонским и петербургским кабинетами и что Пальмерстон — продажное орудие царской политики. Выводы, к которым пришел Маркс, оспаривались и оспариваются до сих пор, в особенности по отношению к Пальмерстону; несомненно, что Маркс гораздо вернее понимал беззастенчивую политику Пальмерстона, ее половинчатость и противоречия, чем континентальные правительства и либералы, но из его суждений не следовало с неизбежной необходимостью, что Пальмерстон был подкуплен Россией. Однако гораздо важнее, чем вопрос, не слишком ли далеко заходил иногда Маркс в своих предположениях, — самый факт, что с этого времени он постоянно считался с политикой. Маркс видел настоятельную задачу рабочего класса в том, чтобы вникать в тайны международной политики и противодействовать дипломатическим интригам правительств или, если не будет этой возможности, во всяком случае, разоблачать эти интриги.

Самым важным Маркс считал непримиримую борьбу против той варварской державы, глава которой находится в Петербурге, а руки ведут подкопы во всех кабинетах Европы. Он видел в царизме не только главный великий оплот европейской реакции — причем самое его пассивное существование представляет постоянную угрозу и опасность, — но и главного врага: своим постоянным вмешательством в дела Запада царизм тормозит всякое нормальное развитие и ставит ему преграды с целью завоевать себе географическое положение, которое обеспечит ему господство над Европой и тем самым сделает невозможным освобождение европейского пролетариата. Решительное значение, которое Маркс стал придавать политике, влияло с тех пор в значительной степени и на его рабочую политику — гораздо более, чем в годы революции.

Он этим продолжал идти по тому же пути, как в «Новой рейнской газете»; те народы, однако, которым он там так горячо сочувствовал в их борьбе за освобождение, отошли для него, как и для Энгельса, далеко на задний план. И Маркс и Энгельс, конечно, никогда не переставали стоять за независимость Польши, Венгрии и Италии, как за право этих государств, и защищали их право также в интересах Германии и Европы. Но уже в 1851 г. Энгельс очень сухо отвернулся от своих прежних любимцев: «Итальянцам, полякам и венграм я совершенно ясно скажу, чтобы во всех современных вопросах они держали язык за зубами». Несколько месяцев спустя он сказал полякам, что они как нация не существуют, а как орудие — годятся лишь до тех пор, пока Россия не будет сама втянута в революцию. Поляки, по его словам, никогда ничего другого не представляли собой в истории, кроме храброй, драчливой глупости. Даже по отношению к России они не свершили ничего, что имело бы историческое значение, в то время как Россия действительно прогрессивна по отношению к востоку. Русское владычество, при всей его низости и славянской грязи, является носителем культуры на Черном и Каспийском морях и в Центральной Азии для башкиров и татар; и Россия восприняла гораздо больше элементов просвещения и в особенности промышленного развития, чем по натуре своей рыцарски тунеядствующая Польша. В словах этих, конечно, отзывается страстность эмигрантских распрей. Впоследствии Энгельс снова говорил более мягко о поляках и в последние годы своей жизни признавал, что Польша по крайней мере два раза спасла европейскую цивилизацию: своим восстанием в 1792–1793 гг. и своей революцией 1830–1831 гг.

Сам же Маркс написал в альбом прославленному герою итальянской революции: «Маццини знает только города с их либеральной знатью и просвещенными горожанами. Материальные потребности итальянского сельского населения, изнуренного систематическим выжиманием из него всех соков, отупевшего, как ирландцы, — конечно, ниже облаков, в которых витают фразы космополитического, неокатолически-идеологического манифеста Маццини. Все же нужно, несомненно, обладать мужеством для того, чтобы объяснять горожанам и знати, что первый шаг к независимости Италии заключа ется в освобождении крестьянства и в превращении полуарендной системы в свободную гражданскую собственность». А хвастливо подвизавшемуся в Лондоне Кошуту Маркс разъяснил в открытом письме своего друга Эрнста Джонса, что европейские революции являются крестовым походом труда против капитала. Их нельзя низвести до социального и духовного уровня темного полуварварского венгерского народа. Венгры живут еще в полукультуре XVI в., а воображают, будто имеют право идти во главе великого просветления Германии и Франции и выманивают обманными средствами признание и ура в свою честь у легковерной Англии.

Но дальше всего Маркс ушел от традиций «Новой рейнской газеты» в своем отношении к Германии. Он не только перестал сосредоточивать на ней преимущественное свое внимание, но почти совсем изгнал ее со своего политического горизонта. Германия, правда, играла в то время чрезвычайно жалкую роль в европейской политике и являлась как бы русской сатрапией. Это до некоторой степени объясняет отношение Маркса; но самый факт, что он — как и Энгельс — стоял много лет вне тесного общения с развитием немецкой жизни, был для Маркса в некотором смысле роковым. То презрение в особенности, которое они оба, как уроженцы аннексированной рейнской провинции, всегда питали к прусскому государству, чрезвычайно усилилось в дни Мантейфеля — Вестфалена и сильно вредило ясности и остроте их взгляда на реальное положение вещей.

Очень показательным в этом смысле является в особенности тот исключительный случай, когда Маркс удостоил своим вниманием современные ему события в Пруссии, что произошло в конце 1856 г., когда Пруссия сцепилась с Швейцарией из-за нейнбургской торговли. Этот инцидент побудил Маркса, как он писал Энгельсу 2 декабря 1856 г., пополнить свои «крайне недостаточные знания прусской истории»; выводы же, к которым он пришел, Маркс определил словами, что мировая история не создавала ничего более омерзительного. То, что он в связи с этим изложил в самом письме и несколько дней спустя подробнее повторил в чартистской газете People’s Paper, далеко не на высоте свойственного обыкновенно Марксу исторического понимания. Оно, напротив того, опускается почти до низин мещанской ругани, обычной в устах демократов, между тем как в других случаях заслуга Маркса именно в том, что он преодолел подобного рода приемы критики.

Такой твердый кусок, как прусское государство, становится, конечно, поперек горла каждому культурному человеку; но все же его не раскусишь одними только насмешками над «божественным правом Гогенцоллернов», над тремя постоянно возвращающимися «характерными масками» Пруссии: пиетистом, унтер-офицером и шутом, над «нечистоплотной семейной хроникой», сравниваемой с «дьявольским эпосом» австрийской истории и так далее в том же роде. Все это в лучшем случае объясняло ближайшие причины, но оставляло совершенно невыясненными причины причин.

Давид Уркварт, Гарнэ и Джонс

Одновременно с работой в «Нью-йоркской трибуне», и в том же духе, как там, Маркс писал также в урквартовских и чартистских изданиях.

Давид Уркварт был английский дипломат; большая заслуга его заключалась в точном знакомстве и неустанной борьбе с русскими планами мирового господства; но заслуга эта умалялась его фанатической ненавистью к русским и столь же фанатической любовью к туркам. Маркса часто называли последователем Уркварта, но это совершенно несправедливо. Скорее следует сказать, что он, как и Энгельс, гораздо более критиковал нелепые крайности Уркварта, чем ценил его истинные заслуги. При первом же упоминании о нем в своих письмах Энгельс пишет в марте 1853 г.: «У меня теперь в гостях Уркварт. Он доказывает, что Пальмерстон состоит на жалованье у России. Дело объясняется очень просто: Уркварт — шотландский кельт с саксонско-шотландским образованием; по своим склонностям — он романтик, по образованию — сторонник свободы торговли. Он поехал как грекофил в Грецию, три года сражался с турками, потом отправился в Турцию и стал увлекаться теми же турками. Он восторгается Исламом и говорит: „Не будь я кальвинистом, я мог бы быть только магометанином“». В общем, Энгельс находил книгу Уркварта весьма забавной.

Точкой соприкосновения между Марксом и Урквартом была борьба против Пальмерстона. Одна статья Маркса против Пальмерстона, напечатанная в «Нью-йоркской трибуне» и перепечатанная в одной глазговской газете, привлекла внимание Уркварта, и в феврале 1854 г. он виделся с Марксом, причем приветствовал его комплиментом, что статьи его таковы, будто они написаны турком. Маркс ответил ему на это, что он — «революционист», что очень разочаровало Уркварта: одной из его фантазий было, что европейские революционеры служат сознательными или бессознательными орудиями царизма, который пользуется ими, чтобы создавать затруднения европейским правительствам. «Он — форменный маниак», — писал Маркс после этой беседы Энгельсу, прибавляя, что, как он и заявил Уркварту, он ни в чем не согласен с ним, кроме взгляда на Пальмерстона. Но к этому взгляду он пришел, по его словам, не под влиянием Уркварта.

Эти конфиденциальные суждения не следует, однако, понимать дословно. Публично Маркс, при всех своих критических оговорках, неоднократно заявлял о заслугах Уркварта и не скрывал также, что Уркварт если и не убедил его, то, во всяком случае, укрепил в нем его взгляды. Маркс давал, не видя в этом ничего предосудительного, статьи в газеты Уркварта, в лондонскую «Фри пресс», и разрешил также распространять в виде брошюр несколько своих статей из «Нью-йоркской трибуны». Эти брошюры о Пальмерстоне выходили в изданиях от 15 до 30 000 экземпляров и производили большое впечатление. Но в остальном у Маркса было столь же мало общего с шотландцем Урквартом, как и с янки Дана.

Прочные отношения между Марксом и Урквартом были немыслимы уже потому, что Маркс стоял за чартизм, а Уркварт ненавидел чартизм вдвойне — и как сторонник свободы торговли, и как ненавистник России; в каждом революционном движении ему мерещился звон рубля. Чартизм не смог более оправиться от тяжкого поражения, постигшего его 10 апреля 1848 г.; но пока обломки его пытались возродиться, Маркс и Энгельс мужественно и преданно поддерживали последних чартистов. Они безвозмездно сотрудничали в органах, издававшихся в пятидесятых годах Джорджем Юлианом Гарнэ и Эрнстом Джонсом. Гарнэ издавал быстро следовавшие один за другим «Красного республиканца», «Друга народа» и «Демократическое обозрение», а Джонс — «Заметки для народа» и «Народную газету», которая существовала дольше других изданий — до 1858 г.

Гарнэ и Джонс принадлежали к революционной фракции чартистов и были из всех чартистов наиболее свободны от узости, свойственной островитянам; в международном сообществе «Фратернэль демократе» они считались главарями. Гарнэ был сын матроса и вырос в пролетарских условиях. Он самоучкой воспитал себя на французской революционной литературе, причем идеалом его был Марат. Он был на год старше Маркса, и в то время, когда Маркс издавал «Рейнскую газету», он уже состоял в редакции «Северной звезды», главного органа чартистов. Там к нему явился в 1843 г. Энгельс, «стройный молодой человек, с виду почти мальчик, уже тогда говоривший поразительно хорошо по-английски». В 1847 г. Гарнэ познакомился и с Марксом и сделался его восторженным сторонником.

Гарнэ напечатал в своем «Красном республиканце» перевод Коммунистического манифеста, сделав к нему примечание, в котором говорил, что это самый революционный документ, когда-либо дарованный миру, а в «Демократическом обозрении» он поместил перевод статей «Новой рейнской газеты» о Французской революции, считая их «истинной критикой» французских событий. Во время эмигрантской борьбы он вернулся к своей старой любви и вступил в ожесточенную распрю и с Джонсом, так же как с Марксом и Энгельсом. Вскоре после того Гарнэ переселился на остров Джерси, а затем в Соединенные Штаты, где Маркс посетил его еще в 1883 г. Вслед за тем Гарнэ вернулся в Англию и умер там в преклонном возрасте, оставшись последним свидетелем великой эпохи.

Эрнст Джонс происходил из старого нормандского рода, но родился и воспитывался в Германии. Отец его жил там в качестве адъютанта герцога Кумберлендского, позднейше гановерского короля Эрнста Августа. Этот ультрареакционный развратник, которому английская пресса приписывала все преступления, за исключением самоубийства, был крестным отцом маленького Эрнста; но ни это духовное родство, ни придворные связи семьи Джонса не отразились на нем самом. Он уже мальчиком обнаружил безудержную любовь к свободе и потом, в зрелые годы, устоял против всех попыток уловить его в золотые цепи. Джонсу было около двадцати лет, когда семья его вернулась в Англию, где он стал изучать юридические науки и был принят в адвокатуру. Но он пожертвовал всеми перспективами, которые открывались ему благодаря его блестящим способностям и аристократическим связям семьи, и посвятил себя всецело делу чартизма. Джонс служил ему с таким пылким рвением, что в 1848 г. был приговорен к двум годам тюремного заключения. В наказание за измену своему классу он был подвергнут в заключении общеуголовному режиму, но вышел из тюрьмы в 1850 г. совершенно неисправившимся. С тех пор, с лета 1850 г., Джонс был двадцать лет близок с Марксом и Энгельсом, занимая по возрасту середину между ними.

И эта дружба, правда, была не без размолвок — таких же, как с Фрейлигратом, с которым у Джонса была общность поэтического дарования, как и с Лассалем. О Лассале Маркс отзывался даже несравненно резче, но в том же духе, как о Джонсе, когда писал о последнем в 1855 г.: «При всей энергии, выдержке и преданности работе — эти качества за ним следует признать — Джонс все портит своим базарным криком, тем, что он бестактно хватается за всякий предлог для агитации и так нетерпелив, что хочет перепрыгнуть через время». И позже тоже происходили иногда резкие стычки, когда чартистская пропаганда неудержимо шла на убыль и Джонс стал сближаться с буржуазным радикализмом.

Но по существу они оставались искренними и подлинными друзьями. В конце жизни Джонс был адвокатом в Манчестере и умер внезапно в 1869 г., еще в расцвете зрелых лет. Энгельс спешно сообщил об этом в Лондон в краткой записке: «Опять не стало одного из старых!» Маркс ответил на это: «У нас дома все, конечно, глубоко потрясены этой вестью. Он был одним из немногих старых друзей». Энгельс сообщил после того, что Джонса, при огромном стечении народа, похоронили на том же кладбище, где уже покоился один из их друзей, Вильгельм Вольф. «Джонса действительно очень жалко, — писал Энгельс. — Его буржуазные фразы были притворством, а среди политиков он единственный образованный англичанин, который стоял на нашей стороне».

Семья и друзья

Маркс держался в те годы вдали от всяких политических связей и почти от всякого общества. Он всецело ушел в работу и отвлекался от книг только для того, чтобы проводить время среди своей семьи, которая в январе 1855 г. увеличилась еще одной дочерью — Элеонорой.

Маркс, как и Энгельс, очень любил детей, и если он урывал час от своей неустанной работы, то лишь для того, чтобы поиграть со своими детьми. Они его обожали, хотя — или, быть может, именно потому, что он не проявлял по отношению к ним никакого родительского авторитета. Они обращались с ним как с товарищем и называли его «Мавром» за его черные волосы и смуглый цвет лица. Маркс часто говорил, что вообще «дети должны воспитывать родителей». Его дети прежде всего запретили ему работать по воскресеньям, считая, что по праздникам отец принадлежит только им одним; воскресные загородные прогулки, отдых в простых ресторанчиках, куда они заходили выпить имбирного пива и закусить хлебом с сыром, были скудными солнечными лучами, выглядывавшими из-за тяжелых туч, которые постоянно висели над домом Маркса.

Самыми любимыми были прогулки на Хэмпстед-Хиз — хэмпстедское поле, не застроенный в то время холм на севере Лондона, поросший деревьями и диким кустарником. Либкнехт очень привлекательно описал эти экскурсии. Теперь Хэмпстед-Хиз уже не то, чем был шестьдесят лет тому назад. Но из старого ресторана «Замок Джэка Стро», в котором Маркс часто сидел за столиком, все еще открывается прелестный вид на холмы и долины, особенно живописные, когда по воскресеньям там собирается веселая толпа. С юга виден гигантский город, громады домов, увенчанные куполом собора Святого Павла и башнями Вестминстера; в смутной дали обрисовываются холмы Сэррея, на севере густонаселенная, плодородная полоса, усеянная множеством деревень, а на западе — соседний хэйгетский холм, где Маркс покоится вечным сном.

Скромное семейное счастье Маркса вдруг омрачилось сразившим его громовым ударом: в страстную пятницу 1855 г. смерть отняла у него его единственного сына, девятилетнего Эдгара, или Муша, как его звали в семье. Мальчик обнаруживал уже большие способности и был общим любимцем. «Это горестная, ужасная потеря, и у меня нет слов выразить, как я скорблю душой», — писал Фрейлиграт на родину.

Страшное горе звучит в письмах Маркса о болезни и смерти сына. 30 марта он писал Энгельсу: «Жена моя уже неделю более больна, чем когда-либо, от душевного потрясения. У меня самого сердце обливается кровью и горит голова, хотя, конечно, я должен сохранять самообладание. Мальчик за всю болезнь не изменился характером; он такой же оригинальный, кроткий и вместе с тем самостоятельный, как и прежде». А 6 апреля он снова пишет: «Бедного Муша не стало. Он уснул (в буквальном смысле) у меня на руках сегодня между пятью и шестью. Никогда не забуду, как твоя дружба облегчила нам это тяжелое время. Мою печаль о мальчике ты, конечно, понимаешь». И затем в письме от 12 апреля он писал: «Дом наш, конечно, опустел и осиротел со смертью дорогого ребенка, который был оживляющим духом в семье. Нельзя описать, до чего нам всегда недостает нашего мальчика. Я пережил много неудач, но теперь только я знаю, что значит истинное горе… Среди всех страшных мук, которые я испытал за эти дни, меня всегда поддерживала мысль о тебе и твоей дружбе, и у меня остается надежда, что нам с тобой еще нужно свершить кое-что разумное на свете».

Прошло еще много времени, прежде чем рана стала заживать. В ответ на сочувственное письмо Лассаля Маркс писал 28 июля: «Бэкон говорит, что у действительно выдающихся людей столько точек соприкосновения с природой и миром, столько предметов интереса, что они легко переносят всякую потерю. Я не принадлежу к числу таких выдающихся людей. Смерть моего сына глубоко потрясла мне сердце и мозг, и свежесть утраты я чувствую и теперь, как в первый день. Моя бедная жена тоже совершенно убита». А Фрейлиграт писал Марксу 6 октября: «Мне бесконечно грустно, что ты не можешь забыть свою потерю. В этом тебе нельзя ничем помочь, ничего посоветовать. Я понимаю и уважаю твою скорбь — но постарайся преодолеть ее, а то она одолеет тебя. Этим успокоением ты не изменишь памяти твоего сына».

Смерть маленького Эдгара была верхом несчастий, связанных с постоянными болезнями в семье Маркса в те годы. Весной заболел и сам Маркс и с тех пор не переставал болеть всю жизнь. Особенно много страданий ему причиняла болезнь печени, которую он, по его словам, унаследовал от отца. Но ухудшение здоровья семьи вызвано было и тем, что они жили в плохой квартире и в нездоровой части города. Летом 1854 г. там свирепствовала холера, и это приписывали рытью водосточных каналов, которые проходили через места, где были похоронены умершие от чумы в 1865 г. Врач настаивал, чтобы семья покинула «заклятое место около сквера Сохо», воздухом которого Маркс дышал беспрерывно несколько лет. Новое печальное событие в семье дало возможность переселиться в другое место. Летом 1856 г. жена Маркса поехала с тремя дочерьми в Трир, чтобы свидеться еще раз со своей старой матерью. Она приехала как раз вовремя, чтобы закрыть матери после одиннадцати дней страданий усталые глаза.

Наследство, оставшееся от матери, было очень невелико, но все же на долю жены Маркса пришлось несколько сот талеров, и, кроме того, она еще получила маленькое наследство от шотландских родных. Это дало Марксам возможность переехать осенью 1856 г. в маленький домик неподалеку от их излюбленного Хэмпстед-Хиз (9, Graftonterrace, Maitlandpark, Haverstockhill). Они платили за домик 36 фунтов стерлингов в год. «Это прямо княжеское жилище по сравнению с нашей прежней дырой, — писала жена Маркса одной своей приятельнице, — и хотя вся мебель и все устройство дома сверху до низу обошлось немногим более 40 фунтов (довольно много приобретено у старьевщиков — second hand rubbish), но все же вначале я себе казалась очень важной в нашей новой гостиной. Все белье и другие остатки прежнего величия вернулись из ломбарда, и я с большим удовольствием снова пересчитала камчатные салфетки старого шотландского происхождения. Вся эта пышность длилась, однако, недолго, и все опять штука за штукой перекочевало в pop-house (так дети называют таинственные магазины под тремя золотыми шарами[2], но мы очень насладились нашим буржуазным благополучием». Передышка, однако, была очень короткая.

Смерть собирала жатву и среди друзей Маркса. Даниельс умер осенью 1855 г., Веерт — в январе 1856 г. в Гаити, Конрад Шрамм — в начале 1858 г., на острове Джерси. Маркс и Энгельс энергично, но тщетно старались добиться, чтобы печать хоть кратко отметила их смерть, и часто жаловались, что старая гвардия тает, а никакого притока свежих сил нет. Вначале им нравилась их «общественная обособленность», и эти два одиноких человека участвовали в европейской политике с такой твердокаменной уверенностью в победе, точно являлись сами европейской державой. Но они были страстные политики и, конечно, страдали от того, что не имели за собой партии; их немногие сторонники, как однажды сказал и сам Маркс, не составляли еще партии. И среди этих сторонников не было никого, кто дорос до высоты их мыслей — кроме одного, по отношению к которому они никогда не могли преодолеть своего недоверия.

В Лондоне ежедневным гостем Маркса в то время, когда он жил на Дин-стрит, был Либкнехт. Он жил в мансарде и тяжко боролся с нуждой; в таком же положении были и старые товарищи Маркса по союзу коммунистов, Леснер и столяр Лохнер, Эккариус и «раскаявшийся грешник» Шапер. Другие рассеялись по разным городам: Дронке занимался торговыми делами в Ливерпуле и потом в Глазго, Имандт получил кафедру в Денди, Шили сделался адвокатом в Париже, где к тесному кругу преданных друзей принадлежал и Рейнгарт, секретарь Гейне в последние годы жизни поэта.

Но и самые преданные сторонники постепенно уходили от политической борьбы. Вильгельм Вольф, который сносно существовал в Манчестере, давая частные уроки, оставался таким же, каким был, «честнейшей, энергичной плебейской натурой», как про него писала однажды жена Маркса. Только с годами у него умножились капризы холостяка, и «главные битвы» происходили у него с его хозяйкой из-за чая, сахара и угольев. В духовном отношении он уже представлял мало интереса для старых друзей по изгнанию. И Фрейлиграт оставался по-прежнему надежным другом. Летом 1856 г. он получил лондонскую агентуру одного швейцарского банка и с этого времени тем шире пользовался открывшейся возможностью оказывать Марксу финансовую помощь: он выплачивал ему наличными со всей доступной быстротой гонорары «Нью-йоркской трибуны», которая вдобавок ко всему другому еще запаздывала с присылкой денег. Фрейлиграт оставался непоколебимым и в своих революционных убеждениях, но все более отдалялся от партийной борьбы. Он хотя и говорил с искренней убежденностью, что революционеру не подобает быть погребенным нигде, кроме как в изгнании, но все же был немецкий поэт, и ему тяжело было жить изгнанником. Он видел, как тосковала по родине его жена, ему грустно было зажигать на чужбине елку для своих детей, и в этих условиях у него все более иссякал источник поэтического вдохновения. Он сильно от этого страдал и поэтому воспрял душой, когда родина стала постепенно вновь вспоминать о своем знаменитом поэте.

Кроме этих отпавших был еще длинный ряд «заживо умерших». Маркс встретился в Лондоне с некоторыми товарищами своей философской молодости: с Эдуардом Мейеном, таким же язвительным, как прежде, с Фаухером, секретарем Кобдена, уверенным, что он «творит историю» своей причастностью к фритредерству, с Эдгаром Бауэром. Последний, напротив того, разыгрывал роль коммунистического агитатора, причем Маркс называл его всегда клоуном. Бруно Бауэр тоже приехал в Лондон повидаться с братом; он пробыл там довольно долго, и Маркс несколько раз встречался со своим другом молодости. Но Бруно Бауэр восторгался первобытной мощью России, а в пролетариате видел только «чернь»: чтобы управлять ею, говорил он, нужна сила и хитрость, а в крайнем случае рабочих можно всегда удовлетворить прибавкой в несколько грошей. При таких его взглядах не могло быть, конечно, и речи о каком-либо взаимном понимании между ним и Марксом. Маркс нашел его заметно постаревшим — он полысел и усвоил себе манеры педантичного профессора, — но все же в точности писал Энгельсу о своих беседах с «занятным стариком».

«Заживо умерших» было много и среди единомышленников более близкого прошлого Маркса, и число их возрастало с каждым годом. Отошли старые рейнские друзья: Георг Юнг, Гейнрих Бюргерс, Герман Беккер и другие. Некоторые из них, как Беккер и после него простодушный Микель, придумывали «научные» компромиссы. Они доказывали, что нужно, чтобы сначала буржуазия окончательно победила юнкерство, а потом уже может идти речь о победе пролетариата. «Пусть древесный червь подлых материальных интересов, — учил Беккер, — все глубже подтачивает рухлые подпоры юнкерства; оно обратится в прах, и при первом дуновении миро вого духа история, минуя всю внешнюю облицовку, примет чрезвычайно простую резолюцию». Теория сама по себе недурная, и даже теперь соблазнила бы многих лукавцев. Но когда Беккер сделался кёльнским обер-бургомистром, а Микель — прусским министром финансов, оба они настолько увлеклись «подлыми материальными интересами», что упирались ногами и руками против «первого дуновения мирового духа» вместе с его «чрезвычайно простыми резолюциями».

Довольно сомнительною заменой таких людей, как Беккер и Микель, был некий дюссельдорфский купец Густав Леви, он явился к Марксу весной 1856 г. и предложил преподнести ему в виде подарка фабричное восстание в Изерлонэ, Золингене и т. д. Маркс очень резко высказался против этой опасной, бесполезной и глупой затеи; он передал через Леви рабочим, от лица которых Леви, по его словам, явился, чтобы они через некоторое время опять прислали своего представителя в Лондон, но ничего не предпринимали без предварительного соглашения.

Не столь отрицательно, однако, Маркс отнесся к другому поручению, с которым Леви явился к нему тоже будто бы от дюссельдорфских рабочих: рабочие, по словам Леви, предостерегают Маркса от Лассаля, который, выиграв процесс графини Гацфельд, постыдно подпал под ее власть, живет у нее на содержании и хочет поехать с нею в Берлин и окружить ее двором из литераторов; будто бы он бросил рабочих, как ненужное ему больше орудие, и перешел к буржуазии и т. п. Приходится с полным правом усомниться, что рейнские рабочие посылали такого рода наказ Марксу: те же рабочие несколько лет спустя заверяли в торжественных адресах и горячих приветствиях, что дом Лассаля в Дюссельдорфе был «надежным убежищем самой бесстрашной и решительной партийной помощи во времена белого ужаса пятидесятых годов». Более чем вероятно, что Леви сам все это выдумал; он был взбешен против Лассаля за то, что тот согласился на заем ему только 500 талеров вместо 2000, о которых просил Леви.

Если бы Маркс это знал, то, конечно, отнесся бы с величайшей осмотрительностью к словам Леви и к нему самому. Но сообщение Леви должно было само по себе вызвать сильное недоверие. Маркс был хотя и не в частой, но все же в постоянной переписке с Лассалем; он всегда считал его, как в политическом, так и в личном отношении, надежным другом и партийным товарищем. Маркс даже сам боролся против недоверия рейнских рабочих, еще действительно существовавшего в дни союза коммунистов против Лассаля, когда он запутался в историю процессов графини Гацфельд. Еще за год до того, получив письмо от Лассаля из Парижа, Маркс очень сердечно ответил ему. «Я поражаюсь, — писал он, — что ты так близко от Лондона и не собираешься приехать сюда хоть на несколько дней. Надеюсь, что ты одумаешься и сообразишь, как быстро и дешево можно съездить из Парижа в Лондон. Если бы для меня не был закрыт въезд во Францию, я бы сам нагрянул к тебе в Париж».

Довольно странно поэтому, что Маркс сообщил Энгельсу пустую болтовню Леви в письме от 5 марта 1856 г. и прибавил от себя: «Все это только отрывки того, что я слышал от него и передаю частично. Все сообщение в целом произвело на меня и на Фрейлиграта вполне определенное впечатление, хотя я был очень расположен в пользу Лассаля и отношусь с недоверием к сплетням рабочих». Маркс сказал Леви, как он сообщает Энгельсу, что нельзя принять какое-либо решение, выслушав только одну сторону, но что, во всяком случае, подозрительность полезна ввиду всех этих обстоятельств; пусть следят за Лассалем, избегая пока всякой огласки дела. Энгельс с этим согласился и сделал несколько замечаний, которые с его стороны не столь удивительны: он не так хорошо знал Лассаля, как Маркс. Жалко его, писал Энгельс. Он очень талантливый человек; но все это, конечно, ужасно. Лассаль всегда был таков, что за ним нужно было чертовски следить; как настоящий еврей из славянских пограничных мест, он всегда готов под партийными предлогами использовать всякого для своих личных целей.

Маркс же оборвал переписку с человеком, который немного лет спустя с полным правом писал ему: «У тебя в Германии нет друга, кроме меня».

Кризис 1857 г.

Устранившись осенью 1850 г. от открытой партийной борьбы, Маркс и Энгельс заявили: «Новая революция возможна только как следствие нового кризиса. Но она наступит с такой же неизбежностью, как этот кризис». С этого времени они с каждым годом все нетерпеливее следили за признаками наступающего кризиса. Либкнехт рассказывает, что Маркс иногда пророчествовал на эту тему, и потом друзья дразнили его, когда пророчества не сбывались. Когда же кризис действительно наступил, Маркс передал Вильгельму Вольфу через Энгельса, что нормальным образом кризис должен был разразиться на два года раньше, как он это и докажет.

Кризис начался в Соединенных Штатах — и уже предвестники его печально отразились на обстоятельствах Маркса: «Нью-йоркская трибуна» понизила его гонорар наполовину. Удар этот был тем более тяжелый, что в новом доме Маркса уже водворилась старая нужда, еще, пожалуй, более безысходная, чем прежде: «Перебиваться со дня на день, как на Дин-стрит», на новом месте нельзя было, а впереди ничего не предвиделось, и расходы на семью увеличивались. «Положительно не знаю, как мне быть; я в более отчаянном положении, чем пять лет тому назад», — писал Маркс Энгельсу 20 января. Эта весть поразила Энгельса как «удар грома при ясном небе», и он поспешил помочь другу, пожалев только, что Маркс не написал ему на две недели раньше о своих затруднениях. Он как раз купил себе лошадь на деньги, присланные ему отцом в подарок на Рождество. «Мне чрезвычайно больно, — писал Энгельс, — что я здесь держу лошадь, а ты с семьей нуждаешься в Лондоне». Он поэтому очень обрадовался, когда несколько месяцев спустя Дана предложил Марксу сотрудничество в издаваемом им энциклопедическом словаре, также специально и по военным вопросам. Энгельс написал, что это «большая удача» и «бесконечно его радует», так как поможет Марксу выпутаться из вечных денежных затруднений. Пусть только Маркс берет на себя побольше статей, и постепенно можно будет организовать целое бюро.

Но из этого ничего не вышло из-за недостатка в людях. К тому же и условия работы оказались не такими блестящими, как предполагал Энгельс. Гонорар в конце концов был меньше пенни (4 к.) за строчку, и хотя относительно многих слов ничего не требовалось, кроме компилятивного заполнения строчек, но Энгельс был добросовестный работник и не делал ничего кое-как. То, что просочилось в переписку относительно этой словарной работы, совершенно не оправдывает позднейшего пренебрежительного суждения Энгельса о статьях, написанных отчасти им, отчасти Марксом: «Чисто ремесленная работа для денег, и больше ничего; их можно спокойно предать забвению». Постепенно эта, во всяком случае, побочная работа свелась на нет, и, по-видимому, постоянное сотрудничество Энгельса и Маркса в энциклопедии Дана не пошло дальше третьей буквы алфавита — С.

С самого начала работе сильно помешало то обстоятельство, что Энгельс заболел болезнью желез летом 1857 г. и вынужден был уехать к морю на довольно продолжительное время. Здоровье Маркса было тоже плохое. Болезнь печени проявилась у него в новом, очень сильном припадке, и ему лишь с величайшим напряжением удавалось выполнять самые необходимые работы. В июле жена его разрешилась от бремени нежизнеспособным ребенком; это произошло при ужасных обстоятельствах и так потрясло Маркса, что ему было мучительно вспоминать о пережитом. «Я представляю себе, как тебе тяжело, если ты так пишешь», — ответил испуганный Энгельс; но Маркс отложил всякие объяснения до личной встречи, говоря, что писать об этом не в силах.

Все личные невзгоды были, однако, забыты, когда кризис перебросился осенью в Англию, а затем и на континент. «Хотя я сам и терплю нужду в деньгах, но никогда с 1849 г. не чувствовал себя так хорошо, как при начале этого кризиса», — писал Маркс Энгельсу 13 ноября. Энгельс же был озабочен тем, чтобы развитие движения не пошло слишком быстрым ходом. «Желательно, — писал он, — чтобы сначала наступило „улучшение“ в сторону затяжного кризиса, прежде чем последует второй и решительный удар. Затяжной гнет нужен на некоторое время для того, чтобы разжечь дух населения. Пролетариат будет тогда лучше бороться, с большим знанием дела и с большим единодушием — совершенно так же, как кавалерийская атака гораздо лучше удается, если лошади должны пробежать рысью 500 шагов, прежде чем пускаются каррьером на врага. Я бы не хотел, чтобы что-нибудь разразилось слишком рано, прежде чем движение охватит всю Европу; борьба сделалась бы тогда более трудной, более длительной и колеблющейся. Май или июнь еще почти что слишком ранний срок. Массы, наверное, сделались чертовски безучастными, благодаря долгому благополучию… Я, однако, в таком же настроении, как и ты. С тех пор как лопнуло надувательство в Нью-Йорке, прямо не сидится в Джерси, и мне страшно весело среди общего краха. Буржуазная грязь последних лет до некоторой степени пристала ко мне; теперь я ее смываю и становлюсь другим человеком. Кризис благотворно действует также на мое здоровье и принесет мне не меньшую пользу, чем морские купания; я уже теперь это замечаю. В 1848 г. мы говорили: теперь наступает наше время. Оно действительно наступило тогда в известном смысле. А на этот раз оно наступает вполне: теперь речь идет о завершении дела».

О завершении, однако, еще дело не шло. Кризис имел свои революционные последствия, но другого рода, чем предполагали Маркс и Энгельс. Они, впрочем, не предавались ни на чем не основанным утопическим надеждам, а с величайшим вниманием следили за ходом кризиса день за днем, и Маркс писал 18 декабря: «Я страшно много работаю, большею частью до четырех часов ночи. Работа у меня двоякая: 1) Разработка основных положений экономии (чрезвычайно необходимо для публики понять суть дела, а для меня лично сбросить эту гору с плеч). 2) Теперешний кризис. Относительно него я только веду точную запись, но это отнимает много времени. Думаю, что к весне мы составим вместе брошюру обо всей этой истории, чтобы вновь заявить немецкой публике, что мы все еще на своем посту и такие же, как были». Из брошюры ничего не вышло, так как кризис не вызвал брожения в массах; но именно благодаря этому у Маркса остался досуг для выполнения теоретической части своего плана.

За десять дней до письма Маркса жена его писала умирающему Конраду Шрамму в Джерси: «Мы ощущаем американский кризис на своем кармане, так как теперь Карл пишет в „Трибуне“ только одну корреспонденцию в неделю вместо двух. „Трибуна“ отказала всем своим европейским корреспондентам, кроме Баярда Тэйлора и Карла. Несмотря на это, Мавр — вы это, конечно, вполне себе представляете — в чрезвычайном подъеме духа. К нему вернулась вся его прежняя работоспособность и легкость работы, прежняя свежесть и ясность духа, надломленная со времени нашего великого горя — потери любимого ребенка, о котором будет вечно скорбеть мое сердце. Карл работает весь день для добывания хлеба насущного, а ночью заканчивает свою „Экономию“. Теперь, когда этот его труд отвечает настоятельной потребности, найдется же для него, надеюсь, какой-нибудь несчастный издатель». Издатель действительно нашелся благодаря стараниям Лассаля.

Лассаль написал Марксу в апреле 1857 г. в старом дружеском тоне, выражая только удивление, что Маркс так запустил переписку — о причинах этого он ни малейшим образом не догадывался. Энгельс советовал Марксу ответить на письмо Лассаля, но Маркс не ответил. В декабре того же года Лассаль снова написал, но по случайному поводу: двоюродный брат Лассаля, Макс Фридлэндер, просил его предложить Марксу сотрудничество в «Венской прессе». Фридлэндер был одним из редакторов этой газеты. Маркс ответил отказом на предложение Фридлэндера, говоря, что хотя настроение его и «антифранцузское», но оно вместе с тем и «антианглийское», и он менее всего расположен стоять за Пальмерстона. На жалобу Лассаля, что, как он ни чужд сентиментальности, ему все же было больно не получить ни слова в ответ на свое апрельское письмо, Маркс ответил «кратко и холодно», что не ответил по причинам, которые неудобно разъяснять в письме. К этому он прибавил еще только несколько слов о себе, причем сообщил, что собирается выпустить в свет экономический труд.

В январе 1858 г. в Лондоне был получен экземпляр лассалевского «Гераклита»; об отправке книги автор сообщал в декабрьском письме, причем писал, что берлинский ученый мир очень восторженно отзывается о «Гераклите». Уже то, что за посылку пришлось доплатить два шиллинга, «обеспечило книге плохой прием». Но и к содержанию «Гераклита» Маркс отнесся довольно отрицательно. «Грандиозная выставка» учености не производила на него большого впечатления. Он говорил, что легко нагромождать цитаты, когда имеешь для этого достаточно денег и времени и есть возможность получать на дом книги из боннской университетской библиотеки. Среди этой философской мишуры Лассаль, по словам Маркса, движется с ловкостью человека, впервые надевшего изящный костюм. Это суждение о подлинной учености Лассаля было несправедливое, но вполне объяснимо, что книга Лассаля производила неприятное впечатление на Маркса по той же причине, по которой, как он полагал, она нравилась профессорам: Маркса отталкивала старообразность духа в молодом человеке, который слыл великим революционером. Как известно, большая часть книги написана была за десять лет до ее появления в свет.

По «краткому и холодному» ответу на свою жалобу Лассаль все еще не догадывался, что произошло нечто неладное. Слова Маркса о необходимости личного объяснения он понял — совершенно, по-видимому, простодушно, а не умышленно, как подозревал Маркс, — в том смысле, что Маркс хочет сообщить ему нечто конфиденциальное. Он ответил в феврале 1858 г. совершенно просто, ярко изобразил, в какой обман вовлечена берлинская буржуазия, упоенная браком прусского кронпринца на английской принцессе, и, кроме того, предложил найти издателя для труда Маркса по политической экономии. Маркс принял его предложение, и уже в конце марта Лассаль заключил для Маркса условие со своим собственным издателем, Францем Дункером, на еще более благоприятных условиях, чем рассчитывал автор. Маркс сам высказал желание, чтобы труд его выходил выпусками, и был готов отказаться от всякого гонорара за первые выпуски. Лассаль же обеспечил ему с самого начала три фридрихсдора за печатный лист, в то время как обычно профессора получали по два золотых. Издатель только выговорил себе право прекратить издание на третьем выпуске, если оно не будет покрывать расходов.

Прошло, однако, более девяти месяцев, прежде чем Маркс подготовил к печати рукопись первого выпуска. Новые приступы болезни печени и домашние заботы мешали Марксу закончить работу. На Рождество 1858 г. в доме Маркса было «более мрачно и безнадежно, чем когда-либо». 21 января 1859 г. рукопись была закончена, но в доме не было «ни полушки», чтобы отправить ее издателю, застраховав посылку. «Не думаю, чтобы кто-либо писал когда-нибудь о „деньгах“, испытывая сам такую денежную нужду. Большинство писавших на эту тему пребывали в полном мире с объектом своего исследования». Так писал Маркс Энгельсу, прося его выслать необходимые деньги на отправку рукописи.

К критике политической экономии

План большого труда по политической экономии, исследующего основы капиталистического способа производства, возник у Маркса лет за пятнадцать до того, как он приступил к практическому его осуществлению. Он обдумывал его уже до мартовских дней, и брошюра против Прудона была первой уплатой по этому обязательству Маркса перед собой. После участия в борьбе революционных лет Маркс тотчас же снова вернулся к задуманному труду и уже 2 апреля 1851 г. писал Энгельсу: «Я наконец покончил возню с экономистами. Теперь я начну разрабатывать экономию дома, а в музее займусь другой наукой. Политическая экономия мне начинает надоедать. В сущности, она не подвинулась вперед со времени Адама Смита и Давида Рикардо, хотя много сде лано в отдельных исследованиях, касающихся больших тонкостей». Энгельс очень обрадовался сообщению Маркса. «Я чрезвычайно доволен, — ответил он, — что ты покончил с экономистами. Ты действительно слишком долго с этим возился»; но, как опытный человек, он прибавил: «Пока останется непрочитанной хоть одна книга, которой ты придаешь значение, ты все-таки не приступишь к писанию». Энгельс считал, однако, что при всех других помехах «главная задержка» все же в «собственных колебаниях» его друга.

«Колебания» эти были, конечно, — Энгельс так их и понимал — не внешнего свойства. О том, что побудило в 1851 г. Маркса не заканчивать еще работу, а начать ее вновь сначала, он сам говорит в предисловии к первому выпуску, перечисляя в следующих словах причины задержки: «Огромный материал по истории политической экономии, скопившийся в Британском музее, удобный наблюдательный пункт, каковым является Лондон для изучения буржуазного общества, наконец, новая стадия развития, в каковую это общество, видимо, вступало с открытием австралийского и калифорнийского золота». Он еще прибавил, что его уже почти восьмилетняя работа в «Нью-йоркской трибуне» повлекла за собой крайнюю разбросанность в научных занятиях; на это, однако, можно возразить, что корреспондентская деятельность возвращала Маркса до известной степени к политической борьбе, а она стояла для него всегда на первом месте. Именно виды на возрождение революционного рабочего движения и побудили Маркса засесть за работу, чтобы изложить наконец на бумаге то, что он, не переставая, обдумывал в течение ряда лет.

Красноречивым свидетельством этого является переписка Маркса с Энгельсом. В ней идет непрерывное обсуждение экономических вопросов, разрастаясь до объема целых статей, тоже касающихся «больших тонкостей». Как при этом происходил обмен мнениями между двумя друзьями, показывают некоторые отдельные места в письмах. Так, Энгельс пишет в одном письме о своей «достаточно известной лени en fait de théorie»; она удовлетворяется внутренним ворчанием его лучшего «я» и не вникает в суть вещей; а Маркс в другом случае восклицает со вздохом: «Если бы люди знали, до чего я мало сведущ во всем этом», рассказывая, как один фабрикант приветствовал его забавным предположением, что он, наверное, был прежде сам фабрикантом.

Если отбросить в обоих случаях — как это и следует сделать — юмористическое преувеличение, то остается факт, что Энгельс точнее знал внутренний механизм капиталистического общества, а Маркс с большей силой и проницательностью мышления вникал в сущность законов, управляющих его движением. Когда он изложил другу план первого выпуска, Энгельс ему ответил: «Это действительно весьма отвлеченный очерк, что, конечно, неизбежно при краткости изложения, и мне стоит больших усилий отыскивать диалектическую связь, так как я сильно отстал от всякого отвлеченного мышления». Марксу же, с другой стороны, было до некоторой степени трудно разбираться в сведениях, полученных от Энгельса относительно исчисления фабрикантами и купцами той доли прибыли, которую они потребляют на себя, или об изнашивании машин, исчислении оборота выданного вперед оборотного капитала. Он жаловался на то, что в политической экономии практически важное и теоретически необходимое очень расходятся во многих случаях. О том, что Маркс приступил к окончательной работе над своим произведением только в 1857 и 1858 гг., свидетельствует также изменение плана книги уже во время работы. Еще в апреле 1858 г. он предполагал рассматривать в первом выпуске «капитал вообще»; но, хотя выпуск разросся вдвойне или втройне сравнительно с предполагавшимся объемом, все же в нем еще нет ничего о капитале, а имеются только две главы о товаре и деньгах. Маркс видел в этом то преимущество, что критике нельзя будет при таком распределении материала ограничиваться одной руганью тенденциозности автора. Но он упустил из виду, что тем легче будет критике пустить в ход другое весьма действительное оружие, то есть замолчать книгу.

В предисловии Маркс сделал обзор своего научного развития, и нельзя не привести знаменитые фразы, определяющие сущность исторического материализма. «Мое исследование (гегелевской философии права) привело к тому выводу, что правоотношения, так же как формы государственности, объясняются не сами из себя и не из так называемого общего развития человеческого духа; они скорее коренятся в материальных условиях жизни, совокупность которых Гегель по примеру англичан и французов XVIII в. называет „гражданским обществом“; анатомию же гражданского общества следует искать в политической экономии. Общий вывод, который определился для меня и сделался руководящей нитью моего дальнейшего изучения, является в краткой формулировке следующим: в общественном отправлении своей жизни люди вступают в определенные, необходимые, от их воли не зависящие отношения — отношения производственные, которые соответствуют определенной ступени развития их материальных производительных сил. Совокупность этих производственных отношений образует экономическое строение, его реальный фундамент; на нем воздвигается правовая и политическая надстройка, и ему соответствуют определенные формы общественного сознания. Способ производства материальной жизни обусловливает собою весь процесс жизни, социальной, политической и духовной. Не сознание людей определяет их бытие, а, напротив того, общественное бытие определяет их сознание. На известной ступени развития материальные производительные силы общества впадают в противоречие с существующими производственными отношениями, при наличности которых они действовали до того. Из форм развития производительных сил эти отношения превращаются в их оковы. Тогда наступает эпоха социальной революции. С изменением экономической основы переворачивается с большей или меньшей быстротой и вся огромная надстройка над нею. При изучении таких переворотов следует всегда проводить различие между материальным переворотом в экономических условиях производства — а его можно определить с естественно-научной точностью — и правовыми, политическими, религиозными, художественными или философскими, словом, идеологическими формами, в которых люди воспринимают в своем сознании этот конфликт и борятся, участвуя в нем. Как нельзя судить об отдельном человеке на основании того, чем он сам себе кажется, так нельзя судить и о такой революционной эпохе по ее сознанию; это сознание скорее следует объяснить как нечто проистекающее из противоречий материальной жизни, из существующего конфликта между общественными производительными силами и производственными отношениями. Ни одна общественная формация не погибает, раньше чем не разовьются все производительные силы, для которых в ней есть достаточно простора. И новые, высшие производственные отношения никогда не заменяют прежних, пока в лоне старого общества не созреют материальные условия для их существования. Поэтому человечество ставит себе всегда только такие задачи, которые оно в состоянии разрешить; и при ближайшем рассмотрении оказывается, что самая за дача выдвигается только тогда, когда уже имеются на лицо материальные условия для ее разрешения или когда они, по крайней мере, находятся в процессе возникновения. В общих чертах способы производства азиатский, античный, феодальный и современный буржуазный могут быть названы прогрессивными эпохами экономических общественных форм. Буржуазные производственные отношения — последняя антагонистическая форма общественного процесса производства. Антагонистическая не в смысле индивидуального антагонизма, а такого, который вырастает из условий общественной жизни отдельных личностей. Но производительные силы, развивающиеся в лоне буржуазного общества, создают вместе с тем материальные условия для разрешения этого антагонизма. Этой общественной формацией заканчивается поэтому доисторический период (Vorgeschichte) человеческого общества».

В самой книге, которую он озаглавил «К критике политической экономии», Маркс решительным шагом переступил через буржуазную политическую экономию в том виде, как ее разрабатывали Адам Смит и Давид Рикардо. Она завершалась определением стоимости товаров рабочим временем; но она рассматривала при этом буржуазное производство как вечную естественную форму общественного производства и считала созидание ценностей естественным свойством работы человека, каковой она является в индивидуальной конкретной работе отдельных людей. Политическая экономия впадала при этом в целый ряд противоречий, которые была не в состоянии разрешить. Маркс же, напротив того, видел в буржуазном производстве не вечную естественную форму, а лишь определенную историческую форму общественного производства, которой предшествовал целый ряд других форм. С этой точки зрения Маркс подверг основательной проверке теорию о способности труда создавать ценность; он исследовал, какой труд, почему и каким способом создает ценность, почему ценность не что иное, как застывший труд этого рода.

Таким путем он пришел к «отправному пункту», вокруг которого вращается понимание политической экономии: к двойственному характеру труда в буржуазном обществе. Индивидуальный, конкретный труд создает потребительные ценности, безразличный же общественный труд создает меновые ценности. Посколько труд создает потребительные ценности, он свойствен всем формам общества; в качестве целесообразной деятельности для обращения в свою пользу продуктов природы в той или другой форме труд является естественным условием человеческого существования, независимым от каких бы то ни было социальных форм, вечной необходимостью, в силу которой совершается обмен веществ между человеком и природой. Этот труд имеет своей предпосылкой вещество природы и потому не является единственным источником создаваемого им вещественного богатства. Как бы различно ни складывалось отношение между трудом и веществом, данным природой, во всех случаях потребительная ценность содержит в себе природный субстрат.

Иначе обстоит дело с меновой ценностью. В ней нет никакого вещества, данного природой; единственным источником ее является труд, и он же поэтому источник богатства, состоящего из меновых ценностей. В качестве меновой ценности всякая потребительная ценность равна каждой другой, конечно если соблюдена верная пропорция. «Меновая ценность дворца может быть выражена соответствующим количеством жестянок сапожной ваксы. Лондонские фабриканты сапожной ваксы выражают, напротив того, меновую ценность производимых ими во множестве таких жестянок в виде дворцов». При обмене товары, совершенно независимо от формы их существования в природе и от тех потребностей, для удовлетворения которых они созданы, представляют собою, несмотря на их пеструю видимость, одно и то же единство; они результат однородного, безразличного труда, «для которого все равно, выявляется ли он как золото, железо, пшеница, шелк — подобно тому как безразлично для кислорода, попадает ли он в виде ржавчины на железо или в атмосферу, в сок ли винограда или в кровь человека». Различие потребительных ценностей возникает из различия труда, производящего эти ценности; труд же, создающий меновые ценности, относится безразлично к особенностям материи, из которой состоят потребительные ценности, так же как и к особенностям формы самого труда. Это одинаковый, неразличимый, отвлеченно общий труд, который различается не по роду, а только по размеру, в зависимости от количества того, что этим трудом овеществлено в меновых ценностях различной величины. Единственным мерилом различных количеств отвлеченно общего труда является время в его естественных подразделениях на часы, дни, недели и т. д. Рабочее время является живым бытием труда, независимо от его формы, содержания и индивидуальности. Все товары как меновая ценность представляют собою лишь определенное количество застывшего рабочего времени. Рабочее время, овеществленное в потребительных ценностях, является вместе с тем и субстанцией, превращающей их в меновые ценности и вследствие этого в товары; оно точно так же определяет известную величину их ценности.

Двоякий характер труда есть общественная форма, свойственная производству товаров. При первобытном коммунизме, который мы находим на пороге истории всех культурных народов, единичный труд становился непосредственно частью общественного организма. В натуральной службе и натуральных повинностях Средневековья общественную связь составлял частный, а не общий труд. В сельски-патриархальной семье, когда, для удовлетворения собственных потребностей семьи, жены пряли, а мужья ткали, пряжа и холст были общественными продуктами, а прядение и тканье общественным трудом в границах семьи. Семейная связь с ее естественно возникающим разделением труда накладывала своеобразную печать на продукт труда: пряжа и холст не обменивались одна на другой как равнозначащие и равностоящие выражения одного и того же общего рабочего времени. Только в товарном производстве частный труд становится общественным ввиду того, что принимает форму своей непосредственной противоположности — форму отвлеченно общего труда.

Товар непосредственное объединение потребительной и меновой ценности, и при этом он товар лишь по отношению к другим товарам. Выражением истинного отношения товаров одного к другому служит процесс обмена. В этом процессе, в котором участвуют независимые друг от друга отдельные люди, каждый товар должен представлять собою одновременно и потребительную и меновую ценность, являться и частным трудом, служащим для удовлетворения частных потребностей, и с другой стороны, общим, который может быть обменен на одинаковое количество общего труда. Процесс обмена товаров должен развить и разрешить противоречие так, чтобы индивидуальный труд, овеществленный в каком-либо особенном товаре, приобрел непосредственный характер общности.

В качестве меновой ценности всякий отдельный товар становится мерилом ценности всех других товаров. Наоборот, всякий отдельный товар, по которому все другие товары измеряют свою ценность, становится адекватным выражением меновой ценности; благодаря этому меновая ценность становится особенным, исключительным товаром, который, непосредственно превращая в себя все другие товары, овеществляет общее рабочее время денег. Таким образом в этом товаре разрешается противоречие, которое заключает в себе товар как таковой, — общность эквивалента для всех в качестве особенной потребительной ценности и благодаря этому потребительную ценность для всякого или иначе общую потребительную ценность. Таким товаром являются деньги.

В деньгах кристаллизуется меновая ценность товаров как особенный товар. Денежный кристалл — необходимый продукт менового процесса, и в нем фактически уравниваются между собою разнообразные продукты труда и таким образом фактически превращаются в товары. Деньги инстинктивно возникли историческим путем. Непосредственная меновая торговля, естественно возникающая форма менового процесса, представляет собою скорее начинающееся превращение потребительных ценностей в товары, чем превращение товаров в деньги. Чем больше развивается меновая ценность, чем более потребительные ценности становятся товарами и чем более вследствие того меновая ценность приобретает свободный облик и перестает быть непосредственно связанной с ценностью потребительной, тем настоятельнее дело идет к возникновению денег. Сначала роль денег играет один или несколько товаров, представляющих наиболее общую потребительную ценность, как скот, зерно, рабы. Функцию денег исполняли поочередно очень разные, более или менее неподходящие товары. Если в конце концов эта функция перешла к благородным металлам, то это произошло на том основании, что благородные металлы обладают необходимыми физическими качествами особенного товара, в котором должно кристаллизоваться денежное бытие всех товаров, поскольку они непосредственно вытекают из природы меновой ценности: постоянством их потребительной ценности, делимостью в любой степени, однородностью частей и одинаковостью всех образцов этого товара.

Из благородных металлов исключительным денежным товаром становится опять-таки золото. Оно служит мерилом ценности и масштабом цен, оно служит средством для обращения товаров. Посредством превращения товаров в золото заключающийся в товаре особенный труд становится отвлеченно общим, общественным трудом; если это перевоплощение не удается, труд утрачивает свое существование не только как товар, но и как продукт, так как он становится товаром только благодаря тому, что не представляет для своего владельца какой-либо потребительной ценности.

Таким образом, Маркс доказал, как и почему товар и товарообмен, в силу заложенных в них свойств ценности, должны породить противоположность между товаром и деньгами; деньги, которые, как предмет природы, обладают определенными свойствами, он признал общественно-производственным отношением. Запутанные объяснения денег современными экономистами он объяснял тем, что они часто неуклюжим образом считали вещью то, что на самом деле является общественным отношением; с другой стороны, перед ними выступало, дразня их, вещью то, что они только что определили как общественное отношение.

Яркий свет, исходивший из этого критического исследования, сначала скорее ослеплял всех, даже друзей автора, чем раскрыл им глаза. Либкнехт говорил, что ни одно сочинение так не разочаровывало его, как это, а Микель нашел в нем «мало действительно нового». Лассаль сделал несколько комплиментов, говоря о художественности изложения, но когда эти фразы вызвали подозрение у Маркса, что Лассаль не понял «многое экономическое», то он на этот раз не ошибался. Лассаль тотчас же обнаружил, что не понял «исходной точки зрения», а именно различия между трудом, выливающимся в потребительную ценность, и трудом, выраженным в меновой ценности.

Если таков был отклик у молодых побегов, то чего было ждать от засохших ветвей? Хотя Энгельс и утверждал в 1885 г., что Маркс создал первую исчерпывающую теорию денег и она была молча всеми принята, но семь лет спустя, в Словаре государственных наук, образцовом труде буржуазных экономистов, появилась статья о деньгах, которая разводила на пятидесяти столбцах старую бестолковщину и, не упоминая о Марксе, заявляла, что загадка денег еще не разрешена.

Как деньгам и не быть неисповедимыми для мира, для которого они сделались Богом?

Глава 10. Династические перевороты

Итальянская война

Кризис 1857 г. не превратился в пролетарскую революцию, как надеялись Маркс и Энгельс. Но он все же имел революционные последствия, вылившиеся, правда, только в форму династических переворотов. Возникло королевство Италия и затем германская империя; французская же империя бесследно провалилась в пропасть.

Эти перемены объясняются тем двойным фактом, что буржуазия никогда не сражается сама в своих революционных битвах, а со времени революции 1848 г. оказалось неудобным вести борьбу через посредство пролетариата. В этой революции, а именно в парижских июньских боях, рабочие отказались от стародавней привычки служить только пушечным мясом для буржуазии и потребовали по крайней мере некоторую долю плодов победы, которую они одержали своей кровью и своими костями.

Поэтому буржуазия напала уже в революционные годы на хитрую мысль таскать для себя каштаны из огня при помощи другой силы, а отнюдь не пролетариата, который сделался недоверчивым и ненадежным. Так оно было в Германии и Италии, то есть в тех странах, в которых предстояло еще создать сначала национальное государство, в каковом капиталистические производительные силы нуждались для развития своей деятельности. Самым подходящим было вручить какому-нибудь областному правителю власть над всей страной, если он за это обеспечит буржуазии свободное поле деятельности для ее эксплуатационных и захватных стремлений. Во всяком случае, буржуазии пришлось при этом пустить в трубу свои политические идеалы и удовлетвориться голой наживой; призывая себе на помощь правителей, она подчиняла себя их власти.

И буржуазия уже в революционные годы пыталась заигрывать с самыми реакционными из мелких государств. В Италии таковым было королевство Сардиния, то «военно-иезуитское» областное государство, где — так гласило проклятие немецкого поэта — «солдаты и попы высасывали мозг из костей народа». В Германии буржуазия заигрывала с королевством Пруссией, находившимся под тупым гнетом восточноэльбского юнкерства. Вначале эти происки не достигали цели ни в Италии, ни в Германии. Король Сардинии Карл Альберт хотя и сделался «мечом Италии», но был разбит в бою с австрийской армией и умер изгнанником на чужбине. В Пруссии же Фридрих Вильгельм IV отверг германскую императорскую корону, приподнесенную ему немецкой буржуазией, как призрачный обруч из грязи и глины, и сделал неблаговидную попытку ограбить труп революции. За это, однако, ему сильно досталось в Ольмюце не столько от австрийского меча, как от австрийской плети.

Расцвет промышленности, вследствие которого иссякла революция 1848 г., очень способствовал укреплению буржуазии в Германии и Италии, и в связи с этим национальное единство становилось для буржуазии все более настоятельной необходимостью. Когда затем кризис 1857 г. напомнил о превратности всякого капиталистического величия, то шар и покатился. Началось с Италии; это, однако, объясняется не тем, что развитие капитализма пошло там далее вперед, чем в Германии. Напротив того. В Италии еще совершенно не существовало крупной промышленности и потому противоположность интересов буржуазии и пролетариата еще не выразилась так резко, чтобы породить взаимное недоверие. Не менее веское значение имело и то, что раздробленность Италии вызвана была властью чужеземцев, и свержение этой чужеземной власти было общей целью всех классов. Австрия владычествовала непосредственно над Ломбардией и венецианской областью, а косвенным образом и над Средней Италией, мелкие властители которой повиновались приказам венского двора. Борьба против этого чужеземного владычества длилась непрерывно с двадцатых годов и привела к жесточайшим репрессиям, это же, в свою очередь, вы зывало ожесточенную месть со стороны угнетаемых; итальянский кинжал следовал неотвратимо за австрийской палкой.

Но всякие покушения, восстания и заговоры не могли преодолеть габсбургское могущество, и об него разбивались в революционные годы также все итальянские восстания. Обет Италии, что она добьется самостоятельности (Italia fara da se), оказался иллюзией. Италия нуждалась в иностранной помощи для того, чтобы освободиться от австрийского гнета, и она обратила взоры на родственную ей французскую нацию. Правда, расчленение Италии, как и Германии, составляло старый принцип французской политики; но авантюрист, занимавший в то время французский престол, был человек, с которым можно было столковаться. Вторая империя превращалась в фарс, поскольку она оставалась в границах, определенных другими странами для французских владений после падения первой империи. Франция нуждалась в завоеваниях, а лже-Бонапарт не умел идти путями подлинного Бонапарта. Ему пришлось поэтому довольствоваться тем, что он стянул у своего мнимого дядюшки так называемый «национальный принцип» и выступил мессией угнетаемых народов в надежде получить за свои услуги богатую подачку землей и людьми.

Но общее положение Бонапарта лишало его возможности предпринять что-либо крупное. Ему нельзя было вести никакой европейской, не говоря уже о революционной, войны; он мог только в лучшем случае обрушиться, с начальственного согласия Европы, на общего козла отпущения, каковым в начале пятидесятых годов была Россия, а в конце их Австрия. Постыдное хозяйничанье Австрии в Италии сделалось европейским скандалом. Дом Габсбургов перессорился со старыми товарищами по священному союзу, с Пруссией из-за Ольмюца, а с Россией из-за Крымской войны, и Бонапарт твердо рассчитывал именно на русскую помощь при нападении на Австрию.

Кроме того и внутреннее положение Франции побуждало Бонапарта освежить свой престиж активностью внешней политики. Торговый кризис 1857 г. парализовал французскую промышленность, а вследствие принятых правительством мер против острого развития кризиса бедствие приняло затяжной характер, и застой французской торговли длился годами. Это вызывало мятежное настроение в буржуазии, как и в пролетариате; даже крестьянский класс, истинная опора государственного переворота, начал роптать. Сильное падение цен на зерновые продукты в 1857–1859 гг. вызвало жалобы крестьянства на то, что при столь низких ценах и при высоком обложении земледелие становится невозможным во Франции.

Пользуясь таким положением Бонапарта, на него очень старался воздействовать влиятельный министр Сардинии, Кавур, который воспринял традиции Карла Альберта, причем проявлял гораздо больше умелости в осуществлении их. Но его ограничивала беспомощность дипломатических средств, и он почти ничего не мог добиться, тем более что всякое быстрое решение тормозилось медлительно-нерешительным характером Бонапарта. В противоположность Кавуру, итальянские активисты сумели очень быстро растормошить этого освободителя народов. 14 января 1858 г. Орсини и его сообщники бросили в Париже ручные гранаты в карету импера тора, и карету изрешетили 76 осколков гранат. Сидевшие в карете остались невредимыми, но, как свойственно таким людям, Бонапарт отомстил террором за свой смертельный испуг. Этим, однако, он только обнаружил, что власть его после семи лет все еще стоит на глиняных ногах, и письмо, которое Орсини написал ему из тюрьмы, снова нагнало на него страх. Орсини писал ему: «Не забывайте, что спокойствие Европы и ваше собственное будут призрачны, пока Италия не сделается независимой». И второе письмо Орсини было, как есть основание предполагать, еще более ясное. Среди приключений своего жизненного пути Бонапарт очутился однажды и среди итальянских заговорщиков и знал, что их месть не шутка.

Он пригласил поэтому летом 1858 г. Кавура в курорт Пломбьер и сговорился с ним относительно войны с Австрией. Условлено было, что Сардиния получит Ломбардию и Венецианскую область и закруглит свои владения в королевство Верхней Италии, а за это уступит Савойю и Ниццу Франции. Это была дипломатическая сделка, в сущности имевшая мало общего с независимостью и свободой Италии. Относительно Средней и Южной Италии не было ничего решено, хотя обе эти части имели свои виды. Бонапарт не мог изменить традициям французской политики в такой степени, чтобы содействовать созданию единой Италии. Он желал — уже ради того, чтобы сохранилась папская власть, — союза итальянских династий, которые обессиливали бы одна другую и тем самым обеспечили преобладание французского влияния. При этом он носился также с мыслью создать для своего кузена Жерома среднеитальянское королевство. Расчеты Кавура, напротив того, связаны были с национальным движением; он надеялся с его помощью осилить все династически-сепаративные стремления, когда Верхняя Италия сольется в более значительную державу.

В первый день нового 1859 г. Бонапарт разоблачил свои планы в обращении к австрийскому посланнику в Париже, а несколько дней спустя сардинский король заявил, что не может оставаться глухим к страдальческому крику Италии. Эта угроза была понята в Вене, и война быстро надвигалась, причем австрийское правительство неуклюжим образом дало себя вовлечь в роль нападающей стороны. Наполовину обанкротившаяся, подвергаясь нападению со стороны Франции и угрозе со стороны России, Австрия очутилась в очень затруднительном положении, из которого ее не могла выручить довольно равнодушная дружба английских тори. Австрийское правительство пыталось поэтому привлечь на свою сторону германский союз; по договору он не был обязан выступать в защиту внегерманских владений союзного государства, но его надеялись соблазнить военно-политическим лозунгом, что нужно защищать Рейн на берегах По, то есть, другими словами, что поддержка австрийского владычества в Италии национальный жизненный интерес Германии.

В Германии тоже началось национальное движение после кризиса 1857 г. и его последствий. Но это движение отличалось от итальянского не в свою пользу. Ему недоставало стимула борьбы против чужеземного владычества, и, кроме того, немецкую буржуазию одолевал с 1848 г. бесконечный страх перед пролетариатом, хотя он в то время был еще очень неопасен для нее. Но парижские июньские бои казались ей очень поучительными. До 1848 г. идеалом немецкой буржуазии был французский строй, но после того она стояла всецело за пример Англии, где буржуазия и пролетариат, по-видимому, уживались очень мирно друг с другом. Уже женитьба прусского наследника престола на английской принцессе привела немецкую буржуазию в полное восхищение, а когда осенью 1858 г. заболевший душевным расстройством король вынужден был передать правление своему брату, а тот составил очень умеренно либеральное министерство — сделав это отнюдь не из либеральных побуждений, — то буржуазия пришла в «бычачий коронационный восторг», над которым очень злобно издевался Лассаль. Этот почтенный класс отрекался от своих собственных героев 1848 г., чтобы не раздражать принца-регента. Он не только не оказывал давления в прогрессивном смысле, когда министерство, в сущности, оставляло все по-старому, но бросил пресловутый лозунг «только не торопить» из страха, как бы немилость нового господина не согнала как тень со стены «новую эру», существующую только по его милости.

С наступлением военной непогоды волны стали выше вздыматься в Германии. Германскую буржуазию очень прельщал кавуровский способ проводить объединение Италии, так как она уже давно предназначала для Пруссии ту роль, которую взяла на себя Сардиния. Однако нападение наследственного германского врага, Франции, на первенствующую державу Германского союза пробудило опасения и воспоминания. Уж не пойдет ли этот лже-Бонапарт по следам настоящего? Не вернутся ли дни Аустерлица и Иены, не загремят ли снова в Германии цепи чужеземного господства? Австрийские продажные перья неустанно рисовали воображению эти призраки и набрасывали картину райского будущего «среднеевропейской великой державы», которая, под гегемонией Австрии, обнимет собою германский союз, Венгрию, славянско-румынские придунайские земли, Эльзас-Лотарингию, Голландию и еще невесть что. В противовес этой пропаганде и Бонапарт, конечно, выпустил своих чернильных поденщиков. Они клятвенно заверяли, что ничто так не чуждо незлобивой душе их хозяина, как притязание на берега Рейна, и что в своей войне с Австрией он преследует только самые возвышенные культурные цели.

Мелкая буржуазия разбиралась лишь весьма смутно в этом хаосе мнений, но все же она постепенно стала больше прельщаться габсбургскими, нежели бонапартовскими приманками. Они соответствовали запросам мещанского патрио тизма в то время, как требовалась очень уж большая наивность, чтобы верить в цивилизаторское призвание героя декабрьского переворота. Положение дел было, однако, крайне запутанное: и настоящие, к тому же революционные политики, вполне сходившиеся между собою во всех основных вопросах, не могли столковаться относительно практической политики, которую Германии следовало вести по отношению к итальянской войне.

Спор с Лассалем

В соглашении с Марксом Энгельс выступил по этому вопросу в своей брошюре «По и Рейн», для которой Лассаль нашел ему издателя в лице Франца Дункера. Задачей Энгельса было опровергнуть габсбургский пароль, гласивший, что Рейн нужно оборонять на берегах По. Энгельс доказывал, что Германия не нуждается ни в какой части Италии для своей защиты и что Франция — если считаться с чисто военными основаниями — имеет еще гораздо более сильные притязания на Рейн, чем Германия на По. Утверждая, что в военном отношении австрийское господство в Верхней Италии не принесет никакой пользы Германии, Энгельс решительным образом восставал против этого господства, считая его политически даже вредным: оно навлекает на Германию ненависть и фанатическую вражду всей Италии ввиду неслыханных жестокостей австрийцев по отношению к итальянским патриотам.

Однако, утверждал Энгельс, вопрос о владении Ломбардией касается Италии и Германии, а не Людовика-Наполеона и Австрии. По отношению к третьему лицу, каковым является Бонапарт, который вмешивается в дело по своим личным, в других случаях антигерманским интересам, речь идет просто об удержании провинции, от каковой отказываются только по принуждению, от военной позиции, которую оставляют только тогда, когда нет больше возможности удержать ее. По отношению к бонапартовским угрозам поэтому габсбургский лозунг вполне обоснованный. Если По только предлог для Людовика-Наполеона, то конечная его цель, как бы ни сложились обстоятельства, наверное, Рейн. Только завоевание рейнской границы может упрочить во Франции декабрьский переворот. Словом, по пословице, бьют мешок, чтобы удар достался ослу. Если Италии приходится быть в данном случае мешком, то у Германии на этот раз нет никакой охоты изобразить из себя осла. Если в конечном итоге речь идет о владении левым берегом Рейна, то Германия ни в коем случае не должна и думать о том, чтобы сдать По и тем самым одну из своих наиболее сильных, даже самую сильную позицию, не подняв меча. Накануне войны, как и во время войны, следует укреплять все позиции, с которых можно угрожать и вредить врагу — без всяких моральных рассуждений о том, совместимо ли это с вечной справедливостью и национальным принципом. Дело идет о защите своей шкуры.

Маркс был вполне согласен со взглядами Энгельса. Прочтя рукопись брошюры, он написал автору: «Чрезвычайно дельно; и политическая сторона великолепно освещена, что было чертовски трудно сделать. Брошюра будет иметь большой успех». Лассаль же, напротив того, заявил, что совершенно не понимает такого взгляда, и вскоре после того напечатал, тоже в издательстве Франца Дункера, брошюру под заглавием «Итальянская война и задача Пруссии». В ней он исходил из совершенно иных предпосылок и пришел поэтому к совершенно иным выводам. Маркс считал брошюру Лассаля «огромным промахом».

Лассаль видел в германском национальном движении, возникшем под знаком угрожающей войны, только «абсолютное французоедство, ненависть к французам (Наполеон — только предлог; скрытая истинная причина — революционный рост Франции)». Немецко-французская народная война, в которой два великих культурных народа Европы будут раздирать друг друга из-за национальных миражей, народная война против Франции, не вызванная никакими жизненными национальными интересами, а питающаяся болезненно раздраженным национальным чувством, заносчивым патриотизмом и ребяческим французоедством, — такая война была в глазах Лассаля величайшей опасностью для европейской культуры, для всех национальных и революционных интересов. Она явилась бы, по его убеждению, величайшей с марта 1848 г., необозримой по своим последствиям победой реакционного принципа. Противодействие всеми силами такой войне Лассаль считал жизненной задачей демократии.

Он подробно останавливался на том, что итальянская война не представляет серьезной угрозы для Германии, и доказывал, что германский народ чрезвычайно заинтересован в успехе итальянского обвинительного движения. Хорошее дело не становится плохим оттого, что за него берется дурной человек. Если Бонапарт хочет добиться на несколько грошей популярности итальянской войной, то достаточно отказать ему в этих грошах — и то, на что он отважился ради личных целей, перестанет служить этим целям. Но нельзя бороться против того, что до сих пор представлялось желательным. На одной стороне плохой человек и хорошее дело. На другой — плохое дело и «ну да, какой же человек?». Лассаль напомнил об убийстве Блума, об Ольмюце, Гольштейне, Бронцелле, обо всех преступлениях, в которых повинен был не бонапартовский, а габсбургский деспотизм по отношению к Германии. Германский народ нисколько не заинтересован в том, чтобы не допустить ослабления Австрии. Полное поражение Австрии, напротив того, является первым условием для германского единства. В тот день, когда Италия и Венгрия сделаются самостоятельными, двенадцать миллионов австрийских немцев вернутся к германскому народу; тогда только они почувствуют себя немцами, тогда только будет возможна единая Германия.

Из общего исторического положения Бонапарта Лассаль выводил заключение, что этому ограниченному, столь переоцененному во всей Европе человеку нечего и думать о завоеваниях даже в Италии, не говоря уже о Германии. Но если бы он действительно тешился фантастическими завоевательными планами, зачем все-таки немцам столь непристойно предаваться страху? Лассаль высмеивал отважных патриотов, которые усматривали в днях Иены нормальные размеры национальных сил и со страха становились отчаянно смелыми. Пугаясь в высшей степени невероятного нападения Франции, они натравливают на поход против Франции. Совершенно очевидно, что Германия сможет развернуть и развернет совсем иные силы, если придется обороняться от нападения Франции, чем в наступательной войне, которая к тому же объединила бы французский народ вокруг Бонапарта и укрепила его трон.

Войны против Франции Лассаль требовал лишь в том случае, если Бонапарт захотел бы удержать для себя захваченную у австрийцев добычу или воздвигнуть для своего кузена трон в Средней Италии. Если ни того ни другого не случится, а прусское правительство будет все же втравливать свой народ в войну с Францией, то демократия должна воспротивиться этому. Недостаточно при этом одного только нейтралитета. Историческая задача Пруссии, которую она должна выполнить в интересах германского народа, заключается скорее в том, чтобы послать свои войска против Дании, заявив следующее: «Если Наполеон переделывает карту Европы на юге по принципу национальностей, то мы делаем то же самое на севере. Если Наполеон освобождает Италию, то мы берем Шлезвиг-Гольштинию». Если Пруссия будет по-прежнему колебаться и ничего не делать, то это вновь и вновь докажет, что монархия в Германии не способна более ни на какое национальное дело.

За эту программу Лассаля прославляли как, так сказать, национального пророка, который предсказал позднейшую политику Бисмарка. Но та династическая завоевательная война, которую Бисмарк вел в 1864 г. из-за Шлезвиг-Гольштинии, не имела ничего общего с революционной народной войной, проповедываемой Лассалем в 1859 г. Она походила на нее не более, чем верблюд на лошадь. Лассаль прекрасно понимал, что принц-регент не выполнит задачу, которую он ему ставил, но он имел полное основание сделать предложение, соответствовавшее национальным интересам, хотя бы это предложение превратилось в упрек, направленный против правительства. Он имел полное право отвлечь возбужденные массы от ложного пути, указав им правильный путь.

Но кроме соображений, которые он изложил в своей брошюре, Лассаль имел еще «подземные доводы» и высказал их в своих письмах к Марксу и Энгельсу. Он знал, что принц-регент был готов выступить за Австрию в итальянской войне, и даже не имел ничего против этого; он надеялся, что война будет вестись плохо и неизбежные перипетии ее можно будет использовать для революционных целей. Но для этого война принца-регента должна была с самого начала казаться национальному движению династически-кабинетной войной, ни в каком отношении не вызванной национальными интересами. Непопулярная война с Францией, по мнению Лассаля, была бы «огромным счастьем» для революции. Популярная же война под династическим руководством повлекла бы за собою всевозможные контрреволюционные последствия, которые он так красноречиво изложил в своей брошюре.

Лассалю поэтому была в большей или меньшей степени непонятна тактика, которую рекомендовал Энгельс в своем сочинении. Насколько блестяще Энгельс доказывал, что Германия не нуждается в По для утверждения своего могущества, настолько сомнительным был его вывод, что в случае войны следует прежде всего удержать По и что поэтому германский народ обязан оказать поддержку Австрии против французского нападения. Лассалю было ясно, что победоносное отражение бонапартовского нападения Австрией повлечет за собою только контрреволюционные последствия. Если Австрия победит, опираясь на свои верхнеитальянские владения и при поддержке германского союза, то никто ей не помешает удержать ее столь резко осуждаемое самим же Энгельсом господство в Верхней Италии. Это укрепило бы гегемонию Габсбургов в Германии и гальванизировало жалкое хозяйничанье союзного сейма. Даже в том случае, если бы Австрия низвергла французского узурпатора, она восстановила бы вместо того старый бурбонский режим, а от этого не оказались бы в выигрыше ни германские, ни французские, ни, менее всего, революционные интересы.

Чтобы правильно понять взгляды Маркса и Энгельса, следует помнить, что и у них имелись свои «подземные доводы», как у Лассаля, и оба они действовали на одинаковом основании, изложенном Энгельсом в письме к Марксу: «Нет никакой возможности выступить в Германии с прямыми политическими и полемическими доводами даже в духе нашей партии». Их «подземные доводы» не столь ясны для нас, как лассалевские, так как сохранились только письма Лассаля к ним, но не их письма к Лассалю; но основные их взгляды все же раскрываются при общем обозрении их тогдашней публицистической деятельности. Во второй брошюре, под заглавием «Савоя, Ницца и Рейн», которую Энгельс издал год спустя, ополчившись против аннексии Савойи и Ниццы Бонапартом, он ясно изложил те предпосылки, из которых исходил в своей первой брошюре. Таких предпосылок было две или, в сущности, три.

Прежде всего Маркс и Энгельс верили в подлинность национального движения в Германии; по их мнению, оно возникло «естественно, инстинктивно и непосредственно» и могло увлечь за собою противившиеся правительства. Оно относилось вначале равнодушно к австрийскому чужеземному господству в Италии и итальянскому движению за независимость; народный инстинкт требовал борьбы против Людовика Бонапарта, против традиций Первой французской империи, и был прав в своих требованиях.

Затем Маркс и Энгельс признавали, что франко-русский союз составляет серьезную угрозу для Германии. Маркс доказывал в «Нью-йоркской трибуне)», что финансовое и внутреннее политическое положение Второй империи достигло критического пункта и только внешняя война может продлить существование Второй империи во Франции, а вместе с нею и господство контрреволюции в Европе. Он опасался, что освобождение Италии является для Бонапарта только предлогом держать Францию под своим ярмом, подчинить империи Италию, отодвинуть «естественные границы» Франции в сторону Германии, превратить Австрию в русское орудие и навязать народам войну за легитимную или нелегитимную контрреволюцию. Энгельс же усматривал, как и указывал на это во второй своей брошюре, в выступлении Германского союза на помощь Австрии решающий момент, когда выступит и Россия, чтобы завоевать левый берег Рейна для Франции и развязать себе руки в Турции.

Наконец, Маркс и Энгельс предполагали, что германские правительства и, в особенности, берлинские «сверхумники», оставят Австрию на произвол судьбы. Ведь они ликовали по поводу базельского мира, который передавал левый берег Рейна Франции, и тайно потирали руки, когда австрийцы были разбиты при Ульме и Аустерлице. По мнению Маркса и Энгельса, национальное движение должно было толкнуть вперед германские правительства. Свои чаяния в связи с этим Энгельс высказал в одной фразе, которую Лассаль дословно повторил в своем ответном письме: «Да здравствует война, если французы и русские одновременно нападут на нас, если мы почти что тонем, так как в таком отчаянном положении выдохнутся все партии, начиная от ныне господствующей и до Цица и Блюма, и народ, в целях своего собственного спасения, должен будет обратиться к самой энергичной партии». На это Лассаль заметил, что рассуждение это вполне правильное и он выбивается из сил в Берлине, чтобы доказать, что прусское правительство, вступив в войну, будет работать на руку революции, — конечно, при том условии, что народу будет ненавистна эта война правительства, как контрреволюционная война Священного союза. Во всяком случае, если все произойдет так, как полагал Энгельс, то это обречет на гибель и германское союзное хозяйничанье, и австрийское господство в Верхней Италии, и французскую империю, и только в этом смысле предложенная им тактика становится вполне понятной.

В результате всего этого следует признать, что между спорящими сторонами не было принципиального различия в мнениях, а имелись лишь «противоположные суждения о фактических предпосылках», как год спустя говорил Маркс. Спорщики не расходились между собою ни по национальному, ни по революционному настроению. Для всех них высшей целью являлось освобождение пролетариата, а неизбежной предпосылкой для этой цели было образование больших национальных государств. Ближе всего им, как немцам, было объединение Германии, а неизбежной предпосылкой этого они считали устранение династического многодержавия. Поэтому, именно ввиду их национального сознания, у них и не было никаких добрых чувств к германским правительствам, и они желали даже их поражения. Им никогда даже в голову не приходила мысль, что в случае, если между правительствами разгорится война, рабочий класс откажется от всякой собственной политики и безотчетно передаст свою судьбу в руки господствующих классов. Их национальное сознание было слишком глубокое и подлинное, чтобы его могли ослепить династические лозунги.

Положение затруднялось только тем, что наследие революционных лет начало ликвидироваться в династических переворотах. Вернее, разграничение в этой смеси революционных и реакционных целей было вопросом не принципа, а фактов. Практической проверки не было сделано ни в ту ни в другую сторону, но именно то, что помешало этому, с достаточной ясностью показало, что Лассаль, по существу, правильнее оценил «фактические предпосылки», чем Энгельс и Маркс. Последние в данном случае поплатились за то, что до известной степени потеряли из виду положение дел в Германии и в некоторой мере переоценивали завоевательные поползновения или даже завоевательные возможности царизма. Лассаль, быть может, впадал в преувеличение, сводя все национальное движение к тогдашней ненависти к французам, но то, что это движение было менее всего революционным, показал младенец, которым оно наконец разрешилось: выродок Германского национального союза.

Быть может, Лассаль также недооценивал русской опасности; он лишь попутно затронул этот вопрос в своей брошюре. Но что эта опасность была еще далека, обнаружилось, когда принц-регент Пруссии совершенно так, как предполагал Лассаль, мобилизовал прусскую армию и внес в германский союз предложение о проведении мобилизации армии в средних и малых государствах Германии. Достаточно было этого военного заявления, чтобы сразу настроить в пользу мира как героя декабрьского переворота, так и царя. По резким настояниям одного русского генерал-адъютанта, который немедленно приехал во французскую главную квартиру, Бонапарт предложил мир побежденному австрийскому императору, наполовину отказавшись даже от своей официальной программы. Он удовольствовался Ломбардией, а Венеция осталась под габсбургским скипетром. Бонапарт не мог вести европейской войны одними своими силами, а Россия была парализована брожением в Польше, затруднениями в связи с раскрепощением крестьян и далеко еще не осиленными подзатыльниками Крымской войны.

С подписанием мира в Виллафранке закончился спор о революционной тактике по отношению к итальянской войне, но Лассаль еще не раз возвращался к этому вопросу в своих письмах к Марксу и Энгельсу. Он продолжал утверждать, что его взгляды были правильные и оправдались ходом последующих событий. Однако, ввиду отсутствия ответов Маркса и Энгельса, ввиду того, что они не изложили свои взгляды — как предполагали это сделать, издав манифест по этому вопросу, — мы лишены возможности взвесить доводы той и другой стороны. Лассаль справедливо ссылался на фактический ход итальянского объединительного движения, на низвержение среднеитальянских династий путем восстания их угнетенных «подданных», на завоевание Сицилии и Неаполя добровольческими отрядами Гарибальди и на то, как все это разбивало расчеты Бонапарта; и все же савойская династия в конце концов сняла сливки с молока.

К сожалению, спор с Лассалем обострялся до некоторой степени непреодолимым недоверием к нему Маркса. Не то чтобы Маркс не желал завоевать его «целиком». Он называл Лассаля «энергичным парнем», который не станет вступать в торгашеские соглашения с буржуазной партией; он даже считал, что «Гераклит» Лассаля, хотя и неуклюже написанный, все же лучше всего, чем могли бы похвастаться демократы. Но несмотря на то что Лассаль шел ему навстречу с открытой душой, Маркс считал нужным вести дипломатическую игру и принимать «меры мудрой предосторожности», чтобы держать Лассаля в строгости, и недоверие к нему вновь возникало у Маркса по всякому случайному поводу.

Когда Фридлендер повторил Марксу через Лассаля свое предложение писать для «Венской прессы», не поставив ему на этот раз никаких условий, а затем оставил этот вопрос без всякого движения, то Маркс стал подозревать, что дело не состоялось из-за Лассаля. Когда печатание политической экономии Маркса затянулось с начала февраля до конца мая, то он видел в этом «происки» Лассаля и говорил, что никогда не простит их ему. Фактически проволочка была вызвана медлительностью самого издателя, у которого было еще и то оправдание, что нужно было в первую очередь напечатать брошюры Энгельса и Лассаля, написанные на злободневные темы.

Новая борьба с эмигрантами

Двойственный характер итальянской войны вызвал среди эмигрантов старые противоречия и новое смятение.

В то время как итальянские и французские эмигранты боролись против слияния итальянского освободительного движения с французским империализмом, большинство немецких эмигрантов было склонно повторять глупости, внушенные им уже один раз десятилетним изгнанием. Они были при этом очень далеки от взглядов Лассаля; они бредили, напротив того, новой эрой — милостью принца-регента, и надеялись, что их тоже коснется хоть один луч ее; они лопались от «амнистийного бешенства», как острил Фрейлиграт, и готовы были предоставить себя для любого патриотического действия, если бы «его королевское высочество» пожелало сковать воедино Германию мечом, как возвестил уже Кинкель пред военным судом в Раштате.

Кинкель сделался и на этот раз снова глашатаем этого направления и стал издавать с 1 января 1859 г. еженедельник под заглавием «Герман». Уже это допотопное заглавие показывало, кто был его духовным отцом. В журнале, опять-таки по выражению Фрейлиграта, «стали разводись тоску по родине», которая торопилась окунуться в «либеральный унтер-офицерский обман». Но тем быстрее процвел еженедельник Кинкеля; он сразу убил маленькую рабочую газету «Новое время», издававшуюся Эдгаром Бауэром по поручению рабочего просветительного союза. «Новое время» существовало благодаря тому, что типография оказывала ему кредит; газета поэтому была обречена на гибель, когда Кинкель предложил типографии более прибыльный и солидный заказ на печатание «Германа». Эта проделка не встретила единодушного сочувствия даже среди буржуазных эмигрантов; фритредер Фаухер образовал даже финансовый комитет, чтобы продолжать издание «Нового времени», что и произошло, причем только газета изменила свое название на «Народ». Редактирование принял на себя Элард Бискамп, кургессенский эмигрант. Он сотрудничал раньше из своей провинции в «Новом времени», а теперь отказался от места учителя, чтобы посвятить все свои силы возрожденной газете.

Вместе с Либкнехтом Бискамп тотчас же обратился к Марксу с предложением сотрудничества. Маркс никаких связей с рабочим просветительным союзом после разрыва в 1850 г. не поддерживал. Он был даже недоволен, когда Либкнехт лично для себя возобновил эту связь, хотя взгляд Либкнехта, что рабочая партия без рабочих нечто противоречивое, по существу заключал в себе много верного. Все же вполне понятно, что Маркс не мог так скоро отделиться от всех дурных воспоминаний и «озадачил» делегацию, посланную к нему от союза, заявлением, что он и Энгельс сами себя назначили представителями пролетарской партии и такое их положение скреплено той всеобщей и исключительной ненавистью, какую питают к ним все партии старого мира.

Сначала Маркс отнесся очень сдержанно и к предложению сотрудничать в «Народе». Он был совершенно согласен, что не следует предоставлять Кинкелю свободу действий, и был доволен, что Либкнехт участвовал в редактировании газеты вместе с Бискампом; но сам он не желал сотрудничать ни в маленькой газетке, ни вообще в каком-либо партийном органе, не редактируемом им самим или Энгельсом. Он обещал, впрочем, оказать содействие распространению газеты, предоставлять ей для использования напечатанные в «Трибуне» свои статьи и давать устные сведения и указания. Энгельсу же он написал, что считает «Народ» праздной затеей, какими в свое время были парижский «Форвертс» и «Немецкая брюссельская газета». Может наступить момент, когда будет для них весьма важно иметь в своем распоряжении лондонскую газету. Бискамп тем более заслуживал поддержки, что он работал в газете безвозмездно.

Но Маркс был слишком боевой натурой, чтобы не принять деятельное участие в «праздной» газете, когда она стала мешать проискам Кинкеля. Он затратил много сил и времени на поддержку газеты, не столько сотрудничеством в ней — оно, по словам Маркса, свелось к нескольким небольшим заметкам, — сколько тем, что обеспечил материальные условия этому органу, выходившему к тому же в размере четырех страниц большого формата, и дал ему возможность кое-как просуществовать. Все, кто только мог внести свою лепту из числа немногих партийных друзей, и в первую очередь Энгельс, были привлечены к делу. Энгельс усердно сотрудничал и пером, писал в «Народе» военные статьи об итальянской войне и даже поместил там ценную статью о только что вышедшем научном труде своего друга; третья и последняя часть статьи, впрочем, уже больше не попала туда. К концу августа газета прекратила свое существование, и практическим результатом усилий Маркса было то, что владелец типографии, где она печаталась, некий Фиделио Голлингер, потребовал с Маркса уплаты за непокрытые расходы по печатанию. Это требование было, конечно, совершенно необоснованное, но «так как банда Кинкеля только и ждала такой истории, чтобы поднять скандал, а весь персонал, окружавший газету, был неподходящим для того, чтобы фигурировать на суде», то Марксу пришлось откупиться приблизительно 5 фунтами стерлингов.

Несравненно больших жертв и забот стоило ему другое наследство, также оставленное ему «Народом». 1 апреля 1859 г. Карл Фохт разослал из Женевы лондонским эмигрантам, и в том числе Фрейлиграту, программу поведения германской демократии в итальянской войне. Он приглашал их сотрудничать в духе этой программы в новом швейцарском еженедельнике. Фохт был племянником братьев Фоллен, которые играли заметную роль в студенческом движении; во франкфуртском Национальном собрании он вместе с Робертом Блюмом был лидером левой, и в последние минуты умирающего парламента был даже назначен одним из пяти имперских регентов. Теперь он занимал в Женеве кафедру профессора геологии и являлся вместе с Фаци лидером женевских радикалов, был депутатом от Женевы в швейцарском сословном совете. В Германии он поддерживал память о себе усердной агитацией в пользу умеренного естественнонаучного материализма, который впадал в ряд заблуждений, как только переходил в область истории. Фохт излагал свои воззрения «с мальчишеской шаловливостью», как метко выразился Руге, и любил дразнить филистеров циничными словечками. Но когда он дошел до фраз вроде следующей: «Мысли находятся в таком же отношении к мозгу, как желчь к печени или моча к почкам», то даже его ближайший единомышленник Людвиг Бюхнер восстал против подобных приемов просвещения народа.

Фрейлиграт просил Маркса высказать свое суждение о политической программе Фохта и получил лаконический ответ: «Болтовня». Несколько подробнее Маркс писал о программе Фохта Энгельсу: «Германия отказывается от своих внегерманских владений. Не оказывает поддержки Австрии. Французский деспотизм преходящий, австрийский — длительный. Обоим деспотам предоставляется истечь кровью (заметна даже некоторая склонность к Бонапарту). Германия сохраняет вооруженный нейтралитет. О революционном движении, как то знает Фохт из наилучших источников, нечего и думать при нашей жизни. В результате, как только Австрия будет разрушена Бонапартом, начнется само собой имперско-регентское умеренное национал-либеральное течение в нашем отечестве, и Фохт еще, пожалуй, сделается прусским придворным шутом». Подозрения, на которые Маркс намекал уже в этих строках, превратились у него в уверенность, когда Фохт издал пока еще не задуманный им еженедельник, а лишь «Очерки современного положения Европы»; духовная связь этой книги с бонапартовскими лозунгами была несомненная.

Кроме Фрейлиграта, Фохт обратился также к Карлу Блинду, баденскому эмигранту, который был в дружбе с Марксом с революционных годов, и напечатал статью в «Новом рейнском обозрении». Блинд не принадлежал, однако, к ближайшим единомышленникам Маркса, а был одним из тех «серьезнейших» республиканцев, для которых «баденский кантон» все еще являлся пупом земли. Энгельс любил подшучивать над этими «государственными мужами», убеждения которых, при всей их мрачной возвышенности, сводились обыкновенно к неизмеримому преклонению перед собственным «я». Блинд стал разоблачать Марксу изменнические происки Фохта и утверждал, что у него имеются доказательства, что Фохт получил от Бонапарта субсидию на агитационные цели. Он хотел подкупить одного южнонемецкого писателя за 30 000 гульденов, и в Лондоне им тоже были сделаны попытки подкупа: уже летом 1858 г. в Женеве, в беседе между принцем Жеромом Бонапартом и Фаци с его сотоварищами, обсуждался вопрос об итальянской войне, и русский великий князь Константин намечался даже будущим королем Венгрии.

Маркс вскользь упомянул об этих сведениях, когда его посетил Бискамп, чтобы просить его о сотрудничестве в «Народе»; при этом он прибавил, что южногерманцам свойственна манера сгущать краски. Не спросясь Маркса, Бискамп использовал кое-что из сообщенного Блиндом и написал статью с остротами в «Народе» об имперском регенте, предавшем империю; один экземпляр этого номера он послал Фохту. Фохт ответил в «Бильском торговом курьере», напечатав там «Предостережение» рабочим с изобличением «клики беженцев, которые были известны прежде среди швейцарских эмигрантов под кличкою „щеточников“ или „серной банды“», а теперь собрались в Лондоне под руководством своего предводителя Маркса, чтобы плести заговоры среди германских рабочих. Эти заговоры уже с самого начала известны континентальной тайной полиции и, наверное, вовлекут рабочих в беду. Маркс не стал волноваться из-за «этой свинской статейки» и предоставил «Народу» разделаться с нею.

Но когда, в начале июня, Либкнехт поехал в Манчестер, чтобы собрать там среди партийных друзей деньги для «Народа», он нашел в типографии газеты корректурный лист анонимной, направленной против Фохта, статьи, которая содержала в себе разоблачения Блинда; как утверждал наборщик Фегеле, статья была ему передана Блиндом в его собственноручной рукописи; на корректурном листе, кроме того, имелись поправки, сделанные рукою Блинда. Несколько дней спустя Либкнехт получил от Голлингера оттиск и послал его в аугсбургскую «Всеобщую газету», в которой корреспондировал в течение нескольких лет. Он добавил, что статья написана одним из самых уважаемых немецких эмигрантов и что имеются доказательства, подтверждающие все сообщенные в статье факты.

Когда статья эта появилась во «Всеобщей газете», Фохт предъявил обвинение в клевете. Редакция потребовала для своей защиты обещанных доказательств от Либкнехта, а тот, в свою очередь, обратился к Блинду. Но Блинд отказался вмешиваться в дела чуждой ему газеты и стал вообще оспаривать свое авторство, хотя и должен был признать, что сообщил Марксу все факты, содержавшиеся в статье, и частью даже опубликовал их в «Свободной прессе» — органе Уркварта. Маркса все это сначала совершенно не касалось, и Либкнехт заранее примирился с мыслью, что Маркс откажется от него в этом деле. Маркс, однако, приложил все старания, чтобы сорвать маску с Фохта, который притянул его за волосы к этому делу. Но и его попытки добиться сознания у Блинда разбились об упорство последнего, и Марксу пришлось удовольствоваться письменным заявлением наборщика Фегеле о том, что рукопись статьи была написана известным ему почерком Блинда и что статья была набрана и напечатана в типографии Голлингера. Это, конечно, ни в какой мере не доказывало виновность Фохта.

Но еще раньше, чем дело дошло до судебного разбирательства, в Аугсбурге возник новый спор среди лондонских эмигрантов, вызванный празднованием столетнего юбилея Шиллера 10 ноября 1859 г. Известно, как отпраздновали этот день немцы у себя на родине и на чужбине — в знак «духовного единения» всего немецкого народа, говоря словами Лассаля, и как «радостный залог его национального пробуждения». В Лондоне также собирались устроить торжество в Хрустальном дворце, и на выручку предполагали основать учреждение имени Шиллера с библиотекой и ежегодными докладами, которые должны были всегда начинаться в годовщину дня рождения Шиллера. К сожалению, фракции Кинкеля удалось захватить в свои руки все подготовления к устройству торжества, и она начала эксплуатировать их злобно-мелочным образом в свою пользу. Пригласив к участию в торжестве одного из чиновников прусского посольства, составившего себе очень плохое имя в дни процесса кёльнских коммунистов, фракция Кинкеля старалась отпугнуть пролетарские элементы эмиграции. Некий Бетцих, который писал под именем Бета и был как бы литературным подручным Кинкеля, напечатал статью в журнале Gartenlaube с безвкуснейшей рекламой своему хозяину; он столь же безвкусным образом высмеял в этой статье членов рабочего просветительного союза, которые также собирались принять участие в шиллеровском празднике.

Маркс и Энгельс были ввиду этого весьма огорчены, что Фрейлиграт согласился выступить в Хрустальном дворце в качестве юбилейного поэта, наряду или после Кинкеля, выступавшего юбилейным оратором. Маркс предостерегал своего старого друга от всякого участия в «демонстрации Кинкеля». Фрейлиграт соглашался, что организация юбилея подозрительная и, быть может, имеет целью лишь удовлетворить чьему-либо тщеславию; но он считал, что ему, как немецкому поэту, неудобно держаться совершенно в стороне. Ему казалось, что это даже не требует доказательств и что при шиллеровских торжествах дело, в конце концов, не в побочных целях какой-либо фракции, если бы даже таковые и имелись. Во время подготовки празднества Фрейлиграт сделал, однако, «любопытные наблюдения» и признал (несмотря на укоренившуюся в нем глупую привычку рассматривать людей и вещи с их лучшей стороны), что Маркс был прав в своем предостережении. Но он все же утверждал, что своим присутствием и участием более успешно разбил некоторые планы, чем если бы держался в стороне.

Но Маркс с этим не соглашался так же, как и Энгельс, который бросил по адресу Фрейлиграта гневные упреки в «поэтическом тщеславии и литераторской навязчивости, соединенной с низкопоклонничеством». Это было, однако, преувеличено. Тогдашнее шиллеровское торжество не было обычной праздничной шумихой немецких буржуев в честь своих мыслителей и ученых, пролетающих, подобно журавлям, над их ночными колпаками. Оно нашло отклик и среди крайних левых.

Когда Маркс стал жаловаться Лассалю на Фрейлиграта, Лассаль ответил: «Возможно, что Фрейлиграту лучше бы не присутствовать на празднике. Но, во всяком случае, хорошо, что он сочинил кантату. Она лучшее из всего, что написано было для юбилея». В Цюрихе Гервег сочинил праздничную песню, а в Париже Шили произнес торжественную речь. В Лондоне рабочий просветительный союз тоже принял участие в празднествах Хрустального дворца, а чтобы успокоить свою политическую совесть он устроил накануне торжество в честь Роберта Блюма, на котором выступил с речью Либкнехт. В Манчестере же устроителем торжества был один юный поэт из Вупперталя, Зибель, причем Энгельс, дальним родственником которому он приходился, нисколько не сердился на него за это. Ом написал только Марксу, что сам он тут ни при чем, но что Зибель составил эпилог: «Конечно, обычная декламация, но довольно приличная»; «кроме того, этот шалопай режиссировал „Лагерь Валленштейна“; я дважды был на репетиции, и если ребята наберутся храбрости, то выйдет ничего». Позднее сам Энгельс был председателем Шиллеровского института, учрежденного в Манчестере по случаю юбилея, а Вильгельм Вольф в своем завещании оставил большую сумму в пользу этого учреждения.

В те же самые дни, когда создались натянутые отношения между Фрейлигратом и Марксом, окружной суд в Аугсбурге рассмотрел жалобу Фохта против «Всеобщей газеты». Жалоба Фохта была оставлена без последствий с возложением на него судебных издержек, но это юридическое поражение превратилось для него в нравственное торжество. Обвиняемые редакторы не смогли представить никаких доказательств подкупа Фохта и занялись «политически безвкусной болтовней», по слишком мягкому выражению Маркса; поведение их заслуживало самого резкого осуждения не только с политической, но и с нравственной точки зрения. Им удалось выиграть дело благодаря тому, что они отстаивали положение, будто честь политического противника не находится под защитой закона. Неужели, спрашивали они, баварские суды станут на защиту прав того человека, который ожесточенно нападал на баварское правительство и должен был жить за границей из-за своих революционных происков? Вся социал-демократическая партия Германии, которая за одиннадцать лет до того освятила свои первые мечты о свободе убийством генералов Лаура, Гагерна и Ауэрсвальда и князя Лихновского, разразилась бы настоящим ликованием, если бы обвиняемые редакторы были осуждены. Если попытка Фохта увенчается успехом, то открывается утешительная перспектива, что в скором времени пред аугсбургским окружным судом выступят в качестве жалобщиков также Клапка, Кошут, Пульский, Телецкий, Мацини.

Несмотря на эти гнусные приемы или, скорее, именно благодаря им, такая защита подействовала на судей. Их юридическая совесть не настолько заглохла, чтобы оправдать обвиняемых, которые не представили со своей стороны никаких доказательств; но все же ее не хватало на то, чтобы признать правым человека крайне ненавистного как баварскому правительству, так и баварскому населению. Они поэтому ухватились за спасительную мысль, подсказанную им прокурором, и передали дело по формальным основаниям в суд присяжных, который тем вернее осудил бы Фохта, что в этом суде не допускается никакое доказывание истинности и присяжные не обязаны приводить обоснования своего приговора.

Если Фохт не пустился в эту неравную игру, то его не следует за это винить. Он, напротив того, имел основание возликовать в блеске двойного мученичества: его не только заподозрили без всякого основания, но и отказали ему в признании его права. Некоторые побочные обстоятельства еще более способствовали его торжеству. Получилось весьма тягостное впечатление, когда его противники по суду представили письмо Бискампа, в котором этот первый публичный обвинитель Фохта сам сознавался, что у него нет действительных доказательств, высказывал лишь неопределенные догадки и заканчивал вопросом, не назначит ли его «Всеобщая газета» своим вторым лондонским корреспондентом наряду с Либкнехтом после прекращения им издания «Народа». И редакция «Всеобщей газеты» продолжала еще и после окончания процесса молоть прежний вздор, говоря, что Фохт осужден своими же людьми, Марксом и Фрейлигратом, а давно известно, что Маркс более проницательный и последовательный мыслитель, чем Фохт, и что Фрейлиграт стоит выше его в нравственно-политическом отношении.

Уже в письменных объяснениях, которые представил суду редактор Кольб, Фрейлиграт назван был сотрудником «Народа» и одним из обвинителей Фохта. Кольба ввело в заблуждение письменное, не вполне ясное заявление Либкнехта в этом смысле. Но когда в Лондоне был получен номер «Всеобщей газеты» с отчетом о процессе, Фрейлиграт послал в газету краткое заявление, что он никогда не состоял сотрудником «Народа» и что его имя было названо в числе обвинителей Фохта без его ведома и согласия. Из этого заявления были сделаны неприятные выводы ввиду того, что Фохт принадлежал к интимным друзьям Фаци, от которого зависело положение Фрейлиграта в швейцарском банке. Эти выводы были бы, однако, лишь в том случае справедливы, если бы у Фрейлиграта было обязательство выступить против Фохта. Но об этом не было и речи. Фрейлиграт до того вообще мало интересовался этим делом и имел полное право не желать, чтобы Кольб прикрывался его именем, когда дело приняло плохой оборот. Конечно, из лаконически-сухого заявления Фрейлиграта можно было косвенно вычитать отказ от Маркса; сам Маркс удивлялся, что в заявлении ничем не предотвращена видимость личного разрыва с ним и публичного отречения от партии. Это объяснялось, однако, некоторым недовольством Фрейлиграта: Маркс хотел запретить ему из партийных соображений опубликовать безобидную поэму, составленную им в честь Шиллера, но, с другой стороны, требовал немедленного его вмешательства в спор, затеянный Марксом, хотя никто его к тому не принуждал.

Злонамеренная видимость подчеркивалась еще и тем, что одновременно и Блинд напечатал во «Всеобщей газете» заявление, в котором он хотя и «безусловно осуждал» политику Фохта, но категорически отрицал свое авторство статьи против Фохта. Он приложил к письму два свидетельских показания: в одном Фиделио Голлингер называл «злостной выдумкой» утверждение Фегеле, будто брошюра о Фохте была напечатана в его типографии и составлена Блиндом; во втором наборщик Вихе подтверждал правильность заявления Голлингера.

Ко всему этому прибавилось новое неприятное обстоятельство, и оно еще более раздуло ссору между Фрейлигратом и Марксом. Как раз в это время появилась в Gartenlaube статья Беты, в которой этот литературный поденщик Кинкеля превознес напыщенным стилем поэтические дарования Фрейлиграта и закончил статью низкой бранью по адресу Маркса. Этот злополучный виртуоз ядовитой злобы, писал Бета, отнял у Фрейлиграта голос, свободу и характер. Поэт перестал творить, с тех пор как его коснулось дыхание Маркса.

Все это, однако, после некоторого препирательства в переписке между Фрейлигратом и Марксом погрузилось в море забвения вместе с тревожным 1859 г. Но с наступлением нового года старые распри снова выплыли наружу, точно бравый Фохт хотел подтвердить старую поговорку: «Осел идет и на лед, когда ему становится хорошо».

Интермедия

К новому году Фохт напечатал книгу под заглавием «Мой процесс против „Всеобщей газеты“». В ней помещен был стенографический отчет о разбирательстве дела в аугсбургском окружном суде и ряд заявлений вместе с прочими документами, появившимися в свет при споре. Весь материал помещен был в книге полностью и в дословной передаче.

Среди прочего перепечатана была и старая болтовня Фохта о «серной банде», впервые появившаяся в «Бильском торговом курьере». Маркс изображался в ней как глава шайки вымогателей, которая существовала тем, что компрометировала «людей, живших на родине», и они должны были платить ей за молчание. «Не одно, а сотня писем, — буквально писал Фохт, — была послана этими людьми в Германию. В каждом из этих писем они откровенно заявляли, что огласят тот или иной акт участия в революции, если им не пришлют к известному времени и по указанному адресу определенную сумму денег». Это была наихудшая, но далеко не единственная клевета, выдвинутая Фохтом против Маркса. Несмотря на всю свою очевидную лживость, изложение было настолько переплетено с полуправдой из истории эмиграции, что требовалось точное знакомство со всеми подробностями, чтобы с первого взгляда не быть ошеломленным этой басней. А между тем менее всего можно было предположить такое знакомство с эмиграцией у немецких филистеров.

Книга Фохта обратила на себя действительно большое внимание, и германская либеральная пресса восторженно приветствовала ее. «Национальная газета» посвятила ей две большие передовые статьи, которые сильно взволновали семью Маркса, когда газета получена была в Лондоне; особенно тяжело была потрясена жена Маркса. Так как самой книги Фохта нельзя было достать в Лондоне, то Маркс обратился к Фрейлиграту с запросом, не получил ли он экземпляр от своего «друга» Фохта. Фрейлиграт обиженно ответил, что Фохт не его «друг» и что у него нет экземпляра книги.

Марксу было ясно с самого начала, что необходимо ответить Фохту, хотя он вообще был мало склонен отвечать на такую сплошную брань. Он считал, что печать имеет право оскорблять писателей, политиков, актеров и других общественных деятелей. Еще раньше, чем книга Фохта была получена в Лондоне, Маркс решил начать судебное преследование против «Национальной газеты». Она обвиняла его в ряде преступных и позорных деяний и пред такой публикой, которая из партийных предубеждений была вообще склонна верить величайшим небылицам, а кроме того, не имела никакого материала для правильного суждения лично о нем ввиду его одиннадцатилетнего отсутствия в Германии. Маркс руководствовался при этом не только политическими соображениями, а считал своим долгом перед женой и детьми возбудить судебное преследование против «Национальной газеты» за ее оскорбительные для его чести обвинения. Кроме того, он собирался дать и литературную отповедь Фохту.

Прежде всего Маркс сосчитался с Блиндом. Он все еще предполагал, что у Блинда есть улики против Фохта, но он их прячет из кумовства, считая себя, как вульгарный демократ, связанным обязательствами перед другим вульгарным демократом. По-видимому, однако, Маркс заблуждался в этом отношении, и Энгельс был на более правильном пути, предполагая, что Блинд высосал из пальца подробности о попытках подкупа со стороны Фохта, из ребяческого желания придать себе важности; когда же дело приняло неприятный оборот, он немедленно ударил отбой, но при этом еще глубже завяз в болоте. 4 февраля Маркс отправил написанное по-английски открытое письмо редактору «Свободной прессы»; в этом письме он назвал гнусной ложью заявления Блинда, Вихе и Голлингера о том, что анонимная брошюра не была напечатана в типографии Голлингера, а Карла Блинда гнусным лжецом. Пусть он привлечет его за оскорбление к английскому суду, если почувствует себя задетым этим обвинением. Но Блинд благоразумно воздержался от обращения к суду и попытался выпутаться из всей этой истории тем, что поместил во «Всеобщей газете» длинное объяснение, в котором резко высказывался против Фохта и намеками говорил о его подкупности, но все же по-прежнему отрицал, что он автор брошюры.

Но Маркс этим совершенно не удовольствовался. Ему удалось возбудить дело в мировом суде против наборщика Вихе и получить от него показание с подпиской о присяге: Вихе на этот раз подтверждал, что он видел сам в типографии Голлингера набор брошюры, перебранный для перепечатки в «Народе», а также сделанные рукой Блинда многочисленные исправления на корректурном листе; затем, что его прежнее показание у него выманили Голлингер и Блинд, причем Голлингер обещал ему денежную награду, а Блинд уверил его в своей благодарности в будущем. Это показание устанавливало по английским законам подсудность Блинда, а Эрнст Джонс брался за то, чтобы на основании показания Вихе получить приказ об аресте Блинда; но он добавил, что если дело будет возбуждено, то обвинение уже нельзя будет взять обратно, так как речь идет об уголовном преступлении. И он сам, как адвокат, подвергся бы уголовной ответственности, если бы стал после того пытаться окончить дело мирным путем.

Но Маркс не пожелал зайти так далеко из соображений относительно семьи Блинда. Он послал письменное показание Вихе Луи Блану, который был дружен с Блиндом, и написал ему, что очень бы жалел — не из-за самого Блинда, который вполне заслужил этого, а из-за его семьи, — если бы вынужден был начать уголовное преследование против Блинда. Это произвело должное действие. 15 февраля 1860 г. в «Дейли телеграф», которая также перепечатала у себя клеветнические нападки «Национальной газеты», появилась заметка, в которой некий Шебль, домашний друг Блинда, называл себя автором брошюры против Фохта. Несмотря на всю прозрачность этого маневра, Маркс удовольствовался им, так как с него тем самым снималась всякая ответственность за содержание брошюры.

Прежде чем выступить против самого Фохта, Маркс старался примириться с Фрейлигратом. Он послал ему свое заявление против Блинда в «Свободной прессе» и письменные показания Вихе, но не получил от него ответа. Тогда он обратился к нему в последний раз, чтобы указать, как важно дело Фохта для исторического оправдания партии и для ее будущего положения в Германии. Он старался опровергнуть все упреки, которые ему мог бы сделать Фрейлиграт; «если я чем-нибудь и согрешил против тебя, то всегда готов признать свою ошибку. Ничто человеческое мне не чуждо». Он хорошо понимает, писал Маркс, что для Фрейлиграта, в его теперешнем положении, дело это только противно, но Фрейлиграт должен понять, что нельзя, чтобы он оставался совершенно в стороне. «Мы оба знаем, что, каждый по-своему и пренебрегая своими частными интересами, мы из самых чистых мотивов держали много лет высоко над головами филистеров знамя pour la classe la plus laborieuse et la plus misérable[3], и было бы мелочным грехом перед историей, если бы мы разошлись друг с другом из-за пустяков. Я уверен, что все недоразумения разъяснятся». Письмо заканчивалось уверениями в искренней дружбе.

Фрейлиграт пожал протянутую ему руку, но не с такой сердечностью, с какой протянул ему ее «бессердечный» Маркс. Он ответил, что и не собирался изменить à la classe la plus laborieuse et la plus misérable, которому всегда был верен, и вместе с тем желает сохранить личные связи с Марксом, как с другом и партийным единомышленником. Но он прибавил к этому: «В течение последних семи лет (с того времени, как прекратил свое существование союз коммунистов) я стоял далеко от партии, не посещал собраний, ничего не знал о партийных постановлениях и действиях. Таким образом, фактически моя связь с партией давно уже прекратилась; мы оба никогда не обманывались на этот счет, и между нами существовало как бы молчаливое соглашение. Мне это было только приятно. Как всякий поэт, я по своей природе нуждаюсь в свободе. Партия тоже клетка, и лучше поется, даже для партии, когда чувствуешь себя на свободе, а не в клетке. Я был поэтом пролетариата и революции прежде, чем стал членом союза и членом редакции „Новой рейнской газеты“. Поэтому я хочу и в будущем быть самостоятельным, слушаться только самого себя и всецело сам располагать собою». В этом объяснении Фрейлиграта ярко сказалось его старое отвращение к мелочным приемам политической агитации. Ему мерещилось даже то, чего не существовало: собраний, которых он не посещал, постановлений и речей, о которых он ничего не знал, на самом деле никогда и не было.

Маркс указал на это в своем ответе. Выяснив еще раз все другие недоразумения, которые еще могли возникнуть, он писал, примыкая к любимому словечку Фрейлиграта: «Все же нам больше подобает лозунг: плевать на филистера, чем быть под его пятой. Я откровенно высказал свой взгляд, и ты, надеюсь, по существу разделяешь его. Я постарался затем выяснить, что под словом „партия“ я разумею не умерший восемь лет тому назад союз или упраздненную двенадцать лет тому назад редакцию газеты. Говоря о партии, я имел в виду партию в широком историческом смысле». Эти верные слова подействовали примиряющим образом, так как в широком историческом смысле Маркс и Фрейлиграт были действительно единомышленниками, что бы ни разъединяло их в остальном. И слова эти делают Марксу тем больше чести, что после гнусных нападок Фохта он имел право ожидать, что Фрейлиграт публично устранит всякую тень своей общности с Фохтом. Но Фрейлиграт ограничился тем, что возобновил дружеские отношения с Марксом. В остальном он упорно держался в стороне, и Маркс облегчал ему это тем, что по возможности избегал вмешивать в дело имя Фрейлиграта.

Совершенно по-иному разыгралось столкновение, происшедшее между Марксом и Лассалем из-за дела Фохта. Маркс писал Лассалю в последний раз в ноябре предшествующего года по поводу их полемики в связи с итальянской войной, и писал, по его словам, «с грубостью мастерового»; молчание Лассаля на это письмо он объяснял поэтому тем, что Лассаль обиделся на него. После нападок «Национальной газеты» Маркс понятным образом желал иметь в Берлине своего человека и просил Энгельса уладить дело с Лассалем, который, по сравнению с другими, все-таки является «лошадиной силой». Это относилось к тому, что некий прусский ассесор Фишель отрекомендовался Марксу как последователь Уркварта и предложил свои услуги для всякого рода поручений в немецкой прессе. Лассаль, которому Фишель передал поклон от Маркса, не пожелал и знать этого «неспособного и невежественного субъекта»: как бы ни вел себя в Лондоне этот человек, вскоре после того погибший от несчастного случая, в Германии он, во всяком случае, принадлежал к литературной лейб-гвардии герцога фон Кобурга, который справедливо пользовался самой плохой репутацией.

Прежде чем Энгельс взялся за исполнение данного ему поручения относительно Лассаля, сам Лассаль написал Марксу. Он объяснял свое долгое молчание недостатком времени и энергично требовал какого-нибудь воздействия в «высшей степени неприятной истории» с Фохтом, так как она производит сильное впечатление на общество; конечно, россказни Фохта не повредят Марксу в глазах тех, которые его знают, но им могут поверить незнающие его, так как вся история искусно пересыпана полуправдивыми сведениями, и потому неизощренный глаз может принять их за полную правду. Лассаль выдвигал в особенности два пункта. Во-первых, сам Маркс тоже отчасти виноват: он принял всерьез такого жалкого враля, каким оказался, по крайней мере впоследствии, Блинд, и поверил на слово его тягчайшим обвинениям против Фохта. Если у Маркса нет других доказательств, то он должен начать свою защиту с того, чтобы взять обратно свои обвинения Фохта в подкупности. Лассаль признавал, что для этого нужно уметь преодолеть себя. Чрезвычайно трудно отнестись с полной справедливостью к человеку, который безмерно и несправедливо нападает на тебя, но Маркс должен дать это доказательство своей добросовестности, если не желает с самого начала сделать недействительной свою защиту. Затем Лассаль резко обрушился на Либкнехта по поводу его сотрудничества в столь реакционной газете, как «Всеобщая газета», говоря, что это вызовет в публике бурю удивления и недоброжелательства по отношению к партии.

Когда Маркс получил письмо Лассаля, у него еще не было книги Фохта и он не мог составить себе правильного взгляда на положение дела. Но ему, конечно, мало пришлось по вкусу предложение начать с восстановления чести Фохта, относительно бонапартистских происков которого у него были и другие свидетельства, кроме россказней Блинда. Маркс не мог согласиться также и с резким осуждением деятельности Либкнехта в «Всеобщей газете». Он, конечно, менее всего был другом этой газеты и, напротив того, сильно враждовал с нею во времена обеих рейнских газет, но при всей своей «контрреволюционности» аугсбургская газета допускала самые различные взгляды во внешней политике. В этом отношении «Всеобщая газета» занимала исключительное положение в германской печати.

Маркс ответил в очень недовольном тоне, что «Всеобщая газета» для него — то же самое, что и «Народная газета», и что он собирается возбудить преследование против «Национальной газеты», а также написать статью против Фохта и в предисловии заявить, что мнение немецкой публики ему безразлично. Этим вырвавшимся в минуту досады словам Лассаль придал слишком большое значение; он возмутился тем, что Маркс поставил на одну доску обыденно демократическую «Народную газету» с «самой позорной и пользующейся дурной славой» газетой в Германии. Но главным образом он предостерегал Маркса от возбуждения судебного преследования против «Национальной газеты» — по крайней мере до тех пор, пока не появится его литературное опровержение Фохта, и в заключение выражал надежду, что Маркс не обидится на его письмо, а поймет, что оно вызвано «честной и сердечной дружбой».

Но Лассаль ошибся в своих ожиданиях. Маркс написал об этом письме Энгельсу в самых резких выражениях и выдвинул против Лассаля даже те «официальные обвинения», которые в свое время привез в Лондон Леви. Правда, он делал это в такой форме, точно хотел доказать, что не отнесся к ним с преждевременным недоверием, и что эти «официальные обвинения» и другие сплетни о Лассале не могли ввести его в заблуждение. Характер сплетен был, однако, таков, что Лассаль не мог признать особой заслуги Маркса в равнодушии к ним, и отомстил достойным образом, прекрасно и убедительно изобразив самоотверженность и верность, которые проявил в дни самой свирепой реакции по отношению к рейнским рабочим.

Маркс отнесся к Лассалю совершенно иначе, чем к Фрейлиграту, но и Лассаль поступил иначе, чем Фрейлиграт. Он дал совет Марксу по своему разумению и совести, а когда его совет был отвергнут, он все-таки продолжал оказывать свою помощь на деле.

Господин Фохт

Предостережение Лассаля, советовавшего не обращаться к прусским судам, вскоре оправдалось. При посредстве Фишеля Маркс поручил советнику юстиции Веберу представить его жалобу против «Национальной газеты» в тамошний городской суд, но не достиг даже того, чего удалось добиться Фохту в аугсбургском окружном суде, то есть даже рассмотрения своей жалобы.

Городской суд постановил отклонить жалобу за отсутствием состава преступления, так как оскорбительные выражения не были самостоятельно придуманы «Национальной газетой», а являлись «только цитатами сказанного другими лицами». Эта плоская глупость была отвергнута даже следующей инстанцией, но та отличилась еще большим тупоумием: она высказалась в том смысле, что Маркса не оскорбили, изобразив его «обуздывающим и рассудительным» главой шайки вымогателей и фальшивомонетчиков. Высший суд не нашел «судебной ошибки» в такой изумительной мотивировке, и, таким образом, жалоба Маркса была отвергнута во всех инстанциях.

Ему оставалось заняться литературным опровержением Фохта, и на это ушел почти весь год. Для опровержения всех наветов и мелочных сплетен, выдвинутых против него Фохтом, понадобилась обширная переписка с тремя странами света. Только 17 ноября 1860 г. Маркс закончил книгу, которую просто озаглавил: «Господин Фохт». Она — единственное из его произведений, которое до сих пор еще не появилось в новом издании и сохранилось лишь в немногих экземплярах. Это объясняется тем, что при своем значительном объеме в двенадцать листов убористой печати — при обычном наборе, по словам самого Маркса, они заняли бы вдвое больше места — оно нуждается теперь еще и в обширном комментарии для выяснения всех заключающихся в нем намеков и всех отношений, которых оно касается.

Но подобный труд не оправдал бы себя. Многие из эмигрантских историй, в которых Марксу приходилось разбираться, так как его вынуждала к этому нападающая сторона, ныне справедливо забыты. Трудно также отделаться от чувства неловкости, читая, как Маркс защищается против клеветнических нападок, которые не могут запятнать даже края его подошв. Наряду с этим книга может доставить редкое наслаждение любителю литературы. На первой же странице Маркс выдвигает тему, которую разрабатывает с остроумием Шекспира, — тему о «прототипе Карла Фохта, бессмертном сэре Джоне Фальстафе, ничуть не пострадавшем в объеме плоти при своем зоологическом возрождении». В развитии своей темы Маркс сумел уберечься от всякого однообразия; его огромная начитанность в старой и новой литературе готовила ему стрелу за стрелою, и он со смертоносной меткостью попадал ими в наглого клеветника.

«Серная банда» была просто-напросто небольшим товариществом веселых студентов, которые после неудачи баденско-пфальцкого восстания зимою 1849/50 г. очаровывали женевских красавиц своим бесшабашным весельем и пугали швейцарских буржуев своими выходками; общество это распалось лет за десять до того. Безобидную жизнь студентов весело изобразил один из участников компании, Сигизмунд Боркгейм, сделавшийся с тех пор зажиточным купцом лондонского Сити; живые описания Боркгейма Маркс изложил в первой же главе своего сочинения. В лице Боркгейма он обрел верного друга. Ему вообще оказывали помощь многие эмигранты не только в Англии, но также во Франции и в Швейцарии, даже те, которые были ему далеки и которых он даже не знал, как, например, Иоганн Филипп Беккер, испытанный в борьбе ветеран швейцарского рабочего движения.

Невозможно, однако, перечислить в подробностях, как Маркс разоблачал все подвохи и сплетни Фохта, так что от них не осталось и жалкой крошки. Более важным был тот уничтожающий удар, который нанес Маркс, доказав, что пропаганда Фохта — как по своему вероломству, так и по своему невежеству — отголосок лозунгов, данных лже-Бонапартом. В бумагах Тюильри, опубликованных правительством национальной обороны после падения Второй империи, найдена была расписка на 40 000 франков, которые Фохт получил в августе 1859 г. из секретного фонда Бонапарта: деньги были даны чрез посредство венгерских революционеров, если принять более мягкое для Фохта толкование. Фохт особенно дружил с Клапкой и не понял того, что отношение германской демократии к Бонапарту было иным, чем отношение венгерской демократии. Последней могло быть дозволено то, что для первой являлось постыдной изменой.

Но как бы ни обстояло дело с происками Фохта и если бы даже он не получил наличными деньги из Тюильри, все же Маркс привел самые решительные и неопровержимые доказательства того, что пропаганда Фохта находилась в полной гармонии с бонапартовскими лозунгами. Эти главы бросают ослепительный свет на тогдашнее европейское положение и являются самыми ценными в книге; в них есть много поучительного и для нашего времени. Лотар Бухер, относившийся тогда скорее враждебно, чем дружественно, к Марксу, назвал эти главы при появлении книги сокращенным курсом современной истории. А Лассаль, со свойственной ему искренностью, признал, что считает теперь вполне оправданным и естественным, если Маркс убежден в подкупности Фохта. Самую книгу Лассаль приветствовал, как «мастерское во всех отношениях произведение». Энгельс ставил книгу о Фохте даже выше «Восемнадцатого брюмера», — говоря, что она гораздо проще по стилю и столь же блестящая и что это вообще лучшая из всех полемических работ, написанных Марксом. Исторически самой значительной из его полемик книга о Фохте, однако, не сделалась; она все более исчезала в тени, а «Восемнадцатое брюмера» и полемическая статья против Прудона все более выдвигались на свет. Это объясняется отчасти незначительностью содержания: все дело Фохта — сравнительно ничтожный эпизод; но отчасти причина заключается в великом искусстве Маркса и в его маленьких слабостях.

Ему не дано было спуститься до той низкой ступени полемики, на которой можно убедить филистеров, хотя основная задача его была именно в том, чтобы разбить наголову предрассудки буржуазных кругов. Книга его, однако, убе дила только «всех значительных людей», как наивно, но удачно выразилась в своем письме жена Маркса; другими словами, она убедила тех, которым вообще не приходилось доказывать, что Маркс не разбойник, каким его хотел изобразить Фохт, но которые обладали достаточным вкусом и пониманием, чтобы оценить литературные достоинства книги. «Даже старый враг Руге называл ее занимательной басней», — писала г-жа Маркс. Но для отечественных пошляков книга Маркса была мало доступна и едва ли проникла в их круги; еще во времена закона о социалистах такие претенциозные писатели, как Бамбергер и Трейчке, вытаскивали на свет «серную банду» Фохта как свидетельство против немецкой социал-демократии.

К этому присоединилась обычная неудача, преследовавшая Маркса во всех делах, — на этот раз не без его собственной вины. Энгельс настаивал на том, чтобы книга о Фохте была напечатана и издана в Германии, что было уже возможно при тогдашнем положении печати; Лассаль также это советовал. Он, впрочем, имел в виду только то, что это обойдется дешевле, между тем как Энгельс выдвигал более веские соображения: «Мы уже сто раз проделывали опыт с эмигрантской литературой, и всегда это ни к чему не приводило; только бросаешь на ветер труд и деньги, и в результате — одна досада. Какая польза от ответа Фохту, если никто его не прочтет». Но Маркс настоял на том, чтобы печатание работы было передано одному молодому немецкому издателю в Лондоне на условии одинакового участия в прибылях и убытках, причем ему уплачивалось 25 фунтов стерлингов в виде задатка на расходы по печатанию; эта сумма составилась из 12 фунтов от Боркгейма и 8 фунтов, внесенных Лассалем. Новая фирма оказалась, однако, весьма шаткой; она не только не устроила доставку книг в Германию, но скоро прекратила свое существование. Маркс не получил ни гроша назад из своего задатка, и ему пришлось еще столько же приплатить по иску одного из компаньонов издателя. Он не позаботился о том, чтобы облечь свой договор с издателем в письменную форму, и потому все издержки по предприятию пали на него.

Когда начался спор с Фохтом, один из друзей Маркса, Имандт, писал ему: «Не хотел бы я быть осужденным писать об этом и буду в высшей степени удивлен, если ты сочтешь возможным впутаться в эту кашу». Точно так же отговаривали Маркса русские и венгерские эмигранты. Теперь, пожалуй, можно пожалеть, что Маркс не послушался их советов. Дьявольская распря доставила ему несколько новых друзей и снова укрепила его дружественные связи с лондонским рабочим просветительным союзом, который немедленно со всей энергией стал на его сторону. Но она скорее послужила помехой, чем помощью для великого труда его жизни: она потребовала драгоценных жертв временем и силами, которые Маркс затратил без действительной пользы, и повлекла за собой тяжкие семейные заботы.

Домашние и личные дела

Еще больше, чем сам Маркс, от «ужасных неприятностей из-за гнусных нападок» Фохта страдала жена Маркса, преданная мужу всей душою. Они стоили ей многих бессонных ночей. Она долгое время мужественно все переносила и тщательно переписывала объемистую рукопись для печати, но, едва закончив работу, слегла. Приглашенный врач заявил, что она заболела оспой и что детей необходимо немедленно увести из дому.

Наступили ужасные дни. Детей взяли к себе Либкнехты, а Маркс вместе с Ленхен Денут приняли на себя уход за больной. Она невыразимо страдала от жгучей боли, от бессонницы, от смертельного страха за мужа, который не отходил от ее кровати, от потери всех внешних чувств, причем сознание все время не оставляло ее. Только через неделю наступил спасительный кризис благодаря тому обстоятельству, что ей дважды была сделана противооспенная прививка. И врач сказал, когда больная выздоровела, что эта ужасная болезнь имела и свои счастливые стороны. Нервное возбуждение, в котором жила госпожа Маркс в течение многих месяцев, способствовало тому, что она схватила заразу где-нибудь в лавке, в омнибусе или в другом месте; но, не случись этой болезни, ее нервное состояние привело бы к опасной нервной горячке или чему-либо подобному.

Едва только она стала выздоравливать, как сам Маркс свалился с ног; он заболел от тревоги за жену, от забот и всякого рода терзаний. В первый раз выступила в острой форме его хроническая болезнь печени. Его болезнь врач тоже приписывал постоянным волнениям. За книгу о Фохте, стоившую ему столько труда, Маркс не получил ни гроша; «Нью-йоркская трибуна» в это же время опять уменьшила наполовину его гонорар, и кредиторы снова стали осаждать дом. После своего выздоровления Маркс решился, как писала об этом его жена госпоже Вейдемейер, «совершить разбойничий набег на Голландию, страну своих отцов, табака и сыра»; он надеялся раздобыть от своего дяди хоть сколько-нибудь презренного металла.

Это письмо, помеченное 11 марта 1861 г., озарено солнечным юмором и свидетельствует о силе духа, присущей Женни Маркс не меньше, чем ее мужу. Вейдемейеры, которым жизнь в американском изгнании также причинила немалую долю забот, прислали о себе вести после долголетнего молчания, и г-жа Маркс сразу излила все свое сердце «мужественной, верной подруге по страданиям, борцу и страдалице». Она писала ей, что во всех горестях и бедах «светлая точка всей нашей жизни» — радость от детей. Семнадцатилетняя Женни очень похожа на отца: «Темные, блестящие, густые волосы и такие же темные, блестящие, нежные глаза, темный цвет кожи, как у креолки, но с настоящим английским румянцем». Пятнадцатилетняя Лаура пошла в мать: «У нее волнистые, вьющиеся темно-каштановые волосы и зеленовато-переливчатые глаза, которые постоянно светятся огнем радости». «Обе сестры отличаются поистине цветущим цветом лица, и при этом обе лишены всякого кокетства. Я даже удивляюсь им про себя — тем более что не могла бы сказать этого про их маму в молодости, когда она носила еще полудетские платья».

Но хотя обе старшие дочери доставляли родителям много радости, все же «кумиром и баловнем всего дома» была младшая дочь Элеонора, или Тесси, как ее звали дома. «Этот ребенок родился у нас в то самое время, когда нас покинул наш бедный дорогой Эдгар, и все в доме перенесли всю свою любовь, всю свою нежность к нему на его маленькую сестричку; старшие девочки окружают ее материнской заботой и попечением. Она действительно — очаровательный ребенок, прехорошенькая и всегда веселая. Особенно она отличается тем, что прелестно говорит и рассказывает. Этому она научилась у братьев Гримм, с которыми не расстается ни днем ни ночью. Мы все читаем ей до одурения эти сказки, и не дай бог пропустить хоть слово в „Снегурочке“ или другой сказке. Благодаря Гриммам она научилась не только английскому, который слышит вокруг себя, но и немецкому языку, и говорит по-немецки очень правильно, выражаясь с большой точностью. Она большая любимица Карла и своей болтовней и смехом часто отгоняет от него заботы». Затем госпожа Маркс пишет и о добром духе дома Ленхен Демут. «Спросите о ней вашего мужа; он скажет вам, какое она сокровище у меня. В течение шестнадцати лет она была нашим спутником средь бурь и непогод». Это прелестное письмо заканчивалось сообщением о некоторых друзьях, которых она, как женщина, осуждала строже, чем сам Маркс, за недостаточную преданность ее Карлу. «Я не люблю полумер», — писала она; и, руководясь этим, жена Маркса порвала все отношения с женской частью семьи Фрейлиграта.

«Разбойничий набег» на Голландию, к дяде Филиппу, был довольно удачный. Из Голландии Маркс направился в Берлин, чтобы привести в исполнение план, о котором много раз заговаривал Лассаль, и основать собственный партийный орган. Необходимость в таковом особенно сильно чувствовалась во время кризиса 1859 г., и благодаря амнистии, дарованной королем Вильгельмом в январе 1861 г., при его вступлении на престол, явилась возможность приступить к изданию. Амнистия была довольно скупая; в ней было немало ловушек и задворков, но все же она давала возможность бывшим редакторам «Новой рейнской газеты» вернуться в Германию.

В Берлине Лассаль встретил Маркса «очень дружественно», но «город был ему лично противен». Никакой высшей политики, одни дрязги с полицией и вражда между военными и штатскими. «Господствующий в Берлине тон наглый и распущенный. К палатам относятся с презрением. Даже по сравнению с соглашателями 1848 г., которые тоже уж, конечно, не были титанами, прусская палата депутатов с ее Симеонами и Винке казалась Марксу „странным смешением канцелярии и классной комнаты“. Единственными сколько-нибудь приличными фигурами среди всех этих пигмеев были на одной стороне Вальдек, а на другой — Вагонер и Дон Кихот фон Бланкенбург. Все же Марксу казалось, что он подметил общий дух свободомыслия и среди большинства публики большое недовольство буржуазной прессой; люди всех слоев считали катастрофу неизбежной. Ожидали, что на предстоявших осенью выборах безусловно будут избраны прежние соглашатели, которых король боялся, как красных республиканцев, и что борьба загорится при обсуждении новых военных кредитов. Ввиду всего этого Маркс считал, что мысль Лассаля об издании газеты заслуживает обсуждения.

Но он, конечно, думал выполнить ее совсем не так, как предполагал Лассаль. Лассаль хотел быть редактором вместе с Марксом и допускал участие Энгельса в качестве третьего редактора, при условии, однако, чтобы Маркс и Энгельс не имели больше голосов, чем он; иначе он в каждом случае окажется в меньшинстве. Такой фантастический план, превращавший газету с самого начала в мертворожденного младенца, был, вероятно, лишь вскользь набросан Лассалем во время разговора. Но это не имело значения, так как Маркс вообще не был склонен предоставить Лассалю какое-либо руководящее влияние. Ослепленный уважением, которое он снискал себе в кругах некоторых ученых благодаря своему „Гераклиту“, а в кругах паразитов — благодаря своему хорошему вину и хорошей кухней, Лассаль не подозревал — таково было мнение Маркса, — что у него дурная слава среди большой публики. „А сверх того опасна его страсть к спорам, его умозрительная философия“ (он мечтает даже написать новую гегелевскую философию второй потенции), его зараженность старым французским либерализмом, его размашистая манера письма, назойливость, бестактность и т. д. Лассаль мог бы быть полезным сотрудником, если его подчинить строгой дисциплине. Иначе он только осрамит нас». Так писал Маркс Энгельсу о своих переговорах с Лассалем, прибавив, что для того, чтобы не обидеть Лассаля, у которого он жил гостем, он отсрочил свой окончательный ответ до тех пор, пока не посоветуется с Энгельсом и Вильгельмом Вольфом. Энгельс разделял колебания Маркса и отклонил предложение Лассаля.

Весь план к тому же был воздушным замком, как это и предвидел Лассаль. Одной из ловушек прусской амнистии было то, что эмигрантам революционных лет разрешали безнаказанно возвращаться на родину в более или менее приемлемых условиях, но при этом не возвращали права отечественного гражданства, которые они, согласно прусским законам, утрачивали, пробыв более десяти лет за границей. Поэтому эмигранта, вернувшегося сегодня на родину, могли завтра же снова выслать за границу по злой прихоти какого-нибудь полицейского паши. Для Маркса дело осложнялось еще тем, что он уже за несколько лет до революции, правда под влиянием удручавшей его возни с прусской полицией, но все же на основании его собственной определенной просьбы, вышел из прусского подданства. В качестве уполномоченного им представителя Лассаль всячески старался добиться для него прав прусского гражданства. Он обхаживал с этой целью президента берлинской полиции фон Цедлица и министра внутренних дел графа Шверина, который считался столпом новой эры; но все усилия были тщетны. Цедлиц заявил, что единственное препятствие к натурализации Маркса — его «республиканские или, по крайней мере, не роялистические убеждения», а Шверин был еще менее податлив. Когда Лассаль убеждал его не продолжать «инквизиции мыслей и преследований за политические убеждения», которые он так резко порицал в своих предшественниках, Мантейфеле и Вестфалене, Шверин сухо заявил, «что в настоящее время, по крайней мере, нет никаких особых оснований, говорящих за то, чтобы разрешить натурализацию Марксу». Совершенно верно, что Маркс не мог быть терпим в таком государстве, как Пруссия; в этом отношении министры-обскуранты были правы — граф Шверин, так же как его предшественники Кюльветтер и Мантейфель.

Уехав из Берлина, Маркс побывал в рейнской провинции, посетил старых друзей в Кёльне и свою престарелую мать в Трире, доживавшую там свои последние дни, а в первых числах мая вернулся в Лондон. Он надеялся, что семья его перестанет наконец бедствовать и что ему удастся закончить свою книгу. В Берлине он после неоднократных неудач завязал сношения с «Венской прессой». Редакция обещала ему платить по одному фунту стерлингов за передовые статьи и по полуфунту за корреспонденции. По-видимому, вновь оживлялась и связь с «Нью-йоркской трибуной». Печатая его статьи, газета часто сопровождала их указаниями на их достоинства; «удивительная манера у этих янки, — говорил Маркс, — выдавать аттестаты своим собственным корреспондентам». И «Венская пресса» «тоже очень носилась с его статьями». Но все же старые долги еще не были погашены, и когда во время болезни и поездки в Германию не было никаких получек, то снова «всплыла старая дрянь». Свое новогоднее приветствие Энгельсу Маркс облек в форму проклятия и писал, что посылает новый год ко всем чертям, если он будет похож на старый.

Но 1862 г. не только уподобился своему предшественнику, а даже превзошел его своими ужасами. «Венская пресса» хотя и устраивала себе рекламу статьями Маркса, но была при этом еще более прижимиста, чем американская газета. Уже в марте Маркс писал Энгельсу: «Мне все равно, что они не печатают моих лучших статей (хотя я пишу всегда так, что их можно печатать. Но в денежном отношении немыслимо, чтобы из четырех-пяти статей печатали только одну, и одну только оплачивали. Всякий построчный писака в бесконечно лучшем положении, чем я». С «Нью-йоркской трибуной» в течение этого года прекратились вообще всякие сношения; трудно установить, в частности, почему это произошло, но общая причина заключалась в американской гражданской войне.

Хотя эта война принесла, таким образом, Марксу величайшие невзгоды, все же он приветствовал ее с живейшим сочувствием. «Не следует обманываться в том, — писал он несколько лет спустя в предисловии к своему главному научному труду, — что американская гражданская война была набатом для европейского рабочего класса, подобно тому как американская война за независимость послужила в восемнадцатом столетии таким набатом для европейских средних классов». В переписке с Энгельсом Маркс с глубоким интересом следил за ходом войны. По всем чисто военным частностям он охотно учился у Энгельса, так как считал себя невеждой в военных науках, и все, что было сказано по этому предмету Энгельсом, до сих пор полно не только исторического, но и политического интереса. Так, Энгельс осветил до глубины вопросы об армии и о милиции в следующем замечании: «Только общество, организованное и воспитанное на коммунистических началах, может приблизиться к милиционной системе, но и оно едва ли дойдет до нее». Тут оправдались — но в другом смысле, чем это сказал поэт, — слова, что мастер познается лишь в умении ограничивать себя.

Мастерство, которое Энгельс проявлял в обсуждении военных вопросов, ограничивало его общий горизонт. Наблюдая, как жалко вели войну северные штаты, он временами думал, что они потерпят поражение. «Я не верю в успехи янки, — писал он в мае 1862 г., — и дело не в их военном положении как таковом. Оно лишь результат вялости и тупости, которая проявляется на всем Севере. Где революционная энергия в этом народе? Они дают колотить себя и как бы даже гордятся колотушками, которые им достаются. Где на всем Севере хоть один признак серьезного отношения к делу? Я не наблюдал ничего подобного в Германии, даже в самые худшие времена. Янки, по-видимому, радуются больше всего тому, как они надуют своих государственных кредиторов». Так, в июле Энгельс полагал, что дело Севера проиграно, а в сентябре представители южных штатов, которые, по крайней мере, знали, чего хотят, казались ему героями по сравнению с халатностью северян.

Маркс, напротив того, непоколебимо верил в победу Севера. Он отвечал в сентябре: «Что касается янки, то я по-прежнему уверен, что Север окажется победителем… Другого способа войны, конечно, нельзя ожидать от буржуазной республики, в которой так долго царило надувательство; Юг более приспособлен к войне как олигархия, и такая олигархия, в которой вся производительная работа падает на негров, а четыре миллиона белых только пользуются их трудом. Несмотря на это, я даю голову за то, что дело обернется против них». Маркс оказался правым, предсказывая, что война в конечном итоге определится экономическими условиями, в которых живут воюющие стороны.

Эта ясность понимания тем более поразительна, что из того же письма видно, в какой гнетущей нужде жил тогда Маркс. Он пишет Энгельсу, что сделал шаг, на который не мог решиться ни до, ни после этого: он стал искать буржуазной службы и имел кой-какие виды на место в одном английском железнодорожном бюро. Дело, однако, не состоялось — он сам не знал, радоваться этому или печалиться, — из-за неразборчивости его почерка. Нужда, однако, все возрастала. Маркс все время прихварывал; кроме приступов его старой болезни печени, начались мучившие его многие годы карбункулы и фурункулы, и при полной безвыходности положения была опасность, что жена Маркса снова не выдержит и заболеет. У детей не было обуви и одежды, чтобы ходить в школу, и, в то время как их подруги веселились в этот год на всемирной выставке, они, из-за своей бедности, избегали, чтобы к ним кто-нибудь приходил в гости. Старшая дочь, уже взрослая, понимала положение родителей и очень страдала; она даже без их ведома сделала попытку готовиться к сцене.

Ввиду таких обстоятельств Маркс все более склонялся поступить так, как ему уже давно приходило в голову. Прежде он это откладывал из-за воспитания дочерей. Он хотел оставить свою обстановку в уплату домохозяину, который уже направил к нему судебного пристава, объявить себя несостоятельным должником по отношению ко всем остальным кредиторам, найти обеим старшим дочерям, при содействии знакомой английской семьи, места гувернанток, Ленхен Демут пристроить на другое место, а самому с женой и с младшими дочерьми поселиться в одном из казарменных домов, построенных для нужд беднейшего населения.

Энгельс удержал его от этого крайнего шага. Весною 1860 г. он потерял отца и занял более высокое положение в фирме «Эрмен и Энгельс», правда, с большими обязательствами в смысле представительства. Он мог даже рассчитывать, что сделается участником фирмы. Но американский кризис тяжело отзывался на делах и значительно ограничивал его доходы. В начале января 1863 г. его постигло несчастье — умерла Мэри Бэрнс, та ирландская крестьянская девушка, с которой он был в течение десяти лет связан свободной любовью. Глубоко потрясенный ее смертью, он писал Марксу: «Не могу сказать тебе, как мне тяжело. Бедная девушка любила меня всем сердцем». Маркс ответил ему — и это всего яснее показывает, как ему подступила вода к горлу, — не с тем участием, какого мог ожидать Энгельс. Он коснулся в нескольких довольно холодных словах смерти подруги Энгельса и затем перешел к подробному описанию своего отчаянного положения: если ему не удастся получить довольно значительной суммы, то его дом не продержится и две недели. Он сам признавал «чудовищно эгоистичным» говорить обо всем этом другу в такую минуту. «Но в конце концов, что мне делать. Во всем Лондоне нет ни одного человека, с кем я мог бы откровенно говорить о своем положении, а дома я разыгрываю роль молчаливого стоика, для противовеса вспышкам отчаяния с другой стороны». Энгельс был задет «холодным отношением» к его несчастью со стороны Маркса и не скрыл этого в своем ответе, причем ответил с запозданием на несколько дней. Не располагая крупными суммами, он все же сделал несколько предложений, как выручить Маркса из нужды.

Маркс также не сразу ответил, но только с целью дать успокоиться взволнованным чувствам, а не потому, что он упорствовал в своей неправоте. Он честно покаялся и только отклонил обвинение в «бессердечии»; в этом и в позднейших письмах он откровенно и вместе с тем в тактичной примиряющей форме рассказал, почему у него голова пошла кругом. Жена Маркса ни звуком не откликнулась на смерть подруги Энгельса, и Маркс понимал, как глубоко это должно было огорчить Энгельса. «Женщины странные создания, — писал он, — даже самые умные. Утром моя жена плакала о смерти Мэри и о твоей потере, так что совершенно забыла о собственных несчастиях, достигших высшей точки как раз в этот день. А вечером она думала, что во всем мире никто так не страдает, как мы, если ему не грозит приход судебного пристава и нет детей в доме». Энгельс сразу успокоился ввиду выраженного Марксом раскаяния. «Прожив столько лет с женщиной, ощущаешь, конечно, очень тяжело ее смерть. Я чувствую, что вместе с нею похоронил последний остаток молодости. Когда я получил твое письмо, она еще не была похоронена. Скажу тебе прямо, что твое письмо в течение целой недели не выходило у меня из головы. Но твое последнее письмо изгладило это впечатление, и я рад, что одновременно с потерей Мэри не потерял своего старейшего и лучшего друга». Это был первый и последний случай натянутых отношений между Марксом и Энгельсом.

Энгельс «необычайно смелым способом» собрал 100 фунтов стерлингов, с помощью которых Маркс настолько оправился, что отказался от мысли о переселении в казарменный дом. Так он продержался в течение 1863 г., к концу которого умерла его мать. Наследство, полученное от нее Марксом, было, вероятно, небольшое. Некоторое облегчение ему принесли только 800 или 900 фунтов, завещанные ему Вильгельмом Вольфом, как главному наследнику.

Вольф умер в мае 1864 г., глубоко оплакиваемый Марксом и Энгельсом. Ему еще не было 55 лет; он не берег себя среди бурь и непогод тяжелой жизни, а упорная преданность своему призванию педагога ускорила его смерть. Благодаря популярности, которой он пользовался среди немцев в Манчестере, Вольф устроился там довольно хорошо после испытаний первых лет изгнания; к тому же незадолго до смерти он получил наследство от отца. Маркс посвятил позднее первый том своего бессмертного главного произведения этому «своему незабвенному другу, смелому, преданному и благородному передовому борцу пролетариата»; последняя дружеская забота о нем Вольфа значительно облегчила Марксу беспрепятственную работу над главным его трудом.

Конечно, заботы не окончательно покинули Маркса, но уже никогда нужда не подступала к нему более в такой раздирающей душу и сердце форме, как в эти последние годы. В сентябре 1864 г. Энгельс заключил новый контракт с Эрменсом на пять лет, в силу которого он сделался участником фирмы, и с этого времени у него явилась возможность с прежней неустанностью, но более полной рукой помогать, когда нужна была его помощь.

Агитация Лассаля

В дни самых тяжелых забот, в июле 1862 г., Лассаль приехал с ответным визитом в Лондон.

«Чтобы соблюсти по отношению к нему известный декорум, моя жена снесла в заклад все, кроме громоздких вещей», — писал Маркс Энгельсу. Лассаль не имел представления о стесненном положении Маркса; он верил видимости, созданной для него Марксом и его женой, и преданная управительница дома Елена Демут забыть не могла благословенный аппетит этого гостя. Так создалось «прескверное положение», и нельзя винить Маркса, если с появлением Лассаля, который никогда не страдал чрезмерной скромностью, он поддавался тому настроению, в котором Шиллер раз сказал о Гёте: «Как легко все досталось этому человеку и как тяжело мне приходится бороться за все!»

Только при прощании, прожив у Маркса несколько недель, Лассаль, по-видимому, уяснил себе положение вещей. Он предложил свою помощь и хотел выслать к Новому году 15 фунтов стерлингов; кроме того, он предложил Марксу взять любую сумму под его вексель, если Энгельс или кто-либо другой поручится за уплату. С помощью Боркгейма Маркс пытался получить таким путем 400 талеров, но Лассаль поставил письменно свое согласие выдать вексель в зависимость от того, чтобы для «предотвращения всех непредвидимых обстоятельств и как для жизни, так и на случай смерти» Энгельс выдал письменное обязательство, что за восемь дней до наступления срока векселя передаст ему следуемую для погашения векселя сумму. Маркс был, конечно, неприятно поражен недоверием к его личному обещанию, но Энгельс просил его не волноваться из-за «таких глупостей» и тотчас же дал требуемое поручительство.

Дальнейшее течение этих денежных дел не вполне ясно. 29 октября Маркс писал Энгельсу, что Лассаль «очень рассердился» на него и требует, чтобы деньги для погашения векселя были присланы по его личному адресу, так как у него нет банкира; а 4 ноября он пишет, что Фрейлиграт выразил готовность передать 400 талеров Лассалю. На следующий день Энгельс ответил, что он пошлет «завтра» 60 фунтов стерлингов Фрейлиграту. Но вместе с тем оба просили о «возобновлении» векселя, и, по-видимому, из-за этого вышли какие-то неприятности. По крайней мере, Лассаль говорил 24 апреля 1864 г. третьему лицу, что он уже около двух лет не переписывается с Марксом, так как между ними создались натянутые отношения из-за «денежных дел». Лассаль действительно писал Марксу в последний раз в конце 1862 г., посылая ему свою брошюру под заглавием «Что же теперь?». Письмо это не сохранилось, но Маркс упоминает о нем в письме к Энгельсу от 2 января 1863 г., говоря, что оно содержало просьбу прислать обратно одну книгу. 12 июня Маркс писал Энгельсу, резко критикуя агитацию Лассаля: «Я с самого начала года не могу решиться написать письмо этому человеку». Таким образом выходит, что Маркс прервал переписку с Лассалем из политического несочувствия ему.

Все же нет никакого противоречия по существу между утверждениями Лассаля и Маркса; возможно, что одно усугубляло другое. В высшей степени неприятные обстоятельства, при которых они в последний раз встретились, по-видимому, во многом способствовали их политическому расхождению. И расхождение это, во всяком случае, не уменьшилось после приезда Маркса в Берлин.

Осенью 1861 г. Лассаль совершил путешествие в Швейцарию и Италию и познакомился в Цюрихе с Рюстовом, а на острове Капрере — с Гарибальди; в Лондоне он посетил Маццини. Он, по-видимому, интересовался несколько фантастическим и никогда не осуществившимся планом итальянской партии активистов; согласно этому плану Гарибальди должен был высадиться со своим добровольческим отрядом в Далмации и оттуда вызвать восстание в Венгрии. Сам Лассаль не оставил об этом никаких письменных материалов; быть может, все это было мимолетной затеей. Во всяком случае, у Лассаля голова была в это время занята иными планами, и он начал уже приводить их в исполнение еще до своего прибытия в Лондон и прочел с этой целью два доклада.

Гораздо важнее всех итальянских затей для него было склонить Маркса к содействию этим планам. Но Маркс оказался еще более недоступным, чем в предыдущем году. Он еще соглашался за хорошее вознаграждение быть английским корреспондентом газеты, которую все еще затевал Лассаль; но он не желал брать на себя никакой ответственности или принимать политическое участие в предприятии Лассаля, так как ни в чем не был согласен с ним, кроме некоторых отдаленных конечных целей. Столь же отрицательно Маркс отнесся к плану агитации среди рабочих, который развивал ему Лассаль. Он находил, что Лассаль слишком поддается влиянию условий данного момента и хочет сделать центром своей агитации борьбу против такого карлика, как Шульце-Делич, то есть выдвигает государственную помощь против самопомощи. Этим Лассаль возобновил, по мнению Маркса, лозунг, с которым католический социалист Бухец боролся в сороковые годы против подлинного рабочего движения во Франции. Выдвигая наново чартистский лозунг всеобщего избирательного права, он упускает из виду различие между германскими и английскими условиями, а также уроки Второй империи относительно избирательного права. Отрицая всякую естественную связь с прежним движением в Германии, Лассаль впадает в ошибку сектантства, в ошибку Прудона, который не искал реальной основы в подлинных элементах классового движения, а хотел предписывать их ход согласно доктринерскому рецепту.

Все это, однако, не запугало Лассаля, и он продолжал свою агитацию, которая превратилась с весны 1863 г. в определенную агитацию среди рабочих. Он даже не отказался от надежды убедить Маркса в правоте своего дела и после прекращения переписки с Марксом регулярно посылал ему свои агитационные сочинения. Отношение к ним Маркса было, однако, такое, какого Лассаль не мог ожидать. Маркс критиковал их в письмах к Энгельсу с необычайной резкостью, которая в некоторых случаях доходила до ожесточенной несправедливости. Мы не станем входить в неприятные подробности, с которыми можно ознакомиться по переписке между Марксом и Энгельсом. Достаточно сказать, что Маркс называл эти произведения Лассаля, даровавшие новую жизнь сотням тысяч немецких рабочих, плагиатами гимназиста. Так он говорил, когда читал их, а когда не читал, то писал, что это ученические упражнения, на чтение которых не стоит убивать время.

Только тупые фарисеи могут отделаться по этому поводу глупыми отговорками, что Маркс, как учитель Лассаля, имел право так говорить про него. Маркс не был сверхчеловеком, и сам считал себя только человеком, которому ничто человеческое не чуждо. Бессмысленное преклонение — как раз то, чего он больше всего не выносил. В его собственном духе ему воздается не меньше уважения восстановлением попранной им справедливости, чем обличением несправедливости, свершенной по отношению к нему. Маркс больше выигрывает сам от обоснованной и беспристрастной критики его отношений к Лассалю, чем от следования тем верящим в каждую его букву людям, которые, по сравнению Лессинга, с ночными туфлями в руках плетутся по проложенному им пути.

Маркс был учителем Лассаля, но далеко не во всем. С известной точки зрения он мог бы сказать о Лассале то же, что будто бы сказал перед смертью Гегель о своих учениках: «Только один понимал меня, и этот также не понял». Лассаль был несравненно самый гениальный приверженец, приобретенный Марксом и Энгельсом, но альфы и омеги их нового мировоззрения, исторического материализма он никогда не усвоил себе с полной ясностью. Он во всю жизнь не освободился от «умозрительности» гегелевской философии и, при всем своем понимании всемирно-исторического значения пролетарской классовой борьбы, всегда мыслил ее в идеалистических образах мысли, которые были наиболее свойственны буржуазной эпохе, в образах философии и юриспруденции.

Следствием этого было то, что Лассаль как экономист был далеко не на высоте Маркса; экономические взгляды Маркса он недостаточно усвоил и даже неверно понимал. Маркс сам иногда даже слишком мягко, но чаще — слишком резко попрекал его этим. В изложении своей теории ценности Лассалем он находил лишь «значительные недоразумения», а между тем вернее было бы сказать, что Лассаль совершенно не понял этой теории. Лассаль воспринял из нее только то, что подходило к его философски-правовому мировоззрению: доказательство, что общественно необходимое рабочее время, которое образует ценность, приводит к необходимости общественного производства, при котором только и будет обеспечен рабочему полный продукт его труда. Но для Маркса развитая им теория ценности была разгадкой всех загадок, заключающихся в капиталистическом способе производства; она была нитью, по которой можно проследить образование ценности и прибавочной ценности, как общеисторический процесс, который должен превратить капиталистическое общество в общество социалистическое. Лассаль просмотрел различие между трудом, производящим потребительные ценности, и трудом, создающим ценности меновые, ту двоякую природу заключенного в товарах труда, которая была для Маркса центральной точкой зрения, определяющей понимание политической экономии. В этом решительном пункте и вскрывается глубочайшее различие, существовавшее между Лассалем и Марксом, различие между философски-правовым и экономическо-материалистическим воззрением.

В других экономических вопросах Маркс слишком резко судил о слабостях Лассаля. Так, он резко критиковал главные экономические столпы лассалевской агитации: названный им «железным» закон заработной платы и производственные товарищества с государственным кредитом. Маркс считал, что свой «железный» закон Лассаль заимствовал у английских экономистов Мальтуса и Рикардо, а производительные товарищества взял у французского католического социалиста Бухеца. На самом деле, однако, Лассаль взял и то и другое из Коммунистического манифеста.

Из теории населения Мальтуса, утверждавшего, что люди размножаются быстрее, чем идет увеличение средств пропитания, Рикардо вывел закон, согласно которому средняя заработная плата ограничивается минимумом средств, необходимых для удовлетворения жизненных потребностей, согласно привычно установившемуся в народе уровню для поддержания существования и для размножения. Этого обоснования закона заработной платы якобы естественными законами Лассаль не принимал; он столь же резко боролся против теории населения Мальтуса, как Маркс и Энгельс. Свой «железный» закон заработной платы он утверждал только для капиталистического общества «при существующих обстоятельствах, при господстве спроса и предложения работы». В этом он шел по следам Коммунистического манифеста.

Только спустя три года после смерти Лассаля Маркс доказал растяжимость закона заработной платы, как он формулируется при высшем развитии капиталистического общества. Он указал, что его высшим пределом является потребность капитала в своем превращении, а низшим — те страдания, которые может вынести рабочий, не умирая немедленно от голодной смерти. В этих пределах высота заработной платы определяется не естественным движением населения, а тем противодействием, которое оказывают рабочие постоянному стремлению капитала выжать из рабочих возможно большее количество неоплачиваемого труда. Вследствие этого профессиональная организация рабочего класса приобретает для пролетарской освободительной борьбы совсем другое значение, чем то, которое приписывал ей Лассаль.

Если в этом пункте Лассаль лишь отстал от Маркса по своему экономическому пониманию, то со своими производительными товариществами он впал в сплошное непонимание. Он не перенял их от Бухеца и не считал их панацеей, а видел в них начало обобществления производства; с такой точки зрения Коммунистический манифест рассматривал централизацию кредита в руках государства и учреждение национальных фабрик. Но эти мероприятия перечислялись в Коммунистическом манифесте лишь среди ряда других; они все признавались «экономически недостаточными и несостоятельными, но способными, при дальнейшем развитии движения, выйти за свои пределы и неизбежными как средства для переворота всего способа производства». Лассаль же видел в своих производительных товариществах «органическое горчичное зерно, неудержимо стремящееся к дальнейшему развитию и выделяющее это развитие из самого себя». Этим Лассаль, конечно, и обнаруживает «заражение французским социализмом», допуская возможность устранить законы товарного производства на почве товарного же производства.

Слабые стороны экономических воззрений Лассаля — мы указали только на несколько основных пунктов, — конечно, раздражали Маркса. То, что он давно уже выяснил, снова подвергалось сомнению. Некоторые его резкости по этому поводу были поэтому вполне объяснимы. Но, поддаваясь понятному чувству досады, Маркс упускал из виду, что Лассаль проводил по существу его политику при всех своих теоретических промахах. Маркс сам всегда советовал примыкать к конечной цели уже существующего движения для того, чтобы двигать его вперед, и в 1848 г. он сам следовал этой практике. Лассаль поддавался «непосредственным условиям времени» не в большей мере, чем сам Маркс в революционные годы. А когда Маркс утверждал, что Лассаль, как основатель секты, отрицал всякую естественную связь с прежними движениями, то это верно лишь в том отношении, что в своей агитации Лассаль никогда не упоминал о союзе коммунистов и о Коммунистическом манифесте. Но тщетно было бы искать ссылки на Союз и манифест и в нескольких стах номерах «Новой рейнской газеты».

После смерти Маркса и Лассаля Энгельс, правда косвенно, но тем решительнее, оправдывал тактику Лассаля. Когда в 1886 и 1887 гг. стало развиваться в Соединенных Штатах пролетарское массовое движение с очень неопределенной программой, Энгельс написал своему старому другу Зорге: «Первым крупным шагом, необходимым во всякой стране, вступающей в новое движение, является образование из рабочих самостоятельной политической партии, — все равно как — лишь бы это была особая рабочая партия. Если первая программа этой партии будет вначале спутанная и чрезвычайно невыработанная, то это неизбежное, но скоропреходящее зло». В таком же смысле он писал и другим партийным товарищам в Америке. Марксистская теория не единственно спасительная догма, говорил он им; она лишь излагает процесс развития; не следует усиливать хаотичность первого выступления навязыванием людям насильственным путем таких вещей, которых они теперь не в состоянии понять, но которым они скоро научатся.

Энгельс ссылался при этом на пример себя и Маркса в революционные годы: «Когда мы весною 1848 г. вернулись в Германию, то примкнули к демократической партии, так как это был единственный путь, чтобы привлечь внимание рабочего класса; мы были самым передовым крылом партии, но все же только крылом ее». И так же как «Новая рейнская газета» молчала о Коммунистическом манифесте, так и Энгельс предостерегал от того, чтобы выдвигать его в американском движении; этот манифест, как и все мелкие работы, написанные Марксом и им, говорил Энгельс, еще непонятны для Америки; американские рабочие еще только вступают в движение; они еще несведущие и очень отсталые в теоретическом отношении: «нужно непосредственно обращаться к практике, а для этого необходима совершенно новая литература. Когда они попадут более или менее на правильный путь, то манифест не преминет оказать свое действие; теперь же он воздействовал бы только на немногих». И когда Зорге указывал, возражая ему, как глубоко манифест подействовал при своем появлении на него, когда он еще был мальчиком, Энгельс ответил: «Вы были сорок лет тому назад немцем и обладали немецким теоретическим смыслом, поэтому манифест и оказал на вас такое действие, между тем, хотя его и перевели на английский, французский, фламандский, датский и другие языки, он не имел никакого влияния на все другие народы». В 1863 г. в германском рабочем классе осталось лишь немного этого теоретического смысла после долгих лет тяжкого гнета, и он также нуждался в продолжительном воспитании, чтобы снова понять манифест.

Агитация Лассаля была безукоризненна в том, что Энгельс, постоянно и вполне правильно ссылаясь на Маркса, определял как «главное» в начинающемся рабочем движении. Если Лассаль, как экономист, стоял далеко позади Маркса, то как революционер он равный ему. Порицать Лассаля можно только за то что бурный порыв революционной энергии перевешивал в нем неустанное терпение научного исследователя. Все его писания, за одним исключением «Гераклита», были рассчитаны на немедленное практическое действие.

Он строил свою агитацию на широком и прочном фундаменте классовой борьбы и ставил своей неизменной целью завоевание политической власти рабочим классом. Он совершенно не прописывал этому движению доктринерских рецептов, как его упрекал Маркс, а примыкал к «элементам действительности», которые сами по себе вызвали движение среди германских рабочих, а именно к всеобщему избирательному праву и к вопросу об ассоциациях. Лассаль гораздо правильнее оценил значение всеобщего избирательного права, чем в свое время Маркс и Энгельс, а что касается его производительных ассоциаций с государственным кредитом, то, что бы против них ни возражать, в основе их лежит верная мысль о том — цитируем подлинные слова Маркса, сказанные им несколько лет спустя, — «что кооперативный труд для того, чтобы оказаться спасительным для рабочих масс, должен разрастись до национальных размеров и, следовательно, его должно поддерживать государственными средствами». «Главарем секты» Лассаля делало — и то лишь по видимости — чрезмерное преклонение его приверженцев, и в этом отношении нельзя, во всяком случае, винить непосредственно его самого. Лассаль достаточно старался предупредить, чтобы «бараньи головы не принимали все движение за дело одного человека»; он привлекал к своей агитации не только Маркса и Энгельса, но Бухера, Родбертуса и некоторых других. Если же ему не удалось привлечь к работе духовно равного ему товарища, то вполне естественно, что благодарность к нему рабочих приняла безвкусную форму личного культа. Но Лассаль не был, конечно человеком, который оставляет свой светильник под спудом. Он не отличался самоотверженностью Маркса, для которого все личное отступало на второй план перед делом.

Следует обратить внимание еще на одно обстоятельство — на резкую по видимости борьбу либеральной буржуазии с прусским правительством, из которой и развилась агитация Лассаля. С 1859 г. Маркс и Энгельс стали уделять больше внимания немецким делам, но все же недостаточно вникали в сущность их, как это видно по их переписке до 1866 г. Несмотря на опыт, вынесенный ими из революционных лет, они все еще рассчитывали на возможность буржуазной и даже милитаристской революции; переоценивая германскую буржуазию, они недооценивали великопрусскую политику. Они не могли отрешиться от впечатлений своей молодости, когда их рейнская родина, гордясь своей причастностью к новой культуре, смотрела сверху вниз на старопрусские коренные области. Чем более их главное внимание обращено было на царские планы создания мирового господства, тем более они видели в Пруссии только русскую сатрапию. В Бисмарке они склонны были видеть только орудие одного русского орудия, того «таинственного человека в Тюильри», о котором они говорили уже в 1859 г., что он пляшет под дудку русской дипломатии. Они были очень далеки от мысли, что великопрусская политика, при всех своих недостатках в других отношениях, может привести к последствиям, которые будут в одинаковой мере неприятным сюрпризом как для Парижа, так и для Петербурга. Но так как они считали, что в Германии еще возможна буржуазная революция, то борьба Лассаля против этой буржуазии казалась им совершенно несвоевременной; если бы суждения их были верные, никто не согласился бы с ними охотнее Лассаля.

Лассаль стоял ближе к действительности и вернее судил о ней. Он исходил из того — и под этим знаком победил, — что филистерское движение прогрессивной буржуазии никогда не приведет ни к чему, «хотя бы прождать столетия и даже целые геологические периоды существования земли». Но если отпадает возможность буржуазной революции, то национальное объединение Германии, по предвидению Лассаля, поскольку оно вообще будет возможно, явится делом династического переворота, и в нем, по его мнению, рабочая партия будет выталкивающим клином. Конечно, когда он уже в своих переговорах с Бисмарком хотел заманить великопрусскую политику на скользкий путь, то этим нарушил требования политического такта, если и не принципа; Маркс и Энгельс имели основание винить его за это, что они и сделали.

То, что в 1863 и 1864 гг. разъединяло их с Лассалем, были, по существу, как и в 1859 г., «противоположные суждения относительно фактических предпосылок». Этим устраняется кажущийся оттенок личной вражды в резких суждениях Маркса о Лассале именно в эти годы. Маркс все же не мог преодолеть своих предубеждений к этому человеку, имя которого история германской социал-демократии всегда будет упоминать одновременно с именами Маркса и Энгельса. Даже примиряющая сила смерти ненадолго смягчила отношение Маркса.

Известие о смерти Лассаля Маркс получил от Фрейлиграта и 3 сентября телеграфировал об этом Энгельсу. Энгельс на следующий день ответил: «Ты можешь себе представить, как меня поразила эта весть. Чем бы ни был Лассаль в личном, литературном и научном отношении, но в политическом он был, несомненно, один из самых значительных умов в Германии. Для нас он в последнее время был очень ненадежным другом, а в будущем мог даже оказаться довольно несомненным врагом, но все же тяжело видеть, как Германия губит всех сколько-нибудь способных людей крайней партии. Какое поднимется ликование среди фабрикантов и прогрессивных плутов; Лассаль ведь был единственный человек в Германии, которого они боялись».

Маркс ответил не сразу, а написал 7 сентября: «Несчастная смерть Лассаля не выходит у меня из головы все эти дни. Он все-таки был одним из старой гвардии и враг наших врагов… В особенности меня огорчает, что в последние годы наши отношения были омрачены, правда по его вине. Между тем я доволен, что устоял против подстрекательств с разных сторон и не нападал на него в год его „торжества“. Наша кучка все редеет, а новых не прибавляется». Графине Гатцфельд Маркс написал сочувственное письмо: «Он умер молодым, в борьбе, как Ахилл». Когда вскоре после того болтун Блинд хотел придать себе важности на счет Лассаля, Маркс очень резко отчитал его: «Я далек от того, чтобы разъяснять такого человека, как Лассаль, и действительный смысл его агитации подобному комическому клоуну, за которым не стоит ничего, кроме его собственной тени. Напротив того, я убежден, что г. Карл Блинд только выполняет свое природное назначение, лягая мертвого льва». И еще несколько лет спустя Маркс, в письме к Швейцеру, подтверждал «бессмертную заслугу Лассаля», который вновь вызвал к жизни германское рабочее движение после пятнадцатилетней спячки, несмотря на совершенные им при агитации «крупные промахи».

Наступило, однако, опять время, когда Маркс судил о мертвом Лассале еще с большей горечью и несправедливостью, чем о живом. От этого остается тяжелый осадок, и он рассеивается только от возвышенной мысли, что современное рабочее движение слишком огромно для того, чтобы его мог исчерпать даже самый огромный ум.

Глава 11. Начало интернационала

Основание

Через несколько недель после смерти Лассаля, 28 сентября 1864 г., в Лондоне, на большом митинге в Сент-Мартинс-Холле, была основана интернациональная рабочая ассоциация.

Она не была созданием одного человека, не была «маленьким туловищем с большой головой», безродным союзом заговорщиков или ничтожным призраком, или же страшилищем, как утверждала подстрекаемая злой совестью фантазия капиталистических глашатаев. Она была скорее переходной формой пролетарской освободительной борьбы, и, по своему историческому существу, эта форма была столь же необходимая, сколь и преходящая.

Капиталистический способ производства, противоречивый сам в себе, создает современные государства и вместе с тем разрушает их. Он доводит национальные противоречия до крайних пределов и в то же время пересоздает все нации по своему образу. На почве его это противоречие является неразрешимым, и благодаря ему разбивались все попытки установить между народами то братство, о котором так много пела и толковала буржуазная революция. В то время как крупная промышленность так много проповедовала о свободе и о мире между народами, именно она превратила земной шар в сплошной военный лагерь, чего не бывало в такой мере ни в один предшествующий период истории.

С падением капиталистического способа производства падает и его внутреннее противоречие. Конечно, пролетарская освободительная борьба может развиваться только на национальной почве; а так как капиталистический процесс производства совершается также в национальных рамках, то всякий пролетариат прежде всего сталкивается со своей буржуазией. Но пролетариат не подчинен той безжалостной конкуренции, которая готовит быстрый и стремительный конец всяким интернациональным мечтаниям буржуазии о свободе и о мире. Как только рабочие сознают — а это сознание совпадает с первым пробуждением их классового сознания, — что они должны прекратить конкуренцию в собственных рядах, чтобы иметь возможность успешно противодействовать преобладающей силе капитала, то останется лишь один шаг до более углубленного понимания необходимости прекратить также и конкуренцию между рабочими классами различных стран и, напротив того, необходимости общего сотрудничества для того, чтобы сломить интернациональное господство буржуазии.

Соответственно с этим в современном рабочем движении уже рано обнаружилась интернациональная тенденция. То, что буржуазному рассудку, забаррикадированному интересами наживы, казалось только непатриотичным, а также недостатком образования и понимания, то явилось жизненным условием пролетарской освободительной борьбы. Но хотя эта борьба должна и может разрешить постоянное раздвоение между национальным и интернациональным устремлением, среди которых постоянно извивается буржуазия, все же она не владеет волшебной палочкой и не может сразу превратить тяжелый и крутой подъем в гладкую и ровную дорогу. Современному рабочему классу приходится бороться в условиях, поставленных ему историческим развитием; их нельзя разбить одним могучим натиском, а можно лишь преодолеть, понимая их в смысле гегелевского выражения: «понять значит преодолеть».

Такое понимание, однако, в высшей степени затруднялось тем, что начало европейского рабочего движения, в котором уже сразу обнаружилось его интернациональное устремление, часто совпадало и скрещивалось с созданием великих национальных государств именно посредством капиталистического способа производства. Через несколько недель после того, как Коммунистический манифест возвестил о необходимости объединения пролетариата всех культурных стран, как необходимого условия его освобождения, разразилась революция 1848 г.; в Англии и Франции она уже противопоставила друг другу буржуазию и пролетариат, как две враждебные силы, но в Германии и в Италии она еще только вызвала борьбу за национальную независимость. Правда, пролетариат, поскольку он уже активно проявлял себя, верно понял тогда, что эта борьба за независимость, если и не является ни в каком случае его конечной целью, все же служит этапом на пути к достижению этой цели; он выставил самых отважных борцов для национального движения в Германии и Италии, и нигде эти движения не встречали большего содействия, чем в «Новой рейнской газете», издававшейся авторами Коммунистического манифеста. Национальная борьба, однако, естественно отодвинула назад интернациональную идею, в особенности после того, как немецкая и итальянская буржуазия начала искать помощи реакционных штыков. В Италии стали организовываться вспомогательные союзы рабочих под знаменем Маццини, отнюдь не социалистическим, но все же республиканским; а в более развитой Германии, где рабочим уже со времени Вейтлинга не было чуждо сознание интернациональной общности их дела, именно из-за национального вопроса возникла почти десятилетняя братская война.

Иначе обстояло дело во Франции и в Англии, где национальное единство было давно уже прочно обеспечено, когда началось рабочее движение. Там уже в домартовское время живо ощущалось интернациональное течение. Париж считался главным центром европейской революции, а Лондон был столицей мирового рынка. Однако и тут интернациональное течение несколько отступило назад после поражений пролетариата.

Ужасное кровопускание июньских сражений ослабило французский пролетариат, а железный гнет бонапартовского деспотизма мешал развитию профессиональных и политических организаций пролетариата. Они распались на домартовские секты, из хаоса которых ясно проступали два более заметных течения: одно более революционное, другое — социалистическое. Первое примыкало к Бланки, который не имел социалистической программы в собственном смысле слова, а хотел завоевать политическую власть посредством смелого переворота, произведенного решительно действующим меньшинством. Второе, несравненно более сильное течение стояло под духовным влиянием Прудона, который отклонял пролетариат от политического движения своими меновыми банками для устройства безвозмездного кредита и другими доктринерскими экспериментами. Об этом течении Маркс говорил уже в своей книге «Восемнадцатое брюмера», что оно отказывается от мысли перевернуть старый мир его собственными громадными общими средствами, а пытается лишь достигнуть освобождения за спиною общества, так сказать, частным образом, оставаясь в пределах его тесно ограниченных условий существования.

Аналогичное во многих отношениях движение происходило и в английском рабочем классе после крушения чартизма. Великий утопист Оуэн был еще жив в престарелом возрасте, но его школа выродилась в религиозное свободомыслие. Наряду с этим возник христианский социализм Кингсли и Мориса; хотя его и не следует сваливать в одну кучу с его континентальными пародиями, но и он стоял вне всякой политической борьбы, ограничиваясь стремлениями образовательного и товарищеского характера. И даже профессиональные союзы, тред-юнионы, составлявшие преимущество Англии перед Францией, были равнодушны к политике и ограничивались удовлетворением своих ближайших потребностей, что им было облегчено лихорадочной промышленной деятельностью пятидесятых годов и преобладанием Англии на мировом рынке.

Несмотря на все это, интернациональное рабочее движение лишь очень постепенно вымирало на английской почве. Последние следы его можно проследить еще в конце пятидесятых годов. Демократическое братство протянуло свое существование до начала крымской войны, и даже, когда оно окончательно заглохло, возник еще Интернациональный комитет и затем Интернациональная ассоциация, над созданием которых особенно поработал Эрнст Джонс. Большого значения они, конечно, не приобрели, но все же показали, что интернациональная идея не угасла окончательно, а еще тлела слабой искрой и могла легко разгореться ярким пламенем от более сильных порывов ветра.

Такими порывами ветра были один за другим торговый кризис 1857 г., война 1859 г. и, в особенности, гражданская война, возникшая после 1860 г. между северными и южными штатами Северо-Американского Союза. Торговый кризис 1857 г. нанес бонапартовскому величию Франции первый серьезный удар, и попытка отвести этот удар удачной авантюрой в области внешней политики совершенно не удалась. Шар, приведенный в движение декабрьским героем, давно выскользнул у него из рук. Движение за объединение Италии уже переросло его инициативу, а французская буржуазия не довольствовалась скромными лаврами битв при Мадженте и Сольферино. Тогда и пришло на ум предоставить большую свободу действия рабочему классу для того, чтобы поубавить растущую спесь буржуазии. Возможность существования Второй империи зависела от успешного разрешения задачи: как сделать буржуазию и пролетариат двумя постоянно угрожающими друг другу силами.

Бонапарт, конечно, думал не о политических уступках, а только о профессиональных. Прудон, пользовавшийся сравнительно наибольшим влиянием во французских рабочих кругах, был противником империи — хотя некоторые из его парадоксов могли дать повод к противоположному заключению, — но он был вместе с тем и против стачек. Но именно от этого больше всего и страдали французские рабочие. Несмотря на увещания Прудона и на строгие уголовные запреты сообществ, за время с 1853 по 1866 г. было осуждено уголовными судами не менее 3909 рабочих за участие в 749 сообществах и стачках. Вновь испеченный Цезарь начал с того, что даровал осужденным помилование. Затем он поддерживал отправку французских рабочих на Лондонскую всемирную выставку 1862 г., и его поддержка была, бесспорно, более основательная, чем одновременное осуществление той же мысли Немецким национальным союзом. Делегатов избирали их товарищи по ремеслу; в Париже было устроено 50 избирательных бюро для рабочих 150 профессий, которые совместно послали в Лондон 200 представителей; расходы были покрыты частью путем добровольной подписки, а главным образом из средств имперского и городского казначейства в сумме 20 000 франков. После своего возвращения делегаты имели право напечатать подробные отчеты, которые в значительной степени выходили за пределы профессиональных интересов. При тогдашних обстоятельствах это было преступно и вызвало тяжкий вздох у вещего ангела — парижского префекта полиции. Прежде чем пускаться на такие шутки, говорил он, император лучше бы сразу отменил запрет сообществ и стачек.

И действительно, рабочие не выразили своему своекорыстному покровителю той признательности, которую он считал себя вправе ожидать; они лишь отблагодарили его так, как он этого заслужил. На выборах 1863 г. в Париже за кандидатов, выставленных правительством, было подано только 82 000 голосов, а за кандидатов оппозиции 153 000 голосов, в то время как на выборах 1857 г. правительство имело еще 110 000 голосов, оппозиция же — всего 96 000. По общему мнению, такая перемена лишь в небольшой мере объяснялась изменением позиции буржуазии; она была главным образом вызвана изменившимся отношением со стороны рабочего класса, который именно тогда, когда лже-Бона парт начал заигрывать с ним, и стал проявлять свою независимость — сначала, правда, только под знаменем буржуазного радикализма. Это предположение подтвердилось при дополнительных выборах в Париже в 1864 г. тем, что шестьдесят рабочих выставили своим кандидатом гравера Толэна и издали манифест, в котором возвещали о пробуждении социализма. Конечно, говорилось в нем, социалисты многому научились из опыта прошлого. В 1848 г. рабочие не выработали еще ясной программы; они следовали той или иной социальной теории скорее по инстинкту, чем по здравому размышлению. Теперь же они держатся подальше от утопических крайностей и стремятся к социальным реформам. В качестве таких реформ Толэн требовал свободы печати и собраний, отмены запрета стачек, обязательного бесплатного обучения и отмены бюджета вероисповеданий.

Толэн, однако, собрал всего лишь несколько сот голосов. Прудон вполне разделял мысли манифеста, но был против участия в выборах: подача чистых избирательных записок казалась ему более резкой формой протеста против империи; бланкисты считали манифест слишком умеренным, а буржуазия в ее либеральных и радикальных оттенках с насмешками и издевательством обрушилась на самостоятельное выступление рабочих, хотя программа Толэна не создавала еще для нее поводов к беспокойству. Все это было похоже на то, что происходило в то же время в Германии. Подбодренный этим Бонапарт решился сделать еще один шаг дальше: в мае 1864 г. издан был закон, еще, правда, не отменявший запрещение профессиональных союзов (самый запрет снят был лишь четыре года спустя), но устранявший те статьи уголовного уложения, которые воспрещали стачки рабочих, направленные на улучшение условий их труда.

В Англии запрет стачек снят был уже в 1825 г., но существование тред-юнионов еще не было обеспечено ни юридически, ни фактически. Их члены были лишены политического избирательного права и не могли устранить законы, затруднявшие борьбу за улучшение условий жизни. Рост континентального капитализма, который лишал прочных корней существования несметное число жизней, грозил им опасной и грязной конкуренцией: при всякой попытке к поднятию заработной платы и к сокращению рабочего дня капиталисты угрожали ввозом французских, бельгийских, германских и вообще иностранных рабочих. Особенно разрушительное влияние оказала американская гражданская война. Она вызвала хлопковый кризис, который навлек величайшие бедствия на рабочих английской текстильной промышленности.

Так пробудились тред-юнионы из своего чисто-созерцательного существования. Возник новый юнионизм, представленный несколькими наиболее опытными руководителями самых крупных тред-юнионов. Это были: Аллан — от машиностроительных рабочих, Апльгарт — от плотников, Люкрафт — от столяров, Кремер — от каменщиков, Оджер — от сапожников и др. Они признали необходимость политической борьбы и для профессиональных союзов и сосредоточили внимание на избирательной реформе; они были главными организаторами грандиозного митинга в Сент-Джеймс-Холле, под председательством радикального политика Брайта. На митинге поднят был бурный протест против плана Пальмерстона, который хотел вмешаться в американскую гражданскую войну для защиты южных рабовладельческих штатов. Затем эти же вожди тред-юнионов устроили торжественный прием Гарибальди, когда он приехал в Лондон весною 1864 г.

Политическое пробуждение английского и французского рабочего класса снова вызвало к жизни интернациональную идею. Уже во время Всемирной выставки 1862 г. устроен был «праздник братания» между французскими делегатами и английскими рабочими. Связь сделалась еще более тесной благодаря польскому восстанию 1863 г. Польский вопрос издавна волновал революционные элементы западноевропейских культурных народов; благодаря расчленению и угнетению Польши три восточные державы сделались значительной реакционной силой; восстановление Польши явилось бы ударом в сердце для русской гегемонии в Европе. Уже демократическое братство регулярно справляло торжественным образом памятные дни польской революции 1830 г., восторженно приветствуя польский народ, но главным образом выдвигая ту мысль, что восстановление свободной и демократической Польши является необходимой предпосылкой освобождения пролетариата. Так оно было и в 1863 г. На лондонском польском митинге, на который послали своих представителей французские рабочие, ясно звучала социальная нота; она была также основным тоном адреса, отправленного комитетом английских рабочих под председательством Оджерса к французским рабочим с выражением благодарности за их участие в польских митингах. Адрес указывал, что грязная конкуренция, которую английский капитал устраивает английским рабочим, ввозя в Англию иностранных рабочих, только потому и возможна, что нет организованной связи между рабочими классами всех стран.

Этот адрес был переведен на французский язык профессором Биссли. Он читал историю в лондонском университете и имел многочисленные заслуги пред рабочим классом. Адрес вызвал оживленный отклик на парижских заводах, и решено было отправить в Лондон делегацию с ответом. Для принятия этой делегации лондонский комитет созвал на 28 сентября 1864 г. большой митинг в Сент-Мартинс-Холле. Заседание происходило под председательством профессора Биссли, и зала была переполнена. Толэн прочел французский ответный адрес, который начинался с отклика на польское восстание: «Снова Польша задушена в крови ее сынов, а мы все еще остаемся бессильными зрителями»; затем следовало требование, чтобы голосу народа внимали во всех важных политических и общественных вопросах. Деспотическую власть капитала нужно свергнуть. Разделение труда превратило человека в механическое орудие; свободная торговля вне солидарности рабочих приведет к промышленному закрепощению, еще более беспощадному и роковому, чем рабство, свергнутое в дни Великой французской революции. Рабочие всех стран должны соединиться, чтобы поставить непреодолимые преграды этому роковому строю.

После оживленных прений, в которых от имени немецких рабочих выступил Эккариус, митинг, по предложению тредюниониста Уилера, постановил избрать комитет с правом кооптации новых членов и поручить ему выработать устав интернационального союза. Устав предполагался временным, действующим до созыва на следующий год международного конгресса в Бельгии, который и примет окончательные решения. Комитет был избран; он состоял из многочисленных тред-юнионистов и представителей иностранных рабочих; среди них был и представитель от германских рабочих — в газетном отчете он назван последним — Карл Маркс.

Вступительное воззвание и устав Интернационала

До того времени Маркс не принимал деятельного участия в движении. Его пригласил француз Ле-Любез принять участие от имени немецких рабочих и выставить в качестве оратора кого-нибудь из германских рабочих. Маркс предложил Эккариуса, сам же присутствовал на митинге, безмолвно сидя на эстраде.

Маркс был достаточно высокого мнения о своей научной работе, чтобы отдавать ей предпочтение перед всякой игрой в единение, которое представлялось с самого начала безнадежным; но он всегда готов был отложить свою работу, когда дело шло о чем-нибудь действительно полезном для пролетариата. На этот раз он почувствовал, что выступили «действительные силы». Он писал Вейдемейеру и в том же духе другим друзьям: «Недавно основанный интернациональный рабочий комитет не лишен значения. Английские члены его состоят большею частью из руководителей здешних тредюнионов, и тем самым из подлинных рабочих королей Лондона. Это они организовали грандиозный прием Гарибальди, а устроенный ими в Сент-Джеймс-Холле огромный митинг (под председательством Брайта) помешал Пальмерстону объявить войну Соединенным Штатам, как он уже собирался сделать. Со стороны французов участвуют малозаметные члены, но это непосредственные органы руководящих рабочих деятелей в Париже. Установлена также связь с итальянскими союзами, конгресс которых недавно состоялся в Неаполе. Хотя я в течение ряда лет систематически отклонял от себя всякое участие в „организациях“, но все же на этот раз принял приглашение: дело идет о чем-то, быть может, значительном». Маркс признал, что «тут, очевидно, происходит воскресение рабочих классов», и счел своим высшим долгом подготовить им новые пути.

По счастливой случайности, на его долю, в силу внешних обстоятельств, выпало духовное руководительство. Избранный комитет пополнил свой состав привлечением новых сил и состоял приблизительно из 50 членов; половину их составляли английские рабочие. Затем наиболее многочисленно представлена была Германия — десятью членами, из которых Маркс, Эккариус, Лесснер, Лохнер и Пфендер уже раньше принадлежали к союзу коммунистов. Франция имела 9 представителей, Италия — 6, Польша и Швейцария — по 2 представителя. После своего конституирования комитет избрал подкомиссию, которой и было поручено выработать программу и устав.

В эту подкомиссию был избран также и Маркс, но ему несколько раз не удавалось присутствовать на заседаниях из-за болезни или потому, что он не получал своевременно уведомлений. А между тем члены подкомиссии, майор Вольф, частный секретарь Маццини, англичанин Вестон и француз Ле-Любез, тщетно пытались разрешить задачу, поставленную им. Маццини, несмотря на всю свою большую популярность среди английских рабочих, был слишком мало знаком с тогдашним рабочим движением, и проект его не казался внушительным опытным тред-юнионистам. Пролетарская классовая борьба была для него непонятна и потому ненавистна. Его программа доходила самое большее до социалистической фразеологии, уже давно превзойденной пролетариатом в начале шестидесятых годов. Его проект устава также родился из духа минувшего времени; написанный в строго централизованной форме политических конспиративных обществ, он шел вразрез в частности с жизненными условиями тред-юнионов, а в общем и с жизненными условиями всего интернационального рабочего союза, который должен был не столько создавать новое движение, как связывать между собою уже возникшие в разных странах, но разрозненные рабочие движения. Равным образом и проекты, предложенные Ле-Любезом и Вестоном, не выходили из пределов обыденного фразеологического пустозвонства.

Таким образом, все дело пришло в крайне запутанное состояние, когда Маркс взял его в свои руки. Он решил по возможности не оставить «ни одной строки от всего этого вздора» и, чтобы совершенно отбросить уже сделанное, составил проект воззвания к рабочим классам — этого совершенно не предусмотрело собрание в Сент-Джеймс-Холле, — в котором оглядывался назад, на судьбы рабочего класса с 1848 г., а затем в более ясной и краткой форме излагал самый устав. Подкомиссия тотчас же приняла его предложения и только вставила в вступление несколько фраз «о праве, обязанности, истине, морали и справедливости». Однако, как Маркс писал Энгельсу, ему удалось вставить их таким образом, что они оказались безвредными. Затем и генеральный комитет единогласно и с большим воодушевлением принял проект воззвания и устав.

Об этом вступительном воззвании Биссли сказал впоследствии, что оно, по всем вероятиям, самое сильное и убедительное изложение интересов рабочих, направленных против среднего класса, какое только возможно уместить на двенадцати небольших страницах. Воззвание начиналось с установления важного факта, что нужда среди рабочего класса за время от 1848 по 1864 г. нисколько не уменьшилась, хотя именно этот период истории ознаменовался беспримерным развитием промышленности и ростом торговли. В качестве доказательств приведены были, с одной стороны, ужасающие данные официальной английской статистики о бедственном положении английского пролетариата, а с другой стороны, цифры, которые представил канцлер казначейства Гладстон в своей бюджетной речи об умопомрачительном росте могущества и богатства страны за этот период. Рост этот относился только к положению имущих классов. Воззвание Маркса вскрывало это вопиющее противоречие на примере английских соотношений, так как Англия стояла во главе европейской промышленности и европейской торговли; но при этом Маркс прибавлял, что то же явление с несколько другой местной окраской и в несколько меньших размерах существует во всех странах европейского континента, где развивается крупная промышленность.

Повсюду умопомрачительный рост могущества и богатства ограничивается только имущими классами — разве только небольшое число рабочих, как в Англии, получает несколько более высокую заработную плату, что, впрочем, уравнивается общим повышением цен. «Повсюду значительные массы рабочего класса впадали в более и более бедственное состояние, по меньшей мере в такой же пропорции, как высшие классы подымались вверх по общественной лестнице. Во всех странах Европы неоспоримой и очевидной для всякого беспристрастного исследователя истиной является то, что ни усовершенствование машин, ни использование науки в целях улучшения земледелия и промышленности, ни развитие вспомогательных средств и приемов оборота, ни новые колонии или эмиграция, ни завоевание новых рынков, ни, наконец, свободная торговля или все это, вместе взятое, не могут вывести из бедственного положения занятые в промышленности рабочие массы. Скорее наоборот: на почве существующих ложных отношений новое развитие творческих рабочих сил приводит лишь к углублению общественных противоречий и к обострению социального конфликта. Эту истину могут оспаривать только те, кому выгодно вызывать в других ложные надежды. Голодная смерть сделалась почти общественным учреждением в столице Британского королевства во время столь ослепительного периода экономического прогресса. Это время отмечено в летописях истории частым повторением, все более широкими размерами и все более губительным действием той социальной чумы, которая именуется торговыми и промышленными кризисами».

Маркс обозревает затем поражение рабочего движения в пятидесятых годах и показывает, что это время имело и хорошие характерные особенности. В частности, он выделяет два очень важных факта. Во-первых, установленный законом десятичасовой рабочий день с его столь благодетельными последствиями для английского пролетариата. Борьба за ограничение в законном порядке продолжительности рабочего дня была прямым вступлением в великую борьбу между слепым законом спроса и предложения, который составляет сущность буржуазной политической экономии, и между производством, управляемым социальным законодательством и представленным рабочим классом. «И поэтому билль о десятичасовом рабочем дне был не только большим реальным успехом, но и победой принципа; в первый раз политическая экономия буржуазии была побеждена политической экономией рабочего класса».

Еще большую победу одержала политическая экономия пролетариата путем кооперативного движения, основанного на принципе кооперации, проведенном в жизнь на немногих стойких, существовавших без посторонней поддержки фабриках. Значение этих великих социальных попыток было чрезвычайно большое. «Они доказали не в теории, а на деле, что возможно производство в большом масштабе и в согласии с требованиями современной науки помимо класса предпринимателей, который доставляет работу классу рабочих, что орудия труда могут приносить плоды, не будучи монополизированными орудиями эксплуататорского господства над рабочими; что наемный труд, как труд рабов или крепостных, только второстепенная и преходящая форма и ей суждено исчезнуть с появлением труда общественного, который выполняет возлагаемые на него тяжелые задачи охотно, с свободной душой и радостным сердцем». Но кооперативный труд, ограничиваясь случайными попытками, не в состоянии сломить капиталистическую монополию. «Быть может, именно поэтому аристократы, казалось бы, благородного образа мыслей, гуманно настроенные буржуазные краснобаи и даже деловитые политико-экономы неожиданно принимались восхвалять систему кооперативного труда, после того как тщетно пытались задушить ее в зародыше, или высмеивали как утопию мечтателей, или же клеймили как сумасшедший бред социализма». Только развитие кооперативного труда до общенародных размеров может спасти массы. Против этого, конечно, магнаты землевладения и капитала будут всегда выставлять свои политические привилегии, чтобы закрепить навеки свою экономическую монополию. Поэтому великий долг рабочих классов заключается в завоевании политической власти.

Этот долг рабочие, по-видимому, поняли, что доказывается их одновременным пробуждением в Англии, Франции, Германии и Италии, а также их одновременным стремлением к политической реорганизации рабочей партии. «У них имеется один существенный элемент успеха — их численность. Но численность только тогда придает вес, когда она объединена и направлена к сознательной цели». Опыт прошлого учит, что пренебрежение к братству, которое должно было бы существовать между рабочими различных стран и побуждать их помогать друг другу во всякой борьбе за освобождение, приводит к крушению разрозненных усилий. Это соображение и побудило митинг, собравшийся в Сент-Мартинс-Холле, положить основание интернациональной рабочей ассоциации.

И еще одно убеждение владело митингом. Если освобождение рабочих классов требовало братской организации их, то как могла быть достигнута эта великая цель при современной внешней политике правительств, преследующей злые замыслы, играющей национальными предрассудками и растрачивающей в грабительских войнах жизнь и благо состояние народов. Не мудрость правящих классов, а ге ройское сопротивление пролетариата против их преступной глупости удержало Западную Европу от позорного крестового похода для поддержки вечного рабства по ту сторону Атлантического океана. Постыдное сочувствие, кажущаяся симпатия или тупое равнодушие, с которыми высшие классы взирали на то, как Россия грабила горные твердыни Кавказа, как она убивала геройскую Польшу, указали рабочим классам на их обязанность проникать в тайны международной политики и следить за дипломатическими проделками их правительств с тем, чтобы по возможности оказывать им противодействие всеми средствами. Если же невозможно предотвратить эти проделки, то нужно одновременно объединяться для демонстраций и возводить в высшие законы международных отношений те элементарные законы нравственности и права, которые должны определять отношения частных лиц друг к другу. Борьба за такую внешнюю политику должна быть включена в борьбу за освобождение рабочего класса. Воззвание заканчивалось, как прежде Коммунистический манифест, словами: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!»

Устав начинался с изложения ряда мотивов, которые сводились к следующим положениям: освобождение рабочего класса должно быть завоевано силами самих рабочих; борьба за освобождение не является борьбой за новые классовые преимущества, а борьбой за уничтожение всякого классового господства. Экономическая зависимость рабочего от собственника орудий производства, то есть источников существования рабочих, лежит в основе всех форм крепостничества: бедственного положения рабочих, их умственной скудости и политической зависимости. Экономическое освобождение рабочего класса поэтому является той высокой целью, средством для которой должно служить всякое политическое движение. Все попытки, направленные к этой цели, до сих пор терпели крушение из-за отсутствия единства между различными группами рабочих той же страны и между рабочими классами различных стран. Освобождение рабочих не местная и даже не национальная, а общественная задача. Оно касается всех стран, в которых держится современное общество, и может осуществиться лишь при планомерном сотрудничестве этих стран. К этим ясным и резким положениям были затем присоединены те нравоучительные общие места о справедливости и правде, о правах и обязанностях, которые Маркс лишь нехотя включил в свой текст.

Во главе союза был поставлен генеральный совет из рабочих различных стран, представленных в ассоциации. До открытия первого конгресса полномочия генерального совета взял на себя комитет, избранный в Сент-Мартинс-Холле. Они состояли в том, чтобы осуществлять международное посредничество между рабочими организациями различных стран, постоянно осведомлять рабочих каждой страны относительно движений рабочего класса в других странах, собирать статистические данные о положении рабочих классов, предлагать на обсуждение всех рабочих обществ вопросы, имеющие общий интерес, организовать в случае международных осложнений совместные и одновременные выступления объединенных между собою организаций, печатать периодические отчеты и т. п. Генеральный совет избирался конгрессом, который созывался раз в год. Конгресс определял место нахождения генерального совета, а также время и место следующего конгресса. Генеральному совету предоставлялось пополнять свой состав и, в случае необходимости, менять место заседаний конгресса, но он не имел права откладывать время его созыва. Рабочие общества отдельных стран, примыкавшие к интернациональной ассоциации, сохраняли свои обособленные организации в нетронутом виде. Никакому независимому местному обществу не возбранялось вступать в непосредственные сношения с генеральным советом, но, вместе с тем, указывалось как на условие, необходимое для успешной деятельности генерального совета, чтобы обособленные рабочие общества отдельных стран по возможности объединялись в национальные общества, имеющие своих представителей в центральном органе.

Хотя и неверно, что Интернационал был изобретением одного «великого ума», но все же было счастьем, что при его возникновении нашелся великий ум, который избавил его от долгих блужданий, сразу указав ему правильную дорогу. Большего Маркс не сделал, и большего не хотел сделать. Несравненное мастерство его воззвания и устава состояло в том, что они исходили из существующего положения вещей и вместе с тем, как удачно сказал однажды Либкнехт, содержали в себе самые последние выводы коммунизма, в не меньшей степени, чем Коммунистический манифест.

От Коммунистического манифеста устав отличался не только по форме. «Нужно время, — писал Маркс Энгельсу, — для того, чтобы вновь воскресшее движение приобрело старую смелость языка. Нужно говорить сильно по существу и мягко по форме». Задача воззвания была вообще другая. Дело шло о том, чтобы слить в единое воинство все во многом расходившиеся между собою рабочие организации Европы и Америки, чтобы выработать такую программу, которая, по словам Энгельса, не закрывала бы двери ни перед английскими тред-юнионами, ни перед французскими, бельгийскими, итальянскими и испанскими прудонистами, ни перед немецкими лассалевцами. Свою надежду на конечную победу научного социализма, каким он был изложен в Коммунистическом манифесте, Маркс возлагал единственно и исключительно на интеллектуальное развитие рабочего класса, которое должно стать следствием объединенного выступления рабочих.

Ожидания Маркса, однако, уже скоро подверглись суровому испытанию; едва он начал вербовать членов для Интернационала, как ему пришлось вступить в тяжелое столкновение с тем европейским рабочим классом, которому принципы Интернационала были более понятны, чем всем другим.

Разрыв с Швейцером

Существует старое, но и некрасивое, и неверное предание, будто немецкие лассалевцы отказались от вступления в Интернационал и вообще держали себя враждебно по отношению к нему.

Прежде всего нельзя понять, что бы их к этому побуждало. Их строгая организация, которой они правда придавали большое значение, ни малейшим образом не затрагивалась уставом Интернационала; вступительное же воззвание они могли по своим убеждениям подписать от начала до конца, в особенности то, что говорилось о кооперативном труде, который только тогда спасет массы, когда будет доведен до национального масштаба и получит поддержку от государства.

В действительности немецкие лассалевцы с самого начала отнеслись сочувственно к Интернационалу, хотя во время его возникновения были очень заняты своими внутренними делами. После смерти Лассаля, согласно содержавшейся в его завещании рекомендации, председателем общегерманского рабочего союза был избран Бернгард Беккер; но он оказался крайне несостоятельным председателем и довел дела до безнадежной путаницы. Союз держался только благодаря партийному органу «Социал-демократ», который стал выходить с конца 1864 г. под духовным руководительством И.Б. фон Швейцера. Швейцер был очень энергичный и способный человек; он усердно добивался сотрудничества Маркса и Энгельса, принял — к чему его никто не принуждал — в состав редакции Либкнехта и напечатал уже во втором и третьем номере своего издания вступительное воззвание Маркса.

Правда, что Мозес Гесс, который писал в «Социал-демократ» корреспонденции из Парижа, заподозрил независимость Толэна и назвал его другом Пале-Рояля, где Жером Бонапарт разыгрывал роль красного демагога. Но Швейцер напечатал это письмо только с определенного согласия Либкнехта. Когда Маркс высказал свое недовольство этим, Швейцер пошел еще дальше и постановил, чтобы сам Либкнехт лично редактировал все то, что будет касаться Интернационала. 15 февраля 1865 г. он написал Марксу, что предложит резолюцию, в которой общегерманский рабочий союз заявит о своем полном согласии с принципами Интернационала и даст обещание послать своих представителей на конгресс; от формального же присоединения союз воздержится только ввиду германских союзных законов, воспрещающих соединение различных обществ. На это заявление Швейцер не получил никакого ответа; Маркс же и Энгельс в публичном заявлении отказались от сотрудничества в «Социал-демократе».

Из этого достаточно ясно, что разрыв с Швейцером не имел ничего общего с раздорами по поводу Интернационала. Причины, вызвавшие его, открыто изложены в разъяснении Маркса и Энгельса. По их словам, они ни на минуту не упускали из виду трудного положения «Социал-демократа» и не предъявляли никаких претензий, невыполнимых на меридиане Берлина. Но они несколько раз выставляли требование, чтобы с министерством и феодально-абсолютистической партией говорили столь же по крайней мере смелым языком, как с прогрессистами. Тактика же «Социал-демократа» исключала возможность дальнейшего сотрудничества их в газете. Они говорили, что и теперь от слова до слова подписываются под тем, что прежде писали в «Немецкой брюссельской газете» относительно королевско-прусского правительственного социализма и отношения рабочей партии к подобному обману, в ответ «Рейнскому наблюдателю», который рекомендовал «союз» «пролетариата» с «правительством» против «либеральной буржуазии».

С таким «союзом» или с «прусским правительственным социализмом» тактика «Социал-демократа» не имела ничего общего. После того как не осуществилась надежда Лассаля на мощный подъем немецкого рабочего класса, Всеобщий германский рабочий союз со своими несколькими тысячами членов оказался защемленным между двумя противниками, из которых каждый был достаточно силен, чтобы раздавить его. При тогдашнем положении вещей молодая рабочая партия не могла ничего ждать для себя от тупоумной ненависти буржуазии, а от лукавого дипломата Бисмарка она ждала по крайней мере того, что ему нельзя будет проводить свою великопрусскую политику без некоторых уступок народным массам. Швейцер не предавался особым иллюзиям ни относительно значения, ни относительно цели таких уступок; однако в то время, когда немецкий рабочий класс был совершенно лишен всех законных условий для своей организации, когда у него не было действительного избирательного права, а свобода печати и собраний была предоставлена бюрократическому произволу, никакое развитие движения не было бы возможно, если бы «Социал-демократ» одинаково сильно нападал на обоих противников; более целесообразно было натравливать одного противника на другого. Непременной предпосылкой такой политики было лишь ограждение со всех сторон независимости молодой рабочей партии и постоянная поддержка сознания этой независимости в рабочих массах.

Это Швейцер проводил с большим старанием и неменьшим успехом. Тщетно было бы искать в «Социал-демократе» хотя одного слова, которое отзывалось бы «союзом» с правительством против прогрессивной партии. Если проследить тогдашнюю публичную деятельность Швейцера в связи с общим политическим развитием, то встретится довольно много промахов, которых, впрочем, не отрицал и сам Швейцер; но в общем политика его была умная и последовательная: исключительной ее целью были интересы рабочего класса, и никак нельзя сказать, что она продиктована была Бисмарком или каким-либо другим реакционером.

Преимущество Швейцера перед Марксом и Энгельсом заключалось, во всяком случае, в его точном знании прусской действительности. Они же ее видели лишь через окрашенные очки, а Либкнехт не оказался на высоте осведомляющего посредничества, которое требовалось от него по ходу обстоятельств. Он вернулся в Германию в 1862 г. по зову красного революционера Брасса, который тоже вернулся из изгнания и основал «Северогерманскую всеобщую газету». Но как только Либкнехт вступил в состав редакции, выяснилось, что Брасс продал свою газету министерству Бисмарка. Либкнехт тотчас же ушел из газеты; этот первый опыт на германской почве был очень печальный — и в житейском смысле, так как Либкнехт очутился на улице, как и в долгие годы своего изгнания. Это, однако, менее всего опечалило его: идейные интересы были для него всегда выше личных. Но опыт работы с Брассом помешал ему свободно осмотреться в новом положении дел, создавшемся в Германии.

При своем возвращении в Германию Либкнехт все еще оставался старым революционером 1848 г., человеком 1848 г. в смысле «Новой рейнской газеты», для которой социалистические теории и даже пролетарская классовая борьба стояли далеко на заднем плане — а главным была революционная борьба народа против господства отсталых классов. Социалистическая теория со всем ее ученым аппаратом никогда не увлекала Либкнехта, хотя он вполне усваивал себе ее основные мысли. В долгие годы изгнания он заимствовал у Маркса главным образом склонность освещать обширное поле международной политики в поисках зародышей революционных движений. При этом для Маркса и Энгельса, как уроженцев рейнской провинции с ее презрением ко всему восточноэльбскому, прусское государство казалось совершенно ничтожным; в особенности же оно было таковым для Либкнехта, уроженца Южной Германии, который работал в революционные годы только на баденской и швейцарской территории, где в центре стояла кантональная политика. Пруссия была для него все еще домартовским вассальным государством русского царизма, которое противится историческому прогрессу презренными средствами подкупа. Он считал, что Пруссия должна быть сметена, прежде чем может идти речь о классовой борьбе в Германии. Либкнехт не отдавал себе отчета, насколько экономическое развитие пятидесятых годов преобразовало прусское государство, какие отношения создались в нем и как под влиянием их освобождение рабочего класса от буржуазной демократии становилось исторической необходимостью.

Прочное согласие между Либкнехтом и Швейцером сделалось таким образом невозможным; в глазах Либкнехта дело окончательно испортилось, когда Швейцер опубликовал пять статей о министерстве Бисмарка, которые хотя и проводили мастерскую параллель между великопрусской и пролетарско-революционной политикой по вопросу о германском единстве, но страдали тем «недостатком», что слишком красноречиво изображали могущество великопрусской политики; могло показаться, что они почти прославляют ее. Маркс же, с своей стороны, сделал «промах» в письме к Швейцеру от 13 февраля, говоря, что от прусского правительства можно ждать скорее всякого заигрывания с производительными товариществами, но никак не снятия запрета, тяготеющего над правом стачек, так как это повлекло бы за собою крушение бюрократизма и полицейского владычества. Маркс забыл при этом то, что когда-то столь красноречиво доказывал, возражая Прудону, а именно, что не правительства управляют экономическими отношениями, а, наоборот, экономические отношения управляют правительствами. Прошло немного лет, и министерству Бисмарка пришлось волей или неволей отменить запрет права стачек. В своем ответе от 15 февраля — в том именно письме, в котором Швейцер обещал содействовать присоединению общенемецкого рабочего союза к Интернационалу и еще раз подчеркивал, что все относящееся к Интернационалу самостоятельно редактируется Либкнехтом, — Швейцер заметил, что охотно примет к сведению всякое теоретическое разъяснение, которое ему даст Маркс, но для того, чтобы правильно судить о практических вопросах тактики момента, нужно стоять в центре движения и в точности знать все обстоятельства. Вслед за этим и произошел разрыв с ним Маркса и Энгельса.

Полностью, однако, все эти перипетии могут быть объяснены лишь роковыми происками графини Гатцфельд. Старая приятельница Лассаля совершила тогда тяжкий грех по отношению к памяти человека, который когда-то защитил ее жизнь от смертельного позора. Она хотела сделать из создания Лассаля нечто вроде верующей секты, которая бы свято чтила каждое слово учителя, и даже не в том виде, как он действительно сказал его, а как его толковала графиня Гатцфельд. Как далеко она в этом заходила, видно из письма Энгельса к Вейдемейеру от 10 марта. После нескольких слов об основании «Социал-демократа» в письме говорится: «Но вот в газетке водворился невыносимый культ Лассаля, в то время как мы достоверно узнали (старуха Гатцфельд рассказала об этом Либкнехту и убеждала его действовать в этом духе), что Лассаль стоял гораздо ближе к Бисмарку, чем это до сих пор было нам известно. Между ними существовал формальный союз, который дошел даже до того, что Лассаль собирался поехать в Шлезвиг-Гольштинию и там выступать за аннексию герцогств, в то время как Бисмарк дал неопределенные обещания относительно введения чего-то вроде всеобщего избирательного права и более определенные относительно права стачек и социальных уступок, государственной поддержки рабочим ассоциациям и т. п. Глупый Лассаль не имел никаких гарантий того, что Бисмарк выполнит свои обещания; напротив того, его бы без всяких церемоний засадили в тюрьму, как только он сделался бы неудобным. Господа из „Социал-демократа“ знали это и тем не менее все более и более развивали свой культ Лассаля. К тому же эти ребята дали запугать себя Вагенеру (из „Крестовой газеты“), начали ухаживать за Бисмарком, заигрывать с ним. Мы отдали наше заявление в печать и выступили из редакции, так же как Либкнехт». Трудно понять, каким образом Маркс, Энгельс и Либкнехт, которые все знали Лассаля и все читали «Социал-демократ», верили басням графини Гатцфельд; но если они поверили им, то вполне понятно, что отстранились от движения, начатого Лассалем.

Практического влияния на это движение их отказ, однако, не имел. Даже старые члены союза коммунистов, как, например, Рэзер, когда-то столь красноречиво защищавший положения Коммунистического манифеста перед кёльнскими присяжными, высказались за тактику Швейцера.

Первая конференция в Лондоне

Если таким образом лассалевцы уже с самого начала обособились от нового союза, то, с другой стороны, и вербовка новых членов среди английских профессиональных союзов и среди французских прудонистов шла вначале лишь очень медленно.

Только небольшой круг руководителей профессиональных союзов понимал необходимость политической борьбы; однако и он видел в Интернационале скорее только средство для своих профессиональных целей. Но эти люди обладали, по крайней мере, большим практическим опытом во всех организационных вопросах; у французских же прудонистов не было и этого, как не было также проникновения в историческую сущность рабочего движения. Задача, которую поставил себе новый союз, была поистине огромная, и для выполнения ее требовались огромное старание и огромная сила.

Маркс проявил и то и другое, хотя и страдал в то время от приступов своей мучительной болезни и горел нетерпением поскорее довести до конца свой главный научный труд. Он как-то сказал со вздохом: «Самое худшее при такой агитации то, что очень уж беспокойно участвовать в ней», или же он говорил, что Интернационал и все, так или иначе с ним связанное, тяготеет над ним «как настоящий кошмар» и он был бы рад стряхнуть его с себя. Но сделать это было нельзя. Начав дело, необходимо было продолжать его. И было бы, в сущности, не похоже на Маркса, если бы это тяжелое бремя не доставляло ему больше удовлетворения и радости, чем доставило бы освобождение от него.

Очень скоро обнаружилось, что Маркс был истинным главою всего движения. Он нисколько не выдвигал самого себя на первый план; он безгранично презирал всякую дешевую популярность, и, в отличие от манеры демократов придавать себе важность напоказ другим, а на самом деле ничего не делать, он работал за кулисами и не показывался публично. Но никто из всех работавших в небольшом союзе не обладал хотя бы в отдаленной степени теми редкими качествами, которые были необходимы для широкой агитации союза: ясным и глубоким пониманием законов исторического развития, энергией, чтобы добиваться необходимого, достаточным терпением, чтобы довольствоваться возможным, снисходительностью к честным ошибкам и властной неумолимостью к закоренелому невежеству. Маркс смог проявить тут в гораздо более широкой области, чем в Кёльне во время революции, свое несравненное умение властвовать над людьми, поучая их и руководя ими.

«Страшно много времени» стоили ему с самого начала личные препирательства и счеты, неизбежные в начинаниях такого рода; итальянские и в особенности французские члены создавали много ненужных затруднений. В Париже со времени революционных лет создался глубокий разлад между представителями «умственного и ручного труда»; пролетарии не могли забыть слишком частых измен со стороны литераторов, а литераторы усматривали ересь во всяком рабочем движении, которое не считалось с ними. Но и внутри самого рабочего класса, под гнетом бонапартовского военного деспотизма, развивалось подозрение в соглашении с бонапартизмом, тем более что не было никаких средств достигнуть взаимного понимания через печать или союзы. Кипение этого «французского котла» стоило генеральному совету немало драгоценных вечеров и подробных резолюций.

Более приятными и плодотворными для Маркса были работы, связывавшие его с английской ветвью Интернационала. Английские рабочие вели борьбу против английского вмешательства на стороне восставших южных штатов североамериканского союза, и потому они с полным правом послали приветствие Аврааму Линкольну, когда он вторично был избран президентом. Маркс составил проект адреса «простому сыну рабочего класса, которому выпала задача вести свою страну через благородную борьбу за освобождение закрепощенной расы»; пока белые рабочие союза не понимали, что рабство позорит их республику, пока они гордились перед негром, которого продавали, не спрашивая его согласия, своим высоким преимуществом белого рабочего, имеющим право продавать себя по собственному желанию и выбирать себе господина, до тех пор они были не способны завоевать себе истинную свободу и оказать поддержку европейским братьям в их освободительной борьбе. Эти преграды унесены красным морем крови за время гражданской войны. Адрес был составлен с очевидным увлечением, хотя Маркс по привычке говорить, как Лессинг, в несколько пренебрежительном тоне о своих работах, не придавал ему значения. Он писал Энгельсу, что ему пришлось самому составить адрес (что оказалось значительно труднее, чем какая-либо содержательная работа), для того чтобы фразы, к которым сводятся такие обращения, все же не сводились к вульгарной демократической фразеологии. Линкольн вполне оценил это: он ответил в очень дружелюбном и сердечном тоне, к удивлению лондонской прессы, потому что в ответ на приветствия с буржуазно-демократической стороны «старик» ограничивался лишь несколькими формальными учтивыми фразами.

«По содержанию», конечно, гораздо значительнее адреса была статья «О заработной плате, цене и прибыли», которую Маркс прочел на заседании генерального совета 26 июня 1865 г., чтобы опровергнуть высказанный некоторыми членами взгляд, будто общее поднятие заработной платы не принесет никакой пользы рабочим и что поэтому тред-юнионы приносят вред. Этот взгляд вытекал из той ошибки, что заработная плата рабочих определяет цену товаров, и потому, если капиталисты сегодня станут уплачивать 5 шиллингов заработной платы вместо 4, то завтра они, ввиду возросшего спроса, станут продавать свои товары по 5 шиллингов вместо 4. При всей пошлости и поверхностности такого взгляда Маркс все же считал, что не так легко растолковать невеждам все связанные с этим экономические вопросы. Нельзя прочесть в один час полный курс политической экономии. Ему это, однако, удалось, чем он сослужил большую службу тред-юнионам.

Своим первым существенным успехом Интернационал был обязан прежде всего народившемуся движению за английскую избирательную реформу. Уже 1 мая 1865 г. Маркс сообщал Энгельсу: «Лига Реформы является нашим делом. В небольшом комитете двенадцати (по шести человек от среднего и от рабочего класса) все рабочие члены нашего генерального совета (среди них Эккариус). Мы разбили все попытки среднебуржуазных представителей сбить с пути рабочих… Если эта попытка вновь наэлектризовать политическое движение в английском рабочем классе удастся, то наша ассоциация, не поднимая шума, сделает для европейского рабочего класса больше, чем было бы возможно каким-либо другим путем. И есть все основания ждать успеха». На это Энгельс отвечал 3 мая: «Интернациональная ассоциация действительно приобрела за короткое время и без всякого шума огромную силу. Хорошо, однако, что она занялась теперь Англией, вместо того чтобы вечно заниматься французским пустозвонством. Это тебе награда за потерянное время». Скоро, однако, выяснилось, что и этот успех имел оборотную сторону.

В общем Маркс считал положение еще недостаточно созревшим для публичного конгресса, который был предположен на 1865 г. в Брюсселе. Он, не без оснований, опасался, что там произойдет вавилонское столпотворение языков. С большим трудом, особенно вследствие противодействия французов, ему удалось добиться замены публичного конгресса закрытой предварительной конференцией в Лондоне, на которую созывались только представители руководящих комитетов для подготовки будущего конгресса. В качестве доводов Маркс указывал на необходимость такого предварительного соглашения, на движение в пользу избирательной реформы в Англии, на стачки, начавшиеся во Франции, и, наконец, на изданный в Бельгии закон об иностранцах, который делал невозможным устройство конгресса в Брюсселе.

Лондонская конференция заседала с 25 по 29 сентября 1865 г. Со стороны генерального совета были делегированы, кроме председателя Оджера, генерального секретаря Кремера, нескольких английских членов, Маркс и оба его главных помощника по работе в Интернационале — Эккариус и Юнг, швейцарский часовщик, который постоянно жил в Лондоне и одинаково хорошо говорил по-немецки, английски и французски. Из Франции приехали Толэн, Фрибур и Лимузен, которые все впоследствии отреклись от Интернационала, затем Шили, старый друг Маркса еще с 1848 г., и Варлэн, позднейший герой и мученик Парижской коммуны. Из Швейцария явились переплетчик Дюплэ от романских рабочих и Иоганн Филипп Беккер, бывший щеточник, сделавшийся неутомимым агитатором, от немецких рабочих. Из Бельгии приехал Цезарь де Пэпе, подмастерье-наборщик, который стал изучать медицину и сделался врачом.

Конференция занялась прежде всего финансовым положением союза. Выяснилось, что за первый год собрано было не более 33 фунтов стерлингов. Относительно постоянного членского взноса не было еще достигнуто соглашения, и только постановили достать на цели пропаганды и на расходы по устройству конгресса 150 фунтов стерлингов: 80 фунтов в Англии, 40 — во Франции и по 10 фунтов — в Германии, Бельгии и Швейцарии. Бюджет этим, однако, не оживился, и «нерв всякого дела» никогда не был нервом Интернационала. Еще много лет спустя Маркс говорил с горьким юмором, что финансы генерального совета были постоянно возраставшими отрицательными величинами, и десятки лег спустя Энгельс писал, что вместо пресловутых «миллионов Интернационала» генеральный совет большею частью располагал только долгами; никогда, вероятно, не было сделано так много такими малыми деньгами.

О положении дела в Англии представил отчет генеральный секретарь Кремер. На континенте считают, говорил он, что тред-юнионы очень богаты и могут поддерживать дело, которое служит также их интересам; но они связаны своими мелкими уставами, которые ставят им тесные границы. За исключением немногих отдельных лиц, они стоят совершенно вне политики, и понимание ее им довольно трудно привить. Все же наблюдается некоторый прогресс. Еще несколько лет тому назад они бы даже не выслушали делегатов Интернационала; теперь же их дружелюбно принимают, слушают и одобряют их принципы. В первый раз союз, имеющий отношение к политике, так хорошо принят английскими тред-юнионами.

Относительно Франции Фрибур и Толэн сообщили, что там отнеслись сочувственно к Интернационалу; кроме Парижа, завербованы члены союза в Руане, Нанте, Эльбефе, Кайене и в других местах; продано значительное число членских карточек с взносом в 1,25 франка, но выручка израсходована на устройство парижского центрального бюро и на поездку делегатов. Делегаты утешали генеральный совет надеждой на продажу оставшихся еще 400 членских карточек и жаловались на отсрочку конгресса, считая ее большой помехой для развития дела, а также на застращивания рабочих бонапартовской полицией. Они говорили, что слышат со всех сторон: покажите, что вы умеете действовать, и мы примкнем к вам.

Весьма благоприятными были отчеты Беккера и Дюплэ относительно Швейцарии, хотя там агитация началась всего за шесть месяцев до того. В Женеве насчитывалось уже 400 членов, в Лозанне — 150, в Вевэ имелось также много членов. Ежемесячный членский взнос равнялся 50 пенсам, но некоторые члены уплачивали и двойную сумму; они вполне сознают необходимость помогать взносами генеральному совету. Правда, делегаты не привезли с собою денег, но сообщили в утешение, что у них была бы в руках довольно приличная сумма, если бы она не ушла на путевые издержки.

В Бельгии агитация велась всего еще один месяц. Однако, как сообщал Пепэ, там уже завербовали 60 членов, которые обязались уплачивать ежегодно по крайней мере 3 франка, из которых третья часть будет отчисляться на нужды генерального совета.

Что касается конгресса, то Маркс предложил от имени генерального совета созвать его в сентябре или октябре 1866 г. в Женеве. Место было единогласно одобрено, но время созыва, по энергичному настоянию французов, было передвинуто вперед на последнюю неделю мая. Французы требовали также, чтобы всякий, кто предъявит свою членскую карточку, имел право участвовать и голосовать на конгрессе; для них это было принципиальным вопросом, так как они именно так понимали всеобщую подачу голосов. Только после горячих прений было принято представительство на конгрессе через делегатов, за которое высказывались Кремер и Эккариус.

Порядок дня конгресса, составленный генеральным советом, был очень обширный: товарищеская работа; сокращение рабочего времени; работа женщин и детей; прошедшее и будущее профессиональных союзов; влияние постоянных армий на интересы рабочего класса и т. д. Все это прошло единогласно; только два пункта вызвали расхождение во мнениях.

Один из этих пунктов был предложен не генеральным советом, а французами. Они требовали, чтобы в порядок дня была включена в качестве особого вопроса тема «Религиозные идеи и их влияние на социальное, политическое и духовное движение». Почему им это понадобилось и как к этому отнесся Маркс, яснее всего видно из нескольких фраз в статье Маркса, написанной в память Прудона и напечатанной в «Социал-демократе» Швейцера за несколько месяцев до того. Это была единственная статья Маркса в органе Швейцера. «Нападки Прудона на религию, церковь и т. д., — писал Маркс, — были большой заслугой в то время, когда французские социалисты считали нужным возвыситься при посредстве религиозности над буржуазным вольтерьянством восемнадцатого века и немецким безбожием девятнадцатого. Подобно тому как Петр Великий боролся варварскими способами против русского варварства, так и Прудон приложил все старания, чтобы разбить фразами французскую фразеологию». И английские делегаты тоже предостерегали от этого яблока раздора, но французы провели свое предложение большинством — 18 голосов против 13.

Другим пунктом, вызвавшим споры, была тема, предложенная генеральным советом. Она касалась особенно важного для Маркса вопроса европейской политики, «необходимости сдержать усиливающееся влияние России на Европу путем восстановления — в силу права самоопределения народностей — независимой Польши на демократических и социалистических основах». Но это совершенно не интересовало французов: зачем, говорили они, смешивать политические вопросы с социальными. К чему заходить так далеко, когда нужно бороться против гнета у своих дверей, зачем сдерживать влияние русского правительства, когда влияние прусского, австрийского, французского и английского правительств не менее роковое? Особенно решительно высказывался в этом смысле бельгийский делегат. Цезарь де Пепэ считал, что восстановление Польши может принести пользу только трем классам: высшей знати, мелкому дворянству и духовенству.

В этом очень ясно сказалось влияние Прудона. Прудон несколько раз высказывался против восстановления Польши, в последний раз еще во время польского восстания в 1863 г., когда он, как выразился Маркс, проявил циничный кретинизм в честь царя. У Маркса и Энгельса это восстание пробудило, напротив того, их старые симпатии по польскому вопросу еще в революционные годы; они хотели издать по поводу восстания общий манифест, но из этого ничего не вышло.

Их симпатии к полякам, однако, не были лишены и критического отношения; 21 апреля 1863 г. Энгельс писал Марксу: «Знаешь, нужно быть толстокожим, чтобы восторгаться поляками 1772 г. В большей части тогдашней Европы знать падала с достоинством, порою даже с остроумием, хотя в общем она считала, что материализм определяется тем, что человек ест, пьет, как спит, выигрывает в карты или получает плату за подлость; но так глупо продаваться русским, как это сделали поляки, не стала бы ни одна аристократия». Но пока не могло быть еще речи о революции в России, восстановление Польши представляло единственную возможность ослабить влияние царя на европейскую культуру; соответственно с этим Маркс видел в жестоком подавлении польского восстания и одновременном продвижении царского деспотизма на Кавказе самые важные события европейской истории после 1815 г. На этих событиях он более всего останавливался в своем вступительном воззвании в той части, которая касалась внешней политики, и еще долго потом говорил с горечью о противодействии, которое встретило со стороны Толэна, Фрибура и других его предложение внести этот вопрос в порядок дня. Ему удалось, однако, сломить противодействие с помощью английских делегатов: польский вопрос остался в порядке дня.

Конференция собиралась утром в закрытых заседаниях под председательством Юнга, а вечером в полупубличных заседаниях под председательством Оджера. Вопросы, выяснившиеся уже на утренних заседаниях, обсуждались на этих открытых собраниях в более широком кругу рабочих. Парижские делегаты напечатали отчет о конференции и программу конгресса, которая встретила живой отклик в парижской прессе. Маркс отметил это с видимым удовлетворением. «Наши парижане, — писал он, — несколько изумлены тем, что именно параграф о России и Польше, которого они не хотели принять, и произвел наибольшую сенсацию». И еще лет двенадцать спустя Маркс упоминал с удовольствием о «восторженном отзыве» известного французского историка Анри Мартена об этом параграфе в особенности и обо всей программе конгресса вообще.

Немецкая война

Преданность Интернационалу имела лично для Маркса то печальное последствие, что вызвала задержку работы для заработка и возобновила прежнюю нужду.

Уже 31 июля ему пришлось написать Энгельсу, что в течение двух последних месяцев они жили главным образом тем, что закладывали вещи в ломбарде. «Уверяю тебя, мне бы легче отрезать себе палец, чем написать тебе это письмо. Прямо ужасно чувствовать себя в течение половины жизни зависящим от помощи другого. Единственное, что поддерживает мой дух, — это мысль, что мы оба компаньоны в предприятии и на мою долю падает теоретическая и партийная работа нашего business (дела). Я, правда, живу слишком дорого для моих средств, а в этом году к тому же мы вообще жили несколько лучше, чем прежде. Но это единственное средство дать детям, помимо некоторого вознаграждения за их испытания в прошлом, также возможность завязывать отношения, которые обеспечат им будущее. Ты сам согласишься, я полагаю, что просто с коммерческой точки зрения чисто пролетарский образ жизни не подходит для нас; это бы годилось, будь нас с женой только двое или если бы девочки были мальчиками». Энгельс немедленно оказал требуемую помощь, но для Маркса снова начались на несколько лет нужда и мелкие жизненные заботы.

Несколько месяцев спустя Марксу открылся новый источник заработка, благодаря столь же странному, как и неожиданному предложению, которое ему сделал Лотар Бюхер в письме от 5 октября 1865 г. В те годы, когда Бюхер жил эмигрантом в Лондоне, у Маркса не было с ним никаких отношений — в особенности же дружественных; и после того, так же как Бюхер занял самостоятельное положение в клубе эмигрантов и примкнул к Уркварду в качестве его преданного сторонника, Маркс относился к нему очень критически. Бюхер же, напротив того, очень хвалил Боркхейму книгу Маркса против Фохта и хотел написать о ней в «Всеобщей газете»; это, однако, осталось невыполненным, Бюхер или не написал рецензию, или же аугсбургская газета отклонила ее. После прусской амнистии Бюхер вернулся на родину и подружился в Берлине с Лассалем; с ним же он и приехал в 1862 г. в Лондон на Всемирную выставку и через посредство Лассаля познакомился с Марксом, которому он показался «довольно тонкого ума, хотя и странным человечком», и Маркс не верил, что Бюхер согласен с «внешней политикой» Лассаля. После смерти Лассаля Бюхер поступил на службу к прусскому правительству, и Маркс покончил с ним и с Родбертусом резкой фразой в письме к Энгельсу: «Негодяи, весь этот сброд из Берлина, Пруссии и Померании!»

Теперь же Бюхер писал Марксу: «Прежде всего business: „Государственный вестник“ желает иметь ежемесячные отчеты о движении денежного рынка (и, конечно, товарного, поскольку нельзя обособить один от другого). Меня запросили, не могу ли я рекомендовать кого-нибудь для этой работы, и я ответил, что никто этого лучше не сделает, чем вы. Меня ввиду этого просили обратиться к вам. Относительно размера статей вам предоставляется полная свобода: чем основательнее и обширнее они будут, тем лучше. Что же касается содержания, то само собою разумеется, что вы будете руководиться только вашими научными убеждениями; но все же во внимание к кругу читателей (haute finance), а не к редакции желательно, чтобы самая суть была понятна только специалистам и чтобы вы избегали полемики». Затем следовали несколько деловых замечаний, воспоминание об общей прогулке за город с Лассалем, смерть которого все еще, по словам Бюхера, оставалась для него «психологической загадкой», и сообщение, что он, как известно Марксу, вернулся «к своей первой любви, к актам». «Я всегда был не согласен с Лассалем, который представлял себе ход развития слишком быстрым. Прогресс еще несколько раз будет менять кожу, прежде чем умрет; поэтому кто еще хочет в течение своей жизни работать в пределах государства, должен примкнуть к правительству». Письмо заканчивалось, после поклонов госпоже Маркс и барышням, в особенности самой младшей, обычными словами: «с совершенным уважением и преданностью».

Маркс ответил отказом, но нет более точных указаний на то, что именно он написал и какого он был мнения о письме Бюхера. Тотчас же по получении письма он поехал в Манчестер, где обсудил дело с Энгельсом; в их переписке об этом нет упоминаний, и в письмах к другим своим друзьям Маркс лишь один раз бегло коснулся этого предложения. Но четырнадцать лет спустя, когда после покушения Хэделя и Ноблинга началась в Берлине бешеная травля социалистов, он швырнул это письмо в лагерь науськивателей, и оно произвело впечатление разорвавшейся бомбы. Бюхер был тогда секретарем Берлинского конгресса, и, по уверению его официального биографа, им был написан проект первого закона о социалистах, который был предложен после покушения Хэделя рейхстагу, но был им отвергнут.

С того времени много писалось о том, пытался ли Бисмарк посредством письма Бюхера подкупить Маркса. Верно то, что Бисмарк, осенью 1865 г., когда договор в Гастейне только замазал на время угрожавший разрыв с Австрией, был склонен, по его собственному охотничьему сравнению, «выпустить всех собак, какие только захотят лаять». Он был, конечно, слишком закоренелым восточноэльбским юнкером, чтобы заигрывать с рабочим движением в духе Дизраели или хотя бы Бонапарта. Известно, какое курьезное представление он имел о Лассале, с которым все же несколько раз лично беседовал. Но у него были под рукой два человека, которые лучше его разбирались в этом деликатном вопросе, — Лотар Бюхер и Герман Вагенер. Вагенер старался тогда всеми силами поймать на свою удочку немецкое рабочее движение, и это ему удалось, — поскольку это относилось к графине Гатцфельд. Но Вагенер, как духовный руководитель юнкерской партии и старый друг Бисмарка, занимал уже в домартовские дни более независимое положение, чем Бюхер, который вполне зависел от расположения Бисмарка: бюрократия косо смотрела на него, считая, что он втерся непрошеным образом в ее среду, а король не хотел его знать из-за 1848 г. Кроме того, Бюхер имел вообще слабый характер, был «рыбой без костей», как его часто называл его друг Родбертус.

Поэтому, если предполагалось подкупить Маркса письмом Бюхера, то это, конечно, было сделано не без ведома Бисмарка. Вопрос лишь в том, действительно ли тут была попытка к подкупу. То, как Маркс использовал письмо Бюхера против травли социалистов в 1878 г., был искусный и вполне допустимый шахматный ход; но это еще не доказывает, что Маркс уже с самого начала рассматривал письмо Бюхера как попытку подкупа — а тем более того, что это была такая попытка. Бюхер очень хорошо знал, что Маркс был после отказа от Швейцера на весьма плохом счету у лассалевцев; кроме того, ежемесячные отчеты о международном денежном и товарном рынке в одной из скучнейших немецких газет были едва ли подходящим средством ослабить общее недовольство политикой Бисмарка или, более того, склонить рабочих на сторону этой политики. Поэтому уверения Бюхера, что он просто, без всякой задней политической мысли, рекомендовал своего старого товарища по изгнанию редактору «Государственного вестника», вполне правдоподобны — с той лишь оговоркой, что редактор, наверное, сразу же отклонил сотрудничество манчестерского прогрессиста. Получив отказ от Маркса, Бюхер обратился к Дюрингу, который принял было его предложение, но скоро перестал посылать статьи, так как редактор совершенно не проявил того уважения «к научным убеждениям», которое так выхваливал в нем заранее Бюхер.

Еще хуже материальных невзгод, вызванных изнурительной работой Маркса для Интернационала и над его научным трудом, было возраставшее расстройство его здоровья. 10 февраля 1866 г. ему писал Энгельс: «Ты действительно должен сделать что-нибудь разумное, чтобы освободиться от этой возни с карбункулами. Перестань на некоторое время работать ночью и веди более правильный образ жизни». На это Маркс ответил 13 февраля: «Вчера я опять слег, так как на левом бедре образовался сквернейший карбункул. Если бы семья моя была обеспечена и моя книга закончена, то для меня было бы совершенно все равно, сегодня или завтра меня отправят на живодерню, — другими словами, когда я подохну. Но при вышеупомянутых обстоятельствах дело осложняется». Неделю спустя Энгельс получил очень тревожную весть: «На этот раз я был в смертельной опасности. Моя семья не подозревала, насколько дело было серьезно. Если нарыв повторится еще три или четыре раза в такой же форме, то я обречен на смерть. Я страшно похудел и чувствую еще чертовскую слабость не в голове, а в бедре и ногах. Врачи правы, говоря, что главная причина повторения припадка — чрезмерная ночная работа. Но не могу я объяснить этим господам — да это было бы бесполезно, — что меня вынуждает к таким излишествам». Но Энгельс все же настоял, чтобы Маркс разрешил себе несколько недель отдыха и поехал в Маргэт у моря.

Там к Марксу скоро вернулось его бодрое настроение. В веселом письме к дочери Лауре он писал: «Я очень доволен, что поселился в частном доме, а не в гостинице, где меня бы изводили местной политикой, семейными скандалами и сплетнями о соседях. Все же я не могу петь, как Мюллер фон Дее. Ни до кого мне дела нет, и я не нужен никому. В доме имеются моя хозяйка, глухая, как бревно, и ее дочь, которая страдает от хронической хрипоты. Но они очень милые люди, внимательные и ненавязчивые. Сам я превратился в бродячую палку, гуляю целыми днями, дышу полной грудью, а в десять часов ложусь спать, ничего не читаю и не пишу, и вообще пребываю в той нирване, которую буддисты считают вершиною человеческого блаженства». А в конце письма Маркс поддразнивает дочь намеками, которые указывают на подготовлявшиеся в семье события: «Этот чертов Лафарг мучает меня своим прудонизмом и не успокоится, по-видимому, пока я не раскрою ему основательно его креольский череп».

Как раз в те дни, когда Маркс отдыхал в Маргэте, сверкнули первые молнии военной непогоды, которая нависла над Германией. 8 апреля Бисмарк заключил наступательный союз с Италией против Австрии и на следующий день внес в союзный сейм предложение созвать немецкий парламент на основе всеобщего избирательного права, чтобы обсудить реформу союза, на которой уже должны будут сойтись немецкие правительства. Позиция, которую заняли Маркс и Энгельс в этом вопросе, показала, что они очень отстали от понимания условий немецкой действительности. Они колебались в своих суждениях. 10 апреля Энгельс писал о предложении Бисмарка созвать немецкий парламент: «Нужно же ему быть олухом, чтобы думать, что это хоть чуточку поможет ему… Если, действительно, дело дойдет до взрыва, то в первый раз в истории дальнейшее развитие будет зависеть от поведения Берлина. Если берлинцы вовремя выступят, то все обернется к хорошему — но разве можно положиться на них?»

Три дня спустя он снова писал с замечательным предвидением грядущего: «По всей видимости, немецкий буржуа, после некоторого сопротивления, склонится к этому (то есть ко всеобщему избирательному праву): все же подлинная религия буржуазии — бонапартизм. Для меня становится все более ясным, что буржуазия не способна непосредственно править сама, поэтому там, где нет олигархии, как здесь в Англии, которая приняла бы власть в свои руки и правила государством и обществом за хорошую плату в интересах буржуазии, там нормальной формой является бонапартовская полудиктатура. Она осуществляет большие материальные интересы буржуазии даже вопреки этой буржуазии, но не допускает ее ни к какому участию во власти. С другой стороны, эта диктатура вынуждена сама отстаивать против воли материальные интересы буржуазии. Так, в настоящее время господин Бисмарк принял программу национального союза. Исполнит ли он ее — конечно, другое дело, но едва ли Бисмарк будет сражен немецкой буржуазией». Но на чем, по мнению Энгельса, Бисмарк действительно потерпит крушение, это австрийская военная мощь. Бенедек, во всяком случае, лучший генерал, чем принц Фридрих Карл; Австрия может собственной силой принудить Пруссию к миру, но не может принудить Пруссия Австрию; каждый прусский успех является, таким образом, призывом к вмешательству Бонапарта.

Почти теми же словами характеризовал Маркс тогдашнее положение в письме к новообретенному другу, доктору Кугельману, в Ганновере; последний еще в 1848 г., будучи молодым человеком, увлекался Марксом и Энгельсом, тщательно собирал все их сочинения. Но только в 1862 г., по рекомендации Фрейлиграта, он познакомился с Марксом и вскоре очень близко сошелся с ним. По всем военным вопросам Маркс подчинялся суждениям, высказываемым Энгельсом, отказываясь даже от всякой критики, свойственной ему во всяком случае в других вопросах.

Еще поразительнее его переоценки австрийской мощи было то представление, которое составил себе Энгельс о внутреннем состоянии прусского войска. Оно тем более удивляет, что в одном своем превосходном сочинении Энгельс изложил, с большим пониманием и без всякой буржуазно-демократической болтовни, ту военную реформу, из-за которой в Пруссии загорелся конституционный конфликт. 25 мая он писал: «Если австрийцы окажутся достаточно благоразумными, чтобы не пойти в наступление, то в прусской армии все полетит к черту. Никогда еще эти молодцы так не проявляли духа сопротивления, как при этой мобилизации. К сожалению, узнаешь только самую ничтожную часть того, что происходит, но, во всяком случае, и это в достаточной мере доказывает, что с подобной армией нельзя вести наступательную войну». И еще 11 июня он вновь писал: «Ополченцы будут в этой войне столь же опасны для Пруссии, как в 1806 г. поляки, которые тоже составляли более трети армии и развалили всю армию. Разница только та, что ополченцы, вместо того чтобы разбрестись, начнут бунтовать после поражения». Это было написано за три недели до Кёнигреца.

Кёнигрец рассеял весь туман, и уже через день после битвы Энгельс писал: «Как тебе нравятся пруссаки? Использование успехов проведено было с огромной энергией. Прямо небывалый случай, чтобы такая решительная битва закончилась в течение восьми часов; при других обстоятельствах она длилась бы два дня. Но игольчатое ружье — действительно страшное оружие, и к тому же эти молодцы сражались с отвагой, редко наблюдаемой у таких войск мирного времени». Энгельс и Маркс могли ошибаться и часто ошибались, но они не противились признанию того, что приносило события. Прусская победа стала им поперек горла, но они не давились ею, проявляя беспомощность. Энгельс, которому принадлежало руководство в этом вопросе, резюмировал 25 июля положение в следующих словах: «Происходящее в Германии кажется мне теперь довольно простым. С той минуты, как Бисмарк привел в исполнение план мелкой немецкой буржуазии с помощью прусской армии и добился такого колоссального успеха, развитие событий в Германии пошло столь решительно в буржуазном направлении, что нам остается вместе с другими признать свершившийся факт, как бы мы сами к нему ни относились… Хорошо в этом то, что положение упрощается и революция становится более легкой; засилие небольших столиц уничтожается и, во всяком случае, ускоряется развитие событий. В конце концов, германский парламент — нечто совершенно другое, чем прусская камера. Вся мелкогосударственность будет вовлечена в движение, прекратится наихудший сепаратизм, и партии станут действительно национальными, вместо того чтобы оставаться чисто местными». На это Маркс ответил два дня спустя с сухим равнодушием: «Я вполне разделяю твое мнение, что нужно смотреть прямо в глаза этой пакости. Но приятно быть самому подальше в этот медовый месяц первой любви».

Одновременно с этим Энгельс писал в неодобрительном тоне, что «брат Либкнехт вдается в фанатическое австриячество»; очевидно, это он автор «неистовой корреспонденции из Лейпцига» во «Франкфуртской газете»; эта «поедавшая монархов» газета дошла до того, что ставит в упрек Пруссии ее позорное обращение с «почтенным гессенским курфюрстом» и заступается за бедного слепого вельфа. Швейцер, напротив того, высказался в Берлине по тем же основаниям и в тех же словах так, как и Маркс и Энгельс в Лондоне; и за эту «оппортунистскую» политику несчастный Швейцер вызывает до сих пор нравственное возмущение претенциозных государственных деятелей, которые хотя и не понимают Маркса и Энгельса, но все же поклоняются им.

Женевский конгресс

Против всех намерений первый конгресс Интернационала еще не состоялся, когда битва при Кёнигреце решила участь Германии. Его пришлось еще раз отложить на сентябрь, хотя второй год существования нового союза принес ему несравненно более быстрый подъем, чем первый.

На континенте Женева стала выдвигаться как важный центр союза; там образовались как романская, так и немецкая секции, создавшие свои собственные партийные органы. Органом германской секции был «Вестник», ежемесячник, основанный и руководимый старым Беккером; его шесть годов являются до сих пор важнейшим источником для истории Интернационала. «Вестник» стал выходить с января 1866 г. и называл себя «центральным органом секции немецкого языка», так как к Женеве тяготели и германские члены Интернационала: германские законы мешали образованию секций в самой Германии. По тем же основаниям и романская секция в Женеве распространяла свое влияние вглубь Франции.

И в Бельгии тоже основана была собственная газета, «Народная трибуна», которую Маркс признавал таким же официальным органом Интернационала, как и обе женевские газеты. Он не причислял, однако, к партийным органам одну или несколько газеток, издававшихся в Париже и отстаивавших по-своему интересы рабочих, хотя дело пошло на лад и во Франции; но там оно скорее вспыхивало мелькающим огоньком, а не горело ровным пламенем очага. При полном отсутствии свободы печати и собраний трудно было создавать настоящие центры движения, а двусмысленное терпимое отношение со стороны бонапартовской полиции действовало скорее усыпляющим, чем ободряющим образом на энергию рабочих. И сильно распространенный прудонизм не был приспособлен к тому, чтобы поднять организаторские силы пролетариата.

Особенно шумно проявлялся прудонизм в «молодой Франции», проживавшей в Брюсселе или в Лондоне на положении эмигрантов. В феврале 1866 г. образовавшаяся в Лондоне французская секция вела резкую оппозицию против генерального совета за то, что он включил в программу женевского конгресса также и польский вопрос. Как можно думать о том, спрашивала она в духе Прудона, чтобы ослаблять влияние России посредством восстановления Польши, в тот момент, когда Россия освободила своих крепостных, а польская знать и духовенство все время отказываются предоставить свободу своим крепостным. Также и при начале немецкой войны французские члены Интернационала вели бесполезные споры с генеральным советом, доказывая, со своим «прудонистским штирнерианством», как выразился про них Маркс, что все национальности устарели и должны распасться на маленькие «группы», которые, в свою очередь, образуют «союз», но не государство. «И эта „индивидуализация“ человечества с сопровождающим ее „мутуализмом“ осуществится благодаря тому, что история во всех странах прекратится и весь свет будет ждать, пока люди не созреют для социальной революции. Тогда они сначала произведут такой опыт, а весь остальной мир, побежденный силой примера, пойдет по их следам». Такие насмешки Маркс направлял также и против своих «добрых друзей», Лафарга и Лонге, которые позднее сделались его зятьями, но вначале очень его злили, как «правоверные прудонисты».

Центр тяжести Интернационала все еще заключался в тредюнионах. Так смотрел на дело и Маркс: 15 января 1866 г. он в письме к Кугельману высказал свое удовлетворение тем, что удалось вовлечь в движение эту единственную действительно значительную организацию рабочих; особенную радость доставил ему огромный митинг, состоявшийся за несколько недель до того в Сент-Мартинс-Холле по поводу избирательной реформы и под духовным руководительством Интернационала. В марте 1866 г. либеральное министерство Гладстона внесло билль об избирательной реформе, который показался слишком радикальным даже некоторой части либеральной партии, и министерство пало вследствие отпадения этих членов. Оно заменилось консервативным министерством Дизраели, которое попыталось отложить в долгий ящик всю избирательную реформу, и тогда движение стало принимать бурные формы. 7 июля Маркс писал Энгельсу: «Демонстрации лондонских рабочих, баснословные в сравнении с теми, какие происходили в Англии в 1849 г., и они все являются делом рук Интернационала. Например, Люкрафт, предводитель демонстрантов Трафальгар-сквера, член нашего совета». На Трафальгар-сквере, где собралось 20 000 человек, Люкрафт созвал митинг в сад Уайтхолла, где «мы в свое время снесли голову одному из наших королей»; вслед за этим, на митинге в Гайд-парке, где собралось 60 000 человек, дело дошло почти до открытого восстания.

Тред-юнионы вполне признали заслуги Интернационала в этом движении, которое обошло почти всю страну. Конференция представителей всех тред-юнионов, собравшаяся в Шеффилде, постановила: «Выражая свою полную признательность интернациональной рабочей ассоциации за ее усилия объединить рабочих всех стран узами братства, конференция рекомендует самым настоятельным образом всем представленным здесь союзам примыкать к этой организации и убеждена, что это чрезвычайно важно для прогресса и для пользы всего рабочего класса». Вскоре затем к Интернационалу примкнул целый ряд профессиональных союзов, но эта великая морально-политическая победа не была в одинаковой степени и материальной. Примкнувшим к Интернационалу союзам было предоставлено по их усмотрению платить или не платить взносы, и, во всяком случае, взносы были очень скромные. Так, союз сапожников, насчитывавший 5000 членов, платил ежегодно пять фунтов, союз плотников с 9000 членами — два фунта, а союз каменщиков с 4000 членами — всего один фунт.

Марксу пришлось скоро убедиться, что в «движении в пользу реформы» снова обнаруживается «проклятый традиционный характер всех английских движений». Еще до создания Интернационала тред-юнионы примкнули к буржуазным радикалам из-за избирательной реформы. Эти отношения сделались еще более тесными, когда движение стало обещать осязательные плоды; «отступное», которое раньше отвергалось с негодованием, теперь рассматривалось как стоящий результат борьбы; Марксу однако недоставало в этом движении огненного духа старого чартизма. Он порицал неспособность англичан сразу заниматься двумя делами; чем сильнее подвигается вперед движение в пользу реформы, тем холоднее относятся лондонские вожди «к нашему внутреннему движению». «В Англии движение в пользу реформы, нами же порожденное, почти совершенно убило нас». Сильным препятствием к развитию движения явилось также отсутствие Маркса и невозможность его личного вмешательства ввиду его болезни и отъезда в Маргэт.

Много труда и заботы причинил Марксу «Уоркмэнс адвокат» («Защитник рабочего»), еженедельник, который конференция 1865 г. превратила в официальный орган Интернационала и который с февраля 1866 г. переменил свое название на «Коммонуиль» («Республика»). Маркс участвовал в административном совете этой газеты, которая постоянно боролась с финансовыми затруднениями и потому зависела от поддержки со стороны буржуазных сторонников реформы; он старался оказывать противодействие буржуазным влияниям и наряду с этим управлять соперничающими элементами в газете. Одно время редактором был Эккариус, и он напечатал в «Республике» известную свою полемическую статью против Стюарта Милля, в составлении которой ему много помог Маркс. И все-таки, вопреки стараниям Маркса, «Республика» «превратилась пока в орган реформы, — как он писал Кугельману, — отчасти по экономическим, отчасти по политическим соображениям».

Ввиду всех этих обстоятельств понятно, что у Маркса были большие опасения относительно первого конгресса Интернационала: он боялся, как бы не «осрамиться на всю Европу». Так как парижане настаивали на постановлении лондонской конференции, что конгресс должен состояться в конце мая, то Маркс хотел сам поехать в Париж и убедить их в невозможности этого срока. Энгельс же считал, что вся история не стоит того, чтобы Маркс рисковал попасть в сети бонапартовской полиции и оказался бы беззащитным. Вопрос о том, постановит ли конгресс что-нибудь дельное, второстепенный; нужно только избежать скандала, а это, конечно, вполне возможно. В известном смысле — по крайней мере для них самих — всякая подобная демонстрация является уроном, но это не значит, что таково будет впечатление от нее в глазах Европы.

Узел был распутан тем, что сами женевцы не закончили приготовлений и постановили отсрочить конгресс до сентября; с этим согласились везде, кроме Парижа. Сам Маркс не намеревался лично принять участие в конгрессе, так как его научный труд не допускал более никакого перерыва; ему казалось, что эта работа важнее для рабочего класса, чем всякое его личное участие в каком бы то ни было конгрессе. Но он затратил все же много времени на то, чтобы обеспечить благоприятное течение конгресса; он составил записку для лондонских делегатов и умышленно ограничил ее только такими пунктами, «которые допускают непосредственное соглашение и сотрудничество рабочих и непосредственно питают и развивают потребность классовой борьбы и организации рабочих как класса». Эта записка заслуживает такой же похвалы, с какой Биссли говорил о вступительном призыве: главнейшие требования международного пролетариата формулированы в нескольких страницах столь основательно и наглядно, как никогда. В качестве представителей генерального совета в Женеву поехали председатель Оджер, генеральный секретарь Кремер, и с ними Эккариус и Юнг, на рассудительность которых Маркс вполне полагался.

Конгресс заседал от 3 до 8 сентября под председательством Юнга и при участии 60 делегатов. Маркс находил, «что конгресс удался больше, чем можно было ожидать». Только о «господах парижанах» он говорил довольно злобно: «У них головы полны пустейшими прудонистскими фразами. Они болтают о науке и ничего не понимают. Они презирают всякое революционное действие, то есть такое, которое вытекает из классовой борьбы, всякое сосредоточенное общественное движение, — а следовательно, и такое, которое действует политическими средствами (наиример, законодательным сокращением рабочего дня). Под предлогом свободы, противогосударственности или индивидуализма, отрицающего авторитет, эти господа, выносившие и выносящие так спокойно в течение шестнадцати лет самый слепой деспотизм, проповедуют, в сущности, обыкновенный буржуазный строй, лишь идеализированный Прудоном». И он продолжает в том же духе и с еще более суровыми определениями.

Суд Маркса действительно очень резкий, хотя несколько лет спустя Иоганн Филипп Беккер, сам один из деятельней участников конгресса, выразился, быть может, еще резче о той неразберихе, которая там царила. Разница только та, что Беккер не забыл о немцах из-за французов и о шульце-деличеанцах из-за прудонистов. «Какие любезности приходилось расточать этим людишкам, чтобы приличным образом выпутаться из опасности наплыва всех желавших нас осчастливить». Конечно, отчеты о конгрессе в «Вестнике» написаны были в совершенно ином тоне; но их следует читать с некоторой критикой.

Французы имели сравнительно большое число представителей, располагая приблизительно третью всех мандатов; они проявили также большое красноречие, но все же не достигли многого. Их предложение принимать в Интернационал только людей физического, а не умственного труда провалилось, так же как предложение включить в программу Союза религиозные вопросы; этот выродок был, таким образом, навсегда устранен из программы Интернационала. Принято же было внесенное ими довольно безобидное предложение заняться изучением международного кредита с целью создать впоследствии при Интернационале центральный банк в духе Прудона. Хуже было то, что прошло предложение Толэна и Фрибура отвергнуть женский труд «как фактор вырождения», причем женщине указывалось на ее место в семье. Но это предложение вызвало возражения даже со стороны Варлэна и других французов и было принято лишь наряду с предложениями генерального совета о труде женщин и детей, которые фактически сводили его на нет. Помимо этого французам удавалось только провести кое-где в постановления поправки в прудоновском духе. Маркса огорчали эти безвкусные поправки, которые уродовали созданное им с таким упорным трудом, но он все же был удовлетворен общим ходом конгресса.

Только в одном пункте Маркс встретил отпор, который был для него особенно чувствительным, — в польском вопросе. После опыта лондонской конференции этот пункт был тщательно разработан в английской записке. Европейские рабочие должны принять к сердцу этот вопрос, говорилось в записке, так как правящие классы, несмотря на обычное увлечение национальностями, угнетают их, так как аристократия и буржуазия всегда рассматривала мрачную азиатскую державу как последнее прибежище против наступательного движения рабочего класса. Эту державу можно обезвредить только путем восстановления Польши на демократических основаниях. От этого также зависит, останется ли Германия лишь форпостом священного союза или сделается союзницей республиканской Франции. Рабочее движение будет постоянно тормозиться, прерываться и задерживаться, пока не будет разрешен этот великий европейский вопрос. Англичане энергично выступили на защиту предложения Маркса, французы же и часть романских швейцарцев не менее оживленно возражали; наконец, все сошлись на предложении Беккера, который сам высказывался за доклад, но желал избежать открытого раскола по этому вопросу; было принято уклончивое постановление, что Интернационал высказывается против всякого насильственного господства, стремится устранить империалистическое влияние России и восстановить Польшу на социал-демократических основаниях.

В остальном английские предложения победили по всей линии. Временные статуты были утверждены — с небольшими изменениями; вступительное воззвание не подвергалось обсуждению, а с этого времени приводилось во всех постановлениях и декларациях Интернационала как официальный документ. Генеральный совет был переизбран, и местонахождением его назначался Лондон; ему поручалось собрать подробные статистические сведения о положении интернационального рабочего класса и, поскольку позволят его средства, составлять отчеты обо всем, что может интересовать интернациональную рабочую ассоциацию. Для покрытия расходов совета на каждого члена союза был, в виде исключения, наложен на следующий год особый налог в 30 сантимов; в качестве же постоянного ежегодного взноса в кассу генерального совета конгресс предлагал взимать пенс или полпенса сверх стоимости членской карточки.

Среди программных деклараций конгресса впереди всего стояли постановления о законодательстве охраны труда и о профессиональных союзах. Конгресс выставил принцип, что рабочий класс должен добиться законов об охране труда. «Проводя такие законы, рабочий класс не укрепляет силы правительства. Напротив того, он превращает в свое орудие ту власть, которая раньше направлена была против него». Рабочий класс достигнет общими законами того, что было бы тщетно пытаться установить путем изолированных усилий отдельных людей. Конгресс выставлял ограничение продолжительности рабочего дня как условие, вне которого должны потерпеть крушение все другие усилия пролетариата, направленные к его освобождению. Это ограничение необходимо для восстановления физической энергии и здоровья рабочего класса, для того чтобы дать ему возможность духовно развиваться, жить общественной жизнью и проявлять себя в политической и социальной деятельности. В качестве установленного законом предела рабочего дня конгресс предложил восемь часов, которые должны быть включены в определенное время дня, и так, чтобы это время обнимало восемь часов работы и перерывы для еды. Восьмичасовой рабочий день должен быть осуществлен для всех достигших совершеннолетия рабочих, мужчин и женщин, причем совершеннолетие считается с достижения 18-летнего возраста. Ночная работа недопустима в интересах здоровья; неизбежные же изъятия из этого правила должны быть точно перечислены в законе. С особенной строгостью должны быть устраняемы от ночной работы женщины; но женщин следует также не допускать и к другим работам, которые опасны для здоровья или противны нравственному достоинству женского пола.

В стремлении современной промышленности привлечь детей и подростков обоего пола к соучастию в общественном производстве конгресс усматривал полезный и закономерный рост общественности, как ни отвратительна форма, в которой это осуществляется при господстве капитала. В разумном состоянии общества всякий ребенок без различия должен, начиная с девяти лет, быть производительным работником, точно так же как нужно, чтобы каждый взрослый человек без исключения подчинялся естественному закону: он должен работать, чтобы есть, и работать не только умом, но и руками. В теперешнем обществе рекомендуется разделить детей и подростков на три класса и к каждому из них применять различное отношение: на детей от 9 до 12 лет, детей от 13 до 15 лег и подростков от 16 до 17 лет. Рабочее время первой категории в мастерских или при работе на дому должно ограничиваться двумя часами, второй категории — четырьмя, а третьей — шестью часами, причем для последней категории должно делать по крайней мере часовой перерыв для обеда и отдыха. Но производительная работа детей и подростков должна допускаться только тогда, когда она связана с обучением их, причем под обучением разумеются три отрасли: умственное образование, гимнастика тела и, наконец, техническое обучение, которое дает общие научные основания всех процессов производства и приучает вместе с тем подрастающее поколение к практическому пользованию самыми элементарными орудиями труда.

Относительно профессиональных союзов конгресс постановил, что их деятельность не только целесообразна, но и необходима. Они являются средством противопоставить единственную социальную силу, которой обладает пролетариат, именно его численность, сосредоточенной социальной власти капитала. Пока будет существовать капиталистический способ производства, профессиональные союзы необходимы и должны стремиться к тому, чтобы распространить и обобщить свою деятельность посредством международных связей. Сознательно противодействуя непрекращающимся захватам со стороны капитала, они становятся, не сознавая этого, центром тяжести организации всего рабочего класса, подобно тому как средневековые коммуны были таким центром тяжести для буржуазного класса. Ведя непрерывную мелкую войну в повседневной борьбе между трудом и капиталом, профессиональные союзы приобретут еще большее значение как организованное средство для уничтожения наемного труда. До сих пор эти союзы имели в виду только непосредственную борьбу против капитала; в будущем же они не должны чуждаться и общего политического и социального движения рабочего класса. Наиболее широкое распространение они получат, когда широкие массы пролетариата убедятся, что их цель далеко не ограниченная и узко эгоистическая, а, напротив того, направлена на общее освобождение миллионов угнетаемых людей.

В смысле этой резолюции Маркс предпринял вскоре после женевского конгресса еще одну попытку, от которой ожидал очень многого. 13 октября 1866 г. он писал Кугельману: «Лондонский совет тред-юнионов (его секретарем является наш президент Оджер) обсуждает в настоящий момент вопрос о том, следует ли ему объявить себя английской ветвью интернациональной ассоциации. Если он это сделает, то управление рабочим классом в известном смысле перейдет к нам, и мы сможем сильно двинуть вперед это движение». Но совет профессиональных союзов не сделал этого; при всей своей дружбе с Интернационалом он постановил сохранить свою самостоятельность. Если историки тред-юнионов правильно осведомлены, то совет профессиональных союзов отказался также допустить к участию в своих заседаниях представителя Интернационала для быстрого осведомления обо всех забастовочных движениях на континенте.

Уже в первые годы Интернационал убедился, что его ожидают большие успехи, но что эти успехи имеют определенные пределы. Все же он пока имел основание радоваться своим успехам, и Маркс с живым удовлетворением отметил в своем большом труде, который он тогда заканчивал, что одновременно с женевским конгрессом всеобщий конгресс американских рабочих в Балтиморе выставил восьмичасовой рабочий день как первое требование, необходимое для освобождения рабочих от цепей капитализма.

Он полагал, что белые рабочие не могут достигнуть свободы там, где черные рабочие все еще подвергаются клеймению. Но первый плод американской гражданской войны, уничтожившей рабство, — это агитация за восьмичасовой рабочий день, распространяющаяся по Америке, от Атлантического океана до Тихого, от Новой Англии до Калифорнии в сапогах-скороходах железнодорожного поезда.

Глава 12. «Капитал»

Родовые муки

Когда Маркс отказался от участия в женевском конгрессе, так как завершение его главного труда — он считал, что до того писал только мелочи, — казалось ему более важным для рабочих, чем участие его в каком бы то ни было конгрессе, то он имел в виду редакционную чистку и переписку первого тома, начатую им 1 января 1866 г. И дело подвигалось сначала очень быстро, так как ему, «конечно, было приятно вылизать ребенка после стольких родовых мук».

Эти родовые муки длились почти вдвое больше лет, чем то число месяцев, которого требует физиология для рождения выношенного ребенка. Маркс имел право говорить, что, быть может, никогда работа такого рода не писалась при более тяжелых обстоятельствах. Он постоянно устанавливал сроки для окончания своей книги — «в пять недель», как он говорил в 1851 г., или «в шесть недель» в 1856-м; но эти намерения всегда разбивались о безжалостную самокритику и беспримерную добросовестность Маркса; она толкала его беспрестанно к новым исследованиям, и ее не могли поколебать нетерпеливые увещания его вернейшего друга.

В конце 1865 г. работа была закончена, но лишь в виде огромнейшей рукописи, такой, что ее никто бы не мог приготовить к печати, кроме самого Маркса, — даже Энгельс. Из этой огромной массы Маркс в течение времени между январем 1866 г. и мартом 1867 г. извлек и обработал «как художественное целое» первый том «Капитала» в его классической редакции, что было блестящим свидетельством его баснословной работоспособности: эти пять четвертей года ознаменовались постоянными и порою даже, как в феврале 1866 г., опасными для жизни приступами болезни, значительным скоплением долгов, которые ему «давили мозг», и, наконец, поглощавшим много времени подготовлением женевского конгресса Интернационала.

В ноябре 1866 г. первая часть рукописи была отправлена в Гамбург Отто Мейснеру, издателю демократической литературы, в издательстве которого уже появилась небольшая работа Энгельса о военном вопросе в Пруссии. В средине апреля 1867 г. сам Маркс привез в Гамбург остальную часть рукописи; Мейснер оказался «славным малым», и после кратких переговоров все было устроено. В ожидании первых корректурных листов — книга печаталась в Лейпциге — Маркс посетил своего друга Кугельмана в Ганновере, где его очень радушно приняла приветливая семья Кугельмана. Маркс провел там несколько счастливых недель, которые сам причислял к «прекраснейшим и самым отрадным оазисам в жизненной пустыне». Его хорошему настроению способствовало отчасти и то обстоятельство, что к нему — очень неизбалованному в этом отношении — образованные круги ганноверского общества отнеслись с почтением и симпатией. «Мы оба, — писал он 24 апреля Энгельсу, — занимаем в образованной буржуазии совершенно иное положение, чем представляем себе». И Энгельс ответил на это 27 апреля: «Мне всегда казалось, что эта проклятая книга, которую ты столько времени вынашивал, была основным источником всех твоих бедствий и что ты никогда не выпутаешься из всяческих невзгод, пока не стряхнешь ее с себя. Эта вечно незаконченная вещь угнетала тебя физически, духовно и в материальном отношении; и я отлично понимаю, что теперь, свалив с себя эту гору, ты стал совсем другим человеком, тем более что свет, как только ты снова входишь в жизнь, выявляется тоже не таким мрачным, как тебе прежде казалось». В связи с этим Энгельс выражал надежду скоро освободиться от «собачьей коммерции». Он писал, что ни на что не способен, пока торчит в делах. Положение особенно ухудшилось с тех пор, как он стал во главе дела и несет на себе большую ответственность.

Маркс ответил ему на это письмом от 7 мая. «Я надеюсь и искренне верю, — писал он, — что через год мне удастся окончательно устроить свои дела так, чтобы коренным образом изменились мои экономические отношения и я наконец стал на собственные ноги. Без тебя я никогда не смог бы закончить мой труд. Уверяю тебя, что на моей совести всегда лежало камнем сознание, что ты растрачивал свою изумительную силу на коммерческие дела главным образом ради меня и, сверх того, вынужден был переживать со мною все мои мелкие горести». Конечно, Маркс ни через год и вообще никогда «окончательно не устроил дела», и Энгельсу пришлось еще несколько лет заниматься «собачьей коммерцией»; но все же горизонт начинал понемногу проясняться.

Давно задержавшееся ответное письмо Маркса одному его приверженцу, горному инженеру Зигфриду Мейеру, который раньше жил в Берлине и около этого времени переселился в Соединенные Штаты, написано в эти ганноверские дни, и оно ярко освещает тогдашнюю «бессердечность» Маркса. Он писал: «Вы должны быть обо мне весьма дурного мнения, в особенности если я скажу вам, что ваши письма не только доставляли мне большую радость, но были для меня истинным утешением в то мучительное время, когда я их получал. Сознание, что мне удалось обеспечить для нашей партии содействие энергичного человека, стоящего на идейной высоте, вознаграждает меня за наихудшее. Ваши письма к тому же были полны дружбы ко мне лично, и вы понимаете, что я, при моей ожесточенной борьбе с миром (официальным), более чем кто-либо ценю это. Почему же я вам не отвечал так долго? Потому что все время был на краю могилы. Мне необходимо было поэтому пользоваться каждой минутой, когда я мог работать, для окончания моего труда, в жертву которому я принес здоровье, жизненное счастье и семью. Надеюсь, что это объяснение не нуждается в дополнениях. Мне смешны так называемые практичные люди и мудрость их. Если быть скотом, то, конечно, можно повернуться спиной ко всем человеческим страданиям и заботиться только о своей собственной шкуре. Но я действительно считал бы себя непрактичным человеком, если бы умер, не оставив своей работы законченной, по крайней мере в рукописи».

В том повышенном настроении, в котором тогда находился Маркс, он поверил, когда некий неведомый адвокат Варнебольд передал ему, что Бисмарк будто бы желает использовать его и его большой талант в интересах немецкого народа. Маркса, конечно, не опьянил этот соблазн; он, вероятно, подумал, как Энгельс: «Характерно для образа мыслей и для умственного горизонта этого человека, что он судит обо всех людях по себе». Но в прежнем будничном настроении Маркс не поверил бы словам Варнебольда. В те дни, когда еще не закончилось образование северогерманского союза, когда едва только миновала опасность войны с Францией из-за торговли с Люксембургом, Бисмарк никак не мог думать о том, чтобы привлечь к себе на службу автора Коммунистического манифеста; ему нельзя было раздражать недавно перешедшую в его лагерь буржуазию, которая уже весьма косо посматривала на его помощников Бюхера и Вагенера.

Не с самим Бисмарком, а с одной его родственницей у Маркса было при возвращении в Лондон небольшое приключение, о котором он не без удовольствия сообщил Кугельману. На пароходе к нему обратилась за некоторыми справками относительно английских железнодорожных станций одна барышня-немка, поразившая Маркса своею военной выправкой; ей пришлось ждать в течение нескольких часов нужный ей поезд, и Маркс рыцарски предложил ей прогуляться в это время по Гайд-парку. «Оказалось, что эта барышня Елизавета фон Путкаммер, племянница Бисмарка, у которого она гостила несколько недель в Берлине. Она имела при себе весь армейский список, так как эта семья в большом изобилии снабжает наше доблестное войско людьми чести и подходящего роста. Она оказалась живой, образованной девушкой, но аристократкой и черно-белой до кончика носа. Можно себе представить ее изумление, когда она узнала, что попала в красные руки». Но это не испортило барышне хорошего настроения. Она написала Марксу милое письмо, выражая «с детским почтением» «сердечнейшую благодарность» своему рыцарю за его хлопоты о «неопытном создании»; и родители ее тоже выразили свою радость, что встречаются еще хорошие люди в путешествии.

В Лондоне Маркс продержал корректуру своей книги. И на этот раз дело не обошлось без жалоб на медленность печатания, но уже 16 августа 1867 г., в 2 часа ночи, Маркс сообщил Энгельсу, что закончил корректуру последнего (49-го) листа. «Итак, том готов. Одному тебе я обязан осуществлением этого. Без твоих жертв для меня я бы не мог сделать огромные подготовительные работы к трем томам. Обнимаю тебя, полный благодарности. Привет тебе, мой дорогой, верный друг».

Первый том

В первой главе своего труда Маркс еще раз обобщил все то, что установил в своей книге 1859 г. о товаре и деньгах. Это сделано было не только для полноты, но и потому, что даже лучшие умы не вполне правильно поняли этот вопрос — и, значит, были недостатки в изложении, в особенности при анализе товара.

К числу этих лучших умов, конечно, не относились немецкие ученые, которые прокляли первую главу «Капитала» из-за ее «неясной мистики». «Товар на первый взгляд кажется всем понятною, обыкновенною, простою вещью. Анализ его, напротив того, показал, что это вещь очень сложная, полная метафизических мудрствований и теологических тонкостей. Как потребительная стоимость, в нем нет ничего таинственного… Форма дерева, например, изменяется, когда из него делают стол. Тем не менее стол остается все тою же обыкновенною, видимою, чувственною вещью. Но лишь только он выступает в виде товара, как тотчас же превращается в чувственно-сверхчувственную вещь. Он не только стоит своими ногами на полу, но по отношению ко всем другим товарам становится, так сказать, на свою деревянную голову и предается идеям несравненно более причудливым, чем в том случае, когда принимается за столоверчение». Это обидело все деревянные головы, которые производят в большом количестве сверхчувственные мудрствования и богословские тонкости, но не могут создать такой простой чувственной вещи, как обыкновенный осязаемый деревянный стол.

Эта первая глава на самом деле, даже с чисто литературной точки зрения, принадлежит к самому значительному из всего написанного Марксом. Затем он перешел к исследованию того, как деньги превращаются в капитал. Если при обращении товаров обмениваются одинаковые стоимости, то как может обладатель денег, покупая и продавая товары по их стоимости, все же извлечь больше стоимости, чем он вложил в них? Это возможно потому, что при существующих общественных отношениях на товарном рынке имеется такой своеобразный товар, потребление которого является источником новой стоимости. Этот товар — рабочая сила.

Она существует в виде живого рабочего, ибо он нуждается для своего существования, а также для поддержания своей семьи, которая обеспечивает после его смерти приток новых рабочих сил, в известном количестве средств существования. Необходимое для получения этих средств для существования рабочее время составляет стоимость рабочей силы. Эта стоимость, выплачиваемая в виде заработной платы, составляет, однако, значительно меньшую стоимость, чем та, которую может извлечь из нее покупатель рабочей силы. Добавочный труд рабочего, затрачиваемое им на работу время сверх необходимого для возмещения его заработной платы и составляет источник прибавочной стоимости и постоянно растущего накопления капитала. Неоплаченный труд рабочего содержит всех нетрудящихся членов общества — на этом держится весь общественный строй, в котором мы живем.

Неоплачиваемый труд, однако, сам по себе не является особенностью современного буржуазного общества. Пока существуют имущие и неимущие классы, неимущие классы должны будут всегда доставлять неоплачиваемый труд. Пока часть общества будет монопольно владеть средствами производства, рабочим придется, добровольно или против своей воли, добавлять неоплачиваемый труд к тому рабочему времени, которое необходимо для поддержания их существования, и тем самым производить средства существования для собственников средств производства. Заработная плата лишь особая историческая форма системы неоплачиваемого труда, господствующая со времени разделения общества на классы; эту историческую форму следует изучать как таковую, чтобы правильно понять ее.

Для превращения денег в капитал обладатель денег должен найти на товарном рынке свободного рабочего, свободного в двояком смысле: такого, который в качестве свободной личности располагает своей рабочей силой как товаром, а с другой стороны, не продает других товаров и лишен всех необходимых для приложения своей рабочей силы вещей. Это отношение устанавливается не в силу естественных законов; природа не создает, с одной стороны, обладателя денег и товаров, а с другой — обладателя только собственной рабочей силы. Вместе с тем это и не общественное явление, свойственное всем эпохам истории, а результат долгого исторического развития, следствие многих экономических переворотов, исчезновения целого ряда более старых формаций общественного производства.

Производство товаров — исходный пункт капитала. Производство товаров, обращение товаров и усиленное обращение товаров, торговля образуют те исторические предпосылки, при наличности которых возникает капитал. Современная история капитала ведет свое начало от возникновения современной мировой торговли, современного мирового рынка в XVI столетии. Иллюзия вульгарных экономистов, будто бы существовали когда-то трудолюбивые избранники, которые накапливали богатство, а с другой стороны, ленивые бездельники, у которых в конце концов не осталось ничего для продажи, кроме собственной шкуры, вздорная сказка — столь же вздорная, как и полумрак, в котором буржуазные историки изображают конец феодального способа производства как эмансипацию рабочего, а не превращение вместе с тем феодального способа производства в капиталистическое. Рабочие перестали принадлежать непосредственно к средствам производства, как рабы или крепостные. Но им перестали принадлежать средства производства как у ведущих самостоятельное хозяйство крестьян и ремесленников. Путем ряда насильственных и жестоких приемов, которые Маркс изображает в главе о первоначальном накоплении капитала в истории Англии, у широких масс народа отняли землю, средства существования и орудия труда. Так создались те свободные рабочие, в которых нуждается капиталистический способ производства. Капитал явился на свет покрытый с головы до ног кровью и грязью, сочащимися из всех пор. И как только он стал на собственные ноги, то не только добился раздела между рабочими и собственностью необходимых для приложения работы средств, но и воспроизводит этот раздел в постоянно прогрессирующей степени.

От прежних способов неоплачиваемого труда работа из-за заработной платы отличается тем, что движение капитала безгранично; его жадное стремление к прибавочному труду ненасытно. В тех экономических общественных формациях, где преобладает не меновая стоимость продукта, а потребительная, этот прибавочный труд ограничивается более или менее тесным или широким кругом потребностей; но из способа производства еще не возникает безграничной потребности в прибавочном труде. Иначе обстоит дело там, где преобладающую роль играет меновая стоимость. Капитал, являясь производителем труда других людей, извлекателем прибавочного труда и эксплуататором рабочей силы, далеко превосходит своею энергией, безграничностью и действенностью все прежние процессы производства, основанные на непосредственно принудительном труде. Для него важен не самый процесс работы, не производство потребительных ценностей, а процесс увеличения стоимости, производство меновых стоимостей, из которых он может извлечь больше стоимости, чем вложил в нее. Жадность к прибавочной стоимости ненасытна; производство меновых стоимостей не знает тех пределов, которые имеются у производства потребительных стоимостей, ограничивающегося удовлетворением потребностей.

Как товар представляет собою совокупность потребительной и меновой стоимости, так и процесс производства товаров является совокупностью процесса труда и процесса образования стоимости. Процесс образования стоимости длится до того момента, пока выплаченная в виде заработной платы стоимость рабочей силы не будет возмещена другой одинаковой стоимостью. После того процесс образования стоимости становится процессом производства прибавочной стоимости, процессом увеличения стоимости. Как совокупность процесса труда и процесса увеличения стоимости, он становится капиталистическим процессом производства, капиталистической формой производства товаров. В процессе труда совместно участвуют рабочая сила и средства производства; в процессе увеличения стоимости те же самые составные части капитала появляются как постоянный и переменный капитал. Постоянный капитал превращается в средства производства, в сырой материал, в вспомогательные материалы, в орудия труда работы и не изменяет размеров своей стоимости в производственном процессе. Переменный капитал превращается в рабочую силу и меняет в процессе производства свою стоимость; он воспроизводит свою собственную стоимость и, кроме того, некоторый излишек, прибавочную стоимость, которая может сама изменяться, становиться большей или меньшей. Таким путем Маркс расчищает себе ясный путь для изучения прибавочной стоимости. Он устанавливает две формы прибавочной стоимости: абсолютную и относительную; каждая из них сыграла в истории капиталистического способа производства различную, но решающую роль.

Абсолютная прибавочная стоимость производится тем, что капиталист растягивает продолжительность рабочего времени свыше того, которое необходимо для воспроизведения рабочей силы. Если бы это было в его власти, капиталист удлинил бы рабочий день до двадцати четырех часов, ибо чем длиннее рабочий день, тем большая создается прибавочная стоимость. Напротив того, рабочий правильно сознает, что каждый час работы, который он работает сверх времени, необходимого для возмещения заработной платы, несправедливо отнимается у него. Ему приходится испытывать на собственном теле, что значит работать слишком долгое время. Борьба за продолжительность рабочего дня началась с первого выступления свободных рабочих в истории и продолжается по сегодняшний день. Капиталист борется за свою прибыль, и конкуренция принуждает его, будь он лично благородный человек или дурной, растягивать рабочий день до крайних пределов человеческой работоспособности. Рабочий же борется за свое здоровье, за несколько часов ежедневного отдыха, чтобы иметь возможность, кроме работы, еды и сна, еще жить как человек. Маркс весьма убедительно изображает полувековую гражданскую войну между капиталистическим и рабочим классом в Англии. Она началась с зарождения крупной промышленности, которая побуждала капиталистов разбивать все преграды, созданные природой и обычаями, возрастом и полом, днем и ночью, для эксплуатации пролетариата и кончилась изданием закона о десятичасовом рабочем дне; он был завоеван рабочим классом и сделался непреодолимым общественным препятствием, не позволяющим даже самому рабочему, посредством добровольного соглашения с капиталом, продаваться самому вместе со своим родом на смерть и рабство капиталу.

Относительная прибавочная стоимость возникает из сокращения необходимого для воспроизводства рабочей силы времени работы на пользу прибавочной работы. Стоимость рабочей силы падает вследствие того, что производительную силу труда возвышают в тех отраслях промышленности, продуктами которых определяется стоимость рабочей силы. Для этого необходимо постоянное преобразование способов производства, а также технических и общественных условий процесса работы. Экономические, исторические, технические и социально-психологические выводы, которые из этого делает Маркс в ряде глав, посвященных кооперации, разделению труда, мануфактуре, машинам и крупной промышленности, признаются даже буржуазными учеными за богатый научный вклад.

Маркс доказывает, что машины и крупная промышленность не только создали такое бедственное положение рабочих, какого не существовало ни при каком способе производства до этого, но что они, постоянно революционизируя капиталистическое общество, подготовляют более высокую форму общественного строя. Фабричное законодательство — первое сознательное и планомерное воздействие общества на противоестественную постановку его производительного процесса. Регулируя работу на фабриках и мануфактурах, это законодательство прежде всего является вмешательством в область, эксплуатируемую капиталом.

Но сила фактов побуждает законодательство регулировать и работу на дому и даже вмешиваться в сферу родительской власти и тем самым признать, что крупная промышленность, разрушая экономические основы старого семейного строя и соответственной работы в семье, разрушает также и старые семейные отношения. «Как бы ужасно и отвратительно ни казалось разрушение старых семейных отношений при капиталистической системе, тем не менее крупная промышленность силою той положительной роли, какую она дает женщинам, несовершеннолетним и детям обоего пола в общественно организованных процессах производства, вне домашней сферы, создает новое экономическое основание для высших форм семьи и отношений обоих полов. Разумеется, столь же нелепо считать христианско-германскую форму семейства абсолютною, как и древнеримскую, древнегреческую или восточную, которые, впрочем, все вместе взятые, образуют собою ряд поступательных форм развития. Точно так же ясно, что состав коллективного рабочего персонала из лиц обоего пола и самых различных возрастов, при соответственных обстоятельствах, должен обратиться в источник человеческого развития, хотя его грубая капиталистическая форма, где рабочий служит для процесса производства, а не процесс производства для рабочего, есть источник нравственной порчи и рабства. Машина, которая низводит работника до своего простого придатка, вместе с тем создает возможность поднять производительные силы общества на более высокую ступень, которая откроет возможность одинаково человечного развития для всех членов общества, в то время как прежние общественные формы были слишком бедные для этого».

Выяснив производство абсолютной и относительной прибавочной стоимости, Маркс излагает первую рациональную теорию заработной платы, каковая известна в истории политической экономии. Цена товара есть выраженная в деньгах стоимость его, заработная же плата — цена рабочей силы. Не труд появляется на товарном рынке, а работник продает свою рабочую силу; труд же возникает лишь посредством потребления товара рабочей силы. Труд есть сущность и неотъемлемая мера стоимости, но сам по себе он не имеет стоимости. Однако кажется, будто труд оплачивается заработной платой потому, что рабочий получает свою плату лишь после свершенного труда. Форма заработной платы уничтожает все следы деления рабочего дня на оплаченный и неоплаченный труд. Это обратное тому, что происходит при системе рабства. Раб работает только для своего господина в течение той части рабочего дня, в которую он возмещает только стоимость своих жизненных потребностей. Весь его труд представляется трудом неоплаченным. При наемном же труде, напротив того, даже неоплаченный труд представляется оплаченным. Там отношения собственности скрывают работу раба на самого себя, здесь же денежные отношения скрывают даровую работу наемного рабочего. Понятно, следовательно, говорит Маркс, почему так важно превращение формы стоимости и цены рабочей силы в заработную плату или в стоимость и цену самого труда. На этой форме проявления, скрывающей действительные отношения и показывающей совершенно противное им, основываются все правовые представления как рабочего, так и капиталиста, все мистификации капиталистического способа производства, все капиталистические иллюзии о свободе, все оправдательные уловки вульгарной политической экономии.

Двумя основными формами заработной платы являются плата по времени и поштучная плата. На законах платы по времени Маркс доказывает корыстную пустоту фраз о том, что сокращение рабочего дня должно повлечь за собою понижение заработной платы. Правильно как раз противоположное. Временное сокращение рабочего дня понижает заработную плату, но постоянное сокращение поднимает ее; чем продолжительнее рабочий день, тем ниже заработная плата.

Поштучная плата есть не что иное, как превращенная форма платы по времени; это самая подходящая для капиталистического способа производства форма заработной платы. Она приобрела широкое применение в самый расцвет мануфактуры и в «период бури и натиска» в английской крупной промышленности служила рычагом для удлинения рабочего времени и сокращения заработной платы. Поштучная плата весьма выгодна для капиталиста, так как она делает в значительной степени излишним надзор за работой и сверх того создает множество поводов к вычетам из заработной платы и всякого рода надувательствам. Рабочим она, напротив того, приносит большой вред: хитрое вынуждение от них чрезмерной работы, которое вместо того, чтобы повышать их заработную плату, фактически стремится понизить ее, усиление конкуренции между рабочими и ослабление чувства солидарности между ними, вдвигание между капиталистами и рабочими особой категории паразитов, посредников, которые отщепляют себе от уплачиваемой заработной платы изрядный кусок, и т. д.

Отношение между прибавочной стоимостью и заработной платой таково, что капиталистический способ производства не только постоянно вновь воспроизводит капиталисту его капитал, но постоянно, вновь навлекает нищету на рабочих: на одной стороне капиталисты, владеющие всеми жизненными средствами, всем сырьем, всеми орудиями труда, а на другой стороне — громадная масса рабочих, которые принуждены продавать свою рабочую силу этим капиталистам за такое количество средств существования, которое в лучшем случае будет достаточно для того, чтобы поддерживать их работоспособность и воспитать новое поколение работоспособных пролетариев. Но капитал не только воспроизводит себя, а постоянно увеличивается и умножается; этому «процессу накопления капитала» Маркс и посвящает последний отдел первого тома.

Не только прибавочная стоимость возникает из капитала, но и капитал возникает из прибавочной стоимости. Часть ежегодно производимой прибавочной стоимости распределяется между имущими классами и поглощается ими как доход, а другая часть накопляется как капитал. Неоплаченная работа, которая выкачивается из рабочего класса, служит средством выкачивать из него все больше неоплаченной работы. В потоке производства вообще всякий первоначально затрачиваемый капитал является исчезающей величиной по сравнению с непосредственно накопляемым капиталом, то есть с вновь превращающейся в капитал прибавочной стоимостью или прибавочным продуктом, попадают ли они снова в те же руки, накопляющие капитал, или в чужие руки. Основанный на производстве и обращении товаров закон частной собственности превращается, посредством своей внутренней, неизбежной диалектики, в свою прямую противоположность. Законы товарного производства как будто бы обосновывали право собственности на собственном труде. Только равноправные владельцы товаров противополагались один другому, причем средством завладения товара от других лиц могло быть только отчуждение своего собственного; а последний может быть произведен только трудом. Теперь же собственность становится со стороны капиталиста правом завладения чужим неоплаченным трудом или продуктом его, а со стороны рабочего невозможностью завладеть своим собственным продуктом.

Когда современный пролетариат начал постигать эту связь, когда городской пролетариат в Лионе стал бить в набат, а земледельческий пролетариат в Англии пускать красного петуха, то вульгарные политико-экономы изобрели «теорию воздержания», согласно которой капитал будто бы возникает благодаря «добровольному воздержанию» капиталистов. Эту теорию Маркс заклеймил столь же резко, как до него Лассаль. Но что действительно содействует накоплению капитала — это вынужденное «воздержание» рабочих, насильственное понижение заработной платы ниже стоимости рабочей силы, производимое с целью превратить часть необходимого для рабочего потребительного фонда в фонд накопления капитала. В этом истинный источник жалоб на «роскошную» жизнь рабочих, бесконечные причитания по поводу бутылки шампанского, которую будто бы выпили раз за завтраком каменщики, дешевые кухонные рецепты христианских социал-реформаторов и все другое из области капиталистической трескотни.

Общий закон капиталистического накопления таков. Рост капитала включает к себя и рост его переменной или превращающейся в рабочую силу составной части. Если состав капитала остается неизменным, если определенное количество средств производства будет постоянно требовать той же массы рабочей силы, чтобы прийти в движение, то, очевидно, спрос на работу возрастет, и соответственно с этим возрастет фонд существования рабочих соответственно капиталу, причем этот рост будет идти тем быстрее, чем быстрее будет расти капитал. Подобно тому как простое производство постоянно воспроизводит капиталистическое отношение, так и накопление капитала воспроизводит капиталистическое отношение в более широких размерах; чем больше капиталистов или чем крупнее капиталисты на одном полюсе, тем больше наемных рабочих на другом. Накопление капитала означает таким образом умножение пролетариата, и в данном случае оно происходит при наиболее благоприятных для рабочих условиях. Из их собственной все более возрастающей и, возрастая, превращающейся в новый капитал прибавочной стоимости к ним будет притекать назад большая часть в виде платежных средств; они могут благодаря этому расширить круг своих удовольствий и лучше обставить свой потребительный фонд предметов одежды, мебели и т. п. Но все же это нисколько не меняет зависимое положение, в котором они находятся, так же как хорошо одетый и хорошо питающийся раб не перестает быть рабом. Они все же должны доставлять известное количество неоплаченного труда; оно даже, быть может, сократится, но никогда не до того, чтобы капиталистический характер производственного процесса подвергся серьезной опасности. Если заработная плата поднимается выше этого, то стимул получения прибыли притупляется и накопление капитала слабеет до тех пор, пока заработная плата не упадет опять до уровня, соответствующего потребности капитала в увеличении стоимости.

И только тогда, если при накоплении капитала не изменится отношение между его постоянной и переменной составными частями, только тогда несколько ослабеет в обхвате и тяжести та золотая цепь, к которой наемные рабочие приковали сами себя. Фактически же одновременно с накоплением капитала происходит великая революция в органическом составе капитала, как это называет Маркс. Постоянный капитал растет за счет переменного капитала; растущая производительность работы приводит к тому, что масса средств производства растет быстрее, чем масса включенной в них рабочей силы; спрос на работу не повышается равномерно с накоплением капитала, а соответственно понижается. Такое же действие в другой форме производит сосредоточение капитала, которое, независимо от накопления капитала, происходит еще и потому, что законы капиталистической конкуренции приводят к поглощению малого капитала большим. В то время как появляющийся при развивающемся накоплении приток капитала привлекает сравнительно со своей величиной все меньше и меньше рабочих, старый капитал, воспроизведенный в новом составе, все более и более отталкивает занятых в нем прежде рабочих. Так образуется относительное, то есть излишнее для увеличения стоимости капитала, рабочее население, некоторый промышленный резерв труда; в периоды плохого или посредственного состояния промышленности он будет оплачиваться ниже стоимости своей рабочей силы и не будет иметь постоянной работы или же падет бременем на общественное призрение; и при всех обстоятельствах он будет служить для того, чтобы ослабить силу сопротивления занятых рабочих или чтобы держать на низком уровне их заработную плату.

Если промышленный резерв является необходимым продуктом накопления или развития богатства на капиталистической основе, то, с другой стороны, он становится рычагом капиталистического способа производства. С накоплением капитала и сопутствующим ему развитием производительной силы труда растет и способность капитала к внезапному расширению, которому нужны большие массы людей для того, чтобы сразу и не прерывая хода производства в других сферах бросить их на новые рынки или в новые отрасли производства. Характерный ход развития современной промышленности, десятилетние циклы, прерываемые лишь небольшими колебаниями и в которых чередуются периоды посредственной жизненности весьма напряженного производства, кризиса и застоя, покоятся на непрерывном образовании, большем или меньшем поглощении и затем новом образовании промышленного резерва. Чем значительнее общественное богатство, функционирующий капитал, объем и энергия его роста, а следовательно, также и абсолютная величина рабочего населения и производительная сила его труда, тем большим является относительное перенаселение или промышленный резерв. Его сравнительная величина растет вместе с увеличением мощи богатства. Но чем более разрастается промышленный резерв по сравнению с активною рабочей армией, тем многочисленнее слои рабочих, бедность которых стоит в обратном отношении к их мучительной работе. Наконец, чем большим будет нищенствующий слой рабочего класса и промышленный резерв, тем большим будет и официальный пауперизм. Таков безусловный общий закон капиталистического накопления.

Отсюда вытекает также его историческое течение. Рука об руку с накоплением и сосредоточением капитала развивается и кооперативная форма процесса труда, подымаясь на все более высокую ступень, так же как развивается сознательное применение технических знаний, общая планомерная разработка земли, превращение орудий труда в такие, которые могут быть применяемы только сообща, и, наконец, экономия всех орудий производства посредством применения их как общих орудий объединенного общественного труда. С постоянным сокращением числа магнатов капитализма, которые захватывают и монополизируют все выгоды этого процесса превращения, растет и масса нужды, гнета, закрепощения, унижения и эксплуатации; но вместе с тем усиливается и возмущение постоянно увеличивающегося численно и дисциплинируемого механизмом капиталистического способа производства, объединенного и организованного рабочего класса. Монополия капитала превращается в цепи для производства, которое расцвело под его сенью. Сосредоточение средств производства и обобществление труда достигают пункта, когда они становятся невыносимыми в их капиталистической оболочке. Бьет час капиталистической частной собственности, и экспроприаторов экспроприируют.

Тогда снова восстановится индивидуальная, основанная на личном труде собственность, но на основе достижений капиталистической эры: в виде кооперации свободных рабочих и общего владения землей и средствами производства, созданными самим трудом. Конечно, превращение капиталистической собственности, фактически уже основанной на общественном характере производства, в общественную собственность далеко не так длительно и трудно, как превращение собственности, покоившейся на собственном труде отдельных лиц и разделенной между многими людьми, в капиталистическую собственность. Там экспроприировалась масса населения в пользу немногих узурпаторов, здесь же речь будет идти об экспроприации немногих узурпаторов народной массой.

Второй и третий тома

Второй и третий том «Капитала» постигла та же судьба, как и первый. Маркс надеялся, что сможет издать их вскоре после первого, но протекли долгие годы, и ему уже не удалось закончить их для печати.

Дополнительные и более глубокие исследования, затяжные болезни и, наконец, смерть помешали Марксу привести свой труд в окончательный вид, и уже Энгельс составил два последних тома из незаконченных рукописей, оставленных его другом. Эти рукописи представляли собою записи, наброски, заметки, то большие связанные между собою отделы, то вкратце набросанные замечания для собственного пользования — огромная умственная работа, которая с более или менее значительными перерывами продолжалась в течение большого периода времени от 1861 до 1878 г.

Эти обстоятельства показывают, что в двух последних томах «Капитала» не следует искать законченного, готового решения всех важнейших проблем политической экономии; в них отчасти только поставлены эти проблемы и есть указания на то, в каком направлении следует искать их разрешения. Как и все мировоззрение Маркса, его основной труд не есть Библия с готовыми, раз навсегда высказанными конечными истинами; но он является неисчерпаемым источником возбуждения к новой умственной работе, к дальнейшим исследованиям и к дальнейшей борьбе за истину.

Те же самые обстоятельства объясняют также, что и по своей внешней литературной форме второй и третий тома не столь законченны, не так сверкают и искрятся умом, как первый том. Но все же по непосредственной работе мысли, чуждой всяких забот о форме изложения, они доставляют многим читателям еще большее наслаждение, чем первый том. По содержанию оба тома составляют дополнение и дальнейшее развитие первого тома и необходимы для понимания всей системы; к сожалению, они до сих пор еще не переизложены в популярном виде и потому остаются неизвестными широким массам просвещенных рабочих.

В первом томе Маркс задается основным вопросом политической экономии: откуда возникает богатство, где лежит источник прибыли. Ответ на эти вопросы давался до выступления Маркса в двух различных направлениях.

«Научные» защитники этого лучшего из миров, в котором мы живем, люди, частью пользовавшиеся уважением и доверием рабочих, как, например, Шульце-Делич, объясняли капиталистическое богатство целым рядом более или менее допустимых оправдательных соображений и хитрых манипуляций: как плод систематического повышения цен на товары для «вознаграждения» предпринимателя за «благородно» предоставленный им свой капитал для производства, как возмещение за «риск», которому подвергается каждый предприниматель, как плату за «духовное руководительство» предприятием и т. п. Эти объяснения сводились каждый раз к тому, чтобы представить богатства одних и нищету других как нечто «справедливое» и тем самым неотвратимое.

В противоположность этому, критики буржуазного общества, в частности социалистические школы, предшествовавшие Марксу, объясняли обогащение капиталистов как чистое надувательство, даже как кражу у рабочих, ставшую возможной при посредстве денег или из-за отсутствия организации производственного процесса. Отсюда эти социалисты переходили к различным утопическим планам устранить эксплуатацию путем упразднения денег, организации труда и т. п.

В первом томе «Капитала» Маркс показал действительные корни капиталистического обогащения. Он не занимается ни попытками оправдания богатства капиталистов, ни обвинениями их в несправедливости; он в первый раз показывает, как возникает прибыль и как она направляется в карман капиталистов. Это он объясняет двумя решающими экономическими фактами: во-первых, тем, что масса рабочих состоит из пролетариев, которые вынуждены продавать свою рабочую силу как товар, а во-вторых, тем, что этот товар, рабочая сила, обладает в настоящее время такой степенью производительности, что может производить в определенное время гораздо большее количество продуктов, чем необходимо для поддержания ее собственного существования в это время. Благодаря этим двум чисто экономическим фактам, вызванным, однако, объективным историческим развитием, плоды, создаваемые работой пролетариев, сами собой попадают в руки капиталистов и механически, ввиду продолжения системы заработной платы, скопляются в огромные, все более увеличивающиеся запасы капитала.

Маркс объясняет, таким образом, капиталистическое обогащение не как вознаграждение капиталистов за их воображаемые жертвы и благодеяния и также не как надувательство и кражу в обычном смысле этого слова, а как вполне правомерную с точки зрения уголовного права меновую сделку между капиталистом и рабочим, которая происходит по тем же законам, как всякая другая купля или продажа товаров. Чтобы вполне осветить эту безукоризненную сделку, которая приносит золотые плоды капиталистам, Марксу нужно было развить до конца закон стоимости, установленный в конце XVIII и в начале XIX в. великими английскими классиками Смитом и Рикардо, иными словами, объяснить внутренние законы товарного обмена и применить их к товару, представленному рабочей силой. Закон стоимости, из которого вытекают заработная плата и прибавочная стоимость, иными словами, объяснение того, как без всяких насилий и мошенничеств продукт наемного труда сам собою делится на скудную поддержку существования рабочих и на богатство капиталиста, не обусловленное трудом с его стороны, — вот что составляет главное содержание первого тома «Капитала». И великое историческое значение этого тома заключается в изложении того, что эксплуатация может быть устранена только тогда, когда будет уничтожена продажа рабочей силы, то есть система наемного труда.

В первом томе «Капитала» мы все время находимся в рабочей мастерской: на фабрике, в руднике или в современном сельскохозяйственном производстве. Те выводы, к которым приходит Маркс, действительны для каждого капиталистического предприятия. Речь идет только о частном капитале, как типе всего производственного процесса. По прочтении этого первого тома становится ясным ежедневное происхождение прибыли, а весь механизм эксплуатации освещается до глубины. Перед нами лежат горы всевозможных товаров такими, как они выходят из мастерских, еще пропитанные потом рабочих, и во всех них мы можем ясно различить ту часть их стоимости, которая возникает из неоплаченного труда пролетария и столь же закономерно, как и весь товар, переходит в собственность капиталиста. Мы своими руками осязаем здесь корень эксплуатации.

Но это не все: жатва капиталиста еще не свезена в амбары. Плод эксплуатации налицо, но еще в форме, непригодной для предпринимателя. Поскольку он владеет им в виде склада товаров, капиталист еще не может возрадоваться своей эксплуатации. Он не рабовладелец античного, греко-римского мира и не феодальный властитель Средневековья, которые обирали рабочий люд только для своей собственной роскоши и для величия своего двора. Капиталисту нужно, чтобы его богатство заключалось в наличных деньгах и он мог бы использовать его наряду с «подобающим его положению образом жизни» и для постоянного увеличения своего капитала. Для этого необходима продажа товаров, созданных наемными рабочими, вместе с вложенной в них прибавочной стоимостью. Товар должен пойти на рынок из фабричных складов или сельскохозяйственных магазинов; капиталист следует за ним из конторы на биржу, в лавку, и мы следуем за ним туда во втором томе «Капитала».

В области товарного обмена, где разыгрывается вторая глава жизни капиталиста, у него возникает много затруднений. У себя на фабрике, в своей крепости, он был господином. Там царила строжайшая организация, дисциплина и планомерность. На товарном рынке, напротив того, царит полнейшая анархия, так называемая свободная конкуренция. Тут никому нет дела ни до кого другого и никому нет дела до всего в целом. И все же капиталист чувствует как раз через посредство этой анархии свою зависимость во всех отношениях от других, от общества.

Он должен идти в ногу со всеми своими конкурентами. Если он замедлит с окончательной продажей своих товаров дольше, чем безусловно необходимо, если не запасется достаточными деньгами и своевременно не закупит сырые материалы и все необходимое, чтобы предприятие тем временем не пострадало от перерыва, если не позаботится о том, чтобы его деньги, оказавшиеся у него снова на руках после продажи товаров, не остались без дела, а были бы выгодно помещены куда-нибудь, то он так или иначе отстанет от других. Кто последний, того кусают собаки, и предприниматель, который не позаботился о том, чтобы его дело шло так же гладко между мастерской и товарным рынком, как оно идет в самой мастерской, не получит обычной прибыли, как бы старательно он ни извлекал все силы из своих рабочих. Часть его «честно заслуженной» прибыли застрянет где-нибудь и не попадет в его карман.

Но это еще не все. Для того чтобы капиталист скопил богатство, нужно, чтобы он поставлял товары, то есть предметы потребления. Он должен, однако, поставлять как раз те виды и сорта товаров, в которых нуждается общество, и только в таком количестве, в каком оно нуждается. Иначе товары останутся непроданными и вместе с тем улетучится вложенная в них прибавочная стоимость. Но как все это знать отдельному капиталисту? Никто не скажет ему, сколько и каких именно товаров нужно обществу, не скажет потому, что никто этого не знает. Ведь мы живем в анархическом обществе, лишенном планомерности. Каждый отдельный предприниматель находится в таком же положении. И все же из этого хаоса, из этой путаницы должно образоваться нечто целое, и оно сделает возможным как отдельное дело капиталистов и их обогащение, так и удовлетворение потребностей и дальнейшее существование общества в целом.

Говоря точнее, из хаоса рынка, лишенного планомерности, должны создаться, во-первых, постоянный кругооборот отдельного капитала, возможность производить, продавать, закупать и вновь производить, причем капитал постоянно переходит из денежной формы в товарную и обратно. Эти переходы должны согласоваться между собою. Нужен запас денег, чтобы пользоваться всякой конъюнктурой на рынке для закупки и покрывать текущие расходы по предприятию; с другой стороны, деньги, притекающие постепенно назад по мере продажи товаров, должны быть немедленно снова помещаемы в дело. Отдельные капиталисты, с первого взгляда как будто совершенно независимые друг от друга, фактически заключают между собою великое братство; они дают в заем друг другу необходимые деньги при помощи системы кредита и банков и, с другой стороны, берут имеющиеся в запасе деньги и тем самым обеспечивают возможность беспрерывного производства и продажи товаров как для отдельных лиц, так и для общества. Кредит, который буржуазная политическая экономия может объяснить лишь как хитрое установление для «облегчения товарооборота», Маркс выясняет попутно во втором томе своего сочинения как простую форму существования капитала, как связь между двумя фазами жизни капитала: в производстве и на товарном рынке, а также между как будто бы самодовлеющими движениями отдельных капиталов.

Во-вторых, в хаосе отдельных капиталов нужно постоянно поддерживать кругообращение производства и потребления общества в целом, и притом таким образом, чтобы условия капиталистического производства, а именно: созидание средств производства, питание рабочего класса, прогрессирующее обогащение класса капиталистов, то есть постоянно растущее накопление и пользование капиталом, остались бы обеспеченными для общества. Во втором томе своего сочинения Маркс впервые за сто лет, со времени Адама Смита, хотя и не вполне разрешил, но поставил на прочную основу закономерности целый ряд относящихся сюда проблем. Он показал, как из бесчисленных хаотических движений отдельных капиталов образуется нечто целое; как это движение целого поддерживается всегда в рамках правильного соотношения, как путем постоянных колебаний то избытка повышающейся конъюнктуры, то распада и кризисов всегда снова восстановляется равновесие, чтобы потом снова выйти из него, как посредством всего того, что для теперешнего общества является только средством, то есть его собственного пропитания и экономического прогресса, и того, что является его целью — прогрессирующего накопления капиталов, капитал приобретает еще более грандиозные размеры.

Но все это еще не исчерпывает тернистой задачи капиталиста. После того или по мере того как прибыль в возрастающих размерах превращается в деньги, возникает великий вопрос, как поделить добычу. На нее заявляют притязания самые разнообразные группы: наряду с предпринимателем купец, банкир, землевладелец. Они все способствовали эксплуатации наемного рабочего и продаже изготовленных им товаров, каждый в своей области, и потому требуют каждый своей доли прибыли. Это распределение, однако, гораздо более щекотливая задача, чем может казаться с первого взгляда. И среди предпринимателей, в зависимости от рода предприятия, есть значительные различия в получаемых прибылях, как только эта прибыль, так сказать, в свежем виде получается из рабочей мастерской.

В одной отрасли производства получение товаров и продажа их происходит очень быстро, и потому капитал возвращается с приростом в самое короткое время; он быстро вновь пускается в оборот и дает новую прибыль. В другой отрасли производства капитал лежит в производстве целые годы, и только после долгого времени приносит известную прибыль. В известных отраслях производства предприниматель должен затратить значительную часть своего капитала на мертвые средства производства: строения, дорогие машины и т. д., которые сами по себе не приносят ничего, не дают прибыли, но все же необходимы для извлечения прибыли. В других же отраслях предприниматель может употреблять свой капитал главным образом для привлечения рабочих, и каждый из них является курицей, которая несет для него золотые яйца.

Таким образом, в самом извлечении прибыли возникают значительные различия между отдельными капиталистами, и эти различия представляют собой в глазах буржуазного общества гораздо более «вопиющие несправедливости», чем своеобразное «разделение» прибыли между капиталистом и рабочим. Как установить известное уравнение, «справедливое» распределение добычи так, чтобы каждый капиталист «получил свое»? Все эти вопросы приходится решать без всякого сознательного и планомерного распределения. Распределение в современном обществе носит такой же анархический характер, как и производство. Никакого «распределения» в смысле установленного общественного масштаба вообще не имеется; есть только обмен, товарообращение, только покупка и продажа. Но как же, одним только путем слепого товарного обмена, каждой категории эксплуататоров и каждому отдельному эксплуататору среди них получить «справедливую» с точки зрения капиталистического господства часть богатства, созданного рабочею силой пролетариата?

На эти вопросы Маркс отвечает в своем третьем томе. После того как он в первом томе разобрал производство капитала и тайну образования прибыли, а во втором изложил движение капитала между фабрикой и товарным рынком, между производством и потреблением общества, Маркс изучает в третьем томе распределение прибыли. И он делает это при соблюдении тех же трех основных посылок: что все, что происходит в капиталистическом обществе, протекает не случайно, а по определенным, планомерно действующим, хотя и не осознанным участвующими лицами законам; что хозяйственные отношения покоятся не на насильственных способах грабежа и кражи и, наконец, что никакой общественно-разумной мысли не проявляется в планомерном воздействии на целое. Все явления и отношения капиталистического хозяйства Маркс выводит, с прозрачной последовательностью и ясностью, исключительно из механизма обмена, иными словами, из закона стоимости и вытекающей из него прибавочной стоимости.

Если бросить общий взгляд на весь труд Маркса в целом, то можно сказать, что первый том с содержащимся в нем учением о законе стоимости, заработной плате и прибавочной стоимости обнаруживает фундамент современного общества; второй и третий тома показывают этажи здания, которое покоится на этом фундаменте. Или, пользуясь другого рода сравнением, можно сказать, что первый том показывает нам сердце общественного организма, где образуется животворящий сок, а второй и третий тома объясняют кровообращение и питание целого организма вплоть до наружных клеточек кожи.

Соответственно содержанию мы обретаемся в двух последних томах на совершенно иной плоскости, чем в первом. В первом томе мы нащупывали источник капиталистического обогащения в мастерской, в глубокой общественной рабочей шахте. Во втором и третьем томах мы движемся на поверхности, на официальной сцене общества. На первом плане тут — товарные склады, банки, биржа, денежные дела, «нуждающиеся аграрии» и их заботы. Рабочий во всем этом не участвует. Ему действительно мало дела до всего этого, что разыгрывается за его спиной после того, как с него уже содрали шкуру. И в жизни, в шумной суете деловой толпы мы встречаем рабочих лишь при свете утренней зари, когда они направляются кучками в мастерские, и в сумерках наступающего вечера, когда мастерские извергают их длинными вереницами из своих недр.

Остается неясным, какой интерес могут иметь для рабочих различные частные заботы капиталистов при извлечении прибыли и их ссоры между собою из-за дележа добычи. Фактически, однако, второй и третий тома «Капитала» столь же нужны для исчерпывающего понимания современного хозяйственного механизма, как и первый том. Конечно, они не имеют того решающего и основного исторического значения для современного рабочего движения, как первый том. Но они заключают в себе много прозрений, которые неоценимы для духовного снаряжения пролетариата в его практической борьбе. Приведем только два примера.

Во втором томе Маркс, рассматривая вопрос о том, как из хаотического движения отдельных капиталов может возникнуть правильное питание общества, естественно затрагивает вопрос о кризисах. Систематического и ученого исследования о кризисах тут ожидать не приходится, а есть лишь несколько беглых замечаний. Но знакомство с этими замечаниями оказало бы большую пользу просвещенным и мыслящим рабочим. Одним из постоянных, так сказать, железных положений социал-демократической и в особенности профессиональной агитации является утверждение, что кризисы возникают прежде всего вследствие близорукости капиталистов: они не хотят понять, что массы их же рабочих являются их наилучшими потребителями и что достаточно поднять заработную плату рабочих, чтобы приобрести платежеспособных потребителей и устранить опасность кризиса.

Как ни популярно это воззрение, оно все же совершенно неправильное, и Маркс опровергает его следующими словами: «Совершенная тавтология утверждать, что кризисы возникают вследствие недостатка платежеспособного потребления или платежеспособных потребителей. Капиталистическая система вообще не знает других потребителей, кроме платящих, за исключением бедных, содержащихся на общественный счет, и „мошенников“. Когда товары не продаются, это и значит, что для них не находится платежеспособных покупателей и, следовательно, потребителей. Чтобы придать этой тавтологии более глубокое обоснование, говорят, что рабочий класс получает слишком ничтожную часть своего собственного продукта и что для устранения этого зла следует увеличить получаемую рабочими часть, вследствие чего естественно возрастет их заработная плата. На это нужно заметить, что кризисам обыкновенно предшествует период, когда заработная плата вообще повышается и рабочий класс получает относительно большую долю в той части ежегодного продукта, которая предназначена для потребления. Такие периоды, с точки зрения рыцарей здравого и „простого“ человеческого смысла, должны были бы, напротив, отдалять кризисы. Ясно поэтому, что капиталистическое производство содержит в себе некоторые условия, независимые от доброй или злой воли людей, что эти условия допускают лишь на короткое время относительное благополучие рабочего класса и это благополучие является всегда буревестником наступающего кризиса».

И действительно, второй и третий тома дают нам возможность очень глубоко заглянуть в сущность кризисов; они оказываются просто неизбежными последствиями движения капитала — движения, которое в своем неистовом, ненасытном стремлении к накоплению, к росту вскоре перекатывается чрез границы потребления, как бы это потребление ни расширялось вследствие увеличения покупных средств у отдельного общественного класса или даже вследствие завоевания совершенно новых рынков для сбыта. Приходится поэтому отказаться и от скрывающейся за популярной профессиональной агитацией мысли, что между капиталом и трудом существует гармония интересов и что только близорукие предприниматели не видят ее. Вместе с тем падает и всякая надежда внести какие-либо смягчающие поправки в хозяйственную анархию капитализма. Борьба за материальный подъем пролетариата имеет достаточно отличного оружия в своем духовном арсенале и не нуждается в теоретически несостоятельной и практически двусмысленной аргументации.

Другой пример. В третьем томе Маркс дает в первый раз научное объяснение тому явлению, перед которым с беспомощным изумлением останавливалась политическая экономия со времени своего возникновения, а именно, что во всех отраслях производства, при каких бы самых различных условиях в них ни был вложен капитал, он приносит всегда так называемую «обычную» прибыль. С первого взгляда это явление как будто противоречит тому объяснению, которое дал сам Маркс, а именно возникновению капиталистического богатства из неоплаченного труда наемного пролетариата. Действительно, каким образом капиталист, который вложил в мертвые средства производства сравнительно большую часть своего капитала, будет получать такую же прибыль, как и его сотоварищ, потративший на это лишь ничтожные средства, вследствие чего он может впрячь в работу большее количество живой силы?

И вот Маркс решает эту загадку поразительно просто, показывая, как выравниваются различия в прибыли посредством продажи одних сортов товаров по цене свыше их стоимости, а других — ниже стоимости и как образуется одинаковый для всех отраслей производства «средний размер прибыли». Сами не имея об этом представления, без всякого сознательного соглашения между собою, капиталисты при обмене товаров как бы собирают в одну кучу всю отнятую от их рабочих прибавочную стоимость и затем братски распределяют между собою общую жатву эксплуатации, давая каждому часть, соответствующую величине его капитала. Отдельный капиталист, таким образом, получает не лично добытую им прибыль, а лишь приходящуюся на его долю часть прибыли, добытой всеми его сотоварищами. «Различные капиталисты, поскольку имеется в виду прибыль, выступают как акционеры акционерного общества, при этом доля прибыли исчисляется по процентам; поэтому для различных капиталистов она различается только в зависимости от величины вложенного ими в общее предприятие капитала, в зависимости от их сравнительного участия в общем предприятии».

Какое глубокое проникновение заключается в этом, казалось бы, совершенно сухом законе «среднего размера прибыли»! Как ярко он разъясняет твердую материальную основу классовой солидарности капиталистов: в повседневной борьбе они являются враждующими братьями, но по отношению к рабочему классу они образуют нечто вроде франкмасонского братства, самым близким и самым эгоистическим образом заинтересованного в общей эксплуатации рабочих. Капиталисты, нисколько не сознавая, конечно, действия этих экономических законов, по безошибочному инстинкту господствующего класса проявляют понимание собственных классовых интересов и противоположность их интересам пролетариата; это понимание, к сожалению, более твердое и надежное среди всех бурь истории, чем классовое самосознание рабочих, впервые научно разъясненное и обоснованное в трудах Маркса и Энгельса.

Эти два кратких и наудачу вырванных примера показывают, какие непочатые сокровища духовного воздействия и углубления для просвещенных рабочих содержатся в двух последних томах «Капитала» и ждут еще популяризации. Несмотря на свою незаконченность, оба тома дают больше, чем всякая готовая истина: они вызывают работу мысли, побуждают к критике и к самокритике, которая является самым основным элементом того учения, которое оставил после себя Маркс.

Прием, оказанный «Капиталу»

Надежда, которую высказал Энгельс после окончания первого тома, что Маркс, «сбросив с себя эту гору», станет совершенно другим человеком, исполнилась лишь отчасти.

Здоровье Маркса улучшилось ненадолго, и его материальное положение осталось тоже мучительно неопределенным. Он серьезно думал о переселении в Женеву, где мог бы жить гораздо дешевле, но судьба все еще пока привязывала его к Лондону, к сокровищам Британского музея; он надеялся найти издателя для английского перевода своего труда и вместе с тем не мог и не хотел выпустить из своих рук духовное руководительство Интернационалом, прежде чем движение не станет на прочные рельсы.

Большую семейную радость доставил ему выход замуж его второй дочери Лауры за ее «медицинского креола», Поля Лафарга. Они были помолвлены уже с августа 1866 г., но решено было, что жених закончит сначала свое медицинское образование, а потом уже можно будет думать о женитьбе. Лафарг был исключен на два года из Парижского университета за участке в студенческом конгрессе в Льеже и приехал в Лондон по делам Интернационала; в качестве приверженца Прудона он не вступал в более близкие отношения с Марксом и только из вежливости явился к Марксу передать рекомендательную карточку Толэна. Случилось, однако, то, что часто случается. «Он почувствовал сначала симпатию ко мне, — писал Маркс после помолвки Энгельсу, — но скоро перенес свою привязанность со старика на дочь. Его материальное положение среднее: он — единственный сын семьи прежнего плантатора». Маркс изображал Лафарга своему другу красивым, интеллигентным, энергичным, физически сильным молодым человеком, славным малым, и только находил, что он слишком избалован и слишком «дитя природы».

Лафарг родился в Сантьяго на острове Куба, но уже ребенком девяти лет прибыл во Францию. От матери своего отца, мулатки, он унаследовал негритянскую кровь, о чем сам охотно говорил и о чем свидетельствовали также матовый цвет кожи и большие белые глазные яблоки, выделявшиеся на правильно очерченном лице. Это смешение крови и породило, вероятно, упрямство Лафарга, вызывавшее порою досадливо-веселые насмешки Маркса над «негритянским черепом». Но тон добродушного поддразнивания, в котором они говорили друг с другом, показывал только их большое взаимное понимание. Маркс обрел в Лафарге не только зятя, создавшего жизненное счастье его дочери, но также способного и умелого помощника, верного хранителя его духовного наследия.

Главной заботой Маркса был тем временем успех его книги. 2 ноября 1867 г. он писал Энгельсу: «Судьба моей книги приводит меня в нервное состояние. Я ничего не вижу и не слышу. Немцы — хорошие ребята. Их заслуги в качестве прислужников англичан, французов и даже итальянцев в этой области действительно дают им право не обращать внимания на мою книгу. Наши представители в Германии не умеют агитировать. Приходится следовать примеру русских и ждать. Терпение — основа русской дипломатии и русских успехов. Но наш брат, которому приходится жить всего один раз, может пока отправиться на тот свет». Нетерпение, которое проглядывает в этих строках, было очень понятно, но все же не вполне справедливо.

Еще не прошло двух месяцев после того, как книга вышла в свет, когда Маркс так писал Энгельсу, а в такой краткий срок не мог появиться серьезный критический разбор. Поскольку же дело шло не об основательности отзыва, а лишь о том, чтобы «поднять шум» — Маркс считал это сначала самым нужным для воздействия на Англию, — то Энгельс и Кугельман прилагали все усилия, какие только были возможны, и нельзя упрекнуть их в чрезмерной щепетильности. Они достигли к тому же значительных результатов. Им удалось поместить во многих буржуазных газетах за метки о выходе книги и перепечатки предисловия. Они изготовили даже сенсационную рекламу по представлениям тогда шнего времени — биографическую статью о Марксе, и передали его портрет для напечатания в журнале Gartenlaube; но сам Маркс просил их воздержаться от такой «штуки». «Я считаю это скорее вредным, чем полезным, и не соответствующим достоинству человека науки. Редакция энциклопедического словаря Мейера уже давно письменно просила у меня доставить ей мою биографию. Я не только не послал, но даже не ответил на письмо. Каждый спасается на свой манер». Изготовленная Энгельсом для Gartenlaube статья — «сфабрикованная с величайшей поспешностью и в самой неотесанной форме пустяковина», как ее назвал сам автор, — позднее появилась в «Будущности», органе Иоганна Якоби, издаваемом с 1867 г. в Берлине Гвидо Вейссом, и имела затем любопытную судьбу. Она была в сокращенном виде перепечатана Либкнехтом в «Демократическом еженедельнике» и вызвала нелестное замечание Энгельса: «Вильгельм дошел до того, что не смеет даже сказать, что Лассаль лишь списывал у тебя, и притом с ошибками. Вся биография кастрирована таким умолчанием, и незачем было ее печатать». Либкнехт, как известно, вполне разделял сказанное в вычеркнутых фразах, но он не хотел вызывать раздражения у группы лассалевцев, которые только недавно отпали от Швейцера и именно в то время помогали основать фракцию эйзенахцев. Итак, не только книги, но даже статьи имеют свою судьбу.

Но если и не в первые же месяцы, то все-таки в скором времени Маркс дождался нескольких хороших критических разборов своей книги. Таковыми были отзывы Энгельса в «Демократическом еженедельнике», Швейцера — в «Социал-демократе» и Иосифа Дитцгена также в «Демократическом еженедельнике». Не говоря об Энгельсе, относительно которого это само собою разумелось, Маркс признал, что и Швейцер, несмотря на отдельные ошибки, сумел одолеть книгу и понять, в чем в ней центр тяжести; а в Дитцгене, о котором он в первый раз услышал только после появления своей книги, Маркс приветствовал философский склад ума, не высказывая в остальном преувеличенно высокого мнения о нем.

В 1867 г. появился первый отзыв «специалиста». Таковым был Дюринг. Он написал рецензию о книге Маркса в приложениях к словарю Мейера, не уловив при этом, как думал Маркс, новизны главных элементов содержания «Капитала». В общем, однако, Маркс был не недоволен этой критикой. Он даже назвал ее «очень приличной», хотя и догадывался, что Дюринг написал свою статью не столько из интереса и сочувствия к книге, сколько из злобы к Рошеру и прочим университетским авторитетам. Энгельс сразу отнесся менее благожелательно к статье Дюринга и выказал этим больше дальновидности, чем Маркс. Это обнаружилось на деле, когда Дюринг вскоре переменил фронт и не находил достаточно сильных слов для осуждения книги Маркса.

Опыт Маркса и с другими «специалистами» был не менее печальный. Еще восемь лет спустя один из этих господ, предусмотрительно умалчивая о своем имени, выпалил, подобно оракулу, что Маркс, как «самоучка», проспал целую эпоху в науке. После таких и подобных отзывов становится понятной та горечь, с которою Маркс обыкновенно отзывался о такого рода людях. Он только, быть может, приписывал слишком многое их злому умыслу и недостаточно считался с их невежеством. Его диалектический метод был им действительно непонятен. Это обнаруживалось особенно в том, что даже люди, не лишенные лучших намерений, а также и экономических знаний, лишь с трудом разбирались в книге Маркса. И напротив того, люди не слишком твердые в экономике и даже более или менее враждебные коммунизму, но хорошо усвоившие диалектику Гегеля отзывались о книге Маркса с большим воодушевлением.

Так, Маркс говорил с несправедливой суровостью о книге Ф. А. Ланге о рабочем вопросе, во втором издании которой автор подробно останавливается на первом томе «Капитала»: «Господин Ланге рассыпает мне большие похвалы, но только с целью придать важности самому себе». Цель Ланге, наверное, была не в этом, и его искренний интерес к рабочему вопросу стоит выше всяких сомнений. Но Маркс был прав, когда утверждал, что, во-первых, Ланге не понимал метода Гегеля, а во-вторых, еще менее понял критическое применение его Марксом. Ланге действительно говорит совершенно обратное истине, утверждая, что Лассаль свободнее и независимее относится к спекулятивному методу Гегеля, чем Маркс, у которого спекулятивная форма тесно примыкает к манере его философского образца, и в некоторых местах его книги, как, например, в теории стоимости, которой Ланге не придавал особого значения, с трудом проникает в предмет его обсуждения.

Еще более странным был отзыв Фрейлиграта о первом томе, который ему подарил Маркс. Дружеские отношения между Марксом и Фрейлигратом продолжались с 1859 г., хотя иногда и омрачались по вине третьих лиц. Фрейлиграт собирался вернуться в Германию, где издание собрания его сочинений обеспечивало ему спокойный закат жизни после того, как он уже почти шестидесяти лет остался без куска хлеба, когда закрылось управляемое им отделение банка. Последнее письмо, которое он написал своему старому другу — после того они больше не переписывались, — содержало сердечные поздравления к свадьбе молодого Лафарга и не менее сердечную благодарность за первый том «Капитала». Фрейлиграт писал, что вынес много поучительного из чтения книги и испытал большое наслаждение. Он считал, что успех ее, вероятно, не будет очень скорый и громкий, но что ее незаметное действие будет тем более глубоким и прочным. «Я знаю, что на Рейне многие купцы и фабриканты очень восхищаются „Капиталом“. В этих кругах книга достигнет своей цели, а для ученых она, кроме того, будет необходимым источником». Фрейлиграт называл себя только «экономистом с душой», и «гегельянство» оставалось чуждым для него в течение всей его жизни. Все же он прожил около двух десятилетий в Лондоне, в этом центре мировой торговли, и совершенно поразительно, что он ничего не увидел в первом томе «Капитала», кроме руководства для молодых коммерсантов, и в лучшем случае наряду с этим полезный научный источник.

Совершенно иначе гласил отзыв Руге, хотя Руге был непримиримым врагом коммунизма и не был обременен какими-либо экономическими познаниями; но он когда-то был младогегельянцем. «Этот труд, — писал он, — составляет эпоху и бросает блестящий, порою колющий глаза свет на развитие и гибель, на родовые муки и тяжкие дни страданий разных периодов общественности. Исследования прибавочной стоимости, добываемой неоплаченным трудом, экспроприации рабочих, которые работали на себя, и предстоящей экспроприации экспроприаторов — классические. Маркс обладает широкой ученостью и блестящим диалектическим талантом. Книга превышает горизонт многих людей и журналистов, но она совершенно несомненно проникнет в общее сознание и, несмотря на свои широкие задания, а может быть, именно благодаря им будет иметь могущественное влияние». Подобным же образом отозвался и Людвиг Фейербах; но, соответственно его собственному развитию, для него важна была не столько диалектика автора, как то, что книга изобилует интереснейшими неоспоримыми фактами, хотя и наводящего ужас характера. Они были для него подтверждением его моральной философии: где отсутствует самое необходимое для жизни, там отсутствует и нравственная необходимость.

Перевод первого тома появился раньше всего в России. Уже 12 октября 1868 г. Маркс сообщил Кугельману, что один петербургский книгопродавец поразил его известием о том, что перевод его книги уже находится в печати, и просил его прислать фотографию его подписи в качестве украшения для обложки. Маркс не хотел отказать своему «доброму русскому другу» в этой безделице. Ему казалось истинной иронией судьбы, что русские, против которых он неустанно боролся в течение 25 лет беспрерывно, не только по-немецки, но и по-французски и английски, оказывались всегда его доброжелателями. Его книга против Прудона, его «Критика политической экономии» нигде не получили большего распространения, чем в России. Он, однако, не придавал этому большой цены, говоря, что это сущее гурманство, которое стремится ухватиться за самое крайнее из того, что дает Запад.

Но это было неверно. Хотя перевод появился только в 1872 г., но он был серьезной научной работой и «мастерски удался», как признал сам Маркс по его окончании. Переводчиком был Даниельсон, известный под своим псевдонимом Николай — он, а вместе с ним некоторые главы перевел Лопатин, молодой смелый революционер, «человек живого критического ума, веселого характера, стоический, как русский мужик, который довольствуется тем, что у него есть» — так изображал Маркс Лопатина, когда тот посетил его в 1870 г. Русская цензура разрешила издание перевода с нижеследующей мотивировкой: «Хотя автор по своим убеждениям — несомненный социалист и вся книга обнаруживает совершенно определенный социалистический характер, однако, принимая во внимание, что изложение ее не может быть названо доступным для всякого и что, с другой стороны, оно обладает формой научно-математической аргументации, комитет признает, что преследование за эту книгу в судебном порядке невозможно». Перевод вышел в свет 27 марта 1872 г., а 25 мая было уже продано 1000 экземпляров, одна треть всего издания.

В то же время начал появляться и французский перевод и приблизительно тогда же — второе немецкое издание книги, выходившее выпусками. Французский перевод был сделан Ж. Руа, при значительном содействии самого Маркса, причем на долю Маркса выпала «чертовская работа», и он неоднократно жаловался, что легче было бы сделать перевод самому. Этому французскому переводу он зато имел право придавать особенную научную ценность и наряду с оригиналом.

Несколько меньший успех, чем в Германии, России и Франции, имел первый том «Капитала» в Англии. О нем был только краткий критический отзыв в журнале «Сатердэ ревью», который с одобрением отозвался об изложении, говоря, что сухие политико-экономические вопросы приобретают у Маркса своеобразную привлекательность. Более подробная статья, которую Энгельс написал для «Фортнайтли Ревью», была отклонена редакцией, как «слишком сухая», хотя Биссли, стоявший близко к редакции этого журнала, прилагал старания к тому, чтобы она прошла. Английского перевода, от которого Маркс ждал столь многого, он не дождался при жизни.

Глава 13. Интернационал на высоте

Англия, Франция, Бельгия

Незадолго до выхода в свет первого тома «Капитала», от 2 до 8 сентября 1867 г., в Лозанне заседал второй конгресс Интернационала. Он не был на высоте женевского конгресса.

Самое воззвание, которое издал генеральный совет в июле с целью привлечь многочисленных делегатов на конгресс, поражало сухостью сделанного в нем обзора деятельности Союза за третий год его существования. Только из Швейцарии сообщали о продолжающемся росте движения, и, кроме того, рост движения наблюдался в Бельгии, где избиение бастовавших рабочих в Маршьене вызвало большой подъем в пролетариате.

Из других стран раздавались жалобы на разные обстоятельства, мешающие пропаганде. Германия, которая с 1848 г. проявляла столь глубокий интерес к изучению социального вопроса, была поглощена обвинительным движением. Из Франции сообщали, что при ничтожной свободе, которой пользовался рабочий класс, Союз не получил такого широкого распространения, как можно было ожидать после деятельной поддержки Интернационалом происходивших во Франции стачек. Это был намек на большой локаут парижских бронзовщиков весной 1867 г., который вырос в решительную борьбу за свободу стачек и закончился победой рабочих.

И Англии сделан был легкий укор в виде замечания, что, занятая избирательной реформой, она упустила на минуту из виду текущее экономическое движение. Но избирательная реформа уже завершилась. Дизраели, под давлением масс, должен был согласиться на нее в еще более широкой форме, чем первоначально намечал Гладстон, а именно вынужден был предоставить избирательные права всем городским квартиронанимателям, независимо от высоты уплачиваемой ими квартирной платы. Поэтому генеральный совет высказывал надежду, что уже наступил час, когда английским рабочим выяснилась польза Интернационала.

Наконец, генеральный совет указывал на Североамериканский союз, где рабочие в некоторых штатах провели восьмичасовой рабочий день. В воззвании указывалось также, что каждая секция, независимо от своей величины, должна послать одного делегата; секции же, насчитывающие более 500 членов, могут посылать по одному делегату на каждых дальнейших 500 членов. На программу конгресса были поставлены следующие вопросы: 1) какими практическими средствами рабочий Интернационал может создать общий центр для освободительной борьбы рабочих; 2) каким способом рабочий класс может использовать для своего освобождения кредит, который он оказывает буржуазии и правительству.

Программа вдавалась до некоторой степени в общие вопросы, и при этом еще отсутствовала всякая записка, которая обосновывала бы ее в подробностях. Представителями генерального совета в Лозанне были Эккариус и инструментальный мастер Дюпон, состоявший секретарем-корреспондентом для Франции, очень способный рабочий; он председательствовал в отсутствие Юнга. Присутствовал 71 делегат; среди них от немцев явились Кугельман, Ф. А. Ланге, Луи Бюхнер, автор книги «Сила и материя», и Ладендорф, честный буржуазный демократ, но очень горячий противник коммунизма. Значительно преобладал романский элемент; наряду с немногими бельгийцами и итальянцами присутствовали французы и французские швейцарцы.

Прудонисты оказались на этот раз быстрее во всеоружии, чем генеральный совет; они на три месяца раньше выработали программу конгресса: в нее входило обсуждение взаимопомощи, как основы общественных взаимоотношений, уравнение ценности услуг, кредит и народные банки, учреждения взаимного страхования, положение мужчины и женщины в обществе, коллективные и индивидуальные интересы, государство как блюститель и охранитель права, карательное право и еще десяток других подобных же вопросов. Это повело к чрезвычайной путанице; но вникать в нее нам нет надобности, тем более что Маркс не имел с этим ничего общего, и принятые в результате противоречивые постановления остались только на бумаге.

Больше, чем теория, удалась конгрессу практика. Он утвердил состав генерального совета и местопребывание его в Лондоне, установил годовой членский взнос каждого члена в 10 сантимов или в 1 грош и обусловил аккуратной платой этого взноса право посылки делегатов на ежегодные конгрессы. Далее конгресс постановил, что социальное освобождение рабочих неразрывно связано с его политическими выступлениями и что завоевание политической свободы является первой и абсолютной необходимостью. Этому постановлению конгресс придавал даже столь большое значение, что решил повторять его каждый год. И он занял в конце концов правильную позицию в отношении к буржуазной лиге мира и свободы, которая возникла незадолго пред тем из лона радикальной буржуазии и собралась сейчас же после первого конгресса Интернационала на свой первый конгресс в Женеве. Всем попыткам сближения конгресс противопоставил простое программное заявление: «Мы охотно будем вас поддерживать, поскольку это будет полезно для наших собственных целей».

Странным, а быть может, и не странным образом этот менее удавшийся конгресс вызвал в буржуазном мире гораздо больше интереса, чем предшествующий, который заседал, правда, еще при сильно сказывавшемся воздействии немецкой войны. Так, английская пресса, во главе с «Таймс», куда корреспондировал Эккариус, живо интересовалась лозаннским конгрессом, в то время как на первый конгресс она не обратила никакого внимания. Конечно, не было недостатка в насмешках со стороны буржуазной печати, но отношение к Интернационалу сделалось серьезным. «Когда конгресс сравнивали, — писала госпожа Маркс в „Вестник“, — с его сводным братом конгрессом мира, сравнение выходило всегда в пользу старшего брата; в Интернационале видели угрожающую трагедию судьбы, в конгрессе мира — лишь фарс». Этим утешался также и Маркс, весьма неудовлетворенный прениями в Лозанне: «Дело подвигается… И к тому же без денежных средств, при интригах прудонистов в Париже, Маццини в Италии, при зависти Оджера, невзирая на Кремера, Поттера в Лондоне, Шульце-Делича и лассалевцев в Германии. Мы можем быть очень довольны». Но Энгельс считал, что все решения, принятые в Лозанне, пойдут к черту, если генеральный совет останется в Лондоне. Так оно действительно и было: с третьим годом существования Интернационала закончился период его спокойного развития, и наступило время горячей борьбы.

Уже через несколько дней после окончания лозаннского конгресса возник конфликт, имевший весьма значительные последствия. 18 сентября 1867 г. произошло в Манчестере среди бела дня вооруженное нападение на полицейскую карету, перевозившую двух арестованных фениев: карету силою открыли; оба арестованных были освобождены, а сопровождавшие их полицейские убиты. Настоящие виновники остались необнаруженными; но из массы арестованных фениев выбрали несколько человек, которым предъявили обвинение в убийстве, и троих из них повесили, хотя на судебном следствии, крайне пристрастном, не удалось собрать против обвиняемых каких-либо решающих доказательств. Дело это произвело большое впечатление во всей Англии и разрослось до размеров «фенианской паники», когда в декабре фении устроили взрыв у стен тюрьмы в Клеркенуэле, одном из лондонских кварталов, населенном исключительно мелкой буржуазией и пролетариатом; от взрыва двенадцать человек было убито и более ста ранено.

С фенианским заговором Интернационал сам по себе не имел ничего общего; что касается взрыва в Клеркенуэле, то Маркс и Энгельс осуждали его, как большую глупость, которая больше всего повредит самим фениям, охладив и, может быть, даже совершенно уничтожив симпатии английских рабочих к ирландскому восстанию. Но самый способ расправы английского правительства с фениями, восставшими против постыдного, векового угнетения их ирландской родины, отношение к ним как к уголовным преступникам не могло не возмутить всякое революционное сознание. Уже в июне 1867 г. Маркс писал Энгельсу: «Эти свиньи восхваляют английскую гуманность по поводу того, что с политическими заключенными обращаются не хуже, чем с убийцами, разбойниками, виновными в подлогах и педерастами». Энгельс тем более еще волновался этим делом, что Лиза Бэрнс, на которую он перенес свою любовь после смерти ее сестры Марии, была горячей ирландской патриоткой.

Однако живой интерес, который проявлял Маркс к ирландскому вопросу, имел еще более глубокие корни, чем сочувствие угнетаемому народу. Он был убежден на основании своих исследований, что освобождение английского рабочего класса, от которого зависело и освобождение европейского пролетариата, имеет своей необходимой предпосылкой освобождение ирландцев. Свержение английской земельной олигархии невозможно до тех пор, пока она будет занимать сильно укрепленные позиции в Ирландии. Как только дело перейдет в руки ирландского народа, как только он сделается своим собственным законодателем и правителем и получит автономию, уничтожение земельной аристократии, состоящей большей частью из английских лендлордов, будет бесконечно более легким, чем в Англии. В Ирландии это не только простой экономический вопрос, но и национальное дело: лендлорды в Ирландии не являются традиционными носителями достоинства нации, как в Англии; они, напротив того, смертельно ненавидимые угнетатели народа. Как только английская армия и английская полиция уйдут из Ирландии, там немедленно произойдет аграрная революция.

Что касается английской буржуазии, то она, по мнению Маркса, наравне с английской аристократией заинтересована в превращении Ирландии исключительно в пастбище, которое бы снабжало английский рынок мясом и шерстью по возможно более низким ценам. Но буржуазия еще и по другим более важным причинам заинтересована в теперешнем хозяйственном строе Ирландии. Благодаря постоянно возрастающей концентрации арендных владений Ирландия выбрасывает на английский рабочий рынок свой избыток населения и тем самым способствует понижению заработной платы, а также ухудшению материального и морального положения английского рабочего класса. Рабочие всех промышленных и торговых центров в Англии раскалываются на два враждебных лагеря — на английский и ирландский пролетариат. Средний английский рабочий ненавидит ирландского рабочего как своего конкурента и противопоставляет ему себя как представителя господствующей нации; он тем самым становится орудием аристократов и капиталистов против Ирландии и укрепляет их власть над самим собою. Английский пролетарий проникнут религиозными, социальными и национальными предрассудками по отношению к ирландскому рабочему. Он относится к нему приблизительно так же, как в прежних рабовладельческих штатах американского союза белые рабочие относились к неграм. Ирландцы расплачиваются тою же монетой и с процентами. Ирландец видит в английском рабочем одновременно и участника, и тупое орудие английского господства над Ирландией. В этом антагонизме, искусственно поддерживаемом прессой, духовенством, юмористическими журналами — словом, всеми средствами, имеющимися в распоряжении господствующих классов, коренится бессилие английского рабочего класса, несмотря на его организованность.

Это зло, по словам Маркса, перекинулось и через океан. Антагонизм между англичанами и ирландцами мешает всякому искреннему и серьезному сотрудничеству между английским и американским пролетариатом. Если важнейшей задачей Интернационала является ускорение социальной революции в Англии, как мировой столице капитала, то единственное средство для такого ускорения — независимость Ирландии. Интернационал должен повсюду открыто становиться на сторону Ирландии, и обязанность генерального совета — в частности, пробуждать в английском рабочем классе сознание, что национальное освобождение Ирландии для них не только вопрос отвлеченной справедливости и дело гуманности, а первое условие его собственной социальной эмансипации.

Этой задаче Маркс остался верен и в следующие затем годы; как в польском вопросе, который со времени женевского конгресса исчез с программы Интернационала, он видел рычаг для ниспровержения русского, так ирландский вопрос был для него рычагом для ниспровержения английского мирового господства. Он не поколебался в своей позиции и тогда, когда «интриганты» среди рабочих, которые хотели пройти в ближайший парламент — он причислял к ним также и Оджера, прежнего председателя генерального совета, — увидали в этом предлог для того, чтобы примкнуть к буржуазным либералам. Гладстон использовал ирландский вопрос, который стал тогда животрепещущим, в качестве избирательного лозунга, чтобы снова стать у кормила власти. Генеральный совет отправил петицию к английскому правительству — конечно, совершенно безрезультатную — с протестом против казни троих осужденных в Манчестере фениев, как против судебного убийства, и организовал в Лондоне ряд публичных митингов для защиты прав Ирландии.

Вызвав этим неудовольствие английского правительства, генеральный совет вместе с тем навлек на Интернационал удар со стороны французского правительства. Бонапарт в течение трех лет спокойно следил за развитием Союза, чтобы пугать им строптивую буржуазию; когда французские члены Интернационала организовали бюро в Париже, они послали об этом извещение парижскому префекту полиции и министру внутренних дел, но не получили ответа ни от того ни от другого. При этом, конечно, не обошлось без мелких препирательств и преследований. Когда акты женевского конгресса посланы были генеральному совету через одного швейцарского уроженца, натурализованного в Англии — из боязни черного кабинета бонапартовской почты, — то полиция на французской границе выкрала их у посланного, и французское правительство было глухо к жалобам на это генерального совета. Но министерство иностранных дел в Лондоне заставило французов услышать, и французской полиции пришлось вернуть похищенное. В другом случае отличился вице-император Руэ, когда соглашался разрешить к печати манифест, прочитанный французскими членами на женевском конгрессе, только при том условии, что «в него будет внесено несколько слов благодарности императору за то, что он так много сделал для рабочих». Это было отклонено, хотя французские члены крайне остерегались раздражать притаившееся чудовище и поэтому были даже в подозрении у буржуазных радикалов, видевших в них скрытых бонапартистов.

Не установлено, действительно ли они вследствие этого дали себя настолько сбить с толку, что приняли участие в нескольких несмелых манифестациях буржуазных радикалов против империи, как утверждают некоторые французские писатели. Основания, которые привели Бонапарта к открытому разрыву с рабочим классом, лежали, во всяком случае, глубже. Стачечное движение, вызванное опустошительным кризисом 1866 г., приняло беспокоившие его размеры; затем парижские рабочие под влиянием Интернационала обменялись мирными декларациями с берлинскими рабочими, а в то время, весною 1867 г., угрожала разразиться война с северногерманским Союзом из-за люксембургской торговли; и, наконец, французская буржуазия подняла столь оглушающий крик, требуя «мести за Садову», что в тюильрийском дворце возникла чертовски разумная мысль заткнуть рот крикунам «либеральными» уступками.

При таких обстоятельствах Бонапарт считал, что уложит несколько мух одним взмахом, возбудив преследование против парижского бюро Интернационала под предлогом, будто там обнаружен центр фенианского заговора. У членов бюро сделали внезапные ночные обыски, но не нашли ни малейших следов какого-либо тайного заговора. Чтобы удар впустую не вызвал слишком большого скандала, осталось только привлечь парижское бюро к судебной ответственности за то, что оно функционирует, не имея разрешения, необходимого для общества, в котором имеется более двадцати членов. Обвинение было предъявлено 6 и 20 марта против пятнадцати членов Интернационала; суд приговорил каждого из них к уплате 100 франков и сделал постановление о закрытии парижского бюро. Высшие инстанции утвердили приговор.

Но еще до того началось новое дело. Обвинители и суд отнеслись к обвиняемым крайне мягко, и от имени всех Толэн защищал себя и других в очень умеренном тоне. Но спустя два дня после первого разбирательства, 8 марта, образовалось новое бюро, и эта явная насмешка похоронила последние иллюзии Бонапарта. Члены нового бюро предстали пред судом 22 мая и были приговорены к трем месяцам тюрьмы каждый после блестящей и резкой речи Варлэна. Таким образом, империя вступила в открытую вражду с Интернационалом, и французская его секция почерпнула новую силу из этого окончательного и явного разрыва с декабрьским палачом.

И с бельгийским правительством Интернационал тоже вступил в резкое столкновение. Владельцы угольных копей в Шарлеруа довели своих нищенски оплачиваемых рабочих до мятежа постоянными притеснениями, а потом выпустили вооруженную силу против невооруженной толпы. Среди общего панического ужаса бельгийская секция Интернационала взяла жестоко преследуемых рабочих под свою защиту, стала разоблачать в печати и на публичных собраниях их печальное положение, оказывала поддержку семьям павших и раненых и обеспечила заключенным судебную защиту, благодаря которой они были оправданы присяжными.

Министр юстиции де Бара отомстил за это тем, что в заседании бельгийской палаты разразился дикой руганью Интернационала и угрожал ему насильственными мерами, и в частности запрещением его ближайшего конгресса, который должен был собраться в Брюсселе. Но члены Интернационала не растерялись от нападок и ответили письмом, заявив, что не дадут власти над собой никакому человеку — как не дадут бочке с водкой командовать собою, и что ближайший конгресс состоится в Брюсселе, как бы к этому ни относился министр юстиции.

Швейцария и Германия

Самым действительным рычагом великого подъема Интернационала за эти годы было общее стачечное движение, вызванное во всех более или менее развитых капиталистических странах кризисом 1866 г.

Генеральный совет нигде и никогда не вызывал стачечное движение; но если оно где-нибудь возникало, то он содействовал советами и делом победе рабочих, мобилизуя интернациональную солидарность пролетариата. Он выбивал из рук капиталистов удобное оружие, состоявшее в обессиливании бастующих рабочих ввозом иностранных рабочих сил; из среды несознательных войск врага он вербовал себе самоотверженных союзников, разъясняя рабочим каждой страны, куда только проникало его влияние, что в их собственных интересах оказать поддержку их заграничным классовым товарищам, ведущим борьбу за повышение заработной платы.

Эта деятельность Интернационала оказалась чрезвычайно успешной и создала ему в Европе репутацию, которая даже превышала действительно приобретенную им мощь. Тогдашний буржуазный мир, не желая понимать или даже действительно не понимая, что распространяющиеся стачки коренятся в бедственном положении рабочего класса, искал их причины в тайных происках Интернационала. Эти происки представлялись буржуазии исчадием ада, и при каждой стачке они пытались одолеть их. Каждая большая стачка превращалась в борьбу за существование Интернационала, и из каждой такой борьбы Интернационал выходил с вновь закаленными силами.

Типичными явлениями этого рода были стачка строительных рабочих, разразившаяся весною 1868 г. в Женеве, и стачка рабочих шелковых и ленточных изделий, происшедшая осенью того же года в Базеле и тянувшаяся до следующей весны. В Женеве строительные рабочие начали борьбу, требуя повышения заработной платы и сокращения рабочего дня; но хозяева поставили условием соглашения выступление рабочих из Интернационала. Бастующие рабочие сразу отвергли это предложение, и благодаря помощи, оказанной им генеральным советом из Англии, Франции и других стран, смогли настоять на своих первоначальных требованиях. Еще легкомысленнее поступили самонадеянные капиталисты в Базеле, где рабочим одной ленточной фабрики без всякого повода отказали в нескольких праздничных часах, на которые они, по старинному обычаю, имели право в последний день осенней ярмарки. «Кто не подчинится, — грозили им, — вылетит вон». Часть рабочих не повиновалась, и на следующий день, нарушая правило двухнедельного предупреждения о расчете, их при помощи полиции не впустили на фабрику. Этот грубый вызов подхлестнул рабочих Базеля, и завязалась на много месяцев борьба, которая дошла наконец до того, что Большой совет пытался запугать рабочих военными мерами и чем-то вроде осадного положения.

Как вскоре оказалось, целью этой глупой травли рабочих в Базеле было уничтожение Интернационала. Капиталисты не остановились для достижения этой цели ни пред жестокими средствами, отказывая потерявшим работу рабочим в квартирах, закрывая им кредит у булочников, мясников и мелочных торговцев, ни пред такими комичными выходками, как посылка эмиссара в Лондон для расследования, каковы денежные средства генерального совета. «Если бы эти правоверные христиане жили в первые века христианства, они бы прежде всего стали наводить справки о банковых кредитах апостола Павла в Риме» — так шутил Маркс по поводу того, что «Таймс» сравнила секции Интернационала с первыми христианскими общинами. Но базельские рабочие твердо держались за Интернационал и отпраздновали свою победу большим шествием по рыночной площади, когда капиталисты наконец сдались. Они тоже получили щедрую поддержку из других стран. Волны, поднятые этой стачкой, докатились до Соединенных Штатов, где Интернационал тоже начал становиться на твердую почву: Ф. А. Зорге, эмигрант 1848 г., сделавшийся учителем музыки, занял в Нью-Йорке такое же положение, какое занимал Беккер в Женеве.

Прежде всего стачечное движение Интернационала проложило себе путь и в Германию, где до того существовали только разрозненные секции. Всеобщий германский рабочий союз, после долгой борьбы и хаоса, выработался наконец в превосходную организацию и продолжал успешно развиваться, в особенности после того, как его члены постановили избрать Швейцера своим признанным вождем. Швейцер был также депутатом от Эльберфельд-Бармена в северогерманском рейхстаге, где его старый противник Либкнехт был представителем саксонского избирательного округа Штольберг-Шнееберг. Они сразу же столкнулись из-за разногласия по национальному вопросу; Швейцер становился, в смысле Маркса и Энгельса, на почву, созданную битвой при Кённигтреце; Либкнехт же боролся с северогерманским союзом, считая его порождением беззакония и злодейства, которое прежде всего необходимо было разрушить, даже временно отодвинув на второй план, если нужно, социальные задачи.

Либкнехт содействовал осенью 1866 г. возникновению саксонской народной партии с радикально-демократической, но еще не социалистической программой и с начала 1868 г. начал издавать в Лейпциге «Демократический еженедельник» в качестве ее органа. Народная партия состояла преимущественно из представителей саксонского рабочего класса; этим она выгодно отличалась от немецкой народной партии, в которой, наряду с горсточкой честных идеологов типа Иоанна Якоби, находились франкфуртские демократы-биржевики, швабские республиканцы и нравственно возмущенные борцы против того наглого нарушения права, которое учинил Бисмарк изгнанием некоторых средних и малых владетельных государей. В гораздо более добрососедских отношениях саксонская народная партия состояла с союзом немецких рабочих союзов, основанном прогрессивной буржуазией при первом выступлении Лассаля для противодействия его агитации; но именно в борьбе с лассалевцами этот союз повернул влево, в особенности после того, как Август Бебель, в лице которого Либкнехт нашел верного боевого товарища, был избран председателем союза.

В первом же номере «Демократический еженедельник» указывал на Швейцера, как на человека, к которому повернулись спиной все передовые борцы за социал-демократическое дело. Это сделалось тем временем устарелой басней: когда за три года до того Швейцеру отказали в сотрудничестве Маркс и Энгельс, это ни на минуту не помешало ему руководить немецким рабочим движением хотя и в духе Лассаля, но без сектантства, рабски цепляющегося за каждое слово Лассаля. Так, он раньше Либкнехта и основательнее его старался разъяснять немецким рабочим первый том «Капитала», и в апреле 1868 г. он лично обратился к Марксу, чтобы спросить у него совета по поводу предполагавшегося в Пруссии понижения пошлин на железо.

Уже как секретарь-корреспондент генерального совета для Германии, Маркс не мог уклониться от ответа на вопрос, который ставил ему представитель рабочих в парламенте, избранный крупным промышленным округом. Но Маркс вообще существенно изменил свой взгляд на деятельность Швейцера. Хотя он следил за нею лишь издали, но видел, с каким «безусловным пониманием и энергией» Швейцер выступает в рабочем движении; на заседаниях генерального совета Маркс говорил о нем как о человеке своей партии, не упоминая никогда о пунктах разногласия.

Такие пункты разногласия продолжали существовать по-прежнему. Маркс и Энгельс не преодолели даже личного недоверия к Швейцеру; хотя они более не подозревали его в сношениях с Бисмарком, но полагали, что его сближение с Марксом имеет целью взять верх над Либкнехтом; они не могли отделаться от мысли, что общегерманский рабочий союз — «секта» и Швейцер прежде всего желает иметь «свое собственное рабочее движение». Но все же они признавали, что политика Швейцера гораздо более обдуманная, чем политика Либкнехта.

Маркс считал Швейцера, безусловно, самым интеллигентным и самым энергичным из всех тогдашних руководителей рабочего движения в Германии и полагал, что только благодаря ему Либкнехт вынужден был вспомнить, что существует независимое от мелкобуржуазного демократического движения рабочее движение. Таково же было и мнение Энгельса; он говорил, что «этот малый» гораздо яснее, чем все другие, представляет себе общее политическое положение и отношение к другим партиям и лучше излагает свои мысли. «Он назвал все старые партии, враждебные нам, однородной реакционной массой, говоря, что различия между отдельными течениями едва ли имеют какое-либо значение. Хотя он признает, что 1866 г. и его последствия разрушили крапивное царство, расшатали принцип легитимитета, сокрушили реакцию и подняли народ, но вместе с тем он выступает — теперь — и против других последствий, как податной гнет и т. п., и держится по отношению к Бисмарку гораздо „корректнее“, как говорят берлинцы, чем, например, Либкнехт по отношению к бывшим владетельным князьям». В другом случае Энгельс сказал о тактике Либкнехта, что ему до смерти надоели еженедельные наставления о том, что «нельзя делать революцию до тех пор, пока союзный сейм не восстановит слепого вельфа и честного гессенского курфюрста и жестоко, но справедливо не отомстит безбожному Бисмарку». Это было сказано в раздражении и с некоторым преувеличением, но заключало и много правды.

Маркс говорил позднее, что до того верили, будто христианское мифотворчество в эпоху Римской империи было возможным только потому, что не было книгопечатания. На самом деле происходит как раз обратное. Пресса и телеграф, в одно мгновение распространяющие по всему свету свои выдумки, фабрикуют гораздо более мифов (а буржуазное стадо верит им и распространяет эти выдумки) в один день, чем прежде возникало в течение целого столетия. Особенно убедительным примером этого является сказка, в которую в течение десятилетий верили — и притом не только буржуазное стадо, — будто Швейцер хотел предать рабочее движение Бисмарку, и уже только потом Либкнехт и Бебель вновь дали ему надлежащий ход.

Дело обстояло как раз наоборот. Швейцер занимал принципиальную социалистическую позицию, в то время как «Демократический еженедельник» заигрывал с сепаратистами, сторонниками бывших владетельных князей, и с либеральными взяточниками в Вене, и его тактика не может быть никак оправдана с социалистической точки зрения. Бебель доказывает в своих «Воспоминаниях», что тогда признавалась желательной победа Австрии над Пруссией, так как революция могла легче удасться в более слабом изнутри государстве, как Австрия, чем во внутренне более сильной Пруссии. Но это объяснение придумано потом, и, каковым бы его ни считать, в тогдашней литературе нет никаких следов его.

Несмотря на свою личную дружбу с Либкнехтом и на свое личное недоверие к Швейцеру, Маркс считался с истинным положением вещей. Он ответил на запрос Швейцера о понижении пошлин на железо в очень сдержанной внешней форме, но по существу исчерпывающим образом. Тогда Швейцер осуществил то намерение, которое созрело у него еще три года назад, и предложил общему собранию Всеобщего германского рабочего союза, которое заседало в Гамбурге в конце августа 1868 г., присоединиться к Интернационалу. В силу существовавших тогда союзных законов об обществах присоединение не могло быть официальным, а заключалось в выражении солидарности и симпатий. Маркс был приглашен на это общее собрание в качестве почетного гостя, которому хотели принести благодарность от лица немецких рабочих за его научный труд. На предварительный запрос Швейцера Маркс ответил согласием, но все же не приехал в Гамбург, как настоятельно ни просил его Швейцер.

В своем благодарственном письме за «почетное предложение» Маркс ссылался на подготовительные работы генерального совета к брюссельскому конгрессу как на препятствие к его приезду, но отметил «с радостью», что программа общего собрания содержит вопросы, составляющие действительно исходные пункты всякого серьезного рабочего движения: агитацию за полную политическую свободу, за установленную законом продолжительность рабочего дня и планомерную интернациональную кооперацию рабочего класса. Но если Маркс писал Энгельсу, что в этом письме он поздравлял лассалевцев с тем, что они отказались от программы Лассаля, то, в сущности, трудно сказать, что имел бы Лассаль против этих трех пунктов программы.

Но действительный разрыв с традициями Лассаля заключался в поведении самого Швейцера на гамбургском общем собрании, когда, несмотря на горячее противодействие и в конце концов только тем, что он поставил вопрос о доверии, он добился разрешения для себя и для своего товарища по рейхстагу Фриче созвать в конце сентября общегерманский рабочий конгресс в Берлине, чтобы создать широкую организацию рабочего класса с целью забастовок. Швейцер вынес хороший урок из европейского забастовочного движения; он не переоценивал его, но прекрасно понимал, что рабочая партия, которая желает остаться на высоте своих задач, не должна допускать, чтобы стачки, возникающие со стихийной силой, протекали беспорядочным образом. Он стоял поэтому за организацию профессиональных союзов, но ошибался относительно условий их жизненности: он хотел придать им такой же выдержанно строгий строй как общегерманскому рабочему союзу, с тем чтобы они были как бы подчиненным ему вспомогательным войском.

Маркс тщетно предостерегал его от этой большой ошибки. Из переписки между ними дошли все письма Швейцера, из писем же Маркса сохранилось только одно от 13 октября 1868 г., по-видимому важнейшее из всех. Безукоризненное по форме, по искренней любезности к Швейцеру, письмо Маркса высказывает весьма существенные возражения против проектируемой Швейцером организации профессиональных сою зов; но впечатление от его критики ослабляется тем, что Маркс называет основанный Лассалем союз «сектою», которой нужно примириться с тем, что она вольется в классовое движение. В своем ответном письме, последнем написанном им Марксу, Швейцер справедливо указал, что он всегда стремился идти в ногу с европейским рабочим движением.

Через несколько дней после гамбургского общего собрания состоялось в Нюрнберге собрание союза германских рабочих союзов. И этот союз тоже понял знамения времени; большинством голосов он принял основные положения Интернационала в свою политическую программу и избрал «Демократический еженедельник» органом союза; после этого меньшинство союза исчезло навсегда. Затем большинство отклонило предложение основать рабочие кассы страхования старости под надзором государства; оно высказалось в пользу организации профессиональных союзов, которые, как это доказал опыт, лучше всего умеют оказывать поддержку престарелым и больным рабочим и странствующим ремесленникам. Этот довод был слабее указания на борьбу между капиталом и трудом, которая вспыхивала в стачках. И присоединение к Интернационалу мотивировалось в Гамбурге общностью интересов всех рабочих партий, а в Нюрнберге этот вопрос не был поставлен так резко. Уже несколько недель спустя «Демократический еженедельник» сообщил жирным шрифтом о том, что немецкая народная партия на конференции в Штутгарте постановила примкнуть к нюрнбергской программе.

Все же между общегерманским рабочим союзом и союзом немецких рабочих союзов произошло сближение, и Маркс тогда честно старался объединить немецкое рабочее движение, выступив беспристрастным посредником между Либкнехтом и Швейцером. Однако это ему не удалось. Нюрнбергские союзы, под разными несостоятельными предлогами, отказывались послать своих делегатов на профессиональный конгресс, созванный Швейцером и Фриче в Берлине. Все же конгресс оказался довольно многолюдным и привел к учреждению ряда «рабочих организаций»; они объединялись союзом рабочих организаций, во главе которого фактически стал Швейцер.

Нюрнбергские союзы, с своей стороны, на основании устава, выработанного Бебелем и ближе отвечавшего жизненным условиям профессионального движения, чем устав Швейцера, основали — названное слишком торжественным именем — «интернациональное профессиональное товарищество»; затем они несколько раз пытались объединиться и даже слиться с другим направлением, но каждый раз получали резкий отказ. Им возражали, что они первые нарушили единство и потому могут избавить себя от попытки восстановить нарушенное ими же единство предложением соглашения; если они действительно стремятся к единению, пусть входят в существующий уже союз рабочих организаций и проводят внутри его те изменения, которые считают желательными.

Не имея возможности помешать расколу внутри немецкого рабочего движения, Маркс старался обеспечить присоединение обоих его течений к Интернационалу. Ему пришла в голову мысль, ввиду того, что общество пока только очерчивало свое главное поле действия — всюду еще пока очень слабо — перенести пребывание генерального совета на следующий год в Женеву. Этому намерению Маркса содействовало также раздражение против французской секции в Лондоне, которая, несмотря на свою немногочисленность, всегда подымала сильный шум и причинила Интернационалу ряд неприятностей выражением сочувствия комедианту Пиату за проповедь убийства Бонапарта. Она также немало шумела, возмущаясь «диктатурой» генерального совета, так как он по мере сил противодействовал ее выходкам, и готовила жалобу на него для брюссельского конгресса.

К счастью, Энгельс настоятельно отсоветовал Марксу предпринять этот смелый шаг. Из-за нескольких ослов не следует, доказывал он, передавать дело людям, у которых хотя и добрые намерения и даже верное чутье, но нет умения руководить движением. Чем внушительнее становилось это движение, захватывая и Германию, тем более Маркс должен держать в своих руках. И вскоре обнаружилось именно в Женеве, что добрые намерения и одно только чутье сами по себе недостаточны.

Агитация Бакунина

Третий конгресс Интернационала заседал с 6 до 13 сентября 1868 г. в Брюсселе.

Он был многолюднее, чем какой-либо из прежних или позднейших конгрессов, но носил ярко выраженный местный характер; более половины его членов были бельгийцы. Около одной пятой составляли французы. Среди одиннадцати английских делегатов было шесть представителей генерального совета; вместе с Эккариусом, Юнгом, Лесснером также и тред-юнионист Люкрафт. Швейцарцев было восемь, немцев всего-навсего три, и среди них Мозес Гесс от кёльнской секции. Швейцер, получивший официальное приглашение на конгресс, не мог приехать вследствие совпадения конгресса с несколькими судебными сроками, но письменно известил о солидарности общегерманского рабочего союза с целями Интернационала; формальному присоединению к Интернационалу препятствовали немецкие законы о союзах и обществах. Италия и Испания прислали по одному представителю.

В заседаниях конгресса ясно сказалась жизненность Интернационала, возросшая на четвертый год его существования. Противодействие, которое проявляли прудонисты в Женеве и Лозанне по отношению к профессиональным союзам и стачкам, сменилось почти противоположным отношением. Они провели еще только чисто академическую резолюцию о «меновых банках» и о «бесплатном кредите», хотя Эккариус указывал, ссылаясь на опыт Англии, на практическую неосуществимость этих прудонистских целебных средств, а Гесс доказывал теоретическую несостоятельность их ссылкой на книгу, написанную Марксом против Прудона за двадцать лет до того.

Зато они потерпели полное поражение по вопросу о собственности. По предложению де Пепэ была принята большая резолюция с подробной мотивировкой, которая указывала, что в правильно организованном обществе каменоломни, угольные копи и другие рудники, а также железные дороги должны принадлежать всем сообща, то есть вновь образованному, построенному на началах справедливости государству, и что эксплуатацию их следует до того передать товариществам рабочих, с необходимыми гарантиями соблюдения общих интересов. Точно так же и сельскохозяйственные земли, а также леса должны быть, с соблюдением тех же гарантий, переданы в общегосударственную собственность и предоставлены для эксплуатации обществам земледельцев. Наконец, каналы, проезжие дороги, телеграфы, словом, все средства сообщения должны остаться общим достоянием общества. Своим горячим протестом против этого «грубого коммунизма» французы достигли только того, что решено было еще раз обсудить этот вопрос на ближайшем конгрессе; местом для него был избран Базель.

Маркс, по его собственному заявлению, не принимал никакого участия в составлении резолюций, принятых в Брюсселе; но он не был недоволен ходом конгресса. Не только потому, что там, как в Гамбурге и Нюрнберге, ему была выражена благодарность рабочего класса за его научный труд — это, конечно, доставило ему большое удовлетворение и в личном смысле, и в интересах дела, — но и потому, что все обвинения со стороны французской секции в Лондоне против генерального совета были отвергнуты конгрессом. Он признал лишь «тупоумием» постановление конгресса, возбужденное еще в Женеве, о том, чтобы противодействовать угрозам войны общим прекращением работ, или стачкой народов. Менее всего он мог возражать против того, что конгресс постановил окончательно порвать с Лигой мира и свободы, которая вскоре после этого созвала свой второй конгресс в Берне. Она предложила Интернационалу вступить с нею в союз, но получила в Брюсселе сухой ответ, что у нее нет разумных оснований для самостоятельного существования и ей следует просто советовать своим членам вступать в секции Интернационала.

Сторонником этого союза был в особенности Михаил Бакунин, который присутствовал уже на первом конгрессе Лиги свободы и мира в Женеве и вступил в Интернационал за несколько месяцев до брюссельского конгресса. После отклонения предложения о заключении союза Бакунин пытался склонить Лигу свободы и мира к принятию программы, которая имела бы целью разрушить все государства и создать на их обломках федерации свободных производственных ассоциаций всех стран. Он, однако, остался в меньшинстве, среди которого оказался также Иоганн Филипп Беккер. Вместе с ним Бакунин учредил Интернациональный союз социалистической демократии; входя полностью в Интернационал, он ставил себе, однако, в качестве особой задачи изучение политических и философских вопросов на основе великого принципа всеобщего нравственного равенства всех человеческих существ на земле.

Уже в сентябрьской книжке «Вестника» Беккер извещал об этом союзе, цель которого — создавать секции Интернационала в Италии, Франции, Испании и вообще повсюду, куда только проникает его влияние. Но лишь четверть года спустя, 15 декабря 1868 г., Беккер обратился к генеральному совету с просьбой о принятии союза в Интернационал, после того как такая же просьба была отклонена бельгийским и французским федеральными советами. Неделю спустя, 22 сентября, Бакунин писал из Женевы Марксу: «Мой старый друг! Более чем когда-либо я теперь понимаю, насколько ты прав, когда идешь по великому пути экономической революции и призываешь нас ступить на нее, презирая тех, которые блуждают по окольным дорожкам частью национальных, частью чисто политических затей. Теперь я делаю то, что ты делаешь уже в течение двадцати лет. После торжественного публичного разрыва с буржуазией на бернском конгрессе я не признаю никакого другого общества, никакого другого мира, кроме мира рабочих. Мое отечество теперь Интернационал, к числу наиболее выдающихся учредителей которого ты принадлежишь. Таким образом, дорогой друг, я твой ученик и горжусь этим. Вот какова моя позиция и мои воззрения». Нет никаких оснований сомневаться в искренности этих уверений.

Отношения между ними двумя быстрее и глубже всего определяются сравнением, которое сделал Бакунин несколько лет спустя, уже во время ожесточенной борьбы с Марксом, между Марксом и Прудоном. Он говорил тогда: «Маркс весьма серьезный и глубокий экономический мыслитель. Его огромное преимущество перед Прудоном в том, что он действительно материалист. Прудон, несмотря на все свои усилия освободиться от традиций классического идеализма, тем не менее оставался всю жизнь неисправимым идеалистом; он подпадал под влияние то Библии, то римского права, как я говорил ему за два месяца до его смерти, и всегда был метафизиком до ногтей. Его великое несчастье было в том, что он никогда не изучал естественных наук и не усвоил себе их метода. Он обладал некоторым чутьем, которое порою указывало ему мельком правильный путь; но, увлекаемый плохими или идеалистическими привычками своего духа, он всегда снова впадал в старые ошибки. Вследствие этого Прудон являл собою постоянное противоречие; он мощный гений, революционный мыслитель и всегда ополчался против иллюзий идеализма, но ему никогда не удавалось победить их». Так Бакунин говорил о Прудоне.

В непосредственной связи с этим он следующим образом изображал характер Маркса, каким он ему представлялся. «Маркс как мыслитель стоит на верном пути. Он установил — это его основное положение, — что все религиозные, политические и правовые явления в истории являются не причиной, а следствием экономического развития. Это великая и плодотворная мысль, которая, впрочем, не принадлежит исключительно Марксу; она возникала до него у многих других и частью была высказана другими; но ему принадлежит честь научного ее развития, а также то, что он положил ее в основу всей своей экономической системы. С другой стороны, Прудон гораздо лучше понимал и чувствовал свободу, чем Маркс; Прудон обладал настоящим инстинктом революционера, когда не увлекался теориями и фантазиями. Он почитал сатану и проповедовал анархию. Вполне возможно, что Маркс подымется до еще более разумной системы свободы, чем система Прудона, но он лишен стихийности Прудона. Как немец и как еврей, он с головы до пят сторонник власти». Такова бакунинская характеристика Маркса.

По отношению к себе самому Бакунин делал из этого сравнения тот вывод, что именно он осуществил высшее единство этих двух систем тем, что развил анархическую систему Прудона и освободил ее от всех доктринерских, идеалистических и метафизических придатков, положил в основу ее материализм в науке и социальную экономию в истории. Но это был огромный самообман со стороны Бакунина. Он пошел гораздо дальше Прудона, обладая большим, чем он, европейским образованием, и гораздо лучше понял Маркса, чем понимал его Прудон. Но он не прошел так основательно школу немецкой философии и не изучил так подробно, как Маркс, классовую борьбу западноевропейских народов. И прежде всего незнание политической экономии было для него еще более роковым, чем для Прудона незнакомство с естественными науками. Этот пробел в образовании Бакунина не уменьшался от того, что очень почетным для него образом объяснялся пребыванием в течение долгого ряда лучших его лет в саксонских, австрийских, русских тюрьмах и в сибирских ледяных пустынях.

«Воплощенный сатана» — в этом состояла и его сила и его слабость. То, что он понимал под этим своим любимым выражением, раскрыл нам знаменитый русский критик Белинский в прекрасных и метких словах: «Михаил во многом виновен и грешен, но в нем есть нечто такое, что перевешивает все его недостатки, — это вечно действенное начало, которое живет в глубине его духа». Бакунин был насквозь революционной натурой и обладал, подобно Марксу и Лассалю, талантом заставлять людей прислушиваться к его голосу. Для бедного эмигранта, не имевшего ничего, кроме своего ума и воли, было большим подвигом завязать первые нити интернационального рабочего движения в целом ряде европейских стран, в Испании, Италии и России. Однако стоит только назвать эти страны, чтобы сразу натолкнуться на глубокое различие между Бакуниным и Марксом. Оба они верили в быстрое наступление революции, но, в то время как Маркс, изучавший в Англии, Франции и Германии положение пролетариата в крупной промышленности, видел именно в нем зародыш революционной армии, Бакунин рассчитывал, напротив того, на воинствующую толпу деклассированной молодежи, на крестьянские массы и даже на босяцкий пролетариат. Хотя он ясно сознавал, что Маркс стоит выше его как научный мыслитель, но в своей деятельности всегда впадал в ошибку, свойственную «революционерам прежнего поколения». Он, однако, мирился со своей судьбой, считая, что хотя наука и является компасом жизни, но все же она еще не есть сама жизнь, а только жизнь творит действительность.

Нелепо и к тому же несправедливо относительно и Бакунина и Маркса судить об их отношениях только по тому непримиримому разладу, которым закончились эти отношения. Политически и особенно психологически гораздо увлекательнее проследить, как в течение тридцати лет они постоянно то тяготели друг к другу, то становились во враждебные отношения. Оба начали с младогегельянства: Бакунин принадлежал к крестникам «Немецко-французских ежегодников». При разрыве между его старым покровителем Руге и Марксом он примкнул к последнему. Но когда он затем в Брюсселе увидел, что, собственно, Маркс понимает под коммунистической пропагандой, то пришел в ужас и несколько месяцев спустя стал увлекаться авантюристским добровольческим походом Гервега в Германию, а потом понял глупость своего увлечения и открыто в ней признался.

Сейчас же после того, летом 1848 г., «Новая рейнская газета» обвинила Бакунина в том, что он агент русского правительства, но тотчас же признала свою ошибку, в которую была введена двумя полученными из различных источников известиями, и опровергла это утверждение, вполне удовлетворив Бакунина характером своего опровержения. При встрече в Берлине Маркс и Бакунин возобновили свою старую дружбу, и «Новая рейнская газета» энергично выступила за Бакунина, когда его высылали из Пруссии. Вслед за тем газета подвергла строгой критике его панславистскую агитацию, но предпослала этому заверение, что «Бакунин наш друг», что он действует из демократических соображений и его заблуждения в славянском вопросе вполне простительные. К тому же Энгельс, который был автором этой статьи, ошибался в своем главном возражении Бакунину: славянские народности Австрии имели все же историческую будущность, в которой им отказывал Энгельс. Революционное участие Бакунина в дрезденском майском восстании Маркс и Энгельс признали раньше и горячее, чем кто-либо.

Во время бегства из Дрездена Бакунин был арестован и приговорен к смертной казни сначала саксонским, а затем австрийским военным судом; затем «в виде милости» казнь в обоих случаях была заменена пожизненной каторгой; наконец, он был выдан России, где провел целый ряд лет в страшных страданиях в Петропавловской крепости. В это время один сумасшедший урквартист опять выдвинул против Бакунина в газете «Морнинг адвертайзер» обвинение, что он агент русского правительства, и утверждал, будто он не содержится в тюрьме. Против этого в той же газете, наряду с Герценом, Маццини и Руге, протестовал и Маркс. По несчастной случайности, клеветник Бакунина также носил фамилию Маркс; и это было известно в тесном кругу, хотя этот джентльмен упорно уклонялся, когда ему предлагали назвать себя в печати. Этим совпадением имен и воспользовался тогда поддельный революционер Герцен для недостойной интриги. Когда Бакунин, высланный в 1857 г. из Петропавловской крепости в Сибирь, бежал оттуда в 1861 г. и затем через Японию и Америку пробрался в Лондон, то Герцен рассказал ему, будто Маркс обличал его в английской печати как русского шпиона. Это была первая из тех сплетен, которые создали еще потом много неладов между Бакуниным и Марксом.

Бакунин был оторван от европейской жизни более десяти лет, и потому понятно, что в Лондоне он прежде всего примкнул к русским эмигрантам типа Герцена, с которыми, в сущности, имел мало общего. Даже в своем панславизме, поскольку о нем вообще могла идти речь, Бакунин оставался всегда революционером, в то время как Герцен своей руганью «гнилого Запада» и своим мистическим культом русской крестьянской общины, на самом деле, под маскою мягкосердечного либерализма, играл в руку царизму. Все же Бакунин — и это не говорит против него — поддерживал личные дружественные отношения с Герценом до самой его смерти, помня, как тот помогал ему в тяжелых испытаниях молодости; политическое же прощальное письмо Бакунин написал Герцену уже в 1866 г. Он упрекал Герцена в том, что он желает достичь социального переворота без переворота политического и готов все простить государству, лишь бы оно оставило нетронутой великорусскую сельскую общину, от которой Герцен ожидал спасения не только России и всех славянских земель, но также Европы и всего мира. Бакунин подверг этот фантом уничтожающей критике.

Но после своего бегства из Сибири Бакунин жил сначала в доме Герцена и вследствие этого держался в стороне от Маркса. Тем более характерным для него было то, что он перевел на русский язык Коммунистический манифест и напечатал его в «Колоколе» Герцена.

Во время второго пребывания Бакунина в Лондоне, в то время, когда учреждался Интернационал, Маркс первый сломал лед и пришел к Бакунину. Он имел полное основание заверить его, что не только не взводил на него клеветы, но, скорее, упорно боролся против таковой. Они расстались друзьями. Бакунин восторгался планом Интернационала, а Маркс писал Энгельсу 4 ноября: «Бакунин шлет тебе привет. Он уехал сегодня в Италию, где теперь живет (во Флоренции). Должен сказать, что он мне очень понравился, даже больше, чем раньше… В общем, он один из тех немногих людей, которые пошли вперед, а не отстали в своем развитии за минувшие шестнадцать лет».

Радость, с которой Бакунин приветствовал Интернационал, продолжалась, однако, недолго. Пребывание в Италии пробудило в нем «революционера старого поколения». Он избрал эту страну из-за мягкого климата и потому, что там было дешево жить, тем более что Германия и Франция тогда были для него закрыты, — но также и по некоторым политическим причинам. Он видел в итальянцах естественных союзников славян против австрийского насилия, а геройские подвиги Гарибальди воспламеняли его фантазию уже в Сибири. Они были для него первым доказательством подъема революционной волны. В Италии, когда он туда приехал, оказалась масса тайных политических союзов. Он нашел там также обездоленную интеллигенцию, которая всегда была готова броситься во всякий заговор, крестьянскую массу, постоянно находившуюся на краю голодной смерти, и, наконец, подвижный босяцкий пролетариат — в частности, нищих (лаццарони) Неаполя, куда он вскоре переселился из Флоренции и где прожил несколько лет. Эти классы казались ему самыми подлинными движущими силами революции; но если он видел в Италии страну, в которой социальная революция, быть может, произойдет скорее, чем где-либо, то ему пришлось скоро убедиться, что это ошибка. В Италии преобладала еще пропаганда Маццини, а Маццини был противником социализма; в своих туманных религиозных военных кличах и при своих строго централизаторских тенденциях он боролся только за объединенную буржуазную республику.

В эти годы жизни в Италии революционная агитация Бакунина приняла более определенные формы. При недостаточности теоретического образования, наряду с излишком умственной живости и бурной активностью, Бакунин всегда действовал под влиянием окружающей среды. Религиозно-политический догматизм Маццини обострил в нем атеизм и анархизм, дошедший до отрицания всякого государственного господства. Напротив того, революционные традиции тех классов, которые являлись для него наиболее ценными борцами за всеобщий переворот, сильно повлияли на его склонность к тайным заговорам и к местным восстаниям. Бакунин основал тайный революционно-социалистический союз, сначала только из итальянцев, главным образом для борьбы против «отвратительной буржуазной риторики Маццини и Гарибальди»; вскоре, однако, союз расширился и сделался международным.

В интересах этого тайного союза Бакунин пытался осенью 1867 г., переселившись в Женеву, сначала повлиять на Лигу свободы и мира; когда это ему не удалось, он стал стараться примкнуть к Интернационалу, которым совершенно не интересовался около четырех лет.

Союз социалистической демократии

Маркс все же сохранял дружеские чувства к старому революционеру и противился нападкам, которые направлялись или готовились на Бакунина из непосредственно окружавшей Маркса среды.

Эти нападки исходили от Сигизмунда Боркгейма, честного демократа, который оказывал много услуг Марксу во время столкновения с Фохтом и в нескольких других случаях. Боркгейм имел, однако, две слабости: он считал себя остроумным писателем, не будучи таковым, и он страдал странной ненавистью к русским, нисколько не уступавшей столь же странной ненависти Герцена к немцам.

В первую очередь Боркгейм обрушился на Герцена и порядочно раскостерил его в ряде статей в первых номерах «Демократического еженедельника», в начале 1868 г. Бакунин тогда уже давно порвал с Герценом, но Боркгейм напал и на него, как на «казака» Герцена, и распинал его наряду с Герценом, как «неразрушимое отрицание». Боркгейм прочел у Герцена, что Бакунин за несколько лет до того высказал «замечательное положение»: «Активное отрицание является творческой силой», и спрашивал с возмущением, думают ли это так же солдаты по сю сторону русской границы и не вызывает ли это смеха у тысячи немецких школьников. Боркгейм не подозревал в своей наивности, что крылатое в свое время выражение Бакунина «Радость разрушения — творческая радость» впервые появилось в статье в «Немецком ежегоднике» в то время, когда Бакунин жил в кругу немецких младогегельянцев и вместе с Марксом и Руге был восприемником от купели «Немецко-французского ежегодника».

Понятно, что Маркс смотрел с тайным ужасом на подобные стилистические упражнения и упирался руками и ногами, когда Боркгейм пытался использовать для своей тарабарщины статьи, которые Энгельс напечатал против Бакунина в «Новой рейнской газете», так как эти статьи «удивительно подходили к его намерениям». Маркс требовал, чтобы ни в коем случае не делалось никаких оскорбительных выводов из этих статей, так как Энгельс давнишний личный друг Бакунина. Энгельс тоже запротестовал, и статьи его не были использованы. С своей стороны и Иоганн Филипп Беккер просил Брокгейма не нападать на Бакунина, но получил в ответ «грозное письмо»: Боркгейм, как о том писал Маркс Энгельсу, заявлял со своей «обычной деликатностью», что по-прежнему остается его другом и будет продолжать оказывать ему денежную поддержку (впрочем, очень незначительную), но что отныне политика должна быть исключена из их переписки. При всей своей дружбе к Боркгейму Маркс находил, что его «русофобия» приняла опасные размеры.

Сам он сохранил дружеское отношение к Бакунину даже тогда, когда последний принял участие в конгрессах Лиги свободы и мира. Уже после того, как первый из этих конгрессов состоялся в Женеве, Маркс послал Бакунину экземпляр «Капитала» с надписью и, не получив ни слова благодарности в ответ, осведомился у одного русского эмигранта в Женеве о «своем старом друге Бакунине», хотя с легким сомнением, продолжает ли еще Бакунин быть его другом. Ответом на этот косвенный запрос было письмо Бакунина от 22 декабря; в этом письме Бакунин обещал ступить на боевой путь, по которому Маркс следовал уже в течение двадцати лет.

Но в тот день, когда Бакунин писал письмо Марксу, генеральный совет уже постановил отклонить переданное Беккером предложение принять в Интернационал Союз социалистической демократии. Марксу принадлежала инициатива этого решения. Он знал о существовании этого союза, возвещенного «Вестником», но считал его до того лишь местной женевской организацией, мертворожденной и в общем безопасной; он знал старого Беккера, который любил кружковщину, но был вполне надежным человеком. Теперь же Беккер прислал программу и устав союза и писал при этом, что цель союза — восполнить собою недостаток «идеализма» в Интернационале. Эта претензия вызвала в генеральном совете «большую ярость, — как писал Маркс Энгельсу, — в особенности среди французов», и совет тотчас же постановил отклонить предложение. Марксу было поручено редактировать это постановление. Что он сам был до некоторой степени взволнован этим, показывает письмо, которое он написал 18 декабря «после полуночи» Энгельсу, обращаясь к нему за советом. «На этот раз Боркгейм оказался правым», — прибавил он. Его возмутила не столько программа, сколько устав союза. Программа объявляла союз прежде всего атеистическим; она требовала уничтожения всякого религиозного культа, замены веры научным знанием, божественной справедливости — человеческой. Затем она требовала политического, экономического и социального уравнения классов и полов, причем предлагалось начать с отмены права наследования; далее для всех детей обоего пола, начиная с рождения, одинаковых средств развития, то есть содержания, воспитания, обучения в различных областях науки, промышленности и искусства. Наконец, программа отвергала всякую политическую деятельность, которая не ставила своей прямой и непосредственной задачей победу рабочих над капиталом.

Маркс отозвался весьма нелестно об этой программе. Несколько позднее он назвал ее «винегретом отшлифованных общих мест», «бессмысленной болтовней, набором пустых выпадов, которые имеют претензию на то, чтобы пугать безвкусной импровизацией, рассчитанной лишь на минутный успех». Но в теоретических вопросах Интернационал, по самому своему существу, проявлял сначала большую терпимость; его историческая задача состояла именно в том, чтобы выработать из своей практической деятельности общую программу интернационального пролетариата.

Тем важнее была для Интернационала его организация, как предпосылка всякой успешной практической деятельности. Устав же бакунинского союза пытался роковым образом вторгнуться в эту организацию. Хотя союз и объявил себя ветвью Интернационала, устав которого он принимал, но желал создать свою особую организацию. Учредители его собрались в Женеве в качестве временного центрального комитета. По проекту союза в каждой стране должны были быть учреждены национальные бюро, чтобы создавать местные группы и проводить их в Интернационал. На ежегодных конгрессах Интернационала представители союза, как ветви Интернационала, желали устраивать свои публичные заседания в особом помещении.

Энгельс тотчас же решил, что это недопустимо. Создалось бы два генеральных совета и два конгресса. При первом же случае у практического генерального совета в Лондоне вышло бы столкновение с «идеалистическим» генеральным советом в Женеве. В остальном Энгельс советовал действовать хладнокровно: резкое выступление возбудило бы ненужным образом весьма многочисленных среди рабочих (в особенности в Швейцарии) филистеров по духу и повредило бы Интернационалу. Нужно ответить этим людям спокойным, но решительным отказом, сказав им, что они избрали специальную область, и нужно подождать, пока выяснится, чего они в ней достигнут; пока же ничто не препятствует тому, чтобы члены одной ассоциации были также и членами другой. Относительно теоретической программы союза Энгельс тоже нашел, что никогда не читал ничего более жалкого. Бакунин, по-видимому, сделался «совершенным ослом». Это выражение не означало, впрочем, особой враждебности к Бакунину — Маркс точно так же ругал в письмах своего преданного друга Беккера «старым путаником»; Маркс и Энгельс очень щедро награждали знакомых такими почетными титулами в своих интимных письмах.

Маркс тем временем успокоился и так формулировал постановление генерального совета, отклонявшее принятие союза в состав Интернационала, что ничего нельзя было возразить ни против формы, ни против содержания ответа. Небольшой выпад против Беккера содержался лишь в указании на то, что вопрос этот был уже предрешен некоторыми из учредителей союза, когда они, в качестве членов Интернационала, соучаствовали в решении брюссельского конгресса отклонить слияние Интернационала с Лигой свободы и мира. По существу, мотивировка отказа заключалась в том, что существование второй международной корпорации, действующей как внутри Интернационала, так и вне его, неизбежно привело бы к разрушению организации самого Интернационала.

Весьма неправдоподобно утверждение, что Беккер пришел в ярость от этого постановления. Более похоже на правду указание Бакунина, что Беккер был с самого начала против отдельного союза, но подчинился большинству членов тайного союза, стоявших за учреждение его; он хотя и желал сохранить этот тайный союз, члены которого должны были действовать внутри Интернационала и в духе его, но считал желательным непременное вступление их в Интернационал во избежание всякого соперничества. Женевский центральный комитет союза ответил на отрицательное постановление генерального совета новым предложением превратить секции союза в секции Интернационала, в случае если генеральный совет признает его теоретическую программу.

Тем временем Маркс получил встречное письмо Бакунина от 22 декабря; но его подозрительность была уже настолько возбуждена, что он не обратил внимания на этот «сентиментальный подход». Точно так же и новое предложение союза вызвало у него недоверие, но он не поддался ему и ответил исключительно по существу. По его предложению генеральный совет постановил 9 марта 1869 г., что в его задачи не входит одобрение или неодобрение теоретических программ отдельных рабочих партий. Рабочий класс находится на столь различных ступенях развития в разных странах, что его реальное движение выражается в весьма разнообразных теоретических формах. Общность действия, вызываемого Интернационалом, обмен идеями через посредство отдельных органов секций во всех странах и, наконец, непосредственные прения на общих конгрессах приведут постепенно к выработке и общей теоретической программы для всего рабочего движения. А пока генеральному совету приходится лишь считаться с тем, соответствует ли общее направление отдельных рабочих программ общему стремлению Интернационала, то есть задаче полного освобождения рабочих классов.

В этом отношении программа союза содержит фразу, вызывающую опасные недоразумения. Политическое, экономическое и социальное уравнение классов ведет, если его понимать буквально, к гармонии между капиталом и трудом, которую проповедуют буржуазные социалисты. Подлинной же тайной пролетарского движения и великой целью Интернационала является уничтожение классов. Но так как «уравнение классов» попало в программу союза, как явствует из общего смысла, только вследствие описки, то генеральный совет не сомневается, что союз откажется от этой сомнительной фразы; тогда не представится никаких затруднений к превращению секций союза в секции Интернационала. Если такое превращение последует, то, согласно уставу Интернационала, генеральный совет должен будет быть поставленным в известность относительно местонахождения и числа членов каждой новой секции.

Союз исправил вызвавшую возражения фразу в желательном для генерального совета смысле; 22 июня он известил совет, что прекращает свое существование в качестве союза, и предложил своим секциям превратиться в секции Интернационала. Женевская секция, во главе которой стоял Бакунин, была принята единогласным постановлением генерального совета в состав Интернационала. И тайный союз Бакунина тоже будто бы был распущен; но фактически он продолжал существовать в более или менее неопределенной форме, а сам Бакунин действовал и далее в духе программы, которую союз составил для себя. С осени 1867 г. до осени 1869 г. Бакунин жил на берегу Женевского озера, частью в самой Женеве, частью в Вене и Кларане и приобрел большое влияние среди романских рабочих Швейцарии.

Бакунин нашел опору для своей агитации в своеобразных условиях жизни этих рабочих. Для правильности суждения о тогдашнем положении не следует забывать, что Интернационал не был партией с определенной теоретической программой; он допускал в своей среде самые разнообразные направления, как это установил сам генеральный совет в своем письме к союзу. Еще и теперь можно проследить по «Вестнику», что даже столь ревностный и заслуженный борец этого великого союза, как Беккер, никогда не принимал близко к сердцу теоретических вопросов. Так и в женевской секции Интернационала представлены были два очень различных направления. На одной стороне была fabrique, под которой женевский жаргон разумел квалифицированных и хорошо оплачиваемых рабочих ювелирной и часовой промышленности, почти исключительно местных уроженцев, а на другой — gros metiers, представленные по преимуществу строительными рабочими, почти исключительно иностранцами, в частности немцами; они добивались для себя более или менее сносных условий труда только посредством стачек. Но вследствие своей немногочисленности «фабрика» не могла рассчитывать на самостоятельный успех при выборах и поэтому была очень склонна к избирательным компромиссам с буржуазными радикалами, в то время как «грубые ремесла», для которых не существовало такого рода соблазна, скорее увлекались прямым революционным способом, прославляемым Бакуниным.

Еще более широкое поле для пропаганды Бакунин нашел среди рабочих часового ремесла в Юре. Они не были квалифицированными рабочими, изготовляющими предметы роскоши, а большею частью работали на дому, и их жалкому существованию постоянно угрожала конкуренция американских машин. Рассеянные небольшими гнездами в горах, они были мало приспособлены для массовых политических движений, а поскольку и годились, то боялись политики после печального опыта в прошлом. Агитацию в пользу Интернационала начал среди них врач Кулери; он был гуманный человек, но плохо разбирался в политических вопросах. Он склонял рабочих к избирательным соглашениям не только с радикалами, но даже с монархически настроенными невшательскими либералами, причем рабочие постоянно попадали впросак из-за него. Отстранив наконец Кулери, юрские рабочие нашли нового руководителя в лице молодого учителя промышленной школы в Локле Джеймса Гильома; он вполне слился с их образом мыслей и стал издавать небольшую газетку «Прогресс», защищая в ней идеалы анархического общества, в котором все люди свободны и равны. Когда Бакунин в первый раз приехал в Юру, то нашел вполне подготовленную почву для своего посева, и тамошние бедняки скорее повлияли на него, чем он на них: осуждение всякой политической деятельности стало с тех пор еще резче проявляться у Бакунина, чем до того.

В то время еще царил мир среди секций романской Швейцарии. В январе 1869 г. они образовали федеральный совет, главным образом по настояниям Бакунина, и стали издавать большой еженедельник под заглавием «Равенство»; в нем участвовали Бакунин, Беккер, Эккариус, Варлэн и другие известные члены Интернационала. Бакунину принадлежала также инициатива выступления романского федерального совета пред лондонским генеральным советом с предложением внести в программу базельского конгресса вопрос о наследовании. На это Бакунин имел полное право, так как обсуждение подобных вопросов составляло одну из главных задач этих конгрессов, и генеральный совет принял его предложение. Маркс усмотрел в этом также как бы вызов на борьбу со стороны Бакунина, но был доволен таким вызовом.

Базельский конгресс

На годовом конгрессе, заседавшем 5 и 6 сентября 1869 г. в Базеле, Интернационал сделал военный смотр своей деятельности за пятый год своего существования.

Это был самый оживленный из всех пережитых годов; он ознаменовался многочисленными «мелкими стычками между капиталом и трудом», стачками, о которых все громче говорили среди имущих классов Европы, считая, что они вызваны не бедственным положением пролетариата, не деспотизмом капитала, а тайными происками Интернационала.

И тем более возрастало вследствие этого грубое желание сразить движение силой оружия. Даже в Англии дело дошло до кровавых столкновений между бастующими углекопами и воинской силой. В угольных округах Луары пьяная солдатчина устроила кровавую баню при Рикамаре, во время которой было расстреляно двадцать рабочих, среди них две женщины и ребенок, и значительное число рабочих были ранены. Но ужаснее всего было то, что происходило в Бельгии, этом «образцовом государстве континентального конституционализма, этом приятном, хорошо огороженном раю землевладельцев, капиталистов и попов»: так сказано было в энергичном, составленном Марксом воззвании генерального совета, призывавшем всех рабочих Европы и Соединенных Штатов оказать помощь жертвам безудержного стяжательства, избиваемым в Серэне и Боринаже. «Земля не свершает с большой точностью своего годового кругооборота, чем бельгийское правительство, устраивающее свои ежегодные избиения рабочих».

Кровавые посевы приготовили жатву для Интернационала. В Англии произошли осенью 1868 г. первые выборы на основании нового избирательного закона, и они вполне подтвердили предостережения Маркса против односторонней политики лиги реформы. Не был избран ни один представитель от рабочих. Победили «большие мешки с золотом», и Гладстон снова очутился у кормила правления. Но он и не думал о том, чтобы серьезно заняться ирландским вопросом или прийти на помощь справедливым требованиям тред-юнионов. Это придало силы новому юнионизму. На годовом конгрессе тред-юнионов в Бирмингеме в 1869 г. представители тредюнионов самым настойчивым образом приглашали организованных рабочих королевства примкнуть к Интернационалу — и не только потому, что интересы рабочего класса повсюду одни и те же, но также и потому, что принципы Интернационала способны обеспечить длительный мир между народами, населяющими землю. Летом 1869 г. возникла угроза войны между Англией и Североамериканским союзом, и от имени генерального совета было послано составленное Марксом обращение к национальному союзу рабочих Соединенных Штатов, в котором говорилось: «Теперь наступила ваша очередь воспрепятствовать войне. Помните, что в несомненном результате ее надвигающееся рабочее движение по обе стороны Атлантического океана было бы отброшено назад». Обращение это вызвало живой отклик по ту сторону океана.

И во Франции рабочее движение тоже успешно подвигалось вперед. Полицейские преследования Интернационала по обыкновению лишь содействовали возрастанию числа его приверженцев. Помощь, оказанная генеральным советом при многочисленных стачках, привела к учреждению профессиональных союзов; запретить их нельзя было, как силен в них ни был дух Интернационала. На выборах 1869 г. рабочие еще не выставили собственных кандидатов, но поддерживали кандидатов крайней левой буржуазной партии, которые выставили очень радикальную избирательную программу. Этим они по крайней мере косвенно содействовали тяжкому поражению Бонапарта в ряде больших городов, хотя плоды их усилий пока еще достались буржуазной демократии. И помимо этого Вторая империя уже начинала тогда трещать по всем направлениям; извне она получила тяжелый удар от испанской революции, которая осенью 1868 г. изгнала из страны королеву Изабеллу.

Несколько другое направление события приняли в Германии, где бонапартизм еще не приходил в упадок, а, наоборот, пока еще усиливался. Национальный вопрос вызвал раскол в германском рабочем классе, и этот раскол был серьезной помехой для профессионального движения, которое начало было там развиваться. Швейцер испортил свое положение, избрав неверный путь своей агитацией профессиональных союзов, и не был в состоянии восстановить свой прежний авторитет. Беспочвенные доносы против его честности внушили недоверие многим из его сторонников, и он имел неосторожность подвергнуть серьезной опасности свою лишь незначительно поколебавшуюся репутацию маленьким государственным переворотом.

Меньшинство общегерманского рабочего союза отпало вследствие этого и объединилось с нюрнбергскими союзами в новую социал-демократическую партию, члены которой называли себя по месту возникновения партии эйзенахцами. Обе фракции сначала упорно боролись между собой, но по отношению к Интернационалу занимали приблизительно одинаковое положение: по существу одно, а по форме различное, пока существовали германские законы о союзах. Маркс и Энгельс были в высшей степени недовольны, когда Либкнехт настраивал генеральный совет Интернационала против Швейцера, на что он не имел никакого права. Хотя они и приветствовали «роспуск лассалевской церкви», но и другое направление было для них бесполезно, пока организация его не была абсолютно отделена от Немецкой народной партии, сохраняя с нею в крайнем случае лишь договорные отношения. Они по-прежнему считали, что Швейцер, как полемист, превосходит всех своих противников.

Более единодушно развивалось австро-венгерское рабочее движение, которое возникло только после поражений 1866 г. Направление Лассаля там совершенно не привилось, но тем большие массы теснились вокруг знамени Интернационала, как докладывал генеральный совет в годовом отчете базельскому конгрессу.

Конгресс собрался, таким образом, при весьма благоприятных перспективах. Хотя он насчитывал всего 78 членов, но имел гораздо более «интернациональный» вид, чем прежние конгрессы. В общем были представлены девять стран. От генерального совета присутствовали, как всегда, Эккариус и Юнг и, кроме того, двое наиболее выдающихся тред-юнионистов — Аппльгарт и Люкрафт. Франция послала 26 делегатов, Бельгия — 5, Германия — 12, Австрия — 2, Швейцария — 23, Италия — 3, Испания — 4 и Северная Америка — 1. Либкнехт был представителем новой фракции эйзенахцев, а Мозес Гесс — берлинской секции. Бакунин имел кроме французского еще и итальянский мандат, Гильом был послан от Локля. Председательствовал опять Юнг.

Заседания конгресса были посвящены сначала организационным вопросам. По предложению генерального совета конгресс единогласно постановил посоветовать всем секциям и присоединившимся к Интернационалу обществам, чтобы они упразднили в своей среде должность президента, как это сделал генеральный совет уже за два года до того: рабочей ассоциации не подобает сохранять монархический и авторитетный принцип; даже там, где должность президента является лишь чисто почетной, она все же заключает в себе нарушение демократического принципа. Вместе с тем генеральный совет предложил расширить его полномочия; он желал получить возможность исключать, до решения ближайшего конгресса, каждую секцию, которая будет действовать в противоречии духу Интернационала. Предложение было принято с тем ограничением, что там, где существуют федеральные советы, они должны быть запрошены до исключения секций. Бакунин и Либкнехт живо поддерживали это предложение. Это было вполне понятно со стороны Либкнехта, но не Бакунина. Он нарушал этим свой анархический принцип, все равно из каких оппортунистских соображений. Вероятнее всего, он хотел победить дьявола при помощи сатаны и рассчитывал на помощь генерального совета против всякой парламентско-политической деятельности, которая была в его глазах чистейшим оппортунизмом; в этом взгляде его могла лишь укрепить известная речь Либкнехта, горячо восстававшего против участия Швейцера, а также Бебеля в работах северогерманского рейхстага. Но Маркс не одобрял речи Либкнехта, и поэтому Бакунин произвел счет без хозяина; ему пришлось вскоре убедиться, что нельзя безнаказанно нарушать принцип.

Из теоретических вопросов, которыми должен был заняться конгресс, на первой очереди стояли вопросы об общинной собственности на землю и о наследственном праве. Первый вопрос фактически был уже разрешен в Брюсселе; короче, чем в предшествующем году, большинством 54 голосов было постановлено, что общество имеет право превращать землю и почву в общинную собственность, и затем большинством 53 голосов признано было, что такое превращение необходимо в интересах общества. Меньшинство по преимуществу воздержалось от голосования; против второго постановления голосовало всего 8 делегатов, а против первого — лишь 4. Относительно практического осуществления этого постановления были высказаны весьма разнообразные мнения. Окончательное их обсуждение было отсрочено до следующего конгресса в Париже.

По вопросу о праве наследования генеральный совет выработал доклад, который, с присущим Марксу мастерством, сводил к немногим положениям основные взгляды Интернационала: как и все гражданское законодательство, законы о наследовании являются не причиной, а юридическим следствием экономической организации общества, признающего частную собственность на средства производства. Право получать по наследству рабов не было причиной рабства, а, напротив того, рабство было причиной наследования рабов. Когда средства производства сделаются общей собственностью, то само собой исчезнет право наследования, поскольку оно имеет социальное значение, так как человек оставляет после себя только то, чем владел при жизни. Великая цель заключается поэтому в уничтожении тех учреждений, которые предоставляют отдельным лицам возможность пользоваться при жизни экономическим могуществом и присваивать себе плоды работы многих людей. Провозглашать уничтожение права наследования как исходный пункт социальной революции — такая же нелепость, как если бы желать отменить законодательство о договорах между покупателями и продавцами при сохранении теперешнего положения товарного обмена; такая отмена была бы неправильной в теории и реакционной на практике. Изменения в наследственном праве могут наступить лишь в переходную эпоху, когда, с одной стороны, современные экономические основания общества еще не преобразовались, а с другой — когда рабочие классы скопили уже достаточно силы, чтобы провести подготовительные меры для радикального преобразования общества. В качестве таких переходных мер генеральный совет рекомендовал распространение налогов на наследство и ограничение права наследования по завещанию: в отличие от семейного наследования, оно чрезмерно расширяет основы частной собственности произвольным и суеверным образом.

В противоположность этому, комиссия, которой была поручена разработка этого вопроса, предлагала выставить отмену права наследования как основное требование рабочего класса. Но она обосновывала свое предложение только несколькими идеологическими ссылками на «преимущественные права», «политическую и экономическую справедливость», «социальный порядок». Во время довольно кратких прений за предложение генерального совета высказались наряду с Эккариусом бельгиец Де Пепэ и француз Варлэн, в то время как Бакунин защищал доклад комиссии, порожденный его же мыслями. Он отстаивал его в силу практических, но тем не менее призрачных соображений, утверждая, что без упразднения наследственного права нельзя осуществить общей собственности. Если захотят у рабочих отнять их землю, они воспротивятся этому; но при отмене наследственного права они не почувствуют себя непосредственно задетыми в своих интересах, и частная собственность на землю будет таким путем постепенно вымирать. При голосовании проекта комиссии получилось следующее соотношение числа голосов: за доклад 32 голоса, против — 23, 13 воздержалось и 7 отсутствовало, в то время как при голосовании проекта генерального совета получилось 19 голосов за, 17 — против, 6 — воздержавшихся и 13 — отсутствовавших. Таким образом, абсолютного большинства не собрал ни один из проектов, и обсуждение вопроса не дало осязательных результатов.

Базельский конгресс вызвал еще более живой отклик в буржуазном и в пролетарском мире, чем предшествовавшие ему. В буржуазном мире самые ученые люди, наполовину с ужасом, наполовину с злорадством, установили выявившийся наконец коммунистический характер Интернационала; в пролетарской среде постановления конгресса об общинной собственности на землю и почву вызвали радостный отклик. В Женеве секция немецкого языка обратилась с манифестом к сельскохозяйственному населению. Манифест этот сейчас же перевели на французский, итальянский, испанский, польский и русский языки, и он получил быстрое и широкое распространение. В Барселоне и в Неаполе возникли первые секции сельских рабочих. В Лондоне была учреждена на большом митинге Лига земли и труда; в комитете ее заседали десять членов генерального совета, и лозунгом ее было «Земля народу».

В Германии против постановлений базельского конгресса неистовствовали благородные члены немецкой народной партии. Это сначала испугало Либкнехта и побудило его сделать заявление, что эйзенахская фракция не считает себя связанной постановлениями конгресса. К счастью, явно возмущенные члены народной партии этим не удовольствовались и потребовали прямого отречения от этих постановлений. Тогда Либкнехт развязался наконец с этим обществом, как давно желали Маркс и Энгельс. Но его первоначальное колебание было на руку Швейцеру. Он уже много лет проповедовал общую собственность земли и почвы в своем общегерманском рабочем союзе, и Маркс был не прав, считая, что Швейцер принялся за эту проповедь только для издевательства над своим противником и называя это «наглостью». Энгельс сдержал свой гнев против «негодяя», по крайней мере настолько, что признал «очень ловким» то, что Швейцер держит себя теоретически всегда совершенно корректно, прекрасно зная, что его противники будут разбиты в пух и прах, как только дело дойдет до теоретической точки зрения.

Тем временем лассалевцы оставались не только самой замкнутой в своей организации немецкой рабочей партией, но и самой прогрессивной в принципиальном отношении.

Женевские смуты

Посколько базельские прения о наследственном праве были в некотором роде духовным поединком между Бакуниным и Марксом, они не привели, правда, к определенному решению, но все же приняли скорее неблагоприятное, чем благоприятное для Маркса направление. Из этого делали вывод, что Маркс был больно задет и готовился сразить Бакунина сильным ударом; такое предположение не подтверждается фактами.

Маркс остался весьма доволен течением базельского конгресса. Он отдыхал тогда вместе с дочерью Женни в Германии, и 25 сентября писал из Ганновера дочери Лауре: «Я рад, что базельский конгресс окончился и прошел сравнительно удачно. Я всегда опасаюсь таких публичных представлений, когда партия выступает „со всеми своими болячками“. Никто из актеров не был на высоте принципов, но идиотизм высшего класса заглаживает ошибки рабочего класса. В каждом даже самом маленьком немецком городишке, куда мы попадали проездом, мелкий местный листок был полон сведений об этом „ужасном конгрессе“».

Так же как Маркс не был разочарован ходом базельского конгресса, и Бакунин не был им недоволен. Говорили, что своим предложением по вопросу о наследовании он хотел сразить Маркса и добиться посредством этой теоретической победы, чтобы местопребывание генерального совета перенесено было из Лондона в Женеву. Когда это ему не удалось, он будто бы с тем большей горячностью обрушился в газете «Эгалитэ» на генеральный совет. Эти утверждения повторялись столь часто, что превратились в настоящую легенду. Между тем все это совершенно неверно. После базельского конгресса Бакунин вообще не написал ни одной строчки в «Эгалитэ»; до базельского конгресса, в июле и августе 1869 г., он был, правда, главным сотрудником этой газеты, но в длинном ряде его статей тщетно было бы искать каких-либо следов враждебности против генерального совета или против Маркса. В частности, четыре статьи о «Принципах Интернационала» были написаны вполне в духе тех начал, на которых был построен этот великий союз; Бакунин высказывал в них некоторые опасения относительно рокового влияния на пролетарских депутатов того, что Маркс называл «парламентским кретинизмом»; но, во-первых, эти опасения с того времени в достаточной мере подтвердились, а во-вторых, они были совершенно невинные по сравнению с одновременными горячими выпадами Либкнехта против соучастия рабочего класса в буржуазном парламентаризме.

Затем, если даже воззрения Бакунина на право наследования и были только капризом мысли, он все же имел право требовать обсуждения их; на конгрессах Интернационала обсуждались еще более фантастические взгляды, и никто не приписывал исповедовавшим эти взгляды какие-либо злостные намерения. Обвинение же Бакунина в желании добиться переселения генерального совета из Лондона в Женеву он разбил, когда оно было предъявлено ему, следующими краткими и меткими словами: «Если бы такое предложение было сделано, я первый бы энергичнейшим образом восстал против него; столь роковым оно мне кажется для будущности Интернационала. Женевские секции хотя и достигли за очень короткое время громадных успехов, но в Женеве еще господствует слишком узкий, специфически женевский дух, и нельзя допустить, чтобы генеральный совет Интернационала переселился туда. К тому же очевидно, что, пока будет держаться современная политическая организация Европы, Лондон останется единственным местом, подходящим для генерального совета; и поистине нужно быть дураком или врагом Интернационала, чтобы пытаться перетянуть его куда бы то ни было оттуда».

Но есть люди, которые считают Бакунина прежде всего лжецом; они скажут, что эти его заявления придуманы были им потом, чтобы оправдать себя. Но и это возражение отпадает ввиду того, что Бакунин еще до базельского конгресса решил переселиться после конгресса из Женевы в Локарно. Решил он это ввиду обстоятельств, изменить которые было не в его власти. Он находился в крайне стесненном экономическом положении; предстояли роды его жены, и он решил ожидать их в Локарно. Сам он намеревался заняться там переводом первого тома «Капитала» на русский язык. Один его молодой почитатель, некий Любавин, достал ему русского издателя, который согласился заплатить за перевод 1200 рублей, и Бакунин получил 300 рублей в виде аванса.

Таким образом, все мнимые интриги, которыми Бакунин будто бы занимался до или после базельского конгресса, обращаются в ничто; но все же у него остался горький привкус от этого конгресса. Под влиянием натравливания со стороны Боркгейма Либкнехт заявил в присутствии третьих лиц, будто у него имеются доказательства, что Бакунин агент русского правительства. Бакунин созвал в Базеле суд чести, и Либкнехту было предложено обосновать на суде свое обвинение. Никаких оснований у него не было, и суд чести выразил ему резкое порицание. Это не помешало Либкнехту, который после кёльнского процесса коммунистов и со времени эмигрантства был слишком склонен видеть всюду шпионов, протянуть противнику руку примирения, и Бакунин честно пожал ее.

Тем обиднее было для Бакунина, что уже несколько недель спустя, 2 октября, Мозес Гесс выступил в парижской газете «Ревейль» со старой сплетней. Гесс, бывший немецким делегатом в Базеле, излагал тайную историю конгресса и в связи с этим рассказывал об «интригах» Бакунина, будто бы имевших целью сокрушить принципиальные основы Интернационала и перетянуть генеральный совет из Лондона в Женеву. Интриги эти, по его словам, разбились в Базеле. В заключение Гесс заявлял, высказывая этим гнусное подозрение, что не сомневается в революционных воззрениях Бакунина, но что этот русский является близким родственником Швейцера. А именно в Базеле немецкие делегаты обвиняли Швейцера в том, что он явный агент немецкого правительства. Злостное намерение этого доноса бросалось тем яснее в глаза, что невозможно было усмотреть никакого «близкого родства» между агитацией Бакунина и агитацией Швейцера. И лично эти два человека не имели ни малейших точек соприкосновения друг с другом.

Конечно, Бакунин поступил бы умнее всего, не обратив никакого внимания на эту совершенно отвратительную статью. Но легко понять, что он был взбешен постоянными сомнениями в его политической честности и тем больше выходил из себя, чем коварнее на него нападали из-за угла. Он сел и написал опровержение, но сгоряча написал слишком длинно, и сам понимал, что «Ревейль» не сможет принять его статью. Он очень резко нападал в ней на «немецких евреев», причем, однако, делал исключение для таких «великанов», как Лассаль и Маркс, говоря о пигмеях вроде Боркгейма и Гесса. Бакунин решил использовать свою длинную полемическую статью в качестве предисловия к обширной книге о своем революционном мировоззрении и послал ее в Париж Герцену с просьбой найти для нее издателя; для газеты «Ревейль» он присоединил более краткое объяснение. Но Герцен опасался, что и оно не будет принято газетой; он поэтому сам написал статью в защиту Бакунина против Гесса, и «Ревейль» не только напечатала ее, но и снабдила примечанием от редакции, которое вполне удовлетворило Бакунина.

Но большая статья Бакунина очень не понравилась Герцену. Он осуждал выходки против «немецких евреев» и был поражен тем, что Бакунин ополчается против столь мало известных людей, как Боркгейм и Гесс, вместо того чтобы направить свой клинок против Маркса. На это Бакунин ответил 28 октября, что хотя и считает Маркса зачинщиком всей полемики, но по двум причинам пощадил его и даже назвал «великаном». Первая из этих причин — справедливость. «Оставляя в стороне все неприятности, которые он нам причинил, мы не можем или, по крайней мере, я не могу не считаться с его огромными заслугами в деле социализма; в течение двадцати пяти лет он служит ему с пониманием, энергией и чистотой и, без сомнения, превосходит всех нас в этом отношении. Он один из первых и, несомненно, главный учредитель Интернационала, и это в моих глазах громадная заслуга, которую я буду признавать всегда, как бы он ни поступал по отношению к нам».

Бакунин говорил затем, что руководствуется политическими и тактическими соображениями по отношению к Марксу, «который меня терпеть не может и не любит никого, кроме самого себя и, быть может, своих близких. Маркс приносит бесспорно большую пользу Интернационалу. Вплоть до сегодняшнего дня он оказывал мудрое влияние на свою партию и является самой прочной опорой социализма, сильнейшей защитой против вторжения в него буржуазных целей и мыслей. Я никогда не простил бы себе, если хотя бы попытался искоренить его благотворное влияние или даже ослабить его с глупой целью отомстить за себя. Но может случиться, и даже очень скоро, что я вступлю с ним в спор — конечно, не с тем, чтобы напасть лично на него, но по принципиальному вопросу о государственном коммунизме; он горячий приверженец этого коммунизма, так же как те англичане и немцы, которыми он руководит. Это будет борьба на жизнь и на смерть. Но все в свое время, и час для такой борьбы еще не пробил».

В последнюю очередь Бакунин приводит одно тактическое соображение, которое, по его словам, мешает ему нападать на Маркса. Если бы он открыто выступил против него, три четверти членов Интернационала оказались бы его противниками. И напротив того, большинство будет на его стороне, если он выступит против той нищей братии, которая окружает Маркса; и сам Маркс будет радоваться, или, вернее, почувствует «злорадство» (Schadenfreude), как выразился по-немецки Бакунин в своем письме, написанном на французском языке.

Сейчас же после этого письма Бакунин переселился в Локарно. Занятый своими личными делами, он в течение нескольких недель, которые прожил еще в Женеве после базельского конгресса, почти не участвовал в тамошнем рабочем движении и не написал ни одной строчки для «Эгалитэ». Его преемником в редакции был Робэн, один бельгийский учитель, за год до того переселившийся в Женеву, и вместе с ним еще Перрон, тот самый живописец по эмали, который редактировал газету еще до Бакунина. Оба они были единомышленники Бакунина, но писали и действовали совершенно не в его духе. Бакунин стремился просвещать и вызывать к самостоятельным действиям рабочих «грубых ремесл», в которых пролетарско-революционный дух был гораздо более живой, чем в рабочих «фабрики». Он действовал по отношении к ним даже вразрез с их собственными комитетами, не говоря уже о противоречии с «фабрикой», которая хотя и поддерживала «грубые ремесла» во время стачек, но делала из этой неоспоримой заслуги неправильный вывод, будто «грубые ремесла» должны во всех случаях идти по ее стопам. То, что Бакунин говорил против такой «политики инстанций», как мы назвали бы ее в настоящее время, представляет большой интерес даже теперь. Бакунин боролся против этого, имея в особенности в виду неискоренимую склонность «фабрики» к соглашению с буржуазным радикализмом; Робэн же и Перрон, напротив того, считали возможным замазать и залепить те противоречия между «фабрикой» и «грубыми ремеслами», которые не были созданы Бакуниным, а коренились в социальных противоположностях интересов. Это приводило их к постоянному шатанию, которое не удовлетворяло ни «фабрику», ни «грубые ремесла», а лишь широко раскрывало двери всевозможным интригам.

Мастером таких интриг был один русский эмигрант, проживавший тогда в Женеве, — Николай Утин. Он участвовал в русских студенческих беспорядках в начале шестидесятых годов и, когда дело приняло опасный оборот, бежал за границу, где жил хорошо, получая изрядную ренту — как говорили, от двенадцати до пятнадцати тысяч франков — от своего отца, откупщика. Благодаря своим деньгам этот пустой болтун занял положение, которого никогда не добился бы по своим умственным способностям. Успехи ему давались, однако, только в области сплетен, где, как выразился однажды Энгельс, «люди занятые никогда не угонятся за теми, у кого есть время болтать целый день». Утин сунулся сначала к Бакунину, но встретил решительный отпор, и отъезд Бакунина из Женевы дал ему удобный случай преследовать путем сплетен этого ненавистного ему человека. Для этой благородной цели он потрудился не без успеха и вслед за тем бросился к ногам царя, смиренно прося о помиловании. Царь, с своей стороны, не оказался непримиримым, и во время Русско-турецкой войны 1877 г. Утин сделался царским военным поставщиком, благодаря чему скопил еще большее, хотя, наверное, не более чистое богатство, чем то, которое ему дала водочная торговля его отца.

Утину было тем легче достигать своих целей с такими людьми, как Робэн и Перрон, что они, при всей своей честности, были невероятно неумелыми людьми. В довершение всего они затеяли ссору с генеральным советом Интернационала и по таким вопросам, которые менее всего могли интересовать рабочих Французской Швейцарии. «Эгалитэ» ополчилась против того, что генеральный совет уделяет слишком много внимания ирландскому вопросу, что он не учреждает федерального совета в Англии, что он не решает спора между Либкнехтом и Швейцером и т. п. Бакунин был тут ни при чем, и если казалось, что он одобряет эти нападки или даже подстрекает к ним, то лишь потому, что Робэн и Перрон принадлежали к числу его приверженцев, и газетка Джеймса Гильома выступала с такими же нападками.

В частном циркуляре, помеченном 1 января 1870 г. и который был послан кроме Женевы еще только федеральным советам французского языка, генеральный совет опровергнул все нападки Робэна. Очень резкий по форме, циркуляр этот держался строго в пределах существа дела. Любопытны и по настоящее время те основания, по которым генеральный совет отказывался учредить федеральный совет в Англии. Он указывал, что хотя инициатива революционного движения, вероятно, выйдет из Франции, но что одна только Англия сможет послужить рычагом для серьезной экономической революции. Это единственная страна, где уже нет крестьян и все землевладение сосредоточено в немногих руках. Это единственная страна, где капиталистическая форма охватила почти все производство, где широкие массы населения состоят из наемных рабочих. Это единственная страна, где классовая борьба и организация рабочего класса, благодаря усилиям тред-юнионов, достигли известной степени объединенности и зрелости. Наконец, благодаря господству Англии на мировом рынке всякая революция ее экономических отношений должна непосредственно отразиться на всем мире.

Но если, таким образом, у англичан имеются все необходимые материальные предпосылки социальной революции, то, с другой стороны, им недостает духа обобщения и революционной страсти. Задача генерального совета заключается в том, чтобы влить в них этот дух и эту страсть, и это ему удается, как видно по жалобам самых влиятельных буржуазных лондонских газет на то, что генеральный совет отравляет национальный дух рабочего класса и толкает его к революционному социализму. Английский федеральный совет, занимая срединное положение, между генеральным советом Интернационала и генеральным советом тред-юнионов, не пользовался бы никаким влиянием; с другой стороны, генеральный совет лишился бы своего влияния на этот великий рычаг пролетарской революции. Он считал глупым передать этот рычаг исключительно в английские руки и сменить серьезную и тихую работу рыночной шумихой.

Но раньше, чем этот циркуляр дошел по назначению, разразилась катастрофа в самой Женеве. В редакционном комитете «Эгалитэ» семь членов были сторонниками Бакунина и только двое его противниками; из-за одного совершенно незначительного, политически безразличного инцидента большинство поставило вопрос о доверии, и тогда обнаружилось, что Робэн и Перрон со своей неустойчивой политикой сидят между двух стульев. Меньшинство нашло поддержку в федеральном совете, и семь членов большинства вышли из редакции; среди них оказался и старый Беккер, который, пока Бакунин жил в Женеве, поддерживал с ним дружеские отношения, но сильно критиковал поведение Робэна и Перрона. Заведование газетой «Эгалитэ» перешло затем в руки Утина.

Конфиденциальное сообщение

Тем временем Боркгейм продолжал свою кампанию против Бакунина.

18 февраля он жаловался Марксу, что «Будущность», газета, издаваемая Иоганном Якоби, отказалась поместить его, как писал Маркс Энгельсу, «чудовищное письмо о русских делах, невыразимую чепуху, перескакивающую с пятого на десятое». Вместе с тем Боркгейм, ссылаясь на Каткова, который в молодости был единомышленником Бакунина, но затем перешел в реакционный лагерь, высказывал подозрения относительно Бакунина «в денежном отношении». Этому, однако, не придавали значения ни Маркс, ни Энгельс; последний с философским равнодушием заметил: «Брать деньги взаймы без отдачи — обычный способ существования русских, и русским не следует попрекать этим друг друга». В непосредственной связи с своими сообщениями о нападках Боркгейма Маркс писал, что генеральный совет должен решить, следовало ли исключить в Лионе из Интернационала некоего Ришара, который позднее действительно оказался предателем; он прибавил к этому, что не может поставить в упрек Ришару ничего, кроме его рабской привязанности к Бакунину и связанных с этим чрезмерных мудрствований. «По-видимому, наш последний циркуляр произвел большую сенсацию, и в Швейцарии и Франции началась травля Бакунина. Но не следует заходить в этом слишком далеко, и уж я позабочусь о том, чтобы никого напрасно не преследовали».

В резком противоречии с этими добрыми намерениями стояло то конфиденциальное сообщение, которое Маркс несколько недель спустя направил 28 марта через посредство Кугельмана брауншвейгскому комитету эйзенахцев. Сообщение это содержало в себе главным образом циркуляр генерального совета от 1 января, предназначенный только для Женевы и для федеральных советов французского языка, уже достигший своей практической цели и даже сверх того вызвавший травлю бакунинцев, которую осуждал Маркс. Нельзя понять, для чего Марксу понадобилось отправить в Германию этот циркуляр, несмотря на нежелательные последствия, вызванные им в Женеве; в Германии даже не было последователей Бакунина.

И еще менее понятным было то, что Маркс снабдил циркуляр в своем конфиденциальном сообщении предисловием и заключением, которые могли гораздо скорее, чем сам циркуляр, вызвать «травлю» Бакунина. Предисловие начиналось с горьких упреков по адресу Бакунина в том, что он сначала пытался пробраться в Лигу свободы и мира, в исполнительном комитете которой за ним, однако, постоянно зорко следили, как за «подозрительным русским». После того как он провалился в этой лиге со своими программными нелепостями, он примкнул к Интернационалу, чтобы превратить его в орудие своих личных целей. Для этого он основал Союз социалистической демократии. После того как генеральный совет отказался признать этот союз, он объявил его распущенным, но фактически продолжал руководить им, стараясь достигнуть своей цели другим путем. Он добился постановки на программу базельского конгресса вопроса о праве наследования, чтобы одержать теоретическую победу над генеральным советом и тем самым открыть возможность для перевода генерального совета в Женеву. Бакунин, по словам Маркса, организовал «форменную конспирацию», чтобы обеспечить себе большинство на базельском конгрессе, но ему не удалось провести свои предложения, и генеральный совет остался в Лондоне. Досада на эту неудачу — а с успехом этого дела Бакунин, вероятно, связывал всякие личные планы — проявилась в нападках «Эгалитэ» на генеральный совет, на каковые нападки генеральный совет и ответил в своем циркуляре от 1 января.

Затем Маркс дословно воспроизводил циркуляр в своем конфиденциальном сообщении и указывал, что еще до получения его в Женеве там наступил кризис; романский федеральный совет отнесся неодобрительно к нападкам «Эгалитэ» на генеральный совет и подчинил газету строгому надзору, после чего Бакунин переехал из Женевы в Тессин. «Вскоре после этого умер Герцен. Бакунин, который отрекся от своего старого друга и покровителя Герцена, с тех пор как захотел играть роль вождя европейского рабочего движения, стал после его смерти петь ему хвалы. Почему? Герцен, несмотря на то что имел сам большое состояние, получал ежегодно по 25 000 франков на пропаганду от дружественной ему псевдосоциалистической панславистской партии в России. Благодаря своим крикливым похвалам Бакунину удалось заполучить эти деньги для себя и таким образом вступить в обладание „наследством Герцена“, несмотря на всю свою ненависть к наследованию». В то время в Женеве образовалась колония молодых русских эмигрантов, состоявшая из студентов, честно настроенных; борьба с панславизмом была главным пунктом их программы. Они, по словам Маркса, предложили войти как ветвь в Интернационал и выставили пока своим представителем в генеральном совете Маркса; оба эти предложения были приняты. Вместе с тем они заявили, что в ближайшем будущем сорвут маску с Бакунина, так что скоро будет раскрыта игра этого в высшей степени опасного интригана — по крайней мере по отношению к Интернационалу. Этим заканчивалось конфиденциальное сообщение.

Остается указать на многочисленные неверные данные, которые оно содержало относительно Бакунина. Обвинения, выставленные Марксом против Бакунина, в общем тем более неосновательны, чем они представляются более тяжелыми. Это прежде всего относится к подозрениям в желании заполучить наследство Герцена. В России никогда не существовало псевдосоциалистической панславистской партии, которая давала Герцену 25 000 франков на пропаганду. Крошечное зерно истины, заключавшееся в этой басне, сводилось к тому, что один молодой социалист, Бахметьев, основал в пятидесятых годах революционный фонд в 20 000 франков, которым заведовал Герцен. Нет никаких доказательств, что Бакунин проявлял какие-либо стремления положить себе в карман этот фонд. Менее всего это следует из его сердечной статьи в «Марсельезе» Рошфора, посвященной памяти его политического противника, бывшего другом его молодости. Его в крайнем случае можно за эту статью упрекнуть в сентиментальности, которая, как и все вообще недостатки и слабости Бакунина, была прямой противоположностью тех свойств, которые присущи «чрезвычайно опасному интригану».

Уже из заключительных фраз конфиденциального сообщения видно, что именно ввело в заблуждение Маркса. Все ложные сведения были сообщены ему комитетом русских эмигрантов в Женеве, иначе говоря, Утиным или чрез его посредство Беккером. По крайней мере, из одного письменного сообщения Маркса к Энгельсу видно, что самое гнусное подозрение против Бакунина, обвинение его в вымогательстве наследства Герцена, вызвано было сведениями, доставленными Марксу Беккером. С этим, однако, не согласуется то, что Беккер, в сохранившемся его письме от того времени к Юнгу, хотя и жаловался на запутанность положения в Женеве, на несогласия между фабрикой и грубыми ремеслами, на «слабонервные обманчивые огоньки, как Робэн, и на упрямые головы, как Бакунин», но в заключение хвалил по следнего и говорил, что он «изменился к лучшему». Письма Беккера и русской эмигрантской колонии к Марксу не сохранились; в своем официальном и в частном ответе новой ветви Интернационала Маркс счел более осторожным не упомянуть ни словом о Бакунине. Он считал главной задачей русской секции — и старался в этом смысле влиять на нее — содействие полякам, иначе говоря, советовал русским помочь освободить Европу от непосредственного соседства с ними. Он не без юмора принял предложение быть представителем молодой России и говорил, что человек не знает, среди каких странных товарищей ему, быть может, придется очутиться.

Несмотря на этот шутливый тон, для Маркса было, видимо, большим удовлетворением, что Интернационал начал привлекать русских революционеров. Иначе непонятно, как он мог поверить подобным подозрениям против Бакунина, получив их от совершенно неизвестного ему Утина; раньше он отвергал их, когда сведения шли от его старого друга Боркгейма. По странной случайности Бакунин был в то же самое время введен в обман одним русским эмигрантом, считая его ласточкой грядущей русской революции, и даже чуть не запутался в авантюре, которая была бы опаснее для его репутации, чем все другие приключения его бурной жизни.

Через несколько дней после того, как было написано конфиденциальное сообщение, второй годовой конгресс романской федерации собрался 4 апреля в Ла-Шо-де-Фон. Там дело дошло до открытого разрыва. Женевская секция Бакунинского союза, уже принятая генеральным советом в состав Интернационала, требовала, чтобы ее приняли в романскую федерацию и чтобы оба ее делегата участвовали в работах конгресса. Этому противился Утин, горячо нападая на Бакунина; он называл женевскую секцию союза орудием интриг Бакунина, но у него оказался очень решительный противник в лице Гильома. Последний был узкий фанатик и впоследствии не меньше согрешил по отношению к Марксу, чем Утин по отношению к Бакунину; но все же он был по своему образованию и способностям другой человек, чем его жалкий противник. Меньшинство отказалось подчиниться воле большинства, и конгресс раскололся на две части. Вместо одного образовалось два конгресса; конгресс большинства постановил перенести место заседаний федерального совета из Женевы в Ла-Шо-де-Фон и сделать органом союза газету «Солидаритэ», которую предполагалось, что будет издавать Гильом в Неуенбурге.

Меньшинство основывало свою обструкцию на том, что большинство на самом деле лишь случайное, так как в Ла-Шо-де-Фон представлены только пятнадцать секций, тогда как одна Женева насчитывает тридцать секций, и все или почти все не желают, чтобы секция бакунинского союза входила в состав романской федерации. Большинство, напротив, настаивало на том, что секция, принятая генеральным советом, не может быть отвергнута федеральным советом. Старый Беккер доказывал в своем «Вестнике», что все эти распри совершенно вздорные по существу и вызваны отсутствием братских чувств с обеих сторон. Секция бакунинского союза, которая, по существу, рассчитана на теоретическую пропаганду, совершенно не нуждается в том, чтобы ее приняли в национальный союз, и ей бы следовало не настаивать на этом — тем более что ее считают орудием интриг Бакунина, которого в Женеве давно уже недолюбливают. Но если все-таки она желает быть принятой, то узкосердечие и ребячество отказывать ей в этом или превращать вопрос о ее принятии в повод для раскола.

Однако дело обстояло не так просто, как думал Беккер. Постановления, которые были приняты двумя конгрессами, хотя и имели между собою точки соприкосновения, но расходились в том основном вопросе, из-за которого, собственно, и возникли женевские смуты. Конгресс большинства защищал точку зрения «грубых ремесл»: он отказывался от всякой политики, которая ставит себе целью только социальное преобразование путем национальных реформ, так как каждое политически организованное государство не что иное, как средство капиталистической эксплуатации на почве гражданского права; поэтому всякое участие пролетариата в буржуазной политике служит лишь к укреплению теперешней системы и ослабляет революционное действие пролетариата. Напротив того, конгресс меньшинства защищал точку зрения «фабрики»; он боролся против политического воздержания, считая, что оно вредит рабочему движению, и рекомендовал участие в выборах не потому, что это приведет к освобождению рабочего класса, а потому, что представительство рабочих в парламенте — хорошее средство для пропаганды и не следует им пренебрегать из тактических соображений.

Новый федеральный совет в Ла-Шо-де-Фон требовал, чтобы генеральный совет признал его руководителем романской федерации. Генеральный совет, однако, не пошел навстречу этим требованиям и постановил 28 июня, чтобы женевский федеральный совет, за который стояло большинство женевских секций, сохранил свои прежние функции; новому же федеральному совету предложено было принять какое-нибудь местное наименование. Это решение, довольно справедливое, было вызвано самим новым федеральным советом; но он не подчинился ему, а поднял жалобу на властолюбие генерального совета, и, вследствие этого, к лозунгу о политическом воздержании присоединился второй лозунг — оппозиции внутри Интернационала.

Генеральный совет, с своей стороны, порвал всякую связь с федеральным советом в Ла-Шо-де-Фон.

Ирландская амнистия и французский плебисцит

Зима 1869/70 г. была для Маркса опять временем разных физических недомоганий, но с него, по крайней мере, сняты были вечные денежные заботы. 30 июня 1869 г. Энгельс освободился от своей «собачьей коммерции» и еще за полгода до того запросил Маркса, достаточно ли ему будет 350 фунтов стерлингов в год для жизни. Энгельс хотел покончить со своим компаньоном на том, чтобы тот в течение пяти или шести лет выплачивал эту сумму Марксу. К какому они пришли в конце концов соглашению, не видно из переписки двух друзей; во всяком случае, Энгельс вполне обеспечил экономическое положение Маркса не только на пять-шесть лет, но до самой его смерти.

В политической области оба друга в то время много занимались ирландским вопросом. Энгельс подробно изучал историю этого вопроса, но, к сожалению, результаты его работ остались неизданными, а Маркс энергично настраивал генеральный совет в пользу ирландского движения, которое требовало амнистии фениев, осужденных без соблюдения законных форм и подвергавшихся позорному обращению в каторжной тюрьме. Генеральный совет выразил свое преклонение перед твердостью и отвагой ирландского народа в этом движении и заклеймил политику Гладстона, который, несмотря на данное при выборах обещание амнистии, отказывался от нее или ставил условия, слишком оскорбительные для жертв угнетения и для ирландского народа. Самым резким образом премьер-министру указывалось на то, что, несмотря на свой ответственный пост, он высказывал восторженное одобрение мятежу американских рабовладельцев, а теперь проповедует английскому народу необходимость подчинения, что все его поведение в вопросе об ирландской амнистии — подлинный плод той «завоевательной политики», которую он пламенно клеймил у своих противников консерваторов и этим отстранил их от власти. Генеральный совет, по словам Маркса в письме к Кугельману, столь же решительно напал на Гладстона, как прежде на Пальмерстона. «Здешние эмигранты-демагоги, — писал Маркс, — любят обрушиваться из безопасного далека на континентальных деспотов. Меня же такие нападки увлекают только тогда, когда их бросают тиранам прямо в лицо».

Особенную радость доставил Марксу большой успех его старшей дочери в этой ирландской кампании. Так как английская печать упорно замалчивала все гнусности обращения с заключенными в тюрьму фениями, то Женни Маркс, под псевдонимом Вильямс, которым пользовался в пятидесятых годах ее отец, послала несколько статей в «Марсельезу» Рошфора; она изображала в них яркими красками, как обращаются с политическими преступниками в свободной Англии. Этих разоблачений, появившихся в самой, быть может, распространенной на континенте газете, Гладстон не выдержал; через несколько недель большинство заключенных фениев были освобождены и находились по пути в Америку.

«Марсельеза» завоевала себе европейскую славу тем, что направила самые смелые удары на трещавшую по всем швам империю. В самом начале 1870 г. Бонапарт сделал последнюю отчаянную попытку спасти свой покрытый кровью и грязью режим уступками буржуазии, сделав премьер-министром либерального болтуна Оливье. Последний выступил с так называемыми «реформами», но кошка не может не ловить мышей даже под страхом смерти, и Бонапарт потребовал для этих «реформ» подлинно бонапартистского освящения плебисцитом. Оливье имел слабость подчиниться и рекомендовал даже префектам развить «пожирающую» деятельность для успеха плебисцита. Но бонапартовская полиция понимала лучше, чем этот пустой болтун, как устраивать удачный плебисцит. Накануне подачи голосов она раскрыла мнимый заговор бомбистов, будто бы задуманный членами Интернационала против жизни Бонапарта. Оливье из трусости спрятался за спину полиции, в особенности поскольку дело касалось рабочих; по всей Франции были произведены обыски и аресты среди руководителей Интернационала, поскольку они были известны.

Генеральный совет поспешил выступить 3 мая с протестом против этого обмана и заявил следующее: «Наш устав обязывает все секции ассоциации действовать публично. Если бы устав даже не был вполне определенным в этом пункте, то самая сущность ассоциации, которая отождествляет себя с рабочим классом, исключает всякую возможность принять форму тайных обществ. Когда устраивают заговор рабочие классы, образующие большинство каждой нации, создающие все ее богатства и от имени которых правят каждой страной узурпаторские власти, то заговор этот открытый, как заговор солнца против тьмы, и рабочие действуют с полным сознанием, что вне их власти нет никакой законной силы… Проводимые с такой шумихой насильственные меры против наших французских секций направлены исключительно к одной цели — способствовать различным манипуляциям при плебисците». Так на самом деле и было; но это низкое средство достигло еще раз своей низкой цели: «либеральная империя» была санкционирована большинством 7 миллионов голосов против 1,5 миллиона.

Но выдумка с заговором бомбистов кончилась после этого ничем. Когда полиция доказывала, что будто бы нашла у членов Интернационала шифрованный словарь, в котором ничего не могла разобрать, кроме отдельных имен, как Наполеон, и отдельных химических выражений, как нитроглицерин, то это было слишком очевидным вздором, чтобы выступить с ним даже перед бонапартовскими судьями. Обвинение поэтому свелось к тем же проступкам, за которые французские члены Интернационала уже дважды привлекались к ответственности и были осуждены только за участие в тайных или недозволенных обществах.

После блестящей защиты, которую на этот раз вел медник Шатэн — впоследствии он был членом Парижской коммуны, — последовал 9 июля ряд осуждений, причем наивысшими наказаниями были заключение в тюрьму на год и лишение на год прав чести. Но одновременно с этим во Франции разразилась буря, которая смела Вторую империю с лица земли.

Глава 14. Падение интернационала

До Седана

Много писали об отношении Маркса и Энгельса к войне, хотя по существу можно лишь немногое сказать об этом. Они видели в войне не установление божественного порядка, как Мольтке, а скорее дьявольское наваждение, явление, неразрывно сопутствующее классовому, и в особенности капиталистическому строю общества.

Будучи историками, они, естественно, не стояли на совершенно неисторической точке зрения, полагая, что война есть война, и всякую войну следует измерять по тому же шаблону. Для них всякая война имела свои определенные предпосылки и следствия, и уже от последних зависело, как должен отнестись к ней рабочий класс. Таким же было и воззрение Лассаля, с которым они спорили в 1859 г. о действительных условиях тогдашней войны. Для всех троих однако решающее значение имели интересы рабочих, то есть вопрос, как лучше всего использовать эту войну для борьбы за освобождение пролетариата.

Этой же точкой зрения определялось и их отношение к войне 1866 г. После того как германской революции 1848 г. не удалось создать национальное единство, прусское правительство старалось использовать для себя немецкое объединительное движение, снова проснувшееся благодаря экономическому развитию Германии, и вместо единой Германии создать, как выразился старый император Вильгельм, расширенную Пруссию. Маркс и Энгельс, Лассаль и Швейцер, Либкнехт и Бебель были все согласны в том, что германское единство, нужное германскому пролетариату как предварительная ступень для его борьбы за освобождение, может быть достигнуто только путем национальной революции; они поэтому самым решительным образом боролись против всяких династически-сепаративных стремлений великопрусской политики. Но после решительной победы при Кёниггреце они рано или поздно должны были, считаясь с «фактическими обстоятельствами», вкусить этого кислого яблока. Тогда уже выяснилось, что национальная революция невозможна ввиду трусости буржуазии и слабости пролетариата, что спаянная «кровью и железом» великая Пруссия открывает более благоприятные перспективы для классовой борьбы пролетариата, чем к тому же, конечно, маловероятное восстановление немецкого союзного сейма с его жалкой захолустной политикой. Маркс и Энгельс тотчас же сделали этот вывод, и Швейцер тоже, как преемник Лассаля. Они считались с северогерманским союзом, при всей его искалеченной и хилой организации, как с фактом действительности, ничуть не желанным и тем более вызывающим восторг, но все же создающим для немецкого рабочего класса более твердую основу, чем ужасное хозяйничанье союзного сейма. Либкнехт и Бебель, напротив того, держались еще великонемецкого революционного воззрения и даже после 1866 г. направляли неустанные усилия к разрушению северогерманского союза.

Решение, принятое Марксом и Энгельсом в 1866 г., в известной степени предопределяло их отношение к войне 1870 г. Они никогда прямо не высказывались ни относительно непосредственных поводов, вызвавших эту войну, ни относительно выдвинутой Бисмарком против Бонапарта кандидатуры гогенцолернского принца на испанский престол, ни относительно задуманного Бонапартом против Бисмарка французско-итальянско-австрийского военного союза. Ни о том ни о другом нельзя было составить себе верного суждения по имевшимся тогда данным. Но поскольку бонапартовская военная политика была направлена против национального единства Германии, Маркс и Энгельс признали, что Германия находится в состоянии обороны.

Это воззрение Маркс подробно обосновал в составленном им адресе, изданном генеральным советом Интернационала 23 июля. Он называл в нем «военный заговор 1870 г. исправленным изданием государственного переворота 1851 г.», но говорил, что это похоронный звон, под который погибнет Вторая империя, и что она закончится, как и началась, — пародией. Однако не следует забывать, что именно правительства и господствующие классы дали возможность Бонапарту разыгрывать в течение восемнадцати лет жестокий фарс восстановленной империи. Если война является оборонительной со стороны немцев, то кто привел Германию в состояние обороны, кто дал возможность Людовику Бонапарту вести войну против Германии? Пруссия. Бисмарк вел тайные переговоры с тем же самым Бонапартом до Кёниггреца, а после Кёниггреца не противопоставил закрепощенной Франции свободную Германию, а, напротив того, привил в Германии к прелестям своей старой доморощенной системы все ухватки Второй империи; в результате бонапартовский режим процветал на обоих берегах Рейна. К чему другому это могло привести, как не к войне? «Если немецкий рабочий класс допустит, чтобы настоящая война утратила свой строго оборонительный характер и превратилась в наступательную войну против французского народа, то и победа и поражение будут в одинаковой мере злополучны. Все бедствия, которые обрушились на Германию после так называемых освободительных войн, возобновятся с возросшей силой». Адрес ссылался на декларации немецких и французских рабочих против войны, устраняющие опасения столь печальных результатов. Он указывал также и на то, что позади самоубийственной борьбы таится мрачный облик России. Все симпатии, которые смогут снискать себе немцы в оборонительной войне против нападения со стороны Бонапарта, немедленно отпадут, если прусскому правительству позволят призвать казаков или принять их помощь.

За два дня до выхода этого адреса, 21 июля, северогерманский рейхстаг ассигновал 120 миллионов талеров на военные кредиты. Парламентские представители лассалевцев, согласно принятой ими с 1866 г. политике, голосовали за кредиты. Напротив того, Либкнехт и Бебель, парламентские представители эйзенахцев, воздержались от голосования. Своим голосованием за кредиты они бы высказали вотум доверия прусскому правительству, подготовившему своим образом действия в 1866 г. и настоящую войну; с другой стороны, голосование против кредитов означало бы некоторое одобрение гнусной и преступной политики Бонапарта. Либкнехт и Бебель смотрели на войну преимущественно с нравственной точки зрения, и она вполне соответствовала тем взглядам, которые были высказаны позднее Либкнехтом в том, что он писал об эмской депеше, и Бебелем в его «Воспоминаниях».

Но они вступили этим в решительный конфликт со своей собственной фракцией, и особенно с ее руководителями в лице брауншвейгского исполнительного комитета. Воздержание от голосования было со стороны Либкнехта и Бебеля действительно не практической политикой, а манифестацией морального характера, по существу вполне правой, но не соответствовавшей политическим требованиям момента. В частной жизни вполне возможно, и в некоторых случаях достаточно сказать двум спорящим: вы оба не правы, и я не вмешиваюсь в вашу ссору. Но это неприменимо к государственной жизни, в которой народы расплачиваются за споры королей. Практические последствия невозможности такого нейтралитета проявились в менее всего ясной и последовательной позиции, которую заняло «Лейпцигское народное государство», орган эйзенахцев, в первые недели войны. Это еще более обострило конфликт между редакцией, то есть Либкнехтом, и брауншвейгским исполнительным комитетом, который, с своей стороны, обратился за содействием и советом к Марксу.

Маркс уже в самом начале войны, 20 июля, следовательно, еще до воздержания от голосования Либкнехта и Бебеля резко раскритиковал в письме к Энгельсу «республиканских шовинистов» во Франции и писал далее: «Французов сле дует отколотить. Если Пруссия победит, то централизация государственной власти будет полезна для централизации рабочего класса. Немецкое преобладание переместит центр тяжести западноевропейского рабочего движения из Франции в Германию, и стоит только сравнить между собою движение от 1866 г. до настоящего времени в обеих странах, чтобы увидеть, что немецкий рабочий класс стоит выше французского и в теоретическом, и в организационном отношении. Превосходство его по сравнению с французским рабочим классом на мировом театре было бы вместе с тем торжеством нашей теории над теорией Прудона и т. д.». Когда Маркс получил запрос брауншвейгского исполнительного комитета, он, как во всех важных вопросах, обратился к Энгельсу за советом, и Энгельс, как и в 1866 г., определил тактику обоих друзей.

В своем ответном письме от 15 августа Энгельс писал: «Мне кажется, что дело обстоит так: Германия вовлечена Badinguet (Бонапартом) в войну за свое национальное существование. Если она потерпит поражение, то бонапартизм укрепится еще на многие годы, а Германии будет крышка, быть может, на целые поколения. Тогда уже не будет речи о самостоятельном немецком рабочем движении; борьба за восстановление национального единства поглотит все другое, и немецкие рабочие в лучшем случае окажутся на поводу у французских. Если победит Германия, то это, во всяком случае, будет концом для французского бонапартизма. Вечная распря из-за создания германского единства наконец прекратится, немецкие рабочие смогут организоваться совершенно в другом национальном масштабе, чем прежде, а французские рабочие, какое правительство ни сменило бы у них прежнее, несомненно, обретут большую свободу действия, чем при бонапартизме. Вся масса немецкого народа поняла, что дело идет в первую очередь о национальном существовании, и поэтому настроилась сразу за войну. Мне кажется прямо невозможным, чтобы какая-либо немецкая политическая партия при таких обстоятельствах проповедовала полную обструкцию à la Вильгельм (Либкнехт) и выдвигала на место главного соображения всяческие побочные доводы».

Энгельс столь же резко, как и Маркс, осуждал французский шовинизм, который проявлялся во всех кругах французского общества, вплоть до республиканских. «Бонапарт не мог бы вести этой войны, если бы не шовинистическое настроение масс французского населения, буржуазии, мелкой буржуазии, крестьян, а также созданного Бонапартом в больших городах империалистского, вышедшего из крестьянской среды германского строительного пролетариата. Пока этот шовинизм не будет разбит наголову, мир между Германией и Францией невозможен. Можно было ожидать, что эту задачу возьмет на себя пролетарская революция; но с того момента, как началась война, немцам не остается ничего другого, как самим немедленно взяться за это дело».

Энгельс говорит также о «побочных обстоятельствах», то есть о том, что война продиктована волей Бисмарка и компании и в случае удачного результата увенчает Бисмарка кратковременной славой. В этом виновата жалкая немецкая буржуазия, и это весьма противно, но непоправимо. «Было бы, однако, нелепо возводить борьбу с Бисмарком в единственно руководящий принцип. Во-первых, Бисмарк теперь, как и в 1866 г., выполняет часть нашей работы; он, конечно, выполняет ее по-своему и помимо своего желания, но все же выполняет. И к тому же теперь не 1815 г. Южногерманцы неизбежно войдут в рейхстаг, и благодаря этому создастся противовес Пруссии… Вообще, желание повернуть назад всю историю после 1866 г. à la Либкнехт только потому, что она ему не нравится, просто глупость. Но мы знаем наших примерных южных германцев».

Энгельс еще раз возвращается в своем письме к политике Либкнехта: «Смешно, что Либкнехт считает нужным держаться нейтрально только потому, что Бисмарк был раньше заодно с Бонапартом. Если бы таково было общее мнение в Германии, то скоро бы возродился рейнский союз и благородный Вильгельм увидел бы, какова в нем его роль и что сталось бы с рабочим движением. Истинным носителем социальной революции, и притом в столь близких его сердцу мелких государствах, он очевидно считает народ, который всегда колотят и топчут ногами. Вильгельм, очевидно, рассчитывает на победу Бонапарта, чтобы устранить таким путем Бисмарка. Вспомни, как он всегда грозил Бисмарку французами. Ты также, конечно, на стороне Вильгельма». Последняя фраза, конечно, была сказана в ироническом смысле: Либкнехт ссылался на то, что Маркс был согласен с воздержа нием его и Бебеля от голосования по вопросу о военных кредитах.

Маркс признавал, что он одобрил «декларацию» Либкнехта. Тогда был момент, в который акт чисто принципиального характера свидетельствовал о большом мужестве; но отсюда не следовало, что момент этот длится и что все отношение немецкого пролетариата к войне, принявшей характер народной войны, должно определяться антипатией Либкнехта к Пруссии. Маркс с полным основанием говорил о «декларации», а не о воздержании от голосования, как таковом. В то время как лассалевцы голосовали за военные кредиты в едином хоре с буржуазным большинством, ничем не отметив своей социалистической позиции, Либкнехт и Бебель мотивировали свое решение. Они обосновали в своем заявлении не только свое воздержание от голосования, но, «в качестве социалистов-республиканцев и членов Интернационала, который борется со всеми угнетателями без различия национальностей и стремится собрать в братский союз всех угнетаемых», они присоединили к этому принципиальный протест против этой, как и всякой, династической войны. Они высказали надежду, что народы Европы, наученные теперешними роковыми событиями, приложат все старания к тому, чтобы завоевать право самоопределения и устранить теперешнее сабельное и классовое господство, ибо в нем причина всех государственных и общественных бедствий. В этой «декларации» впервые было широко и свободно развернуто знамя Интернационала в европейском парламенте, и притом по вопросу общемирового значения. Это, конечно, доставило Марксу большое удовлетворение.

Что его «одобрение» имело именно такой смысл, явствует уже из выражений, которые он употребляет. Воздержание от голосования не было «чисто принципиальным поступком», а скорее компромиссом. Либкнехт хотел сначала прямо голосовать против кредитов; потом только он поддался уговорам Бебеля и воздержался от голосования. Далее, воздержание от голосования определило поведение Либкнехта и Бебеля не на «один только момент», как это доказывал каждый номер «Народного государства». Наконец, это воздержание не являлось «актом мужества», в том смысле, что заключало в самом себе свое оправдание. Если бы Маркс имел в виду мужество такого рода, он бы с такой же похвалой, или даже большей, говорил о храбрости Тьера, который энергично восстал против войны во французской палате, хотя мамелюки империи обрушились на него с дикой бранью, или о буржуазных демократах вроде Фавра и Греви, которые не воздержались от голосования за военные кредиты, а голосовали против них, хотя патриотический шум в Париже по меньшей мере такой же опасный, как в Берлине.

Выводы, которые сделал Энгельс для политики немецких рабочих из своих взглядов на положение дел, сводились к следующим положениям: следует примкнуть к национальному движению постольку и до тех пор, пока оно будет ограничиваться защитой Германии (что не исключает необходимого по обстоятельствам наступления до заключения мира); при этом должно подчеркивать различие между германско-национальными и династическо-прусскими интересами. Следует противодействовать аннексии Эльзаса и Лотарингии; как только в Париже создастся республиканское, не шовинистическое правительство, следует содействовать заключению почетного мира; нужно постоянно выдвигать единство интересов германских и французских рабочих, так как они осуждали войну и не воевали друг с другом.

Со всем этим Маркс вполне согласился и послал свое заключение в этом смысле брауншвейгскому исполнительному комитету.

После Седана

Но еще прежде, чем комитет успел практически использовать указания, присланные ему из Лондона, положение вещей совершенно изменилось. Произошла битва при Седане, император был взят в плен, империя рушилась, и в Париже образовалась буржуазная республика. Во главе ее стали бывшие депутаты французской столицы, провозгласившие себя «правительством национальной обороны».

Со стороны немцев оборонительная война уже закончилась. Прусский король, в качестве верховного руководителя северогерманского союза, много раз торжественно заявлял, что воюет не с французским народом, а с правительством французского императора; с другой стороны, новые парижские носители власти заявили, что готовы уплатить всякую возможную для них сумму денег в качестве военной контрибуции. Но Бисмарк требовал уступок земли; он продолжал войну с целью завоевания Эльзаса и Лотарингии, не считаясь с тем, что это превращает в насмешку идею оборонительной войны.

Следуя в этом отношении примеру Бонапарта, он пошел по его следам также устройством своего рода плебисцита, который бы освободил прусского короля от его торжественных обещаний. Всякого рода «знать» обратилась уже накануне Седана «с массовыми петициями» к королю, требуя «защищенных границ». «Единодушное желание немецкого народа» произвело на старого монарха такое впечатление, что уже 6 сентября он писал домой: «Если владетельные князья воспротивятся общим желаниям, то рискуют своими тронами»; а 14 сентября полуофициальная «Провинциальная корреспонденция» признала «глупым предположением», что верховный глава северогерманского союза будет считать себя связанным своими собственными, явно и свободно выраженными обещаниями.

Для того чтобы «единодушное желание немецкого народа» предстало в совершенно чистом виде, всякого рода попытки возражения подавлялись насильственными мерами. 5 сентября брауншвейгский комитет издал воззвание, в котором призывал рабочий класс к публичным выступлениям за почетный мир с Французской республикой и против аннексии Эльзас-Лотарингии; в этом воззвании дословно приводились отрывки из письма, посланного комитету Марксом. 9 сентября подписавшие воззвание были арестованы в военном порядке и отправлены в цепях в летценскую крепость. Туда же, в качестве гражданского заключенного, был направлен и Иоганн Якоби за то, что на собрании в Кёнигсберге он также выступил против аннексии французских провинций и высказывал еретические взгляды. «Еще несколько дней тому назад, — говорил он, — мы вели оборонительную войну, священную борьбу за наше дорогое отечество; теперь же идет завоевательная война, борьба за преобладание германской расы в Европе». Целая масса конфискаций и запрещений, обысков и арестов дополнила режим военного террора, который охранял от всяких сомнений «единодушное желание немецкого народа».

В тот самый день, когда были арестованы члены брауншвейгского комитета, генеральный совет Интернационала во второй раз выступил с адресом, тоже составленным Марксом и отчасти Энгельсом, чтобы осветить новое положение вещей. Он с полным основанием ссылался на то, как скоро исполнилось его предсказание, что настоящая война будет погребальным звоном для Второй империи. Но вместе с тем быстро оправдались и его сомнения в том, что война сохранит со стороны немцев свой исключительно оборонительный характер. Прусская военная камарилья решительно высказывалась за завоевания, но как она освободила прусского короля от обязательства вести только оборонительную войну? «Театральным режиссерам пришлось представить дело в таком виде, будто король против своей воли уступает непреклонному требованию немецкого народа; немедленно был дан лозунг либеральному немецкому среднему классу с его профессорами, капиталистами, городскими гласными и публицистами. Этот средний класс, проявивший в своей борьбе за гражданскую свободу в период между 1848 и 1870 гг. небывалое зрелище нерешительности, неспособности и трусости, был, конечно, крайне польщен предложением выступить на европейскую сцену в качестве рыкающего льва немецкого патриотизма. Он принял лживый облик государственно-гражданской независимости, чтобы сделать вид, будто он вынуждает прусское правительство выполнить тайные планы этого же правительства. Он искуплял свою многолетнюю почти религиозную веру в непогрешимость Людовика Бонапарта тем, что громко требовал раздробления на части Французской республики».

Затем адрес разбирал «возможные доводы», которые могут выставить «эти закоренелые патриоты» в пользу аннексии Эльзас-Лотарингии. Они, конечно, не осмелятся утверждать, что эльзас-лотарингцы стремятся в объятия немцев, но будут говорить, что земля этих провинций принадлежала в давнишние времена давно вымершей немецкой империи. «Если уж переделывать старую карту Европы в соответствии с историческим правом, то ни в коем случае не должно забывать и того, что бранденбургский курфюрст был в свое время, в отношении к своим прусским владениям, вассалом польской республики».

Но больше всего «многие слабоумные люди» были сбиты с толку тем, что Эльзас-Лотарингия выставлялась «материальной гарантией», которую требовали «хитрые патриоты» против нападения с французской стороны. В военно-научном обзоре, составленном Энгельсом, адрес доказывал, что Германия не нуждается в укреплении своих границ против Франции, как это показал опыт именно настоящей войны. «Если теперешний поход что-нибудь доказал, то именно легкость произвести нападение на Францию со стороны Германии». Но вообще полная нелепость и анахронизм — возводить военные соображения в принцип, которым определяются национальные границы. «Если следовать этому правилу, то Австрия должна претендовать на Венецию и на линию Минчио, а Франция — на линию Рейна для защиты Парижа, который, бесспорно, сильнее подвержен нападению с северо-востока, чем Берлин с юго-запада. Если определять границы военными интересами, то никогда не будет конца всяческого рода притязаниям, так как всякая военная линия по необходимости несовершенна и ее всегда можно улучшить путем аннексии новых областей; кроме того, ее никогда нельзя определить окончательно и с полной справедливостью, так как ее всегда будет навязывать победитель побежденному, и она, следовательно, заключает в самой себе зародыш новой войны».

Адрес напоминал о тех «материальных гарантиях», которые получил Наполеон по Тильзитскому миру. И все же через несколько лет его гигантская мощь пала пред немецким народом, как подгнивший тростник. «Что представляют собою те „материальные гарантии“, которые Германия в самых разнузданных своих мечтах может или посмеет навязать Франции, по сравнению с теми гарантиями, которые обеспечил для себя Наполеон? Исход и на этот раз окажется не менее злополучным».

Но выразители популярного патриотизма говорили, что не следует смешивать немцев с французами; немцы хотят не славы, а безопасности; они по существу миролюбивый народ. «Конечно, не Германия напала в 1792 г. на Францию с благородной целью покончить силой штыков с революцией XVIII в. Разве Германия не грязнила своих рук при порабощении Италии, угнетении Венгрии и раздроблении Польши? Теперешняя германская военная система, которая разделяет все сильное мужское население на две части — на постоянное войско, состоящее на действительной службе, и на другое постоянное войско в запасе, причем оба в одинаковой мере обязаны пассивным послушанием правителю Божьей милостью — это, конечно, действительная „материальная гарантия“ всеобщего мира, и сверх того еще высшая цель цивилизации! В Германии, как и повсюду, прихвостни существующей власти отравляют общественное мнение курением фимиама и лживым самохвальством. Они негодуют, эти немецкие патриоты, при одном виде французских крепостей Меца и Страстбурга, но не видят ничего дурного в чудовищных русских укреплениях Варшавы, Модлина и Ивангорода. Содрогаясь от ужасных бонапартовских измышлений, они закрывают глаза на позор царской оградительной власти».

В связи с этим адрес доказывал, что аннексия Эльзас-Лотарингии бросит Французскую республику в объятия царизма. Неужели немецкие патриоты действительно полагали, что обеспечат этим свободу и мир Германии? «Если военное счастье, победная гордость и династические интриги склонят Германию к территориальному ограблению Франции, то для Германии останутся открытыми только два пути. Или она неизбежно должна будет стать слугой возрастающего русского могущества, или же ей придется через короткий срок опять вооружаться для новой „оборонительной“ войны, и притом не для какой-либо новоиспеченной „местной“ войны, а для войны рас против союза славян и романских народов».

Немецкий рабочий класс, не будучи в состоянии помешать войне, энергично поддерживал ее как войну за независимость и за освобождение Германии и Европы от гнета Второй империи. «Немецкие фабричные рабочие составляли вместе с сельскими рабочими жилы и мускулы геройских армий, в то время как их семьи жили дома впроголодь». Они знали, что их ряды, поредевшие в битвах, поредеют еще более от нужды у себя дома, и поэтому тоже потребовали гарантий, что их огромные жертвы не были принесены даром, что завоеванная ими свобода, что одержанные ими победы над армиями Бонапарта не обратятся в поражение народа, как это было в 1815 г. В качестве первой такой гарантии они требовали «почетного мира» с Францией и «признания Французской республики». Адрес ссылался на декларацию брауншвейгского исполнительного комитета. К несчастью, однако, не приходится рассчитывать на непосредственный успех. Но история покажет, что немецкие рабочие не так податливы, как немецкие средние классы. Они выполнят свой долг.

Затем адрес переходил к положению дел во Франции. Республика не опрокинула трона; она лишь заняла пустое место. Она была провозглашена не как завоевание социальной борьбы, а как мера национальной обороны. Она находится в руках временного правительства, составленного частью из заведомых орлеанистов, частью из буржуазных республиканцев, среди которых есть несколько таких, на которых наложило неизгладимое клеймо июньское восстание 1848 г. Распределение работы между членами правительства обещает мало хорошего. Орлеанисты захватили наиболее сильные места — армию и полицию, а так называемым республиканцам предоставлены только должности, где они могут упражняться в пустословии. Первые действия этого правительства довольно ясно показывают, что оно унаследовало от империи не только кучу обломков, но и страх пред рабочим классом.

«Таким образом, французский рабочий класс поставлен в весьма трудное положение. Всякая попытка низвергнуть новое правительство в то время, когда враг почти стучится в ворота Парижа, была бы отчаянным безрассудством. Французские рабочие должны выполнить свой гражданский долг, но, с другой стороны, не должны подпадать под власть национальных воспоминаний 1792 г., как французские крестьяне поддались обману национальных воспоминаний Первой империи. Их задача не в том, чтобы повторять историю, а в том, чтобы строить будущее. Пусть они спокойно и решительно используют те средства, которые им дает республиканская свобода, для того, чтобы основательно организовать свой собственный класс. Это придаст им новую геркулесову силу для возрождения Франции и для нашей общей задачи освобождения пролетариата. От их силы и мудрости зависит судьба республики».

Этот адрес встретил живой отклик среди французских рабочих. Они отказались от борьбы против временного правительства и выполнили свой гражданский долг. В особенности это следует сказать относительно парижского пролетариата, который создал из своей среды вооруженную национальную гвардию и принял очень видное участие в мужественной защите французской столицы, но не ослеплялся национальными воспоминаниями 1792 г., а усиленно работал над своей классовой организацией. В неменьшей степени оказались на высоте и германские рабочие. Несмотря на все угрозы и преследования, лассалевцы и эйзенахцы требовали почетного мира с республикой. Когда в декабре снова собрался северогерманский рейхстаг, чтобы голосовать новые военные кредиты, парламентские представители обеих фракций поголовно голосовали против них. Либкнехт и Бебель в особенности вели эту борьбу с таким пламенным рвением и с такой вызывающей смелостью, что именно вследствие этого, а не потому, как гласит широко распространенная легенда, что они воздержались от голосования в июле, слава этих дней связана прежде всего с их именами. Когда закончились заседания рейхстага, они были арестованы по обвинению в государственной измене.

Маркс был в эту зиму снова обременен чрезмерной работой. В августе врачи отправили его на морские купания, но там его скрутила сильная простуда, и он вернулся в Лондон только в самом конце августа, еще совершенно не восстановив здоровья. Тем не менее ему пришлось взять на себя почти всю международную корреспонденцию генерального совета, так как большая часть корреспондентов уехала за границу в Париж. Он жаловался 14 сентября своему другу Кугельману, что никогда не ложится спать раньше трех часов ночи. Он надеялся, однако, на облегчение в будущем, ввиду того, что Энгельс как раз в эти дни переселился в Лондон на постоянное жительство.

Маркс, несомненно, надеялся на успешную борьбу Французской республики против прусской завоевательной войны. Положение, создавшееся в Германии, преисполнило Маркса величайшей горечью. Оно дало повод даже вождю ультра-монтано-вельфской партии Виндгорсту очень зло острить, что если Бисмарку непременно нужны аннексии, то пусть он лучше захватывает Кайенну; это наиболее подходящее приобретение для его государственного искусства. 13 декабря Маркс писал Кугельману: «По-видимому, немцы захватили в плен не только Бонапарта со всеми его генералами и армиями, но и весь империализм со всеми его недугами и привили его стране дубов и лип». В этом письме он отмечал с явным удовлетворением, что общественное мнение в Англии, крайне сочувственное Пруссии в начале войны, обратилось теперь решительно против нас. Помимо симпатий народных масс к республике и других обстоятельств, «самый способ войны — система реквизиций, сжигания деревень, расстрела франк-тиреров, взятия заложников и другие заимствования из эпохи Тридцатилетней войны — вызывает всеобщее возмущение. Конечно, и сами англичане поступали так же в Индии и на Ямайке; но французы не индусы или негры, а пруссаки не сошедшие с небес англичане. Чисто гогенцоллернская идея — думать, что народ совершает преступление, продолжая защищаться после того, как его армия уничтожена». Из-за этой идеи уже пострадал Фридрих Вильгельм III в прусской народной войне против Наполеона I.

Угрозу Бисмарка бомбардировать Париж Маркс называл «пустой уловкой». «Она не окажет, по всем правилам вероятия, никакого серьезного влияния на город Париж. Если несколько передовых укреплений и будут разрушены, если будут пробиты бреши, то к чему это поведет, если число осажденных превосходит число осаждающих… Измор Парижа голодом является единственно реальным средством». Какая картина здесь попутно нарисована! Маркс, этот «лишенный отчизны человек», отрицавший за собой право на какие-либо самостоятельные научно-военные суждения, характеризовал угрозу Бисмарка бомбардировать Париж как «пустую уловку». На тех же основаниях, по которым видные генералы германской армии, за исключением одного только Роона, осуждали эту «выходку, достойную лишь прапорщика», в ожесточенных, длившихся неделями спорах за кулисами германской главной квартиры. А патриотические профессора и сотрудники бисмарковских официозов обрушивались с нравственным негодованием на прусскую королеву и на прусскую наследную принцессу за то, что они из сантиментальных или даже изменнических соображений, мешали своим бесхарактерным мужьям бомбардировать Париж.

Когда Бисмарк к тому же стал высокопарно распространяться о том, что французское правительство препятствует свободному выражению мнений в печати и через депутатов, Маркс в газете Daily News от 16 января 1871 г. высмеял эту «берлинскую остроту» едким изображением той полицейской системы, которая тогда царила в Германии. Он закончил свое описание следующими словами: «Франция, положение которой, к счастью, еще далеко не безнадежно, борется в настоящее время не только за свою национальную независимость, но и за свободу Германии и Европы». Эта фраза вполне определяет отношение Маркса и Энгельса к франко-германской войне после Седана.

Гражданская война во Франции

28 января Париж капитулировал. В договоре, заключенном относительно капитуляции между Бисмарком и Жюлем Фавром, было определенно сказано, что парижской национальной гвардии предоставляется сохранить свое оружие.

Выборы в национальное собрание дали монархическо-реакционное большинство, которое избрало президентом республики старого интригана Тьера. Его первой заботой после принятия национальным собранием предварительных условий мирного договора — отторжение Эльзас-Лотарингии, уплата контрибуции в пять миллиардов — было обезоружение Парижа. Для этого истого буржуа и для деревенских юнкеров национального собрания вооруженный Париж означал не что иное, как революцию.

18 марта Тьер попытался прежде всего похитить пушки у парижской национальной гвардии под наглым и лживым предлогом, будто они составляют государственную собственность; на самом же деле они были сооружены во время осады за счет национальной гвардии и признаны ее собственностью даже в договоре о капитуляции от 23 января. Национальная гвардия оказала сопротивление, и войска, посланные для выполнения попытки грабежа, перешли на сторону национальной гвардии. Это и было началом гражданской войны. 26 марта Париж избрал свою коммуну, история которой столь же богата эпизодами геройской борьбы и страданий парижских рабочих, как, с другой стороны, жестокостями и кознями версальских партий порядка.

Излишне говорить о том, с каким горячим участием Маркс следил за развитием этих событий. 12 апреля он писал Кугельману: «Сколько эластичности, сколько исторической инициативы и готовности к жертвам у этих парижан! После шестимесячного голодания и после разрушений, произведенных гораздо более внутренней изменой, чем внешним врагом, парижане, находясь под угрозой прусских штыков, восстали, как будто не существовало войны между Францией и Германией и как будто враг не стоял у ворот Парижа! История не знает примеров подобного величия». Если парижане потерпят поражение, то это будет результатом их «добродушия». Им следовало выступить против версальцев немедленно после того, как войска и реакционная часть национальной гвардии очистили поле сражения. Но парижане, из чрезмерной совестливости, не хотели начать гражданскую войну, как будто эта война не была уже начата зловредным выродком Тьером, когда он пытался разоружить национальную гвардию. Но, даже потерпев поражение, парижское восстание останется самым славным деянием нашей партии со времени июньской революции. «Стоит только сравнить этих парижан, штурмующих небеса, с рабами небес в германско-прусской Священной Римской империи, с их запоздалыми маскарадами, пахнущими казармой, церковью, поместным юнкерством и, прежде всего, филистерством».

Когда Маркс говорил о парижском восстании как о деле «нашей партии», то это было верно и в общем смысле потому, что парижский рабочий класс был остовом всего движения, и в частности потому, что парижские члены Интернационала принадлежали к самым сознательным и самым храбрым борцам коммуны, хотя и составляли лишь меньшинство в совете коммуны. Но Интернационал был таким пугалом для всех, так служил у господствующих классов козлом отпущения за все неприятные для них события, что и парижское восстание приписывалось его дьявольскому подстрекательству. Странным образом только один орган парижской полицейской прессы снимал обвинение в соучастии в восстании с «великого вождя» Интернационала; он опубликовал 19 марта письмо, в котором Маркс будто бы выражал порицание парижским секциям за то, что они слишком много занимаются политическими вопросами и недостаточно вопросами социальными. Маркс поспешил напечатать письмо в «Таймсе», разоблачая эту «бессовестную подделку».

Никто не сознавал лучше Маркса, что Парижская коммуна не была делом рук Интернационала. Но он считал ее всегда плотью от его плоти и кровью от его крови — конечно, в рамках, поставленных Интернационалу его программой и уставом, согласно которому всякое рабочее движение, стремящееся к освобождению пролетариата, входило в состав Интернационала. К своим тесным партийным товарищам Маркс не мог причислить ни бланкистское большинство совета коммуны, ни даже меньшинство, которое хотя и примыкало к Интернационалу, но вращалось главным образом в кругу идей Прудона. С членами этого меньшинства Маркс сохранял духовную близость во время коммуны, поскольку это было возможно при тогдашних обстоятельствах; к сожалению, однако, сохранились лишь очень слабые следы его общения с ними.

На одно несохранившееся письмо Маркса делегат департамента общественных работ Лео Франкель ответил, между прочим, следующее: «Я был бы очень рад, если бы вы пожелали помочь мне советом; я теперь несу один ответственность за все реформы, которые хочу провести в департаменте общественных работ. Что вы сделаете все возможное, чтобы разъяснить всем народам, всем рабочим, и в особенности немецким рабочим, что Парижская коммуна не имеет ничего общего со старой немецкой общиной, видно уже по нескольким строчкам вашего последнего письма. Этим вы окажете, во всяком случае, большую услугу нашему делу». Ответ Маркса на это письмо и совет, который он, быть может, дал, не сохранились.

С другой стороны, потеряно письмо, написанное Марксу Франкелем и Варленом, и сохранился лишь ответ Маркса от 13 мая. «Я беседовал с подателем письма, — пишет Маркс. — Не лучше ли было бы спрятать в безопасном месте столь компрометирующие для версальских каналий бумаги? Подобные меры предосторожности никогда не могут повредить. Мне писали из Бордо, что при последних выборах общинного совета избрано четыре члена Интернационала. В провинции начинается брожение. К сожалению, движение ограничивается пределами одной местности и носит мирный характер. По вашему делу я написал несколько сот писем во все углы и концы света, где у нас имеются связи. Рабочий класс был к тому же с самого начала на стороне Коммуны. Даже английские буржуазные газеты отказались от своего первоначально абсолютно отрицательного отношения. Мне удалось время от времени помещать контрабандой благоприятные для коммуны статьи. Коммуна тратит, по-моему, слишком много времени на мелочи и личные счеты. По-видимому, наряду с влиянием рабочих есть и другие влияния. Но все это ничего, если бы вам удалось наверстать потерянное время». В заключение Маркс указывал на необходимость действовать без промедления, так как за три дня до того во Франкфурте-на-Майне заключен окончательный мир между Францией и Германией, и Бисмарк заинтересован теперь так же, как и Тьер, в свержении коммуны, тем более что с этого момента должна начаться выплата пятимиллиардной контрибуции.

В советах, которые Маркс дает в этом письме, заметна некоторая предусмотрительная сдержанность, и несомненно, что все то, что он писал членам Коммуны, носило такой же характер. Маркс нисколько не боялся брать на себя безусловную ответственность за дела и упущения Коммуны, — немедленно после поражения Коммуны он открыто и обстоятельно заявил о своей ответственности; но он был свободен от всяких диктаторских поползновений и не считал возможным давать предписания издалека относительно того, что легче было учесть на месте среди разыгрывавшихся событий.

28 мая пали последние защитники Коммуны, и уже два дня спустя Маркс представил генеральному совету адрес «О гражданской войне во Франции». Это один из самых блестящих документов, вышедших из-под его пера, и доныне превосходит своим блеском всю огромную литературу, которая появилась с того времени о Парижской коммуне. Маркс снова проявил на очень трудной и сложной проблеме свою поразительную способность ясно выделять историческое зерно вопроса из обманчивой скорлупы, по-видимому, неразрешимых сплетений, среди хаоса сотен противоречащих слухов. В области фактов, изложению которых посвящены обе первых, а также четвертая и последняя главы, Маркс сумел верно изобразить подлинные события, и ни одно из его утверждений не было с тех пор опровергнуто.

Конечно, адрес не заключал в себе критическую историю Коммуны, но это и не входило в задачу Маркса. Его целью было осветить ярким светом честь и правоту Коммуны против клеветы и неправды ее противников; адрес был полемической статьей, а не историческим трудом. Все ошибки и грехи Коммуны подвергались с тех пор достаточно часто резкой и даже слишком резкой критике со стороны социалистов. Маркс же ограничивался только одним указанием: «Во всякую революцию проникают, наряду с ее истинными представителями, люди другой чеканки. Некоторые из них эпигоны прежних революций, с которыми они срослись; они не отдают себе ясного отчета в текущем движении, хотя пользуются еще большим влиянием на народ, благодаря своему прославленному мужеству и характеру, а иногда только по традиции. Другие же просто крикуны, которые, повторяя в течение ряда лет все те же фразы против существующего правительства, сумели прослыть революционерами чистейшей воды. И после 18 марта выдвинулись такого рода люди и в некоторых случаях играли выдающуюся роль. Поскольку это было в их власти, они тормозили подлинное дело рабочего класса, так же как мешали полному развитию каждой из предшествовавших революций». Такие люди являются неизбежным злом; от них освобождаются с течением времени, но у Коммуны этого времени не оказалось.

Особенный интерес представляет третья глава, посвященная выяснению исторической сущности Парижской коммуны. В ней Маркс очень тонко проводит различие между Парижской коммуной и прежними историческими организациями, внешним образом похожими на нее, — начиная от средневековых коммун и до прусского городского устава. «Только Бисмарку могло прийти в голову приписать Парижской коммуне тяготение к карикатуре на французский городской устав 1791 г., на прусский городской устав, который низвел органы городского управления до роли простых колес прусского государственного механизма. Бисмарк вообще, когда он не занят интригами на „крови и железа“, охотно возвращается к своему ремеслу сотрудника юмористического журнала: оно так подходит к его духовному калибру». При многообразии тех толкований, которым подвергалась Коммуна, и при разнообразии тех интересов, которые в ней выявились, адрес устанавливал тот факт, что она была насквозь растяжимой политической формой, в то время как все прежние формы правительства, по своему существу, имели характер насилия. «Подлинная тайна ее заключалась в следующем: Коммуна была, в сущности, правительством рабочего класса, результатом борьбы созидающего класса против класса присваивателей; она являлась найденной наконец политической формой, при которой могло осуществиться экономическое освобождение труда».

Маркс не мог подтвердить это разбором правительственной программы Коммуны, так как Коммуна еще не установила и не могла установить таковую: от первого и до последнего дня своего существования она вела борьбу на жизнь и на смерть. Маркс делал свой вывод на основании практической политики Коммуны, и сущность этой политики он видел в удушении государства, которое в своей продажно-развращеннейшей форме Второй империи представляло «паразитный нарост на общественном теле, высасывавший его силы и мешавший его свободному развитию». Первый декрет Коммуны предписывал упразднение постоянной армии и замену ее вооруженным народом. Коммуна лишила полицию, бывшую до того орудием государственного управления, всех ее политических функций и превратила ее в свое ответственное орудие. После того как были устранены постоянная армия и полиция, эти орудия материального могущества старого правительства, Коммуна сломала и орудие духовного угнетения, власть попов; она постановила о роспуске всех церквей и об отчуждении принадлежавших им имуществ, поскольку таковые у них имелись. Она открыла для народа бесплатный доступ во все учебные заведения и освободила учебное дело от всякого вмешательства как со стороны государства, так и со стороны церкви. Она вырвала с корнем государственную бюрократию, постановив о выборности всех должностных лиц, в том числе и судей, которых объявила сменяемыми во всякое время, и ограничила оплату служебного труда высшим пределом в 6000 франков.

Как ни разумны были в отдельности эти постановления, они все же находились в некотором противоречии с теми взглядами, которые Маркс и Энгельс отстаивали в течение четверти века и возвестили уже в Коммунистическом манифесте. Согласно этим взглядам, в конечном итоге грядущей пролетарской революции должно было, конечно, произойти упразднение политической организации, именуемой государством; но это должно бы происходить постепенно. Главной целью этой организации было всегда экономическое угнетение трудящегося большинства присвоившим себе исключительное обладание всеми благами и опирающимся на силу оружия меньшинством. С исчезновением этого исключительно владеющего благами меньшинства должна исчезнуть также и необходимость в вооруженной силе для угнетения, или, иначе говоря, в государственной власти. Но Маркс и Энгельс подчеркивали вместе с тем, что для достижения этой и других, гораздо более важных целей будущей социальной революции рабочий класс должен сначала овладеть организованной политической властью государства, с ее помощью сломить сопротивление класса капиталистов и организовать общественную жизнь по-новому. С этими воззрениями Коммунистического манифеста не согласовались, однако, те похвалы, которые расточал адрес генерального совета по отношению к Парижской коммуне, так как она начала с решительного искоренения всеми способами паразитного государства.

Маркс и Энгельс, конечно, это сознавали; в предисловии к новому изданию Коммунистического манифеста, которое вышло в свет в 1872 г., еще под свежим впечатлением Коммуны, они оправдывали себя, с прямой ссылкой на адрес, тем, что рабочий класс не и состоянии просто взять в свои руки готовый государственный аппарат и привести его в движение для своих собственных целей. Но позднее Энгельс, по крайней мере после смерти Маркса и в борьбе с анархическими течениями, отбросил эту оговорку и повторил полностью старые взгляды Коммунистического манифеста. Вполне понятно, что приверженцы Бакунина воспользовались по-своему адресом генерального совета. Бакунин шутил даже, что Маркс, все идеи которого Коммуна бесцеремонно выбросила в мусор, сам, наперекор всякой логике, вынужден был снять шляпу пред Коммуной и примкнуть к ее программе и цели. И действительно, если восстание, даже не подготовленное, а неожиданно вызванное грубым нападением, могло несколькими простыми декретами уничтожить весь механизм государственного угнетения, то разве этим не подтверждалось то, что неутомимо проповедовал Бакунин? При некотором добром желании или при некоторой злонамеренности это можно было действительно вычитать из адреса генерального совета, который изображал уже как нечто действительно существовавшее то, что было только возможностью, заключенной в сущности Коммуны. Во всяком случае, если агитация Бакунина сильно оживилась в 1871 г., то это вызвано было мощным влиянием Парижской коммуны на европейские рабочие классы.

Адрес заканчивался следующими словами: «Рабочий Париж с его Коммуной будут вечно прославлять как провозвестника нового общества. Мученикам Коммуны воздвигнут алтарь в великом сердце рабочего класса. Уничтоживших же Коммуну история уже теперь пригвоздила к позорному столбу, и все молитвы их попов не высвободят их». Адрес Маркса произвел огромное впечатление, как только вышел в свет. «Он чертовски нашумел, и я имею честь в настоящее время быть тем человеком в Лондоне, которого больше всего осыпают клеветами и угрозами», — писал Маркс Кугельману. «Это даже приятно после томительной двадцатилетней болотной идиллии. Правительственная газета „Обсервер“ угрожает мне судебным преследованием. Пусть отважатся на это! Я плюю на этих каналий». Как только поднят был шум, Маркс тотчас же заявил, что это он автор адреса.

В последующие годы Марксу пришлось выслушивать и со стороны отдельных социал-демократов порицание за то, что он повредил Интернационалу, взвалив на него совершенно не лежавшую на нем ответственность за Коммуну. Маркс мог, по их словам, защищать Коммуну против несправедливых нападок, но ему следовало при этом открещиваться от ее ошибок и промахов. Такова тактика, свойственная либеральным «государственным мужам», но Маркс не мог следовать ей именно потому, что он был Маркс. Он никогда не жертвовал будущностью своего дела из-за обманчивой надежды уменьшить таким путем опасность, которая ему грозила в настоящем.

Интернационал и Коммуна

Приняв без разбора и проверки все наследство Коммуны, Интернационал поставил себя лицом к лицу с целым миром врагов.

Менее всего имели значения клеветнические нападки, с которыми обрушилась на него буржуазная печать всех стран. Этим он даже приобрел до некоторой степени и в известном смысле средства для пропаганды. Генеральный совет опроверг публично эти нападки, что открыло ему по крайней мере некоторый доступ в английскую большую прессу.

Большей тяжестью были для генерального совета заботы о многочисленных беглецах Коммуны, которые направились частью в Бельгию, частью в Швейцарию, но преимущественно в Лондон. При плохом, как всегда, состоянии своих финансов генеральный совет с большим трудом доставал необходимые средства; ему приходилось в течение долгих месяцев затрачивать на это время и силы в ущерб своим непосредственным делам, которые требовали особенного внимания, так как почти все правительства ополчились против Интернационала.

Но и эта война правительств была еще не самой тяжкой заботой Интернационала. Войну вели сначала лишь в отдельных континентальных государствах с большей или меньшей настойчивостью; попытки же объединить все правительства для общей травли сознательного пролетариата пока еще заканчивались неудачей. Первый выпад такого рода сделан был французским правительством 6 июня 1871 г. в циркулярном послании Жюля Фавра; но этот документ оказался настолько глупым и лживым, что не встретил отклика у других правительств и даже у Бисмарка, который был вообще очень восприимчив ко всякого рода реакционным выступлениям, в особенности направленным против рабочего класса; к тому же Бисмарк очнулся от своей мании величия, напуганный сочувствием к Коммуне германской социал-демократии, как лассалевцев, так и эйзенахцев.

Несколько времени спустя испанское правительство предприняло вторую попытку объединить европейские правительства против Интернационала, опять-таки посредством циркулярного послания своего министра иностранных дел. Недостаточно, говорилось в этом послании, чтобы отдельные правительства принимали строжайшие меры против Интернационала и подавляли в своей области деятельность отдельных его секций, все правительства должны объединить свои усилия для устранения этого зла. Этот призыв скорее бы нашел отклик, если бы английское правительство не противодействовало ему. Но лорд Грэнвиль заявил, что Интернационал «здесь, в Англии» ограничивает свои действия главным образом советами по вопросам о стачках и располагает для поддержки этих стачек лишь ничтожными денежными суммами. Революционные же планы, составляющие часть его программы, отражают собою скорее взгляды иностранных членов Интернационала, а не британских рабочих, внимание которых направлено преимущественно на вопросы заработной платы. Но иностранцы тоже, и в такой же мере, как англичане, находятся под защитой законов: если они нарушат эти законы, приняв участие в каких-либо военных действиях против государств, с которыми Великобритания состоит в дружбе, то понесут за это наказание. Во всяком случае, пока не представляется никаких оснований принимать какие-либо чрезвычайные меры против иностранцев, находящихся на английской территории. Этот разумный отпор, данный неразумному предложению, вызвал в официозе Бисмарка сердитое замечание, что все мероприятия для борьбы с Интернационалом остаются по существу безрезультатными, пока британская территория является прибежищем, из которого постоянно исходят — безнаказанно и под защитой английского закона — посягательства против всех остальных европейских государств.

Если таким образом не удалось организовать общий крестовый поход правительств против Интернационала, то, с другой стороны, Интернационал тоже не мог выставить сомкнутой фаланги против преследований, которым подвергались его секции в отдельных государствах континента. Эта забота более всего угнетала Интернационал, в особенности потому, что он чувствовал, как колеблется под его ногами почва именно в тех странах, в которых рабочий класс имел самую надежную опору: в Англии, Франции и Германии, где развитие крупной промышленности шло в большей или меньшей степени успешно вперед и рабочие пользовались в большем или меньшем объеме избирательным правом в законодательные учреждения. Внешним образом значение этих стран для Интернационала проявлялось уже в том, что в генеральный совет входили 20 англичан, 15 французов, 7 германцев и всего 2 швейцарца и 2 венгра и по одному поляку, бельгийцу, ирландцу, датчанину и итальянцу.

В Германии Лассаль уже с самого начала поставил свою агитацию на национальную почву. Маркс упрекал его за это в самой резкой форме; но вскоре обнаружилось, что благодаря этому германская рабочая партия избежала кризиса, который пережило социалистическое развитие во всех остальных странах европейского континента. Но все-таки война вызвала кратковременный застой германского рабочего движения; обе фракции последнего были в достаточной мере заняты собственными делами, и им было не до Интернационала. Они обе к тому же высказались против аннексии Эльзас-Лотарингии и за Парижскую коммуну, причем эйзенахцы — только их генеральный совет и признавался ветвью Интернационала в Германии — настолько резко выступили вперед, что им еще более, чем лассалевцам, угрожали обвинением в государственной измене и другими прелестями. Именно Бебель своей пылкой речью в рейхстаге, в которой он заявил о солидарности германских социал-демократов с французскими коммунарами, и вызвал впервые, по собственному признанию Бисмарка, подозрение последнего, а оно разразилось в возрастающих преследованиях немецкого рабочего движения. Но гораздо более решающим обстоятельством для отношения эйзенахцев к Интернационалу было то, что они все более и более отходили от него с тех пор, как образовали самостоятельную партию в пределах своих национальных границ.

Во Франции Тьер и Фавр добились от национального собрания, состоявшего из поместных дворян, сурового исключительного закона против Интернационала; это окончательно парализовало рабочий класс, смертельно истощенный ужасным кровопусканием версальской бойни. Герои порядка зашли так далеко в своей дикой мстительности, что стали требовать выдачи беглецов Коммуны из Швейцарии и даже из Англии, утверждая, что они уголовные преступники. В Швейцарии им даже почти удалось добиться выдачи. У генерального совета оборвались таким образом все связи с Францией. Чтобы иметь в своем составе французских представителей, генеральный совет принял в свою среду некоторое количество беглецов Коммуны, частью таких, которые уже раньше принадлежали к Интернационалу, частью же прославивших себя революционной энергией. Это сделано было с целью оказать внимание Коммуне, но, по существу, скорее ослабило, чем укрепило генеральный совет: эмигранты Коммуны тоже подпали неизбежной судьбе всех эмигрантов и завели изводящую внутреннюю распрю.

Марксу пришлось наново переживать с французскими эмигрантами те же неприятности, которые он за двадцать лет до того испытал с немецкими. Менее чем кто-либо он требовал благодарности за то, что считал выполнением своего долга; но постоянные дрязги французских эмигрантов вызвали у него все-таки в ноябре 1871 г. невольную жалобу: «Вот какова благодарность за то, что я потерял почти пять месяцев на работу для французских эмигрантов и выступил в адресе их защитником!»

Наконец, Интернационал потерял ту опору, которая у него до того была в английских рабочих. Разрыв внешним образом выразился сначала в том, что два выдающихся руководителя тред-юнионизма, Люкрафт и Оджер, принадлежавшие к составу генерального совета с самого его возникновения — Оджер был даже его председателем, пока существовала эта должность, — заявили о своем выходе из совета из-за адреса о гражданской войне во Франции. На этой почве создалась легенда, будто тред-юнионы отделились от Интернационала, возмутившись тем, что он стал на сторону Коммуны. Крупица истины, которая имеется в этом утверждении, не объясняет главную причину. Расхождение с английскими тред-юнионами имело более глубокие основания.

Союз между Интернационалом и тред-юнионами был с самого начала браком по расчету. Каждая из двух сторон нуждалась в этом союзе, но ни одна из них и не помышляла слиться полностью и делить горе и радость с другою. Маркс с мастерским искусством создал в своем вступительном обращении и в уставе Интернационала общую для обоих программу. Но если тред-юнионы и подписались под этой программой, то практически заимствовали из нее только то, что им было на руку. Отношение тред-юнионов к Интернационалу лорд Грэнвиль совершенно правильно изобразил в своей ответной депеше испанскому правительству. Целью тредюнионов было улучшение условий рабочего труда на почве капиталистического общества. Для достижения и обеспечения этой цели они не отказывались и от политической борьбы; но при выборе своих союзников и средств для борьбы они оставались совершенно свободными от всяких принципиальных колебаний, поскольку дело не касалось их непосредственной цели.

Марксу пришлось вскоре признать, что не так-то легко сломать эту особенность тред-юнионизма, глубоко вкоренившуюся в истории и характере английского пролетариата. Тред-юнионы нуждались в Интернационале для проведения избирательной реформы, а когда эта реформа была осуществлена, они стали заигрывать с либералами, без помощи которых не могли рассчитывать на то, что отвоюют себе места в парламенте. Уже в 1868 г. Маркс ругал этих «интриганов», в числе которых называл и Оджера, который неоднократно выставлял свою кандидатуру в парламент. В другой раз Маркс оправдывал факт присутствия в генеральном совете нескольких приверженцев сектантского вождя Бронтера О’Брайена, следующими словами: «Эти обрайонисты, при всех своих нелепостях, составляют в совете часто столь необходимый противовес тред-юнионистам. Они более революционны, более решительны в аграрном вопросе, не такие националисты и недоступны подкупам в той или иной форме. Иначе их бы уже давно выставили». И Маркс противился постоянно выплывавшему предложению образовать для Англии особый федеральный совет на том преимущественно основании, как он указывал в циркуляре генерального совета от 1 января 1870 г., что англичанам недостает способности к обобщениям и революционной страсти, и поэтому такой федеральный совет сделался бы игрушкой в руках радикальных членов парламента.

После ухода руководителей английских рабочих Маркс очень резко высказал по их адресу упрек, что они продались либеральному министерству. Это, быть может, было справедливо относительно одних; относительно же других это неверно, даже если понимать подкуп «в иной форме», чем плату наличными деньгами. Аппльгарт пользовался, как тредюнионист, по крайней мере таким же уважением, как Оджер и Люкрафт, и палаты парламента считали его даже официальным представителем тред-юнионизма. Уже после базельского конгресса его запросили парламентские благожелатели о том, как он относится к постановлениям этого конгресса об общей собственности. Аппльгард, однако, не испугался почти неприкрытых угроз с их стороны. В 1870 г. он был избран в королевскую комиссию для обсуждения закона о борьбе с венерическими болезнями и тем самым был первым рабочим, получившим право на обращение монарха к нему как «к нашему верному и возлюбленному». Но он все-таки подписал доклад о гражданской войне во Франции и остался верен генеральному совету до его конца.

Однако именно на примере этого лично безупречного человека, который и позднее отказался занять должность по ведомству торговли, видно, в чем заключались причины отпадения английских рабочих вождей. Ближайшей задачей тред-юнионов было добиться законодательного признания их союзов и касс. Этой цели они, казалось, достигли, когда правительство весною 1871 г. внесло законопроект, по которому каждому тред-юниону предоставлялось право на законодательную регистрацию и на правовую защиту для своих касс, поскольку устав его не будет противоречить уголовным законам. Но то, что правительство давало одной рукой, оно отнимало другой.

Во второй части закона отменялась свобода стачек путем подтверждения всех растяжимых постановлений, измышленных против стачек, как то: запретов «применения насилия», «угроз», «запугивания», «поношений», «помех» и т. п. Это был поистине исключительный закон: под угрозу уголовного закона были поставлены действия, совершаемые тредюнионами или содействующие их целям, в то время как те же действия оставались совершенно ненаказуемыми, если их учиняли другие организации. Сохраняя вежливый тон, историки английского тред-юнионизма говорят: «Законодательное признание профессиональных союзов представлялось довольно бесполезным при такой растяжимости уголовных законов, что они распространяли свое действие на повседневные мирные средства, с помощью которых эти союзы достигали обыкновенно своих целей». В первый раз профессиональные союзы объявлены были признанными и охраняемыми законом корпорациями; но при этом подтверждались и усиливались постановления закона, направленные против профессиональной деятельности.

Тред-юнионы и их руководители отвергли, конечно, этот дар данайцев. Но своим сопротивлением они добились только того, что правительство разделило свой проект на две части: на закон, который легализировал профессиональные союзы, и на новеллу в области уголовного законодательства, которая угрожала тяжкими карами за всякое выступление профессиональных организаций. Это, конечно, было не действительным успехом, а ловушкой, в которую хотели заманить руководителей профессионального движения; и они в нее действительно попались. Кассы были для них важнее, чем их профессиональные принципы; они все, и Аппльгарт даже раньше других, зарегистрировали свои союзы на основании нового закона. Уже в сентябре 1871 г. конференция соединенных профессиональных союзов, состоявшая из представителей «нового тред-юнионизма», который прежде служил связью между Интернационалом и тред-юнионами, объявила себя распущенной самым формальным образом на том основании, «что уже достигнуты задачи, для разрешения которых она была призвана к жизни».

Руководители тред-юнионов успокаивали свою совесть, быть может, тем, что они при своем постепенном уклоне в сторону буржуазности стали усматривать в стачках лишь первобытную форму профессионального движения. Уже в 1867 г. один из них заявил в королевской комиссии, что стачки являются как для рабочих, так и для предпринимателей абсолютно пустой тратой денег. Они поэтому всячески тормозили начавшееся в 1871 г. огромное движение английского пролетариата в пользу установления девятичасового рабочего дня. Массы этого пролетариата не проделали «государственного» развития своих руководителей и были до крайности раздражены новеллой в области уголовного права. Движение началось с забастовки машиностроительных рабочих в Сандерленде 1 апреля, затем быстро распространилось на машиностроительные округа и достигло высшего развития в ньюкастльской стачке, которая кончилась через пять месяцев полной победой рабочих. Большой союз машиностроительных рабочих отнесся, однако, весьма отрицательно к этому массовому движению; только после четырнадцати недель бастующие рабочие, состоявшие членами этого союза, получили от него стачечные деньги в размере пяти шиллингов в неделю, сверх обычной поддержки, оказываемой безработным. Движение, которое быстро распространилось на значительное число других профессий, почти целиком вынесла на своих плечах Лига девятичасового рабочего дня, которая образовалась для этой борьбы и нашла весьма умелого руководителя в лице Джона Барнетта.

Гораздо более живое сочувствие эта лига встретила у генерального совета Интернационала, который послал своих членов Кона и Эккариуса в Данию и Бельгию, чтобы воспрепятствовать вербовке тамошних рабочих агентами фабрикантов. Это им и удалось в широких размерах. При переговорах с Барнеттом Маркс не мог удержаться, чтобы не заметить с горечью, что, к несчастью, организованные рабочие корпорации держатся в стороне от Интернационала до тех пор, пока не попадают в затруднительное положение. Если бы они обратились в Интернационал своевременно, то были бы приняты, когда следовало, необходимые меры предосторожности. Все же массы, по всем видимостям, приобрели в Интернационале полную замену того, чего лишились в своих руководителях; возникали все новые секции Интернационала, а существующие секции приобретали возрастающее число новых членов. И при этом еще настойчивее предъявлялось требование, чтобы Англия имела свой особый федеральный совет.

Маркс пошел наконец на эту уступку, которой так долго противился; так как после падения Коммуны не предвиделось в ближайшем будущем никакой новой революции, то он уже не придавал особенно большого значения тому, чтобы генеральный совет держал непосредственно в своих руках самый сильный революционный рычаг. Но его старые колебания все же оправдались; основание федерального совета привело к тому, что следы Интернационала исчезли в Англии скорее, чем в какой-либо другой стране.

Оппозиция Бакунина

Если после падения Парижской коммуны Интернационалу пришлось бороться с значительными затруднениями уже в Германии, Франции и Англии, то затруднения были еще гораздо большие в тех странах, где Интернационал еще совершенно не окреп. Небольшой очаг кризисов, возникший еще до начала немецко-французской войны в романской Швейцарии, распространился на Италию, Испанию, Бельгию и другие страны; казалось даже, будто направление Бакунина берет верх над целями генерального совета.

Причиною этого было не расширение агитаторской деятельности Бакунина и не его интриги, как то думал генеральный совет. Бакунин, правда, уже в первые дни 1871 г. прервал свою работу над переводом «Капитала», чтобы посвятить себя новой политической деятельности; но эта деятельность ни в чем не затрагивала Интернационала и протекала так, что сильно поколебала политическое значение Бакунина. Дело шло об известной нечаевской истории, из которой нельзя было так легко выпутаться, как пытались сделать восторженные поклонники Бакунина, утверждая, что вина Бакунина только в «чрезмерной близости с Нечаевым, вызванной его большой добротой».

Нечаев был молодой человек лет двадцати; он родился крепостным, но затем, благодаря расположению к нему некоторых либеральных людей, получил возможность поступить в учительскую семинарию. Он участвовал в тогдашнем студенческом движении, и ему удалось создать себе известное положение, не столько своим скудным образованием или посредственными умственными способностями, сколько благодаря своей дикой энергии и безграничной ненависти к царскому деспотизму. Но самым характерным его свойством была свобода от всяких моральных соображений, когда дело шло о пользе для его дела. Лично для себя ему ничего не было нужно, и он ограничивал себя во всем, когда это требовалось; но его не отпугивал никакой, даже самый недопустимый, образ действия, если ему представлялось, что он достигнет им революционных результатов.

Уже весною 1869 г. Нечаев появился в Женеве в двойном блеске вышедшего из Петропавловской крепости государственного преступника и делегата всемогущего комитета, который тайно подготовляет революцию во всей России. И то и другое было выдумкой: такого комитета не существовало, и сам Нечаев не сидел в Петропавловской крепости. После ареста нескольких его ближайших друзей он отправился за границу, чтобы, по его собственным словам, оказать воздействие на старых эмигрантов: нужно было, по мысли Нечаева, чтобы они подняли дух русской молодежи своими именами и своими писаниями. Этой цели он достиг у Бакунина в почти непостижимом размере. Нечаев, этот «молодой дикарь», «маленький тигр», как называл его Бакунин, внушал ему уважение, как представитель нового поколения, которое разрушит старую Россию своей революционной энергией. Бакунин столь безусловно верил в существование «комитета», что дал обязательство подчиняться без всяких возражений его приказаниям, передаваемым ему Нечаевым; и он тотчас же выразил готовность издать вместе с Нечаевым ряд крайне резких революционных сочинений и переправить их через русскую границу.

Бакунин, несомненно, разделяет с Нечаевым ответственность за эту литературу, и нет особого интереса в том, чтобы исследовать, написаны ли были некоторые наиболее злостные памфлеты им или Нечаевым. Бесспорно, во всяком случае, что он автор воззвания, которое требовало от русских офицеров оказывать «комитету» такое же безусловное повиновение, к какому он обязал самого себя, а также брошюр, которые идеализировали русское разбойничество, и революционного катехизиса, отразившего до чрезмерности склонность Бакунина к страшным представлениям и словам. Но не доказано, что Бакунин принимал когда-либо участие в демагогических приемах Нечаева; он сам же сделался их жертвой, и тогда только, слишком поздно разглядев «маленького тигра», прогнал его прочь от себя. Генеральный совет Интернационала обвинял Бакунина и Нечаева в том, что они обрекли на гибель много невинных людей в России, посылая им письма, печатные произведения и телеграммы в такой форме, которая неизбежно должна была привлечь внимание русской полиции. Бакунину это обвинение было очень несправедливо предъявлено. Действительную суть дела рассказал сам Нечаев, когда его окончательно разоблачили: он бесстыдно признался в своем гнусном обыкновении компрометировать всех тех, которые не вполне примыкали к нему; его целью было или погубить их, или всецело втянуть в движение. Следуя тому же методу, он заставлял доверившихся ему людей в минуту возбуждения подписывать компрометирующие их заявления или выкрадывал у них интимные письма и потом пользовался этими письмами для всяческих вымогательств.

Бакунин еще не успел разгадать этот метод, когда Нечаев вернулся в Россию осенью 1869 г. Нечаев захватил с собою письменное удостоверение от Бакунина, в котором тот признавал его «полномочным представителем», конечно, не Интернационала и даже не Союза социалистической демократии, а Европейского революционного союза, который был изобретен находчивым умом Бакунина как отпрыск Союза социалистической демократии для русских дел. Этот союз существовал, вероятно, только на бумаге, но имя Бакунина оказалось достаточно авторитетным, чтобы придать некоторый вес агитации Нечаева среди учащейся молодежи. Главным образом, однако, Нечаев продолжал основываться на обманном «комитете», и, когда один из новообращенных приверженцев его, студент Иванов, стал сомневаться в существовании этой тайной высшей инстанции, Нечаев путем тайного убийства устранил с своего пути этого неудобного скептика. Обнаружение трупа Иванова привело к многочисленным арестам, но Нечаеву удалось скрыться за границу.

В начале января 1870 г. он снова появился в Женеве и возобновил свою старую игру. Бакунин с огненным рвением доказывал, что убийство Иванова политическое, а не уголовное преступление и поэтому Швейцария не имеет права выдать русскому правительству Нечаева. Нечаев же пока так ловко скрывался, что полиции не удавалось изловить его. Но он сам сыграл злую штуку со своим защитником. Он убедил Бакунина бросить перевод «Капитала» и посвятить все свои силы революционной пропаганде, обещав, что он сам покончит с издателем относительно выплаченного задатка. Бакунин, который находился тогда в очень стесненных обстоятельствах, мог понять это обещание только в том смысле, что Нечаев или его таинственный «комитет» вернут издателю 300 рублей задатка. Нечаев же послал «официальное постановление комитета» на бумаге с изображением на заголовке черепа вместе с топором, кинжалом и револьвером. Бумага эта была послана не самому издателю, а Любавину, который являлся посредником между издателем и Бакуниным. При этом Любавину запрещалось в письме под страхом смерти требовать от Бакунина возвращения задатка. Бакунин узнал обо всем этом только из оскорбительного письма Любавина. Он поспешил признать свой долг новой распиской и обязался вернуть задаток, как только сможет; сам же он порвал с Нечаевым, узнав к тому времени и о ряде других его проделок, в том числе о плане напасть на симплонскую почту, чтобы ограбить ее.

Непостижимая и непростительная для политического деятеля легковерность, проявившаяся в этом авантюристском эпизоде его жизни, имела для Бакунина очень неприятные последствия. Маркс узнал об этой истории уже в июле 1870 г., и притом из вполне надежного источника — от Лопатина, который во время своего майского пребывания в Женеве тщетно убеждал Бакунина, что в России не существует никакого «комитета», что Нечаев никогда не сидел в Петропавловской крепости, что Иванова задушили совершенно бесцельно и что он, Лопатин, точнее, чем кто-либо, это знает. Это еще более укрепило Маркса в его неблагоприятном мнении о Бакунине. Русское правительство использовало благоприятные обстоятельства, узнав о проделках Нечаева путем многочисленных арестов после убийства Иванова. Чтобы опозорить русских революционеров перед всем миром, русское правительство в первый раз передало дело на публичное судебное разбирательство перед присяжными; в июле 1871 г. в Петербурге началось разбирательство так называемого нечаевского процесса, по которому было привлечено более восьмидесяти человек, преимущественно студентов; большинство из них были присуждены к тяжким наказаниям тюрьмою и даже к каторжным работам в сибирских рудниках.

Сам Нечаев был еще тогда на свободе; он жил попеременно в Швейцарии, в Лондоне, в Париже, где находился во время осады и при Коммуне. Только осенью 1872 г. его выдал в Цюрихе один сыщик. Бакунину нельзя, конечно, поставить в вину того, что он совместно с своими друзьям издал у Шабелица в Цюрихе брошюру, имевшую целью помешать выдаче Нечаева швейцарским правительством по обвинению в уголовном убийстве. Нет ничего позорного для Бакунина и в том, что после выдачи Нечаева он написал нижеследующее Огареву — последний также был одурачен Нечаевым и даже выдал ему полностью или частью Бахметьевский фонд, распоряжение которым перешло к нему после смерти Герцена: «Какой-то внутренний голос подсказывает мне, что Нечаев, который теперь безнадежно погиб и, без сомнения, сам об этом знает, опять вызовет всю первоначальную энергию и стойкость из глубины своего духа, который погряз в ошибках и заблуждениях, но не низкий по существу. Он погибнет как герой и на этот раз не предаст никого и ничего». Это ожидание Нечаев оправдал в страшные десять лет каторги и до самой своей смерти; он пытался по возможности загладить свои прежние грехи и проявил стальную энергию, которая подчиняла его воле даже тюремную стражу.

Одновременно с тем, как произошел разрыв между Бакуниным и Нечаевым, разразилась и немецко-французская вой на. Она сразу придала мыслям Бакунина другое направление; старый революционер рассчитывал теперь на то, что вступление немецких войск послужит сигналом для социальной революции во Франции, ибо нельзя, чтобы французские рабочие пребывали в бездействии при аристократическом, монархическом и милитаристском вторжении: этим они предали бы не только свое собственное дело, но и дело социализма. Победа Германии — вместе с тем победа европейской реакции. Бакунин справедливо оспаривал мнение, что внутренняя революция может ослабить сопротивление народа внешнему врагу, ссылаясь при этом на французскую историю; но все же его проекты поднять бонапартистский и реакционно настроенный крестьянский класс для совместного революционного выступления с городскими рабочими были совершенно фантастичные. Он доказывал, что не следует обращаться к крестьянам с какими-либо декретами, или коммунистическими проектами, или организационными формами, — то вызвало бы лишь восстание их против городов; скорее, следует пробудить в их душе революционное настроение. Все дальнейшее было в таком же фантастическом духе.

После падения империи Гильом напечатал в газете «Солидаритэ» призыв поспешить на помощь Французской республике с вооруженными отрядами добровольцев. Это была поистине дурацкая выходка, в особенности со стороны человека, который фанатически проповедовал воздержание Интернационала от всякой политики, и призыв Гильома вызвал общий смех. Но не следует рассматривать с такой же точки зрения попытку Бакунина провозгласить в Лионе 26 сентября революционную Коммуну. Бакунина призвали туда революционные элементы. Им удалось завладеть городской думой, упразднить «правительственный и административный аппарат государства» и даже провозгласить «революционную федерацию общин»; но измена генерала Клюзере и трусость некоторых других лиц сделала возможной легкую победу национальной гвардии над этим движением. Бакунин тщетно призывал к принятию энергичных мер и требовал в первую очередь ареста представителей правительства. Он сам был захвачен в плен, но его освободил отряд вольных стрелков. Он пробыл еще несколько недель в Марселе в надежде на возрождение движения, но когда его надежды не оправдались, то вернулся в Локарно в конце октября.

Насмешки над этой неудачной попыткой следовало бы предоставить реакции. Один противник Бакунина, которого его отрицательное отношение к анархизму не лишило способности к беспристрастному суждению, очень верно пишет: «К сожалению, и в социалистической прессе раздавались насмешливые голоса, чего, однако, Бакунин поистине не заслужил своею попыткой. Само собою разумеется, что люди, не разделяющие анархических воззрений Бакунина и его приверженцев, могут и должны критически относиться к его беспочвенным надеждам. Но независимо от этого его тогдашнее выступление было мужественной попыткой пробудить заснувшую энергию французского пролетариата и направить ее одновременно против внешнего врага и против капиталистического общественного строя. Приблизительно то же самое позднее пыталась сделать Коммуна, которую Маркс, как известно, приветствовал с горячим сочувствием». Это, во всяком случае, было более основательное и разумное суждение, чем в «Лейпцигском народном государстве», в котором изданная Бакуниным в Лионе прокламация переложена была на популярную мелодию, и сказано было, что даже Берлинское бюро печати не выдумало бы ничего более подходящего для Бисмарка.

Неудача в Лионе привела Бакунина в глубокое уныние. Революция, которую он уже, казалось, нащупывал под руками, вновь исчезала в необозримой дали, в особенности ввиду разгрома Парижской коммуны, которая на мгновение вновь пробудила в нем надежды. Его ненависть к революционной пропаганде в духе Маркса возрастала по мере того, как он все более видел в ней главную причину сонного, по его мнению, поведения пролетариата. К тому же его материальное положение было чрезвычайно плачевное; его братья перестали оказывать ему помощь, и бывали дни, когда у него в кармане бывало не более пяти сантимов и он даже не мог выпить привычную чашку чая. Его жена боялась, что он утратит свою энергию и нравственно уничтожит себя. Но сам он решил развить свои взгляды на судьбы человечества, на философию, религию, государство и анархизм в сочинении, которое писал урывками в свободные минуты, задумав его как свое завещание.

Но сочинение это осталось незаконченным; неспокойному духу Бакунина не суждено было обрести долгий отдых. Утин продолжал в Женеве свою травлю против него и в августе 1870 г. достиг того, что Бакунин и несколько его друзей были исключены из женевской центральной секции за то, что они принадлежали к секции Союза социалистической демократии. Затем Утин пустил лживый слух, что секция союза не была принята в Интернационал генеральным советом. Документы, будто бы полученные об этом от Юнга и Эккариуса, поддельные. Тем временем Робэн переселился в Лондон и был принят в состав генерального совета, против которого так горячо боролся в «Эгалитэ». Этим генеральный совет доказал свою беспристрастность, так как Робэн продолжал быть ярым приверженцем союза. Уже 14 марта 1871 г. он внес предложение созвать частную конференцию Интернационала для разрешения женевского спора. Хотя генеральный совет считал нужным отклонить это предложение накануне Коммуны, но 25 июля он постановил подвергнуть женевское дело рассмотрению конференции, которую предположено было созвать в сентябре. В том же самом заседании, по требованию Робэна, генеральный совет подтвердил подлинность документов, в которых Эккариус и Юнг сообщал о принятии женевской секции бакунинского союза в состав Интернационала.

Едва только это письмо успело дойти до Женевы, как секция союза добровольно упразднила себя 6 августа и немедленно известила об этом генеральный совет. Видимость получилась очень внушительная; после того как секция получила удовлетворение от генерального совета, который опроверг пущенную Утиным ложь, она пожертвовала собою в интересах мира и примирения. На самом деле решающие причины были другие, как это впоследствии открыто признал Гильом: секция потеряла тогда уже всякое значение и представляла собою в глазах эмигрантов Коммуны в Женеве лишь мертвый пережиток личных счетов. В этих именно эмигрантах Гильом видел пригодные элементы для того, чтобы начать борьбу против женевского федерального совета на более широкой основе. Поэтому была упразднена секция союза; и действительно, несколько недель спустя обломки ее соединились с коммунарами в новую Секцию революционно-социалистической пропаганды и действия; при этом она хотя и заявила, что согласна с общими принципами Интернационала, но сохраняла за собою полную свободу, которую предоставляли ей программа и устав Интернационала.

Все это сначала совершенно не касалось Бакунина. Характерно для его положения якобы полномочного главы союза, что женевская секция не сочла даже нужным запросить его в Локарно, прежде чем заявить о своем упразднении. Бакунин протестовал против этого — не из-за оскорбленного самолюбия, а потому, что при создавшихся обстоятельствах видел в упразднении секции трусливый удар из засады: «Не будем свершать трусливых поступков под предлогом спасения единства в Интернационале». Вместе с тем он занялся подробным изложением женевских смут, чтобы выяснить принципы, из-за которых, по его мнению, поднялся спор; этим он хотел дать руководящую нить своим приверженцам на лондонской конференции.

Сохранились значительные отрывки этой работы; она очень отличалась в лучшую сторону от русских брошюр, которые Бакунин за год до того изготовлял вместе с Нечаевым. Эти отрывки написаны спокойно и дельно, и лишь местами в них встречаются резкие выражения; и, как ни относиться к обособленным взглядам Бакунина, он убедительно доказывает, во всяком случае, что происхождение женевских смут коренилось глубже, чем в зыбком песке личных распрей; а если последние также сыграли некоторую роль, то значительная часть вины за это падает на Утина и его сотоварищей.

Бакунин ни на минуту не отрицал глубокого различия взглядов, которое отделяло его от Маркса и от «государственного коммунизма» последнего, и он обошелся со своим противником далеко не кротко. Но все же он не выставлял его негодным человеком, который преследует только свои собственные низкие цели. Указывая, что Интернационал возник в лоне масс и затем был воспринят умными и преданными народному делу людьми, он прибавил: «Мы пользуемся этим случаем, чтобы выразить преклонение перед знаменитыми вождями немецкой коммунистической партии и прежде всего перед гражданами Марксом и Энгельсом, а также перед гражданином Ф. Беккером, нашим бывшим другом и теперешним непримиримым противником; они были подлинными создателями Интернационала, поскольку вообще дано отдельным лицам что-либо созидать. Мы тем охотнее выражаем свое уважение к ним, что будем вынуждены бороться против них. Наше уважение к ним чистое и глубокое, но оно не доходит до идолопоклонства и никогда не побудит нас стать их рабами. Признавая их огромные заслуги перед Интернационалом в прошлом и в настоящем, мы все же будем на ножах с ними, восставая против их ложных властных теорий, против их диктаторских замашек и манеры вести подпольные интриги, против их низких происков, жалких личных дрязг, грязных оскорблений и позорной клеветы, которыми характеризуется почти повсюду политическая борьба немцев и которые, к несчастью, проникли и в Интернационал». Конечно, эти слова были достаточно грубые, но все же Бакунин не заходил так далеко, чтобы отрицать бессмертные заслуги Маркса, как основателя и руководителя Интернационала.

Но и эта работа Бакунина осталась незаконченной. Он еще писал ее, когда Маццини, в еженедельнике, который он издавал в Лугано, выступил с резкими нападками на Коммуну и на Интернационал. Бакунин немедленно напечатал «Ответ интернационалиста Маццини», за которым последовали и другие статьи в том же духе, после того как Маццини и его приверженцы вступили в полемику с ним. После всех неудач, преследовавших его, Бакунин достиг на этот раз полного успеха: Интернационал, который влачил до того в Италии лишь жалкое существование, стал сразу быстро распространяться там. Этим Бакунин был обязан не своим «интригам», а тем горячим и убедительным словам, которыми он умел вызывать революционное настроение среди итальянской молодежи, увлекавшейся Парижской коммуной.

В Италии крупная промышленность была еще очень слабо развита; в дремлющем пролетариате лишь медленно пробуждалось классовое сознание, и у него не было никаких законодательных орудий для защиты и для нападения. В буржуазных классах, напротив того, полувековая борьба за национальное единство создала революционную традицию и поддерживала ее. За достижение национального единства масса боролась путем бесчисленных восстаний и заговоров, пока наконец эта цель не была достигнута, но в таком виде, что принесла, несомненно, горькое разочарование всем революционным кругам: под охраной сначала французского, а затем германского оружия самое реакционное государство Апеннинского полуострова создало итальянскую монархию. Геройская борьба Парижской коммуны вырвала революционную итальянскую молодежь из этого состояния апатии. И если Маццини грубо отвернулся на краю могилы от нового света, раздражавшего его старую ненависть к социалистам, то тем искреннее прославлял «восходящее солнце» Интернационала Гарибальди, который был еще в большей степени национальным героем.

Бакунин превосходно понимал, из каких слоев народа выходили его приверженцы. «То, чего до сих пор недоставало Италии, — писал он в апреле 1872 г., — были не инстинкты, а именно организация и идеи. И то и другое теперь развиваются в такой степени, что Италия вместе с Испанией являются в настоящее время, быть может, самыми революционными странами. В Италии существует то, чего нет в других странах: пламенная, энергичная молодежь, лишенная всякого положения, всякой карьеры, всякого выхода и которая, несмотря на свое буржуазное происхождение, не исчерпала себя в нравственном и интеллектуальном отношении, как буржуазная молодежь других стран. Теперь она с головой погрузилась в революционный социализм, приняв целиком нашу программу, программу Союза». Эти строки были адресованы одному испанскому единомышленнику Бакунина, чтобы воодушевить его, но не содержали в себе никаких ложных представлений. Бакунин оставался в области неоспоримых фактов, когда ставил свои успехи в Испании, где он даже действовал не лично, а лишь через нескольких друзей, выше, чем свои успехи в Италии.

В Испании промышленное развитие было также еще очень отсталое, а там, где даже имелся современный пролетариат, он был скован по рукам и ногам, лишен всяких прав, и единственным средством самообороны для него было вооруженное восстание. Барселона, крупнейший испанский фабричный город, насчитывал в своей истории больше битв на баррикадах, чем какой-либо другой город в мире. К этому присоединялись многолетние гражданские войны, которые раздирали страну, и огромное разочарование всех революционных элементов: изгнав осенью 1868 г. Бурбонскую династию, они подпали под власть — правда, очень шаткую — чужого короля. И в Испании, таким образом, огненные искры от пожара в революционном Париже упали на легковоспламеняющийся материал.

Иначе, чем в Италии и Испании, обстояли дела в Бельгии, поскольку там уже существовало пролетарское массовое движение. Но оно ограничивалось почти исключительно валлонской частью страны; остов его составляли настроенные чрезвычайно революционно горнорабочие Боринажа. Их стремление достигнуть улучшения своего классового положения законными путями было задушено в корне теми кровавыми банями, в которых из года в год там топили все стачечное движение. Их руководители, однако, были прудонисты и уже поэтому склонялись к воззрениям Бакунина.

Если проследить оппозицию Бакунина, как она развивалась внутри Интернационала после падения Парижской коммуны, то придется установить, что у Бакунина она взяла только имя и то потому, что надеялась найти в его взглядах разрешение тех социальных противоречий и того напряженного состояния, из которых фактически проистекала.

Вторая конференция в Лондоне

Конференция, которую генеральный совет постановил собрать в сентябре в Лондоне, должна была заменить собою очередной годовой конгресс.

В Базеле было постановлено в 1869 г. созвать ближайший конгресс в Париже. Но травля французских секций, устроенная достойным Оливье в ознаменование плебисцита, побудила генеральный совет в июле 1870 г., в силу предоставленных ему полномочий, переменить место конгресса и созвать его в Майнце. Одновременно с этим генеральный совет предложил национальным федеральным советам перенести место своего пребывания из Лондона в другую страну, что, однако, было единогласно отклонено. Начало войны помешало собраться и майнцкому конгрессу, и генеральный совет получил полномочие от федеральных советов определить время ближайшего конгресса в зависимости от обстоятельств.

События развивались, однако, не таким образом, чтобы казалось желательным созвать конгресс осенью 1871 г. Можно было ожидать, что гнет, под которым члены Интернационала жили в отдельных странах, не позволит им послать своих представителей на конгресс в достаточном числе, а те немногие члены, которые все-таки явятся, тем более подвергнутся мести со стороны их правительств. Увеличивать же число своих жертв Интернационал не имел никаких оснований, так как и без того забота о мучениках требовала от него крайнего напряжения сил и средств.

Поэтому генеральный совет решил созвать вместо публичного конгресса сначала закрытую конференцию в Лондоне, как в 1865 г. Скудное число представителей, явившихся на эту конференцию, подтвердило его опасения. Конференция, заседавшая с 17 до 23 сентября, состояла всего из двадцати трех делегатов: шестерых бельгийцев, двух швейцарцев, одного испанца и тринадцати членов генерального совета, причем шесть человек из них имели только совещательный голос.

Некоторые из обстоятельных и многочисленных постановлений этой конференции, как, например, постановления, касавшиеся общей статистики рабочего класса, международных отношений между профессиональными союзами и земледельцами, имели при тогдашних обстоятельствах лишь академическое значение. Самым важным было вооружить Интернационал против бешеного натиска со стороны внешних врагов и укрепить его против разъедающих влияний внутри. Обе эти задачи совпадали по существу своему.

Самое важное постановление конференции относилось к политической деятельности Интернационала. Это постановление сначала ссылалось на вступительное воззвание, на устав, постановления лозаннского конгресса и другие публичные декларации союза, в которых говорилось, что политическое освобождение рабочего класса неразрывно связано с его социальным освобождением. Затем оно указывало, что Интернационалу противостоит безудержная реакция, которая бессовестно подавляет освободительные стремления рабочего класса и пытается путем грубой силы затянуть навеки и классовые различия, и покоящееся на них господство имущих классов; что для противодействия этому общему господству имущих классов рабочий класс должен выступать как таковой и образовать особую политическую партию, отличную от всех прежних партийных образований имущих классов, что конституирование рабочей партии как политической группы — необходимое условие торжества социальной революции и достижения ее конечной цели — уничтожения классов; что, наконец, объединение разрозненных сил, достигнутое уже рабочим классом до некоторой степени благодаря его экономической мощи, должно быть использовано также и в качестве рычага для борьбы рабочих против политической власти их эксплуататоров. По всем этим соображениям конференция напоминала всем членам Интернационала, что в том состоянии борьбы, в котором находится рабочий класс, его экономическое развитие неразрывно связано с участием в политической жизни. В организационном отношении конференция просила генеральный совет ограничить пополнение своего состава новыми членами, а также избирать их не всегда исключительно из одной и той же национальности. Название генерального совета остается только за ним одним; федеральные советы отдельных стран должны называться по имени страны, а местные секции по имени местностей; все наименования сект, как прудонисты, мутуалисты, коллективисты, коммунисты и т. п., конференция отменила. Подтверждено было также, что каждый член Интернационала вносит ежегодно пенс в пользу генерального совета.

По отношению к Франции конференция рекомендовала усиление агитации на фабриках и распространение печатных произведений; для Англии — образование собственного федерального совета, который будет утверждаться генеральным советом после того, как его признают в провинции и в тредюнионах. Далее конференция заявляла, что германские рабочие выполнили свой долг во время немецко-французской войны. Но с другой стороны, она сняла с себя всякую ответственность за так называемый заговор Нечаева и поручила Утину напечатать в женевской «Эгалитэ» сжатый отчет о процессе Нечаева на основании русских источников, представив его, однако, до напечатания генеральному совету.

Вопрос о бакунинском союзе признан был законченным после того, как его женевская секция добровольно упразднила себя и после запрещения сектантских и другого рода наименований, указывающих на особые задачи, отличные от общих целей Интернационала. По отношению к юрским секциям конференция одобрила постановление генераль ного совета от 29 июня 1870 г., признававшее женевский федеральный совет единственно полномочным советом романской Швейцарии; но вместе с тем она призывала к единению и солидарности, которыми должны быть проникнуты рабочие, в особенности ввиду преследований, испытываемых Интернационалом. Поэтому конференция рекомендовала рабочим юрских секций снова примкнуть к женевскому федеральному совету. Если же это окажется невозможным, то конференция постановила, что выделившиеся секции будут называться юрской федерацией. Затем конференция заявила, что генеральному совету вменяется в долг отречение от всех газет, которые будто бы являются органами Интернационала, как «Прогресс» и «Солидарность» в Юре, и обсуждают перед буржуазной публикой внутренние вопросы Интернационала.

Наконец, конференция предоставила генеральному совету определить по его усмотрению время и место ближайшего конгресса или могущей заменить его конференции.

В общем и целом нельзя оспаривать деловитости и умеренности всех постановлений конференции; исход, который она дала юрским секциям, предложив им назваться юрской федерацией, был намечен ими самими. Только постановления по делу Нечаева заключали в себе некоторый личный элемент, не оправдываемый всецело деловой точкой зрения. Если разоблачения относительно нечаевского процесса были использованы буржуазной прессой для нападок на Интернационал, то это было клеветой, вроде тех, которые ежедневно обрушивались десятками на голову Интернационала. Он обыкновенно не считал себя обязанным выступать с опровержениями, а презрительно отшвыривал ногой приставшую грязь. Если же на этот раз делалось исключение из общего правила, то не следовало поручать изложение дела злобствующему интригану, от которого можно было ожидать по отношению к Бакунину столько же добросовестности, как от буржуазной прессы.

Утин предпослал своей работе достойный его сенсационный вымысел. В Цюрихе, где он предполагал выполнить свою работу и где, по его словам, у него не было других врагов, кроме нескольких рабов союза под начальством Бакунина, на него будто бы напали в один прекрасный день в пустынном месте около канала восемь говоривших на славянском наречии людей; они ранили его, повалили на землю и, несомненно, убили бы и бросили его труп в канал, если бы случайно не проходили мимо четыре немецких студента; они и спасли его драгоценную жизнь для будущих услуг царю.

За этим одним исключением, постановления конференции создавали, без сомнения, удобную почву для соглашения, в особенности в такое время, когда рабочее движение было со всех сторон окружено врагами. Но уже 20 октября к генеральному совету обратилась с просьбой о принятии ее в состав Интернационала секция революционно-социалистической пропаганды и действия, образовавшаяся в Женеве из обломков бакунинского союза и нескольких беглецов Коммуны. Генеральный совет ответил ей отказом с согласия женевского федерального совета. Тогда в «Социальной революции», сменившей газету «Солидарность», открыли перекрестный огонь против «немецкого комитета, руководимого бисмарковским умом», каковым являлся, по мнению газеты, генеральный совет Интернационала. Этот замечательный пароль нашел вскоре широкий отклик, и Маркс писал одному своему американскому другу: «Эти слова имеют в виду тот непростительный факт, что я по происхождению немец и, действительно, оказываю несомненное духовное влияние на генеральный совет. Заметьте, что немецкий элемент в генеральном совете численно на две трети слабее, чем английский, и настолько же слабее, чем французский. Таким образом, грех заключается в том, что немецкий элемент в теоретическом отношении господствует (!) над английским и французским, и что это господство, то есть немецкая наука, признается ими полезным и даже необходимым».

Решительное нападение произведено было юрскими секциями на конгрессе, который они собрали 12 ноября в Сонвилье. Там было представлено, правда, всего 9 секций из 22 16 делегатами, и большинство этого меньшинства были больны скоротечной чахоткой. Но тем более широковещательны были их речи. Они были глубоко оскорблены тем, что лондонская конференция навязала им название, которое они сами намеревались принять; но они все-таки постановили подчиниться и назваться юрской федерацией, но в отместку объявили романскую федерацию распущенной, что не имело, конечно, никакого значения. Но главным образом конгресс ознаменовался тем, что составил и разослал всем федерациям Интернационала циркуляр, в котором оспаривал закономерность лондонской конференции и апеллировал к общему конгрессу, требуя его скорейшего созыва.

Это послание, составленное Гильомом, исходило из того, что Интернационал находится на роковом наклонном пути. Первоначально предполагалось, что он будет «величайшим протестом против всякого авторитета»; устав его обеспечивал каждой секции или каждой группе секций ее самостоятельность, а генеральный совет был конструирован как исполнительная группа, наделенная весьма ограниченными полномочиями. Постепенно, однако, вошло в привычку относиться к нему со слепым доверием, которое в Базеле дошло даже до добровольной отставки самого конгресса и предоставления генеральному совету права принимать, отвергать и распускать отдельные секции до решения ближайшего конгресса. Это постановление базельского конгресса было принято, впрочем, при ясно выраженном одобрении Бакунина и с согласия Гильома.

Вследствие этого генеральный совет, состоявший в течение пяти лет из тех же людей и заседавший в том же месте, стал считать себя «законным главой» Интернационала. Он сделался в собственных глазах чем-то вроде правительства, и потому члены его рассматривали свои обособленные воззрения как официальную теорию, которая одна только имеет право на существование в Интернационале. Отклоняющиеся от нее взгляды, которые возникали в других группах, представлялись им просто ересью. Таким образом, постепенно создалась ортодоксальность, центром которой был Лондон, а представителями члены генерального совета. Циркуляр Гильома не ставил им в вину их стремления, так как они соответствовали воззрениям их школы, но говорил, что следует самым решительным образом бороться против них: полновластие неизбежно действует развращающим образом, и человек, приобретающий такую власть над себе подобными, неизбежно перестает быть нравственным человеком.

Затем в циркуляре говорилось, что лондонская конференция продолжила работу базельского конгресса и вынесла постановления, которые превращали Интернационал из свободного союза самостоятельных секций в очень властную иерар хическую организацию, находящуюся в руках генерального совета. Чтобы увенчать это здание, конференция постановила, что генеральный совет будет также определять место и время ближайшего конгресса или конференции, заменяющей его. Это дает генеральному совету возможность заменять по своему произволу большие публичные собрания Интернационала тайными конференциями. Необходимо поэтому ограничить генеральный совет его первоначальным назначением, сохранив за ним роль простого бюро, ведущего переписку и статистику, и осуществить единство, которого желали достичь посредством диктатуры и централизации, путем свободного союза самостоятельных групп. В этом Интернационал должен служить прообразом будущего общества.

Несмотря на все эти наветы на генеральный совет, а может быть, именно вследствие этих наветов циркуляр юрских секций не достиг своей цели: его требование скорейшего созыва конгресса не встретило сочувствия даже в Бельгии, Италии и Испании. В Испании усматривали за резкими нападками на генеральный совет соревнование между Бакуниным и Марксом; Италия не желала подчиняться командованию из Юры, как и из Лондона; но только в Бельгии высказались за такое изменение устава, которое сделал бы Интернационал союзом вполне независимых федераций с генеральным советом, как «центром для корреспонденции и справок». Но с тем большим сочувствием встречен был циркуляр из Сонвилье в европейской буржуазной прессе; она накинулась на него как на редкостный лакомый кусочек.

Вся та ложь, которую распространяли о жуткой власти генерального совета после падения Парижской коммуны, подтверждалась благодаря циркуляру, вышедшему из лона самого Интернационала. «Юрский бюллетень», который сменил «Социальную революцию», быстро скончавшуюся тем временем, имел, во всяком случае, приятную возможность привести на своих столбцах восторженные отзывы буржуазных газет.

Шум, вызванный циркуляром из Сонвилье, побудил генеральный совет ответить на него таким же циркуляром под заглавием «Мнимый раскол в Интернационале».

Источник раскола в Интернационале

Поскольку циркуляр этот опровергал обвинения, взведенные на генеральный совет из Сонвилье и других мест в превышении полномочий и даже подделке устава, в фанатической нетерпимости и т. д. в том же роде, полемика его была победоносная, и остается только пожалеть, что она растрачивалась большею частью на совершенный вздор.

Теперь приходится сделать усилие над собою, чтобы вновь заняться этими мелочами. Так, парижские члены при учреждении Интернационала, из страха перед бонапартовской полицией, выпустили при французском переводе из одной фразы устава, в которой говорилось, что экономическому освобождению рабочего класса политическое движение должно быть подчинено «как средство», слова «как средство». Дело обстояло совершенно просто; но генеральному совету стали назойливо и лживо вменять в вину, что слова «как средство» он внес в устав уже потом. Или, придираясь к заявлению лондонской конференции, что германские рабочие выполнили во время войны свой долг, генеральный совет обличали в «пангерманизме», который будто бы царит в его среде.

Циркуляр основательно разделался с этими пустяками, и если принять во внимание, что целью их было подкопаться под централизацию колеблющегося в своих основах союза, хотя только эта централизация могла поддержать союз против нападок со стороны реакционных сил, то становится понятной горечь заключительной фразы, указывавшей, что работа бакунинского союза на руку международной полиции. «Он провозглашает анархию в пролетарских рядах, как верное средство разбить мощную концентрацию политических и социальных сил, находящихся в руках эксплуататоров. Под этим предлогом он требует от Интернационала, в тот момент, когда старый мир грозит ему уничтожением, чтобы его организация уступила место анархии». Чем более грозно теснили Интернационал извне, тем более легкомысленными казались нападки на него изнутри, и в особенности тем более они были беспочвенны.

Яркий свет, проливаемый на эту сторону дела, затемнял, однако, понимание генерального совета в другом направлении. Как уже видно было из заглавия, генеральный совет допускал только «мнимый» раскол в рядах Интернационала. Он сводил весь спор, как это сделал уже Маркс в своем конфиденциальном сообщении, к проискам «нескольких интриганов», и в особенности Бакунина; он вновь повторял старые обвинения против Бакунина в «уравнении классов» по поводу базельского конгресса и т. п., обвинял его в том, что он вместе с Нечаевым выдал русской полиции ряд невинных людей и посвящал особый отдел тому факту, что два приверженца Бакунина оказались агентами бонапартовской полиции. Этот факт был, конечно, очень неприятен Бакунину, но не задевал его честь — как не была задета честь генерального совета, когда несколько месяцев спустя обнаружилось то же самое относительно его двух приверженцев. И если циркуляр обвинял «молодого Гильома» в том, что он пытался выставить «фабричных рабочих» Женевы какими-то ненавистными «буржуями», то он совершенно упускал из виду, что в Женеве разумеют под «фабрикой» слой хорошо оплачиваемых рабочих, изготовляющих предметы роскоши и заключивших более или менее сомнительные избирательные компромиссы с буржуазными партиями.

Но самой слабой стороной циркуляра была его защита против упрека в «ортодоксальности», который был брошен генеральному совету. Он ссылался на то, что лондонская конференция запретила всем секциям принимать какие-либо сектантские названия. Эта мера оправдывалась тем, что Интернационал состоял из пестрого конгломерата профессиональных союзов, товариществ, ассоциаций для просветительных целей и для пропаганды. Но толкование, которое придал генеральный совет этому постановлению в своем циркуляре, было в высшей степени спорное.

В циркуляре сказано было дословно следующее: «Первый период борьбы пролетариата против буржуазии характеризуется возникновением разных сект. Это вполне понятное явление для того времени, когда пролетариат еще недостаточно развит, чтобы выступить в качестве класса. Отдельные мыслители начинают критиковать социальные противоречия и придумывают фантастические способы для устранения их; рабочим же предоставляется принять, распространять и осуществлять их. В самом характере сект, образующихся вокруг таких пророков новых путей, заложено стремление замыкаться в себе и чуждаться всякой подлинной деятельности, политики, стачек, профессионального движения, — словом, всякого массового движения. Масса пролетариата остается равнодушной и даже относится враждебно к их пропаганде. Парижские и лионские рабочие столь же мало интересуются сенсимонистами, фурьеристами, икаристами, как и английские чартисты и тред-юнионисты оуэнистами. В начале движения секты являются рычагом его, но затем превращаются в помеху, как только движение перерастает их. Тогда они становятся реакционными. Об этом свидетельствуют секты во Франции и в Англии и в недавнее время лассалевцы в Германии: они в течение ряда лет тормозили организацию пролетариата и сделались наконец простым орудием полиции». В другом месте циркуляра лассалевцы названы «бисмарковскими социалистами», которые вне своего полицейского органа, «Нового социал-демократа», играли роль белых блуз прусско-германской империи.

Нигде нет определенных указаний на то, что Маркс был автором этого циркуляра; судя по содержанию и стилю послания, можно предположить более или менее близкое участие Энгельса в составлении послания. Однако вывод относительно сектантства исходил, во всяком случае, от Маркса; та же мысль встречается в его переписке с друзьями, относящейся к тому же времени, а в первый раз он развивал ее в своей полемической книге о Прудоне. Сама по себе эта мысль правильно характеризует историческое значение социалистического сектантства; но Маркс впадал в ошибку, ставя на одну доску лассалевцев с прудонистами и оуэнистами.

Как презрительно ни относиться к анархизму, просто считая его всюду, где он проявляется, заболеванием рабочего движения, но все же нельзя в особенности теперь, после полувекового опыта, думать, что болезнь эта привита извне. Напротив того, склонность к ней прирожденная у рабочего класса, и она развивается при благоприятных или, скорее, неблагоприятных условиях. Трудно понять, как можно было заблуждаться относительно этого даже в 1872 г. И менее всего Бакунин был человеком с готовым шаблоном или готовой системой, которую рабочим оставалось просто принять и осуществить. Маркс ведь неустанно повторял, что Бакунин в теоретическом отношении нуль и чувствует себя в своей сфере только в области интриг, что его программа — отовсюду понахватанная поверхностная мешанина.

Показательная черта основателей сект — их враждебное отношение ко всякому пролетарскому массовому движению; враждебное в том смысле, что они ничего знать не хотят о таком движении. С другой стороны, такому движению нет никакого дела до них. Если бы даже была правда, что Бакунин хотел завладеть Интернационалом только для своих целей, то он доказал бы этим только, что, как революционер, считается исключительно с массами. Несмотря на всю ожесточенность своей борьбы с Марксом, Бакунин почти до конца считал бессмертной заслугой Маркса то, что он создал в Интернационале широкие рамки для массового пролетарского движения. Бакунина отделяло от Маркса различие взглядов на тактику, которой должно следовать это массовое движение, чтобы достичь своей цели; но, как ни заблуждался в этом вопросе Бакунин, все же его взгляды не имели ничего общего с игрой в сектантство.

И тем более это же относится к лассалевцам. В 1872 г. они не стояли, конечно, на вершине социалистического принципа, но все же превосходили своим теоретическим пониманием и организаторской силой все другие современные им рабочие партии в Европе, даже фракцию эйзенахцев, главной духовной пищей которых были по-прежнему агитационные сочинения Лассаля. Лассаль развил свою агитацию на широкой почве пролетарской классовой борьбы, закрыв этим наглухо двери для всякого сектантства. Его преемник Швейцер был настолько проникнут мыслью о нераздельности политической и социальной борьбы, что заслужил от Либкнехта упрек в «парламентарничании». Если же в вопросе о профессиональном движении Швейцер, на горе себе, пренебрег предостережениями Маркса, то он уже за год до того вышел из движения, и лассалевцы устраняли понемногу и эту ошибку своего движения, как показала победоносная стачка строительных рабочих в Берлине. Они преодолели краткий застой агитации во время войны, и рабочие массы стремились к ним все более и более густой толпой.

Не следовало особенно выделять выпадов против лассалевцев ввиду того, что Маркс вообще питал непреодолимое отвращение к Лассалю и ко всему, что было связано с его именем. Но в той связи, в которой эти выпады были поставлены в циркуляре генерального совета, они получали особое значение. Они проливали яркий свет на подлинный источник споров в Интернационале, на неразрешимое противоречие, в которое впал этот великий союз вследствие разгрома Парижской коммуны. С этого момента против Интернационала ополчился весь реакционный мир, и против такого натиска Интернационал мог защищаться только твердым объединением всех своих разрозненных сил. Но падение Коммуны показало также необходимость политической борьбы, а такая борьба была невозможна без значительного ослабления интернациональной связи, так как ее можно было вести только в национальных границах.

Требование воздерживаться от политики, как бы преувеличено оно ни было, в конечном счете вытекало из справедливого недоверия к козням буржуазного парламентаризма, недоверия, которое наиболее ярко выразил еще Либкнехт в своей известной речи 1869 г. Точно так же и недовольство диктатурой генерального совета, обнаружившееся почти во всех странах после падения Парижской коммуны, проистекало, при всей своей преувеличенности, из того более или менее ясного сознания, что каждая национальная рабочая партия прежде всего связана условиями существования с той нацией, часть которой она составляет, что она так же не может отрешиться от этих условий, как не может убежать человек от своей тени, другими словами, что она не может руководствоваться указаниями из-за границы. И хотя Маркс установил уже в уставе Интернационала нераздельность политической и социальной борьбы, все же практически он повсюду выдвигал лишь социальные требования, общие для рабочих всех стран с капиталистическим способом производства; политических же требований он касался, лишь поскольку они вытекали из таких социальных требований, как, например, требование сокращения законом продолжительности рабочего дня. Политические вопросы в собственном и прямом смысле слова, то есть вопросы, которые касались государственной конституции и складывались различно в каждой стране, Маркс откладывал до того времени, когда Интернационал воспитает рабочий класс и даст ему большую ясность понимания. Недаром он тяжко упрекал Лассаля за то, что он ограничил свою агитацию только одной страной.

Высказывали предположение, что Маркс еще долго продолжал бы отстранять чисто политические вопросы, если бы эти вопросы не были навязаны ему падением Парижской коммуны и агитацией Бакунина. Это вполне возможно и даже вероятно. Но Маркс, по своему обыкновению, принял борьбу такой, какой она была ему навязана. Он только не принял при этом во внимание, что задача, стоявшая перед ним, не могла быть разрешена при тогдашней конституции Интернационала и что Интернационал в такой же степени распадался внутри, в какой он теснее сплачивался для борьбы с внешними врагами. Если руководитель Интернационала называл самую развитую в его же смысле рабочую партию и на его же родине продажной полицейской армией, то это неоспоримо свидетельствовало, что исторический час для Интернационала пробил.

И это было не единственным доказательством. Повсюду, где возникали национальные рабочие партии, Интернационал распадался. Какими резкими упреками осыпал когда-то Либкнехт Швейцера по поводу его будто бы холодного отношения к Интернационалу! Теперь же, когда Либкнехт стоял сам во главе эйзенахской фракции, ему пришлось выслушивать такие же упреки от Энгельса, и в ответ на это он, по примеру Швейцера, ссылался на германские законы о союзах: «Мне в голову не приходит рисковать из-за этого существованием нашей собственной организации». Если бы несчастный Швейцер осмеливался говорить так прямо и богобоязненно, то все бы еще сильнее обрушились на этого «портняжного короля», которому непременно нужна была «собственная партия». Основание эйзенахской фракции нанесло первый удар женевской «секции немецкого языка»; последним же ударом для этой старейшей и сильнейшей организации Интернационала на континенте было основание швейцарской рабочей партии в 1871 г. Уже в конце этого года Беккеру пришлось приостановить издание своего «Вестника».

Всего этого Маркс и Энгельс еще не понимали в 1872 г. Но они шли против себя, утверждая, что Интернационал погиб вследствие происков отдельного демагога, в то время как они могли сойти с исторической сцены с полной честью, выполнив великую задачу, которая затем переросла их. Нельзя не согласиться с теперешними анархистами, которые счи тают совершенно немарксистским взгляд, будто такая пролетарская организация, как Интернационал, могла быть разрушена одним необычайно злокозненным человеком, «в высшей степени опасным интриганом». Анархисты в этом отношении более правы, чем те доверчивые души, которых бросает в дрожь малейшее сомнение в том, что Маркс и Энгельс не могли никогда ни в чем ошибаться. Оба они, конечно, если бы могли высказаться теперь, отнеслись бы с едкой насмешкой к отказу по отношению к ним от всякой критики, когда именно критика была в их руках самым острым оружием.

Подлинное величие их заключалось не в том, что они никогда не ошибались, а, скорее, в том, что они никогда не упорствовали в своей ошибке, как только сознавали ее. Уже в 1874 г. Энгельс признавал, что Интернационал пережил себя. «Для того чтобы создался новый Интернационал по примеру старого, чтобы образовался союз всех пролетарских партий всех стран, необходимо было поражение того рабочего движения, которое господствовало в период между 1849 и 1864 гг. Для этого пролетарский мир стал слишком велик, слишком необъятен». Он утешал себя тем, что в течение десяти лет европейской истории Интернационал играл в ней господствующую роль в одном направлении — обращенном к будущему — и может с гордостью оглянуться на свою работу.

А в 1878 г. Маркс спорил в одном английском журнале против утверждения, будто Интернационал не имел успеха и уже навеки похоронен. «На самом деле, — писал Маркс, — социал-демократические рабочие партии в Германии, Швейцарии, Дании, Португалии, Италии, Бельгии, Голландии и Северной Америке образуют как национальные организации вместе с тем интернациональные группы; это уже не разрозненные секции, рассеянные кое-где по отдельным странам и сдерживаемые на периферии генеральным советом, а, скорее, рабочие массы, находящиеся в постоянном активном и прямом общении, сцепленные обменом идей, взаимной помощью и общими целями… Таким образом, Интернационал не умер, а только после первого периода перешел в другой, более высокий, в котором отчасти уже осуществились его первоначальные стремления. Ему предстоит в течение дальнейшего развития испытать еще много изменений до тех пор, пока будет написана последняя глава его истории».

В этих строках вновь проявилось истинно пророческое прозрение Маркса. Тогда, когда национальные рабочие партии существовали еще только в зародыше, более чем за десять лет до возникновения нового Интернационала, он предвидел его историческую суть. Но и второй его форме он не сулил вечного существования и был уверен только в том, что на развалинах его зацветет новая жизнь, пока не исполнятся времена.

Гаагский конгресс

В циркуляре генерального совета от 5 марта говорилось о созыве годового конгресса в начале сентября. Тем временем Маркс и Энгельс решили внести предложение о том, чтобы местопребывание генерального совета было перенесено из Лондона в Нью-Йорк.

Много спорили о необходимости и пользе этого предложения, а также о мотивах, которыми оно было вызвано. На него смотрели как на похороны Интернационала по первому разряду: Маркс будто бы хотел прикрыть этим невозможность спасти Интернационал. Этому, однако, противоречит тот факт, что Маркс и Энгельс, после того как генеральный совет был перенесен в Нью-Йорк, поддерживали его всеми силами и старались спасти его существование. Затем говорили, что Марксу надоела работа в Интернационале и он хотел снова вернуться к своей научной работе. Это было в некотором смысле засвидетельствовано Энгельсом. В письме к Либкнехту от 27 мая 1872 г. Энгельс упоминает о бельгийском предложении совершенно упразднить генеральный совет и добавляет: «Для нас лично это было бы очень хорошо. Я и Маркс все равно больше не войдем в него; при теперешнем положении дела у нас не остается времени для работы, и это должно прекратиться». Но это было сказано мимоходом, в сердитую минуту. Даже в том случае, если бы Маркс и Энгельс отклонили переизбрание их в генеральный совет, это все же не делало необходимым перемещение совета из Лондона. А затем Маркс неоднократно отказывался отодвинуть, ради своих научных работ, работу в Интернационале на второй план, прежде чем он станет на прочные рельсы; и Маркс, конечно, не покинул бы Интернационал в том тягчайшем кризисе, в котором он оказался.

Более верное объяснение дает сам Маркс в письме к Кугельману от 29 июля: «На интернациональном конгрессе (в Гааге, открытие — 2 сентября) речь будет идти о жизни и смерти Интернационала; и, прежде чем я уйду оттуда, я хочу защитить его по крайней мере от разрушительных элементов». К такой защите «от разрушительных элементов» относилось и предложение перенести генеральный совет из Лондона, где он становился жертвой растущих распрей. Бакунинские тенденции совершенно не были представлены в генеральном совете или же были представлены так слабо, что с их стороны нечего было опасаться. Но среди немецких, английских и французских членов совета царила такая сумятица, что пришлось образовать особую подкомиссию для разрешения вечных споров.

Даже между Марксом и двумя другими членами генерального совета, которые в течение долгих лет были его самыми умелыми и верными помощниками, именно Эккариусом и Юнгом, наступило охлаждение, которое в 1872 г. привело к открытому разрыву с Эккариусом. Эккариус находился в очень стесненных обстоятельствах и заявил о том, что покидает свое место генерального секретаря Интернационала. Он считал себя необходимым и желал вдвое повысить свое скромное жалованье в 15 шиллингов в неделю. Между тем на его место пригласили англичанина Джона Хэльса. Эккариус несправедливо обвинял в этом Маркса, а между тем Маркс всегда защищал его против англичан. Но Маркс часто упрекал Эккариуса за то, что он сообщал в печать за гроши сведения о внутренних делах Интернационала, в частности о тайных совещаниях лондонской конференции. А Юнг, с другой стороны, винил Энгельса за охлаждение Маркса. В этом могла быть доля истины. Возможно, что с того времени, как Маркс стал ежедневно встречаться с Энгельсом, он даже без всякого злого умысла менее нуждался в обществе Эккариуса и Юнга, чем прежде; но сам «генерал», как называли Энгельса в тесном кругу, любил, даже по свидетельствам его добрых друзей, принимать военный, несколько повелительный тон; когда очередь председательствования в генеральном совете доходила до него, все обыкновенно ждали бурных сцен.

После того как Хэльс был назначен генеральным секретарем, между ним и Эккариусом возникла смертельная вражда, причем часть английских членов была на стороне Эккариуса. Маркс, напротив того, не нашел опоры в новом генеральном секретаре. Когда, согласно постановлению лондонской конференции, был учрежден английский федеральный совет и его первый конгресс состоялся 21 и 22 июля в Ноттингеме при участии 21 делегата, Хэльс, верный бакунинскому паролю о «нарушаемой автономии федераций», внес предложение сноситься с другими федерациями не чрез посредство генерального совета, а прямым путем; затем он предложил выступить на общем конгрессе за изменение устава в смысле ограничения полномочий генерального совета. Второе предложение Хэльс взял обратно, первое же было принято. В программном отношении этот конгресс хотя и не проявил склонности к бакунизму, но зато сильно склонялся к английскому радикализму. Так, он стоял за обобществление земли и почвы, но не всех средств производства, причем за это выступал также и Хэльс. Хэльс совершенно открыто вел интригу против генерального совета, которому пришлось в августе уволить его с занимаемой им должности.

Среди французских членов генерального совета преобладало бланкистское направление; оно было вполне надежное по обоим главным вопросам, вокруг которых шел спор, то есть относительно участия в политических движениях и необходимости прочной централизации. Но при своем принципиальном влечении к революционным выступлениям оно при тогдашних обстоятельствах могло оказаться более опасным для Интернационала, чем другие течения: европейская реакция только и ждала удобного случая, чтобы подавить эти выступления своим огромным перевесом сил. И действительно, Маркс потому и хотел перенести местопребывание генерального совета из Лондона в другое место, что опасался, как бы бланкисты не захватили дела в свои руки. Он избрал Нью-Йорк потому, что там возможно было образовать совет из различных национальных элементов и была обеспечена безопасность архивов совета, неосуществимая во всех странах европейского континента.

На гаагском конгрессе, заседавшем со 2 по 7 сентября, Маркс располагал надежным большинством, благодаря сравнительно сильному представительству немцев и французов среди 61 делегата. Противники Маркса бросили ему упрек в том, что он искусственным образом сфабриковал это большинство; но этот упрек совершенно несостоятельный, поскольку он касается подлинности мандатов. Несмотря на то что конгресс затратил почти половину времени на поверку мандатов, все мандаты оказались правильными, за одним исключением. Но вообще говоря, Маркс уже в июне писал в Америку с просьбой о передаче мандатов немцам и французам. Некоторые делегаты были представителями не своей, а чужой нации; другие, из полицейских соображений, выступали под ложными именами или по тем же причинам умалчивали о названиях секций, от которых получили мандаты. Вследствие этого в различных отчетах о конгрессе приводятся неодинаковые данные относительно численного представительства отдельных наций в конгрессе.

В строгом смысле представителей германских организаций было только восемь: Бернагард Беккер (Брауншвейг), Куно (Штуттгарт), Дитцен (Дрезден), Кугельман (Целле), Мильке (Берлин), Риттингаузен (Мюнхен) и Шумахер (Золинген). Затем Маркс в качестве представителя генерального совета имел наряду с мандатом от Нью-Йорка еще мандат от Лейпцига и Майнца, а Энгельс мандаты от Бреславля и Нью-Йорка. Гепнер из Лейпцига имел мандат от Нью-Йорка, Фридлендер из Берлина — мандат от Цюриха. Два других делегата с якобы немецкими именами Вальтер и Сван были на самом деле французами; их действительные фамилии Хеддегем и Дантраг. Оба были очень ненадежны; Хеддегем состоял даже бонапартовским шпионом в Гааге. Поскольку французские делегаты были эмигрантами Коммуны — Франкель и Лонге, примыкавшие к Марксу, Ранвье, Вайян и другие, причислявшие себя к бланкистам, — они выступали под своими именами, но происхождение их мандатов держалось более или менее в тени. Представителями генерального совета наряду с Марксом были двое англичан (Рооч и Секстон), один поляк (Вроблевский) и три француза (Серрайе, Курне и Дюпон). Коммунистический рабочий союз в Лондоне представлен был Лесснером. Британский федеральный совет прислал четырех делегатов, среди них Эккариуса и Хэльса, которые уже в Гааге столковывались с бакунистами.

Что касалось бакунистов, то итальянцы никого не прислали на конгресс; они уже в августе, на конференции в Римини, отказались иметь что-либо общее с генеральным советом. Пять испанских делегатов, за исключением одного лишь Лафарга, примыкали к бакунистам точно так же, как и восемь бельгийских и четыре голландских представителя. Юрская федерация прислала Гильома и Швицгюбеля. а Женева сохранила своим представителем старого Беккера. Из Америки прибыло четыре делегата: Зорге, принадлежавший, как и Беккер, к числу преданнейших сторонников Маркса; затем бланкист Дерэра, бывший член Коммуны; третий мандат был предоставлен одному бакунисту, а четвертый и оказался тем единственным мандатом, который был признан недействительным. Дания, Австрия, Венгрия и Австралия имели каждая по одному делегату.

Уже во время длившейся три дня поверки мандатов разыгрались бурные сцены. Испанский мандат Лафарга горячо оспаривался, но все же был утвержден при нескольких воздержавшихся. Во время прений относительно мандата секции из Чикаго, который был передан члену, проживавшему в Лондоне, делегат британского федерального совета указал, что этот член не является признанным вождем рабочего движения; Маркс возразил, что не быть английским рабочим вождем — скорее честь, чем обратное, так как большинство английских рабочих вождей продали себя либералам. Это замечание, несмотря на утверждение мандата, испортило немало крови присутствующим и после конгресса было усердно использовано Хэльсом и его сотоварищами для агитации против Маркса. Сам Маркс, который был всегда господином своих поступков, не раскаялся в своих словах и не взял их обратно. После окончания поверки мандатов особой пятичленной комиссии было поручено предварительно рассмотреть все нападки, относившиеся к Бакунину и к учрежденному им союзу; комиссия эта была составлена из членов менее причастных, чем другие, к спорам о бакунинском союзе. Председателем комиссии был немец Куно, а членами французы Лэкен, Фишар, Вальтер, Хеддегэм и, наконец, бельгиец Сплингард.

Только на четвертый день конгресс приступил к очередным занятиям, начав с чтения отчета, представленного конгрессу генеральным советом. Отчет, составленный Марксом, был прочитан по-немецки им самим, по-английски Секстоном, по-французски — Лонге и по-фламандски — Абееле. Отчет перечислял в резких выражениях все насилия, которым подвергался Интернационал со времени бонапартовского плебисцита; он указывал на кровавое избиение Коммуны, на низости Тьера и Фавра, а также французской палаты из поместных дворян, на процессы о государственной измене в Германии. И английскому правительству тоже доставалось за террор по отношению к ирландским секциям и за расследования, которые оно производило чрез своих уполномоченных, относительно разветвлений союза. В отчете говорилось далее, что наряду с травлей, поднятой правительствами, шла клеветническая кампания во всем цивилизованном мире; она действовала посредством распространения апокрифических рассказов об Интернационале, печатания тревожных телеграмм и даже дерзкого подлога официальных документов вроде той адски-клеветнической телеграммы, которая приписывала Интернационалу большой пожар в Чикаго и облетела весь мир. Удивительно еще, как не приписали демоническому влиянию Интернационала того урагана, который тогда свирепствовал в Вест-Индии. Этим диким и гнусным нападкам генеральный совет противопоставлял непрерывные успехи, достигнутые Интернационалом: его проникновение в Голландию, Данию, Португалию, Шотландию и Ирландию, распространение в Соединенных Штатах, Австралии, Новой Зеландии и в Буэнос-Айресе. Конгресс одобрительно отнесся к отчету и, по предложению бельгийского делегата, выразил свое преклонение и симпатии всем жертвам пролетарской освободительной борьбы.

Затем перешли к прениям относительно генерального совета. Лафарг и Зорге доказывали необходимость сохранить его в интересах классовой борьбы; повседневную борьбу рабочего класса против капитала нельзя вести без центрального руководящего органа; если бы не существовало генерального совета, его следовало бы изобрести. Противная сторона, представленная Гильомом, оспаривала необходимость генерального совета; она допускала существование его в лучшем случае как центрального бюро для корреспонденции и статистики, но требовала, чтобы у него была отнята всякая власть. Интернационал, по словам Гильома, не изобретение какого-либо одного умного человека, придумавшего непогрешимую политическую и социальную теорию; он вырос из экономических условий существования рабочего класса, и это достаточно обеспечивает единство его стремлений.

Прения закончились только на пятый день работ конгресса, и притом в негласном заседании; впрочем, и прения относительно действительности мандатов велись также при закрытых дверях.

Маркс выступил с длинной речью за то, чтобы не только сохранить полномочия генерального совета, но даже расширить их; ему должно быть предоставлено право исключать до ближайшего конгресса не только отдельные секции, но даже целые федерации, конечно при определенных гарантиях. В распоряжении совета не имеется ни полиции, ни солдат, но его нравственная сила не должна подвергаться ограничению; лучше совсем упразднить его, чем низводить до роли простого почтового ящика. Конгресс стал на сторону Маркса большинством 36 голосов против 6 при 15 воздержавшихся.

Затем Энгельс внес предложение перенести местопребывание генерального совета из Лондона в Нью-Йорк. Он ссылался на то, что уже несколько раз обсуждался вопрос о переезде совета из Лондона в Брюссель, но Брюссель постоянно отказывался от этого. При теперешних же обстоятельствах решение не терпит отсрочки, и необходимо перенести совет именно в Нью-Йорк. Нужно решиться на это по крайней мере на год. Предложение Энгельса вызвало всеобщее и, в общем, тягостное изумление. Особенно горячо протестовали французские делегаты: они добились того, что вопрос при голосовании был расчленен. Сначала поставлена была на голосование необходимость переезда вообще, а затем — вопрос о месте, куда переехать. Вопрос о переезде был решен едва достаточным большинством 26 голосов против 23 при 9 воздержавшихся; в пользу Нью-Йорка высказалось 30 голосов. Затем было избрано 12 членов в новый генеральный совет; они получили право кооптировать семь новых членов.

В том же заседании были открыты прения о политической программе. Вальян внес проект резолюции в духе постановления, принятого уже по этому вопросу лондонской конференцией. Рабочий класс должен конструироваться как политическая партия, резко обособленная от всех буржуазных партий и враждебно им противостоящая. Вальян и вместе с ним Лонге ссылались на опыт Парижской коммуны, которая погибла вследствие отсутствия политической программы. Менее убедительными были доводы одного немецкого делегата относительно того, что Швейцер вследствие своего воздержания от политической деятельности сделался агентом полиции — тот самый Швейцер, которого за три года до того немецкие делегаты на базельском конгрессе также обличали в шпионстве за его «парламентарничанье». Гильом, с своей стороны, сослался на швейцарский опыт, где рабочие вступали в предвыборные соглашения с кем угодно: то с радикалами, то с реакционерами. С такими проделками юрская секция не желала иметь ничего общего. Члены ее тоже политики, но политики отрицательного характера; они хотят не завоевать политическую власть, а разрушить ее.

Прения затянулись до следующего, шестого и последнего, дня, который начался с неожиданности: Ранвье, Вальян и другие бланкисты покинули конгресс из-за решения перенести генеральный совет в Нью-Йорк. В брошюре, которую они вскоре после этого издали, говорилось: «Когда от Интернационала потребовали выполнения его долга, он отказался. Он уклонился от революции и убежал за Атлантический океан». Вместо Ранвье место председателя занял Зорге. Затем предложение Вальяна было принято большинством 35 голосов против 6 при 8 воздержавшихся. Часть делегатов уже уехала, но большинство из них оставили письменные заявления о том, что они голосуют за предложение.

Последние часы последнего дня были посвящены отчету комиссии пяти по вопросу о Бакунине и его союзе. Комиссия признала большинством четырех членов против одного голоса бельгийского члена следующее: во-первых, доказано, что существовал тайный союз с уставом, который прямо противоречил уставу Интернационала, но не доказано в достаточной мере, что союз продолжает еще существовать; во-вторых, проектом устава и письмами Бакунина доказано, что он пытался — и это ему, быть может, удалось, — учредить внутри Интернационала тайное общество с уставом, значительно отличающимся в политическом и социальном отношении от устава Интернационала; в-третьих, доказано, что Бакунин пытался обманным путем завладеть чужой собственностью; чтобы освободиться от лежащих на нем обязательств, он сам или чрез своих агентов прибегал к запугиваниям. По этим соображениям большинство комиссии предлагало исключить Бакунина, Гильома и некоторых других их сторонников. Фактических доказательств Куно, состоявший докладчиком комиссии, не представил; он только заявил, что большинство членов комиссии пришло к нравственному убеждению по этому вопросу, и просил выражения доверия у конгресса.

Гильом уже до того отказался явиться в комиссию, а в ответ на приглашение председателя выступить в свою защиту отказался и от этого, чтобы не принять участия в комедии. Он утверждал, что этот выпад направлен не против отдельных лиц, а против федералистических стремлений. Представители их, поскольку они еще присутствовали на конгрессе, сговорились и заключили договор о солидарности. Этот договор был затем оглашен одним голландским делегатом. Договор был подписан четырьмя испанскими, пятью бельгийскими, двумя юрскими, одним голландским и одним американским делегатами. Во избежание всякого раскола в Интернационале подписавшие договор изъявляли готовность поддерживать с генеральным советом административную связь, не допуская, однако, с его стороны никакого вмешательства во внутренние дела федераций, поскольку дело не касается нарушения общего устава Интернационала. Вместе с тем они предлагали обратиться ко всем федерациям и секциям с требованием подготовиться к ближайшему конгрессу, чтобы помочь победе принципа федеративной автономии. Конгресс не стал сначала обсуждать это предложение, а постановил исключить Бакунина (большинством 27 голосов против 7 при 8 воздержавшихся) и Гильома (большинством 25 против 9 при 9 воздержавшихся). Все остальные предложения об исключении, сделанные комиссией, были отвергнуты, но комиссии поручено было опубликовать материалы о бакунинском союзе.

Эта заключительная сцена гаагского конгресса была недостойна его. Конечно, никто не мог знать того, что постановления большинства комиссии уже потому не имели никакого значения, что в составлении их принимал участие один сыщик. Кроме того, имело бы хоть какой-нибудь человеческий смысл, если бы Бакунина исключили из политических соображений, только в силу морального убеждения, что он неисправимый интриган, и хотя бы его происки и нельзя было доказать черно-набело. Но позорить Бакунина за то, что он будто бы не делал различия между «моим» и «твоим», было совершенно непростительно. К сожалению, часть вины за это падала на Маркса.

Маркс раздобыл мнимое постановление мнимого «революционного комитета», заключавшее угрозы Любавину на тот случай, если он будет требовать, чтобы ему вернули задаток в 300 рублей, которые он передал Бакунину от одного издателя за перевод «Капитала». Буквальное содержание этого документа неизвестно, но, когда Любавин, сделавшись ярым врагом Бакунина, отсылал его Марксу, он писал последнему: «В то время участие Бакунина в этом письме казалось мне несомненным; но теперь, при спокойном обсуждении дела, я вижу, что это ни в коем случае не доказано; очень возможно, что Нечаев послал письмо без всякого соучастия Бакунина». Так оно фактически и было, а между тем только на основании этого письма, в уголовном характере которого сомневался и сам адресат, Бакунина обвинили на гаагском конгрессе в мошенничестве.

Хотя Бакунин несколько раз подтверждал получение задатка и обещал отработать его тем или иным образом, но, по-видимому, при его вечных денежных затруднениях ему это не удалось. С другой стороны, во всей этой печальной истории ничего не слышно о единственно пострадавшей стороне, о самом издателе; он, по-видимому, с философским спокойствием покорился судьбе, к которой его достаточно приучила его профессия. Сколько писателей, и среди них весьма знаменитых, остались должны своим издателям, получив от них задатки. Конечно, это не особенно похвально, но за такие проступки еще не вешают виновных в них.

Последние бури

Гаагский конгресс завершил собою историю Интернационала, как ни старались Маркс и Энгельс продлить его существование. Они сделали все, что только было возможно, чтобы облегчить новому генеральному совету в Нью-Йорке его задачу.

Но этому совету не удалось пустить прочных корней на американской почве. И там было много разногласий между различными секциями и, с другой стороны, чувствовался недостаток в опыте и связях, в духовных силах и материальных средствах. Душой нового генерального совета был Зорге. Он знал американские условия и был против переселения генерального совета в Нью-Йорк. Но, отказавшись сначала, он все же принял должность генерального секретаря, так как был слишком добросовестным и преданным делу человеком, чтобы отстраниться, когда нуждались в его содействии.

В пролетарских делах дипломатия никогда не приводит к добру. Маркс и Энгельс справедливо опасались, что их план перенести генеральный совет в Нью-Йорк вызовет горячее противодействие со стороны немецких, французских и английских рабочих; они поэтому по возможности откладывали это, чтобы преждевременно не увеличивать в изобилии накопившихся поводов к столкновениям. Но их неожиданная удача на гаагском конгрессе имела не менее печальные последствия. Предполагавшееся противодействие не только не было ослаблено, а, наоборот, значительно обострилось и приобрело оттенок озлобления.

Сравнительно весьма мягко оно проявилось среди немцев. Либкнехт был противником переселения совета и позднее всегда указывал на ошибочность этой меры; но в то время он вместе с Бебелем сидел в Губертусбурге. Но если и у него до некоторой степени исчез интерес к Интернационалу, то еще в большей степени это можно сказать про большинство эйзенахской фракции. Главной причиной этого были впечатления, вынесенные ее представителями с гаагского конгресса. Энгельс писал об этом Зорге 8 мая 1873 г.: «Немцы, несмотря на собственные распри с лассалевцами, очень разочарованы гаагским конгрессом, где ожидали встретить вместо своих ссор общее братство и гармонию». Этой мало отрадной причиной и объясняется то, что немецкие члены Интернационала не слишком интересовались переселением генерального совета.

Гораздо опаснее было отпадение бланкистов; на них Маркс и Энгельс более всего опирались в основных вопросах против прудонистов, которые по всем своим воззрениям тяготели к бакунистам. Озлобление бланкистов было тем большее, что в переселении генерального совета они вполне правильно чувствовали желание вырвать из их рук этот рычаг их революционной тактики. Правда, они наносили вред самим себе. Так как агитация на родине была невозможна для них, то, после отпадения от Интернационала, они обрекали себя на роковую эмигрантскую судьбу. «Французские эмигранты, — писал Энгельс 12 сентября 1874 г. Зорге, — перессорились друг с другом и со всеми другими по чисто личным причинам, большею частью из-за денежных историй, и мы почти совершенно отделились от них… Скитальческая и праздная жизнь во время войны, Коммуны и изгнания крайне деморализовала этих людей, и только нужда может исправить сбившегося с пути француза». Но это опять-таки было плохим утешением.

Наиболее чувствительным образом переселение генерального совета отозвалось на английском движении. Уже 18 сентября Хэльс предлагал британскому федеральному совету вынести порицание Марксу за его замечание о продажности английских вождей рабочего движения. Это предложение было принято, и только прибавка, что Маркс сам не верил своему обвинению, а выступил с ним ради личных целей, была отвергнута с разделением голосов поровну. Затем Хэльс огласил предложение исключить Маркса из Интернационала, а другой член совета предложил отвергнуть постановления гаагского конгресса. Хэльс совершенно открыто продолжал поддерживать сношения с юрскими секциями, к которым тайно примкнул еще в Гааге; так, 6 ноября он писал им от имени федерального совета, что теперь лицемерие старого генерального совета разоблачено. Этот совет стремился основать тайное общество в самом Интернационале под предлогом уничтожения другого тайного общества, существование которого он изобрел для своих целей. При этом Хэльс подчеркивал, что англичане не сходятся с юрскими секциями по вопросу о политических выступлениях; они убеждены в полезности таких выступлений, но признают за другими федерациями право на полную автономию, необходимую ввиду разных условий различных стран.

Ревностными союзниками Хэльса оказались Эккариус и Юнг. Последний, после некоторой сдержанности вначале, стал резче всех выступать против Маркса и Энгельса. Оба они были виновны в том, что под влиянием личных мотивов утратили ясность суждений. Вначале все сводилось к мелким обидам по поводу того, что Маркс больше прислушивался — так, по крайней мере, казалось — к советам Энгельса, чем к их указаниям, а затем им тяжела была потеря видного и влиятельного положения, которое они занимали, как старые члены генерального совета. К сожалению, именно это их положение и усугубляло причиненный ими вред. Благодаря ряду конгрессов их всюду знали как самых энергичных и проницательных истолкователей взглядов Маркса; и когда они стали противопоставлять терпимость юрских секций нетерпимости гаагских постановлений, то тем самым ставили вне всякого сомнения диктаторские замашки, будто бы проявляемые Марксом и Энгельсом.

И тут было плохим утешением то, что они сами себя резали по живому месту. В английских, в особенности в ирландских, секциях и даже в самом федеральном совете они натолкнулись на сильное противодействие. Они совершили нечто вроде государственного переворота, издав воззвание ко всем членам и секциям Интернационала, в котором заявляли, что Британский федеральный совет настолько объят распрями, что общая работа там стала невозможной. Они требовали созыва конгресса, который бы решил, насколько действительны постановления, принятые в Гааге; эти постановления воззвание истолковывало в том смысле, будто они не столько признавали обязательной политическую деятельность — с этим было согласно и большинство, — сколько требовали от всякой федерации, чтобы она в точности следовала в своей стране политике, предписанной ей генеральным советом. Меньшинство немедленно противопоставило этой травле из-за угла свое воззвание, по-видимому составленное Энгельсом, в котором протестовало против предполагаемого конгресса, как незаконного. Но все же этот конгресс состоялся 26 января 1873 г. Большинство секций стояло за созыв его, и оно только и было представлено на нем.

Хэльс открыл этот конгресс тяжкими обвинениями против прежнего генерального совета и против гаагского конгресса, причем Эккариус и Юнг горячо поддержали Хэльса. Конгресс единогласно высказался против гаагских постановлений и отказался признать генеральный совет в Нью-Йорке. Он постановил созвать новый международный конгресс, как только федерации Интернационала в большинстве своем созовут его. Этим свершился раскол британской федерации; обломки ее уже оказались бессильными принять энергичное участие в выборах 1874 г., которые низвергли министерство Гладстона, в значительной степени благодаря выступлению тред-юнионов: они выставили ряд кандидатур и в первый раз провели двух своих членов в парламент.

Так сказать, свидетельством о смерти Интернационала был шестой конгресс его, созванный в Женеве 8 сентября генеральным советом в Нью-Йорке. В то время как бакунинский конгресс, собравшийся уже 1 сентября тоже в Женеве, насчитывал все-таки двух английских делегатов (Хэльса и Эккариуса), по пяти бельгийских, французских и испанских делегатов, четыре итальянских, одного голландского и шесть делегатов из Юры, марксистский конгресс состоял почти исключительно из швейцарцев, и притом в большинстве своем проживавших в Женеве. Даже генеральный совет не смог прислать ни одного делегата; точно так же не было на конгрессе англичан, французов, бельгийцев, испанцев, итальянцев; присутствовал только один германец и один австриец. Из всех менее чем тридцати делегатов конгресса старик Беккер похвалялся, что тринадцать он достал из-под земли, чтобы придать некоторый вес конгрессу количеством собравшихся членов и обеспечить большинство правому направлению. Конечно, Маркс не поддался этому самообману; он честно признал «провал» конгресса и предложил генеральному совету отодвинуть на время на второй план формальную организацию Интернационала, но по возможности не выпускать из рук центральный пункт в Нью-Йорке, для того чтобы идиоты и авантюристы не имели возможности захватить руководство Интернационалом и скомпрометировать дело. Ход событий и неизбежное развитие и сплетение их сами собой восстановят Интернационал в улучшенной форме.

Это было самым мудрым и самым достойным решением при тогдашних обстоятельствах; но, к сожалению, оно было ослаблено последним ударом, который Маркс и Энгельс хотели нанести Бакунину. Гаагский конгресс поручил комиссии пяти, внесшей предложение об исключении Бакунина, опубликовать результаты ее расследования; но комиссия не выполнила этого поручения, может быть, потому действительно, что члены ее «рассеялись по различным странам», или же потому, что ее авторитет оказался очень слабым, так как один из ее членов признал Бакунина невинным, а другой был к этому времени разоблачен как агент полиции. Вместо первоначальной комиссии задачу ее взяла на себя протокольная комиссия гаагского конгресса (Дюпон, Энгельс, Франкель, Ле-Муси, Маркс, Сералье); за несколько недель до женевского конгресса она издала меморандум под заглавием «Союз социалистической демократии и интернациональная рабочая ассоциация». Этот меморандум был составлен Энгельсом и Лафаргом; Маркс принял участие только в редактировании нескольких заключительных страниц, но, конечно, был не менее ответствен за него, чем непосредственные составители.

Критический разбор правильности или неправильности отдельных подробностей брошюры о союзе, как ее называли, потребовал бы по крайней мере такого же объема в десять печатных листов, как и сама брошюра. Не будет, однако, большой потерей, если воздержаться от этого разбора. В подобной борьбе перепалка идет с обеих сторон, и бакунисты в своих нападках против марксистов тоже не стеснялись и не имели права потом жаловаться, что с ними обходились сурово и даже иногда несправедливо.

Но эта брошюра стоит в ином отношении ниже всего того, что было напечатано Марксом и Энгельсом. В ней совершенно отсутствует то, что составляет своеобразную прелесть и длительную ценность всех их других полемических сочинений, то есть положительная сторона нового понимания, выявляемая посредством отрицательной критики. Брошюра ни единым словом не касается внутренних причин, которые привели к гибели Интернационала; она развивает сказанное в конфиденциальном сообщении и циркуляре от 1 января относительно мнимого раскола в Интернационале и говорит, что именно Бакунин и его тайный союз разрушили Интернационал своими интригами и происками. Брошюра эта не исторический документ, а односторонняя обвинительная речь, и тенденциозность ее бросается в глаза; немецкий переводчик постарался еще более украсить ее в прокурорском смысле, озаглавив ее «Заговором против интернациональной рабочей ассоциации».

Гибель Интернационала вызвана была совершенно иными причинами, чем существование тайного союза, а в брошюре к тому же даже не доказано, что деятельность союза имела практические результаты. Следственной комиссии гаагского конгресса пришлось довольствоваться в этом отношении только возможностями и вероятностями. Как бы ни осуждать Бакунина за то, что он, при его положении, увлекался фантастическими проектами уставов и разражался страшными на словах декларациями, но все же, при недостатке осязательного материала, должно признать, что во всем этом больше всего участвовала его пылкая фантазия. Брошюра, однако, посвящала половину своего изложения разоблачениям благородного Утина относительно нечаевского процесса, а также сибирской ссылки Бакунина, в которой он будто бы был вымогателем и разбойником уголовного типа. В подтверждение этого, однако, не приводилось никаких доказательств; а в других случаях все то, что говорил и делал Нечаев, ставилось прямо на счет Бакунина.

В особенности глава о Сибири является настоящим бульварным романом. Губернатором Сибири будто бы был во время ссылки Бакунина какой-то его родственник; благодаря этому родству, а также услугам, оказанным Бакуниным царскому правительству, он сделался тайным правителем страны и злоупотреблял своей властью, оказывая поблажки предпринимателям-капиталистам «за ничтожные чаевые». Это корыстолюбие порою, однако, будто бы побеждалось «ненавистью Бакунина к науке». Он разбил поэтому план сибирских купцов, желавших учредить университет в Сибири, для чего было необходимо согласие царя.

В особенности стильно разукрасил Утин историю о вымогательстве Бакуниным у Каткова большой суммы денег; эту выдумку Боркгейм уже за несколько лет до того излагал Марксу и Энгельсу, но они ему не поверили. По словам Боркгейма, Бакунин писал Каткову из Сибири, прося его выслать ему несколько тысяч рублей для организации побега. По словам же Утина, Бакунин стал выпрашивать деньги у Каткова уже после своего успешного побега и когда он добрался до Лондона. Он мучился угрызениями совести и жаждал вернуть одному откупщику взятки, которые брал у него во время сибирской ссылки. Это все же доказывало, что Бакунин способен был испытывать раскаяние; но даже такое человеческое чувство проявилось у Бакунина — и Утин, конечно, ужасается этому — в выклянчивании денег у человека, который был ему известен как «доносчик и литературный разбойник на жалованье у русского правительства». На такую головокружительную высоту поднялась фантазия Утина и все же еще не угомонилась на этом.

В октябре 1873 г. Утин приехал в Лондон, чтобы сообщить еще «гораздо более удивительные вещи» про Бакунина. «Этот малый (Бакунин), — писал Энгельс 25 ноября Зорге, — здорово применяет на практике свой катехизис; в течение многих лет он и его союз живут только вымогательствами, полагаясь на то, что этого нельзя огласить, не запутывая других людей, которых нужно щадить. Ты не можешь представить себе, что это за шайка негодяев». К счастью, к тому времени, когда Утин приехал в Лондон, брошюра о бакунинском союзе уже несколько недель как вышла в свет; поэтому «гораздо более удивительные вещи» остались сокрытыми в правдолюбивой груди Утина, который вскоре за тем бросился с раскаянием в объятия царя-батюшки, чтобы увеличить свои доходы от продажи водки еще и военной наживой.

Именно эта часть, посвященная русским делам и в которой авторы брошюры зарвались сильнее всего, более всего уничтожала политическое влияние брошюры. Она оттолкнула даже те круги русских революционеров, которые были в натянутых отношениях с Бакуниным. Влияние Бакунина на русское движение семидесятых годов не уменьшилось, а Маркс потерял значительную часть тех симпатий, которые завоевал к себе в России. Но и в остальном брошюра оказалась игрой впустую, и притом именно благодаря результатам, которых она достигла. Она побудила самого Бакунина уйти из борьбы, но движению, которое носило имя Бакунина, она не причинила ни малейшего ущерба.

Бакунин ответил сначала объяснением, которое послал в «Женевскую газету». Объяснение это свидетельствовало о сильном озлоблении, вызванном нападками брошюры. Несостоятельность их он доказывал уже тем, что в гаагской следственной комиссии заседали два провокатора (фактически там был один). Затем Бакунин ссылался на свой шестидесятилетний возраст и на сердечную болезнь, все более затрудняющую ему жизнь: «Пусть берутся за работу более молодые; что касается меня, то у меня уже нет нужных для этого сил и, быть может, еще более необходимого — веры, чтобы вновь втаскивать на гору Сизифов камень против торжествующей повсюду реакции. Я ухожу с поля сражения и требую от моих дорогих современников только одного: забвения. Отныне я не буду нарушать ничьего покоя, пусть же и меня оставят в покое!» Обвиняя Маркса в том, что он превратил Интернационал в орудие своей личной мести, Бакунин все же признавал Маркса одним из главных учредителей этой «великой и прекрасной ассоциации».

С большей резкостью по отношению к Марксу, но по существу в более спокойном тоне написано прощальное письмо Бакунина к членам юрской секции. Он называет в нем центром реакции, с которой рабочие должны вести самую ожесточенную борьбу, не только дипломатию Бисмарка, но и социализм Маркса. Свой уход от агитационной деятельности он объясняет и в этот раз годами и болезнью, которая делает его участие в борьбе скорее помехою, чем помощью, причем считает, что имеет право уйти уже потому, что он сделал свое дело и оба конгресса в Женеве засвидетельствовали победу его идеи и поражение его противников.

Ссылки Бакунина на «состояние здоровья» были, конечно, высмеяны как пустой предлог; но те немногие годы, которые он еще прожил в тяжкой нужде и среди мучительных физических страданий, показали, что силы его были действительно надорваны. Из интимных писем Бакунина к ближайшим друзьям обнаруживается также, что он, «быть может», утратил и веру в скорую победу революции. Бакунин умер 1 июля 1876 г. в Берне. Он заслужил более отрадную смерть и более почетную память, чем сохранили о нем многочисленные круги рабочего класса, за интересы которого он так мужественно боролся и так много пострадал.

При всех своих недостатках и слабостях история обеспечит Бакунину почетное место среди передовых бойцов интернационального пролетариата, как бы ни оспаривали у него это место, пока есть на земле филистеры — все равно, натягивают ли они себе на длинные уши полицейский ночной колпак или стараются скрыть свои трясущиеся кости под львиной шкурой Маркса.

Глава 15. Последнее десятилетие

Маркс в домашнем кругу

Так же как Маркс вернулся в свой рабочий кабинет в конце 1853 г., после последних судорог коммунистического союза, он и в 1873 г. вернулся к кабинетному труду после последних судорог Интернационала, но на этот раз уже на все время до конца его жизни.

Последнее десятилетие жизни Маркса называли «медленным умиранием», но это весьма преувеличено. Борьба со времени падения Коммуны сильно отозвалась, правда, на его здоровье; осенью 1873 г. он очень страдал головными болями и была серьезная опасность апоплексического удара; это хроническое подавленное состояние мозга делало его неспособным к работе и отнимало охоту к писанию. Если бы оно долго длилось, то привело бы к весьма печальным последствиям. Но Маркс справился, благодаря продолжительному уходу за ним друга его Энгельса и манчестерского врача Гумперта, к которому Маркс относился с полным доверием.

По совету Гумперта Маркс решился поехать в 1874 г. в Карлсбад; эту поездку он повторил и в два следующих года; в 1877 г. он избрал для разнообразия Нейенар, но уже в следующем, 1878 г. ему нельзя было поехать туда: два покушения на германского императора и травля социалистов, начавшаяся вслед за этим, закрыли ему доступ на континент. Все же троекратное лечение в Карлсбаде «чудотворно» подействовало на Маркса, и он почти совершенно освободился от своей застарелой болезни печени. Осталось только хроническое страдание желудка и нервное переутомление, которое выражалось в частых головных болях и, в особенности, в упорной бессоннице. Но и эти страдания более или менее исчезали после летних пребываний на берегу моря или на климатических курортах и уже только после Нового года начинали вновь заявлять о себе.

Полное восстановление здоровья было бы, конечно, возможно только при том условии, если бы Маркс разрешил себе полный отдых, который вполне заслужил под шестьдесят лет, после всех своих трудов и жертв. Но об этом не было и речи. Он с огненным рвением снова принялся за работу, чтобы закончить свой главный научный труд, а область его подготовительных работ тем временем значительно расширялась. «У человека, который проверяет каждый предмет с точки зрения его исторического происхождения и его предпосылок, — говорил об этом Энгельс, — из одного вопроса возникает, конечно, целый ряд новых вопросов. Первобытная история, агрономия, русские и американские поземельные отношения, теология и т. д. — все это Маркс основательно прошел, чтобы разработать главу о поземельной ренте в небывалой до того полноте. Кроме всех германских и романских языков, на которых он свободно читал, он изучил также древнеславянский, русский и сербский языки». И это составляло работу одной лишь половины дня. Хотя Маркс и отошел от публичной агитации, но все же не прекратил своей деятельности в европейском и американском рабочем движении. Он состоял в переписке почти со всеми руководителями этого движения в различных странах, и они обращались к нему за советом во всех важных случаях. Он становился все более и более общим советником по спорным вопросам пролетариата; к нему охотнее всего обращались, и он был всегда готов дать нужный совет.

Либкнехт весьма привлекательно изобразил Маркса пятидесятых годов; и столь же привлекательным рисовал его в семидесятых годах Лафарг. Он говорил, что нужны были большие физические силы, чтобы вынести необычный образ жизни его тестя и его изнуряющую умственную работу. «Он действительно сильный человек, роста выше среднего, широкоплечий, с хорошо развитой грудью, пропорциональными членами тела, хотя позвоночный столб был относительно длиннее ног, как это часто бывает у евреев». И не только у евреев: Гёте был такого же сложения; он тоже принадлежал к «сидячим великанам», как называют в народе людей, которые, благодаря сравнительно большой длине позвоночного столба, кажутся в сидячем положении больше своего действительного роста.

Если бы Маркс больше занимался гимнастикой в молодости, он, по мнению Лафарга, сделался бы чрезвычайно сильным человеком. Но единственным физическим упражнением, которому он предавался с неизменной правильностью, была ходьба. Он ходил часами, беседуя, или подымался на холмы, не испытывая ни малейшей усталости. Но и эту способность он обычно проявлял только в том, что ходил по своему рабочему кабинету от двери до окна, приводя в порядок свои мысли; на ковре, лежавшем в его комнате, от этих хождений сохранилась протертая полоска, напоминающая тропинку на лугу.

Несмотря на то что он поздно ложился, Маркс всегда вставал между восемью и девятью часами, пил черный кофе, прочитывал газеты и отправлялся в кабинет, где засиживался до полуночи, делая перерывы в работе только в часы еды, или, в хорошую погоду, под вечер для прогулки; днем он час или два спал у себя на диване. Во время работы Маркс часто настолько увлекался, что забывал об обеде. Желудок его тяжело расплачивался за колоссальную мозговую работу. Маркс ел очень мало и страдал отсутствием аппетита, против чего он боролся употреблением очень соленых блюд, ветчины, копченой рыбы, икры и пикулей. При плохой еде он также мало пил, хотя никогда не был апостолом воздержания и, как уроженец рейнской провинции, умел ценить доброе вино. Но он зато был страстным курильщиком и сильно истреблял спички; он говорил как-то, что «Капитал» не сможет оплатить ему того, что стоили одни сигары, которые он выкурил, пока писал его. Так как в долгие годы бедности ему приходилось довольствоваться очень плохим табаком, то курение крайне вредно отзывалось на его здоровье, и врач не раз запрещал ему курить.

Духовное отдохновение Маркс находил в изящной литературе. Она была для него утешительницей в течение всей его жизни. Он обладал в этой области весьма широкими познаниями, но никогда не выставлял это напоказ. В его работах очень мало следов его литературной начитанности, за единственным исключением полемической брошюры против Фохта, где он использовал для своих художественных целей весьма много цитат из всей европейской литературы. Подобно тому как его собственный главный труд отражает в себе целую эпоху, и литературными любимцами Маркса были великие мировые поэты, о творениях которых можно сказать то же самое: Эсхил и Гомер, Данте и Шекспир, Сервантес и Гёте. Эсхила, по словам Лафарга, он перечитывал ежегодно в оригинале; своим древним грекам он всегда оставался верен и готов был изгнать бичом из храма те жалкие торгашеские души, которые хотели восстановить рабочих против античной культуры.

Немецкую литературу Маркс знал вплоть до Средневековья. Из писателей новых времен ему рядом с Гёте был близок Гейне. Шиллера, по-видимому, он невзлюбил в молодости, в то время, когда немецкие филистеры опьянялись плохо понимаемым «идеализмом» этого поэта, что Маркс считал подменой плоского убожества убожеством высокопарным. Со времени окончательного отъезда из Германии Маркс мало интересовался немецкой литературой; он ни разу не упоминает даже о тех немногих писателях, которые заслуживали его внимания, как Геббель и Шопенгауэр; искажение немецкого героического эпоса Рихардом Вагнером вызывало с его стороны резкую критику.

Из французов Маркс очень высоко ставил Дидро; «Племянника Рамо» он считал исключительным образцовым произведением. Его любовь распространялась на всю французскую литературу эпохи Просвещения XVIII в., про которую Энгельс говорил, что в ней французский дух достиг своего высшего совершенства и по форме и по содержанию; по своему содержанию, если принять во внимание тогдашнее состояние науки, она стоит и теперь бесконечно высоко, а такое изящество формы никогда вновь не будет достигнуто. Соответственно с этим Маркс отвергал французских романтиков, в особенности Шатобриана с его ложной глубиной, его византийскими преувеличениями, его кокетничаньем пестротой чувств — словом, с его беспримерным и отталкивающим переплетением всякой лжи. Маркс очень восторгался «Человеческой комедией» Бальзака, которая отражает, как в зеркале, целую эпоху. Он хотел по окончании своего большого труда писать о Бальзаке; но этот план, как и многие другие, остался невыполненным.

Со времени переселения Маркса в Лондон на первое место в его литературных вкусах выдвинулась английская литература. Все другое для него заслонил мощный образ Шекспира, который сделался предметом культа всей семьи Маркс. К сожалению, Маркс никогда не высказывался о том, как относился Шекспир к основным вопросам своего времени. О Байроне же и Шелли он говорил, что тот, кто любит и понимает этих поэтов, должен считать счастьем, что Байрон умер на тридцать шестом году жизни: живи он дольше, он, несомненно, сделался бы реакционным буржуа. И напротив того, следует жалеть, что Шелли закончил свою жизнь на двадцать девятом году; он был революционером насквозь и принадлежал бы всегда к передовым борцам за социализм. Маркс очень любил английские романы XVIII в., в особенности Тома Джонса Филдинга, который по-своему был отражением современного ему века; вместе с тем Маркс признавал также образцовыми в своем роде некоторые романы Вальтера Скотта.

В своих литературных суждениях Маркс был свободен от всякой политической и социальной предвзятости, как то показывает его любовь к Шекспиру и Вальтеру Скотту; но он не был, однако, сторонником «чистой эстетики», которая слишком часто сочетается с политическим безразличием или даже раболепством. И в этой области Маркс был цельным человеком, самостоятельным и оригинальным умом, которого нельзя измерять каким-либо шаблоном. Так, он не пренебрегал и скромной литературой, от которой профессиональный эстетик стал бы трижды открещиваться. Маркс, подобно Дарвину и Бисмарку, любил читать романы; особенную склонность он питал к приключениям и к юмористическим рассказам; так, от Сервантеса, Бальзака и Филдинга он переходил к Полю де Коку, к Дюма-отцу, который имел на своей совести «Графа Монте-Кристо».

Кроме изящной литературы, Маркс отдыхал еще в совершенно иной области духовного творчества. В дни душевных огорчений и тяжких страданий он часто искал убежища в математике, которая оказывала на него успокоительное влияние. Мы оставляем в стороне вопрос, действительно ли он сделал в этой области самостоятельные открытия, как утверждали Энгельс и Лафарг; математики, которые рассматривали оставшиеся после него рукописи, держатся другого мнения.

При всем этом Маркс не был ни Вагнером, который, запершись в своем музее, видел свет лишь по праздникам и то издали, ни Фаустом, в груди которого жили две души. Его любимым выражением было «работать для мира»; тот, кому дана счастливая возможность посвятить себя научным задачам, должен применить свои знания на пользу человечества. Этим Маркс освежал кровь в своих жилах и мозг в своих костях. В кругу своей семьи и друзей он был всегда самым общительным, веселым и остроумным собеседником; из широкой груди его часто раздавался раскатистый смех, и тот, кто искал в нем «доктора красных ужасов», как стали называть Маркса со времени Коммуны, видел пред собою в действительности не мрачного фанатика или не кабинетного ученого, живущего в облаках, а человека жизни, отзывчивого на разумную беседу по всем вопросам.

Читатель его писем поражается порою тому, как этот богато одаренный дух легко и незаметно переходил от высокого напряжения бурного гнева к спокойной глубине философского созерцания. Это свойство, по-видимому, поражало и внимавших ему собеседников. Так, Гайндман писал следующее о своих разговорах с Марксом: «Когда он с резким возмущением говорил о либеральной партии и в особенности об ее ирландской политике, то небольшие, глубоко сидящие глаза старого бойца загорались; его густые брови стягивались, широкий сильный нос и лицо подергивались от возбуждения, и он изливал целый поток сильных и резких выражений, подсказываемых ему огнем его темперамента и удивительным знанием нашего языка. Контраст между его возбужденностью в минуты сильного гнева и спокойным переходом к изложению своих взглядов на экономические события современности сильно бросался в глаза. Он переходил без всякого видимого напряжения от роли пророка и горячего обвинителя к роли спокойного философа, и я сразу знал, что пройдут многие годы, прежде чем я перестану чувствовать себя в этой области учеником по отношению к нему».

Маркс держался вдали от так называемого общества, хотя был гораздо более известен в буржуазных кругах, чем за двадцать лет до того. Внимание Гайндмана привлечено было к Марксу благодаря одному консервативному члену парламента. Но дом Маркса сделался в начале семидесятых годов центром очень живого общения, как своего рода «убежище справедливости» для эмигрантов Коммуны, обретавших там всегда совет и помощь. Этот неспокойный народец причинял, однако, немало неприятностей и хлопот; когда они постепенно рассеялись, жена Маркса, при всем своем гостеприимстве, вздохнула с большим облегчением: «Довольно нам их».

Но были все-таки исключения. В 1872 г. Шарль Лонге, бывший член совета Коммуны и редактор официальной газеты Коммуны, женился на Женни Маркс. Он не сошелся так тесно с семьей жены, ни в личных отношениях, ни в политике, как Лафарг; но он тоже был дельный человек. «Он кипит, кричит и спорит по-прежнему, — писала как-то о нем жена Маркса. — Но к чести его я должна сказать, что он очень аккуратно дает уроки в Королевском колледже, и его начальство довольно им». Счастливый брак Лонге был омрачен смертью первого ребенка; но тогда уже подрастал «жирный, плотный, великолепный мальчик» на радость всей семьи, и в особенности дедушки.

Супруги Лафарг были тоже эмигрантами Коммуны и жили по соседству с Марксом. Они имели несчастье потерять двоих детей в раннем возрасте; под тяжестью этого удара судьбы Лафарг забросил свою врачебную практику, считая, что она требует известной доли шарлатанства. «Очень жалко, что он изменил дедушке Эскулапу, — говорила жена Маркса. Его фотолитографское заведение не очень процветало, хотя Лафарг, который, к счастью, питал всегда самые радужные надежды, работал как негр, и жена была ему неутомимой, бодрой помощницей». Все же трудно было бороться с конкуренцией крупного капитала.

И у третьей дочери Маркса был в это время французский поклонник в лице Лиссагарэ — он позднее написал историю Коммуны, в рядах которой боролся. Элеонора Маркс, по-видимому, относилась к нему благосклонно, но отец сомневался в солидности жениха; после долгих колебаний из этого ничего не вышло.

Весною 1875 г. семья Маркс снова переменила квартиру, но не часть города; они переселились в дом номер 41, Maitland Park Road, Haverstock Hill. Там Маркс прожил свои последние годы, и там же он умер.

Германская социал-демократия

От того кризиса, который испытали все другие ветви старого Интернационала, превратившись в национальные рабочие партии, германская социал-демократия была пощажена именно потому, что уже с самого начала развилась в национальных рамках. Через несколько месяцев после провала женевского конгресса, 10 января 1874 г., она праздновала свою первую большую победу на выборах в рейхстаг: она завоевала 350 000 голосов и девять мандатов, из которых три достались лассалевцам и шесть эйзенахцам.

Последний и самый яркий свет на причины гибели старого Интернационала проливает то обстоятельство, что Маркс и Энгельс, руководители генерального совета Интернационала, с трудом могли прийти к соглашению даже с той расцветающей рабочей партией, которая по своему происхождению должна была бы пользоваться их наибольшим доверием и ближе всего стояла к их теоретическим воззрениям. И они не безнаказанно бродили под пальмами: они обозревали события со своего интернационального сторожевого поста, и это мешало им проникать вглубь жизни отдельных наций. Даже восторженные поклонники, которые были у них во Франции и в Англии, признавали, что они не вникли до конца в условия английской и французской жизни. И по отношению к Германии они никогда вполне не осваивались с нею с тех пор, как покинули свою родину; в частности, в области партийных вопросов их суждения постоянно затемнялись непреодолимым недоверием к Лассалю и ко всему, что было связано с его именем.

Это проявилось особенно ясно, когда в первый раз собрался новоизбранный рейхстаг. Из шести эйзенахских депутатов двое, Бебель и Либкнехт, сидели еще в тюрьме; выступление же других четырех, Гейба, Моста, Мотеллера и Вальтейха, вызвало глубокое разочарование даже среди их собственных сторонников. Бебель пишет в своих «Воспоминаниях», что ему с самых различных сторон горько жаловались на то, что трое лассалевцев, Газенклевер, Газельманн и Реймер, значительно опередили в парламентских успехах этих четверых. Совершенно иначе смотрел на дело Энгельс; он писал Зорге: «Лассалевцы настолько дискредитированы их представителями в рейхстаге, что правительство вынуждено начать против них преследование, чтобы придать этому движению характер серьезности. В остальном лассалевцам приходится со времени выборов плестись в хвосте наших. Истинное счастье, что Газельман и Газенклевер прошли в рейхстаг и явно дискредитируют себя там: они или должны идти с нашими, или, действуя самостоятельно, проявляют свою глупость. И то и другое губит их». Более неправильного взгляда на вещи нельзя себе и представить.

Парламентские представители обеих фракций отлично ладили между собой и не огорчались, если на парламентской трибуне одним удавалось выступать с большим успехом, чем другим. Обе фракции вели избирательную борьбу так, что ни эйзенахцам нельзя было сделать упрека в половинчатом социализме, ни лассалевцев нельзя было упрекнуть в заигрывании с правительством. Обе они собрали приблизительно одинаковое число голосов, обе выступали в рейхстаге с теми же требованиями и против тех же противников, и обе после выборов подверглись со стороны правительства одинаково сильным преследованиям. Они расходились только по вопросу об организации, но и это последнее препятствие было устранено ревнительностью прокурора Тессендорфа: ему удалось добиться от услужливых судей приговоров, которые в одинаковой степени разбивали как более свободную организацию эйзенахцев, так и строгую организацию лассалевцев.

Таким образом, объединение двух фракций состоялось само собой. Когда уже в октябре 1874 г. Тельке передал Либкнехту мирное предложение лассалевцев, то Либкнехт, тем временем освобожденный из тюрьмы, с готовностью пошел навстречу ему; и его заслуга не уменьшается от того, что в Лондоне к ней отнеслись с порицанием. Для Маркса и Энгельса лассалевцы оставались по-прежнему вымирающей сектой, и они считали, что она рано или поздно должна будет сдаться на гнев и милость. Вести переговоры с лассалевцами как с равными казалось им легкомысленным нарушением интересов немецкого рабочего класса, и, когда весною 1875 г. был опубликован проект общей программы, объединившей представителей обеих фракций, оба они пришли в ярость.

5 мая Маркс отправил руководителям эйзенахцев так называемое программное письмо, после того как Энгельс уже раньше заявил свой подробный протест Бебелю. Маркс обрушивался в этом письме на Лассаля резче, чем когда-либо. Он говорил, что Лассаль знал наизусть Коммунистический манифест, но грубо подделал его, чтобы приукрасить свой союз с абсолютистскими и феодальными противниками против буржуазии, и назвал с этой целью все другие классы реакционной массой в сравнении с рабочим классом. Но самая формула «реакционная масса» была пущена в оборот не Лассалем, а Швейцером, и притом лишь после смерти Лассаля; когда ее употребил Швейцер, то Энгельс к тому же хвалил его за это. Лассаль действительно заимствовал из Коммунистического манифеста железный, по его определению, закон заработной платы; за это его ругали сторонником мальтусовской теории населения, которую он отрицал в такой же степени, как Маркс и Энгельс.

Если оставить в стороне эту в высшей степени неприглядную сторону программного письма, то оно является весьма поучительной статьей об основных принципах научного социализма; оно, конечно, не оставляло камня на камне от коалиционной программы. Но фактически это энергичное письмо привело только к тому, что получившие его внесли две-три небольшие и безразличные поправки в свой проект. Десятка два лет спустя Либкнехт говорил, что большинство, если и не все, были согласны с Марксом, и возможно даже, что его предложения собрали бы на объединительном конгрессе большинство голосов. Но все же осталось бы недовольное меньшинство, а этого следовало избежать, так как дело шло не о формулировке научных положений, а о практическом единении обеих фракций.

Менее торжественное, но более верное объяснение молчаливого равнодушия к программному письму состоит в том, что оно превосходило умственный горизонт эйзенахцев даже более, чем лассалевцев. Правда, еще за несколько месяцев до того Маркс жаловался, что в органе эйзенахцев поме щаются время от времени полуученые филистерские фантазии — произведения школьных учителей, докторов и студентов, и Либкнехту следует за это намылить голову. Но он все же считал, что реалистическое мировоззрение, которое с таким трудом привито было партии и наконец пустило корни, смыто сектой лассалевцев посредством идеологической правовой фразеологии и других бредней, свойственных демократам и французским социалистам.

Но Маркс в этом очень ошибался. В теоретических вопросах обе фракции стояли приблизительно на одинаковой степени, и если было между ними различие, то, скорее, в пользу лассалевцев. У эйзенахцев проект обвинительной программы не встретил никаких возражений, в то время как западнонемецкий рабочий съезд, состоявший почти исключительно из лассалевцев, подверг его строгой критике, и она во многих отношениях соприкасалась с критикой, которую несколько недель спустя направил против него Маркс. Но особого значения этому не приходится придавать; обе фракции были еще далеки от научного социализма, как его обосновали Маркс и Энгельс. Они не имели почти никакого представления об историческом материализме, и тайна капиталистического производственного процесса была еще для них закрыта. Самым поразительным доказательством этого является непонимание теории ценности, выказанное К. А. Шраммом, одним из известнейших тогда теоретиков эйзенахцев.

Практически объединение держалось. Маркс и Энгельс ничего не имели против этого, а только полагали, что лассалевцам удалось провести эйзенахцев. Маркс сам сказал в своем программном письме: «Всякий чисто практический шаг важнее, чем дюжина программ». Но так как теоретическая неясность скорее увеличивалась, чем уменьшалась в новой единой партии, то они видели в этом следствие противоестественного слияния, и их недовольство принимало скорее более резкие, чем смягченные формы.

Их могло бы, однако, смутить то, что поводы к недовольству исходили гораздо более от прежних эйзенахцев, чем от прежних лассалевцев; о последних Энгельс сказал, что они вскоре сделаются наиболее ясными головами, так как не печатают глупостей в своей газете, просуществовавшей еще около года после объединения. Энгельс говорил, что проклятие оплачиваемых агитаторов, этих полузнаек, падает тяжелым бременем на их собственную партию. Особенно раздражал его Мост, который «делал выписки из всего „Капитала“, но все-таки ничего не понял в нем» и необычайно ратовал за социализм Дюринга. «Ясно, — писал Энгельс 24 мая 1876 г. Марксу, что в представлениях этих людей Дюринг сделался неуязвимым по отношению к нам вследствие своих собачье-пошлых нападок на тебя; если мы высмеиваем его теоретическую глупость, то это, по их мнению, месть за его личные придирки». Но и Либкнехт получил свою порцию. «Вильгельм не может утерпеть, чтобы, приходя на помощь недостаткам нашей теории, не ответить на всякий филистерский упрек и не нарисовать картины будущего общества, так как того требуют филистеры; при этом он старается быть по возможности теоретически независимым, что ему, при полном отсутствии у него всякой теории, удается гораздо более, чем он сам сознает». Все это не имело ничего общего с Лассалем и с его традициями.

Ввиду быстрого роста практических успехов новая единая партия была равнодушна к теории, и даже это слишком сильно сказано. Партия относилась пренебрежительно не к теории, как таковой, а к тому, что она в своем мощном движении вперед считала теоретическими тонкостями. Вокруг ее восходящей звезды собрались не признанные современниками изобретатели и реформаторы, противники оспопрививания, пророки естественных методов лечения и тому подобные гении, которые надеялись на сочувствие столь мощно пробуждавшихся рабочих классов. Всякого, кто выказывал желание помочь и являлся с каким-либо лекарством против общественного зла, принимали с радостью и особенно приветствовали приток из академических кругов, скрепляющий союз между пролетариатом и наукой. Университетский же преподаватель, который сближался с тем или иным оттенком социализма, не должен был опасаться слишком суровой критики своих умственных сил.

Дюринг был в особенности огражден от такой критики тем, что многое в личности и деятельности этого человека привлекало к нему умственно развитые круги берлинской социал-демократии. Он, без сомнения, обладал большими способностями и дарованиями, и рабочие относились с сочувствием к тому, что он, без средств и рано ослепший, держась в трудном положении приват-доцента, исповедовал с кафедры свой политический радикализм, не делал никаких уступок правящим классам и не страшился прославлять имена Марата, Бабефа и деятелей Коммуны. Его недостатком были хвастливые претензии на то, что он в совершенстве владеет полдюжиной наук, хотя на самом деле, из-за своего физического недостатка, он далеко не чувствовал себя в них дома, и постоянно растущая мания величия, побуждавшая его резко относиться к своим предшественникам, каковыми были в философской области Фихте и Гегель, а в экономической Маркс и Лассаль. Но эти недостатки Дюринга оставались на втором плане или прощались ему, как некоторая ненормальность, понятная при духовном одиночестве и при той тяжкой жизненной борьбе, которая выпала на его долю.

Маркс не обращал внимания на «собачье-пошлые» нападки Дюринга, и по своему содержанию они не могли его волновать. Он долгое время хладнокровно смотрел на возраставшую популярность Дюринга среди берлинских партийных товарищей, хотя Дюринг с уверенностью в своей непогрешимости и со своими «окончательными истинами» обладал всеми задатками прирожденного основателя секты. Даже тогда, когда Либкнехт, который в данном случае оказался вполне на своем посту, указал им, послав несколько писем от рабочих, на опасность этой принижающей пропаганды среди партии, Маркс и Энгельс отказались от критики Дюринга, как от «слишком мизерной работы». И только хвастливое письмо, посланное Мостом Энгельсу в мае 1876 г., оказалось каплей, переполнившей чашу.

С этого времени Энгельс подробно занялся тем, что Дюринг называл своими «систематизирующими истинами», и изложил свою критику в ряде статей, которые печатались с начала 1877 г. в «Форвертсе», тогдашнем центральном органе объединенной партии. Они разрослись до размеров самого значительного после «Капитала» и самого успешного труда по научному социализму; но прием, оказанный им партией, показал, что промедление заключало в себе действительно большую опасность. Годовой конгресс партии, который собрался в мае 1877 г. в Готе, чуть было не объявил Энгельса еретиком, каковым тогдашние университетские сплетни объявили Дюринга. Мост внес предложение прекратить печатание статей против Дюринга в официальном органе, так как они не представляют интереса для значительного большинства читателей «Форвертса» и даже «в высшей степени возмущают их»; а Вольтейх, который в остальном был непримиримым врагом Моста, в данном случае спелся с ним, говоря, что тон статей Энгельса приводит к безвкусию и делает непереваримой умственную пищу, преподносимую «Форвертсом». К счастью, худшее было предотвращено принятием примиряющего предложения, в котором указывалось, что эту научную полемику приходится по практически-агитаторским соображениям печатать не в самой газете, а в научном приложении к «Форвертсу».

Вместе с тем этот конгресс постановил издавать, начиная с октября, научный двухнедельник по предложению и при финансовой поддержке Карла Хэхберга, одного из буржуазных адептов социализма, столь многочисленных тогда в Германии. Он был сыном одного франкфуртского сборщика лотерей, был молод, богат и готов был на самопожертвование для дела. Все знавшие его были о нем наилучшего мнения. Менее благоприятное впечатление производила его политическая физиономия, насколько она отразилась в его издании. Тут Хэхберг проявил себя совершенно бесцветным и сухим человеком, несведущим в области истории и теории социализма и которому были совершенно чужды научные воззрения Маркса и Энгельса. Он не усматривал в пролетарской классовой борьбе мощного рычага к освобождению рабочего класса, а считал возможным расположить в пользу рабочего дела имущие классы и в особенности их образованные круги путем мирного и закономерного развития.

Маркс и Энгельс, еще не зная его более близко, отклонили предложение участвовать в «Будущности» (Zukunft), как предполагалось назвать новый журнал. К тому же они получили не личное, а циркулярное приглашение сотрудничества, как и все другие. Энгельс полагал, что постановления конгрессов, хотя и очень важные в области практической агитации, все же не имеют значения для науки. Их недостаточно, чтобы придать научный характер журналу, и таковой нельзя устанавливать посредством декрета. Социалистический научный журнал без вполне определенного научного направления — полная бессмыслица, а при господствующем в Германия разнообразии или неопределенности направлений нет никакой гарантии, что направление журнала окажется подходящим для них.

Уже первый выпуск «Будущности» показал, что Маркс и Энгельс были правы, уклонившись от участия в журнале. Вступительная статья Хэхберга была повторением того, с чем они боролись в сороковых годах как с ослабляющими и изнеживающими влияниями в социализме. Таким образом, они оградили себя от неприятных объяснений. Когда один немецкий партийный товарищ спросил их, раздражены ли они прениями на готском конгрессе, Маркс ответил: «Я не сержусь, как говорил Гейне, и Энгельс тем менее. Мы оба в грош не ставим популярность. Так, во времена Интернационала я никогда не пускал в печать какие-либо признания и похвалы, которыми мне постоянно надоедали в различных странах, и никогда не отвечал на них — разве только отругиваясь, когда нужно было». Он к этому еще прибавил: «Но то, что происходило на последнем партийном конгрессе, — и это будет соответственным образом использовано заграничными врагами партии, — научило нас, во всяком случае, относиться с осторожностью к нашим партийным товарищам в Германии». Но это было сказано не всерьез, так как Энгельс по-прежнему спокойно печатал свои статьи против Дюринга в научном приложении к «Форвертсу».

Но по существу Маркс был сильно опечален тем «гнилым духом», который стал замечаться не столько среди масс, сколько у вождей. 19 октября он писал Зорге: «Компромисс с лассалевцеми привел к компромиссу с другими полусторонниками, в Берлине (смотри Мост) с Дюрингом и его „поклонниками“ и, кроме того, с целой бандой незрелых студентов и премудрых докторов. Они хотят придать социализму „более высокую идеальную окраску“, другими словами, заменить материалистическую основу его (которая требует серьезного объективного изучения, чтобы опираться на нее) современной мифологией с ее богинями справедливости, свободы, равенства и братства. Господин Хэхберг, который издает „Будущность“, является представителем этого направления и „вкупился“ в партию. Я допускаю, что он сделал это с „самыми благородными“ намерениями, но мне плевать на всякие „намерения“. Что-либо более жалкое, чем программа „Будущности“ с ее „скромными притязаниями“, не видало свет».

И на самом деле Марксу и Энгельсу пришлось бы отказаться от всего своего прошлого, чтобы примириться с этим «направлением» журнала.

Анархизм и восточная война

На готском конгрессе 1877 г. было также постановлено созвать всемирный социалистический конгресс в сентябре того же года в Генте. Представителем германской партии был избран Либкнехт.

Инициатива созыва этого конгресса принадлежала бельгийцам; они разочаровались в анархических учениях и стремились вновь соединить два направления, которые обособились на гаагском конгрессе. Бакунинцы созывали свои конгрессы в 1873 г. в Женеве, в 1874 г. — в Брюсселе и в 1876 г. — в Берне, но силы их все время уменьшались; это направление распадалось из-за практических требований освободительной борьбы пролетариата, из которых само же раньше возникло.

Уже в самом начале, в женевском споре между «фабрикой» и «грубыми ремеслами», обнаружились истинные источники противоречия интересов. На одной стороне были хорошо оплачиваемые рабочие, имеющие политические права и способные к парламентской борьбе, но склонные к сомнительным соглашениям с буржуазными партиями; на другой стороне — плохо оплачиваемые и лишенные политических прав рабочие круги, которые имели в своих руках лишь голую силу. Речь шла об этих практических противоположностях условий, а не о теоретических различиях, как предполагалось в создавшихся об этом легендах.

Но дело не обстояло так просто и не обстоит так просто и теперь, как это доказывается новым воскрешением анархизма, несмотря на то что его столько раз считали уже окончательно похороненным. Даже не признавая анархизма, не следует его недооценивать. Точно так же, не отрицая необходимости участия в парламентско-политической деятельности, нельзя все же не признать, что при всех реформах, приемлемых сами по себе, она может завести рабочее движение в тупик, где оно лишится своего революционного духа. Не было случайностью то, что Бакунин насчитывал среди своих сторонников ряд людей, которые оказали величайшие услуги пролетарской освободительной борьбе. Либкнехт, конечно, никогда не принадлежал к друзьям Бакунина, но во время базельского конгресса он с не меньшим жаром, чем Бакунин, требовал воздержания от политики. Другие, как, например, Жюль Гэд во Франции, Карло Казиеро в Италии, Цезарь де Пепэ, Павел Аксельрод в России, были во время гаагского конгресса и еще долго после него самыми ревностными бакунистами; если они потом сделались ревностными марксистами, то не потому, как некоторые из них сами утверждали, что выбросили за борт свои прежние убеждения, а только потому, что они примкнули к тому, что у Бакунина было общего с Марксом.

Оба они желали пролетарского массового движения, и спор их касался лишь того пути, по которому должно идти такое движение. Но конгрессы бакунинского Интернационала показали, что по анархическому пути нельзя было пройти.

Чтобы не отступать слишком далеко в сторону, мы не будем доказывать быстрый упадок анархизма ходом отдельных его конгрессов. Разрушение свершилось вполне благополучно и основательно; генеральный совет и взносы на его содержание были уничтожены; конгрессам запретили голосовать принципиальные вопросы, и лишь с трудом удалось отклонить попытку исключения из Интернационала рабочих умственного труда. Но виды на строительство, на выработку новой программы и новой тактики были весьма жалкие. На женевском конгрессе шли споры по вопросу о всеобщей стачке, как единственном и верном средстве социального переворота, но никакого решения не последовало. То же повторилось еще в большей степени на следующем конгрессе в Брюсселе по главному вопросу конгресса об общественной службе. Пепэ представил по этому вопросу такой доклад, что ему вполне справедливо сделан был упрек, что он вообще сошел с пути анархизма. Совершенно ясно, что Пепэ неизбежно должен был сойти с этого пути, если хотел сказать что-нибудь толковое. После горячих прений и этот вопрос был отложен до ближайшего конгресса, но и на нем он все же остался нерешенным. Итальянцы заявили, что вообще «эра конгрессов закончилась», и требовали «пропаганды действием»; в течение двух лет, опираясь на голод в стране, они устроили шестьдесят выступлений, но все же успех их дела был равен нулю.

Еще более чем из-за безнадежной путаницы в области своих теоретических воззрений анархизм потому превратился в закостенелую секту, что относился отрицательно ко всем практическим вопросам, затрагивавшим самые непосредственные интересы современного пролетариата. Когда в Швейцарии стало развиваться движение в пользу десятичасового рабочего дня, анархисты отказались от всякого участия в нем, и, когда все социалисты начали кампанию петиций о воспрещении работы детей на фабриках, анархисты тоже остались в стороне. Они также отвергали всякую борьбу за всеобщее избирательное право или там, где это право было уже завоевано, пользование им. В сравнении с этой сухой и безнадежной политикой успехи германской социал-демократии выступали еще в более ярком свете, и массы стали постепенно чуждаться анархической пропаганды.

Созыв Всемирного социалистического конгресса в Генте, постановленный на следующий год на анархическом конгрессе в Берне в 1876 г., был в значительной степени вызван сознанием, что анархизму не удалось привлечь к себе массы народа. Конгресс заседал от 9 до 15 сентября 1877 г., в Генте. В нем участвовало 42 делегата, и из них анархистов было только 11 надежных членов под руководством Гильома и Кропоткина. Многие из их прежних сторонников, в том числе большинство бельгийских делегатов и англичанин Хэльс, примкнули к социалистическому крылу, которым руководили Либкнехт, Грейлих и Френкель. Между Либкнехтом и Гильомом дело дошло до резкого столкновения, когда Гильом стал обвинять германскую социал-демократию в том, что она при выборах в рейхстаг спрятала в карман свою программу. Но в общем заседания конгресса протекали очень мирно; анархисты потеряли охоту к громким словам и настраивали свои речи на мягкий тон, что давало их противникам возможность держаться с ними дружелюбно. Все же затеянный было «договор о солидарности» заключен не был; взгляды двух сторон слишком расходились для этого.

Маркс едва ли и ожидал чего-либо иного; его напряженное внимание было устремлено теперь на другой уголок мира, откуда он ждал революционной бури: на Русско-турецкую войну. Из двух писем, в которых он излагал свои советы Либкнехту, первое от 4 февраля 1878 г. начиналось так: «Мы самым решительным образом стоим за турок, и притом по двум причинам: во-первых, потому, что мы изучали турецкого крестьянина, то есть турецкую народную массу, и убедились, что она самая дельная и самая нравственная представительница крестьянства в Европе; во-вторых, потому, что поражение русских очень ускорит социальный переворот — данные для него имеются в огромном количестве. И благодаря этому наступит поворот во всей Европе». За три месяца до того Маркс писал Зорге: «Этот кризис является новым поворотным пунктом европейской истории. Я изучал русские условия по неофициальным и официальным первоисточникам (последние доступны только немногим лицам и были получены мною через моих петербургских друзей). Россия давно стоит на пороге революции; все элементы для этого налицо. Бравые турки на несколько лет ускорили этот взрыв, расколотив не только русскую армию и русские финансы, но и командующую армией династию (царь, наследник и шесть других Романовых). Глупости, которые делают теперь русские студенты, только симптом и сами по себе никакой цены не имеют. Но все же это симптом. Все слои русского общества находятся теперь в состоянии экономического, морального и интеллектуального разложения». Эти наблюдения оказались совершенно правильными; но Маркс, как часто с ним бывало при его революционном нетерпении, забывал о продолжительности пути, по которому шли события.

Первоначальные поражения русских сменились успехами их. Маркс приписывал эти успехи тайной поддержке Бисмарка, измене Англии и Австрии и, наконец, ставил их в вину самим туркам: им следовало низвергнуть путем революции в Константинополе старый режим сераля, который являлся лучшим оплотом царя. Народ, который в такие моменты величайшего кризиса не выступает революционно, погибший народ.

Русско-турецкая война закончилась, таким образом, не европейской революцией, а конгрессом дипломатов; он заседал в том же самом месте и в то же самое время, где и когда германская социал-демократия претерпела, как казалось, удар, грозивший сокрушить ее.

Утренняя заря

И все же на мировом горизонте занималась новая заря. Закон о социалистах, которым Бисмарк хотел сокрушить германскую социал-демократию, на самом деле привел к тому, что для нее началась эпоха героизма; и вместе с тем исчезли все трения, которые происходили между нею и двумя лондонскими старцами.

Но этому предшествовала еще последняя борьба. Германская партия с достоинством выдержала травлю и выборы, происходившие после покушений летом 1878 г. Но, готовясь к грозящему удару, она недостаточно понимала, с какой ожесточенной ненавистью ей придется столкнуться. Едва только закон вступил в силу, как немедленно были забыты все обещания «лояльно» применять его, которыми представители правительства старались успокоить сомнения рейхстага; все учреждения партии были разгромлены так беспощадно, что сотни людей были выброшены на улицу. Несколько недель спустя на весь Берлин и окрестности было распространено так называемое малое осадное положение, в явном противоречии с текстом закона, и около шестидесяти отцов семейств были высланы из Берлина, что лишило их не только хлеба, но и родины.

Уже одно это вызвало вполне понятное и почти неизбежное замешательство. Если генеральный совет Интернационала жаловался после падения Коммуны, что забота о беглецах Коммуны мешала целыми месяцами ходу его текущих работ, то задача руководителей германской партии была еще более трудная вследствие полицейских стеснений на каждом шагу, а также ввиду ужасного экономического кризиса. Правда, что эта буря отделила зерна от плевел; много буржуазных элементов, которые за последние годы до того притекли в партию, оказались ненадежными; кроме того, некоторые вожди не оправдали себя, а другие, даже из более деятельных, пали духом под тяжкими ударами реакции и боялись еще более раздразнить врагов энергичным сопротивлением.

Все это приносило мало отрады Марксу и Энгельсу, причем они, несомненно, недооценивали затруднений, которые приходилось преодолевать. Но они вполне основательно критиковали даже поведение социал-демократической фракции рейхстага, которая после выборов 1878 г. состояла из девяти человек. Один из этих депутатов, Маркс Кайзер, признал допустимым высказаться при обсуждении нового таможенного тарифа за повышение таможенных ставок на железо, что должно было произвести весьма тягостное впечатление. Все прекрасно понимали, что целью нового таможенного тарифа было давать имперскому казначейству на несколько сот миллионов в год больше, защитить этим поземельную ренту крупных сельских хозяев от американской конкуренции и дать возможность крупной промышленности залечить раны, которые она сама себе нанесла в опьянении эпохи грюндерства. Известно было, наконец, что даже закон о социалистах был издан для того, чтобы сломать сопротивление масс против грозившего им локаута.

Когда Бебель хотел оправдать поведение Кайзера его усердным изучением пошлин на железо, Энгельс ответил ему кратко и сильно: «Если бы это изучение стоило хоть грош, оно показало бы ему, что в Германии имеются два завода — дортмундский „Унион“ и завод Кёнига и Лаура, из которых каждый может вполне удовлетворить потребностям внутреннего рынка; кроме того, имеется ряд более мелких заводов, так что устанавливать покровительственные пошлины — бессмыслица, и помочь делу может только завоевание внешнего рынка. Значит, одно из двух — или свободная торговля, или банкротство. Самим железозаводчикам покровительственные пошлины могут быть желательны только в том случае, если они образуют трест, чтобы устанавливать на внутреннем рынке монопольные цены и сбывать избыток продуктов за бесценок за границу, как это уже делают и теперь в значительном размере. В интересах этого треста, этого монопольного заговора и говорил Кайзер, а голосуя за таможенную пошлину на железо, также и голосовал за него». Когда и Карл Гирш довольно резко раскритиковал тактику Кайзера в газете «Лантерн», фракции пришла в голову несчастная мысль разобидеться ввиду того, что Кайзер говорил с ее одобрения. Этим она окончательно испортила свое дело в глазах Маркса и Энгельса. «Они настолько впали в парламентский кретинизм, что считают себя стоящими выше критики и считают критику чуть ли не за оскорбление величества», — говорил Маркс.

Карл Гирш был молодой писатель, выдвинувшийся как заместитель редактора «Народного государства» во время долголетнего заключения в крепости Либкнехта. Потом он поселился в Париже, но затем был выслан оттуда после издания германского исключительного закона. Тогда он сделал то, что следовало с самого начала сделать вождям германской партии: он стал издавать с середины декабря 1878 г. в г. Бреда в Бельгии еженедельную газетку формата и стиля «Лантерн» Рошфора и под тем же заглавием. Благодаря ее формату газету удобно было пересылать в Германию в простых почтовых конвертах, и там она сделалась центром информации и поддержки социал-демократического движения. Намерения Гирша были самые лучшие, и в принципиальном отношении он мыслил очень ясно; но избранная им форма краткой, остроумно отточенной эпиграммы мало соответствовала потребностям рабочей газеты. Более удачной в этом отношении оказался «Фрейхейт», еженедельник, который несколько недель спустя начал издавать в Лондоне Мост при содействии коммунистического просветительного рабочего клуба; но, к сожалению, после разумного начала и этот журнал свелся к бесцельной игре в революцию.

С появлением этих двух до некоторой степени дико выросших и независимых партийных изданий вопрос о собственном заграничном органе печати сделался настоятельным для президиума германской партии. Бебель и Либкнехт очень энергично стояли за это, и им удалось наконец преодолеть упорное сопротивление влиятельных партийных кругов, которые желали сохранить тактику предусмотрительной сдержанности. С Мостом уже не могло быть более никакого соглашения, но Гирш приостановил издание Лантерн и заявил о своей готовности принять на себя редактирование нового органа; Маркс и Энгельс, вполне доверявшие Гиршу, также обещали свое сотрудничество. Новая газета должна была выходить в виде еженедельника в Цюрихе, и подготовления к изданию были поручены трем партийным товарищам, проживавшим в Цюрихе: Шрамму, занимавшему должность страхового агента после высылки из Берлина, Карлу Хэхбергу и Эдуарду Бернштейну, которого Хэхберг пригласил в качестве литературного помощника.

Но они, по-видимому, не очень спешили выполнить возложенное на них поручение, и причина такого промедления обнаружилась в июле 1879 г., когда они выступили со своим собственным «Ежегодником социальной науки и социальной политики», выходящим два раза в год. Направление журнала выяснилось в статье, дававшей «обзор социалистического движения», и она была подписана тремя звездочками. Авторами ее, однако, были только Хэхберг и Шрамм; Бернштейн написал в ней всего несколько строк.

Содержание этой статьи было невероятно безвкусной и бестактной болтовней о грехах партии, об отсутствии в ней «хорошего тона», о ее привычке все ругать, о ее заигрывании с массами и пренебрежении к образованным классам — словом, обо всем, что всегда раздражало и раздражает портняжные души филистеров в пролетарском движении. Конечным выводом практической мудрости, заключенной в статье, было решение использовать вынужденную праздность, вызванную законом о социалистах, для раскаяния и самообличения. Маркс и Энгельс были возмущены этой жалкой статьей; в частном письме, разосланном руководящим членам партии, они категорически требовали, чтобы людям такого образа мыслей, если даже из практических соображений их приходится терпеть в партии, не давали права выступать в ответственных органах партии. Этого права Хэхберг не получал, а прямо присвоил его себе; точно так же он, по-видимому совершенно произвольно, требовал для «трех звездочек» в Цюрихе права контроля над редакторством Гирша и не допускал такого редакторства, как в «Лантерн». Тогда Гирш и оба лондонских старика отказались от всякого участия в новом издании.

Из обильной и разнообразной переписки по этому делу дошли только отрывки. Из них видно, что Бебель и Либкнехт далеко не были согласны с притязаниями «трех звездочек», но непонятно, почему они вовремя не вмешались. Хэхберг приехал сам в Лондон, где застал только Энгельса, которому очень не понравились его путаные взгляды, хотя ни он, ни Маркс не сомневались в его добрых намерениях. Взаимное раздражение к тому же мало способствовало своевременному соглашению; 19 сентября 1879 г. Маркс писал Зорге, что если новый еженедельник будет редактироваться в стиле Хэхберга, то они сочтут себя вынужденными выступить публично против такого «опошления» партии и теории. «Мы предупредили этих господ, и они нас достаточно хорошо знают, чтобы понять, что это означает уступить или порвать. Если они хотят скомпрометировать себя, это их дело. Скомпрометировать же нас им ни в коем случае не удастся».

К счастью, дело не дошло до разрыва. Редактирование цюрихского «Социал-демократа» принял на себя Фольмар, и хотя он это делал очень «жалким образом», как говорили Маркс и Энгельс, но все же не давал повода к публичному протесту. Бывали только «постоянные письменные объяснения с лейпцигцами, довольно бурного свойства». «Три звездочки» также оказались неопасными. Шрамм совершенно отстранился, Хэхберг часто уезжал, а Бернштейн, под давлением обстоятельств, освободился от всякого похмелья, как это в такой же степени и в то же время происходило со многими товарищами, которые немного ближе подходили к действительному положению вещей. Немалое успокоение в умы внесло и то, что Маркс и Энгельс стали в большей степени считаться с теми огромными трудностями, с которыми приходилось бороться руководителям германской партии. 5 ноября 1880 г. Маркс писал Зорге: «Тем, которые сравнительно спокойно сидят за границей, не подобает еще в большей степени отягчать, к радости буржуазии и правительства, положение работающих на родине среди весьма тяжелой обстановки и с большими личными жертвами». Несколько недель спустя был даже заключен формальный мир.

31 декабря 1880 г. Фольмар отказался от своего редакторского места, и все предполагали, что президиум германской партии призовет на это место Карла Гирша. Так как Гирш в то время переселился в Лондон, то Бебель решил поехать туда, чтобы лично переговорить с ним; вместе с тем он уже давно намеревался еще раз основательно потолковать с Марксом и Энгельсом. Он захватил с собою Бернштейна, чтобы рассеять предубеждение, все еще державшееся в Лондоне относительно него, хотя Бернштейн вполне подтвердил тем временем свою преданность делу. Шествие в Каноссу, как называли эту лондонскую поездку в партийных кругах, вполне достигло свои разные цели. Только Гирш, давший сначала свое полное согласие, внес затем оговорку, что будет редактировать «Социал-демократа» из Лондона. Это было отклонено, и дело кончилось тем, что редактором сделался Бернштейн, сначала временно, а затем и окончательно. К удовольствию лондонцев, он с честью выполнял свои обязанности. И когда год спустя произошли новые выборы в рейхстаг, первые после издания закона о социалистах, то Энгельс торжествовал; так славно не сражался еще ни один пролетариат.

И во Франции тоже обстоятельства повернулись к лучшему. После кровавой майской недели 1871 г. Тьер объявил еще дрожащим от страха версальским буржуа, что для Франции социализм умер; он забыл о том, что уже однажды, после июньских дней 1848 г., выступил в подобной же роли лживого пророка. Он считал, что чем кровопускание сильнее, тем более оно принесет пользы. Действительно, количество жертв 1871 г., если считать потери парижских рабочих в уличной борьбе, от казней, ссылок, каторжных работ и эмиграции, исчислялось в 100 000 человек. Но после 1848 г. социализму понадобилось два десятилетия, чтобы очнуться от оглушившего его удара и от молчания, а после 1871 г. достаточно было пяти лет, чтобы он вновь заявил о своем существовании. В 1876 г., когда военные суды еще продолжали свою кровавую работу, когда еще продолжали расстреливать защитников Коммуны, уже заседал первый рабочий конгресс в Париже.

Конечно, это было прежде всего только заявление о своем существовании. Конгресс собрался под покровительством буржуазных республиканцев, которые искали в рабочих опоры против монархически настроенных поместных дворян. Постановления конгресса касались безобидных вопросов о товариществах, напоминающих шульце-деличевские товарищества в Германии. Но ясно было, что на этом дело не остановится. Крупная машинная промышленность, которая начала медленно развиваться после 1803 г., со времени торгового договора с Англией, пошла быстрыми шагами вперед после 1870 г. Задачи ее были очень большие — загладить вред, причиненный целой трети Франции, создать средства для нового колоссального милитаризма, наконец, восполнить те прорехи, которые образовались с потерей Эльзаса, самой развитой в промышленном отношении французской провинции до 1870 г. Крупная промышленность удовлетворяла предъявлявшиеся к ней требования. Во всех частях страны стали создаваться фабрики и образовался фабричный пролетариат, который в дни процветания старого Интернационала существовал только в некоторых городах Северо-Восточной Франции.

Этим объясняются те быстрые успехи, которых достиг Жюль Гэд, когда он бросился со своим зажигающим красноречием в рабочее движение, возникшее после парижского конгресса 1876 г. Зараженный сначала анархизмом, Жюль Гэд не отличался теоретической ясностью, что видно по основанной им в 1877 г. газете «Эгалитэ». Хотя «Капитал» уже был переведен и издан по-французски, Гэд не имел понятия о Марксе, с теориями которого его впервые ознакомил Карл Гирш. Но он с полной ясностью и решительностью усвоил идею общей собственности на землю и на средства производства, и, будучи первоклассным оратором и остроумным полемистом, умел воспламенять дух французских рабочих этим последним словом пролетарской освободительной борьбы, которое на конгрессах старого Интернационала обыкновенно встречало самое горячее противодействие со стороны французских делегатов.

Уже на втором рабочем конгрессе, заседавшем в феврале 1878 г. в Лионе — причем устроители его предполагали, что он будет новым изданием парижского конгресса, — Гэд собрал вокруг своего знамени меньшинство из двадцати делегатов. Тут дело показалось опасным буржуазии и правительству; начали преследовать рабочее движение, и посредством денежных кар и тюремных заключений редакторов удалось остановить издание «Эгалитэ». Но Гэд и его товарищи не приуныли; они бодро продолжали работать, и на третьем рабочем конгрессе, собравшемся в октябре 1879 г. в Марселе, они уже имели за собою большинство, которое немедленно выступило как социалистическая партия и организовалось для политической борьбы. «Эгалитэ» воскресла, и деятельным ее сотрудником сделался Лафарг; он писал в этой газете почти все теоретические статьи; несколько позднее Малон, тоже бывший бакунист, стал издавать «Социалистическое обозрение», и Маркс и Энгельс поддержали это издание несколькими статьями.

Весною 1880 г. Гэд приехал в Лондон, чтобы вместе с Марксом, Энгельсом и Лафаргом составить проект избирательной программы для молодой партии. Сошлись на так называемой программе-минимум, которая после небольшого введения, посвященного объяснению задач коммунизма, выставляла в своей экономической части только те требования, которые непосредственно вытекали из рабочего движения. Правда, согласия не было достигнуто по каждому отдельному пункту; в то время как Гэд настаивал на том, чтобы в программу было внесено требование установленной законом минимальной заработной платы, Маркс полагал, что если французский пролетариат еще в том младенческом состоянии, что нуждается в подобной приманке, то не стоит и составлять программу.

Но в общем Маркс не был такого уж плохого мнения о программе. Он считал ее энергичным средством вырвать французских рабочих из области туманных фраз и поставить их на почву действительности; судя по оппозиции, как и по сочувствию, вызванному этой программой, Маркс пришел к заключению, что во Франции возникло наконец настоящее рабочее движение. До того были только секты, которые, естественно, держались лозунгов, данных их основателями, в то время как масса пролетариата следовала за радикалами или за радикальствующими представителями буржуазии. Она в решительный час боролась за них, а на другой день люди, очутившиеся у кормила власти, избивали рабочих, ссылали их и т. п. Поэтому Маркс был очень доволен, что его зятья, как только французское правительство издало вынужденную амнистию коммунарам, давая им возможность вернуться на родину, вернулись во Францию. Лафарг приехал, чтобы работать вместе с Гэдом, а Лонге предложено было влиятельное место в газете «Жюстис», издававшейся Клемансо, который стоял во главе крайней левой.

В ином положении, но в марксовском смысле еще более благоприятном, обстояли дела в России. Там главный труд Маркса читали усерднее, чем где-либо, и он находил горячее признание. Среди молодых русских ученых у Маркса было много приверженцев и отчасти даже личных друзей. Но оба основных направления русского революционного движения, поскольку таковое существовало, партия Народной воли и партия Черного передела, были еще чужды его взглядов и его учения. Оба они стояли, скорее, на почве идей Бакунина, по крайней мере в том смысле, что на первом плане у них было крестьянство, среди которого они работали. Маркс и Энгельс следующим образом формулировали этот основной для них вопрос: может ли русская крестьянская община, эта вообще разлагающаяся форма первобытной общей собственности на землю, непосредственно перейти в более высокую коммунистическую форму земельной собственности, или же она должна сначала проделать тот же процесс разложения, который наблюдался в историческом развитии Запада?

«Единственный ныне возможный» ответ на это дали Маркс и Энгельс в предисловии к новому русскому переводу Коммунистического манифеста, сделанному Верой Засулич: «Если русская революция, — писали они, — даст сигнал для рабочей революции на Западе, так чтобы обе они дополняли друг друга, то тогда теперешняя русская общинная собственность может послужить исходным пунктом для коммунистического развития». Этим воззванием объясняется горячая приверженность Маркса к партии Народной воли и его террористической политике, которая сделала царя гатчинским узником; напротив того, к партии Черного передела он относился с известной суровостью, так как она воздерживалась от политическо-революционных выступлений и ограничивалась пропагандой. Но именно к этой партии принадлежали такие люди, как Аксельрод и Плеханов, а они более всего способствовали тому, что русское рабочее движение прониклось марксистским духом.

Наконец, начало светать и в Англии. В июне 1881 г. вышла в свет небольшая книга под заглавием «Англия для всех». Она была написана Гайндманом и представляла собою программу демократической федерации, ассоциации, возникшей из различных английских и шотландских радикальных обществ, наполовину пролетарских, наполовину буржуазных. Главы о труде и капитале были почти буквальным переложением и даже выписками из марксовского «Капитала», но Гайндман не упоминал ни о книге, ни об ее авторе; лишь в конце введения он говорил, что обязан большинством своих мыслей и значительной частью фактических данных труду одного великого мыслителя и самостоятельного писателя. Этот странный способ цитирования, примененный Гайндманом, произвел еще более тягостное впечатление, когда Гайндман стал оправдываться перед Марксом тем, что имя его пользуется дурной славой, что англичане не любят, чтобы их поучали иностранцы, и т. п. После этого Маркс порвал свои сношения с Гайндманом, которого к тому же считал «слабым сосудом».

Большое удовлетворение, напротив того, доставила Марксу статья о нем Бельфорта Бакса, напечатанная в декабрьской книжке одного английского ежемесячника в том же году. Хотя Маркс и находил, что заключавшиеся в ней биографические сведения были большею частью неправильные, а изложение его экономических принципов во многом неверное и неясное, но статья была первым английским отзывом о нем, и к тому же проникнутым истинным восторгом к новым идеям и резким протестом против британского филистерства. Эта статья, возвещенная большими буквами на плакатах на стенах лондонского Вест-Энда, обратила на себя большое внимание.

Когда Маркс писал об этом Зорге, то могло казаться, что этот железный человек, столь нечувствительный к похвалам и к порицанию, на этот раз испытал легкий приступ самодовольства, что, впрочем, является вполне простительным. Оказалось, однако, что его довольство было вызвано глубоким душевным потрясением, как видно из заключительных фраз его письма: «Для меня было самым важным то, что я получил этот номер журнала уже 30 ноября и статья озарила радостью последние дни моей дорогой жены. Ты знаешь, с каким страстным интересом она всегда относилась к подобным вещам». Жена Маркса умерла 2 декабря 1881 г.

Вечерние тени

В то время как политический горизонт кругом просветлялся — и это было для Маркса важнее всего, — вечерние тени все глубже и глубже спускались на него самого и на его семью. Для него был уже закрыт континент с его целебными ваннами, а между тем недуги возобновились и делали его более или менее неработоспособным. С 1878 г. он уже не работал над окончанием своего главного труда и около того же времени, или немного спустя, началась тревожная забота о здоровье его жены.

Она наслаждалась в счастливом и спокойном состоянии духа беззаботными днями старости, как сама о том писала Зорге, утешая его по поводу потери двух детей цветущего возраста: «Я слишком хорошо знаю, как это тяжело и как много времени требуется, чтобы вернуть после таких потерь душевное равновесие; но на помощь приходит жизнь с ее мелкими радостями и большими заботами, с ее мелкими повседневными хлопотами и мелочными неприятностями; серьезная скорбь заглушается мелкими страданиями, и незаметно для нас смягчается наше горе. Конечно, рана окончательно не залечивается, особенно в материнском сердце; но постепенно рождается восприимчивость к новым страданиям и новым радостям, и продолжаешь жить с израненным сердцем, все же, однако, полным надежды, пока наконец боль не утихнет и не наступит вечный покой». Кто в большей степени заслужил умереть такой легкой смертью постепенного ухода из жизни, чем эта много страдавшая и боровшаяся женщина? Но ей не дано было так легко почить, и она испытала тяжелые и тягчайшие муки, прежде чем испустила последний вздох.

Осенью 1878 г. Маркс впервые писал Зорге, что его жена «чувствует себя очень нехорошо»; год спустя он уже писал: «Моя жена все еще опасно больна, и я сам тоже не вполне оправился». После долгой неопределенности выяснилось, что г-жа Маркс страдала раком и ей предстояла медленная и неотвратимая смерть, сопровождавшаяся мучительными болями. Понятно, как тяжело от этого страдал Маркс, если вспомнить, чем в течение долгой жизни была для него эта женщина. Сама она держалась отважнее, чем ее муж и все окружающие; с несравненной силою духа она подавляла все страдания и казалась всегда веселой. Когда летом 1881 г. болезнь сильно ухудшилась, она все же имела мужество предпринять поездку в Париж, чтобы повидать своих замужних дочерей. Так как на спасение нельзя было надеяться, то врачи согласились на это рискованное путешествие. В письме к госпоже Лонге от 22 июня 1881 г. Маркс извещал ее о предстоящем приезде их обоих: «Пожалуйста, ответь немедленно, так как мама не поедет, пока ты не напишешь, что тебе привезти из Лондона. Ты знаешь, что она страшно любит такие поручения». Путешествие сошло для больной настолько благоприятно, насколько было возможно при ее состоянии, но сам Маркс заболел по возвращении бронхитом и даже начинавшимся воспалением легких. Болезнь была очень опасная, но окончилась благополучно, благодаря самоотверженному уходу Элеоноры и Елены Демут. В эти печальные дни Элеонора писала: «В большой передней комнате лежала мамочка, а в маленькой соседней комнате Мавр. Они так привыкли друг к другу, так срослись друг с другом, а теперь им даже нельзя было быть вместе в одной комнате… Мавр справился со своей болезнью. Я никогда не забуду того утра, когда он почувствовал себя достаточно сильным, чтобы зайти в комнату мамочки. Они снова стали молодыми — она любящей молодой девушкой, а он — влюбленным юношей; они точно вновь вместе вступали в жизнь, забыв о том, что один из них старик, потрясенный болезнью, а другая — умирающая старая женщина и они навсегда прощаются друг с другом».

Когда его жена умерла 2 декабря 1881 г., Маркс был еще настолько слаб, что врач запретил ему проводить его подругу на место ее вечного упокоения. «Я подчинился этому запрету, — писал Маркс Женни Лонге, — так как дорогая усопшая еще за несколько дней до своей смерти выражала желание, чтобы ее погребение произошло без всяких церемоний: „Мы не придаем никакой цены внешним обрядам“. Для меня было большим утешением, что силы ее так быстро падали. Как и предсказывал врач, болезнь приняла характер медленного умирания, как будто она умирала от старческой слабости. Даже в последние часы не было борьбы со смертью, а только медленное засыпание; и только глаза становились большими, более прекрасными и блестящими, чем когда-либо».

На могиле Женни Маркс говорил Энгельс. Он восхвалял ее как верную подругу своего мужа и закончил свою речь следующими словами: «Мне не приходится говорить о ее личных качествах. Ее друзья знают ее и не забудут. Если была когда-либо женщина, которая считала своим величайшим счастьем давать счастье другим, то этой женщиной была она».

Последний год

Маркс пережил свою жену на пятнадцать месяцев. Но его жизнь была все это время лишь «медленным умиранием», и Энгельс был прав, когда говорил в день смерти жены Маркса: «Мавр также умер».

Так как оба друга большею частью находились в разлуке в этот короткий период времени, то их переписка разгорелась последней вспышкой. Этот последний год жизни Маркса протекал в мрачном величии; его спокойствие нарушалось лишь отдельными болезненными ощущениями, среди которых погибал его мощный дух от неумолимого человеческого рока.

Его приковывала еще к жизни лишь необходимость посвятить свои последние силы тому делу, которому отдана была вся его жизнь. «Я вышел, — писал он Зорге 15 декабря 1881 г., — из своей последней болезни вдвойне искалеченным: нравственно, вследствие смерти моей жены, и физически, потому что осталось утолщение грудной плевры и значительная раздражимость дыхательных путей. Мне придется потерять еще несколько времени на всяческие маневры для восстановления здоровья». Это время продолжалось до самого дня смерти, так как все попытки восстановить его здоровье оказались тщетными.

Врачи послали его сначала в Вентнор на острове Уайт, а затем в Алжир. Он прибыл туда 20 февраля 1882 г., но вследствие холодного переезда опять схватил в пути воспаление легких. К несчастью, эта зима и весна в Алжире были более дождливы и суровы, чем когда-либо. Не лучшие результаты получились и в Монте-Карло, куда Маркс переселился 2 мая; он приехал после сырого и холодного переезда с простудой, и там все время упорно стояла дурная погода.

Его состояние здоровья улучшилось только тогда, когда он поселился в Аржантейле у супругов Лонге. Этому немало способствовала жизнь в семье, и, кроме того, Маркс с успехом лечился от застарелого бронхита серными источниками соседнего Энгьена. Его состояние здоровья улучшило потом и шестинедельное пребывание в Вэвэ на Женевском озере, куда он поехал затем с дочерью Лаурой. Когда он в сентябре вернулся в Лондон, то выглядел очень бодрым и часто поднимался без труда с Энгельсом на Гэмпстедский холм, расположенный футов на триста выше дома, где он жил.

Маркс собирался снова приняться за свои работы, так как врачи позволили ему провести зиму, правда, не в самом Лондоне, но в одном из южных английских приморских городов. Когда начались ноябрьские туманы, он отправился в Вентнор, но там, как весною в Алжире и Монте-Карло, оказались туманы и сырость. Он снова простудился, и вместо укрепляющего движения на свежем воздухе ему пришлось сидеть взаперти дома. О научных занятиях нечего было и думать, хотя Маркс проявлял еще живой интерес к научным открытиям, даже таким, которые выходили из более тесного круга его работ, как, например, к опытам Депрэ на мюнхенской электрической выставке. В общем, в его письмах обнаруживалось подавленное и унылое настроение. Когда в молодой рабочей партии Франции стали проявляться неизбежные детские болезни, он был не удовлетворен изложением его мыслей его зятьями: «Лонге говорил как последний прудонист, а Лафарг — как последний бакунист, черт бы их побрал». Тогда именно у него вырвалось то крылатое слово, за которое так ухватились потом все филистеры, — что сам он, во всяком случае, не марксист.

Затем, 11 января 1883 г., последовал окончательно сразивший его удар: неожиданная смерть его дочери Женни. Уже на следующий день Маркс вернулся в Лондон с серьезным бронхитом, к которому присоединилось воспаление гортани, делавшее почти невозможным глотание. «При всем его умении переносить со стоическим мужеством величайшие боли, он теперь предпочитал выпить литр молока (которое ненавидел всю свою жизнь), чем принять твердую пищу». В феврале образовался нарыв в легком. Лекарства не оказывали уже никакого действия на тело, напичканное в течение пятнадцати месяцев всякими медикаментами; они ослабляли только аппетит и расстраивали пищеварение. С каждым днем больной заметно худел. Но врачи еще не отказались от всякой надежды, так как бронхит почти уже прекратился, а глотание сделалось более легким. Но конец наступил неожиданно. 14 марта около полудня Карл Маркс скончался тихо и безболезненно в своем кресле.

При всей своей скорби об этой незаменимой утрате Энгельс находил утешение в самой неожиданности смерти. «Искусство докторов, быть может, обеспечило бы ему еще несколько лет прозябания, сохранило бы ему жизнь беспомощного человека, умирающего, к вящему торжеству врачей, не сразу, а постепенно. Но этого наш Маркс никогда бы не перенес. Жить, зная, что у него столько неоконченных работ, испытывая танталовы муки от желания закончить их и невозможности работать, — это было бы для него в тысячу раз хуже, чем тихая смерть, выпавшая на его долю. „Смерть — несчастье не для того, кто умирает, а для тех, кто остается в живых“, — говорил он часто словами Эпикура. Видеть этого сильного, гениального человека ведущим, как развалина, растительную жизнь, к вящей славе медицины и на издевательство филистеров, которых он в годы своих сил так часто разбивал в пух и прах, — нет, в тысячу раз лучше то, что случилось; в тысячу раз лучше снести его прах туда, где покоится его жена».

В субботу 17 марта Маркс был похоронен возле своей жены. Семья тактично отказалась от «всякого церемониала», который был бы резким противоречием всей жизни Маркса. Только несколько преданных друзей стояли у открытой могилы: Энгельс с Лесснером и Лохнером, двумя старыми товарищами Маркса еще по коммунистическому союзу; из Франции приехали Лафарг и Лонге, а из Германии — Либкнехт; наука была представлена двумя первоклассными учеными, химиком Шорлером и зоологом Рэ Ланкастером.

Последнее прощальное приветствие своему мертвому другу произнес Энгельс по-английски. Он в кратких, искренних и правдивых словах выразил все, чем был и останется Маркс для человечества, и этими словами Энгельса мы заключаем наш труд:

«14 марта, в три четверти третьего пополудни, перестал мыслить величайший мыслитель современности. Через две минуты после того, как его оставили, мы его нашли спокойно уснувшим навеки в своем кресле.

Мы не можем измерить того, что потеряли в его лице борющийся европейский и американский пролетариат и историческая наука. Очень скоро почувствуется пробел, оставшийся со смертью этого великана.

Подобно тому как Дарвин открыл закон развития органической природы, Маркс открыл закон развития человеческой истории. Он открыл тот простой факт, до того скрытый под покровом идеологических рассуждений, что люди прежде всего должны есть, пить, жить и одеваться и лишь после того могут заниматься политикой, наукой, искусством, религией и т. п.; что поэтому производство непосредственных материальных жизненных средств и соответственная ступень экономического развития народа или периода времени составляют основы, из которых развиваются государственные учреждения, правовые воззрения, искусство и даже религиозные представления соответственных людей; и в них они находят свое объяснение, а не наоборот, как полагали до сих пор.

Но этим еще не все сказано. Маркс открыл также специальный двигательный закон современного капиталистического способа производства и созданного им буржуазного общества. С открытием прибавочной стоимости сразу пролился свет в эту область, в то время как все прежние исследования как буржуазных экономистов, так и социалистических критиков бродили во тьме.

Двух таких открытий было бы достаточно для целой жизни. Счастлив тот, кому удалось сделать хоть одно такое открытие. Но в каждой отдельной области, которую подвергал своему исследованию Маркс, — а таких областей было очень много, и он ни в одной из них не оставался поверхностным, — в каждой области, даже в математике, он сделал самостоятельные открытия.

Таким был Маркс, как человек науки. Но это далеко не составляло еще и половины его деятельности. Наука была для Маркса исторически-движущей, революционной силой. Он испытывал чистую радость от всякого нового открытия в области теоретической науки, практическая польза которого, быть может, была еще неясной. Но он испытывал еще гораздо большую радость от таких открытий, которые оказывали немедленное революционное воздействие на промышленность или вообще на историческое развитие. Так, он внимательно следил за новыми открытиями в области электричества, в частности за опытами Марка Депрэ.

Но прежде всего Маркс был революционер. Его истинным жизненным призванием было содействие ниспровержению капиталистического общества и созданных им государственных установлений, содействие освобождению современного пролетариата, которому он впервые внушил сознание его собственного положения и его потребностей, сознание условий, необходимых для его эмансипации. Борьба была его стихией. Он боролся с такой страстью, с таким упорством и с таким успехом, как немногие. „Первая рейнская газета“ 1842 г., парижский „Форвертс“ 1844 г., „Брюссельская немецкая газета“ 1847 г., „Новая рейнская газета“ 1848–1849 гг., „Нью-йоркская трибуна“ 1852–1861 гг. и, кроме того, множество полемических брошюр, работа в парижских, брюссельских и лондонских союзах, увенчавшаяся основанием великой интернациональной рабочей ассоциации, — таков итог этой работы, которой мог бы с полным правом гордиться свершивший ее, если бы даже не сделал ничего другого.

Именно за это Маркса ненавидели больше, чем кого-либо другого. Осыпая его всяческой клеветой, монархические и республиканские правительства неоднократно высылали его; консервативные и крайне демократические буржуа наперерыв лгали и клеветали на него. Он отбрасывал все как паутину, не обращал внимания на все наветы и отвечал на нападки только в случаях крайней необходимости. Он умер, снискав себе почет, любовь и доверие миллионов своих революционных сотрудников, которые раскинуты по всей Европе и Америке от сибирских рудников вплоть до Калифорнии, и я могу смело сказать: у него было много противников, но едва ли хоть один личный враг.

Имя его переживет столетия, их переживет и его труд».

Примечания

Ни в существо, ни в задачу этой книги не входило намерение снабдить ее научным аппаратом. Я ограничусь поэтому немногими указаниями, которые дадут читателю, желающему глубже вникнуть в отдельные вопросы, главные пути, и по ним он уже сам легко найдет отдельные дорожки.

Среди обширной, все нарастающей литературы о Марксе попыток биографического характера сравнительно мало. Есть кое-какие жизнеописания, но они кишат ошибками и становятся все более плоскими по мере того, как их перетаскивают из одной книги в другую. Впервые Энгельс внес в эту область некоторый порядок, опубликовав сначала биографический очерк в «Народном календаре брака» за 1878 г. Позднее он написал в Handwörterbuch für Staatswissenschaften статью о Марксе, которая, при всей своей солидности, не свободна от отдельных ошибок.

Из других биографических трудов заслуживает внимания труд В. Либкнехта Karl Marx zum Gedächlniss. Ein Lebensabriss und Erinnerungen. Nürnberg, 1896 г. Изложение, в сущности, ограничивается пятидесятыми годами, но дает великолепную картину этого периода, если оставить в стороне некоторые отдельные неточности. Не менее, хотя и в другом роде, отличается своим темпераментом доклад Клары Цеткин «Karl Marx und sein Lebenswerk». Elberfeld, 1913; он основан на точном знакомстве с предметом и приобретает особую ценность благодаря приложению, которое вводит читателя шаг за шагом в ход мыслей Маркса, заключающийся в его работах. Напротив того, нестоящей компиляцией является работа John Spargo. Karl Marx, his life and works. New-York, 1910.

Главный источник для биографии Маркса до 1850 г. четырехтомное так называемое Nachlassausgabe (посмертное издание), хотя оно давно уже не является единственным изданием из наследия Маркса. Оно имеет следующее заглавие: Aus dem literarischen Nachlass von Karl Marx, Friedrich Engels und Ferdinand Lassalle, herausgegeben von F. Mehring. Stuttgart, 1902. Оно благополучно пережило почти половину человеческой жизни; некоторые мелочи были исправлены в послесловии ко второму изданию 1913 г. Первый том был значительно дополнен работами Густава Майера о «Рейнской газете», о немецко-французских ежегодниках и о Фридрихе Энгельсе, а четвертый том — пятью письмами Лассаля к Марксу, которые позднее были найдены Бернштейном и напечатаны в Neue Zeit, 33,19. Во введении и в примечаниях к этому изданию я изложил много биографического материала из рукописных и печатных источников, так что первые главы этой книги до известной степени представляют собою извлечение из них.

Вторым главным источником для двух десятилетий от 1850 до 1870 г. является также четырехтомная «Переписка Маркса и Энгельса» (Briefwechsel zwischen Friedrich Engels und Karl Marx, 1844 bis 1883, herausgegeben von A. Bebel und Ed. Bernstein. Stuttgart, 1913). Это монументальное произведение было встречено с большим уважением даже со стороны противников; из более обстоятельных отзывов о нем в научной литературе отмечу: отвыв в Bernstein // Archiv für Sozialwissenschaft und Sozialpolitik, Band 38; G. Mayer // Zeitschrift für Politik, Band 7; Mehring // Archiv für die Geschichte des Socialismus und der Arbeiterbewegung, Band 5; H. Oncken // Preussische lahrbücher, Band 155; Schmoller // Lahrbuch für Gesetzgebung, Verwaltung und Volkswirtschaft, Band 39.

Третий главный источник для периода от 1870 до 1883 г. составляет переписка с Зорге (Briefe und Auszuge aus Briefen von Ioh. Phil. Becker, Jos. Dietzgen, Friedrich Engels, Karl Marx an F. A Sorge und andere. Stuttgart, 1906). Оригиналы писем вместе с остальным рукописным материалом переданы Зорге в нью-йоркскую публичную библиотеку.

Ряд менее значительных переписок (с Кугельманом, Вейдемейером, Фрейлигратом и др.) я упомяну там, где буду касаться их. Здесь я только считаю долгом упомянуть с искренней благодарностью о той поддержке, которую мне оказывал на протяжении всей моей работы Archiv für die Geschichte des Sozialismus und der Arbeiterbewegung, издаваемый Карлом Грюнбергом. Этот журнал, несмотря на свою сравнительную молодость, сделался средоточием всех социалистических исследований, благодаря мастерскому ведению дела его редактором.

Молодые годы. Процессуальные акты, из которых я заимствовал генеалогические сведения о Марксе, я просматривал в отличной библиотеке гг. Маутнера и Папенгейма в Бене. См.: Mehring. Splitter zur Biographie von Karl Marx // Neue Zeit, 29^1, 4 (с некоторыми подробностями о кандидатском экзамене). Mehring. Die von Westphalen // Neue Zeit. 10^2, 481.

Ученик Гегеля. Письмо к родителям приведено дословно Элеонорой Маркс // Neue Zeit, 16^1, 4. Младогегельянская литература: Koppen. Friedrich der Grosse und seine Widersacher-Leipzig, 1840; Bruno Bauer, Kritische Geschichte der Synoptiker. Leipzig, 1841; Rüge. Briefwechsel und Tagebuchblätter, Berlin, 1886; Doktordissertation, Nachlassausgabe I, 63. Anekdota zur neuesten Philosophie und Publizistik. Zürich, 1843; Rheinische Zeitung от 1 января 1842 г. до 31 марта 1843 г. сохранилась в единственно полном экземпляре в Королевской библиотеке в Берлине. Документальный, почерпнутый из архивов материал об истории этой газеты вместе с богатыми сведениями о переходе младогегельянцев к политике дает G. Mayer, Die Anfänge des politischen Radikalismus im vormärzlichen Preussen // Zeitschrift für Politik, Band 6. Для освещения внутренних кризисов газеты имеют значение восемь писем Маркса к Руге, опубликованные Бернштейном в 1902 г. в его Dokumenten des Sozialismus. Важнейшие опубликованные Марксом в этой газете статьи теперь собраны в Nachlassausgabe 1, 171. См. также: Ludwig Feuerbach, Briefwechsel und Nachlass. Heidelberg, 1874.

Парижское изгнание. Deutsch-Französische Jahrbücher. Единственная двойная книжка, содержащая оба первых выпуска, вышла в Париже в марте 1844 г. Переписка по поводу этого издания и две статьи Маркса и Энгельса, напечатанные там, теперь перепечатаны в Nachlassausgabe I, 360. Много архивного материала для истории журнала даст G. Mayer. Der Untergang der Deutsch-Französische Jahrbücher und des Pariser Vorwärts // Grünbergs Archiv. Band. 3, Rüge. Aus früherer Zeit. Berlin, 1866. То, что Маркс считал своей духовной собственностью в теории классовой борьбы, он излагает в письме к Ведемейеру от 5 марта 1852 г. См.: Mehring. Neue Beiträge zur Biographie von Marx und Engels. Neue Zeit. 25^2, 163. Ср. также: Plechanow. Ueber die Anfänge der Lehre vom Klassenkampf. Neue Zeit. 21^1, 275 и Rothstein, Verkünder des Klassenkampfee vor Marx // Neue Zeit. 26^1, 836. Один экземпляр Vorwärts находится в венской городской библиотеке; единственная статья, которую напечатал Маркс в этой газете, приведена в Nachlassausgabe 11, 41.

Фридрих Энгельс. Молодой Энгельс, так сказать, был вновь открыт Г. Майером (см. его статью: Ein Pseudonym von Friedrich Engels // Grünbergis Archiv, Band 4. В высшей степени интересны письма Энгельса к двум его друзьям молодости, которые Майер опубликовал в сентябрьском и октябрьском выпусках Neue Rundschau за 1913 г. Возможно, скоро появится подробное изложение начала литературной и политической деятельности Энгельса, которое собирался издать Майер. Брошюра Энгельса и Маркса Die Heilige Familie перепечатана с подробным комментарием во втором томе Nachlassausgabe. Engels. Die Lage der arbeitenden Klassen in England. Leipzig, 1845.

Брюссельское изгнание. Полемике, которую вели Маркс и Энгельс против Штирнера, Бернштейн посвящает большую главу в своих Dokumente des Sozialismus. О связи ее с истинным социализмом см. второй том Nachlassausgabe. Weitling, Garantien der Harmonie und Freiheit. Mit einer biographischen Enleitung und Anmerkungen von Mehring. Berlin, 1908; Proudhon, Correspondance, 2, 198; Marx, Das Elend der Philosophie, Stuttgart, 1885. Газета Deutsche Brüsseler Zeitung сохранилась в одном почти полном экземпляре в партийном архиве; важнейшие статьи, опубликованные в веб Марксом и Энгельсом, перепечатаны во втором томе Nachlassausgabe. Сравнительно скудный материал, который сохранился о союзе коммунистов, теперь собран в книге: Marx, Enthüllungen über den Kommunistenprozess in Köln. Mit Enleitung von Engels und Dokumenten. Vierter Abdruck mit Enleitung und Anmerkungen von Mehring. Berlin, 1914; Bellrand, Die Socialdemokratische Bewegung in Belgien vor 1848 // Neue Zeit 23^2, 277; Rothstein, Aus der Vorgeschichte der Internationalen // Neue Zeit, Ergänzungsheft, 17; W. Wolff, Gesammelte Schriften, herausgegeben von Mehring, Berlin, 1909; Marx, Lohnnarbeit und Kapital. Mit Enleitung von Engels, Berlin, 1891; Marx und Engels, Kommunistisches Manifest; последнее вновь пересмотренное автором издание вышло в Берлине в 1890 г.

Революция и контрреволюция. Neue Rheinische Zeitung — ряд передовых статей из нее см. в третьем томе Nachlassausgabe. Mehring, Freiligrath und Marx in ihrem Briefwechsel // Neue Zeit, Ergänzungsheft, 12. Lassalle und Marx, см. в четвертом томе Nachlassausgabe и во втором и третьем томе переписки Маркса и Энгельса.

Лондонское изгнание. Revue der Neuen Rheinischen Zeitung. Отдельным изданием вышло: Marx, Die Klassenkämpfe in Frankreich 1848 bis 1850. Mit Enleitung von Engels, Berlin, 1895; остальное, как многочисленные месячные обеоры и рецензии, см.: Engels, Dis deutsche Reicnsverfassungskampagne в третьем томе Nachlassausgabe. Дело Кинкеля впервые было выяснено в подробностях и нескольких, составленных на основании архивных данных, статьях, печатавшихся в течение 1914 г. в Preussische lahrbücher. Относительно жизни эмигрантов в Лондоне см.: Mehring. Neue Beiträge; сведения эти почерпнуты из переписки Маркса с Вейдемейером. Marx. Der achtzehnte Brumaire des Louis Bonaparte. Stuttgart, 1914; Marx. Enthüllungen.

Энгельс — Маркс. Данные, излагаемые в этой главе, почерпнуты из переписки Маркса и Энгельса; мы опускаем указания источников для отдельных подробностей.

Крымская война и кризис. Для этой главы, так как она была уже напечатана, я не мог использовать книгу Marx und Engels, Gesammelte Schriften 1852 bis 1862, herausgegeben von N. Rjasanoff. Stuttgart, 1917. Два тома этой работы, доходящие только до 1855 г., занимают уже более тысячи страниц; должны выйти в свет еще два тома. Но ценность вышедших уже томов в качестве биографических источников настолько незначительна, что мне не приходится ни пересматривать, ни дополнять моего текста. В общем, только подтверждается то впечатление, что работа для New York Daily Tribune была не последней долей мученичества Маркса; тот факт, что Дана был не действительным собственником газеты, а лишь приказчиком действительных владельцев Грили и Мак-Экарта, не дает еще основания заключить, как это делает Рязанов, что Дана, несмотря на все, корректно относился к Марксу. Маркс в течение десяти лет своих сношений с ним, во всяком случае, не подозревал, что Дана относился с большим сочувствием к его страданиям и сам испытывал их в такой же мере. Статьи и заметки Маркса и Энгельса, собранные Н. Рязановым в двух томах, имеют различную ценность: частью они являются как бы побочными работами к крупным научным трудам их авторов, очень хорошими и глубокими, частью же — особенно те, которые собраны во втором томе, — относятся «к газетной корреспонденции в собственном смысле»; Маркс и Энгельс, вероятно, остались бы весьма недовольны тем, что все статьи вновь вытащили на свет. Относительно Уркарта, Гарни, Джонса и других лиц, упоминаемых в этой главе, см. переписку Маркса и Энгельса: G. Mayer, Zwei unbekannte Briefe von Marx an Lassalle (aus dem Jahre 1855) // «Frankfurter Zeitung» от 10 августа 1913 г.; Marx. Zur Kritik der Politischen Oekonomie, Berlin, 1859.

Династические перевороты. Engels. Po und Rhein; Savoyen, Nizza und der Rhein, zwei Abhandlungen, herausgrguben von Bernstein. Stuttgart, 1915; Lassalle, Der italienische Krieg und die Aufgabe Preussens. Berlin, 1892; Vogt, Mein Prozess gegen die Allgemeine Zeitung. Genf. 1858; Marx, Herr Vogt. Переписка с Лассалем, Фрейлигратом, Вейдемейером и в особенности с Энгельсом.

Начало Интернационала. Более старая литература об Интернационале (Testuts, Villetard и пр.) совершенно отошла на второй план; ею можно пользоваться иногда с необходимой осторожностью, Rudolf Meyer, Emanzipationskampf des vierten Standes, Berlin. 1874. Попытку научного изложения истории этого великого союза впервые предпринял Jaeckh, Die Internationale. Leipzig, 1904. Написанный сначала в качестве доклада к сорокалетию со дня рождения Интернационала, небольшой том Иекка читается и теперь с пользой; он устарел в одном, несомненно важном пункте: в резком осуждении всех немарксистски мыслящих элементов, в особенности Бакунина. Иекк недостаточно разглядел козней Утина и выдумки Боркхейма и слишком полагался на брошюру Маркса о Бакунинском союзе. Наряду с сочинением Иекка имеются шесть годовых изданий Vorbote (с 1866 по 1871 г.), издававшегося в Женеве Иоганном Филиппом Беккером, которые все еще служат лучшими указателями по истории Интернационала. Относительно мнимой измены Швейцера я в тексте, конечно, ничего больше не говорю. Смотри об этом: Schweitzer, Politische Aufsätze und Reden, herausgegeben von Mehring, Berlin. 1912; G. Mayer, J.B. von Schweitzer und die Sozialdemokratie, Jena, 1909. Хорошее изображение личности и политики Швейцера дает Н. Laufenberg, Geschichte der Arbeiterbewegung in Hamburg, Altona und Umgegend. Hamburg, 1911; Bebel, Aus meinem Leben, 2 Band. 1–137 (Die Periode des Herrn von Schweitzer) повторяет только старые, давно опровергнутые обвинения, нисколько не подвергая критике возражения относительно лондонской конференции Интернационала в 1865 г. См. М. Bach, Neue Zeit 20^1, 549; Briefs von Karl Marx an L. Kugelmann // Neue Zeit 20^2, 26.

«Капитал». Каутский собрал и опубликовал в своей книге, Theorien über den Mehrwert, Stuttgart, 1905, все сохранившиеся отрывки четвертого тома «Капитала», который должен был содержать историю этой теории. Все популярные переложения «Капитала» устарели, так как они ограничивались только первым томом; «народное издание» этого тома было выпущено Каутским в 1914 г. в Штуттгарте. Обширная литература об этой классической работе отличается скорее своим объемом, чем содержательностью, причем это следует сказать не только о противниках. Ближе всего к прообразу по обширности сведений, блеску языка, логической ясности исследования, независимости умственной работы, выходящей за пределы простого научного изучения вопроса, подходит труд Розы Люксембург Die Akkumulation des Kapitals. Ein Beitrag zur ökonomischen Erklärung des Imperialismus, Berlin, 1913. Резкие нападки, которым подверглась эта книга со стороны так называемых марксистов австрийской школы (Экштейн, Гильфердинг и т. п.), служат блестящим проявлением марксистского поповства.

Интернационал на высоте. Для этой и следующей главы наряду с перепиской Маркса и Энгельса следует иметь ввиду литературу о Бакунине. Michel Bakounine, Oeuvres, t. I–VI, Paris, 1907–1913; James Guillaume, L’Internationale. Documents et Souvenirs, t. I–IV, Paris, 1905–1910; Max Nettlau, Bakunin und die Internationale in Italien bis zum Herbst 1872 // Grunb. Arch. 2, 275; Nettlau, Bakunine und die Internationale in Spanien 1868–1873 // Grnnb. Arch. 243; Nettlau, Bakunine and die russische revolutionise Bewegung von 1868–1873 // Grunb. Arch. 5, 357; Brupbacher, Marx and Bakunin, München, 1913. Если я отмечаю необходимость этой литературы для истории Интернационала, то не потому, что она заключает в себе мудрость и истину. Напротив, к сожалению, авторы этих книг, требуя справедливости для Бакунина, не выказывают ее относительно Маркса. Но в истории можно выслушивать обе стороны. Хорошая книга М. Стеклова М. Bakunine, Stuttgart, 1913. Автор подлинный марксист, но именно поэтому требует от немецкой социал-демократии справедливости к памяти Бакунина. Конфиденциальное сообщение дословно напечатано в письмах к Кугельману, Neue Zeit, 20^2, 472.

Падение Интернационала. Marx. Der Bürgerkrieg tn Frankreich, mit Einleitung von Engels. Berlin, 1891, содержит в себе три обращения Интернационала по поводу войны и Коммуны. Мнение Маркса о Коммуне, высказанное в письмах, см.: Neue Zeit, 20^1, 708. Скудные остатки той переписки, которую вел Маркс во время восстания с членами совета Коммуны, собраны в Neue Zeit 29^1, 734. Mémoire présenté par la Federation jurassienne de l’Association Internationale des Travailleurs a toutes les Federations de 1’Internationale. Sonvillier, 1873; Les pretendues scissions dans l’Intemationale. Circulaire prive du Conseil general de l’Association Internationale des Travailleurs. Geneve, 1872; M. Bach, Die Spaltung im der englischen Internationale // Neue Zeit 21^2, 21. Ein Komplott gegen die Internationale Arbeiter-Assoziation. Braunschweig, 1874 (так называемый Allianzbroschüre).

Здесь будет уместно сказать несколько слов о том покушении на убийство, которое хотели учинить К. Каутский и Н. Рязанов по отношению к этой книге, когда она еще находилась в зародышевом состоянии.

Хотя некоторые еретические выражения о Лассале навлекли уже на меня публичное предостережение Каутского за «враждебное отношение к Марксу» и будто бы учиненное мною нарушение доверия по отношению к жене Лафарга, я все же твердо придерживался своего биографического плана и имел даже смелость в моих фельетонах в Neue Zeit (31^2, 985) указать на книгу Брупбахера о Марксе и Бакунине, не разругав ее на все корки. Порицая некоторые выпады и несправедливости в ней по отношению к Марксу, я счел ее все-таки «полезной и заслуживающей похвалы книгой», поскольку она устраняла целый ряд несправедливых упреков, которые делались Бакунину Марксом и марксистами; из числа их я отнюдь не исключал и себя самого. В конечном итоге мой отзыв сводился к тому, что Интернационал погиб, выполнив свою великую историческую миссию, и, следовательно, умер гораздо более почетной смертью, чем от жалких интриг бессовестных демагогов.

Этим я и ограничился. Но Н. Рязанов издал против моих бедных шести страничек целый памфлет по объему в десять раз больший, а Каутский гостеприимно предоставил полосы Neue Zeit (N. Rjasanoff, Sozialdemokratische Flagge und anarchistische Ware. № 5, 7, 8, 9, 10 и 13, 32 Jahrgang. 1 Band). Рязанов, конечно, ни единым звуком не обмолвился по существу сделанных мною выводов; даже две или три ошибки, которые он старался выудить у меня, извращая мои слова или чрезмерно раздувая вкравшиеся по недосмотру несущественные погрешности, не имеют ни малейшей связи с тем, что для меня было наиболее важно по существу. Его задачей было выставить меня человеком, у которого нет ни надлежащих познаний, ни способностей суждения, ни даже доброй воли к тому, чтобы иметь право высказать по существу свое мнение о Марксе. В его изображении я напоминал те вымазанные киноварью рожи, которые вывешиваются на ярмарочных балаганах, а зазывала стоит перед ними и кричит: «Посмотрите, что за уродина!»

Для роли такого зазывалы Рязанов годился очень хорошо. Он мастер того стиля, который подглядел у своего любимца Боркгейма и о котором Маркс как-то удачно выразился: «Горе, если ему попадется в руки перо! Он лишен всякого такта и вкуса. Кроме того, у него нет необходимого предварительного образования. Он напоминает дикаря, который, желая украсить свое лицо, покрывает его всевозможными кричащими красками. Он всегда впадал в банальность и шутовство. Почти каждая фраза у него инстинктивно накрывается дурацким колпаком». Но у Рязанова это делается не только инстинктивно. Для какой-нибудь выходки по своему вкусу этот «серьезный исследователь», как он любит называть себя и людей себе подобных, готов прибегнуть к неуклюжим подлогам. Чтобы обрушить на меня в своем памфлете несколько плохих острот, он взваливает на меня ответственность за несколько статей, которые Боркгейм напечатал летом 1869 г. против Бакунина в газете Zukunft, издававшейся Гвидо Вейсом. И вот Рязанов приводит одну из моих цитат, где я говорю, что в молодые годы принадлежал к составу редакции Zukunft, причем там же я указывал, что временем моего вступления в редакцию был январь 1870 г. Эту дату Рязанов преспокойно бросает в корзину и высасывает у себя из пальца утверждение, будто я 25 июня 1869 г. уже опубликовал статью в Zukunft. Таким образом, расчистив для себя почву путем маленькой утайки и маленького подлога, он затем смело издевается над «зеленым юнцом», роль которого я будто бы играл в редакции Zukunft, хотя летом 1869 г. я не имел еще никаких, даже самых отдаленных, отношений к этой редакции. И эти шутовские выходки, которых устыдилась бы даже всякая буржуазная газета, по отношению к социал-демократическим писателям Каутский, не глядя, принимает в Neue Zeit, одним из самых деятельных сотрудников которого я состоял в течение двадцати лет.

Но обратимся к обвинениям этих Цицеронов против Катилины! Уже на первой странице меня обвиняют в том, что в своей рецензии на Брупбахера нагромоздил «самые гнилые товары» и вызвал опасность того, «что под социал-демократическим флагом будут контрабандой провезены в партийную литературу все те обвинения, которые прежде выставлялись анархистами против Энгельса и Маркса, Бебеля и Либкнехта, обвинения в мании клеветничества, бессовестной лживости, подлогах, утайках, в неслыханных извращениях нравственного чувства». Если на первой странице памфлета эта опасность еще только «угрожает», то на второй странице она уже наступила, и оказывается, что я «осыпал великих мертвецов морально приукрашенной и фарисейски прикрытой бранью». Самым страшным моим преступлением является то, что я отказываю Марксу, этому величайшему мыслителю современного рабочего движения, в признании и вместо него хочу объявить истинным спасителем Бакунина или, говоря звоном шутовских погремушек самого Рязанова, хочу представить «Маркса Клавдием, Бакунина отцом Гамлета, германскую социал-демократию королевой, а Меринга Гамлетом, который снова желает уговорить ее, чтобы она отбросила от себя худшую половину и с тем большей чистотой продолжала жить другой половиной». С этой трагической высоты Рязанов затем опять спускается в более знакомую ему область клоунских шуток и упрекает меня в том, что я пресмыкаюсь перед «тошнотворной» болтовней Брупбахера и Гильома о том, что Марксов Интернационал был лишь оболочкой, «за которой скрывалась нечестивая шайка бессовестных и нравственно притупленных иезуитов».

Впрочем, Рязанов указывает на два смягчающих мою вину обстоятельства: во-первых, на мое грандиозное невежество, на «поверхностное знакомство с предметом, полное незнание литературы предмета, поскольку она издана не по-немецки» и, во-вторых, на угрызения совести, которые угнетают меня, так как я еще больше оклеветал Бакунина, чем Утин и его сотоварищи. Это последнее утверждение Рязанов смог обосновать тоже только на искажении цитаты. Он умалчивает о том, что я в одном из цитируемых им мест моей «Истории социал-демократической партии» защищал Бакунина от обвинений в том, что он ополчился против Маркса из чисто личных оснований, и что я объяснял анархические теории Бакунина самым ходом его образования и жизни; но зато Рязанов печатает курсивом мое дальнейшее замечание, само по себе правильное, что в борьбе Бакунина с Марксом некоторую роль играли личная гордость и личное соперничество. Теперь я охотно отказываюсь от этого замечания после появления всех новых материалов о Бакунине; но Рязанов совершенно неправильно предполагает, что я ради этого, к успокоению своей совести, готов возвести Бакунина на место первого духовного вождя социализма. И если он думает, что это мое замечание — самый злой из наветов, возведенных на Бакунина, то Рязанов или не знает своих любимцев Боркгейма и Утина, чего, однако, нельзя предположить у такого «серьезного исследователя», или же он не в своем уме.

Уже этого всего достаточно, чтобы служить доказательством, что я столь же гожусь быть биографом Маркса, как осел играть па гитаре. Так ли это в действительности — пусть читатель судит, бросив взгляд на тринадцатую и четырнадцатую главы. Обе эти главы являются подробным и обоснованным развитием тех беглых очерков, которые я набросал в краткой рецензии на книгу Брупбахера. В глазах марксовского поповства является неискупимым преступлением, во-первых, то, что, выполняя долг историка, я выслушал, в споре между Марксом и Лассалем, не только марксистских, но и бакунинских свидетелей, а во-вторых, то, что я, как то является обязанностью каждого историка-марксиста, смотрел на историю Интернационала не как на трагикомедию, в которой ничтожный интриган низвергает беспорочного героя, а как на великое историческое явление, начало и конец которого могут быть объяснены только великими же историческими причинами.

Но довольно о марксовском поповстве, которое сам Каутский достаточно ярко характеризировал своей флюгерской политикой 4 августа 1914 г. и своим пресловутым открытием, что Интернационал, «в сущности, орудие мирного времени» и «совершенно непригоден для войны».

Последнее десятилетие. Lafargue, Persönliche Erinnerungen an Karl Marx // Neue Zeit, 9^1, 10; Marx, Programmbrief // Neue Zeit 9^1, 561. Подобное же письмо Энгельса в книге Bebel, Aus meinem Leben, 2^1, 318: Steklow, Die bakunistische Internationale nach dem Haager Kongress // Neue Zeit, Ergänzungsheft 18. Мнение Маркса о восточной войне см. в переписке с Зорге и в приложении к книге Liebknecht, Zur orientalischen Frage, Leipzig, 1878. Относительно споров в первые годы действия закона о социалистах см. переписку с Зорге и Bebel, Aus meinem Leben. Последнее письмо жены Макса см. в переписке с Зорге, 151. О последней болезни, смерти и погребении Маркса см. переписку с Зорге, 186 и в Züricher Sozialdemokrat от 22 марта 1883 г.

Примечания

1

Работать для прусского короля (фр.).

2

В Англии вывеской частных ссудных касс служат три золотых шара — герб старинных итальянских ростовщиков. (Примеч. пер.)

3

Класс, наиболее обремененный трудом и нуждой (фр.).

Content

Франц Меринг
Карл Маркс. История жизни

Предисловие

Глава 1. Юность

Дома и в школе

Женни фон Вестфален

Глава 2. Ученик Гегеля

Первый год в Берлине

Младогегельянцы

Философия самосознания

Докторская диссертация

«Анекдоты» и «Рейнская газета»

Рейнский ландтаг

Пять месяцев борьбы

Людвиг Фейербах

Женитьба и изгнание

Глава 3. Парижское изгнание

«Немецко-французские ежегодники»

Философские перспективы

О еврейском вопросе

Французская культура

«Форвертс» и высылка

Глава 4. Фридрих Энгельс

Контора и казарма

Английская культура

«Святое семейство»

Обоснование социализма

Глава 5. Брюссельское изгнание

Немецкая идеология

«Истинный» социализм

Вейтлинг и Прудон

Исторический материализм

«Брюссельская немецкая газета»

Союз коммунистов

Пропаганда в Брюсселе

Коммунистический манифест

Глава 6. Революция и контрреволюция

Февральские и мартовские дни

Июньские дни

Война с Россией

Сентябрьские дни

Кёльнская демократия

Фрейлиграт и Лассаль

Октябрьские и ноябрьские дни

Удар из засады

Еще один предательский удар

Глава 7. Лондонское изгнание

«Новое рейнское обозрение»

Дело Кинкеля

Раскол в союзе коммунистов

Эмигрантская жизнь

Восемнадцатое брюмера

Процесс кёльнских коммунистов

Глава 8. Энгельс — Маркс

Гений и общество

Союз, не имеющий себе подобного

Глава 9. Крымская война и кризис

Европейская политика

Давид Уркварт, Гарнэ и Джонс

Семья и друзья

Кризис 1857 г.

К критике политической экономии

Глава 10. Династические перевороты

Итальянская война

Спор с Лассалем

Новая борьба с эмигрантами

Интермедия

Господин Фохт

Домашние и личные дела

Агитация Лассаля

Глава 11. Начало интернационала

Основание

Вступительное воззвание и устав Интернационала

Разрыв с Швейцером

Первая конференция в Лондоне

Немецкая война

Женевский конгресс

Глава 12. «Капитал»

Родовые муки

Первый том

Второй и третий тома

Прием, оказанный «Капиталу»

Глава 13. Интернационал на высоте

Англия, Франция, Бельгия

Швейцария и Германия

Агитация Бакунина

Союз социалистической демократии

Базельский конгресс

Женевские смуты

Конфиденциальное сообщение

Ирландская амнистия и французский плебисцит

Глава 14. Падение интернационала

До Седана

После Седана

Гражданская война во Франции

Интернационал и Коммуна

Оппозиция Бакунина

Вторая конференция в Лондоне

Источник раскола в Интернационале

Гаагский конгресс

Последние бури

Глава 15. Последнее десятилетие

Маркс в домашнем кругу

Германская социал-демократия

Анархизм и восточная война

Утренняя заря

Вечерние тени

Последний год

Примечания

Примечания