Петр Волконский - Гоголь. Мертвая душа

Литературно-художественное издание

Петр Волконский

ГОГОЛЬ. МЕРТВАЯ ДУША

Координатор проекта Денис Веселов

Верстка Алексей Положенцев

Корректор Людмила Виноградова

Главный редактор Инна Моисеева

Директор издательства Виктор Левченко

В оформлении обложки использованы:

портрет Н. Гоголя работы Ф. Моллера, изображения Freepik.com

Глава I

Конец лета тысяча восемьсот тридцать первого года выдался в Петербурге ненастным. Небо словно прорвало, дожди шли, почитай, непрерывно. Дворы домов по Мещанской и близ Екатерининского канала наполнились грязною, скверно пахнущею водою, товары в тамошних магазинах были безнадежно испорчены. Живя на третьем этаже доходного дома Брунста, Гоголь чувствовал себя в безопасности, однако полноводье причиняло неудобства и ему тоже. Две недели невозможно было выйти на улицу, не промочивши ног.

Что ж, невелика беда для полного жизни и планов молодого человека двадцати двух лет от роду. Наводнение не могло помешать ему по два раза на дню бегать в типографию на Большую Морскую, дабы делать там правки на печатных листах. Готовился к изданию второй том «Вечеров на хуторе близ Диканьки», и событие это было куда более важным, чем какой-то там разлив Невы!

Едва подсохло, как возобновились гуляния по Невскому проспекту, с его праздничным блеском витрин, запахами хлебов и шоколадов и неумолчным шарканьем тысяч ног, обутых в изящные туфельки, в солидные башмаки, а то и в кованые сапоги, которые бряцаньем шпор своих могли соперничать с перестуком конских копыт по мостовой. Там сверкнет задорный девичий глаз, скошенный на вас как бы случайно, там сабля городового грозно прочертит булыжник, здесь мелькнет дивный сюртук, который тут же хочется и себе заказать, а рядом уличный мальчишка с газетами пробежал, и картуз ветром с кого-то сорвало, и смех прекрасной незнакомки звенит, эфирные ленты шляпки ее развеваются, и вот вы уже преисполнены чувственных грез, позабыв свои заботы и досады...

Гоголь знал, что однажды опишет эти красочные столпотворения на Невском, а потому, даже беседуя с приятелями, смотрел зорко, подмечая каждую деталь атласных рединготов, модных галстуков, кружевных платочков, распущенных фалд, витых локонов, распушенных бакенбард и горделиво закрученных усов. Поймав на себе мимолетную улыбку какой-нибудь бледной петербургской красавицы, он. чувствовал, как сердце его взлетает выше Адмиралтейского шпица, а вынужденный уступить дорогу чванливому титулярному советнику, сникал духом, вешал нос и нервно запускал руки в карманы, перебирая там жалкие гроши, оставшиеся от гонорара после раздачи долгов и оплаты квартиры. Денег катастрофически не хватало, а разве способен неимущий человек преподносить себя в обществе с достоинством?

Чтобы совсем не впасть в нищету, был вынужден Гоголь давать уроки на дому. Тем летом для него стал привычным неблизкий путь в Павловск, где он подрядился преподавать русскую словесность отпрыскам состоятельных родителей. Часто сводилось это к тому, что он показывал малолетним балбесам картинки с разными животными и бубнил, скрывая отвращение: «Вот это, душенька, баран, понимаешь ли? Баран – бе, бе... А это свинка, знаешь, свинка – хрю, хрю». Подробности этих уроков Гоголь скрывал от товарищей, ибо боялся, что его станут не только жалеть, но и презирать за то, что он из-за куска хлеба идет на подобные унижения. Что сказали бы Пушкин, Жуковский, Плетнев, да хотя бы и тот же Лермонтов, знай они, чем и как зарабатывает на жизнь их товарищ, посвятивший себя писательскому ремеслу? Разве не отвернулись бы от него, сочтя недостойным своего круга? Не поставили бы ему в вину отказ от высоких целей ради низменных потребностей?

С наступлением осени и эти источники доходов иссякли, ибо началась учебная пора. Только и оставалось, что клянчить деньги у маменьки да ждать выхода второй книги «Вечеров...». Писал Гоголь и новые повести, просиживая над рукописями допоздна, покуда две свечи не сожжет, а то, бывало, и заснет прямо за столом, уронив голову рядом с сальною лужицей, набежавшей из подсвечника. В одну из таких ночей, когда рука его начала уставать водить пером по бумаге и фитиль зачадил, утонувши в нагаре, внезапный стук в дверь заставил его вздрогнуть.

Это был тот самый момент, когда явь и сон менялись в сознании местами, не позволяя определить точно, где одно, а где другое. Комната, погруженная в полумрак, выглядела так, будто всего лишь мерещилась. Гоголь вскинул голову, и его лохматая тень перескочила со стены на диван, а оттуда на шкап с тускло отсвечивающим зеркалом.

– Кто там? – спросил он, и собственный голос показался ему незнакомым, ибо прозвучал в слишком высокой тональности.

Ответа не последовало, а просто дверь отворилась, и некоторое время за нею не было видно ничего, кроме мрака на лестничной площадке, которая в столь поздний час была не освещена. Гоголь кинувшийся зажигать вторую свечу, сломал спичку и похолодел. У него была скверная привычка не запираться по вечерам, чтобы не вставать из-за стола или с дивана всякий раз, когда кто-нибудь завернет в гости. Увлекшись писаниями, он забывал задвинуть щеколду и наутро ругал себя за неосмотрительность. Однако же сейчас было не утро, и был Гоголь не сердит, а напуган.

– Да кто же это, черт подери? – вскричал он, поднявши подсвечник с новою яркою свечою.

Темная фигура надвинулась на него, отбрасывая тень до потолка.

– Николай Васильевич, голубчик, – заговорила она, – простите великодушно, что я вот так, без предупреждения, по-простому, но, знаете ли, ехал я мимо и подумал: «А не навестить ли мне моего старинного друга?» И вот я здесь. Встречать меня с распростертыми объятиями не обязательно, но улыбнитесь хотя бы для приличия, друг мой.

Не сам голос, но ироничная интонация, наполнявшая его, подсказала Гоголю, что перед ним стоит не кто иной, как Яков Петрович Гуро, главный сыщик Третьего отделения императорской канцелярии, этой могущественной и таинственной организации, стоящей выше всех прочих государственных ведомств. Карательным органом ее являлась жандармерия, но это была лишь видимая, надводная, часть айсберга, тогда как вся прочая структура уходила в такие мрачные глубины, где сам черт ногу сломит. Возглавлял ее небезызвестный граф Бенкендорф, которого петербургские друзья Гоголя называли не иначе как «душителем свобод», но делали это исключительно шепотом и с оглядкой, ибо каждый боялся нажить себе столь опасного и злопамятного врага и стать мишенью для политического сыска России. Формально граф подчинялся только одному человеку – его величеству императору, но знающие люди поговаривали, что он сосредоточил в своих руках всю власть в Российской империи.

Гоголь не мог этого знать наверняка, но в его представлении Гуро находился с графом на короткой ноге, что возносило его на высоту недосягаемую. Ни по положению своему, ни по воззрениям, ни по образу жизни не были они друзьями. Так что на приветствие вошедшего Гоголь ответил сдержанно, объятия не раскрыл и улыбку позволил себе самую скупую.

Даже внешне они представляли собой две полные противоположности. Гоголь был молод, свеж, лицо имел востроносое, гладкое, носил шелковистые усы и длинные волосы, которые постоянно приходилось убирать с блестящих, как у грача, глаз. Гурд разменял шестой десяток, волосы умащивал и гладко зачесывал назад, а виски брил, давая возможность каждому пересчитать все оспины на своем умном породистом лице с утиным носом и тонкими губами. Но главной деталью его портрета являлись глаза, глубокие, угольные и до того неживые, словно были созданы они не природою, а нарисованы под такими же угольными бровями. Никакие улыбки, никакие гримасы не могли оживить этих черных глаз, всегда смотревших с мертвенной бесстрастностью.

Вот и сейчас, встретившись взглядом с незваным гостем, Гоголь ощутил знакомую тоскливую подавленность, которая всегда охватывала его при общении с Гуро.

– Чем обязан столь неурочному визиту, Яков Петрович? – спросил он, постаравшись сделать это как можно холоднее, дабы не выдать своих истинных чувств.

– Полноте, голубчик, никто не принуждает вас притворяться! – насмешливо воскликнул Гуро. – Нежелательному визиту, хотели вы сказать? А я-то, наивный, думал, что вы скучали по мне.

Раздвинув полы сюртука так, что взору открылся серый жилет с искрой, Гуро, не дожидаясь приглашения, сел на крякнувший стул, поставил между широко раздвинутых ног трость с орлиною головою, а сверху положил бледную руку, украшенную золотым перстнем с красным камнем. По случайному совпадению как раз в это мгновение колокол на башне начал отбивать полночь.

Гоголь невольно вздрогнул, поставил свечу на стол и тоже сел, подобрав ноги под себя. Ему было неловко, что он принимает столь импозантного гостя нечесаный, в засаленном халате и панталонах со штрипками. Смущение переходило в раздражение. Гоголю захотелось выкрикнуть, что он больше не какой-то там безвестный писарь, а состоявшийся литератор, и не намерен больше терпеть высокомерных подшучиваний над собою, но язык не послушался его, предпочтя оставаться за зубами. Время, проведенное вместе в Полтавской губернии, не прошло бесследно. Там, во время расследования череды чудовищных убийств и прочей чертовщины, Гуро был непосредственным начальником Гоголя, а кроме того, спас ему жизнь, что не могло не сказаться на их взаимоотношениях.

Колокол на башне умолк.

– Я смотрю, Диканьская эпопея пошла вам на пользу, друг мой, – заговорил Гуро, как будто нарочно дожидался этого мига. – Читывал ваше сочинение. Превосходный слог, Николай Васильевич. А какие персонажи, бог мой! Но почему же нечистая сила представлена так бледно? А, позвольте, я попробую угадать! – Черные глаза впились в собеседника. – Вам страшно вспоминать те сверхъестественные обстоятельства, что вас едва не погубили, не так ли? Вы не осмелились дать волю вашему воображению. Напрасно, голубчик, напрасно. Да и не стоит бояться потустороннего, когда реальность представляет куда большую опасность. Не так ли, Николай Васильевич?

Почудились ли Гоголю угрожающие нотки в голосе собеседника, или он действительно таил в себе угрозу? Вспомнилось, что в Диканьке Гуро как-то обмолвился; что ищет здесь не только таинственного убийцу, но также секрет бессмертия. Он, несомненно, имел какое- то отношение к загробному миру и его обитателям. Быть может, этим и обусловлена пугающая мертвенность его взгляда?

– Смею вас заверить, я ничего не боюсь, – заявил Гоголь, стараясь храбриться, чтобы растерянность его не стала явной.

– И напрасно, напрасно, – наставительно произнёс Гуро, перебирая пальцами на резной рукояти своей трости, отчего перстень его сверкал всеми гранями, пуская рубиновые отблески по стенам, подпертым стопками книг. – Помните ли вы, Николай Васильевич, где я имею честь служить?

– Разумеется, Яков Петрович. Кто же в России не знает Третьего отделения и рода его занятий!

– А вот тут вы заблуждаетесь, друг мой. На самом деле очень немногие имеют представление об учреждении, от имени которого я выступаю. Да и то самое поверхностное. Я ведь Первую экспедицию возглавляю, так что в ведении моем находятся дела, имеющие особо важное значение. Го-су-дар-ствен-ное!

Тут Гуро поднял указательный палец с рубином, отразившемся в его пустых черных глазах.

– Чем же могла заинтересовать моя скромная персона столь высокопоставленного чиновника? – не удержался от ехидства Гоголь.

С ним такое частенько приключалось. То анекдотец непотребный расскажет в высшем обществе, то присвистнет уморительно, то ни с того ни с сего перейдет на малороссийский говор, приводя в замешательство собеседника. Выходки эти были вызваны не нахальством его, а как раз напротив – врожденной робостью. Она-то и побуждала его вести себя вызывающе, чтобы окружающие не распознали его истинной натуры и не пользовались бы этим.

– Собираясь сюда, я преследовал лишь одну цель, – произнес Гуро без тени своей обычной ироничной улыбки, – Оказать вам услугу, Николай Васильевич.

Гоголь почувствовал, что желание ерничать у него пропало.

– В чем же она заключается, Яков Петрович? – спросил он уже вполне серьезно.

– Хочу предостеречь вас, мой друг. Из дружеского расположения к вам.

– Предостеречь от чего?

Гуро взял трость таким образом, чтобы легонько постукивать ею по столу, подчеркивая важность сказанного.

– Николай Васильевич, перестаньте играть в политику, – говорил он размеренно; тщательно выговаривая каждое слово. Не суйтесь в жернова, которые перемелют вас, как блоху. Помимо всего прочего, я занимаюсь выявлением тайных обществ и заговоров, замышляющих государственные преступления. Состояние умов катастрофическое. Но всех вольнодумцев и противников власти ждет заключение в крепость или ссылка, можете быть уверены. Это в лучшем случае.

– Вы имеете в виду смертную казнь? – уточнил Гоголь, безуспешно пытаясь избавиться от мурашек, ползущих по спине.

– Зачем же непременно казнь, голубчик? – тонко усмехнулся Гуро. – Люди, знаете ли, смертны. Так называемые властители дум – не исключение. Один под поезд бросится, другому взбредет в голову драться на пистолетах. И что же им неймется-то, не понимаю? Не оскорбляй членов царской фамилии, не расшатывай основы порядка и живи себе, припеваючи, стихи сочиняй, книжки пиши... Кстати, Николай Васильевич, вы за третий том «Вечеров...» не взялись еще? Второй мне, признаться, меньше первого понравился. Характеры не те, страсти мельче.

– Как вы могли читать продолжение, Яков Петрович, когда оно не издано еще?

– Для кого как, Николай Васильевич, для кого как. Для меня тайного, почитай, ничего нет. Одно только явное.

Гоголь почувствовал, как уши его наливаются жаром, в то время как лицо холодеет и все туже обтягивается кожей, будто на морозе.

– Вы что же, следите за мной? – вскричал он, негодуя и стыдясь тех подробностей, которые могли узнать посторонние против его воли.

Гуро равнодушно пожал плечами.

– Зачем же мне следить, помилуйте, голубчик! Этим разные мелкие сошки занимаются. Вот отправились вы, к примеру, Николай Васильевич, в Петербург с господином Данилевским и дворецким вашим Якимом и остановились в гостинице, где-то возле Кокушкина моста, а там вина заказали и давай императорское величество поносить. Или вот живописец Мокрицкий, с которым вы имели удовольствие квартиру делить в доме Зверева...

– Зверкова, – машинально поправил Гоголь.

В голове его было пусто, мысли остановились.

– Зверкова, – охотно согласился Гуро, доброжелательно кивая. – В его присутствии вы, друг мой, позволяли себе весьма неосторожные замечания, весьма неосторожные. А болтливые актриски и актеришки, что толклись у вас в доме на углу Гороховой и Малой Морской?

– Довольно! – вскричал Гоголь, весь передернувшись. – Вам стыдно должно быть, сударь, за подобные речи.

– Мне? – вопрос, заданный с неподражаемым изумлением, сопровождался поднятием бровей и наклоном головы. – -За что, помилуйте? Может быть, это я пишу матушке, что лично знаком с князем Голицыным и пеняю ему на дурную работу его почтового департамента? Или, может быть, я питаю нездоровую страсть к дамскому рукоделию? Нет, Николай Васильевич, мне не стыдно. А вам?

Побагровевший Гоголь приподнялся со стула, намереваясь указать гостю на дверь. Взгляд Гуро пригвоздил его к месту.

– Куда это вы собрались, милостивый государь? – осведомился он с холодным любопытством. – Мы только начали. Главный разговор еще впереди.

Глава II

Наутро Гоголь долго лежал в постели, скосивши птичий глаз на серое петербургское небо в облупленной раме окна. Спальня была менее запущена, чем кабинет, служивший также гостиной и при случае столовой. Давно уже не пахло в квартире съедобным. В целях экономии столовался Гоголь в ближайшем трактире, а если совсем поджимало, то мог перехватить пирожков с капустою. Ожидания, с которыми прибыл он в столицу, не оправдались. Успехов на юридическом поприще не случилось, писательский труд отнимал много времени, принося мало доходов. Содержать себя в приличном виде становилось все труднее, так что, замахнувшись вначале на апартаменты из пяти комнат, Гоголь был вынужден ютиться в двух, отказавшись от слуги. Неудачи не сломили его только благодаря возможности вращаться в литературных кругах, ловя на себе отблески славы, достающейся другим.

«Каким же будет мое будущее? – спрашивал себя Гоголь, глядя в окно. – Великое, славное или ничтожное, жалкое? Гуро сулит поддержку во всех начинаниях, ежели разойдусь с Братством, но как можно пойти на сделку подобного рода? “Тьфу, – скажут, – да он человек без чести, этот Гоголь”. Никто руки не пожмет в приличном обществе. А что до покровительства Бенкендорфа, то искать его все равно что мышке питаться крошками с кошкиного стола. Рано или поздно сам на зуб попадешь».

Нет, недаром в народе говорится, что утро вечера мудренее! Укладываясь спать, Гоголь был полон сомнений и противоречий, а теперь, выбравшись из постели, твердо знал ответ, который даст Гуро на его предложение. Перво-наперво скажет, что ни в каком Светоносном братстве не состоит и ничего о том не ведает, а просто водит дружбу с Жуковским, Пушкиным и прочими приличными Людьми и от дружбы этой отказываться не намерен, поскольку никто не вправе указывать ему, человеку свободомыслящему, с кем знаться, а с кем нет. А братьев, конечно, предупредить необходимо.

«Нынче же спрошу их мнения, – решил Гоголь, фыркая перед умывальником. – Благо сегодня суббота, все соберутся у Жуковского. Глядишь, дельное посоветуют что-то. А если нет, то пусть знают, что я за них готов горой стоять хоть даже против самого Черного графа».

Прозвищем этим. наградили «братья» Бенкендорфа, который в их представлении олицетворял силы противоположные, темные. В свое время Жуковский был против присоединения Гоголя, слишком близко сошедшегося с доверенным лицом графа, тайным советником Гуро. Однако Пушкин настоял, утверждая, что молодой человек, равный талантом Фонвизину, не может оказаться предателем. Так разве можно было подвести поэтического гения, поручившегося за него?!

День пролетел быстро, весь посвященный будничным заботам и визитам. Не поевши утром, Гоголь проголодался, однако тянул время, чтобы совместить сразу завтрак, обед и ужин. На приемах у Жуковского кормили пищей духовною, разве что в конце могли чаем напоить с пирожными, но ими, как известно, сыт не будешь.

Хотя денег у Гоголя было в обрез, он не смог отказать себе в удовольствии прогуляться к книжной лавке на Мойке, чтобы лишний раз убедиться в том, что его книга красуется среди сочинений Пушкина, Жуковского, Вяземского, Баратынского и Крылова. Наборщики типографии говорили, что не могли удержаться от смеха, когда готовили «Вечера...» к печати, Гоголю очень хотелось увидеть, как кто-нибудь возьмет с полки его книгу, раскроет наугад, пробежит глазами по странице и не удержится от улыбки или же отразит лицом любое иное чувство: восторг, страх, одобрение, любопытство. Стремясь стать неприметным свидетелем сцены такого рода, Гоголь становился у полки с переводными романами, где был практически незаметен для посетителей, интересующихся литературой отечественной.

Чтобы хозяин лавки не догадался о цели подобных визитов, приходилось всякий раз покупать какое-нибудь дешевое издание. Так Гоголь открыл для себя немецкого сказочника Гофмана, которым зачитывался сам и которого нахваливал товарищам, утверждая, что ни одному другому автору не удавалось так правдиво и точно описать явления сверхъестественные, нарушающие обыкновенный скучный порядок вещей.

Приближаясь к лавке, Гоголь, по обыкновению, запоминал не сказочных персонажей, а вполне житейских, которыми кишела улица: забулдыга со штофом, лакей с обеденными судками для барина, солдат в подпаленной шинели, торговка с подносом пряников, мастеровые, спорящие из-за найденного перочинного ножика. Под вывеской толклись цыганки в пестрых юбках, чумазые цыганята ловили прохожих за одежду, клянча гроши. «И куда только городовые смотрят?» – подумал Гоголь с тревогою, которую ему неизменно внушала публика этого сорта, когда она не плясала и не пела под гитару в кабаках. Ответа на его вопрос не существовало. Невозможно было сказать, куда смотрят городовые по причине их отсутствия.

Прошмыгнуть внутрь незамеченным не получилось. Путь в магазин преградили сразу две цыганки, бряцая всеми своими монистами и шурша пестрыми юбками так, что голова кругом шла. Уж они и глазами стреляли, и зубами блистали, и трещали как сороки, предлагая погадать молодому и красивому господину, от которого всего-то и требовалось, что достать монетку и положить ее на протянутую руку. Лишних монеток у Гоголя не было, и это придало ему решимости. Он уже готовился растолкать цыганок, чтобы силой прорваться в лавку, когда послышался окрик, заставивший их расступиться, освобождая проход.

Повернув голову, Гоголь увидел поодаль старуху с курящейся трубкой в дырявых зубах, которая, сидя прямо на мостовой с подвернутыми ногами, смотрела на него сквозь дым.

– Иди, барин, – сказала она, махнувши трубкой. – Тебе судьбу лучше не знать. Живи, пока живется.

Мурашки побежали по его спине, волосы под шляпой приподнялись, будто кто-то потрогал их на макушке.

– И что же с моей судьбой не так, старая? – спросил он, немного рисуясь перед зеваками, остановившимися, чтобы поглазеть на них.

– Твоя дорога к мертвым лежит, – ответила цыганка, не сморгнув глазом. – Среди живых тебе делать нечего. Бессарабия уж ждет тебя, милок. Мертвые, мертвые кругом.

Гоголь набрал в грудь воздуха, сколько позволял тесный сюртук, чтобы накричать на нее за глупые речи, но она махнула на него трубкой, и он, отчего-то оробев, вошел в лавку, оставив цыган и зевак снаружи. Слова старухи засели в голове, не пуская туда какие-либо другие мысли. В рассеянности своей Гоголь едва не забыл поздороваться с владельцем лавки, добрым приятелем Своим, а роясь в книгах, ронял то одну, то другую, и так стыдно стало ему за свою неловкость, что был вынужден он плюнуть на экономию и купить сочинение Людвига Тика под названием «Семь жен Синей Бороды».

Прежде чем покинуть лавку, Гоголь выглянул в окно, чтобы проверить, околачиваются ли еще поблизости цыганки со своею сумасшедшею старухой. Их и след простыл. Тротуар перед лавкой опустел, так как все прохожие выстроились вдоль мостовой, по которой ехала на Охту подвода с простым красным гробом. За покойником следовала столь жидкая вереница провожающих, что непонятно было, для чего он и жил на белом свете, если и оплакать его, считай, некому.

Хозяин лавки, фамилия которого была Смородин, Свиридов, а может, и вовсе Спиридонов, почтительно тронул Гоголя за рукав и предостерег:

– Вы бы не глядели в окно на покойника, сударь. Говорят, плохая примета.

Гоголь и сам вспомнил что-то такое, а потому поспешно отпрянул и перекрестился. Хозяин сделал то же самое.

– Скажите, сударь, – обратился к нему Гоголь, – жаловались ли вы в полицию на скопление всякого сброда у вашей лавки?

Длинное лицо книжника вытянулось таким причудливым образом, что крючковатый нос его совершенно уполз куда-то вбок.

– Какого сброда? – спросил он.

– Как? Разве не видели вы снаружи цыган? Целый табор у входа разбили.

– Помилуйте, сударь, разве потерпел бы я такое безобразие? У меня заведение почтенное, требующее тишины и покоя. Смею заверить вас, ежели бы цыгане и сунулись сюда, то бежали бы потом, не оглядываясь, до самой Бессарабии.

Вообразив себе эту комичную картину, Гоголь повеселел и выбросил неприятный эпизод из головы. В конце концов, не приличествует человеку современному, просвещенному, принимать во внимание бабские суеверия и старушечий бред.

«А Диканька? – осведомился насмешливо внутренний голос. – Там что же, тоже бред и суеверия были?»

«Так-то Диканька, – ответил на это Гоголь мысленно. – А здесь Санкт-Петербург. Совсем другое дело».

Уверив себя в этом, взял он завернутую книгу под мышку, перекусил щами с черствою кулебякой, кликнул извозчика и поехал в Шепелевский дом, где уже собирались члены литературного кружка, под эгидой которого проводились по субботам заседания Братства. Руководителем, наставником, попечителем и еще бог знает кем являлся Жуковский, что не помешало ему недавно сделаться почетным членом Петербургской академии наук, блистать на литературном Олимпе и сочинять либретто для опер Глинки. Близость к императорской семье давала возможность этому великому человеку заступаться за опальных писателей и оберегать Братство от разгрома, ибо влияние его при дворе было немногим меньше того, что обрел граф Бенкендорф.

Комнаты Жуковского находились на третьем этаже. Кабинет, служивший местом общих собраний, был большой, вместительный, обставленный с изящною простотой. Удобные кресла, диваны и диванчики, конторки и массивные письменные столы, книжные шкафы с тысячами томов – все было устроено так, что каждый мог найти себе занятие и пространство для размышления и общения с друзьями. По всему помещению сияли алебастровой белизной слепки с античных бюстов, на стенах висели пейзажи и портреты незаурядных личностей, которые словно бы ревниво следили нарисованными глазами за теми, кто пришел им на смену.

Обычное место Гоголя находилось в кресле под полотном немецкого живописца Фридриха с изображением кладбища лунною ночью. Однако же в эту субботу, поздоровавшись с присутствующими, он как бы в рассеянности перешел в другой угол и сел там на один диван с профессором Плетневым.

– Отчего так мало народу, Петр Александрович? – поинтересовался он. – Опаздывают, что ли? Где Одоевский, Кольцов, где остальные?

– Сегодня особенный день, – пояснил Плетнев своим мягким доброжелательным тоном, которым обращался абсолютно ко всем, от слуг до цесаревича Александра, которому преподавал русский язык и словесность. – Только мы и будем.

Его густые брови значительно шевельнулись. Насторожившийся Гоголь поднял взгляд. Обычно в кабинете собиралось от десяти до пятнадцати человек – все мужского пола, ибо женщинам вход был строго воспрещен. Сегодня же их было только пятеро: сам Гоголь с Плетневым, Жуковский, о чем-то беседовавший с Пушкиным в стороне, да грузный Крылов, все еще страдающий одышкой после восхождения на третий этаж. Нет, был и шестой – невзрачный темноглазый юноша в студенческом кителе. На верхней губе его лежала тень первых усов, он то и дело порывался грызть ногти, но всякий раз поспешно опускал руку.

Нервный образ напомнил Гоголю его самого, ревность взыграла в нем.

– Студента этого я впервые вижу, Петр Александрович, – вполголоса проговорил он. – Кто таков? Не слишком ли молод для участия в нашем собрании?

Плетнев бросил на него взгляд, в котором ирония была умело прикрыта дружелюбием.

– Вы были ненамного старше, когда в Петербург прибыли, – сказал он. – Помните ли вы свои литературные опыты той поры, Николай Васильевич?

Гоголь зарделся. Он помнил, хотя бы предпочел забыть навсегда. И то, как спешил к Пушкину со своею первою печатною поэмою, и то, как потом выкупал все доступные экземпляры, чтобы сжечь их в гостиничном номере.

– У Михаила Лермонтова большой литературный дар, – продолжал Плетнев, понижая голос почти до шепота. – Способный юноша. Он нарочно из Москвы приехал, чтобы быть принятым в Братство... Вот, послушайте... «Так жизнь скучна, когда боренья нет... парам-пам-пам, во цвете лет», – что-то такое. Или еще: «Мне нужно действовать, я каждый день бессмертным сделать бы желал, как тень...»

– Разве тени бессмертны? – возразил Гоголь, задетый тем, что в его присутствии расхваливают какого-то безусого студента.

Обсуждение было прервано Жуковским, который, окинув общество благожелательным взглядом, облокотился на секретер и выступил с небольшой речью, в которой представил слушателям начинающего, но подающего большие надежды поэта Михаила Лермонтова, подчеркнув, что для Братства ценен не столько литературный дар, сколько иные качества новичка, которые присущи присутствующим.

– Мы все отмечены особой печатью, – говорил он, обводя слушателей ясным проницательным взглядом. – На таких, как мы, держится равновесие нашего мира. Мы лишь отблески Божественного света, но именно мы противодействуем мраку, не позволяя ему заполнить души людей. Вот отчего так щедро вознаграждены мы талантами, интуицией, магнетизмом, ясновидением, но и спрос с нас особый, помните, друзья мои. Особенно это вас касается, Михаил Юрьевич. По возвращении в Москву вы не должны даже единым словом обмолвиться о том, что услышали в этих стенах. И знайте также, что противная сторона очень скоро проведает о вашей принадлежности к Братству и непременно постарается сбить вас с избранного пути.

– Это невозможно, господа! – порывисто воскликнул Лермонтов, вскакивая с места и обводя старших товарищей пламенным взглядом. – Клянусь вам всем и каждому, что никогда, ни при каких обстоятельствах не отступлюсь я и не предам вас, пусть даже грозит мне погибель во цвете лет. Мое перо, моя душа, мой ум – все это отныне призвано служить только Свету...

Слушая его сбивчивую и весьма пространную речь, Жуковский, Пушкин, Крылов и Плетнев поощрительно кивали головами и улыбались, тогда как Гоголь сидел с отсутствующим видом, решая про себя, посвятить ли товарищей в подробности вчерашнего разговора с посланником графа Бенкендорфа. Прилично ли утаивать от них факт встречи? С другой стороны, он ведь не спасовал перед Гуро и не выразил намерения отойти от Братства, несмотря на прозрачные угрозы и заманчивые посулы. Ну, пообещал подумать, так ведь только последний дурак принимает решения необдуманно.

«Я не таков, – размышлял Гоголь. – И вообще, нужно же было как-то отвязаться от Гуро. Натолкнувшись на мое молчание, он наверняка почувствует мое холодное отношение и больше не станет обременять меня неурочными визитами. Если же это не так, если он снова появится с угрозами, то я прямо и недвусмысленно укажу ему на дверь. В конце концов, я не совершал и не совершаю никаких противозаконных действий, чтобы дрожать перед жандармами. Кроме того, за меня есть кому заступиться. Итак, решено. Гуро не получит от меня определенного ответа, но товарищам моим знать о наших сношениях совсем не обязательно».

Едва последняя мысль сформировалась и укрепилась в мозгу Гоголя, как он был выведен из состояния задумчивости голосом Жуковского, спросившего что-то.

– Простите, Василий Андреевич, – пробормотал виновато. – Я, кажется, не вполне расслышал.

– Я спросил вашего мнения насчет приема в Братство нового члена, – терпеливо пояснил Жуковский, ничем не выказывавший неудовольствия по поводу неуместной рассеянности собеседника. – Нет ли у вас каких-либо претензий к господину Лермонтову?

Все смотрели на Гоголя вопросительно, а в глазах московского студента читался еще и вызов, как будто он только и ждал повода для ссоры. В нем угадывался будущий дуэлянт и задира. Но и Пушкин был тоже горяч, а какой умница и какой замечательный товарищ!

– Нет, – отвечал Гоголь, адресуя отдельную улыбку Лермонтову, – я вижу в Лермонтове юношу во всех отношениях достойного, я рад возможности пожать руку новому брату своему.

Участники заседания сошлись в середине кабинета, где под одобрительными взглядами алебастровых греческих философов обнялись и произнесли торжественные слова, приличествующие случаю. Когда же начали расходиться, Плетнев подгадал так, чтобы спускаться по лестницам рядом с Гоголем, и, пройдя несколько ступеней, пытливо посмотрел на своего спутника.

– Смотрю на вас, Николай Васильевич, и вижу – что-то гложет вас, не дает покоя. Не случайно же вы бледны и задумчивы сверх меры. Я прав? Поделитесь со стариком. Может быть, подскажу что-то дельное.

Открыв рот, Гоголь подумал и сказал совсем не то, что чуть не сорвалось у него с языка.

– Спасибо за участие, Петр Александрович, но вам, верно, показалось. Ночь выдалась бессонная, просидел за работой, почитай, до рассвета.

– Что ж, я только рад, если это действительно так, мой друг. А как обстоят ваши дела на преподавательской ниве? Много ли времени уроки отнимают?

– К сожалению, нет, – ответил Гоголь со вздохом. – В учебных заведениях занятия начались, так что знания мои пока что спросом не пользуются.

– Это вы зря, батенька, – произнес Плетнев, про-должая спускаться размеренно и неторопливо; так что спутнику приходилось постоянно сдерживать себя, чтобы не пуститься по ступенькам вскачь. – Знания – это то немногое, что действительно имеет ценность. Что до ваших, то мы найдем им достойное применение.

– Вы, Петр Александрович, о частных уроках изволите говорить? – высказал предположение Гоголь, заглядывая профессору в глаза.

– И о них тоже, – подтвердил тот. – Вот, Васильчиков, к примеру, изъявил желание организовать обучение на дому. Но это так, приработок. Что же касается основной работы... Я, как вам известно, исполняю обязанности инспектора Патриотического института. Не хотите ли получить там место преподавателя, Николай Васильевич?

Гоголь, готовый взорваться от восторга, овладел собой и степенно произнес:

– Благодарю вас, Петр Александрович. Что преподавать? Словесность?

– Свободна вакансия учителя истории.

– Истории, вот как? Гм, гм. Если вы считаете меня достойным должности, то я с удовольствием займу ее, что вполне соответствует моим наклонностям и способностям.

– Вот и отлично, – сказал Плетнев. – Рад буду помочь вам, друг мой. Загляните завтра после полудня, и мы уладим это дело.

На том они и расстались, и Гоголь отправился домой, предвкушая, как засядет дома за чтение «Жен Синей Бороды». Как это часто случается в жизни, надеждам его было не суждено сбыться.

Глава III

Возвращаясь домой, Гоголь заметил за собой слежку. Шел он пешком, чтобы не тратиться на извозчика зря. Путь был недалекий, вечер стоял погожий, на ходу хорошо думалось и мечталось. Место преподавателя в институте замаячило как нельзя более кстати. Работа сулила решение всех денежных проблем, что не давали свободно вздохнуть. В дополнение к этому обучение в институте велось исключительно для девиц. Таким образом, читая лекции, Гоголь будет окружен очаровательными дамскими головками, сияньем чистых глаз и душистым благоуханием. Настоящий праздник для молодой романтической натуры! Ведь в Петербурге он общался разве что с женами товарищей да с сомнительными особами из театрального круга, на что так грубо намекнул Гуро накануне. Вот же черт черноглазый! Все про Гоголя знает! Это значит, что слежка велась нешуточная. Может, и сейчас за ним следят?

Он обернулся, и точно – следом за ним медленно ехала пролетка с поднятым верхом, запряженная парой вороных. Извозчик так низко надвинул шляпу, что лица не разглядеть. Сидящего внутри вообще не было видно в густой тени, которую был не в силах развеять свет уличных фонарей.

Гоголь невольно ускорил шаг. Он пытался вспомнить, как долго тянется за ним пролетка. Когда и где она пристроилась за спиной? Или же это просто игра воображения? Нет, нет, все было взаправду. Стоило остановиться, чтобы пропустить загадочный экипаж мимо, как извозчик натянул вожжи, и кони, встряхивая гривами, замерли тоже. Гоголь двинулся дальше, и колеса загромыхали по булыжникам у него за спиной.

Побежать? Что подумают прохожие? Да и разве убежишь от жандармских шпиков! Но почему так явно? Словно намеренно обнаруживают свое присутствие... С какой целью? Ясное дело. Запугать хотят. Власть свою показывают. Что же! Пусть видят, что перед ними человек, привыкший встречать опасность лицом к лицу!

Гоголь застыл, вызывающе глядя на приближающуюся пролетку.

– Николай Васильевич, голубчик! – донеслось оттуда. – Прошу простить, если я невольно напугал вас.

Гоголь мысленно выругался. Ну конечно! Голос с его насмешливыми нотками принадлежал Гуро. А вот он и сам высунулся из кузова, подставив бледное лицо скудному уличному свету.

– У меня нет причин бояться кого-либо, сударь, – ответил Гоголь гордо. – В том числе и слежки, приставленной ко мне.

– Помилуйте, голубчик! – оскорбился Гуро. – Да разве бы я стал опускаться до такого? Просто велел кучеру не спешить, чтобы не потревожить вас во время вечернего моциона. Вы ведь, Николай Васильевич, без сомнения, о чем-то важном размышляете. План преподавания всеобщей истории обдумывали?

– Прекратите ерничать, сударь! – воскликнул Гоголь, топнув ногой. – И извольте объяснить мне, откуда вам известны подробности моей беседы с профессором?

– С профессором? – переспросил Гуро, выражая изумление всем своим видом. – Ах да, вы, наверное, профессора Плетнева имеете в виду, который является неизменным участником собраний вашего литературного общества... Так называемого «литературного», – добавил он, подумав. – Так о чем вы с ним говорили? Поделитесь, Николай Васильевич?

– Это мое личное дело, сударь! И я не намерен держать отчет ни перед вами, ни перед кем-либо еще.

С этими словами Гоголь отвернулся и стремительно пошел прочь, не обращая внимания на окрики, летящие ему вслед. Раздался цокот копыт, и возчик, обогнав уходящего, направил своих вороных прямо на тротуар, преградив дальнейший путь.

– Вы, кажется, много возомнили о себе, голубчик, – раздался холодный и презрительный голос Гуро. – Что вы себе позволяете? Думаете, я стану гоняться за вами по всему Петербургу, и можете быть со мною хоть чуточку любезнее? Садитесь в экипаж. Ну? Не заставляйте меня повторять дважды!

Невозможно было противиться этому повелительному тону, не терпящему возражений. Да и извозчик смотрел так, словно в любой момент был готов сменить кнут на пистолет. Гоголь поставил ногу на подножку и, качнув пролетку, забрался на сиденье рядом с Гуро. Тот поднял руку в белой перчатке и велел трогать. Кони, путаясь в сбруе, попятились, попятились на мостовую и резво побежали вперед.

– Куда мы едем? – спросил Гоголь тревожно. – Вы собираетесь меня допрашивать?

– Помилуй бог! – воскликнул Гуро, округляя глаза. – Какие допросы могут быть между друзьями? Зная о том, что вы стеснены в средствах, я взял на себя смелость пригласить вас отобедать со мною у Палкина. Превосходная ресторация, доложу я вам. На Большой Садовой. Да ведь вы, должно быть, не раз проходили мимо. Окна во французском стиле разрисованы, знаете, Николай Васильевич?

– Знаю, – буркнул Гоголь. – Это сцены из «Собора Парижской Богоматери» Гюго. Я читал отрывки.

– Ах, да! Вы ведь на «Московский телеграф» подписаны. – Гуро протянул руку в перчатке. – Позвольте купленную вами книгу посмотреть, голубчик. Признаться, легенда о Синей Бороде всегда манила меня своею загадкой. За мистическим туманом, окутывающим ее, угадывается правда. Такого не выдумаешь.

«Откуда ему известно, какую книгу я купил? – подумал Гоголь. – И про институт откуда-то знает. Так ведь не было свидетелей рядом – ни в лавке, ни на лестнице».

Словно прочитав его мысли, Гуро назидательно произнес:

– Не бывает ничего тайного, что не становилось бы явным, Николай Васильевич. Мне наушничать за людьми совсем не обязательно, чтобы знать их подноготную. Имеются в нашем ведомстве, конечно, шпики, не без этого. Но ведь я не каждым делом лично занимаюсь. Вам, голубчик, исключение. Цените.

«Как же! – подумал Гоголь сердито. – Какая великая честь оказана! Лично он мною занимается. А кто тебя просил, ищейка ты царская?»

Гуро полистал книгу и вернул ее со словами:

– Действительность намного страшнее всей этой белиберды. У вас, друг мой, и мастерства, и опыта больше, чем у этого немецкого господина, хоть он в деды вам годится. Не бывал немец в Диканьке. Ему такое и не снилось, а приснилось бы – он бы умом тронулся. Не то что вы. Герой!

Против воли Гоголь почувствовал себя польщенным. В сущности, Гуро был неплохим человеком. Без него от Гоголя в не к ночи помянутой Диканьке рожки да ножки остались бы.

– И все же для чего вы меня похитили, Яков Петрович? – спросил он по-прежнему ворчливо, хотя уже без прежней озлобленности.

– Известно для чего, – был ответ. – Как я уже сказал, ужинать мы, голубчик, будем. .

– И только?

– И только. Негоже будущему литературному светилу с голодным брюхом ходить.

Гоголь почувствовал, что губы его готовы расплыться в польщенной улыбке, и нахмурился.

– Я не могу позволить себе ужинать за чужой счет, сударь, – сказал он.

– Помилуйте, какие могут быть счеты между старыми друзьями! – упрекнул его Гуро, молодо выпрыгивая из пролетки. – Мы с вами в таких переделках побывали, что не каждый выстоит. После наших совместных похождений я твердо знаю, что на вас можно положиться, Николай Васильевич.

– Я тоже отношусь к вам с величайшим уважением, Яков Петрович, – выдавил из себя Гоголь. – И я ценю то, что вы для меня сделали.

Признание далось ему нелегко. Он ведь должен был ненавидеть спутника за его принадлежность к враждебному лагерю. Однако этого не происходило.

– Только не говорите, что обязаны мне по гроб жизни, голубчик, – сказал Гуро со своею обычной улыбкой. – Это лишнее. Не стоит благодарности.

Гадая про себя, ироничной ли была тирада спутника или искренней, Гоголь последовал за ним к ярко освещенному крыльцу, перед которым толклась кучка нарядно одетых господ в английских шляпах. Дам не было, поскольку они подобные заведения обходили десятой дорогой.

В зале Гоголя и Гуро встретил зализанный человек в визитке и полосатых брюках. Он провел их к отдельному столу под люстрой и, приподнявшись на цыпочки, помахал руками, сделавшись похожим на дирижера. К посетителям подскочил чуть приседающий от угодливости половой, которого в заведениях подобного рода было принято называть «человеком». Точно такие же «люди» бегали по всему ресторану, напоминая черных котов с белыми шеями, которых научили передвигаться на полусогнутых задних лапах. Тон происходящему задавал небольшой оркестр с визгливою скрипкой и постанывающей виолончелью.

Гоголь оробел, сраженный шумною и пышною атмосферой ресторана. Все сверкало и переливалось, в кадках высились невиданные растения, на подносах громоздились горы южных плодов и ягод. Обилие зеркал придавало залу невероятный размах, в котором непривычный человек сникал и терялся, чувствуя себя слишком жалким и ничтожным, чтобы осмелиться повысить голос и привлечь к себе внимание. Однако же Гуро явно наслаждался обстановкой и произведенным впечатлением. Он щелкнул пальцами, подзывая человека, и, часто переходя на французский язык, сделал заказ. Чтобы скрасить время ожидания, были затребованы также вино и целая ваза фруктов, доброй половины которых Гоголь никогда в своей жизни в глаза не видел. Хмель тотчас ударил ему в голову, поскольку все чувства его были обострены до крайности и кровь носилась по жилам в два раза быстрее обычного. Он несколько расслабился, откинулся назад, забросил руку за спинку полукресла и сделал очередную попытку добиться от спутника правды:

– Яков Петрович, скажите откровенно, для чего я вам понадобился? Зачем вы меня сюда привезли?

– Как зачем? – изумился Гуро, картинно вскинув брови. – Сколько можно повторять? Мы приехали сюда, чтобы отужинать вместе. Некоторые, знаете, не любят ресторации из-за долгих ожиданий. А мне вот нравится посидеть в предвкушении. Особенно когда рядом собеседник достойный, с которым приятно поговорить.

– Ах, вот оно что! Поговорить! – Гоголь отставил пустой бокал и убрал волосы, налипшие на щеки. – Я так и знал! Станете опять меня от товарищей отвращать?

– Конечно, стану, – подтвердил Гуро, перебирая бледными пальцами тонкую ножку своего бокала. – Не могу же я позволить вам погибнуть, не исполнив вашего высокого предназначения. Со мной вы до гения дорастете. А без меня пропадете во цвете лет. Как Пушкин и Лермонтов. Будет обидно, если вы повторите их судьбу.

– Разве она не блестяща?

– Кажется таковой, всего лишь кажется. А впереди...

Гуро допил вино и причмокнул. Гоголь смотрел на него, прищурившись.

– Хотите сказать, что вам известно будущее Александра Сергеевича и Михаила Юрьевича?

– Я так предполагаю, что погибнут они, – прозвучал бесстрастный ответ. – Оба.

Гоголь сменил позу, убрав руку со спинки стула, и нахохлился так, что волосы опять свесились ему на скулы.

– Вы намекаете, что они разделят судьбу декабристов? – глухо спросил он.

– У меня и в мыслях ничего подобного не было, – сказал Гуро, подавая знак, чтобы им сменили бокалы. – Горячий нрав вышеуказанных господ позволяет предположить, что они станут драться на дуэлях, а это всегда плохо кончается. Но бог с ними, друг мой. Мы ведь о вас говорим. У вас другое будущее предначертано. Правда, чтобы достичь вершин, вам поддержка нужна. Основательная, надежная. Такую, какую способны обеспечить граф Бенкендорф и ваш покорный слуга, а не Жуковский с Крыловым. Эти господа стремительно выходят из зенита своей славы и тускнеют, да, друг мой, тускнеют. Скоро совсем исчезнут в тени графа Бенкендорфа.

Забывшись после выпитого, Гоголь позволил себе неосторожное замечание:

– И все же лучше я их стану держаться, а не графа. Он темные силы представляет. А я, как вам должно быть известно, на светлой стороне.

Гуро внимательно поглядел на него поверх ободка бокала и задал один-единственный вопрос:

– Почему?

Если он рассчитывал, что собеседник смешается, то этого не произошло. Гоголь знал, что и как ответить на это.

– Хотя бы потому, что свет Господь создал. А у тьмы свой князь, и мы знаем, кто он такой!

– Ничего подобного, – возразил Гуро, медленно качая головою. – Святое Писание прямо указывает, что Бог вначале парил во тьме над бездной, то есть сотворил ее прежде всего прочего. А затем, создав свет, он не уничтожил тьму, а просто отделил одно от другого. Не станете же вы отрицать столь очевидных вещей, голубчик? Свет был назван днем, а тьма – ночью. Но и то, и другое существует по воле Божьей. А вы, Николай Васильевич, сами душой больше к ночи склоняетесь.

– Кто вам сказал? – запальчиво возразил Гоголь.

– Да вы сами и сказали. Разве не ваши это слова?..

Прикрыв глаза, Гуро принялся цитировать по памяти:

– Знаете ли вы, э-э, украинскую ночь? Нет, вы не знаете украинской ночи! Всмотритесь в нее. С середины неба глядит месяц... Земля вся в серебряном свете... и чудный воздух... и что-то там такое... Божественная ночь! Очаровательная ночь! А? Божественная! Ваше определение, Николай Васильевич. Что ж вас тогда на свет тянет, голубчик? С вашими способностями и наклонностями вам к нам нужно.

Видя смятение, отразившееся на лице Гоголя, Гуро торжествующе рассмеялся, заправил салфетку за воротник и провозгласил:

– А вот и ужин! Рекомендую начать с гусиной печени и трюфелей, только что из Франции. И за едой ни слова о делах, друг мой. Плохой тон. Позже договорим. На сытый желудок. Итак, за дело!

Гоголя упрашивать не пришлось. Он набросился на еду, как голодный зверь.

Глава IV

После позднего обеда Плетнева неудержимо тянуло зевать, и он старался делать это с закрытым ртом, отчего плотно сжатые губы периодически разлеплялись, издавая всхлипывания, обращавшие на себя внимание сидящих за столом. Всего их было четверо: сам Плетнев с супругой да Пушкин с Натальей, которая лишь несколько месяцев была его женою. Оленька, дочка Плетневых, последние ночи маялась животиком, и они не высыпались, поскольку спальня их размещалась слишком близко с детской.

Бессонные ночи до того вымотали Петра Александровича, что он уж и не рад был переменам в своей жизни, которые принято называть счастливыми. Женитьба и рождение дочери совершенно нарушили (если не сказать – разрушили) привычный быт Плетнева. Прежде времени хватало на все, и даже в те дни, когда нужно было идти на службу. Проснувшись, он любил поваляться в постели, а потом слоняться по дому в халате, неспешно попивая кофий и обдумывая статью в «Современнике». Затем он либо покидал дом, либо уходил к себе в кабинет и работал, работал, работал, не отвлекаясь на всякие пустяки, вроде обсуждения фасонов платьев или режущихся у дочурки зубок. Перо не выпускалось из руки до самого обеда, а затем брался толстый литературный журнал и читался за столом столь внимательно, что иные блюда стыли, а другие оставались нетронутыми. После короткого дневного сна полный сил Плетнев вновь садился за работу и не поднимался уж до темноты, когда наступало время встреч с друзьями.

Перемены, случившиеся с той благодатной поры, были поистине драматические. Вскоре через подобные метаморфозы предстояло пройти Пушкину. Пока что он не осознавал этого и весь сиял за столом – и своими белыми зубами, и блестящими темными глазами. Присутствие Натальи его оживляло невероятно. Он хохотал громче обычного, сыпал шутками и постоянно сочинял экспромты, казалось вылавливая рифмы прямо в воздухе.

Наталья тоже много смеялась, запрокидывая головку и давая Плетневым возможность полюбоваться своей точеной мраморной шеей. Она была невероятно хороша собой. Степанида, как всякая обычная женщина, очутившаяся подле красавицы, вела себя стесненно и фальшиво. Она понимала, что любое сравнение будет не в ее пользу, и внутренне страдала от этого. Плетнев, желая поддержать и успокоить жену, часто брал ее за руку и приближал свое лицо к ее желтоватому лицу. Как человек проницательный, он чувствовал ее состояние, и благородство натуры побуждало его быть сегодня со Степанидой особенно чутким. Он незаметно испустил вздох облегчения, когда Пушкин предложил разойтись по разным комнатам, чтобы мужчины получили возможность обсудить свои дела, а дамы – свои.

Степанида повела Наталью смотреть собственноручно сшитые для Оленьки чепчики и панталоны, Плетнев с Пушкиным уселись перед камином в английском стиле, недавно установленном в доме. За окном полоскал дождь, им было тепло и покойно. Даже сонливость больше не докучала Плетневу, а казалась приятной, придавая происходящему уютное очарование.

Пушкин принялся оживленно рассказывать о своей игре в кошки-мышки, затеянной с Третьим отделением.

– Помните ли вы, друг мой, чём закончилось мое сотрудничество с «Литературной газетой» Дельвига?

– Кто же не помнит, Александр Сергеевич, – кивнул Плетнев, подавляя зевок. – На вас натравили Булгарина, этого цепного пса жандармов. Как вы еще тогда изящно пошутили: «“Северная пчела”, в отличие от обычной, жалит только по прямому приказу графа Бенкендорфа».

– Вот-вот, – рассмеялся Пушкин. – Но я не так прост, чтобы дать поставить на себе клеймо хулителя власти. Читали мое стихотворение «Клеветникам России»? А «Бородинскую годовщину»?

– Ну как же, – сказал Плетнев. – Они вместе со «Старой песней» Жуковского отдельной брошюрой вышли, «На взятие Варшавы»... «Иль нам с Европой спорить ново? Иль русский от побед отвык?» Н-да. Сильно.

– Вяземский взбеленился, а Чаадаев в восторге, потому что понял истинный замысел мой. И где теперь Булгарин со своими обвинениями меня в либерализме? Я ему стихами этими кукиш показал! – Тут Пушкин действительно скрутил пальцами известную фигуру, ткнув ее в пространство перед собой. – А Бенкендорфу письмо отправил, что, мол, заботливость государя меня трогает, и я, осыпанный благодеяниями его величества, желаю служить ему по мере своих способностей. Испросил у него дозволения написать историю Петра Великого. Благодаря этому меня уже в Государственную коллегию иностранных дел определили, с дозволением отыскивать в архивах необходимые материалы. А это крайне важно для наших целей.

– Бесспорно, Александр Сергеевич, – согласился Плетнев, у которого сон как рукой сняло, как только мозг его включился в энергичную деятельность. – Однако же будьте осторожны, мой друг. Бенкендорф куда более искушен в играх подобного рода. Глядишь, произведет вас в титулярные советники, чтобы принизить ваш образ.

– Ничего у него не получится. Поздно. Слух обо мне пошел по всей Руси великой. Меня народ полюбил. А любовь народную не затоптать, не выкорчевать. Она один раз дается и навсегда.

Пушкин говорил об этом без ложной скромности и без тени смущения. Чего стыдиться, когда излагаешь чистую правду? Он уже входил в свою полную силу, и дар прозрения открывался в нем все ярче. Случались моменты, когда прошлое и будущее виделись ему в такой же степени ясно, как настоящее. Тайны мироздания открывались его уму одна за другой, подобно перелистываемым страницам великой книги. И Плетнев, и Жуковский, и Крылов не могли не признать, что ученик давно превзошел своих наставников, и порой ему тесно в их узком кругу, и он готов раскинуть крылья, как тот вскормленный неволей орел молодой, воспетый им в кишиневской ссылке.

При этом Пушкин, конечно, любил славу, но не упивался ею и умел радоваться достижениям других. Без его поддержки Гоголь вряд ли преуспел бы так скоро на литературном поприще и, уж несомненно, никогда не стал бы членом Братства. Чувствуя ответственность за своего протеже, Пушкин никогда не забывал поинтересоваться его успехами. Спросил он про Гоголя и в этот раз, переменив тем самым тему беседы.

Перед тем как ответить, Плетнев задумчиво пожевал губами.

– Николай Васильевич личность своеобразная, – произнес он осторожно. – Как вы знаете, мой друг, в последнее время он был весьма стеснен в денежных средствах, поэтому я добился его назначения младшим учителем истории в Патриотическом институте. По моей рекомендации, он получил также ряд частных уроков...

– И что же? – перебил Пушкин нетерпеливо. – Справляется? Не мешают занятия его творчеству? Для нашего общества, как вы сами понимаете, он именно как писатель важен, а не как преподаватель.

– Мальчики и девочки обыкновенно воспринимают его хорошо, им нравится, что нет в нем ни насмешливости, ни излишней угрюмости, присущей наставникам. Длинный нос его и прическа, правда, иногда вызывают улыбки, и тогда он способен прийти в совершенную ярость, знаете, когда лицо подергивается и речь становится бессвязной.

– Я видел его таким однажды, – кивнул Пушкин, – когда какому-то господину вздумалось назвать его Яновским. Николай Васильевич был в бешенстве! «Зачем называли вы меня Яновским? – кричал он. – Моя фамилия Гоголь, а Яновский только глупая приставка, ее поляки выдумали!» Забавно, не находите? Ведь в начале нашего знакомства он именно так мне и представился: «Гоголь-Яновский».

– Да, он сильно изменился с тех пор, – согласился Плетнев. – Иногда наблюдаешь за ним и видишь – перед тобой совсем другой человек, не тот, кем казался прежде. Одно можно сказать определенно: как писатель он куда более талантлив, чем учитель. Его вместо словесности постоянно то в географию, то в историю заносит, а научные познания его, гм, весьма своеобразны, скажем так. И это не главный повод для моего беспокойства в отношении Николая Васильевича.

– Вот! – воскликнул Пушкин, подаваясь всем корпусом вперед. – Значит, вы тоже заметили, Петр Александрович?

Плетнев тоже наклонился в своем кресле. Теперь профили собеседников, озаренные багровыми сполохами, разделяло расстояние меньше аршина, что позволяло им понизить голоса так, что даже если бы нашлись в доме желающие подслушивать, то разобрали бы они лишь невнятное бормотание да потрескивание поленьев в камине.

– В последнее время я наблюдаю в нем неуверенность и колебания, – говорил Плетнев, похлопывая себя руками по расставленным коленям. – В Гоголе больше нет того пыла, с которым он присоединился к нашему Братству. Я следил за ним на последнем заседании и отчетливо видел – он тяготится своим присутствием. Прежде он был окрылен, ловил каждое слово, задавал вопросы и даже перебивал докладчика, не в силах вытерпеть даже одной минуты ожидания. И что мы видим теперь? Потухший взор, нахмуренные брови, поникшая голова. Он разуверился в нашем обществе, вот что я вам скажу, Александр Сергеевич. И постепенно отдаляется от нас.

– Или его отдаляют, Петр Александрович, – вставил Пушкин.

– Вы подразумеваете влияние этого опасного господина из Третьего отделения?

– Именно. Тайный советник Гуро, ставленник графа Бенкендорфа. По моим наблюдениям, он все сильнее подчиняет себе нашего юного друга. Понимаете ли вы, чем это грозит? Жандармы приберут к рукам не только Гоголя, но и все его многочисленные таланты. Где мы еще возьмем душу столь мистическую, столь подвижную и чувствительную? Это как вытащить деталь из общего механизма. Сама по себе она, может, и не так важна, но без нее уже не будет той соразмерной слаженности, которую мы только начали обретать.

Пушкин умолк и откинулся в кресле, как бы обессилив от эмоций, выплеснутых в тираде. Плетнев тоже принял расслабленную позу и сказал:

– Я вам больше скажу, Александр Сергеевич. Гоголя не просто отрывают от нас. Его способностями не преминут воспользоваться наши противники. Вот чего боюсь. Что будет, ежели они поставят его талант себе на службу? С его умением воздействовать на умы и, главное, на сердца он станет опаснейшим оружием в руках Бенкендорфа. Ах, знать бы, как и чем удержать Николая Васильевича! Может, испросить совета у Жуковского?

– Я и сам знаю, кажется, – сказал Пушкин.

В комнату, робко постучав, заглянул слуга и сообщил, что барыни спрашивают, долго ли господа еще будут заняты делами.

– Скажи им, что через пятнадцать минут мы присоединимся к ним, – велел Плетнев. – Пусть накрывают стол для чаепития и ликер подадут. Мы скоро.

Когда дверь затворилась, он вопросительно посмотрел на Пушкина. Тот, крутя кольцо на пальце, произнес задумчиво:

– Чего, по-вашему, более всего не хватает нашему общему другу, Петр Александрович?

– Денег? – предположил Плетнев.

– Нет, друг мой, – отвечал Пушкин, качая курчавой головой, – не отсутствие денег его угнетает. Отсутствие любви.

– А! Любовь! И что же, Александр Сергеевич? Каким образом это может нам помочь?

– Все просто, Петр Александрович. Пусть любовь станет той приманкой, которая удержит Гоголя от ненужных метаний.

Лицо Плетнева выразило крайнюю степень озадаченности.

– Так ведь сердцу не прикажешь, Александр Сергеевич. Разве можно управлять материей столь тонкой, почти эфемерной?

– Можно, дорогой Петр Александрович, еще как можно. Скажите, разве Гоголь не влюбчив без меры? Разве не воспылает чувствами к каждой хорошенькой женщине, попадающей в поле его зрения?

– Ну, водится за ним такой грешок, – признал Плетнев. – Молодость, знаете ли. Бурление крови и кипение страстей. Но каким образом возможно направить сие... э-э, кипение в нужное русло?

Пушкин забросил ногу за ногу.

– Вы говорили, Гоголь занимается обучением на дому. Могли бы вы устроить ему дополнительные уроки?

– По словесности?

– Это все равно, – махнул рукой Пушкин. – Хоть по математике.

– Он не силен в математике! – растерялся Плетнев.

– Пусть будет тогда история или география, раз наш друг питает к ним особое пристрастие. Суть состоит не в том, что он будет преподавать, а кому.

– И кому же?

Пушкин бросил быстрый взгляд в сторону двери и произнес скороговоркой:

– Как вам должно быть известно, до женитьбы я пользовался немалым успехом у дам, Петр Александрович. И, признаться, не все остыли чувствами к вашему покорному слуге. Есть такие, кто будет рад услужить мне.

Подмигнув, Пушкин продекламировал:

Черноокая Россетти

В самовластностной красоте

Все сердца пленила эти,

Те, те, те и те, те, те.

Плетнев расцвел, усмехаясь:

– Ах, вы об Александре Осиповне Россет говорите! О прелестной смуглой фрейлине ее величества. Но...

– Продолжайте, Петр Александрович, – предложил Пушкин. – Вы хотели спросить, будет ли покорна мне «южная роза» Зимнего дворца теперь, когда я обвенчан с другою?

По правде сказать, именно эта мысль первой пришла в голову Плетневу. Фрейлина Россет славилась не только красотой и умом, а еще своенравием. В жилах ее текла гремучая смесь из французских, итальянских и грузинских кровей. Это придавало ей особый горячий темперамент, с которым был способен совладать далеко не всякий мужчина. Однако Пушкин, пожалуй, был погорячей мадемуазель Россет. Придя к такому выводу, Плетнев сказал не то, что собирался сказать вначале.

– Посмотрит ли такая красавица на Гоголя, вот что я хотел спросить? – произнес он в задумчивости. – Не слишком ли он прост и невзрачен для Россет?

– Достаточно того, что есть я, Петр Александрович, – молвил Пушкин, – человек, который не терпит женских отказов. Она знает о нашем Братстве и охотно выступит на нашей стороне. Николай Васильевич будет ослеплен и очарован ею настолько, что выполнит любой ее каприз. А именно: пошлет Гуро к черту и заставит его навсегда отвернуться от наших противников. Никакие угрозы и посулы жандармов не перевесят для него одной лишь улыбки Россет, одного ее благосклонного взгляда. Так мы вернем нашего друга на правильную стезю.

На этом мужчины и порешили. Обсудив еще некоторые детали, они скрепили уговор крепким рукопожатием и отправились к своим женам, чтобы завершить вечер рюмкой ликера и сладостями. По внешнему виду обоих невозможно было заподозрить, что они только что решали дела огромной важности. Борьба между светом и тьмой ни на миг не прекращалась с того мгновения, как одно было отделено от другого, и члены Братства находились на самом острие этой борьбы. В том числе и Гоголь, хотя в ту пору он еще плохо представлял себе масштабы и значение этого великого противостояния.

Глава V

Гоголь ненавидел светские приемы. Гоголь обожал светские приемы. Ему хотелось блистать на них, но всякий раз он чувствовал себя смешным, или неуклюжим, или невоспитанным, или недостаточно изысканным. Короче говоря, то, что для других было праздником, для него зачастую превращалось в пытку или, по крайней мере, в труднейшее испытание. Но в этот вечер его состояние было особенно потрясенным. Сама Александра Россет пожелала видеть его на балу! Об этом сообщил Гоголю милейший Петр Александрович Плетнев, прибавив, что речь пойдет о частных уроках. Фрейлина знала греческий язык, занималась философией и много читала, однако полагала, что в ее образовании остались пробелы, и возжелала заполнить их. Но почему она выбрала в учителя именно Гоголя, а не кого-нибудь из великолепных мужей, постоянно окружавших ее? Он не сумел добиться внятного ответа на свой вопрос. И вот теперь, снедаемый неизвестностью, спешил на встречу с одной из самых замечательных красавиц столицы.

У нее было множество ласковых и игривых прозвищ: «южная ласточка», «Донна Соль», «академик в чепце», «Сашенька Россет», «фрейлина Черненькая». О ней слагались легенды и ходили анекдоты. Не бывало в Петербурге приема, на котором она бы не блистала, кружась в танце и кружа головы кавалерам, редкая сплетня обходилась без упоминания ее имени, а любовных побед одной этой особы хватило бы на дюжину менее искушенных дам. Говаривали, что в шкатулках Александры Россет хранятся письменные признания не только высочайших сановников, но и самого государя императора. В них зачастую присутствовали строки самого интимного характера, не предназначенные для посторонних ушей, однако она без тени смущения и даже с удовольствием зачитывала их вслух в кругу друзей. У Гоголя в голове не укладывалось, отчего столь блистательная дама пожелала снизойти до его скромной персоны, но тщеславие подсказывало ему сладостный ответ. Прелестница Россет прочла «Вечера на хуторе близ Диканьки» и пожелала ближе узнать автора, возбудившего ее любопытство... и, возможно, чувства. Она еще и сама не вполне отдает себе отчет, отчего это ее влечет к начинающему писателю, но такие решения принимаются сердцем, а не умом.

И вот очень скоро они предстанут друг перед другом. О, какой праздник души! О, какая страшная мука!..

Гоголь высадился из пролетки подле подъезда, к которому съезжались богатые экипажи. Все окна были ярко освещены, на улицу долетали звуки музыки. Лакеи в золотых ливреях сопровождали гостей в прихожую с мраморными колоннами и зеркалами, где другие лакеи принимали у них накидки и шляпы. Гоголь совершенно затерялся в этой круговерти и, наткнувшись взглядом на свое отражение, подумал вначале, что видит перед собою престранного господина, которому вот-вот сделается дурно. Если бы не боязнь оскорбить прекрасную Александру Россет, он бы попросту сбежал, но чувство долга повело его по широкой блестящей лестнице наверх, навстречу музыке и многоголосому говору.

Вся зала с ее люстрами и нарядною толпою выплыла ему навстречу, и он был готов попятиться в замешательстве, ошеломленный многолюдьем. Лица и фигуры представали перед ним и вновь пропадали из поля зрения, никак не складываясь в общую картину. То чьи-то голые плечи бросятся в глаза, то черный фрак приблизится вплотную, а в довершение к этому оркестр обрушил с хоров совершенно шальную мазурку, при визгливых звуках которой даже черти в аду пустились бы в пляс. Все завертелось, закружилось, понеслось вскачь. Гоголь же остался стоять столбом, тупо прислушиваясь к иностранным речам напудренных старух и стариков со звездами.

Танец закончился, а он все никак не мог сойти с места, прислонившись к холодной колонне и отзываясь растерянным миганием на приветственные поклоны, заинтересованные взгляды и кокетливые улыбки. Затем его глаза, словно бы привлеченные некой непреодолимой силой, посмотрели поверх голов и увидели на другой стороне паркетной площадки группу дам в столь восхитительных убранствах, что райские птицы померли бы от зависти. Одна из них в роскошном лебедином платье выделялась среди прочих смуглым цветом кожи и неповторимой свежестью лица. Неподражаемое чувство вкуса сквозило во всем ее убранстве. Она смело встретила взгляд Гоголя и поманила его к себе веером. Ее рука в белой перчатке до локтя сама по себе могла называться произведением искусства.

Переставляя ноль так, как если бы невидимый кукловод тянул их за веревочки, он пересек зал и поклонился, постаравшись сделать это с достоинством, которого не испытывал. Он был не просто ослеплен южной красотой правильных, четких линий смуглого лица Александры, он был также оглушен и сбит с мысли. Они о чем-то говорили, знакомясь, но Гоголь не понимал, о чем именно; он автоматически произносил вежливые фразы и выслушивал ответы, хотя не смог бы повторить ничего из сказанного. Фрейлины как-то незаметно растворились в толпе, оставив их наедине – сидящую на стуле столичную красавицу и провинциального писателя, абсолютно неискушенного в сношениях подобного рода, да еще на виду у сиятельного общества. Между тем, будь он способен воспринимать хоть что-нибудь кроме головокружительного очарования собеседницы, он был бы, несомненно, потрясен ее пытливым умом, свободным языком и острой наблюдательностью. За те минуты, пока они говорили, Александра успела бегло проявить познания в поэзии, науках и модных веяниях той поры. Недаром же ее фрейлинская комната на четвертом этаже Зимнего дворца давно служила местом постоянных сборищ знаменитостей России.

«Я влюблен, – понял Гоголь. – О боже, я влюблен, как мальчишка! Не снится ли мне это? Я и вправду стою перед нею, и она улыбается мне, а не отворачивается и не гонит прочь за то, что я, верно, наскучил ей своим косноязычием и неуклюжими манерами? Словно сами небеса смотрят на меня... смотрят и ждут. Чего же? Чего?»

– Итак, – услышал он собственный голос, – правильно ли я понимаю, что вы, Александра Осиповна, желаете получать от меня уроки по...»

Он вопросительно-посмотрел на нее, осознав, что не знает, как закончить вопрос. Этого не потребовалось. Она дала ответ сразу, и это было сродни удару молнии.

– Нет, – сказала Александра Россет. – Неправильно.

Мысли завертелись и пошли кругом в голове несчастного Гоголя. Как же так? Неужто Плетнев ошибся? Или сыграл над ним злую шутку. Он, словно наглый выскочка, появился перед этим неземным созданием и толкует о том, что собирается учить ее чему-то, тогда как она не высказывала намерения видеть его своим наставником? Очень может быть, что Гоголь провалился бы сквозь землю, как стремился сделать всею своею раненой душой, но Александра улыбнулась мягко и молвила своим глубоким голосом:

– Я хочу, чтобы вы читали мне, Николай Васильевич. Я слышала от многих знакомых, что вы неподражаемый чтец и каждый персонаж у вас говорит собственным голосом, а в смешных местах вы умеете заставить хохотать всех слушателей, даже тех, кто старается сохранить серьезный вид. Вот и читайте мне. А потом я буду задавать вам вопросы, чтобы прояснять для себя непонятное. Разумеется, плата будет как за обычные уроки. Сколько вы обычно берете» Николай Васильевич?

– Нет, нет, это совсем не обязательно! – всполошился Гоголь. – Я и без того почту за честь...

– Об этом не может быть и речи, перебила она шепотом, предостерегающе округлив глаза над слабо колышущимся веером. – Что скажет свет? По этой же причине наши занятия необходимо проводить таким образом, чтобы ни у кого и тени сомнений не возникло по поводу чистоты наших намерений. Господин Плетнев обратился к господину Жуковскому, и Василий Андреевич любезно согласился предоставлять в. наше распоряжение одну из комнат своей библиотеки. Вас это устраивает, Николай Васильевич?

– А? Что? Полностью устраивает, Александра Осиповна!

– Я тоже так думаю, – наклонила голову фрейлина. – Если проводить урок по субботам, то вы сможете оставаться в доме на собраниях вашего... – она сделала короткую, но весьма значительную паузу. – Вашего литературного общества.

– Да! – воскликнул Гоголь, страдая оттого, что голос его прозвучал как хриплое карканье. – Это превосходное решение. Я буду у Жуковского в назначенный вами час, сударыня. Но скажите... Какое произведение вы хотели бы разобрать на наших занятиях в первую очередь?

– «Вечера на хуторе близ Диканьки», – был ответ, сопровождаемый легкой улыбкой. – Не тот том, который уже издан, я его читала. А второй, готовящийся к печати. Скажите, Николай Васильевич, это возможно? Мы ведь знакомы так мало... Доверитесь ли вы мне настолько, чтобы ознакомить меня с рукописным вариантом?

Опережая Гоголя, Александра Россет свела свои чудные брови и воскликнула:

– Но может быть, я требую невозможного? Ведь рукопись сейчас отдана в типографию...

– Лишь копия ее, – воскликнул совершенно счастливый Гоголь. – Признаться, мой почерк столь ужасен, что всякий раз мне приходится нанимать переписчика.

– Ага! – сказала она, смеясь. – Вы проговорились, сударь! Вот как открываются тайны известных писателей! Но вы-то сам свой почерк разбираете, Николай Васильевич?

– Даже для меня это сложная задача, но я постараюсь, – отшутился он, распуская усы, как блаженствующий кот на руках хозяйки, – ради столь очаровательной ученицы.

Россет моментально сделалась серьезной, обозначая тем самым границы их отношений, которые не могут быть перейдены по желанию одной из сторон. Довольно сухо и чопорно она пообещала прислать записку с указанием времени первого урока и распрощалась с Гоголем. Он хотел извиниться за допущенную фривольность, но она подняла свои ресницы и взглянула на него, безмолвно выражая нежелание говорить на эту тему. Он приложил ладонь к сердцу и склонил голову, давая волосам упасть на лицо. Это означало, что он понимает каждое ее желание, принимает их все и готов подчиняться:

Такая учтивость смягчила красавицу. Она попрощалась еще раз, сделав это гораздо ласковее, и подала руку для поцелуя. Припавший к перчатке Гоголь ощутил аромат, от которого у него перехватило дыхание. Ее грудь, едва прикрытая воздушной материей, вздымалась. Глаза Гоголя наткнулись на милую родинку под ключицей, и он испытал такое благоговейное чувство, что был готов молиться на эту родинку. Огромных усилий стоило ему оторваться от ее руки и. отойти прочь. До его слуха вновь донеслась музыка, он увидел кружащиеся пары и почувствовал себя так, будто только сейчас пробудился от крепкого сна.

На балу он оставаться не захотел. Шум и мелькание цветных пятен мешали ему сосредоточиться на единственной теме, которая занимала все его мысли. Она носила имя Александры Осиповны Россет. У нее была смуглая кожа и родинка под хрупкой ключицей. Господи, как дождаться той минуты, когда она вновь окажется в досягаемости взгляда?! О том, чтобы прикоснуться к ней рукою, Гоголь даже не помышлял.

Три дня он провел в безделье и нервной горячке, срываясь на недавно нанятом слуге Ефреме. Плата, запрошенная им, была столь низка, что Гоголь вначале даже не поверил ушам. Парень был расторопный, малопьющий, достаточно опрятный и не дурак. С обязанностями он справлялся так хорошо, что у Гоголя сразу высвободилось часа два свободного времени в день, вот только было неизвестно, что делать с этим временем. Перо валилось из рук, чтение не лезло в голову, общение с друзьями раздражало, потому что не позволяло лелеять образ Александры перед мысленным взором.

Гоголь и сам не знал, как дождался субботы, как не умер от тоски и неопределенности. На урок он явился сорока минутами раньше и в ожидании своей ученицы метался по комнате, как зверь в клетке. Но вот она предстала перед ним, и села, и стала слушать, и он понял, что готов ждать хоть целую вечность следующей встречи. Он взялся читать «Ночь перед Рождеством» и был поражен тем; как чутко воспринимает Александра Россет каждый поворот сюжета, настроение каждой сцены, характер каждого персонажа. Она смеялась вместе с Гоголем и ужасалась вместе с ним, а когда он присвистнул, веля черту везти кузнеца к царице, Александра сделала то же самое и, немного смущаясь, призналась, что этому искусству обучил ее старший брат, когда они жили в имении, после чего оба принялись делиться воспоминаниями детства.

Гоголь не заметил, как сел с нею рядом, и это неземное создание, занимавшее все его мысли и чувства, не выразило своего неудовольствия его фамильярным поступком. Напротив, она смотрела на него благосклонно и даже вроде как с призывом. Боже, боже, как прекрасна была она в эти минуты их близости! Безупречную гладкость чела ее обрамляли блестящие и черные, как агат, волосы, слегка вьющиеся по концам, касающимся плеч и горделивой шеи. Глаза ее, и нос, и щеки – все было исполнено красоты и благородства, но чаще всего ее уста привлекали внимание Гоголя. Они были сложены таким волшебным образом, будто сдерживали в себе некое тайное признание и могли в любой момент отвориться, чтобы произнести заветные слова. От мысли о том, что это могли быть за слова, у него замирал дух в груди. Комната шла кругом, и стол кренился, и готовы были упасть часы, отмеряющие минуты урока. И опьянение это было вызвано лишь присутствием восхитительной Александры Россет, так сколько же счастья могла бы она принести Гоголю одним своим прикосновением, одним вздохом, достигшим его смертельно бледных щек! Для него целая жизнь заключалась в этих двух часах.

Они истекли. Прекрасная ученица посмотрела на стрелки, и Гоголь понял, что сейчас она встанет и исчезнет, как исчезает восхитительный сон поутру, сколько ни пытайся его удержать. Сердце его сжалось. Александра Россет действительно сделала движение, собираясь подняться со стула, но осталась сидеть.

– Это был замечательный урок, – сказала она. – И вы действительно мастерски читаете, Николай Васильевич.

– Благодарю, – произнес он дрогнувшим от избытка чувств голосом.

– Но я не знаю, вправе ли я и далее пользоваться вашей любезностью, – закончила гостья неожиданно.

Гоголь издал невнятный звук, выражающий высшую степень изумления. Он трижды спросил, чем вызваны сомнения Александры Россет, прежде чем она перестала уклоняться от прямого ответа и сказала, что ее смущает сближение Гоголя с людьми Бенкендорфа.

– Мои друзья, – пояснила она, – относятся к совсем другому кругу, и я не хотела бы, чтобы на меня пала хотя бы малейшая тень подозрений в... Нет, я не стану произносить это слово! Вы сами должны понимать, Николай Васильевич.

С этого дня, с этой минуты, – начал Гоголь, содрогаясь от переполнявших его чувств, – я не имею ничего общего с любым господином, который как-то связан с императорской канцелярией. Торжественно клянусь вам в этом, Александра Осиповна, и прошу вас не отменять наших занятий. Я тоже отношусь к кругу лиц, близкому вам, можете быть в этом уверены.

Она поблагодарила его и назначила время следующего урока. Оставшись один, Гоголь был вынужден некоторое время сидеть с руками, прижатыми к сердцу из опасения, что оно выскочит из груди. На губах его блуждала растерянная улыбка. Он был счастливейшим и одновременно самым несчастным из смертных, потому что, обретя любовь, был вынужден находиться с ней в разлуке. В тот вечер во время заседания Братства он не усвоил ни единого произнесенного там слова.

Глава VI

Дома Яков Петрович Гуро никогда не позволял себе одеваться непрезентабельно или, чего доброго, неряшливо. Даже в те минуты, когда посторонние взгляды не были направлены на него, он вел себя так, словно находился на виду у придирчивых зрителей. Не только потому, что невидимые зрители действительно наблюдают всегда и за всеми. Но и по той причине, что любое послабление, данное себе, влечет за собой постепенное разрушение того жесткого каркаса, который поддерживает нас в деятельном и максимально эффективном состоянии.

Гуро постоянно находился в таком каркасе, который сам построил вокруг себя. Это была его броня, его доспехи, препятствующие проникновению внутрь вредных привычек, слабости, лени, хвори. Помимо всего прочего, это позволяло сохранять себя в идеальной форме. В глазах окружающих Гуро был пятидесятилетним мужчиной, выглядевшим довольно молодо для своего почтенного возраста. Что сказали бы они, узнай, сколько лет ему в действительности?!

Он никогда и никому не распространялся на эту тему. Те, кому положено, и без того были в курсе. Этого было вполне достаточно. По существу, остальные люди и человечество в целом мало заботили Гуро. Умение сохранять равнодушие к чужим драмам, коллизиям и свершениям обеспечивали отличное здоровье и невозмутимость нервной, системы. Важное умение для того, кто меряет жизнь не годами, а десятилетиями.

На службу Гуро не ходил. Он подчинялся только приказам своего единственного начальника, графа Бенкендорфа. В остальное время распорядок дня был совершенно свободным. Пожелай Яков Петрович, он мог бы посвящать время путешествиям, гуляниям, верховым прогулкам, морским ванным и прочим приятным забавам, однако он без нужды редко покидал свое холостяцкое жилище.

Окна дома Гуро выходили прямо на Невский проспект и были снабжены специально выплавленными стеклами, достаточно толстыми, чтобы гасить все внешние звуки, доставляющие неудобства соседям. Стекол подобного рода не было больше ни у кого в Петербурге, а может, и во всей России.

Картины и гравюры, украшавшие стены жилища Гуро, тоже были особенными. Все это были портреты бледных господ в темных одеждах. Куда бы вы ни направились, их взгляды неотрывно преследовали вас, так что у людей впечатлительных дрожь проходила по телу. В кабинете же на самом видном месте висело колоссальное полотно, принадлежащее, по уверениям хозяина, кисти самого Иеронима Босха. Правда, судить о подлинности картины могли лишь немногие, поскольку посетителям этого дома редко предлагалось переступить порог прихожей.

Хозяин, будучи сам человеком нелюдимым и таинственным, казалось, позаботился, чтобы жилище полностью соответствовало его натуре. Вся мебель была темной, строгой, лишенной затейливых завитушек. В комнатах, затененных тяжелыми шторами, поблескивали большие зеркала, а войдя в гостиную, вы наталкивались взглядом на чучело самого огромного ворона, которого вы когда-либо видели в своей жизни. Фокус заключался в том, что на самом деле черная птица была живой, хотя могла часами соблюдать полную неподвижность. Неизвестно, чем кормили ворона и отчего он не улетал на волю в тех редких случаях, когда окна открывались для проветривания помещений. У слуг он вызывал мистический ужас, бесшумно и неожиданно вылетая из какого-нибудь темного угла только для того, чтобы занять новую позицию для оцепенелого созерцания происходящего.

Гуро, кстати говоря, имел такое же обыкновение появляться бесшумно и внезапно, что человека слабонервного могло довести до обморока. Его лицо, такое же бледное и неподвижное, как на портретах, не имело никаких пугающих черт, однако внушало смутный страх. Слуги боялись вызвать неудовольствие хозяина и отличались завидной вышколенностью. Вы не добились бы от них ясного ответа на вопросы о том, почему они служат Гуро, где им платят лишь немногим больше, чем в других домах. У каждого имелись свои причины, и каждый предпочитал держать их при себе.

Ему редко приходилось отдавать какие-то особые распоряжения, так как все отлично изучили свои обязанности и не нуждались в понуканиях. Все работало, как раз и навсегда заведенные часы, не давая сбоев. Это высвобождало Гуро массу свободного времени. Другой бы на его месте, пожалуй, заскучал бы и стал искать развлечений на стороне, однако у него не было такой потребности. Он мог часами просиживать над своими толстыми старинными книгами или же за письменным столом, увлеченно работая над рукописями, зачастую изобилующими латинскими словами и рисунками загадочного свойства: то какой-нибудь треугольник с глазом внутри, то змея, кусающая себя за хвост, то пятиугольная звезда, заключающая в себе человеческую фигуру с раздвинутыми руками и ногами. Что все это означало? Одному Богу ведомо. А может, и не Богу вовсе...

Пасмурным воскресным днем, со всеми удобствами устроившись за столом, уставленным разноцветными пузырьками чернил, Гуро увлеченно чертил что-то на своих плотных пергаментных листах, когда в дверь раздался стук. Он поднял взгляд. Дверь отворилась, словно стоявший за нею получил мысленное позволение войти. Дворецкий, поклонившись, доложил о приходе посыльного, утверждающего, что дело его не терпит отлагательств.

– От кого посыльный? – пожелал знать Гуро, хотя предчувствие уже дало ему ответ.

– От литератора Гоголя Николая Васильевича, ваше сиятельство, – сказал дворецкий.

С недавних пор к Гоголю был приставлен человек Гуро, опытный шпик, выступающий в роли слуги Ефрема. Сам он на довольствии в жандармерии не состоял, однако жалованье имел достаточное, чтобы служить Третьему отделению верой и правдой – и за страх, и за совесть, и за деньги.

– Зови, – распорядился Гуро, делая приглашающий жест, а когда Ефрем вступил в кабинет, завершая движение таким образом, "что палец его указал точное место, дальше которого заходить не следует.

Ефрем был приятен лицом, быстроглаз, улыбчив, с бровями вразлет и гладкими волосами, разделенными высоким пробором. Переломившись в пояснице, он положил на стол письмо. Вскрывая конверт, Гуро осведомился:

– Как он?

– Ночами свечи жжет, – ответствовал Ефрем. – А написанным печь топит, так что только клочки остаются.

– Что на клочках?

– Похоже на лирику. «Душа тоскует... в сердце умиленье... отрада взора и ума». Все в таком духе.

Гуро пробежал глазами письмо и положил перед собой.

– Влюбился, что ли? – спросил он.

– Так точно.

– Откуда знаешь?

– Давеча поздней ночью подпрапорщик Данилевский был у Гоголя, – стал обстоятельно рассказывать Ефрем. – Я так понял, прежде они закадычными друзьями были. Мой хозяин ему всю правду о настигшей его любви выложил. Его предмет воздыхания – фрейлина императрицы, некая Александра Росинант...

– Россет, быть может? – перебил Гуро.

– Совершенно верно, ваше сиятельство. Она самая. Россет. Гоголь ей уроки дает.

– Где?

– Вчера они у Жуковского дома занимались, – доложил Ефрем. – Эта самая фрейлина потребовала, чтобы Гоголь не знался с вами и... – не решившись закончить вслух, парень указал глазами на потолок.

«Почему они всегда смотрят вверх? – подумал Гуро. – Им следовало бы как раз опускать взгляд, это было бы ближе к истине. Глупцы, глупцы!»

– И что Гоголь? – спросил он. – Пообещал ей?

– Выходит, что да, – ответил Ефрем. – Ее условие таким было. Или я, или они, мол. Полагаю, что письмо как раз об этом, ваше сиятельство. Оно было мне вручено только недавно, потому что хозяин поздно встал после вчерашнего. Сам бледный, растрёпанный, а глаза сияют. «Новая жизнь у меня началась, Ефрем», – говорит.

«Будет ему новая жизнь, а как же!» – додумал про себя Гуро.

– Возвращайся к нему, Ефрем, – произнес он вслух. – Продолжай следить. Я тобой доволен. Редко говорю такое кому-нибудь, так что цени и старайся впредь лучше прежнего.

– Не подведу, ваше сиятельство, – воскликнул слуга в низком поклоне. – Что изволите передать моему хозяину?

Поразмыслив немного, Гуро решил:

– Ничего не передавай. Скажешь, вручил лично в руки, а господин письмо повертел, бросил на стол и продолжил чтение газеты. Передай это таким образом, чтобы Гоголь понял, что мне до его персоны никакого дела нет.

– Изобразим, – пообещал Ефрем. – Мне доводилось в московском театре играть, ваше сиятельство...

– Ступай, – сухо произнес Гуро и отвернулся.

Он терпеть не мог, когда подчиненные переступали черту дозволенного.

Приблизительно час спустя он уже входил в известный дом на набережной Фонтанки, подле которого стояла вереница экипажей с понурившимися извозчиками. Господа, приехавшие в этих экипажах, ожидали в приемной, выдержанной в пышном имперском стиле, чтобы заранее подавлять визитеров и вызывать у них чувство собственной незначительности и мелочности их дел. Их могли выдерживать здесь часами. Что до Гуро, то его без всяких проволочек проводили к особому входу в кабинет графа.

Хоть и считался он здесь своим, а все равно был уверен, что взят под наблюдение и визит его будет проходить под неусыпным надзором телохранителей, которые имеют приказ применять оружие по собственному усмотрению, без специального приказа Бенкендорфа, а только если решат, что жизни его угрожает опасность. Такой порядок был заведен после третьего по счету покушения на сиятельного князя. Много недоброжелателей появилось у графа, когда он возглавил Третье отделение Собственной Его Императорского Величества канцелярии. Государь был без Бенкендорфа как без рук и более всего боялся потерять своего верного помощника теперь, когда чувствовал шаткость своего трона. Свою незаменимость граф доказал во время подавления недавних холерных бунтов. Эпидемия очень удачно совпала с расцветом его влияния при дворе. Как однажды пошутил Бенкендорф: «Если бы этой холеры не было, то ее стоило бы придумать». Впрочем, насколько понимал Гуро, это была не вполне шутка.

Хозяин кабинета поднялся из кресла, чтобы встретить его рукопожатием и усадить в кресло. Можно было не сомневаться, что оно установлено таким образом, чтобы находящегося в нем человека было удобно держать под прицелом. Телохранители знали свою службу. Не знали они того, что через год или два их заменят другими, потому что они слышали и видели слишком много такого, что никогда не должно было стать достоянием гласности. Такое неведение, как и любое, облегчало им жизнь.

Мужчины столкнули свои взгляды, словно пытаясь прочитать мысли друг друга, хотя давно убедились в бесплодности таких затей. Считалось, что Бенкендорфу скоро сравняется полвека, и он выглядел примерно на этот возраст. Недавно он сбрил усы, оголив лицо, и оно приобрело ту значительность, которой мог желать любой видный государственный деятель. Щегольские бакенбарды отвлекали внимание от рваной проплешины на лбу графа. Стоячий воротник мундира заставлял его держать голову высоко, не позволяя обвисать щекам. Глаза его цвета балтийской воды выглядели очень проницательными. Во время допросов у Бенкендорфа слабые духом начинали оговаривать себя, потому что им мерещилось, что он и так все про них знает.

Слушая Гуро, он сидел за столом со спиной прямой, как спинка его кресла. Когда же доклад кончился, он позволил себе наклониться вперед, переплетя пальцы холеных рук с фиолетовыми, как у покойника, ногтями.

– Что вы собираетесь предпринять, Яков Петрович? – спросил он ровным тоном, не выражающим никаких эмоций.

Было видно, что у него уже есть готовое решение, и Гуру попытался его отгадать.

– Думаю надавить на фрейлину, – сказал он. – Сдается мне, она не по своему почину вскружила Гоголю голову.

– Наш неугомонный поэт имеет на нее влияние, – подтвердил Бенкендорф, сопровождая свои слова наклоном головы. – Его инициатива. И как вы намерены оказывать давление, сударь? Какие козыри используете?

– Припугну Россет потерей места при дворе, – решил Гуро. – Это должно сработать.

– Есть средство получше.

В очередной раз Гуро почувствовал себя мальчишкой, строящим планы в присутствии взрослого. Как ни стыдно признать, Бенкендорф намного превосходил его опытом, познаниями, умом и умением плести паутины интриг.

– Какое, Александр Христофорович? – спросил Гуро почтительно.

– Не так давно Александре Россет предложение сделали, – пояснил Бенкендорф. – Николай Михайлович Смирнов желает видеть ее своею женою, невзирая на рога, которыми он вместе с нею обзаведется. Уж больно нравится ему фрейлина. Он для нее завидный жених, какого упускать нельзя. Сыграйте на этом. Предупредите нашу прыткую мадемуазель, что если возникнет скандал по Поводу ее последних похождений, то Смирнов будет вынужден расторгнуть помолвку, чтобы не запятнать свое имя.

Вечером того же дня Гуро нашел Александру Россет на балу в северном крыле Зимнего дворца. Пока он пробирался к ней, многие придворные поспешили ему навстречу, чтобы засвидетельствовать свое почтение. Были и такие, которые, напротив, спешили укрыться в толпе, зная за собой провинности. Гуро пожимал руки первым и не обращал внимания на вторых. Его целью была мадемуазель Россет, и только она.

Он перехватил ее, когда она собиралась отправиться танцевать с красавцем-драгуном. Офицер звякнул шпорами и выпятил грудь, полагая, что может напугать этим незнакомца в штатском. Гуро посмотрел на него мертвым взглядом и перевел глаза на Россет, предлагая ей погасить конфликт, покуда тот не вспыхнул с полной силой. Она взяла кавалера за рукав, притянула к себе и что-то шепнула на ухо, после чего он словно бы сдулся и ретировался так поспешно, что многие смотрели ему вслед, сердясь на грубость, с которою их толкнули.

Александра Россет отдавала себе отчет, с кем имеет дело, и не стала возражать, когда Гуро предложил ей побеседовать подальше от посторонних глаз и ушей. Они уединились на крытой веранде, где подставляли разгоряченные лица ветру любители кадрилей и мазурок. Она накрыла голые плечи шалью, предложенной лакеем. Он пообещал быть кратким и сдержал слово. В конце его речи, составленной из дюжины самых простых предложений, Россет была вынуждена опереться рукою на балюстраду. Ее лицо выражало плохо скрываемый страх и рвущийся наружу гнев.

– Вы шантажист, сударь, – прошипела она. – Вам должно быть стыдно!

– Быть может, я и шантажист, – согласился Гуро невозмутимо, – зато никто не обвинит меня в блуде и разрушении супружеских уз. Поэтому вот вам мой совет: придержите свой острый язык, прекратите сверкать глазами и скажите мне, что вы все поняли.

Ноздри Россет раздулись и опали,

– Что я должна сделать? – отрывисто спросила она.

– Вот это деловой подход, – одобрил Гуро. – А -делать ничего особенно не надо. Просто отмените уроки с Гоголем и гоните его прочь, если станет упорствовать. А сами наслаждайтесь жизнью далее.

Поклонившись, он оставил Александру Россет одну. Кажется, она расплакалась. Он не обернулся, чтобы проверить. Это не имело ни малейшего значения.

Глава VII

Серое осеннее небо потухало. Это был тот час, когда учреждения заканчивали работу и весь чиновный народ, одуревший от скрипения перьев, выбирался на городские улицы: кто для того, чтобы отправиться в театр с супругою, кто – полюбоваться дамскими шляпками и башмачками (а заодно и тем, что находится между ними), кто спешит в трактир или лавку, заботясь в первую очередь о хлебе насущном, а иные направляются домой, к родственникам, к приятелям, за карточные столы, затянутые табачным дымом, к винным бутылкам и самоварам, к молоденьким любовницам и старым тетушкам, что все обещают, но никак не упомянут в своих завещаниях. Когда оказываешься в подобном вечернем столпотворении, то непременно услышишь обрывок анекдота про какую-нибудь кошку с обрубленным хвостом, заметишь развязавшийся шнурок и спадающую галошу, а при большом увлечении этими и другими сценками жизни зазеваешься как раз под окном, из которого выбросили всякую дрянь, и окончание прогулки проводишь в очищении верхнего платья от семечковой шелухи и рыбьих косточек.

Обыкновенно Гоголь в такие сумеречные часы любил остановиться где-нибудь в тени и следить за прохожими, запоминая разболтанную походку подвыпившего господина, пропаленную рогожу фонарщика, сочные выражения извозчиков. Но сегодня он просто брел куда глаза глядят и совершенно не понимал, где находится и что делать дальше. Предмет его тайных вздыханий Александра Осиповна Россет нанесла ему удар ножом прямо в сердце. Он был смертельно ранен, он умирал.

Явившись на занятия с нею, он застал там не ее саму, а носатую девицу, сунувшую ему записку из десяти строк. Там говорилось, что уроки его скучны и бесполезны, повести его надоели, а сам он не годится в преподаватели и позволяет себе слишком нескромные взгляды, чтобы порядочная женщина рисковала оставаться с ним наедине. Никак не называя ни Гоголя, ни себя и даже не подписав послание, Россет требовала, чтобы он оставил ее в покое и впредь никогда не искал встреч с нею, поскольку она его больше знать не знает и знать не желает. Вот и все. Конец.

Конец! Это слово постоянно вспыхивало в мозгу Гоголя, о чем бы он ни пытался думать. Все кончено. Нечего больше ждать, не к чему стремиться, незачем жить.

Душа его рвалась прочь из тела. С. погасшим взором, ничего не видя, не слыша, не чувствуя, брел он все дальше и дальше, понятия не имея, куда и когда свернет в следующий раз. На одном перекрестке он чуть не угодил под пролетку, на другом к нему привязался пьяный буян, но, не встретив ни отпора, ни страха, отправился искать новую жертву. Гоголь тотчас забыл о его существовании. Он попытался вспомнить, ел ли что-нибудь с утра, но не сумел. Домой он вернулся мокрый, бледный, с ввалившимися щеками и без шапки. Ефрем, принявший у него одежду, спросил, будет ли хозяин ужинать. Ничего не ответив, Гоголь заперся в своих комнатах и крикнул оттуда, чтобы его не беспокоили.

Половину ночи он просидел одетый на кровати, потом лег, затянув на постель грязные сапоги, однако не помнил, чтобы спал. Если бы кто-то увидел его поутру, когда он вновь принял сидячую позу, взявшись за голову, то решил бы, что имеет дело с помешанным, лунатиком или пьяницею, разрушившим себя водкой. Ефрем настойчиво звал его завтракать, он в ответ бросил сапогом в дверь, чтобы от него отвязались. Ему ничего не хотелось. Он не мог жить и не мог умереть. Это состояние было для него ужаснейшею из всех пыток.

За дверью послышались громкие голоса и возня. Гоголь встал и выглянул из комнаты. Выяснилось, что к нему явился Плетнев, а Ефрем, спавший прямо в маленькой прихожей, делает отчаянные попытки не пускать его дальше.

– Хозяин велел его не беспокоить, – твердил он, пятясь от напирающего визитера. – Что вам надобно, барин?

– Пошел прочь, болван! – говорил Плетнев. – Это не твоего ума дело!

– Входите, Петр Александрович, – пригласил Гоголь сипло. – Ефрем, прими пальто.

Заведя гостя к себе, он отворил окно, чтобы выгнать застоявшийся воздух, и извинился за беспорядок. Плетнев сел и без подготовки заговорил сразу про отказ Александры Осиповны. Гоголь заявил, что ничего не желает о ней слышать. Его губы прыгали.

– И все-таки выслушайте, голубчик, – настаивал Плетнев. – Это многое прояснит. Не по своей воле бедняжка оскорбила вас.

– Бедняжка? Откуда вам знать, что произошло?

– Вы, Николай Васильевич, бросили скомканную записку Россет себе под ноги. Слуга смекнул по вашему виду, что дело неладное, и сохранил записку для меня. И вот я здесь.

– С утешениями? – горько спросил Гоголь. – Я в них не нуждаюсь, сударь.

– С объяснениями, а не с утешениями, мой друг. Вы должны знать подоплеку случившегося. Известно ли вам, что позавчера вечером с Александрой Осиповной имел секретную беседу верный подручный Бенкендорфа.

– Вы про Гуро говорите?

– Про него самого, – подтвердил Плетнев. – Негодяй явился на бал, отвел мадемуазель Россет в сторону и наговорил ей такого, что она вернулась в залу как неживая и вскорости вынуждена была покинуть общество. И уже на следующий день злополучное письмо с отказом от ваших услуг. Улавливаете связь?

Гоголь в порыве бешенства дернул себя за концы волос.

– Ах, вот оно что! Да я этого мерзавца...

– Тс-с! – Плетнев предостерегающе приложил палец к губам. – В наши времена и стены имеют уши. Не бросайтесь угрозами, мой друг. Тем более теми, которые вы не в состоянии осуществить.

Глаза Гоголя зажглись мрачным огнем.

– Нет, я не безумец, чтобы вызывать его на дуэль или строить какие-либо еще несбыточные планы. Я знаю, как поступлю. Я сделаю то, что причинит ему максимальный вред.

– Говорите тише, Николай Васильевич! – снова предупредил Плетнев, опасливо косясь на дверь.

Гоголь приблизился и жарко заговорил ему в самое ухо:

– Отныне я посвящу всего себя Свету, Петр Александрович. Впредь никаких колебаний! Мое перо, мой язык, мой ум – все мои способности обращу я против темной силы. Это станет ударом в сердце для Якова Петровича, ха-ха! Ведь он так желал переманить меня в свой стан! Его ожидает неприятный сюрприз. И вот еще что...

– Что? – быстро спросил Плетнев, обрадованный таким неожиданным поворотом.

Гоголь отошел и сел на диван, проведя по лицу рукою, как будто снимая невидимую паутину.

– Передайте Александре Осиповне, что я благодарен ей, – заговорил он монотонно. – Полагал я, что стану учить ее, а урок преподнесла она мне. Памятный урок! Не доверяй женщинам! Не верь их сладким речам и взорам, не обольщайся надеждами. Потому они так часто опускают ресницы, чтобы мы, мужчины, не прочитали правды в их глазах. Ведь правда их – ложь. Но довольно! Меня они больше не обманут. Ни одна из них.

Поразмыслив, Плетнев решил не переубеждать Гоголя. Главное, что цель, к которой стремилось Братство, достигнута. Отныне Николай Васильевич на их стороне. Целиком и полностью. Окончательно. Бесповоротно.

Поговорив с Гоголем еще немного, он попрощался и покинул сие царство разбитых грез. Но недолго пустовала квартира. Не прошло и получаса после визита Плетнева, как явился новый гость. И кто бы вы думали? Ну конечно! Яков Петрович Гуро собственной персоной.

– Вы, верно, пришли посмеяться надо мной, милостивый государь, – проскрежетал Гоголь, обратив на него покрасневшие глаза, проглядывающие сквозь упавшие на лицо волосы. – Довольны? А теперь извольте покинуть меня и забыть дорогу в мой дом.

– Сколько патетики, сколько драматизма! – воскликнул Гуро, беззвучно хлопая в ладоши, для чего ему пришлось привесить трость на запястье одной руки. – Но я, право же, не понимаю, чем вызвано ваше озлобленное настроение. Чем я вам не угодил, голубчик?

– Я вам не голубчик! – отрезал Гоголь. – Отношения между нами закончены. Не желаю вас больше видеть и слышать.

– Это касается только меня? Или также относится к лицу, от имени которого я выступаю?

– Я не боюсь ни вас, ни графа Бенкендорфа, ясно вам? Так и передайте его сиятельству. За мной нет никаких преступлений, чтобы пугать меня жандармерией.

Гуро медленно покачал головой, как бы выражая печаль по поводу столь неразумного поведения визави. Он не сел и не оставил плащ на вешалке в прихожей, и с ног его натекло. Снятые перчатки торчали из карманов. На пальце сверкал рубин.

– Никто вас жандармерией и не пугает, Николай Васильевич, – произнес он. – Есть вещи куда более страшные в этом подлунном мире. Кому, как не вам, знать? Вы собственными глазами видели темные силы в действии.

– Вы и есть темная сила! – заявил Гоголь, выставив указательный палец.

– Увы, нет. – Гуро развел руками. – Однако я близко знаком с нею. И умею передавать просьбы, которые она исполняет.

– Довольно напускать тут мистического туману, сударь! Вы совершили подлый поступок, так не прикрывайтесь же мнимыми силами. Уходите и знайте, что с этого дня я всегда и во всем буду на противной вам стороне. Ничто не в силах изменить этого моего решения.

– Как знать, как знать, Николай Васильевич. Все может еще обернуться неожиданным образом, и броситесь вы тогда искать у меня защиты.

– От кого же? – осведомился Гоголь заносчиво.

Прежде чем ответить, Гуро кошачьим шагом приблизился к нему вплотную и погрозил пальцем с перстнем.

– Вы это сами узнаете. Очень скоро. Много ужасных вещей происходит в этом городе...

Он говорил тихо и размеренно, не переставая грозить пальцем, отчего красные искры мелькали у собеседника перед глазами. У Гоголя возникло странное чувство, что все это ему только снится, и он сделал усилие, чтобы очнуться, но не смог.

– Вот, к примеру, что я вычитал в утренней газете, – продолжал Гуро вкрадчиво. – Некий цирюльник N утверждает, что во время завтрака обнаружил в хлебе из булочной нос коллежского асессора Ковалева, которого он брил каждую среду и воскресенье. Вместо того, чтобы обратиться в полицию, цирюльник завернул нос в тряпицу и выбросил в воду на Исаакиевском мосту, где был пойман и препровожден в участок вместе с бритвою своею, на которой обнаружились следы свежей крови. Что касается самого Ковалева, то он бесследно исчез.

Голос не смолкал, делаясь все глуше, все дальше. Гоголь клюнул носом, встрепенулся и обнаружил себя сидящим на засаленном диване, разутым, в одном белье. Как и когда он задремал, он не помнил. О визите Гуро сохранились самые смутные воспоминания. Что-то тот толковал про нос напоследок, а к чему был этот нос? Какое отношение имел к делу? Непонятно.

– Ну и черт с ним! – решил Гоголь. – Ефрем, сапоги почисти! Я гулять иду.

Тщательно начал он собираться: умылся, причесал волосы, надел новый сюртук, набросил плащ с клетчатой подкладкой и спустился на улицу. Там он дохнул свежим воздухом и почувствовал легкое головокружение, как выздоравливающий, вышедший в первый раз после продолжительной болезни. Было странно видеть, что уже наступил вечер и фонарщики со стремянками зажигают повсюду огни. Сколько же времени провел у Гоголя Гуро? И сколько продолжался этот странный тяжелый сон?

Чтобы не встречаться со знакомыми, Гоголь выбирал пути малолюдные, редко хоженые. Все это были плохо освещенные улочки и переулки с серыми домами и черными провалами между ними. На дальней линии Васильевского острова огоньки светились столь тоскливо, что впору было их сравнить со свечками подле гроба.

Сойдя с каменного тротуара на деревянный, Гоголь едва не упал, провалившись ногой в дыру между прогнившими досками. Мимо пробежала кошка – одни только глаза ее мерцали, сама она сливалась с ночью. Внезапно Гоголь понял, что вот сейчас... сейчас произойдет нечто ужасное. Нет, не головорезы с ножами выскочат из подворотни, не забулдыги пристанут возле кабака. Все будет гораздо хуже.

Метнулся Гоголь к полосатой будке, чтобы разузнать у будочника кратчайшую дорогу на свою Офицерскую улицу, да только пусто было внутри и лишь пахло селедкой с луком. Гоголь посмотрел по сторонам, решая, куда податься. Ярко освещенное окно за ставнями привлекло его внимание. Неудержимо потянуло его заглянуть туда. Приблизившись к светящейся щели, он прильнул к ней глазом.

Всю обстановку пустой комнаты составлял голый деревянный стол, за которым сидела фигура в черном, очертания которой были не вполне человеческими. Кто же это был? Отчего кутался в накидку с головы до ног, находясь в комнате один? Зачем на стене висит странная картина, изображающая господина в шинели, с повязкой на месте носа? И откуда стало известно портрету о том, что его разглядывают снаружи? Но он знал, знал! Глаза его посмотрели сквозь щель и встретились с глазами Гоголя.

Вот и случился ужас, предчувствие которого тяготило душу! Сидящий за столом встал, отчего края накидки разошлись. Он был гол, но вместе с тем не имел лица и тела, а весь представлял собой что-то вроде огромной груши, туго обтянутой кожей. Это был нос – нос человеческого вида и роста! Каким образом и для чего он сошел с портрета, Гоголь раздумывать не стал, а обратился в бегство.

Никто его не преследовал, но бежал он так прытко, что очень скоро проскочил все дворы, пересек два моста и очутился напротив своего дома. Стуча зубами, поднялся Гоголь на третий этаж, ввалился в квартиру, заперся у себя и лег спать. Он понял, что заболевает. Всю ночь его лихорадило. Просыпаясь то в поту, то в ознобе, щупал он свой нос, боясь обнаружить на лице совершенно гладкое место. А то еще мерещился ему человек, сходящий с портрета на стене, хотя поутру, как и следовало ожидать, никакого портрета там не оказалось.

Наутро, радуясь, что он чувствует себя вполне нормально, Гоголь плотно позавтракал, пошутил немного с Ефремом и сел за письменный стол. Перо так и летало по бумаге, обещая нелегкую работу для переписчиков. Давно уж эта комната не помнила такого вдохновения!

Утомившись, Гоголь прилег отдохнуть, а после обеда, зажегши свечи, сел за стол, чтобы перечитать написанное. Впервые в жизни он сочинял от первого лица – ему понравился собственный слог. Описания дома и квартиры были сочны и живы, давая возможность увидеть все заново собственными глазами. А вот дальше начиналась какая-то чертовщина. Герой, обращающийся в письме к возлюбленной, непонятным образом перескочил на ее собачку Меджи и, объяснившись в любви ей, провозгласил себя королем Испании. Это был бред сумасшедшего!

Гоголь схватился за голову, словно заподозрив, что она вот-вот развалится пополам. Из глубины его сознания прозвучал голос Гуро, который объяснял, что есть вещи страшнее жандармерии. Да! Вот где крылась причина! Каким-то образом Гуро устроил так, что у Гоголя началась горячка. Мысль о том, что это будет продолжаться и сегодня, и завтра, и неизвестно сколько еще, ужасала, как ужасает бездна, разверзшаяся перед ногами.

– Ефрем! – крикнул Гоголь. – Кто пришел? Я слышу голоса.

– Да нет же, барин, – возразил Ефрем за дверью. – Нет никого.

– Как же нет, когда есть! Я не глухой. С кем ты там шепчешься?

– Ни с кем, барин. Один я.

В два прыжка Гоголь подскочил к двери, отпер ее и распахнул настежь. Ефрем отпрянул. Во тьме прихожей за его спиной тяжело ворочался кто-то грузный, в черной накидке. Гоголь захлопнул дверь, накинул крючок и убежал в спальню. Его трясло. Приступ начинался с новой силою.

– Ефрем! – закричал он. – Беги за лекарем! Пусть придет немедля. Плохо мне.

Своего голоса в конце фразы он уже не услышал. Сознание покинуло его.

Глава VIII

В комнате кто-то был. Этот кто-то передвигался очень тихо, чтобы не разбудить Гоголя, но выдавал себя сопением и поскрипыванием половиц.

Открыть глаза и посмотреть? Но что, если увиденное окажется невыносимым для разума и он, не в состоянии воспринять зрелище, просто померкнет – померкнет раз и навсегда? И не будет больше Гоголя, а останется вместо него жалкое подобие, не способное думать связно, говорить и видеть ясно, но погруженное вместо этого в мрачные глубины помутившегося сознания? Вот о чем предупреждал его Гуро во время последней встречи. Нечистая сила станет пугать его, покуда не доконает. Тогда, быть может, лучше не тянуть, а покончить с этим разом?

Не отрывая головы от диванной подушки, Гоголь разлепил веки. Прямо перед ним осторожно двигалась длинная шинель до полу. Ворот ее был поднят, а сама она была обращена к смотрящему спиной, потому невозможно было определить, живет ли она сама по себе, или в ней кто-то есть.

Почувствовав на себе взгляд, шинель оборотилась. Это был Ефрем.

– Ты зачем, дурак, вырядился так? – спросил Гоголь обмирающим голосом.

– Так холодно, барин, –/ отозвался слуга и в доказательство своих слов шмыгнул носом. – Вторые сутки пошли, как вы распорядились не топить.

Гоголь вспомнил, что действительно говорил что-то такое. Ему взбрело в -голову, что горячку можно победить холодом. Затея оказалась неудачной. Бред не прекратился, а квартира совсем остыла.

– Топи, пожалуй, – сказал Гоголь.

– Будет сделано! – обрадовался Ефрем. – Это я мигом!

– Постой!

– Слушаю, барин?

– Ты чего в моей комнате делаешь? Шпионить вздумал?

– Эх, барин! – в голосе слуги зазвенела обида. – Как можно? Я ж к вам со всем уважением...

– Тебя спрашивают, что ты тут забыл! А?

– Воду в графин долил, – проговорил Ефрем, разобидевшись пуще прежнего. – Вы ведь сколько ни пьете, а вас все жажда мучает. Укрывать вас опять же надо. Одеяло во сне сбрасываете, а потом дрожите. Эх, барин! – повторил он с упреком. – Нельзя вам без доктора. Зря вы его тогда прогнали. Не прикажете ли опять за ним сбегать?

– Не прикажу, – пробормотал Гоголь, бессильно откинувшись на подушках. – Мне уже лучше, я почти здоров. Давай-ка, братец, сооруди мне что-нибудь поесть. Я голоден. Что у нас на завтрак?

– Теперь, почитай, обед, – поправил Ефрем. – В буфете шаром покати. Прикажете обед из трактира принести?

– Неси. Быстрее только. Есть хочется. Деньги в комоде возьми. И не вздумай жульничать, проверю.

Отпустив слугу, Гоголь заставил себя подняться. Комната покружилась немного и остановилась. Слабость отступила. Гоголь сказал себе, что теперь он точно пошел на поправку, хотя знал, что это не так и с наступлением ночи все начнется сначала. Медицина тут была бессильна. Гоголь отказался от ее помощи, поскольку его попросту могли упечь в сумасшедший дом, да еще обрядить в смирительную рубашку. Не рассказывать же врачам, что тебя преследует то нос в человеческий рост, то оживший портрет, а то еще какая-нибудь дрянь. После этого привяжут к больничной койке и напичкают лекарствами до утраты памяти.

Умывшись и приведя себя в порядок, Гоголь подбросил поленьев в изразцовую печь и походил по квартире, не зная, чем себя занять. Все было постыло и стыло. Он заглянул во вчерашние свои писания, содрогнулся и бросил скомканные листы в огонь. Пересчитал деньги, присланные издателем, немного воспрял духом и расположился за обеденным столом. Тут как раз и Ефрем поспел с аппетитно пахнущими судками и свертками. Гоголь поел горячего супу с куриными потрохами, умял миску гречневой каши с мясом, запил все клюквенным киселем, куда макал коврижки, и почувствовал себя приятно отяжелевшим, и отупевшим. В таком состоянии видения не будут одолевать, подумал он, зевая, а вот ближе к ночи...

Подойдя к окну, он уперся лбом в холодное стекло и стал смотреть на улицу. Ему пришло в голову, что бред его вызван в числе прочего самою гнилою атмосферою Петербурга. Сейчас, когда он попытался объять умом весь город, ему стало понятно, что величественные дворцы, мосты и фонтаны – всего лишь ширма, красочные декорации, за которыми спрятана неприглядная изнанка, как в. театре, где, помимо ярко освещенной сцены, привлекающей взгляды, есть еще и закулисье, с его закутками, черными лестницами, ободранными стенами, вечно пьяными актерами, хламом, душными комнатушками, похожими на сундуки. Все темное, серое, бурое, запущенное, заплесневелое, населенное тараканами и мышами.

«В этом городе невозможно оставаться здоровым, – понял Гоголь. – Он выпивает все соки, отбирает силы, а взамен дает одни лишь миражи. Кто возьмется описать картины нищеты, порока, бесправия и безысходности, которые царят здесь? Не я, не я. Мне здесь не место. Зачем только приехал я сюда? Дать расцвести своему таланту? Но в этих каменных трущобах способны произрастать только ядовитые цветы. Петербург сведет меня с ума, доведет до беды. Город пьяниц, город душевнобольных, проституток и попрошаек, кривляющихся на улицах».

Вспомнил он и девочку-подростка, шепотом предложившую ему. «поразвлечься» за стакан водки для папеньки, и сбитую экипажем старуху, пролежавшую на булыжниках несколько часов прежде, чем ее увезли в больницу, и калек с Сенной площади, и разбитые в кровь рожи у кабаков. Душа затосковала в его груди так, что впору криком кричать. Бежать, бежать без оглядки!

В страшном волнении забегал Гоголь по комнате, не замечая, как цепляет ногами стулья. Он представил себя едущим степями и полями до краев горизонта, куда ни обернись. Пахнет полынью, цветами и разогретой землей. Но вот начинают встречаться одинокие хатки с колодцами и аистами на крышах, а потом возникнет и село Кибинцы, откуда до Миргорода всего-то двенадцать верст по прямой. Родился Гоголь в Великих Сорочинцах, куда тоже рукой подать, но самые светлые, самые теплые детские воспоминания его связаны все же с Кибинцами, где отец писал пьесы для местного театра и читал книги из казавшейся тогда огромной библиотеки.

Само село такое невинное, такое чистое, все состоящее из белых хат с подведенными по низу желтыми и голубыми полосами. Лес там редкий, насквозь прозрачный, а потому большая часть построек делается из глины с соломой, а дым из печных труб пахнет горелыми кизяками. Взбежишь на пригорок – и за полями подсолнухов, обративших свои головы на восток, виднеются макушки церквей и мельниц. То Миргород. Туда днем и ночью тянутся возы с кринками, кадками и мешками. Идут и пешие в запыленных свитках и пропотевших шапках, а сапоги несут за плечами, чтобы не стаптывать понапрасну, ведь наезженная колесами дорога мягче пуха.

Правда, нынче осень, так что дороги затянуты непролазной грязью. И на берегу Хорола не посидишь – там все сейчас продувается сырыми степными ветрами. Но как-то же народ пробирается на миргородскую ярмарку, а там чего только нет, глаза разбегаются! Рыба сушеная, рыба свежая, соль кусковая и меленая, картошка любых оттенков, вязанки бубликов, горы огурцов, распластанные шматы сала, птица, яйца, петухи на палочках, пироги и вареники с тысячами начинок. Хорошо пройтись по рядам, жуя пирожок, вздрагивая от базарных криков, прицениться, поторговаться как следует с мужиком в бараньей шапке или румяною бабою в черной свитке, а перед обратной дорогой опрокинуть чарку, закусить чем бог послал и, если не будет дождя, навестить- миргородское кладбище с замшелыми крестами, под которыми тлеют кости твоих предков.

Вот куда завели мысли Гоголя, и так он ими увлекся, что не услышал стука в дверь и был захвачен врасплох стремительно вошедшим Пушкиным.

– Что в темноте сидишь, как сыч? – громко спросил он. – Эй, как тебя? Ефим? Ефрем? Неси, Ефрем, свечи и стаканы помой как следует. И скатерть, скатерть смени! Живо!

Слуга, явившийся с ним, принялся ловко выкладывать из корзины всякие яства, а посреди стола водрузил три темные бутылки вина.

– Я гляжу, мой друг любезный, ты совсем плох, – констатировал Пушкин, когда они остались вдвоем. – С лица спал, глаза заплыли. – Он укоризненно покачал головой, разглядывая Гоголя. – Что за меланхолия такая? Стоит ли из-за юбок убиваться? Ими весь Петербург полон. Найдем тебе другие,

– Не нужны мне другие, – сказал Гоголь, вяло жуя что-то, подсунутое ему другом. – Я уехать решил. Не для меня столица.

– Зато мы для нее. Выпьем! За нас, мой друг. За Братство наше! За будущие свершения!

Они выцедили вино, заедая сладостями, наполняли стаканы еще и еще. На душе у Гоголя потеплело, мир больше не виделся таким мрачным. Однако же он отдавал себе отчет, что ночью страхи повторятся с новой силой; И, не в состоянии более сдерживаться, выложил товарищу все, что приключилось с ним после памятного визита Гуро.

– Как думаешь, Александр Сергеевич, – спросил он, закончив, – сколько продлится это проклятие? Я долго не выдержу. У меня ум за разум заходит от этих видений. Боюсь, доконают они меня.

– Н-да, – пробормотал Пушкин. – Не дай мне Бог сойти с ума, уж лучше посох да сума. Но ты рано сдался, Николай Васильевич. Не забывай, что ты не один. Братство за тобой. Горой стоит.

– Где оно, Братство? – горько воскликнул Гоголь. – Все про меня забыли.

– Врешь, дружище! Не оставим тебя. Ни в этой жизни, ни в иной.

– А что, есть какая-то жизнь иная?

Пушкин усмехнулся с чувством превосходства, которое человек просвещенный непременно испытывает, когда растолковывает несведущему то, что для одного является азами, а для второго звучит как откровение.

– Не сомневайся. Есть жизнь открытая, всем явленная, про которую Исторические очерки пишут и мемуары. А есть жизнь другая, скрытая, не каждому доступная. Вот ею-то мы с тобой и живем. Как у нас аукнется, так у них отзовется. Понял?

– Нет, – честно признался Гоголь.

– Вот и хорошо, что не понял, – рассудил Пушкин. – Не стоит тебе сейчас голову ломать об сложные материи. Достаточно, чтобы ты знал: Братство уже принимает меры. Дай срок, и колдовство Гуро будет развеяно. Правда, такие вещи не в один день делаются. Нужно тебе на время уехать, Николай Васильевич.

– Я и собираюсь, Александр Сергеевич. На родину подамся, в Миргород. Говорят, родные стены лечат.

– Мы для тебя другой путь определили.

– Какой же?

– Начну издалека, – заговорил Пушкин, разглядывая огонь свечи сквозь красное вино в стакане. – Должно быть, ты слыхал, что лет десять или одиннадцать назад меня в южную ссылку определили. Я по молодости лет на самодержца накинулся. «Тебя, твой трон я ненавижу, твою погибель, смерть детей с жестокой радостию вижу, самовластительный злодей!» Что-то в таком духе, сейчас точно уж не припомню. Аракчеев, конечно, взбеленился. «А заключить горлопана в Петропавловскую крепость или забрить в солдаты навечно! Да выпороть прилюдно, чтобы впредь неповадно было распускать язык и перо!» На розги и солдатские сапоги я не согласился. Я решил тогда в творения свои столько дерзости вкладывать, чтобы уж сразу в Сибирь. Жуковский, Вяземский, Чаадаев – все они на мою защиту поднялись. Привели меня к Карамзину, который в ту пору был советником государя. Я ему понравился, он пообещал замолвить слово, чтобы к эпиграммам моим отнеслись снисходительно, мол, что с юнца неразумного возьмешь. А под конец спрашивает Карамзин: обещаю ли я исправиться? Я подумал и говорю: «Обещаю». Все вздохнули с облегчением. И тут я брякнул: «На два года!» Супруга Карамзина, Катерина Андреевна, меня выручила. Засмеялась и молвила: «Как точен этот Пушкин! Хорошо хоть на два». Тут все покатились от смеха, и вместо каземата отправился я в Крым, а потом в Кишинев. Попал я туда стриженный наголо, в татарской тюбетейке, и вот тут-то началось главное, о чем я собираюсь тебе поведать, мой любезный друг...

Гоголь встрепенулся, прогоняя нахлынувшую сонливость. Он почувствовал, что сейчас услышит нечто важное, то, что окажет влияние на всю его дальнейшую жизнь.

– Я весь внимание, Александр Сергеевич, – поторопил он.

Однако Пушкин, будучи рассказчиком искушенным, к сути приступать не спешил, вначале поводил слушателя, как карася на крючке, завладевая его вниманием. Обмолвился о своих кишинёвских встречах с Пестелем, о слежке, которая за ним велась в Бессарабии, о своих романах с южными красавицами. И только когда Гоголь совсем уж истомился, забыв о вине и закусках, понизил голос, давая понять, что сейчас будет раскрыта невероятная тайна.

Попал он как-то в небольшой город Бендеры. Скучный городок, казалось бы, ничем не примечательный. Но это только при поверхностном взгляде. А на самом деле у Бендер имелся свой секрет. В городишке этом с момента присоединения его к Российской империи никто, кроме военных, не умирал.

– Совсем? – изумился Гоголь.

– Ну, почти что, – усмехнулся Пушкин улыбкой, которая не осветила его лицо, а как раз наоборот, затемнила, точно тень на него упала.

По его словам, год за годом в Бессарабию бежало множество крестьян, бунтовщиков и преступников из центральных губерний России. Полиция, конечно, пыталась ловить их, да только безуспешно. Исчезали они. Вот только что он был, беглый каторжник, а потом словно бы под землю провалился.

Помучив еще немного Гоголя неизвестностью, Пушкин выдал разгадку. Беглецов оттого не получалось изловить, что они брали себе имена умерших. Преставился какой-нибудь Иван Иванович Иванов, ан нет – живет себе в новом обличье. Смерть его не регистрировалась, в метриках он продолжал здравствовать как ни в чем не бывало. И так в десятках случав, в сотнях.

– Эти фокусы за деньги проделывались? – догадался Гоголь.

– Конечно, – подтвердил Пушкин. – Они и теперь продолжаются. Торговля мертвыми душами приняла поистине грандиозные масштабы. Необходимо выяснить, кто этим заправляет, и раскрыть заговор, чтобы оградить себя и близких, а заодно сослужить службу Братству.

– Какое же это имеет к нам отношение?

– Самое прямое, Николай Васильевич. Если мы найдем паука, сплетшего эту сеть, то Жуковский отправится с докладом прямо к государю, утерев тем самым нос Бенкендорфу... – Пушкин расхохотался и добавил озорно: – Тот самый сиятельный нос, под которым безнаказанно творится безобразие с мертвыми душами. Таким образом, мы ослабим положение противника, а свое собственное усилим. Ну и ты, мой друг, развеешься вдали от столицы, покуда мы темные чары развеем. Как? Нравится тебе мое предложение?

– Я поеду! – вскричал Гоголь и, не сумев усидеть на месте, в возбуждении забегал вокруг стола, топая ногами. – Опыт сыска у меня имеется, так что я выведу преступников на чистую воду.

– Мы тебе в сопровождающие верного человека дадим, – пообещал Пушкин. – Такого, которому сам черт не брат.

– Отлично! В компании веселее будет.

Пушкин взглянул и встал.

– В таком случае позволь мне откланяться. Подробности письмом вышлю. Начинай пока собираться. По рукам?

Но Гоголь не был бы Гоголем, если бы не использовал открывшуюся -возможность выторговать себе особую выгоду.

– Послушай, брат, – молвил он, беря ладонь Пушкина в свою, но не спеша ее отпускать. – Взамен ты должен пообещать мне одну вещь...

– Взамен? Но ведь ты сам искал, куда уехать!

– Я метил в Миргород, а ты меня шлешь в Бендеры, – хитро произнес Гоголь. – Совсем не одно и то же.

Пушкин засмеялся:

– Я вижу, ты выздоравливаешь, брат. Ладно. Говори мне свое условие.

– Сюжет, Александр Сергеевич. Позволь мне воспользоваться историей для написания книги.

– Что ж, будь по-твоему. Но у меня тоже будет условие, Николай Васильевич.

– Говори, – тряхнул волосами Гоголь.

– Это будет не проза, а поэзия! – ошарашил его Пушкин. – Коли согласен, то забирай себе мертвые души, шут с тобой.

Он встряхнул руку Гоголя и высвободил свою. Они стояли друг напротив друга, такие разные, что трудно было сыскать двух менее похожих людей.

– Значит, если я издам поэму «Мертвые души», то ты не будешь против, Александр Сергеевич? – уточнил Гоголь.

– Сказал же ведь, – нетерпеливо произнес Пушкин.

– Тогда это будет поэма.

– Бог в помощь!

Они распрощались, и Пушкин, недоверчиво усмехаясь, покинул квартиру. Он однажды ознакомился с поэтическими опытами младшего товарища и был убежден, что затея с поэмой с треском провалится. Плохо же он знал Гоголя!

Глава IX

Бенкендорф принял Гуро на ходу, по пути из Петербурга в Царское Село. Экипаж его был снабжен столь мягкими рессорами, что не ехал, а словно плыл, увлекаемый четверкой белых лошадей. Там было где не только с удобствами разместиться вдвоем, но даже и поспать, если бы выпала такая необходимость. Бенкендорф любил удобства и обставлял себя ими со всех сторон при любой возможности. При этом он выставлял себя окружающим человеком сугубо военным, привыкшим к походным условиям и заботящимся не о себе, а об Отчизне и государе. Такому умению казаться, а не быть можно было только позавидовать.

Бенкендорф ни разу не перебил Гуро во время подробного доклада. И только потом стал задавать вопросы, возникшие у него во время слушания.

– Слуга Гоголя человек надежный? Не ведет ли двойную игру?

– Слишком прост для этого. Но и не дурак, ваше сиятельство. Не извольте беспокоиться.

– Я обязан беспокоиться, – прозвучал резкий ответ. – Обо всем! Только моими стараниями и стоит держава! Врагов развелось, как мышей в доме, долго остававшемся без присмотра.

– Мы истребим их, – молвил Гуро.

Бенкендорф пропустил реплику мимо ушей, как ничего не значащую. Он терпеть не мог пустопорожней болтовни.

– Бендеры, – проговорил он задумчиво. – Отчего-то название это засело у меня в голове. Что-то с ним связано...

– Не Могу знать, ваше сиятельство.

– Я вспомню, – пообещал Бенкендорф, глядя в окно на скучный осенний пейзаж. – Есть такое правило: когда не можешь припомнить сразу, не тужься понапрасну, а отпусти мысль, пусть ускользнет. Потом все равно вернется. Сама.

– Я тоже так поступаю в подобных случаях, – сказал Гуро.

Бенкендорф опять не услышал. Ему было все равно, как поступает подчиненный. Значение имели лишь результаты. Пока человек их показывал, он был полезен графу и служил у него.

– Я хочу, чтобы вы самолично отправились туда, сударь, – сказал он.

– В Бендеры?

– Кажется, у вас появилась манера переспрашивать, сударь. Она мне не нравится.

– Простите, Александр Христофорович, – поспешил склонить голову Гуро. – Просто я подумал...

– Предоставьте это мне, сударь, – отчеканил Бенкендорф. Заметив, как напряглось и побелело лицо спутника, он понял, что его языком говорит скверное расположение духа, и смягчил тон. – Столь важное дело не может быть поручено кому попало. Вот почему, Яков Петрович, собирайтесь-ка вы в Бендеры.

– Прикажете следить за Гоголем? – кисло спросил Гуро.

При всем своем уме, в сравнении с Бенкендорфом он часто бывал глуп.

– В том числе и следить, – подтвердил граф. – Возможно, он выведет вас на верный след, сударь.

– След кого?

– Какой же вы непонятливый, Яков Петрович! – Бенкендорф досадливо скривился, качая редковолосой, искусно завитой головой. – Мертвые души! Они-то и интересуют меня в первую очередь.

Гуро открыл рот, чтобы опять переспросить, но понял, что это может оказаться непростительной ошибкой, и промолчал. Бенкендорф заметил это, и край его рта улыбчиво оттянулся.

– Надеюсь, в этом нет необходимости, но на всякий случай напомню вам, сударь. Экспедиция ваша, помимо прочего, назначена собирать сведения о злоупотреблениях высших и местных государственных чиновников, а также дворян, не состоящих на службе, но наносящих вред государству. Я правильно формулирую, Яков Петрович? Ничего не путаю?

– Нисколько, – выдавил из себя пристыженный Гуро. – Все правильно. Мертвые души! Они у меня из-за происков Братства совсем вылетели из головы. Это действительно важно.

– Более чем важно, – сказал Бенкендорф. – Тем более что я почти вспомнил одну фамилию, связанную с Бессарабией. Интуиция подсказывает мне, что в Бендерах орудует один мой старый знакомый. Во всяком случае, куда-то туда вели его следы.

– Теперь и я вспомнил! – воскликнул Гуро. – В Отделение поступали сведения, что туда ведут следы одного из тайных организаторов Польского восстания. Вы полагаете, он тоже живет под чужой фамилией?

– Почему бы и нет? Адам Кашмарек, так его тогда звали. Действовал с размахом и изобретательностью. Не удивлюсь, если он окажется причастным к истории с мертвыми душами.

Нахмурившись, Бенкендорф пробормотал:

– Польша, опять Польша... Всегда она! Что ж, поглядим, что у поляков получится на сей раз.

Недоброжелатели были уверены, что события в Польше погубят графа, не сумевшего предугадать и, тем более, предотвратить бунт, разгоревшийся по всей стране, как лесной пожар. Это действительно могло закончиться катастрофой. Да, могло. Но закончилось очередным триумфом России. И государя. И самого Александра Христофоровича Бенкендорфа.

Когда в Литовском армейском корпусе, наполовину составленном из поляков и литовцев, начались волнения и они были готовы перейти на сторону бунтовщиков, развернув польские знамена, агент Третьего отделения императорской канцелярии, носивший погоны младшего офицера, застрелил одного из зачинщиков на виду у всех, и решимость остальных поколебалась. Словно свора собак, лишившаяся вожака, поджали они хвосты, так что дезертировала лишь горстка предателей.

А Бенкендорф еще только разворачивался. Его люди были заранее расставлены повсюду: и в самой Польше, и в прилегающих к ней губерниях. Пока русская армия пересекала границы и переправлялась через Буг, секретные агенты подрывали восстание изнутри, дискредитируя предводителей, ссоря их, подкупая, запугивая и убивая из-за угла. Этими обычными мерами Бенкендорф не ограничился. Когда маршал Дибич разбил противника под Прагой и повел свою армию дальше, в столицу хлынула целая толпа провинциальных актеров, изображавших беженцев. На улицах и площадях, среди мирных жителей и военных, разносили они слухи о громадных войсках русских, преследующих восставших по пятам и готовых ворваться в город на их спинах. Жителей охватили ужас и паника. Понтонный мост на Висле просел в воду под тяжестью убегавших людей, городские власти разбежались. Еще одно усилие, и Прага была бы взята без боя, а потом и Варшава пала бы под натиском русской армии, и революция бы окончилась.

Но в этот решительный момент маршал Дибич неожиданно остановил наступательный порыв и выпустил из рук победу. Он прекратил наступление, когда было бы достаточно одного молниеносного удара, и позволил бунтовщикам собраться с силами и выстроить линию обороны вдоль Вислы. Бенкендорф отправил на место событий Гуро, который загнал по пути много лошадей, чтобы поспеть вовремя. Проведя дознание, тот выяснил, что Дибич остановился не по своей воле, а принял очень настоятельный совет... кого бы вы думали? О боги, сам великий князь Константин, родной брат государя, настоял, чтобы полководец прекратил войну, дабы избежать лишнего кровопролития. Лишнего! Как будто в результате преступной мягкотелости не сложили головы тысячи русских офицеров и солдат!

Бенкендорф доложил императору о поступке Константина и представил многочисленные доказательства его многочисленных связей с Польшей. Никакого приказа о наказании изменника не последовало. Государь поднял на графа свои потемневшие глаза и высказал предположение, что небеса очень скоро покарают Константина, наслав на него смертельную болезнь. Бенкендорф поклонился, выражая тем самым почтение перед столь глубокой проницательностью.

И действительно, несколько месяцев назад Константин Павлович прибыл в Витебск, где заразился холерой и, промучившись сутки, скончался в ужасной агонии. Бог был на стороне своего помазанника, русского царя. Ну и Бенкендорф делал, что мог. Благодаря ему не осталось в огромной империи ни одного уголка, где чувствовал бы себя спокойно государственный преступник.

Между тем холера, пришедшая откуда-то с востока, словно бы специально, чтобы отнять жизнь у брата Николая Первого, не унималась, а расползалась все дальше. Маршал Дибич, между прочим, тоже скончался от нее, не продолжив блестящую военную карьеру, как на то рассчитывал. Когда императору было об этом доложено, он посмотрел на Бенкендорфа и сказал, что не завидует его врагам. На что граф с присущей ему прямотой ответил: «У меня нет личных врагов, Ваше Величество. Только ваши».

Это по его совету император действовал столь решительно и быстро, когда холера добралась до Петербурга и породила здесь бунтарские настроения. Николай Первый, отвергнув уговоры покинуть столицу, остался на посту, чтобы бороться с напастью. По его приказу во всех кварталах были созданы госпитали и организовано бесплатное лечение и питание больных. Число их возрастало с каждым днем. Не пощадила болезнь и Бенкендорфа. Правда, он справился с нею своими методами, но предпочел об этом не распространяться, чтобы не вызвать ненужные толки.

Холера обломала об него зубы, а вот простых смертных косила направо и налево, не щадя ни солдат, ни мирных граждан, невзирая на их чины и сословия. Поскольку больше всего доставалось низам общества, с их скученностью и вечной неряшливостью, то именно они вскипели и начали все сильнее проявлять недовольство и непокорность, то нападая на иностранцев, якобы разбрасывающих некий «холерный порошок», то убивая несчастных, пришедших к Неве за водой, ибо в народе зрела уверенность, что воды реки отравлены неизвестными врагами.

Ослепленные страхом и ненавистью толпы заполнили Сенную площадь, останавливая экипажи, раздевая догола иностранцев и врачей, набрасываясь с палками и камнями на любого человека в мундире. Находившийся рядом госпиталь был взят приступом, больные сброшены с верхних этажей на мостовую, медицинских сестер насиловали до смерти. Чиновники и городовые разбегались и ходили переодетыми, не отваживаясь использовать свои полномочия. Царский двор в полном составе покинул Петербург. Генерал-губернатор собрал оставшихся городских начальников, и, посовещавшись, они решили направить на толпу штыки гвардейских батальонов и эскадронов под командованием графа Васильчикова. Во главе семеновцев он с барабанным боем двинулся на Сенную площадь и отдал приказ идти в атаку с криками «ура». Гвардейцы «ура» прокричали, однако бросаться в гущу обозленного народа не отважились.

Бенкендорф убедил императора вернуться в столицу, сел с ним в коляску и поехал на Сенную площадь успокаивать бунтовщиков. В народе его приняли за генерал-адъютанта Меншикова, но граф не стремился к огласке и славе. Он знал, что настоящие творцы истории всегда находятся в тени, уступая лавры другим. Правители не терпят возле себя популярных личностей. Им спокойнее держать рядом сановников, ненавидимых народом, которые, как они полагают, не могут претендовать на власть. Бенкендорф не рассеивал подобных заблуждений Его Величества.

Ни от кого не таясь, они приехали на площадь по большому проспекту. Там еще лежали трупы, и к коляске ринулась разгоряченная толпа. Бенкендорф встал и, картинно взмахнув шляпой, объявил бунтовщикам, что с ними намерен говорить сам государь. Одновременно с этим и он сам, и все его тайные соратники использовали всю свою гипнотическую силу на подавление воли толпы. Это сработало. Тысячи людей принялись валиться на колени, обнажая головы и ломая шапки. Император обратился к ним с довольно бессвязной речью, но слова не имели значения. Основное воздействие оказывали волны, направленные на Сенную площадь с четырех сторон света и посередине. Чернь плакала от умиления, ползала у конских ног и целовала колеса коляски. Протест закончился полным восторгом горожан. Император еще немного покрасовался перед ними и поехал мыться в многочисленных чанах.

После такого триумфа его доверие к Бенкендорфу стало полным. Он не стал возражать, когда граф предложил создать военный трибунал для выявления и казни всех подстрекателей холерных бунтов. Такой же трибунал уже вовсю работал в Варшаве, карая поляков, посмевших требовать отсоединения от Российской империи. К сожалению, большая часть верхушки сумела сбежать и скрыться. В их числе был и Адам Кашмарек, упомянутый Бенкендорфом. Гуро понимал, что если отыщет этого человека, то окажет графу неоценимую услугу... а значит, и себе самому тоже.

Когда экипаж прибыл в Царское Село, то форейтор, не давая передышки лошадям, погнал его обратно.

На этот раз Гуро ехал один и мог расслабиться, не напуская на себя глупый вид и не задавая идиотских вопросов. Он достаточно хорошо изучил графа, чтобы знать, как не любит тот любые проявления ума и самостоятельности. Беда всех сильных мира сего, в том числе, вероятно, и- самого Князя тьмы. Тот, вероятно, тоже предпочитал иметь рядом не мыслящих, но слепо подчиняющихся слуг. Интересно, как ведет себя в его присутствии Бенкендорф? Интересно бы увидеть его с покорной миной на физиономии и опущенной головой. Очень может быть, что однажды Гуро удостоится такой возможности. Чем черт не шутит. Да буквально всем.

Услышав нервный смешок позади себя, кучер сгорбился на козлах и непроизвольно подстегнул лошадей. Гуро устремил ему взгляд между лопаток. Полезно иногда немного потренироваться, чтобы не утратить навыков.

Кучер оглянулся через плечо. Гуро покачивался в коляске и смотрел стеклянным взглядом сквозь него. Через некоторое время кучер опять оглянулся, на физиономии его отражалась мучительная борьба. «Делай, что тебе велено!» – послал мысленный сигнал Гуро. Кучер отвернулся, занес кнут и огрел по спине форейтора, сидящего верхом на лошади впереди. Форейтор повернул голову, его глаза вылезли из орбит.

– Извините, вашеблагородь! – крикнул перепуганный кучер. – Сам не знаю, как получилось.

Он говорил чистую правду. То, как и почему у него получилось хлестнуть офицера, знал Гуро, который не собирался посвящать никого в свои маленькие секреты, так что по возвращении во дворец кучеру предстояло быть нещадно выпоротым, а если совсем уж не повезет, то и арестованным за покушение на честь мундира.

Гуро зевнул. Ему не было дела до огорчения и радостей так называемых простых людей. Они существо-1 вали на свете для того, чтобы ими можно было управлять и подчинять своей воле, использовать в своих интересах. Никакого иного предназначения у них не было и не могло быть, что бы там они о себе ни мнили.

Гуро опять зевнул и стал обдумывать, что взять с собой в Бессарабию.

Глава X

Читателю, несомненно, знакомо чувство, возникающее, когда удается избежать нависшей угрозы или оправиться после тяжелой болезни. Именно так почувствовал себя Гоголь, когда стало ясно, что скоро он уезжает. Было настоящим счастьем знать о скором расставании с Петербургом. Слишком страшным стал этот город после того, как темные силы разыгрались в нем.

Проснувшись, Гоголь с удовлетворением отметил, что кошмаров, мучивших его в последнее время, этой ночью было значительно меньше. Должно быть, Братство уже приступило к рассеиванию напущенной порчи. Или все дело было в настроении? Прислушавшись к себе, Гоголь подумал, что да, изменение его внутреннего состояния сказалось на восприятии внешнего мира. Хитрец Гуро правильно воспользовался моментом. Он применил свои чары против сломленного морально Гоголя, поэтому так преуспел в своем черном деле. Здорового, сильного, уверенного в себе человека подобными штучками не проймешь.

Но в любом случае Гоголь был рад отъезду. Отныне Петербург стал городом, где было разбито его сердце, где страдала и мучилась его душа. Здесь была похоронена его неразделенная любовь, и находиться здесь было все равно что оставаться в склепе с умершей. Он рвался на волю. Может быть, по возвращении столица уже не будет видеться ему в столь мрачных красках. Даже наверняка так оно и будет. Но сейчас прочь, прочь! И как можно скорее!

– Ефрем! – крикнул Гоголь. – Согрей воды. Я мыться буду. И побриться не мешает.

Приблизив к зеркалу выпяченный подбородок, Гоголь провел по нему пальцем. Ефрем топал по квартире, таская ведра и дрова. «Быстрей, быстрей», – поторапливал его Гоголь. Пожитки были уже почти собраны и требовали, чтобы их поскорее вынесли из дома, – и потасканный чемодан из крашеной кожи, и батюшкин саквояж, и небольшой ларец, где хранилось все самое ценное: документы, письменные принадлежности, Библия и стопка писем, заботливо перевязанных лентой. У Ефрема вещей было немного – все они помещались в мешке, а спешно нанятый кучер Спиридон держал свои пожитки в ящике под козлами. Это был здоровый малый с бородой, словно бы приклеенной к его молодой румяной физиономии. Он и Ефрем сошлись с первых же минут знакомства и были довольны обществом друг друга.

Отправив слугу внести плату за квартиру вперед на месяц, Гоголь велел Спиридону сносить вещи вниз и спустился сам, увидев прохаживавшегося подле коляски попутчика. Им был поручик кавалерии, присланный Братством. Если бы для портрета его было бы позволено изобразить лишь несколько основных деталей, то это были бы синие глаза, усы, эполеты и сабля, волочащаяся за ним в ножнах.

Здороваясь с Гоголем, он так сильно стиснул вялую ладонь Гоголя, что тот охнул.

– Прошу простить, Николай Васильевич, – прогудел он. – Привычка общаться с людьми военными.

В его дыхании ощущались запахи вина и жареной печенки с луком.

– Ничего, – сказал Гоголь. – У меня тоже много знакомых из военной среды. Скажите, поручик, вы так с саблей в бричке и поедете?

– Предпочел бы ехать верхом. Но меня предупредили, что мне придется соблюдать инкогнито. Так что да, сударь. В бричке поеду. Отныне я ваш секретарь, Алексей Иванович Багрицкий. – Он подмигнул. – Прошу любить и жаловать.

Про саблю он не услышал или же не понял сути вопроса. Гоголь испытывающе посмотрел на будущего спутника: не притворяется ли? Не выставляет себя глупее, чем является на самом деле? Но нет, небесные глаза глядели ясно и бесхитростно, а яркие губы под усами сохраняли серьезное выражение.

– Секретари не путешествуют с саблями и в мундирах, – заметил Гоголь. – И шевелюра ваша, сударь, э-э...

Не подобрав точного определения, он пошевелил пальцами в воздухе.

Багрицкий отступил на шаг, выпятил грудь и посмотрел на Гоголя, как петух, примеряющийся клювом к червяку.

– Что вам до моей шевелюры, сударь? – осведомился он задиристо. – Чем она вас не устраивает?

– Пышна больно, – ответил Гоголь осторожно. – Люди мирного склада так не ходят. Своим видом вы нас компрометируете.

– Ком... про... Гм! Этого нельзя. Извольте, Николай Васильевич. Оружие и мундир я спрячу в дорожный сундук, а сам переоденусь в штатское. Но это... – он обвел рукой лицо, показывая на взбитый хохол, бакенбарды и усы, – это изменению не подлежит. Сейчас я в отпуске по ранению, но потом снова в строй. Что скажут боевые товарищи, увидев меня преображенным? Хотите сделать из меня посмешище?

– Ни в коем случае, Алексей Иванович! – пылко воскликнул Гоголь. – Смены одежды будет вполне достаточно.

– Я тоже так думаю, – согласился Багрицкий.

Качнув бричку и критически послушав скрип пружин, он осведомился, как далеко им ехать. Узнав, что до Бендер две тысячи верст, он подергал себя за ус и признался, что никогда еще не путешествовал в колесном экипаже так долго. По его словам, верхом его эскадрон легко покрывал по двести верст в день даже зимой.

– А как на этом тарантасе? – поинтересовался он у Спиридона, почтительно наблюдавшего за господами издали.

– За две недели долетим, – пообещал тот. – Если не приключится чего.

– Что же, братец, может приключиться?

– Дорога, – ответил кучер, пожимая плечами.

Поездки на дальние расстояния приучили его к философическому состоянию ума. Для него это был привычный, но все же тяжелый труд, часто связанный с рисками и неожиданностями. В отличие от господ, которым полагалось катиться в кузове, грызя за стеклом куриные ноги и балуясь винишком, Спиридону предстояло торчать под осенними дождями на козлах, в промокшем тулупчике и с простуженным носом. Кони требовали постоянного ухода и внимания. Один пристяжной вечно забирал влево, сбивая коренного с шага, а у правого пристяжного имелась скверная привычка артачиться при виде встречного экипажа. За всей тройкой нужен был глаз да глаз, да и других превратностей судьбы в пути хватало: то колдобина, то ухаб, а то и что похуже, к примеру непролазная грязь или поломка колеса. Две недели могли вполне обернуться тремя, а там, глядишь, и снегами накроет. Одним словом, Спиридон не был приучен заглядывать вперед дальше чем, скажем, верст так на двадцать.

– Что ж, не будем терять времени! – вскричал Багрицкий, для которого две недели, проведенные в тесном тарантасе со штатским, представлялись невыносимо долгим сроком. – По коням!

Спиридон вскарабкался на козлы. Ефрем сунулся было в бричку, но был отправлен к кучеру, чтобы не создавать знатным пассажирам тесноту и прочие неудобства. Кони налегли на постромки, и колеса звонко запрыгали по камням. Некоторое время за бричкой бежали мальчишки, но на углу отстали, и Гоголь почувствовал, что путешествие и впрямь началось. Его и Багрицкого изрядно растрясло, пока не выехали за полосатый шлагбаум, где бричка покатилась гладко и почти бесшумно. И потянулись за окнами верстовые столбы и серые деревни, обозы и пешие странники в лаптях, и городишки с деревянными лавчонками, и постоялые дворы, и станционные смотрители в криво сидящих фуражках, и дымы, и лужи, и черные пашни, и желтые нивы, и ели с верхушками до облаков, и чахлые кустики, едва проглядывающие из вереска, – далеко не все то, из чего состоит Русь, но уж точно то, без чего ее бы не было.

Заклюешь носом, задремлешь, и тут подбросит, глянешь в окно, а там опять поля бескрайние, и леса темные, и редко-редко когда увидишь живую душу: попика ли в подоткнутой рясе, солдатика ли, бредущего неизвестно куда и зачем, мальца с коровой, понурую бабу, перевязанную крест-накрест. А то все больше галки да вороны вьются черными мухами, а больше никого – ни людей, ни собак. И чудится в монотонном скулеже колес какая-то знакомая до боли песня без начала, без конца, может, даже без слов, а если со словами, то и бог с ними, потому что главное в этой песне – мотив, протяжный, щемящий, берущий за душу, как одинокий огонек, проступивший в сумерках. Смотришь на эту случайную искорку, проплывающую мимо, и восторг берет от ощущения бескрайней дали, но и ужасаешься ей тоже, потому что не укладывается в голове, как может быть столько свободного простора, не принадлежащего никому.

– Вот мы едем, – сказал однажды Гоголь спутнику, – и гляжу я по сторонам и понимаю, что не объять Русь ни глазами, ни умом, а только душою, но как выразить на бумаге то, что она чувствует?

– А ты не выражай, Николай Васильевич, – посоветовал Багрицкий по-свойски, ибо за дни, проведенные нос к носу, у них установилось нечто вроде дружеских отношений. – Красками лучше рисуй – оно доходчивей будет. У иных бесподобно получается. Так пруд или дерево изобразят, что не отличишь от настоящего.

– Не о том, не о том говоришь, Алексей Иванович, – поморщился Гоголь. – Я о просторе толкую, о невозможности его описать.

– Чем больше картина, тем больше простора вместится. Ты, брат, попробуй когда-нибудь. У тебя должно получиться.

Что тут ответишь? Спрятал Гоголь нос в воротник и притворился, что уснул.

По пути встретилось им несколько больших городов: проехали Москву, проехали Калугу, проехали Киев. Всякий город начинался с- дымящих фабрик и закопченных домишек, а чем ближе к центру, тем больше высоченных каменных домов, вывесок, статуй и колоколен. Многолюдно становилось так, что колеса экипажей втулками цеплялись, однако промелькнет столпотворение – и опять плывут вокруг брички холмистые равнины с многоцветными осенними лесами.

По счастью, дни стояли солнечные, прохладный воздух был чист и прозрачен, за бричкой курилась сухая пыль. Счет дням был утерян; иногда, пробудившись вжавшимся в угол, с затекшею шеей, Гоголь выглядывал из кузова и не мог понять, восходящую луну он видит или заходящее солнце. Кошмары, преследовавшие его в Петербурге, поблекли и вспоминались так смутно, будто все это происходило с кем-то другим.

Багрицкий научил его играть в вист и тут же обыграл на пять рублей, после чего Гоголь брать карты в руки наотрез отказался.

– Помилуй, разве есть на свете забава лучше карт? – удивился поручик.

– Есть, Алексей Иванович. Вот книги, к примеру.

– Так ты же читать не можешь, приятель. Трясет. Видел я, как ты носом по строчкам водишь.

– Кое-что все же удается прочесть. И, скажу тебе, это такое счастье, что на свете существуют книги.

– Да? – спросил Багрицкий с несколько кислым видом.

– Конечно! – заверил его Гоголь с жаром. – Вот представь, друг, разве мог бы ты надеяться запросто побеседовать с Вальтером Скоттом, с Гёте или Шиллером? Но вот берешь в руки книгу, и пожалуйте: гений говорит с тобой, как с равным.

– Я во время польской кампании однажды самого фельдмаршала Паскевича видел, близко как вот тебя. Ну, по правде сказать, он подальше находился, однако все-таки я на него посмотрел и глазами с ним встретился.

– И что?

– А то! Тебе, человеку штатскому, не понять.

Чем дальше на юг мчалась тройка, тем теплее и солнечнее становились дни, так что Спиридон сбрасывал тулуп, и тогда мокрая спина его дымилась. Однажды он неизвестно когда и как умудрился напиться, загнал бричку в придорожную канаву, а сам, повозившись с ней, уснул. Багрицкий дал ему проспаться пару часов, а потом облил водой и так сильно поколотил, что губы и нос возницы увеличились в размерах раза в полтора. Спиридон – удивительное дело – за взбучку поручика не возненавидел, а зауважал необыкновенно и, когда выпадала возможность, глядел на него преданными глазами. Он все еще был опухшим, когда верстовой столб сообщил путникам, что до цели их поездки осталось полторы сотни верст.

– Ну наконец-то! - радовался Багрицкий, прогуливаясь с Гоголем по обочине, чтобы размять ноги. – Дорога мне порядком наскучила, просто в печенках сидит. Тебе не показалось, дружище, что все станционные смотрители и кузнецы на одно лицо и при этом отпетые мошенники и подлецы? Я сам себе удивляюсь, что до сих пор не зарубил ни одного.

– Забудь о сабле, Алексей Иванович, – быстро произнес Гоголь. – Ты мой секретарь, человек мирный и добродушный.

– А вот я уверен, что без сабли и пистолета здесь не обойдется, – сказал Багрицкий. – Бессарабия! Только вслушайся в это название. Самое место для бесов и бесовщины. Неслучайно именно тут мертвые души водятся, а не где-нибудь еще.

У Гоголя похолодела спина, как будто сквозняком потянуло. Но не от слов поручика, а от его взгляда, сделавшегося вдруг острым и настороженным. Гоголь повернул голову, чтобы посмотреть, куда глядит Багрицкий.

По пустынной дороге со стороны Бендер приближалась крытая повозка, запряженная парой гнедых. Кучер сидел в низко надвинутой шапке. Из окна торчал и выдвигался все дальше длинный предмет, поблескивающий в солнечных лучах.

– Ложись! – скомандовал Багрицкий.

– Что? – не понял Гоголь.

Вместо того чтобы пуститься в объяснения, товарищ дернул его за накидку, повалил на землю и упал рядом.

– Спиридон! Ефрем! За кузов! – прокричал он.

Его голос утонул в грохоте копыт и вращающихся колес. Из облака пыли, окутывающего повозку, хлестнул выстрел, и Гоголь, вскинувший голову, успел заметить двухствольное ружье, убирающееся внутрь.

Багрицкий уже бежал к бричке, чтобы выскочить оттуда с пистолетом, из которого, впрочем, стрелять было поздно – слишком быстро удалялась повозка, увлекаемая гнедыми.

– Догоним! – крикнул Багрицкий. – Спиридон, бери вожжи! Все по местам!

Но, пока расселись, пока тронулись, неизвестных и след простыл. Только облачко пыли вилось, тая над по-летнему зеленым полем. Гоголь упросил поручика прекратить погоню, мотивируя это тем, что их могут заманивать в засаду.

– Такое возможно, – был вынужден признать Багрицкий, – и тогда у нас будет слишком мало огневой мощи против превосходящих сил противника.

Он высунулся в окно:

– Поворачивай, Спиридон! Поехали обратно.

Разворот на узкой дороге занял не менее получаса. Стебли на поле стояли так густо и были такими прочными, что бричка застряла в них, да и кони не желали трогаться с места, хватая зубами початки с волосяными кистями. Багрицкий объяснил, что растения эти зовутся кукурузой, Молдаване ее варят, парят, пекут, сушат и едят в любом виде, заменяя ею хлеб и каши.

– А нас, значит, свинцовой кашей встретили, – констатировал он, просунув палец в дыру в борту брички. – Картечью ударили, и сразу из двух стволов. Разлет приличный получился. Кузов во многих местах пробило. Не залегли бы, нам бы головы посносило.

– Чем же теперь латать-то? – озаботился Спиридон.

– Бричка что, она и дырявая поездит еще, – рассудил Ефрем. – А вот мы – навряд ли.

Господа на слуг не смотрели, на то они и слуги.

– С какой целью на нас покушались? – гадал Гоголь. – И почему не попали вблизи?

– Стрелявший нас не заметил, – пояснил Багрицкий. – Решил, мы в карете сидим, вот и пальнул с налета. Лошадей чудом не зацепило.

– И нас, – вставил Ефрем.

На него опять не обратили внимания.

– Я тебе жизнью обязан, Алексей! – расчувствовался Гоголь, обнявши друга за плечи.

– Пустяки! – отмахнулся поручик. – Таких должников у меня пруд пруди. Обычное дело.

– Не обычное, Алексей. Никак не возьму в толк, почему в нас стреляли. Разбойники, что ли?

– Разбойники бы остановились, пожалуй, – сказал сделавшийся серьезным Багрицкий. Тут заговор, Николай. Нас нарочно встречали, чтобы убить.

– Но зачем? – вскричал Гоголь, потрясенный до глубины души.

– Чтобы не доехали.

– Откуда же недоброжелателям стало известно о нашем приближении?

– Говорю же тебе, Бессарабия здесь. – Багрицкий пожал плечами. – Бесовщина. Привыкай, брат.

Гоголь только поежился.

Глава XI

Последний день пути был омрачен тучами, затянувшими небо. Спиридон натянул тулуп, кони пошли быстрее, словно стремились найти укрытие от непогоды. Гоголь и Багрицкий убивали время в разговорах. Обсудив вчерашнее нападение со всех сторон, они пришли к выводу, что стрелять мог какой-нибудь местный помещик, одуревший от скуки и пьянства. Обдуманное покушение казалось все менее вероятным. Откуда злоумышленники могли узнать о приближении путешественников так рано? Они не помнили, чтобы их хоть раз обгонял по дороге гонец на взмыленном коне. А если и так, то как стрелок определил нужную бричку, да еще в момент остановки?

Согласившись со всеми этими доводами, Багрицкий поднял бровь и заявил:

– Но бесовщину я бы тоже не стал со счетов сбрасывать.

– У названия Бессарабии совсем другой источник происхождения, – сказал Гоголь.

– Откуда ты знаешь?

– Я ведь не только литератор, но и историк тоже, брат. В институте преподаю, к архивам допущен.

– И что тебе про Бессарабию известно? – заинтересовался Багрицкий.

– Тут когда-то румынская династия правила, – стал объяснять Гоголь. – Они-то и прозывались Бесарабами, а вовсе не бесами.

– Одно другого не исключает, Николай. И что там дальше?

– А дальше румыны с турками сцепились, и пошла катавасия. Кого сюда с тех пор только не заносило! Молдаване, болгары, украинцы, ногайцы... А в двенадцатом году мы Турцию обратно подвинули и весь край под себя взяли.

– Это правильно, – кивнул Багрицкий. – Нечего благодатным землям пустовать. А турки пусть у себя сидят. А то понастроили тут крепостей, понимаешь. Не дома! Скажи, брат, молдаване православные?

– Православные, Алексей, – подтвердил Гоголь.

– Тогда, значит, наши люди.

– Государь уравнял здешнюю знать с русским дворянством.

– А вот это он зря! – покачал головой Багрицкий. – Я, конечно, не имею права осуждать действия государя, но спроси он моего мнения, я бы ему сказал: «Не спешите, Ваше Величество, не спешите! Они хоть и православные, но все же инородцы, а с ними нужно ухо востро держать». Я гляжу, и одеваются они как-то диковинно, не по-нашему.

Гоголь промолчал, зная, что переубеждать поручика – занятие неблагодарное. Тот всегда стоял на своем и не понимал многих вещей. Россия правила народами рукою стальною, но облаченною в бархатную перчатку. Не отпускала далеко, однако же и не слишком стискивала за горло. Именно поэтому ее политика была успешной, в отличие от государств, пускавшихся в неприкрытые завоевания. Отсюда и происходили российские просторы, которым не было ни конца ни краю. Куда бы ни приходили русские, они приближали к себе местных людей и делали их своими. Как малороссу, Гоголю было это известно лучше, чем кому бы то ни было. С другой стороны, если порыться в родословной Багрицкого, то там наверняка каких только кровей не намешано. А ведь считает себя русским!

Раскатистый удар грома заставил Гоголя встрепенуться и выглянуть в окно. Багрицкий проделал то же самое со своей стороны, и оба одновременно воскликнули: «Ого!» Небо было уже не серым, а совершенно черным, и в дорожную пыль срывались первые капли дождя. Следующий громовый удар прозвучал гораздо ближе и громче, после чего, словно повинуясь сигналу, дождь хлынул как из ведра. Брызги хлестали в окна, так что их пришлось закрыть, и в кузове сразу сделалось темно и душно. Из-за барабанных дробей по крыше приходилось разговаривать в полный голос.

Промокший до нитки Ефрем заглянул в кузов и плачущим голосом попросил позволения укрыться от дождя. Его пустили. Спиридон мужественно оставался на козлах, гоня бричку сквозь водяную мглу. Дерюга, наброшенная им на голову, развевалась на ветру. Кнут беспрестанно гулял по блестящим лошадиным спинам, но те не могли бежать быстрее, поскольку дорожная пыль замесилась в липкое тесто и колеса увязали, покрывшись слоем грязи в ладонь толщиной. Дорога все более напоминала бурую реку, а обочины были непригодны для езды, ибо глинистая почва была скользка и ненадежна.

Какова же была радость путников, когда умаявшаяся тройка вытянула их на холм, откуда они скатились прямиком к придорожному трактиру со ставнями, разрисованными цветами в кувшинах, похожими на поросят, держащих во рту помидоры. Предоставив Спиридону и Ефрему заниматься лошадьми и вещами, Гоголь с Багрицким укрылись под навесом на фигурных столбах, отряхнулись и вошли внутрь. Теплом и запахом щей обдало их с головы до ног. Сидевшие за столами посмотрели на них, но, натолкнувшись на взгляд Багрицкого, уткнулись в свои тарелки и стаканы.

Местами глиняные стены трактира облупились, обнажив гнилую дранку. Под потолком возились воробьи, роняя на пол всякую дрянь. Нечищеный самовар ничего не отражал своими мятыми боками, а зеркало пестрело черными щербинами. Место было неприглядное, но о том, чтобы ехать дальше сегодня, не могло быть и речи: нужно было подождать, пока дороги протряхнут.

Трактирщик в красной сатиновой рубахе и жилетке выскочил гостям навстречу и спросил, чего им угодно. Багрицкий ответил, что им угодно поесть и поспать.

– Да так, чтобы еда и постели без тараканов и клопов были! – прибавил он, грозно изогнув бровь.

Трактирщик пообещал проследить, только, видно, плохо представлял себе, как станет это делать, потому что в голосе его не было уверенности. Прибывшие сели за свободный стол, отполированный до блеска чужими локтями. Пока они шли туда, посуда в буфете звякала, а кошка прекратила вылизывать себя и застыла с задранной задней лапой, тараща на них желтые глаза.

Подбежала девка, разложила перед гостями вилки и ложки, прибавила к ним один нож на двоих, солонку и перечницу, из которых ничего не хотело сыпаться.

– Хрен принеси, – распорядился Гоголь и прибавил, обращаясь к спутнику, – в дорожных трактирах совершенно невозможно есть без хрена.

Девка вспыхнула и улизнула. Вместо нее явился трактирный слуга, как две капли похожий на трактирщика и даже в одинаковой с ним кумачовой рубахе, но без бороды. Он предложил заказать кушанья по своему вкусу, а пока те будут готовиться – подняться наверх и осмотреть нумера. Товарищи, посовещавшись, решили, что поедят стерляжьей ухи, жареную утку и еще всякого разного, а комнату возьмут одну на двоих, при условии что обоим слугам найдут какой-нибудь закуток, где можно будет преклонить голову. Отдав распоряжения, парень отвел их на второй этаж, где показал им покои из одной комнаты, разделенной комодом на две половины. Расхаживая по комнате и расписывая ее достоинства, он усиленно топал ногами, чтобы распугать не успевших спрятаться мышей. Товарищи, сложившись, заплатили ему два рубля, велели принести кушанья наверх, а сами занялись умыванием и прочими делами, накопившимися за время путешествия. Спиридону и Ефрему был выдан полтинник на двоих со строгим наказом не напиваться. Они пообещали с какой-то подозрительной готовностью, но на них махнули рукой.

Покончив с делами, Гоголь сел писать письма, а Багрицкий улегся на свою койку, забросил руки за голову и принялся глубокомысленно изучать настенный коврик с фигурами трех лебедей на пруду.

– Корнет Юрасов вывез из Варшавы целый гобелен с русалками, – молвил он. – Вот где искусство! Такое изящество линий! Лебеди что. Ты попробуй русалку изобразить правдоподобно.

Перо Гоголя царапнуло бумагу и оставило кляксу.

– Что так долго обед не несут? – пробормотал он.

– Пойти поторопить их, что ли? – спросил сам себя Багрицкий. – Можно подумать, они там рыбалку с охотой затеяли, чтобы нас накормить!

Разумеется, и стерлядь, и утка, а также сосиски с горошком, соленые огурцы, и пирожки, и капуста, и все прочее было запасено загодя и ждало своего часа. Но, когда половой, навесивши на руку полотенце, готовился доставить тяжело груженный поднос наверх, Ефрем остановил его и, повелительно указав на стол, за которым расположился со Спиридоном, распорядился:

– Поставь сюда. Я сам снесу. Господа чужие рожи видеть не желают.

Половой, рассчитывавший получить гривенник за услуги, заартачился. Тогда в спор вмешался Спиридон, сказавший:

– А ты нам водки неси. Быстрее, любезный. Душа горит.

Движение, которым он рванул себя за ворот, получилось столь красноречивым, что парень решил не испытывать судьбу. Пока он возился возле буфета, Ефрем ловко сгрузил в свою миску немалую часть кушаний, предназначенных для господ. Он и кучер сговорились сделать это, когда поняли, что с выданным им полтинником не разгуляешься. Хватало только на скромный ужин или штоф водки. Очутившись в роли буриданова осла, они проявили себя куда более смышлеными созданиями.

– Кто понесет? – спросил Спиридон, неотрывно наблюдая за тем, как разливается водка по чайным стаканам.

– Монету бросим, – сказал Ефрем. – Но сперва согреться надо, чтобы простуду отогнать.

– Запах учуют, – предупредил кучер и, следуя примеру товарища, взял в руку стакан и отставил локоть.

– А мы закусим. Зря, что ли, старались?

Крякнули одновременно. Так же одновременно понюхали ломти круто посоленного хлеба, а потом, не сговариваясь, сунули в рот по сосиске. Пока жевали, энергично ворочая челюстями, молчали. Потом Ефрем вытер пальцы о штаны и достал монету, приготовившись подбросить ее вверх.

– Погоди, – буркнул Спиридон, – капусты съедим. Слышишь, как пахнет? Враз водочный дух перешибет.

Они съели капусты, но после этого подкинуть монету не получилось. Она покатилась по столу и провалилась сквозь щель. Полезший ее доставать Ефрем ткнулся носом в пол. Спиридон хотел пошутить, что, мол, приятель окосел от одного стакана, но не сумел вымолвить ни слова. Язык распух так, что едва умещался во рту и совсем разучился говорить.

К столу подошел половой, что-то сердито сказал и хотел поднять поднос. Спиридон, твердо помнивший, что у них был другой уговор, не позволил. Он схватил поднос со своего края и потянул. Парень не уступил. Все, что находилось на подносе, вывалилось на стол, на лавку и на пол. Спиридон понимал, что случилось непоправимое, но это его не испугало. Ему было все равно. Ужасная тоска охватила его, как когда кто-то близкий умер, а ты еще совсем ребенок и не знаешь, как помочь горю, как унять его и вообще жить дальше. Дышать стало нечем. Он напрягся, как если бы хотел, чтобы его вырвало, но вместо этого изо рта у него потекла обильная слюна.

Он увидел Багрицкого, спускающегося по лестнице, и попытался свалить вину на Ефрема, указывая на него пальцем. Это было последнее, что он сделал в своей жизни. После этого тело кучера перестало удерживаться в сидячем положении и, накренившись, провалилось в страшную темноту.

Багрицкий повернул голову, услышав удар, и с ошеломлением понял, что шум произвел упавший и ударившийся затылком кучер. Из-под стола торчали ноги второго слуги, которого поручик узнал по полосатым штанам и грязным сапогам. Первой мыслью было, что мерзавцы успели напиться до поросячьего визга, но бутылка была опорожнена всего на треть, а изо ртов обоих валила кровавая пена.

Багрицкий уже видел такое во время недавней польской кампании, когда насмерть отравились три драгуна, вздумавшие выпить водки, приобретенной на хуторе. Лекарь определил, что их отравили ядом. Товарищи несчастных поскакали на хутор, но никого там не застали – хозяева попрятались в лесу. Здесь леса не было. Багрицкий огляделся, сверкая глазами.

– Трактирщик! – крикнул он громовым голосом. – Ты чем их напоил, каналья?

Публика трактира сидела потрясенная, не вполне понимая, что происходит. Трактирщик подбежал и застыл в оцепенении. Сверху сбежал Гоголь, услышавший, что в зале творится что-то неладное. Пока он щупал запястья слуг, Багрицкий тряс трактирщика за грудки, требуя ответить, кто и чем отравил бедолаг. На помощь хозяину пришел половой в красной рубахе.

– Не трожь батю! – потребовал он, размахивая ножом. – Мы здесь ни при чем.

– А кто при чем? – вкрадчиво спросил Багрицкий, прикидывая, как бы половчей заломить противнику РУКУ-

– Это Анкина работа! – горячился парень. – Я видел, как она что-то в тарелки сыплет. Спрашиваю – что? Солю – отвечает. Так соленое же! Она глаза опустила и шмыг. А теперь нет ее нигде.

Багрицкий вспомнил девку, от которой так и не допросился хрена, и посоветовал сыну трактирщика:

– Нож убери. А то руку сломаю к чертовой матери.

Парень подчинился. Трактирщик приобнял его за плечо, показывая, что они люди мирные и никому зла не желают.

– Пульса нет, – сообщил Гоголь, выпрямившись. – У обоих. Где теперь вашу Анку искать? Откуда она?

– Да кто ж ее знает, – сказал трактирщик. – Пришла сегодня наниматься. Пообещала бесплатно работать, за стол и кров. Ну и...

Он и его сын очень похоже скосили глаза, только в разные стороны. Багрицкому и Гоголю не нужно было пояснять, чем это работница приглянулась хозяевам трактира. Но не это их заботило. Пока посыльные скакали за околоточным и лекарем, товарищи поднялись к себе, чтобы обсудить случившееся.

– Я так понял, что Спиридон и Ефрем наших угощений попробовали, – мрачно произнес Гоголь. – На столе миска полная стояла.

– Видел, – сказал Багрицкий. – Что мы сделали этой Анке?

– Ей – ничего. Это нас встречают так, Алексей. Сперва картечью, потом отравой. Кто-то очень не хочет пускать нас в Бендеры. И я знаю кто.

– Кто же этот мерзавец? – быстро спросил Багрицкий.

– Имени его не знаю, но могу с уверенностью утверждать, что человек этот причастен к торговле мертвыми душами.

– Вот оно что! Ну уж я до него доберусь. Саблю наточить, что ли?

– Оставь, брат, – остановил его Гоголь. – Сейчас полиция нагрянет. Незачем им знать, что ты вооружен.

– Знаешь, что меня бесит, Николай? – произнес Багрицкий. – Что я не могу ответный удар нанести. Все равно что с тенью воевать.

– Мы эту тень найдем, Алексей. Обязательно.

Они подошли к окну. Дождь давно закончился. Солнце алело над горизонтом.

– Аппетит пропал, – сказал Гоголь, – не знаю, как теперь и есть буду.

– Зато я знаю, – сказал Багрицкий. – Будем сперва кошкам скармливать. Или половым давать попробовать.

– Нет, не годится.

– Почему?

– Этим мы привлечем к себе внимание. Я знаю другой способ.

– Какой? – поинтересовался Багрицкий.

– Не зря же я в Светоносном братстве состою, – ответил Гоголь, задирая нос. – Кое-что умею. Нужно только все время настороже быть, чтобы вовремя угрозу распознать.

– Воля твоя, Николай. А я все-таки саблю наточу и пистолет проверю. Так оно надежнее будет.

С этими словами Багрицкий принялся рыться в своих вещах. Гоголь остался стоять у окна. Закат отбрасывал кровавые отблески на его заострившееся лицо. Он понял, насколько серьезно предприятие, за которое взялся. Еще можно было отказаться и повернуть обратно. Но он знал, что не сделает этого.

Глава XII

Яков Петрович Гуро ценил комфорт и в быту любил обставлять себя со вкусом. Он прибыл в Бендеры на день раньше Гоголя и остановился в лучшей гостинице города с видом на главную улицу. Ему не было нужды наводить какие-либо справки, ибо к его услугам имелся доклад, где было изложено все, достойное внимания начальника Первой экспедиции Третьего отделения императорской канцелярии. Там были характеристики всех высших чиновников города, здешней знати, промышленников и крупных помещиков. При желании в докладе можно было найти сведения обо всех главных событиях в Бендерах за последние пять лет. Там значилось, сколько кораблей проходит через порт на Днестре, сколько составов в день принимает железнодорожная станция, сколько жителей из десяти тысяч населения являются молдаванами и в какую сумму казне обошлось возведение Преображенского собора, задуманного как символ освобождения от турецкого ига. Даже не заглядывая в доклад, Гуро мог с большой долей точности предположить, что при строительстве было украдено примерно две трети средств. В Бессарабии с хищениями обстояло хуже, чем в остальной России, где довольствовались половиной.

Конторщик гостиницы почтительно попросил господина записать в журнал свой чин и фамилию для сообщения в полицию. Гуро хотел рассердиться, но вспомнил про свою миссию, взял перо и накорябал нечто неразборчивое, прекрасно зная, что никто интересоваться его личностью не станет. Городок был настолько сонный и ленивый, что полицмейстера можно было вообразить себе только спящим или пьяным, или же таким и сяким одновременно. Если же это окажется не так и блюстители порядка пожелают поближе познакомиться с приезжим, то на сей случай у него имелась грамота с печатью, при виде которой всякое высшее должностное лицо могло лишь вытянуться по струнке и почтительно спрашивать: «Чего изволите-с?>

Гуро не любил пользоваться такими приемами. Ему было интереснее пускать в ход свои недюжинные способности. Ведь наши таланты, подобно оружию и инструментам, ржавеют, тупеют и утрачивают силу, когда им не находится достаточно частое применение.

Отобедав и отдохнув после дороги, он вышел прогуляться, пользуясь тем, что пока что в городе нет Гоголя, который мог бы его опознать. Гуро обогнал бричку соперника ночью, пожертвовав сном ради такого случая. Он принял решение самому не начинать расследование, а предоставить это другим. Ему хотелось посмотреть, на что способен Гоголь и не напрасно ли тратятся ресурсы и энергии на переманивание его на свою сторону. Одни только сеансы устрашения потребовали от Гуро огромного напряжения сил. Не слишком ли расточительно?

Бендеры ничем не уступали другим уездным городам России, хотя бросалось в глаза обилие желтой краски на каменных фасадах и явный переизбыток зеленых оград и заборов. Вдоль центральной улицы тянулись двухэтажные дома с прочными ставнями понизу. Вывески были явно нарисованы одним художником, которому особенно хорошо удавались усатые физиономии, сапоги и дамские шляпки. Одну харчевню он обозначил свиньей с воткнутыми в нее ножом и вилкой, так та свинья выглядела совершенно живою и до того сердитою, что ноги отказывались идти в ту харчевню. Зато двухглавый орел на питейном заведении смотрелся ощипанной курицей и не внушал ни малейшего уважения. Мостовая бугрилась, вместо деревьев вдоль нее торчали пни, аккуратно выкрашенные белилами.

Ничего примечательного не было в этом городишке, так что путешественнику, повидавшему заснеженные Альпы, виноградники Франции и замки Германии, делалось тут невыразимо скучно. По улицам громыхали тяжело груженные телеги, и пыльные возницы их с вожделением глядели на городских барышень и вывески, которые, как им казалось, в равной степени представляли собой верх совершенства. Все они везли свои товары к главному городскому привозу, чтобы получить там от перекупщиков заслюнявленные ассигнации и тотчас начать тратить их в Бендерах – кто в лавках, кто в кабаках, а кто и в домах столь сомнительного свойства, что, щадя чувства дам, читающих эти строки, автор не станет более распространяться на эту тему, а поспешит поставить многоточие и вернуться к Якову Петровичу Гуро, продолжающему свою прогулку...

Не зная, чем себя развлечь, он подошел к уличной тумбе с афишами и стал читать, когда почувствовал, что ему смотрят в спину – и не одной парой глаз, а сразу несколькими. Он не сразу обернулся, стараясь разобраться, какие ощущения вызывают у него взгляды. Затем крутнул в руке трость и посмотрел назад.

Это была кучка цыганок, похожих на кучу пестрого тряпья, сваленного на тротуаре. Прохожие боязливо сторонились их, даже если приходилось перебегать мостовую перед повозками. Все, кроме одной, были довольно молоды и даже привлекательны, если бы не излучаемое ими ощущение нечистоты, как телесной, так и внутренней, подкожной. Старуха с трубкой и седыми космами, лезущими из косынки, перехватившей лоб, была ведьмой – Гуро распознал это не столько мозгом, сколько нижней частью желудка.

– Пойдите прочь! – негромко сказал им он. – От меня ничего не добьешься.

– У тебя глаза мертвые, – сказала седая карга. – Ты зачем приехал? Тебе мертвечины в столице мало? Хочешь здешними мертвецами напитаться?

Дама с зонтом, услышавшая ее речь, споткнулась и чуть не упала. Уличные мальчишки засмеялись и остановились неподалеку, предвкушая бесплатное развлечение. Гуро терпеть не мог становиться центром внимания, да еще в моменты, когда стремился соблюдать конспирацию.

– Убирайся, старая! – произнес он с угрозой.

Цыганки, сверкая монистами и очами, плотнее сгрудились вокруг своей предводительницы, готовые защищать ее зубами и ногтями.

– Не старая я, – возразила она. – Ты старше меня втрое. Совсем гнилой внутри.

Гуро, не поворачивая головы, бросил быстрые взгляды по сторонам, проверяя, как много людей наблюдают за ними.

– Какого черта ты ко мне прицепилась, цыганка? Чего тебе надо?

– Денег, – ответила она с вызовом. – Дашь сто рублей, мы насовсем отстанем. А нет – станем таскаться за тобой всякий день. Тебе же такое не по нраву, а, барин? Позолоти ручку.

Закусив мундштук трубки крепкими зубами, она протянула ладонь, будто бы натертую орехом. Гуро не шелохнулся. Он решал про себя, как поступить. Были разные варианты. Например, позвать городового и добиться, чтобы цыганок посадили в кутузку. Но большинство из них удерет от облавы и, чего доброго, действительно начнет обещанное преследование. Это никуда не годилось.

– Я дам тебе денег, старая, – сказал Гуро, доставая из кармана блестящий новенький полтинник и показывая его издали. – Этого тебе хватит на хлеб и стакан вина. Цени мою щедрость. На!

Размахнувшись, он бросил монету. Цыганка невольно оторвала от него взгляд, чтобы проследить за полетом серебристого кружка. Этого было достаточно. Когда она спохватилась и оторвала глаза от покатившегося по камням полтинника, Гуру уже приготовился.

– Видишь, ты плохо меня разглядела, – сказал он старухе. – Недостаточно глубоко. Смотри теперь. Я разрешаю тебе заглянуть в свою душу.

Цыганки загалдели, видя, что с их предводительницей творится что-то неладное. Она хотела отвести взгляд от Гуро и не могла. Ее зрачки метались, как пара напуганных мышат, не способных вырваться из гипнотической власти черного кота.

– Ну что? – спросил Гуро участливо. – Увидела, каков я на самом деле? Теперь можешь идти. И больше не докучай мне. Иди, я тебе говорю!

Немногочисленные зрители увидели, как старая цыганка, забыв про полтинник, сорвалась с места и побежала прочь с неожиданной для своего возраста прытью. Выглядело это так, словно за ней гнался сам черт.

– Что стоите? – спросил Гуро ее товарок. – Тоже бегите. Догоняйте свою мамку. А если увижу вас еще раз, то пожалеете. Не попадайтесь мне на глаза.

Цыганки кинулись гурьбой догонять предводительницу. Постреленок, воспользовавшись моментом, схватил полтинник и был таков. Зеваки пялились на Гуро, силясь понять, что только что произошло у них на глазах. Он растянул губы в улыбке и сказал:

– Испугались, чертовки, полиции. Теперь до самой Одессы не остановятся.

Раздалось несколько жидких смешков. Зеваки с легкостью поверили в подброшенную им версию. Это было проще и спокойней, чем ломать голову над истинной подоплекой случившегося. Обыватели не могли представить себе, что можно проникнуть в сознание другого человека и увидеть там такое, с чем не сможет и минуты находиться рядом.

Отвесив легкий поклон, Гуро проследовал дальше. Он знал, что случай с цыганками либо забудется, либо обрастет таким количеством домыслов, что утратит всякую достоверность, превратившись в очередную городскую легенду. Что касается самого Гуро, то он выбросил происшествие из головы. Он не испытывал ни торжества, ни сожаления – ничего. Он шел дальше не оглядываясь.

В конце улицы была крепость, а с холма под нею открывался вид на реку, запруженную кораблями и лодками, над которыми кружили чайки, похожие на белые пушинки. Она была настолько огромна, что можно было подумать, что это и не река вовсе, а море, и, глядя на эти широко разлившиеся воды, неудержимо катящиеся в одном направлении, иной впечатлительный человек мог задуматься и о величии мирового творения, и о скоротечности жизни своей, и о ничтожности человеческого существования, а другой бы просто глядел в немом восторге на бесконечную водную гладь и дышал, дышал полной грудью, но не таков был тайный советник Гуро.

Разглядывая пейзаж, он прислушался к себе и не почувствовал никакого отклика в сердце своем, точно так же, как не взволновала его победа над цыганской ведьмой. Таковы были свойства его души. Она оставалась темной и холодной, как раз и навсегда выстуженный замок, в котором никто не живет. Гуро мог обладать сколь угодно многочисленными способностями и возможностями, недоступными простому человеку, но не умел испытывать радости, восторга и прочих обыкновенных человеческих чувств. Впрочем, огорчаться по этому поводу он тоже был не способен.

В далекие-предалекие года, когда Гуро был еще молод и не искушен в чародействе, он всегда ощущал душевный подъем, когда приезжал в незнакомое место и видел новые пейзажи. Любопытный взгляд его так и перескакивал с предмета на предмет, подобно тому как белка скачет по веткам, нигде не находя себе долгого покоя. Его интересовало все: причудливая форма доспехов, покрой платьев, шпили на башнях, устройство черепицы, конфигурация мостов, прически, манеры, языковые особенности и народные обычаи. Потом эти вещи стали приедаться. Гуро не помнил точно, сколько лет он живет в России, но полагал, что достаточно, чтобы изучить ее вдоль и поперек, от столицы до самой захолустной деревеньки. Его взгляд не привлекали ни колокольни, ни бескрайние поля – настолько привычной они сделались декорацией. Днестр он видел впервые, но что ему был Днестр? Еще одна река, стекающая в море, соединенное с океаном.

Пробежавшись взглядом по речному руслу и крепости, Гуро повернулся, чтобы вернуться в центр города. По заброшенным рвам и валам крепости проносились быстрые тени облаков. Башни, похожие на толстых богатырей в остроконечных шлемах, глядели вдаль черными бойницами. Навстречу Гуро двигались три мужские фигуры. Только одна занимала пустынную дорогу, тогда как две остальных расходились все дальше в стороны, словно для того, чтобы не позволить одинокому путнику разминуться с ними.

Разбойники? Вот так просто среди бела дня? Гуро не испугался, скорее насторожился. Не понравились ему эти трое, совсем не понравились. Бросалась в глаза странная вялость их движений, точно им приходилось действовать через силу. Слишком замедленными они выглядели для разбойников.

Гуро попробовал сбить их с пути усилием мысли. Когда это не сработало, он добавил к умственному усилию энергетическое, исходящее из нижней части живота, однако и это не оказало на троицу ни малейшего воздействия. Они продолжали спускаться по. желтой дороге, разделенной зеленой травяной полосой. До них оставалось не больше двадцати шагов, когда стало ясно, что против этих троих придется использовать другие средства.

Неудача смутила Гуро, заставив его испытывать неуверенность. Очень небольшое количество людей было способно противостоять его гипнотическому воздействию. Даже Гоголь, сам обладавший магнетическим даром, не умел отражать психических атак. А эти трое, выглядевшие как самые обыкновенные простолюдины, преспокойно шли на Гуро, уже не скрывая своих агрессивных намерений.

Он остановился, определяя, кто из них главарь, с которого и следовало начать, чтобы сломать волю к сопротивлению остальных. Происходи дело в замкнутом помещении, Гуро все же сумел бы укротить незнакомцев, не прибегая к физической силе, но под открытым небом всегда существует слишком много факторов, рассеивающих внимание: игра света и теней, колыхание листвы, пролетающие птицы. Так что Гуро прибег не к магическим свойствам своего перстня, а повернул набалдашник трости и упер ее в землю, не позволяя стилету выскочить из полого ствола раньше времени.

– Желаете мне что-либо сообщить, господа? – спросил он, вкладывая особую иронию к обращению, нисколько не подходящему к отребью, что остановилось перед ним, растянувшись цепью.

«Господа» не пожелали сообщить ничего. Один выпустил из рукава гирю на цепочке. Второй вытащил из голенища сапога нож. Третий распахнул армяк, чтобы выдернуть из петли подвешенный там топор.

И снова Гуро поразила их медлительность. Он подумал, что эти трое просто вынуждены грабить прохожих сообща, потому что от одного такого увальня ничего не стоит убежать даже маленькому ребенку или женщине в юбках. Он подумал, что еще не поздно сделать это и самому. Допрыгать вниз по склону холма до самой реки, а там найти извозчика и добраться в гостиницу без приключений? Это было заманчиво, но совершенно неприемлемо. Гуро не имел привычки бегать от опасности. Идти ей навстречу – другое дело.

Он подождал, пока обладатель кистеня замахнется, уклонился от прогудевшего грузила и сделал выпад своей импровизированной шпагой. Клинок вошел в мягкое брюхо по самую трость. На одутловатой физиономии появилось изумленное выражение, которое часто можно наблюдать у людей, осознавших, что их жизнь обрывается прямо в этом месте, здесь и сейчас.

Двое других, державшихся до того в стороне, чтобы не зацепило кистенем, дружно пошли на Гуро. Вот именно что пошли, а не бросились. Времени было предостаточно, чтобы атаковать того, что размахивал топором, пока его напарник с ножом находился вне пределов досягаемости. Но на этот раз трость не достигла цели. Во время выпада разбойник отбил ее топором, а потом обрушил свое оружие на Гуро.

По счастью, удар был нанесен обухом и пришелся по руке, но она вся вспыхнула от боли, словно сквозь нее пропустили электрический ток, и выронила трость.

Гуро увидел летящий ему в грудь нож, отпрыгнул и двинул нападавшего в челюсть, применив прием английского кулачного боя. Несмотря на то что бить пришлось левой рукой, она сшибла противника с ног, оставив его катиться на дно крепостного рва. В наступление пошел обладатель топора. Гуро в падении схватил трость и выставил ее на манер рогатины, которую упирают тупым концом в землю, предоставляя медведю с размаху насаживаться на острия. Разбойник крякнул и рубанул топором воздух. Открылся его красный рот, и борода тоже сделалась красной.

Гуро вырвал левой рукой трость из грузного тела и побежал вниз, чтобы не позволить уйти третьему участнику нападения. Тот перестал искать оброненный нож, лег на спину и всем видом своим просил пощады. Лицо его было таким жалобным, что, может, кто другой и простил бы его, но только не Гуро. Он зашел к лежащему сбоку и со второй попытки поразил его в сердце, прерывая тем самым бесполезные мольбы.

Расправившись с троицей, он поднял голову и внимательно осмотрел весь склон перед крепостью, крепостные стены, башни и дорогу. Похоже, никто не увидел ни нападения, ни расправы. «И славно», – подумал Гуро, которому совершенно не хотелось давать объяснения полицейским чинам.

Убрав клинок в трость, он быстрым шагом направился прочь, но не вверх по дороге, где можно было столкнуться с кем-нибудь, а в сторону рощи, за которой торчали купола с крестами. Не для того, чтобы молиться за упокой душ собственноручно убитых рабов Божьих. Просто там было легко затеряться в толпе.

По пути Гуро пощупал правую руку и установил, что у него перелом лучевой кости. Это означало, что придется терпеть разного рода неудобства два или три дня, пока кости срастутся. Неприятно. Но не смертельно.

Глава XIII

– Все ж таки в слугах определенный смысл есть, – рассудил Багрицкий, прохаживаясь по гостиничному нумеру, где было достаточно сделать пять шагов от кровати до окна, чтобы приходилось поворачивать обратно. – И пахнут черт-те чем, и воруют, и глупы, однако пользы, приносимой ими, получается больше вреда.

К такому выводу он пришел, когда выяснил, что вода в бак не налита, а спички и свечи закончились, и чтобы раздобыть их, нужно куда-то идти – хоть даже и спуститься вниз, чтобы купить у содержателей гостиницы.

– Без извозчика беда, – вздохнул Гоголь, – не станем же всякий раз нового нанимать. Хлопотно. И дорого, наверное, обойдется.

– Извозчика, допустим, найдем, – рассуждал Багрицкий вслух. – А кто станет вещи носить, сапоги чистить, с поручениями бегать?

– Завтра придумаем что-нибудь.

– Завтра... А за свечами сегодня идти.

Ругаясь себе под нос, поручик отправился вниз, грохоча ступенями деревянной лестницы. Гоголь разделся и лег, натянув одеяло до подбородка. Они добрались до Бендер лишь под вечер. Полиция сильно задержала их расспросами, да и подходящий экипаж удалось найти не сразу.

Сквозь подступающий сон Гоголь слышал, как вернувшийся товарищ гремит стульями, топает по комнате и шепотом клянет клопов и гостиничный народ. Наконец он улегся. Пружины взвизгнули и угомонились.

На рассвете Гоголь проснулся первым и сел за письма Плетневу и Пушкину. И тут ему пришло в голову, что лучше этого не Делать. А вдруг почта вскрывается по пути? Гоголь встал и посмотрел в окно. После двух покушений его нервы были натянуты, как гитарные струны, закрученные цыганом. Таинственная Анка, подсыпавшая в пищу яд, так и не нашлась, а если бы и так, то это никак не вязалось с выстрелом на дороге. Кто он, могущественный враг, предвосхищающий каждый шаг Гоголя? Необходимо выявить его, чтобы обезопасить себя, прежде чем будет нанесен очередной удар. На этот раз, возможно, смертельный.

Прогнав мысли из головы, Гоголь с некоторой завистью поглядел на похрапывающего товарища и отправился прогуляться, чтобы набраться впечатлений, которые никогда не бывают лишними для писателя. Задумавшись, он не заметил, как спустился к реке и забрел на пристань, где рыбаки распродавали улов, выхватывая со дна лодок то карпа, то сома, то пригоршню плотвички. Весь берег, камни и мостки блестели от чешуи. Переступая через мокрые сети и пахнущие рыбой лохани, Гоголь дошел до котла, подвешенного над костром. Вода внутри бурлила, и нетрезвые рыбаки ссыпали туда пучеглазых раков, моментально перестающих грозить своими клешнями и меняющими буро-зеленую окраску на нарядную, ярко-красную. Вареных уже раков поедали тут же, взламывая с хрустом панцири и высасывая сок из лап.

– Попробуй, барин! – предложил один мужик с перекошенной бородой и совершенно мутными глазами.

Гоголь чуть ли не бегом поднялся по откосу и направился в центр города. Когда он проходил мимо гостиницы, куда более шикарной, чем та, где остановился он с товарищем, ему бросилась в глаза мужская фигура за окном второго этажа. Увидев поднятую голову прохожего, мужчина отступил за занавески. По неизвестной причине это произвело на Гоголя тягостное впечатление. Вернувшись к себе, он тоже встал у окна, пытаясь понять, что его взволновало. Полузакрыв глаза, он долгое время стоял неподвижно и вздрогнул, когда его окликнул товарищ.

– Не спится? – Багрицкий зевнул и с хрустом потянулся. – Мне тоже, брат. Матрас заменить надобно будет. Настоящий клоповник! Не забыть бы порошку купить.

– Мне кажется, за нами следят, – произнес Гоголь не оборачиваясь.

– Кто?

– Может, даже Гуро.

– Откуда знаешь?

– Не знаю. Чувствую.

– Чувства барышням оставь, – посоветовал Багрицкий. – Мы – мужчины. Нам присущ холодный разум.

«Это у тебя разум холодный, Алексей Иванович? – спросил Гоголь мысленно. – Чуть что, за оружие хватаешься или кулаком норовишь заехать!»

Делиться своими мыслями с товарищем он не стал, а вместо этого занялся утренними сборами. Пока что конкретных планов, как искать торговцев мертвыми душами, не было. Для начала следовало завести знакомства в здешнем обществе, а потом приступить к осторожным расспросам. Но Гоголь не был мастером по этой части. Его нрав был скорее замкнутый, чем открытый, располагающий к общению. Только теперь до него дошло, что он взялся за дело, которое может оказаться ему не по плечу. Лишь опасение потерпеть неудачу и уронить себя в глазах Братства заставляло его держаться решительно и уверенно, как будто всю жизнь только и занимался тем, что вел расследования в совершенно незнакомых и чужих ему городах.

За завтраком друзья заказали себе холодной телятины и вареных яиц, а от чаю на всякий случай отказались.

– В скорлупу отраву не запихнешь, – глубокомысленно изрек Багрицкий, – а мясо вроде ничем не посыпано. Ну, с богом!

Они принялись за еду, жуя несколько скованно, потому что втайне каждый боялся, что вот-вот распознает в себе признаки отравления.

– Мне кажется или тот господин у окна на нас смотрит? – пробурчал Гоголь, жуя телятину, обильно сдобренную горчицей (после известных событий хрена ему решительно не хотелось).

Багрицкий, умудрившись принять вызывающую позу, не переставая орудовать ножом и вилкой, посмотрел в указанном направлении и заломил поднятую бровь таким образом, чтобы незнакомцу было неповадно на них пялиться. Однако же он расценил внимание, уделенное ему, по-своему. Товарищи увидели, как он отставляет стакан с недопитым чаем, встает, оправляет сюртук и направляется к ним.

Пока он представляется и в самых любезных выражениях дает понять, что необыкновенно рад знакомству, автор бегло познакомит с ним читателей. Фамилия его была Баскаков, он исполнял столько разных обязанностей при городничем Бендер, что и сам запутался в своих должностях и представлялся просто управляющим делами, что значило все и ничего. Ранним утром Виктор Степанович Черногуб, новоиспеченный голова города, вызвал помощника и сообщил ему по секрету, что в Бендерах остановились двое приезжих из самой столицы, один из которых назвался в гостинице литератором, а второй – его секретарем. Сперва Черногуб решил, что ему подослали ревизоров под вымышленными фамилиями, и здорово трухнул. Когда он за ужином делился опасениями со своей супругой Марией Васильевной, их старшая дочь, девица весьма начитанная, сказала, что фамилия Гоголь ей знакома, сбегала к себе в комнату и вернулась оттуда с неразрезанным еще томом «Вечера на хуторе близ Диканьки». Городничий сам книг не читал, однако же имел представление, какое воздействие оказывают они на умы. Он сказал Баскакову:

– Нужно непременно расположить этого Гоголя к себе. Я титульный лист его сочинения просмотрел. Он в Петербурге издается, а это дорогого стоит. Глядишь, помянет в новой книге добрым словом. Или наоборот. А чтобы наоборот не вышло, надобно эту парочку под надзором держать. Пусть у меня поживут в гостевых покоях. Поезжай и передай мое приглашение вместе с заверениями в моем величайшем расположении. Скажи Гоголю, что я являюсь почитателем его таланта.

– А если он о своих сочинениях разговор заведет? – предположил осторожный Баскаков.

– Беседу о литературе легко поддерживать, – ответил на это Черногуб. – Имел такое удовольствие, с позволения сказать. Знай поддакивай да нахваливай, вот и весь сказ. Писатели – народ недалекий и тщеславный. Ему комплимент сделал, он надулся, как индюк, и уж больше ничего не слышит...

Естественно, этих слов начальника Баскаков передавать Гоголю не стал. Ограничился исключительно лестными выражениями. Писатель, как он заметил, порозовел от удовольствия. Секретарь перестал корчить зверские рожи и дергать себя за ус, что было добрым знаком. Как и следовало ожидать, приглашение было принято.

– Но вы уверены, Николай Викторович, что мы не стесним господина Черногуба? – допытывались товарищи.

Баскаков (дважды упомянувший, что для него великая честь быть тезкою Гоголя) сладко улыбался и не уставал заверять их в обратном.

– Виктор Степанович будет только рад обществу столичных людей. Знали бы вы, как скучно бывает в провинциях. Особенно человеку масштаба нашего городничего. Он Анну на шее носит и, могу вас заверить, непременно к звезде будет представлен. Он к нам аж из Оренбурга прислан по причине бессрочной кончины прежнего городничего.

Гоголь пожелал знать, чем была вызвана эта прискорбная смерть. Баскакор зыркнул по сторонам и, понизив голос, сказал:

– О таких вещах не принято говорить прямо, но вам, как своим новым друзьям, скажу чистую правду. Пьян был предшественник. Угорел-с. Такая вот метаморфоза.

Довольный тем, что так удачно ввернул умное словцо, Баскаков ушел головою в свой стоячий воротник по самый нос. Он был белокур и так миловиден, что порой казался дамою, нарядившейся в мужское платье. Покончив с формальностями, он, отвергая протесты петербуржцев, расплатился за стол и постой и велел снести вещи в свою коляску, ожидающую перед гостиницей.

– Как ловко все устроилось, – шепнул Гоголь Багрицкому. – Теперь не надобно заботиться ни о слугах, ни об обзаведении знакомствами. У такой величины, как городничий, весь свет должен собираться. А по окончании нашего предприятия Черногуб, глядишь, выделит нам экипаж на обратный путь. Хотя, возможно, тогда уже сани понадобятся.

– Поживем – увидим, – философски изрек поручик. – Не нравится мне фамилия городничего.

– Что за вздор, Алексей! Разве можно судить по фамилии?

– Можно, когда никаких других сведений нет.

Не нашедший, что возразить на это, Гоголь полез в коляску. Втроем они прекрасно устроились и неплохо поговорили по дороге о разных приятных вещах. Усадьба Черногубов находилась в каких-нибудь трех верстах от городской заставы. Самого его дома не было, – как выяснил Баскаков, городничий уехал разбираться со вчерашним смертоубийством, приключившимся в городе.

– Разбойники промеж собой подрались за похищенное добро, – сказал он. – Не поделили и давай друг дружку резать. Дикий народ!

– И много похитили? – полюбопытствовал Багрицкий.

– Неизвестно, сударь. Должно быть, с ними еще четвертый был, который все унес.

– А что, шалят в городе? – спросил Гоголь.

– Случается. Но редко.

– Я думал – часто. У вас ведь, наверное, беглых полно?

Баскаков опять ушел головой в свой крахмальный воротник, но на этот раз не от удовольствия.

– С чего бы им в Бендеры бежать? – сказал он, хмурясь. – Тут, чай, медом не намазано. Живем в строгости, закон блюдем, порядок обеспечиваем.

– Но разбойники по улицам ходят, – напомнил Багрицкий. – С ножиками.

– Дело, считай, за городом было, – стал оправдываться Баскаков, как будто это что-то меняло. – Не извольте беспокоиться. Виктор Степанович так гайки прикрутит, что впредь неповадно будет. Нам в Бендерах душегубы ни к чему. Мы их тут всех к ногтю.

Управляющий, делами показал, как давит клопа, и Багрицкий, вспомнивший гостиничные матрасы, от него отвязался. Гоголь тоже подустал от превратностей кочевой жизни и был рад приглашению в зажиточный дом, где и покормят сытно, и не отравят.

Тут все свидетельствовало о достатке: кланяющаяся на каждом углу дворня, затейливо подрезанные кусты, крашеные беседки, алебастровые статуи, посыпанные толченым кирпичом дорожки. Вход поддерживали настоящие мраморные колонны, хотя и не очень высокие, а крыт был дом железными листами, отражающими солнце.

Заведенные в гостиную, товарищи предстали перед госпожой Черногуб и двумя ее отпрысками – юношей лет пятнадцати и девицей, которой уже наверняка семнадцать сравнялось. Супруга городничего была совсем не стара еще и одета по последней моде, если не столичной, то какой-то своей, здешней. На ней было так много сверкающих камней, что Гоголя не покидало чувство, будто прямо отсюда его потащат на бал и заставят там выделывать черт знает какие антраша. У юноши горели глаза, он назвался Виктором, с ударением на последнем слоге, так госпожа Черногуб его поправила и напомнила, что имя он получил в честь папеньки. Что касается девушки, то Элеонора была хороша собой, как только могут быть хороши собой юные создания с круглыми личиками, светлыми локонами и туго затянутыми талиями. Она не говорила, а скорее шелестела, так что к ней приходилось постоянно прислушиваться... что наши герои делали не без удовольствия.

Ознакомительная беседа не заняла много времени. В десятый или двадцатый раз извинившись за отсутствие главы семейства, Надежда Константиновна Черногуб предложила гостям перейти за накрытый стол, который, верно, уж успели накрыть и оснастить по всем законам гостеприимства.

Товарищи, разумеется, стали отнекиваться. Гоголь сказал, что они только что позавтракали, причем очень сытно. Багрицкий стоял на том, что им неловко стеснять хозяев и причинять им неудобства.

– Бог мой, какие неудобства! – всплеснула руками Надежда Константиновна. – Нам такие гости только в радость.

– А много вы, сударь, книг написали? – спросил отрок и так налился краской, словно его душили.

– Пока не очень, молодой человек, – ответил Гоголь, адресуюсь больше к сестре Виктора, а не к нему самому, – два тома повестей из малороссийской жизни. Была, правда, еще одна романтическая поэма, но я от нее отрекся, ибо взгляды, высказанные там, не соответствуют моему теперешнему мировоззрению.

– Как интересно! – выдохнула Элеонора.

– Я правильно понял, сударь, что вы больше не романтик? – строго спросил Виктор.

– Зови меня Николаем Васильевичем, – сказал юноше Гоголь и взглядом предложил поступать таким же образом его старшей сестре. – Да, я не романтик, юноша. Теперь вернее считать меня циником, циником, разуверившимся в высоких чувствах.

Элеонора схватилась обеими руками за горло и тут же опустила руки, пока маменька не заметила. Быстрый жест не ускользнул от внимания Гоголя. Он попытался вспомнить смуглолицую фрейлину Россет и не сумел. Ее полностью заслонила вся светящаяся, нежно-розовая, фарфоровая Элеонора. По правде сказать, он позабыл, зачем вообще приехал в Бендеры. Нет, это не было любовью. Это было упоение чужой любовью, которая так тешит наше самолюбие. Гоголю было приятно нравиться молоденькой девушке, и ему хотелось нравиться.

За столом он оказался в центре внимания, так что Багрицкий сделался мрачен- и принялся вставлять колкие реплики, к которым, впрочем, никто особенно не прислушивался. Его настроение резко переменилось, когда к столу- вышла гувернантка Элеоноры, выписанная из самого Парижа. Хозяйка объяснила, что мадемуазель Милена только сейчас вернулась из города, куда ездила за тетрадями и учебниками. Поручик заговорил с ней по-французски и настоял на том, чтобы гувернантка села с ним рядом, дабы он имел возможность ухаживать за нею во время трапезы. Госпоже Черногуб это явно не понравилось, она поджала губы и уж не давала им свободы до самого приезда хозяина дома.

Виктор Степанович Черногуб был мужчиной в летах, с лицом сильно раздобревшего римского императора или, по крайней мере, сенатора. Некоторая редкость его седых волос компенсировалась необычайной густотой бакенбардов, опускавшихся на воротник, который подпирал его щеки.

Он вкратце повторил все уже сказанное помощником. Ему принесли столько салатов и закусок, что за обширным столом сразу стало тесно. У него нашлась какая-то совершенно необыкновенная абрикосовая настойка, которой он стал потчевать гостей, да так рьяно, что уже через час с небольшим они утратили прежнюю бодрость.

– Довольно тебе, Витюша, – испуганно причитала супруга. – Видишь, господа устали с дороги, им передохнуть перед обедом надо.

– Обед? – переспросил Гоголь тревожно. – Я теперь, пожалуй, до завтра ничего в рот не возьму, так наелся.

– Глупости, – сказал Черногуб. – Молодой организм способен переваривать большие количества пищи безо всякого вреда. Я в ваши года молочного поросенка съедал один, а потом добавки требовал.

– Где поросенок? – спросил Багрицкий, поводя помутнившимся глазом. – Нас поросятами не испугаешь!

Тут и городничему стало понятно, что гостям без дневного отдыха не обойтись. Они были препровождены наверх, где каждый остался в отдельной комнате и провалился в сон, как в пуховую перину.

Глава XIV

Последующие дни были наполнены встречами и событиями так плотно, что некогда было просто посидеть и подумать или написать несколько строк. Гоголь совсем смешался от обилия новых персон, которых нужно было запоминать и знать по именам и отчествам. Задача эта была непростая. Гоголь чувствовал себя так, будто его усадили на ярмарочную карусель и пустили по кругу, так что все лица слились в одно неразличимое пятно.

Только отобедал с одними, как уже ужин, и за столом с тобой сидят другие люди, этот – прокурор, этот – попечитель гимназии, тот еще кто-нибудь... кто? Ты уже не помнишь, но киваешь и улыбаешься, когда он обращается к тебе, а сам думаешь: «Черт, как же его звать? Вот же привязался!»

Едва поднимешься из-за стола, мечтая отнести отяжелевшее тело на кровать или хотя бы на ближайший диван, как тебе суют карты и усаживают играть в вист, и вот уже перед глазами расстилается зеленое сукно с монетами, и ты снова лихорадочно стараешься вспомнить имена соседей и не спутать городского архитектора с инспектором лечебной управы (один из них лыс, другой носат, но кто из них кто? Вот черт, опять забыл!).

Порой, обтираясь по утрам влажною губкой или скобля щеки до мраморной гладкости, Гоголь спрашивал себя, далеко ли он продвинулся в своем расследовании, и вынужден был со стыдом и прискорбием признать, что нет, не очень, а по правде говоря, и вовсе никуда не продвинулся, топчась на одном месте, задавая одни и те же вопросы тем самым или очень похожим на них людям.

Впервые произнеся словосочетание «мертвые души», Гоголь поразился тому, как преобразилось лицо собеседника, но тот быстро оправился и заявил, что ничего никогда не слышал о таком, и, придумав какой-то смехотворный повод, сбежал. Но после этого случая жители Бендер словно бы сговорились и выслуживали вопросы про беглых преступников и мертвые души совершенно невозмутимо, не моргнув глазом. Одни переводили разговор на другую тему, другие прикидывались глухими, третьи советовали поспрашивать любителей спиритических сеансов. Почти все они знали, определенно знали, о чем идет речь, но предпочитали хлопать глазами, изображая непонимание.

– У них тут заговор, – сказал Багрицкий, когда Гоголь заглянул к нему перед завтраком, чтобы обсудить положение дел. – Они собрались и сговорились молчать, так что твои старания напрасны, Николай. Зайди с другого конца.

– С какого конца?

Гоголь не сразу задал этот вопрос, озадаченный присутствием дамского чепца на подушке товарища. Тот перехватил взгляд, сунул кружевную вещицу под одеяло и, нисколько не смутившись, ответил:

– Расспроси Элеонору, дружище. Она с тебя глаз не сводит. Захочет угодить, так проговорится.

– Прекрати, Алексей! – возмутился Гоголь. – Не ожидал от тебя такого цинизма!

– Разве не ты сам объявил себя циником, Николай?

Произнеся эту колкость, Багрицкий расхохотался так бурно, что за стенами затявкала любимая болонка хозяйки дома.

Гоголь почувствовал, как уши его становятся горячими.

– Не забывайтесь, сударь! – отчеканил он. – Мое дружеское расположение к вам не означает, что я стану выслушивать от вас дерзости. Не забывайтесь, Алексей Иванович. Неужто в армии вас не научили субординации.

Багрицкий давно уже не смеялся и слушал отповедь товарища с возрастающим возмущением. Стоило Гоголю закончить, как он встал, распустив усы по-кошачьи, и процедил:

– Меня в армии научили такому, чему вы не обучены, сударь. Желаете опровергнуть сказанное мною? Я готов! Мои пистолеты и сабля тоже.

Синие глаза его застыли в ожидании ответа. И он последовал:

– Пистолеты и сабля что! Меня куда более страшной гибелью пугали, Алексей Иванович. И что же? Вот я стою перед вами и смело смотрю вам в глаза. Мне некого бояться или стыдиться в этом мире, сударь. Один Бог мне судья. Да товарищи по Братству, но вы таковым, как я вижу, больше не являетесь!

Взгляд Багрицкого переменился до такой степени, что теперь на Гоголя словно бы глядел совсем другой человек.

– Николай Васильевич! – вскричал он. – Каюсь, я действительно позабыл, кто мы и для чего нас прислали. Это все женщина! Они всегда сбивают нас с верного пути. Благодарю вас, мой друг, за напоминание. Такое больше не повторится.

Спохватившись, Багрицкий поспешил оговорить важное для себя обстоятельство:

– Это, разумеется, не означает, что мадемуазель Милена больше не вправе забывать свой чепчик там, где пожелает, но больше она мне не вскружит голову, клянусь. С этой минуты я буду холоден и сосредоточен. И вы можете всецело полагаться на меня, мой друг, мой брат, мой товарищ в беде и радости!

Молодые люди порывисто обнялись. Поколебавшись, Гоголь опустил взгляд свой и, водя каблуком по половице, спросил:

– Алексей, ты уверен, что Элеонора ко мне... гм, неравнодушна? Боюсь сделать ошибку, полагаясь на чувства, которых на самом деле нет.

Багрицкий вытаращил глаза.

– Неравнодушна? Ха-ха! Да она влюблена в тебя как кошка, Николай! Предложишь ей бежать – побежит с тобой хоть на край света. А что до секретов, то выдаст любой, какой захочешь. – Сделав паузу, он многозначительно добавил: – Вообще что захочешь; понимаешь, о чем я говорю?

Гоголь смутился. Он прекрасно понял намек, но не хотел признаваться в этом. Намеки такого рода ранили его нежную натуру. Он был влюбчив, водился за ним этот грех, но ему претила даже мысль о том, чтобы воспользоваться доверчивостью и наивностью юной девушки.

– Как же мне поговорить с нею, – пробормотал он. – При родителях никак нельзя. Ты сам видел, Алексей, как не нравится им любое упоминание мертвых душ. Похоже, все в Бендерах про них знают, но правды от них не добьешься. Как будто жители дали обет молчания.

– Кто-то их запугал, – признал Багрицкий. – Но любовь всегда превозмогала страх. Назначь Элеоноре свидание. Она непременно явится, вот увидишь. А уж ты не упусти момент, Николай.

Гоголь покраснел.

– Надеюсь, ты не подразумеваешь ничего плохого, Алексей.

– Боже упаси! Хорошее, только хорошее!

Багрицкий расплылся в улыбке. Гоголь покраснел еще сильнее.

– Как же назначить Элеоноре свидание? – пробормотал он. – Шепнуть за завтраком, что ли? Нет; нельзя. Увидят. Что подумают обо мне?

– Напиши записку и дай мне, – предложил Багрицкий. – Не забудь только обозначить, кому она адресована. Я уж найду способ передать ее по назначению.

– Ты? Тебя Надежда Константиновна на пушечный выстрел к дочери не подпускает!

– А француженка на что? Не все же ей на саночках кататься! Пришла пора возить.

– Избавь меня от этих подробностей! – быстро произнес Гоголь, выставляя перед собой руку. – Я про вас ничего не знаю и знать не хочу!

– Изволь, – Багрицкий напустил на себя серьезный вид, сделавшись похожим на кота, только что съевшего птичку. – Просто черкни письмецо и предоставь остальное мне.

– Я попрошу тебя быть предельно осторожным, Алексей. Даже, э-э, щепетильным. На нас не должна упасть даже тень подозрений. Если записка попадет на глаза маменьке Элеоноры или ее отцу, то они бог весть что подумают!

– Не беспокойся, мой друг. Поручик Багрицкий в делах амурных – дока. Все обтяпаю в лучшем виде.

Это «обтяпаю» занозой ранило чувствительную натуру Гоголя. Пробормотав что-то невнятное, он удалился к себе и пристроился к письменному бюро. Пока он сочинял послание, в дверь дважды стучали слуги, приглашая к столу. Он явился с опозданием, пряча пальцы, перепачканные чернилами. Элеонора и брат ее Виктор уже доедали свои вареники с творогом, но при виде Гоголя стали жевать медленно, чтобы он не чувствовал стеснения из-за того, что задерживает всех.

Пока Гоголю Накладывали и подкладывали в тарелку, городничий рассказал о чуде, случившемся в Бендерах:

– Представьте себе, господа, цыгане покинули наш город. Прежде такого не было. Когда мне доложили, я не поверил и распорядился произвести тщательнейшую проверку. Выяснилось, что так и есть. Ни одного шатра, ни Одной кибитки в округе. И улицы освободились от бродячего племени. Точно всех их корова языком слизала.

Гоголь вспомнил о своем столкновении с цыганами, вкратце поделился с присутствующими впечатлениями и прибавил:

– Насколько мне известно, цыгане никогда подолгу не задерживаются на одном месте. Возможно, ваши вернутся еще, Виктор Степанович.

– Повадки их мне известны, – сказал на это Черногуб. – Им действительно не сидится на месте. Однако же прежде непременно кто-нибудь из цыган оставался, чтобы сохранять место-за собой. А теперь все одновременно – фьють!

– Знать бы чудесное средство, чтобы так же легко избавляться от всякого рода ползучих паразитов, – брякнул Багрицкий.

Дамы сморщили носы, а Надежда Константиновна даже извлекла из складок платья веер и принялась обмахиваться, хотя в доме было совсем не жарко.

– Господь сотворил людей равными, – промолвил ее сын, весь подобравшись от собственной отваги. – Все мы равны перед Создателем.

– Молод еще судить о таких вещах, – осадил его отец. – Ты еще нашего человека с басурманином поставь на одну доску.

Виктор свирепо наколол на вилку последний огрызок вареника, сунул в рот и стал жевать, глядя в одну точку. Родители адресовали гостям извиняющиеся улыбки и принялись уславливаться, во сколько сегодня подавать ужин и кого пригласить. Пока они спорили, Гоголь поставил чашку на блюдце, положил рядом туго свернутую записку и передал Багрицкому с просьбой налить ему еще кофею. Тот принял блюдце, а когда вернул, то записки на ней уже не было. Гоголь едва не окунул в чашку нос, так низко он наклонил голову, исподтишка наблюдая за товарищем.

Багрицкий действовал четко и решительно, как и положено человеку военному. Он обратился к мадемуазель Милене с каким-то пустяком и, говоря с нею, словно бы невзначай опустил руку с ее стороны. Она проделала то же самое, оправила платье и опять села прямо, с непроницаемым лицом. Гоголь попытался вообразить ее в той ситуации, когда дама может потерять чепец в чужой постели, и не смог. Именно по этой причине женщины всегда представлялись ему загадочными существами. Если они были способны по ночам на разные безумства, то как могли напускать на себя такой величавый и недоступный вид днем?

По возвращении в комнату он упал на кровать и стал кусать усы в нетерпении и волнении. А вдруг гувернантка что-нибудь напутала? Или же Элеонору оскорбит слог и смысл послания? Тогда она пожалуется отцу, и тогда Гоголя ждет позор и изгнание не только из гостеприимного дома, но и из города тоже. Что скажет он братьям в Петербурге? Как станет смотреть им в глаза, не справившись с заданием?

Гоголь сел, обхватив себя руками за голову. Пальцы ощутили, как сильно отросли его волосы за время путешествия. Давно пора стричься. Или не стоит. «Оставлю так, – решил он, приблизившись к зеркалу. – Длинные волосы придают моему облику нечто трагическое».

Комната, выделенная ему, была невелика, но казалась просторной из-за небольшого количества мебели. Кровать, шкаф, конторка да несколько стульев – вот и вся обстановка. Желтые обои нагоняли тоску. За ними что-то постоянно шуршало и царапалось. В очередной раз услышав шорох, Гоголь не сразу придал ему значение, но вдруг распознал, что это чьи-то пальцы поскреблись в его дверь. Подскочив на ноги так поспешно, что они на мгновение оторвались от половиц, он побежал открывать. Его сердце застряло где-то в гортани и мешало дышать полной грудью. Он понятия не имел, кого увидит на пороге. Элеонору? Или ее матушку? Ну нет, Надежда Константиновна оповестила бы о своем приходе внятным стуком. Тогда, быть может, это мадемуазель Милена явилась, чтобы бросить ему в лицо записку от имени Элеоноры? Как ни крути, а он предложил девушке свидание, и она вправе посчитать его отвратительным развратником, недостойным не то что разговора, но даже одного только взгляда!

За дверью стоял младший брат Элеоноры. Гоголь дернул кадыком и сделал приглашающий жест. Дар речи покинул его. Вот кого она прислала вместо себя. Сейчас юноша выскажется от имени их обоих! И зачем было только слушаться советов бравого, но глупого поручика?! Что доброго мог посоветовать этот самовлюбленный бонвиван?

– Я пришел спросить вас об одной вещи, – произнес Виктор, не присевший на предложенный стул, а оставшийся стоять столбом посреди комнаты.

– Спрашивайте, сделайте одолжение, – произнес Гоголь не своим, каким-то деревянным и скрипучим голосом. – Быть может, мы все-таки сядем?

– Нет. Я лучше стоя.

– Как вам будет угодно.

Гоголь тоже остался стоять, приготовившись к худшему.

– Давно ли вы начали писать вещи такого рода, сударь? – спросил Виктор, прямо глядя ему в глаза.

– Помилуйте, юноша, не стоит придавать этому значение, которого оно самом деле не имеет, – проговорил он, то и дело прокашливаясь.

– Имеет, – заверил его Черногуб-младший. – Имеет значение. Эти повести... Я прочитал их взахлеб.

– Повести? – переспросил Гоголь.

– Ну да, Николай Васильевич. Это необыкновенно смешно. И вместе с тем страшно. Вот я и подумал: такие сочинения, должно быть, потребовали от вас долгого времени и напряжения всех умственных способностей. Не опоздаю ли я, если приступлю к писательству после окончания гимназии? Не лучше ли начинать прямо сейчас, пока года мои невелики? Или же вы считаете, что мне пока что недостает жизненного опыта?

Гоголь со вздохом опустился на стул и провел пальцем вдоль линии бровей. Его подпрыгнувшее сердце вернулось на место, однако колотилось все еще сильнее обычного, как после бега.

– Значит, юноша, вы пришли поговорить со мной о писательстве? – уточнил он, откидываясь на спинку стула.

– Не только, – признался Виктор. – Меня попросила кое-что передать сестра. Но это потом. Мне не терпится получить ответы на свои вопросы.

Вопросов этих набралась целая куча, но пришлось отвечать на все, причем не один раз. Юноше хотелось знать, на какой бумаге лучше писать, в какое время суток и кому лучше зачитывать написанное: только родным или же желательно более широкому кругу. Он интересовался каждой мелочью, дотошно выспрашивал такие подробности писательского ремесла, которых Гоголь на самом деле не знал, а потому был вынужден придумывать на ходу. По окончании беседы Виктор горячо поблагодарил его и бросился к двери, заявив, что у него, похоже, начал вырисовываться замечательный сюжет.

– Минутку, юноша! – строго окликнул его Гоголь. – Вы забыли передать мне кое-что.

– Что? Ах, да! Вот, держите. – Протянув собеседнику письмо, Виктор предупредил: – Только никому не говорите, иначе батюшка и матушка разгневаются безмерно. Однажды я уже имел неосторожность послужить сестрице своей почтальоном, и, ох, досталось же мне тогда на орехи!

Признание неприятно царапнуло Гоголя, но жадное любопытство пересилило смутную ревность. Ему не терпелось заглянуть внутрь маленького самодельного конверта с инициалами Н. В. Г., которые, конечно же, подразумевали не кого-то, а его самого.

Почти вытолкав Виктора из комнаты, он заперся и вскрыл послание. Там было только два предложения и подпись в виде затейливого «Э», выписанного вензелем. Послание гласило:

Раз уж вы так настаиваете, то я согласна. Ночью окно моей спальни будет открыто. Оно прямо под вами.

– Подо мной! – прошептал Гоголь, прижимая щеки руками, как если бы опасался, что они лопнут от счастливой улыбки.

Глава XV

В тот самый момент сидящая в своей комнате, с окном на облетевший сад, Элеонора почти в точности повторила жест Гоголя, но не для того, чтобы сдержать улыбку, а проверяя, насколько горячо ее лицо и не обжигает ли оно пальцы. Она сидела за круглым столиком, на котором были разложены для гадания карты. Если бы кто-нибудь вошел в комнату, девушка сказала бы, что раскладывает пасьянс. На подоконнике лежала книга с закладкой из веточки засушенной акации. Это были «Вечера на хуторе близ Диканьки», читаемые по второму разу. На комоде под окном пылилось заброшенное вязанье.

Элеонора встала и открыла рамы, чтобы остудить лицо. В комнату ворвался сырой воздух, пахнущий прелыми листьями и грибами. В саду было так тихо, что слышалось, как капает с голых ветвей.

«Скоро зима, – подумала Элеонора. – Хорошо бы, чтобы снега выпало больше обычного, и чтобы все дороги замело, и чтобы Он никуда не уехал от нас... никогда не уехал. Сделает ли он мне нынче предложение? Или собирается воспользоваться моей невинностью. Что ж... Пусть! Он написал, что просит меня всего лишь о разговоре с глазу на глаз, но можно ли верить мужчине, обещающему такое? Ему – можно. Тогда получается, что он собирается мне что-то сказать. Я знаю что! Боже, уже одиннадцать! А нужно еще волосы завить, брови выщипать, ногти начистить, и много еще чего! Столько дел, столько дел... Просто голова кругом идет!»

Вместо того чтобы взяться за щипцы или ножницы, Элеонора села раскидывать карты. Червовый король лег как надо, но в расклад вмешалась пиковая дама, а кто она была такая? Непонятно...

За обедом и за ужином Элеонора волновалась так, что не могла есть, и почти все оставила на тарелке. Не поднимая взгляда, она жадно ловила каждую реплику, оброненную Гоголем. Его незамысловатые шутки и рассказы представлялись ей преисполненными тайного смысла, и смысл этот состоял в том, что он постоянно адресовался только к ней, к Элеоноре, даже когда делал вид, будто общается с остальными. Когда же она все-таки отваживалась поднять взгляд, чтобы робко встретиться с его взглядом, он не сразу отводил глаза, а на доли секунды задерживал на ней свое внимание, отчего у нее теплело на сердце. «Нет, – думала она, – такой человек не способен на низкий поступок, он не сделает мне ничего дурного. И какие красивые у него пальцы! И усы! И волосы! Весь он так хорош, что слов нет!»

После, ужина, когда мужчины сели играть в преферанс, Элеонора уединилась у себя, оделась ко сну, заплела косу, задула свечи и забралась под одеяло. Чтобы Гоголь не перепутал окно, она оставила его приоткрытым, и ночной ветерок ударял и скрипел рамой. Ноги девушки были ледяными. Кошка прыгнула к ней на кровать; она согнала ее, чтобы не мешала прислушиваться своим мурлыканьем. Кошка мягко шлепнулась на пол и растворилась в темноте. Элеонора осталась одна, но теперь внешние звуки заглушало сердце – оно билось чересчур громко. Мысли о Гоголе и сонные видения странным образом перемешались в ее голове. То она видела себя в венчальном платье рядом с ним, то он целовал ей плечи, щекоча кожу усами, а то вдруг маменька рыдала над нею, заламывая руки. Так незаметно она задремала.

Ее разбудил храп за стеной, и она поняла, что уже очень поздно, все улеглись; Гоголь, верно, не придет, он подшутил над нею. Элеонора встала и приблизилась к окну. За черной сеткой деревьев серебрился пруд, там урчали последние глупые лягушки, еще не закопавшиеся в ил на зиму. Парк был пуст, кроны шумели в вышине.

«Не пришел, – сказала себе Элеонора. – Не придет».

Все было отравлено этой простой мыслью. Привычная жизнь вдруг сделалась ненужной и бессмысленной: докучливые родители, родственники и знакомые, постоянно толкущиеся в доме, чужой город, гуси и козы, постоянно забредающие в сад, рукоделие, рисование, чтение – все то, что дарило ей душевный покой и ощущение уюта, показалось полнейшим вздором. «Глупая, глупая, – подумала Элеонора с горечью. – Ничего этого не нужно. Он все равно не придет. Зачем я ждала? Зачем стою? Лечь и забыться. А завтра не проснуться, чтобы больше не видеть его. Уехал бы скорее. Я забуду как сон. Ах, пусть бы мне все это только приснилось!»

Элеонора увидела поднявшуюся над черными кронами луну, укутанную в дымку, и решила, что вернется в постель, как только краешек диска оторвется от верхушки дерева. И уже отступила на шаг от окна, и тут почудилось ей какое-то движение. Она вытянула шею, и точно: одна из теней в парке шевельнулась. Восторг и тревога сдавили ей-грудь, в глазах заблестело от слез – так напряженно всматривалась она в темноту, боясь моргнуть, чтобы увиденное не оказалось наваждением. Но движение ей не привиделось. Оно продолжалось, пока Элеонора не увидела за окном мужскую фигуру, облитую молочным светом.

Чтобы не упасть, она была вынуждена схватиться за подоконник. Но ноги больше не держали ее. Смутно понимая, что сейчас она лишится чувств, упадет и разбудит шумом всех домашних, Элеонора укусила себя за руку. Это помогло. Боль вернула ее в сознание. Слабо охнув, она попятилась и села на кровать.

Между тем Гоголь тоже был близок к обмороку. Он едва дождался конца вечера, чтобы уединиться. Минуты тянулись бесконечно. Он не мог ни читать, ни писать – просто сидел на кровати, не раздеваясь. Внезапная мысль обожгла его: как же он выйдет в парк, если дверь заперта на ночь, а ключ унесен лакеем? Разбудить его под предлогом бессонницы и необходимостью подышать свежим воздухом? Так лакей, чего доброго, утром хозяевам доложит, а то и следить возьмется. О, ужас! Что делать? Как быть?

Часы пробили полночь, потом половину первого. Наконец Гоголь решился. Осторожно ступая, он прошел по коридору и вошел в прихожую, подсвечивая себе спичками. Дверь оказалась не заперта, а была лишь заложена на засов. Стараясь не шуметь, Гоголь сдвинул его и шагнул на крыльцо, в голову пришла еще одна пугающая мысль о том, что кто-нибудь, спохватившись, вновь закроет дверь изнутри. Тогда придется выходить из комнаты Элеоноры. Но ведь она не случайно велела лезть через окно. Это значит, что в доме спят очень чутко. Да и ждет ли она его? Может быть, давно уснула. Дурацкое положение!

В полной растерянности Гоголь остановился в тени перед окном Элеоноры. Нигде в доме не горели огни. Где-то далеко брехала собака, да сонно вскрикивали лягушки. От пруда тянуло сыростью, штанины намокли в росистой траве, изо рта шел радужный парок. Он почувствовал, что озяб, и подумал, что разумнее всего вернуться, пока не поздно. Но тут его глаза различили белый силуэт в черном окне. Это была Элеонора. Она его ждала! Отбросив опасения и предрассудки уездной барышни, она рискнула принять его у себя глухой ночью и даже приоткрыла окно, как различил Гоголь, приглядевшись.

Он двинулся к ней и увидел, что она отступила в глубину комнаты и пропала там, Рама болталась отворенная. Переборов желание бежать, он вышел из тени, поставил ногу на выступ стены, взялся за подоконник и привстал, приблизив лицо к стеклу. В темноте проступали очертания разостланной постели и фигуры, сидящей на ней. А что, если это не Элеонора? Вот будет скандал!

Гоголь толкнул оконную створку и прошептал:

– Это я!

– Залазьте скорее! – донеслось из комнаты. – И тише, ради всего святого, тише!

Он поставил колено на подоконник и проскользнул внутрь. Элеонора продолжала сидеть, глядя на него снизу вверх. Ее глаза влажно блестели в темноте.

– Я пошла на это только ради вас, Николай Васильевич, – прошептала она. – Я знаю, что вы человек чести и не замышляете ничего дурного. Теперь говорите, для чего вы назначили свидание? Что побудило вас нарушить все возможные правила приличия?

Ее дыхание пахло молоком и мятой.

– Поверьте, Элеонора, если бы не крайняя нужда, я бы никогда не пошел на этот шаг, – заверил ее Гоголь.

– Вот как? – отозвалась она, и в голосе ее ему почудилось разочарование.

– Мы с другом приехали в Бендеры не просто любопытства ради, – произнес он шепотом. – У нас здесь важное дело.

– Да? – ее голос упал до едва слышного шелеста.

«Чем-то я ее огорчил, – догадался Гоголь. – Нет, она просто напугана до смерти. Она же совсем еще дитя. Семнадцать лет. Боже мой, как успокоить ее?»

Подчиняясь порыву, он опустился перед Элеонорой на колени и взял ее за вялую, холодную руку с Неживыми пальцами.

– Элеонора, – прошептал он, – не откажите мне в одной малости...

– Малости? – переспросила она плачущим голоском.

– Я хочу задать вам несколько вопросов и получить на них ответы.

– Да! – выдохнула она. – Вы же сами видите, жестокий. Да, да! Вот я вам и призналась. Вы довольны?

Гоголь, растерявшись, потерял равновесие и чуть не сел на пол. Разговор принимал неожиданный и даже рискованный оборот. Багрицкий был прав. Эта прекрасная девушка питала к Гоголю нежные чувства!

Он поспешно отпустил ее руку, оставаясь у ее ног.

– Это вопросы другого свойства, – выдавил он из себя.

– Другого? – переспросила Элеонора.

Он понял, что она совершенно сбита с толку, и поспешил объясниться. Подчиняясь наитию, он жарко шептал, что не имеет права говорить о чувствах под покровом ночи, втайне от всех, как вор, что такие вещи следует делать открыто, но теперь не до любви.

– Почему? – спросила Элеонора.

– Страшные дела творятся у вас в городе, – перешел Гоголь к главному. – Необходимо остановить преступников. Вы, должно быть, слышали про мертвых душ, Элеонора? Только не говорите, что нет. Все вокруг начинают отводить глаза и лгать, едва лишь речь заходит об этом. Но вы не такая, правда? Ведь я могу на вас положиться?

– Да... То есть нет... Поспрашивайте лучше других, Николай Васильевич. Я боюсь. Каждый, кто говорит на эту тему, подвергает себя смертельной опасности.

– Я защищу вас, сударыня. Положитесь на меня. Она посмотрела на него круглыми глазами:

– Вы? От Него?

Гоголь почувствовал себя задетым, хотя не подал виду.

– Ежели вы не доверяете мне, Элеонора, то знайте, что Багрицкий не секретарь мне, он лишь разыгрывает предписанную ему роль. На самом деле он лихой рубака, привыкший глядеть смерти в лицо.

Девушка покачала головой;

– Вы не поняли, Николай Васильевич. Против Него нет защиты. Он все обо всех знает, ничего от Него не утаить. Он и наш разговор сейчас может слышать.

– Каким образом? – быстро спросил Гоголь. – Кто он, скажите мне, бога ради, и вы посмотрите, сударыня, на что мы с другом способны. Я и он имеем честь состоять в... Впрочем, это не важно. Одним словом, нам не страшен сам черт. Доверьтесь нам. Прошу.

Он опять взял девушку за руку и сел рядом, чтобы вернуть кровообращение затекшим ногам.

– Но вам ведь и так все известно, раз вы здесь, – пробормотала она.

– Только в самых общих чертах, – признался Гоголь. – Мы знаем, что беглые крепостные, каторжники и прочий сброд находят в Бендерах самый теплый прием. Какой-то негодяй продает им метрики умерших людей, и они тем самым обретают новую жизнь под другими именами. Благодаря этим уловкам схватить их невозможно. Этому пора положить конец.

Элеонора повернула к нему лицо и прошептала:

– Ничего-то вы не знаете, Николай Васильевич. Все гораздо хуже. И гораздо страшнее.

Гоголь почувствовал, как сердце его сбилось с ритма при этих словах.

– Так скажите, – потребовал он. – Я должен знать.

– Вы меня совсем не любите, – печально промолвила девушка. – Иначе не подвергали бы такому риску.

– Я буду оберегать вас как зеницу ока! – воскликнул Гоголь. – Ни один волос не упадет с вашей головы.

– Тише! – шикнула Элеонора. – И не волнуйтесь так. Я скажу вам. Вы ведь знаете, что я не в состоянии отказать вам ни в одной просьбе, – она решительно перебросила косу с одного плеча на другое. – Так слушайте же. В нашей местности живет настоящее исчадие ада. Последователь самого Калиостро, вообразите только. Он поднимает мертвых из могил и заставляет служить себе...

– Зачем? – пролепетал Гоголь.

Волосы зашевелились на его голове.

– Зачем? – переспросила Элеонора. – Чтобы мертвецы выполняли все его пожелания. Пока что их немного, потому что, говорят, они живут недолго, и их постоянно нужно менять, но в будущем здесь целая армия появится, и тогда...

Она замолчала и стала медленно опрокидываться на спину. Гоголь придержал ее за талию и заглянул в лицо. Ее глаза были готовы закатиться.

– Там! – пискнула она, показывая рукою.

Гоголь медленно повернул голову, и его обдало холодом. Окно было открыто. В проеме торчала человеческая фигура с непокрытой взлохмаченной головой. Она издала. невнятный звук, напоминающий шипение, и спрыгнула с карниза. Элеонора этого уже не видела – она находилась в глубоком обмороке. Отстраненно пожалев о том, что она не может видеть его в этот момент, Гоголь одним прыжком взлетел на подоконник, увидел удирающую фигуру и, недолго думая, спрыгнул в траву, чтобы начать погоню. Он и сам не ожидал от себя столь безрассудной отваги. У него не было оружия, и он не мог похвастаться большой физической силой, тем не менее бежал за незнакомцем через темный сад, надеясь настичь его. Или не надеясь? Фигура впереди не проявляла чудеса прыти, однако Гоголь так и не сократил разделяющее их расстояние.

Погоня была не слишком долгой. Добежав до пруда, беглец, не раздеваясь, сиганул с мостков в воду и поплыл, разбрасывая руками отражения звезд и разбитой луны. Гоголь был вынужден остановиться. Он был плохим пловцом и не представлял себе, способен ли продержаться на воде в одежде и обуви. Беглец был уже на середине пруда, когда Гоголь побежал в обход, но очень скоро увяз в болотце и был вынужден повернуть вспять. Вода в пруду все еще была неспокойна, мерцая и переливаясь в лунном свете, однако никто уже никуда не плыл, только камыши трещали на другом берегу.

Гоголь задумался. Кто мог подслушивать их разговор и подглядывать за ними? Повторялась история с выстрелом картечью и подсыпанным ядом. Неизвестный враг знал обо всех действиях Гоголя и Багрицкого, как будто следил за ними через магический кристалл. Почему бы и нет? «Последователь Калиостро» – сказала Элеонора. Несомненно, это его происки. Он шпионит за приезжими из столицы и делает все, чтобы не подпустить их к своей мрачной тайне.

Подчиняясь инстинкту благоразумия, Гоголь сел на мостки и как следует помыл сапоги и почистил штаны, чтобы не натоптать в доме и не вызвать ненужных расспросов. Окно Элеоноры было уже закрыто, и он не рискнул докучать ей, а сразу поднялся на крыльцо. Входная дверь все это время оставалась отворена. Гоголь задвинул засов, прокрался к себе, разделся и лег. Крайне возбужденное состояние мешало ему погрузиться в сон сразу. Не прошло и часу, как он, Гоголь, держал за руку трепетную девушку в одной рубашке, а потом отважно преследовал головореза, который улепетывал от него, как швед под Полтавой. Попробуй усни после таких событий!

И все же Гоголь довольно скоро провалился в сон, а там, из темноты, будто из черного колодца, на него выплыло лицо Элеоноры, и она крикнула так пронзительно, что он вздрогнул и пробудился. Была ночь, луна ушла за дом, за окном стояла темень. Гоголь почувствовал, что ему страшно, почти так же страшно, как было в Петербурге, когда вся жизнь его превратилась в один сплошной кошмар. Он поспешил уснуть, и на этот раз ему уже ничего не приснилось.

Глава XVI

Поздним утром, когда солнце взошло уже достаточно высоко, Гоголя разбудил осторожный, но настойчивый стук в дверь. Это был Багрицкий. Почему-то не просто войдя, а протиснувшись в щель, он упал на стул и испытывающе поглядел на Гоголя.

– Был вчера у нее?

Не было необходимости уточнять, кого он имеет в виду.

– А что? – спросил Гоголь на всякий случай.

Поведение товарища было странным. Он выглядел встревоженным и даже напуганным, в довершение к этому откуда-то снизу доносились рыдания и завывания нескольких женских голосов. «Я сплю», – сказал себе Гоголь. Но за окном сиял солнечный осенний день. А Багрицкий не спешил с ответом, сверля его взглядом.

– В чем дело? – насел на него Гоголь, сам не заметив, как перешел на шепот. – Можешь ты объяснить мне, что происходит, Алексей?

– Элеонора мертва, – ответил Багрицкий, не сводя с него глаз. – Утром ее нашли лежащей поперек кровати с синими пятнами на шее, как если бы ее душили.

Услышав это, Гоголь испытал настоятельную потребность сесть на кровать. Ноги под ним стали как ватные.

– Боже, – прошептал он. – Несчастное создание!

Его потрясенный вид подействовал на Багрицкого. Он пересел на кровать к Гоголю, обнял его и попросил:

– Расскажи мне все, Николай. Не скрывая ничего. Будет следствие, как ты сам понимаешь. Мы должны предусмотреть все. Итак, ты был у Элеоноры?

– Да, – пробормотал Гоголь. – Она прислала мне письмо, в котором выразила согласие принять меня ночью.

– Где оно? – перебил Багрицкий.

– Я его сжег, Алексей. На всякий случай. Чтобы никто не увидел.

– Это правильно, это очень хорошо.

– Стой! – вскричал Гоголь. – Все как раз очень плохо. Ведь моя записка осталась у Элеоноры. Если ее найдут...

– Не найдут, успокойся.

С этими словами Багрицкий достал из кармана знакомую бумажку, встал и подошел к столу, чтобы воспользоваться спичками. Во время паузы были отчетливо слышны стенания Надежды Константиновны внизу. Остальные женские голоса создавали рыдающий хор для ее безутешного голоса. Мужчин было слышно едва-едва. Гоголь потянул себя за ворот, чтобы свободнее дышалось.

– Теперь рассказывай, – потребовал Багрицкий, перекладывая горящий клочок из руки в руку, а потом кроша пепел в помойное ведро. – Скорее, Николай. Нам нужно успеть подготовиться.

Гоголь поведал ему о вчерашних событиях, упомянув о страхе девушки перед таинственным последователем Калиостро и закончив погоней до пруда.

– Никто тебя не видел, когда ты возвращался? – быстро спросил поручик.

– Кажется, нет, – пробормотал Гоголь.

– Кажется ему! Вспоминай.

– Никто.

– Хорошо, – решил Багрицкий. – Будем считать, что нам повезло. Ты в этих сапогах за злоумышленником бегал?

– В этих, – подтвердил Гоголь.

– Правильно сделал, что помыл, Николай. Но лучше бы ты никуда не бегал.

– Почему? Как так? Я должен был изловить мерзавца!

– Изловил? – спросил Багрицкий насмешливо. – В том-то и фокус. Он тебя отвлекал.

– Отвлекал? Хочешь сказать...

– Да! Тебя выманили из комнаты Элеоноры, чтобы расправиться с ней, пока ты бегаешь по саду.

– Господи! – Гоголь схватился за голову. – Так это моя вина!

– Замолчи! – велел Багрицкий. – Не время раскисать. Тебя могут услышать. В данной ситуации это бросит на тебя такое пятно, что вовек не отмоешься.

Спохватившись, Гоголь прокрался к двери и выглянул, чтобы убедиться, что в коридоре никого нет.

– Я пропал! – пробормотал он. – Сыщики найдут мои следы у окна. Как я объясню им это? Если они узнают о ночном свидании...

– О свидании ни звука! – предупредил Багрицкий. – Собирайся, и пошли. Потопчемся возле окна на глазах у всех. Скорее.

Они сбежали вниз, растолкали заплаканных баб на крыльце и направились к окну несчастной Элеоноры. Там же стояли дворовые мужики, которых Багрицкий принялся расспрашивать для отвода глаз. Гоголь шагал из стороны в сторону, приминая траву и оставляя отпечатки на сырой с ночи земле. Багрицкий спровадил мужиков и распорядился:

– Загляни в окно, Николай.

– Зачем? – испугался Гоголь.

– Чтобы оправдать свой след на приступке.

– Но меня увидят!

– Вот и хорошо, что увидят. Смелее!

Гоголь подчинился. Он плохо видел сквозь отражения в стекле и смог рассмотреть лишь людей, обступивших кровать. Одно или два лица обратились к нему. Гоголь поспешил спрыгнуть.

– Ну вот, – удовлетворенно произнес Багрицкий, – теперь у них против тебя ничего нет.

Гоголь повернулся в ту сторону, куда глядел товарищ, и увидел подкативший экипаж казенного черного цвета. Это были сыщики и дознаватели. Они не сразу направились на место преступления, задавая вопросы дворне и поглядывая в направлении дома так внимательно, что их взгляды ощущались на расстоянии.

С крыльца спустился Виктор и промаршировал прямо к гостям своих родителей. На Багрицкого он не посмотрел, обратился к Гоголю.

– Сударь, – его тон был сух, как и его покрасневшие глаза, – вчера я передал вам письмо моей бедной сестры, которая ночью была зверски убита. Я хочу знать, о чем она вам писала. Это мое право.

У Гоголя помутилось в глазах. Сквозь звон в ушах он услышал мягкий, соболезнующий, но вместе с тем исполненный укора голос Багрицкого:

– Юноша, мадемуазель Элеонора просила Николая Васильевича дать ей несколько уроков из истории и- русской словесности. Он, да будет вам известно, является преподавателем Патриотического института в Петербурге. Неудивительно, что ваша сестра пожелала воспользоваться такой возможностью.

– Что теперь говорить об этом, – печально произнес Гоголь, успевший овладеть собой.

Виктор понимающе кивнул.

– Теперь понятно. Господа, если мой вопрос задел вас или показался неуместным, то прошу простить меня. Я, как видите, нахожусь в весьма расстроенных... расстроенных чувст... чувствах.

Губы юноши разъехались, лицо сморщилось, он расплакался. Гоголь обнимал его и похлопывал по спине, когда к ним приблизились должностные лица, поставленные расследовать убийство.

Последующие два дня прошли так, как только и могли пройти в имении, где произошло кровавое преступление, унесшее жизнь любимой дочери безутешных родителей. Надежда Константиновна была вне себя от горя, ее лицо распухло и постарело до неузнаваемости, она заговаривалась и постоянно пила сильнодействующие остропахнущие капли. Ее супруг каждый час собирал следователей у себя, требуя подробнейшего отчета. Выяснилось, что на другой стороне пруда парень и девка, шалившие в ивняке, видели человека, приплывшего поздней ночью и убежавшего в поля. Собаки след не взяли, поскольку земля была смочена водой. Следствие зашло в тупик. Был сделан вывод, что Элеонора стала жертвой бродяги, который забрался в открытое окно и попытался надругаться над нею спящей. Очнувшись, она хотела закричать и была задушена.

Трагедия подействовала на обитателей дома удручающе. Все ходили на цыпочках, сгорбившись, и разговаривали вполголоса, словно боясь потревожить не отлетевшую еще душу. В любое время суток можно было слышать рыдания Надежды Константиновны, причитающей: «Ангел мой, ангел, на кого же ты меня покинула?» Тело выставили в гробу в большой зале, и оттуда по всему дому распространялся характерный запах свечей, хвои и ладана.

– Я больше не выдержу, Алексей, – сказал Гоголь под вечер второго дня. – Мы должны уехать.

– Куда? – осведомился Багрицкий. – И как это будет воспринято городничим? Он сочтет это невежливым поступком, а может, и оскорблением. Думаешь, после этого нас долго будут терпеть в городе?

– Эта похоронная атмосфера действует мне на нервы.

– Мне тоже. Но придется потерпеть. Хотя бы ради бедняжки. Она умерла ради того, чтобы мы напали на след. И теперь у нас есть зацепка.

Беседа проходила в комнате Гоголя, куда слуги принесли разных холодных закусок и солений. Про хлеб они забыли, а идти искать не хотелось.

– Зацепка! – повторил Гоголь с мрачной иронией. – Недалеко же мы продвинулись за неделю с лишним. Кто этот уездный чародей, воскрешающий мертвых? Как до него добраться? Сам знаешь, Алексей, правды от здешней публики не добьешься.

– Сердце мне подсказывает, что скоро мы все выясним, Николай, – сказал Багрицкий. – Это как в разведке. Часы идут, ты изнываешь от бездействия и готов выкинуть черт знает что, лишь бы нарушить проклятую неопределённость. Но вот ты себя переломил и продолжаешь сидеть в засаде, и вдруг госпожа Удача улыбается тебе благосклонно.

– Да ты поэт, Алексей! – воскликнул Гоголь, приятно удивленный красноречием товарища.

– Нашим драгунским полком командовал в Польше сам Денис Давыдов, – похвастался Багрицкий. Вот на кого я равняюсь. Прочитать тебе что-нибудь?

Отказаться было невозможно. Но стук в дверь избавил Гоголя от необходимости слушать стихотворения товарища. Явился Виктор, осунувшийся, повзрослевший, с синими кругами вокруг глаз.

– Я пришел сообщить вам нечто крайне важное, господа, – произнес он, не пожелав занять придвинутый ему стул. – Когда моя милая сестра была... была... – он сглотнул, пропустив окончание, и товарищи не стали просить его уточнять, что он имел в виду, – я слышал, как вы расспрашивали всех про мертвые души, – продолжал Виктор. – Они вас по-прежнему интересуют?

– Еще как! – подтвердил Багрицкий, оседлавший стул таким образом, как если бы немедленно собрался скакать куда-то верхом. – Не испытывайте наше терпение, юноша!

– Я скажу вам, – пообещал Виктор. – Но за это вы должны пообещать мне одну вещь, господа.

– Какую? – воскликнули они одновременно.

– Я прошу вас покинуть наш дом. Батюшка и матушка сами стесняются просить вас об этом, но... Не сочтите мою просьбу за проявление непочтительности. Я волнуюсь о родителях своих. Кто теперь сделает это, как не я? – Виктор поднял свои измучанные, но по- прежнему ясные глаза на слушающих его мужчин. – Матушку разбирают рыдания всякий раз, когда она слышит или видит вас, господа. Материнское сердце! Она внушила себе, что смерть Элеоноры как-то связана с вашим приездом, и переубедить ее невозможно.

– Мы понимаем, – поспешно произнес Гоголь, нервно ломавший пальцы на протяжении всей этой тирады.

– И мы уедем, Виктор, – пообещал Багрицкий. – Слово офи... дворянина.

Юноша горько усмехнулся.

– Я с самого начала распознал в вас военного кавалериста, – признался он. – Когда вы входите в помещение, то делаете так... – он придержал воображаемый эфес. – И ноги переставляете своеобразным образом, Алексей Иванович. Вот так... – Виктор прошелся еще немного. – Это чтобы шпорами не цепляться, да?

– Совершенно верно, мой мальчик, кивнул Багрицкий. – Вашей наблюдательности можно только позавидовать. – Так что там насчет мертвых душ? Мы ведь условились, не так ли?

Прежде чем ответить, Виктор перевел взгляд на Гоголя.

– Признайтесь, вы ведь расспрашивали об этом мою сестру?

– Было дело, – согласился он со вздохом. – Но она ничего мне не открыла. Сказала, что боится. И я не. стал настаивать, как вы понимаете.

Вынужденный прибегнуть к обману, он почувствовал, что краснеет.

– Понимаю, – сказал юноша. – Элеонора не зря боялась. Этот человек, он настоящий колдун. Его магическая сила настолько велика, что он способен поднимать мертвых из могил.

– Кто он? – не выдержал Багрицкий. – Назовите его имя. Где его найти?

Виктор молчал, кусая пальцы. Было очевидно, что в нем идет трудная внутренняя борьба.

– Говорите же, юноша! – поторопил его Гоголь.

Виктор покачал головой, глядя в пол.

– Не сегодня, – тихо пробормотал он. – После похорон. Вы дадите мне знать, где остановились, и я пришлю вам записку с фамилией. Больше ничего. Вам придется довольствоваться этим, господа.

Он поднял взгляд, и стало ясно, что переубеждать его бесполезно.

– Слово чести? – требовательно спросил Багрицкий.

– Слово чести! – Торжественно произнес Виктор.

В дверь постучали. Это был красавец Баскаков, глаза которого неприятно косили.

– Виктор? – удивился он. – Что ты здесь делаешь?

– Зашел попрощаться с господами, – ответил юноша. – Они уезжают.

– Вот как? Жаль, жаль! – Произнося эти слова, управляющий делами не мог скрыть своего удовлетворения услышанной новостью. – Но какое совпадение! Виктор Степанович как раз прислал меня, чтобы предложить вам в пользование одну из своих бричек, с кучером. Он, хоть и убит горем, не забыл о вас, господа. И подумал, что вам, наверное, стало неуютно в доме, превращенном волею судьбы в юдоль скорби. Кстати, Надежда Константиновна велела передать, чтобы вы не утруждали себя присутствием на похоронах. Приглашены только самые близкие. Так что...

Баскаков развел руками. Когда он и Черногуб младший удалились, Багрицкий посмотрел на Гоголя и сказал:

– Вот ведь как нас выпроваживают. Такое впечатление, что мы мешаем.

– Я не в обиде, Алексей. Мы здесь совсем чужие.

– Я понимаю. И все же меня не покидает ощущение, что от нас хотят избавиться как можно быстрее. Будто готовятся к чему-то.

– К похоронам они готовятся, Алексей! – напомнил Гоголь.

– Ну да, ну да...

Это было сказано таким тоном, что можно было не сомневаться: Багрицкий остался при своем мнении. Гоголь не стал его переубеждать, поглощенный своими невеселыми мыслями. Он чувствовал свою ответственность за гибель дочери Черногубов и жаждал отмщения. Он не сомневался, что убийца был подослан тем самым повелителем мертвых душ, который знал способы проникать в замыслы других людей и предотвращать их.

Собрав вещи и передав их слугам, товарищи спустились во двор. Мадемуазель выглянула, чтобы украдкой помахать Багрицкому платочком, и скрылась. Хозяева дома не вышли попрощаться с гостями, а лишь проводили взглядами из-за штор. Зато перед крыльцом стояла обещанная бричка с парой сытых лошадей. Пока возница и слуги занимались укладкой багажа, Гоголь и Багрицкий проследили за прибытием экипажа, из которого выбрался худой и весьма надменный господин с черными, будто крашеными волосами, напудренным лицом и такими густыми ресницами, что глаза его казались подведенными.

– Артист? – предположил Багрицкий. – Что он здесь делает?

Встречать господина выбежал Баскаков и, делая это с явной неохотой, представил друзей вновь прибывшему. Им оказался помещик Адам Мирославович Верховский. Услышав фамилии Гоголя и Багрицкого, он задержался возле них, тогда как его спутница, стройная дама в черной накидке и вуали, осталась в стороне, демонстративно повернувшись к мужчинам спиной.

– Надолго к нам, господа? – спросил Верховский, переводя испытывающий взгляд с одного собеседника на другого.

– Пока не знаем, – ответил Багрицкий, прищурив глаз.

– Приятно видеть людей, которые никуда не торопятся и располагают собой и своим временем, – сдержанно улыбнулся Верховский. – Буду рад, если вы навестите меня и мою супругу в нашем имении. Вам каждый укажет дорогу.

С этими словами он взял госпожу Верховскую под руку и повел в дом. Она прошла мимо товарищей с таким видом, будто их не существовало на свете.

– Однако! – пробормотал восхищенный Багрицкий. – Какая красавица! И сколько гонору! Не удивлюсь, если в ее жилах течет кровь польских шляхтичей.

Гоголь лишь пожал плечами. Похоже, он вообще разучился удивляться.

Глава XVII

Гостиница была как гостиница: с умеренным количеством тараканов и крыс, с комковатыми тюфяками и сплющенными в блин подушками. Багрицкий, не зная, чем себя занять, то чистил свои пистолеты, то спал, то делал вид, будто читает газету, оставленную прежними постояльцами. Гоголь начинал и бросал роман, начинающийся с ночного свидания в спальне молоденькой девушки. Работа не ладилась. Поля рукописи были усеяны закорючками, вензелями и профилями, а самого текста было мало. Однако сидение за колченогим столом позволяло как-то скрасить время, которое без этого тянулось слишком медленно.

К радости друзей, снаряжая их в путь, хозяева позаботились об их пропитании и распорядились поставить в бричку корзину с провизией. Еды хватило на два дня. Дальше предстояло питаться в трактирах, и это по понятной причине не воодушевляло наших героев. В голову Багрицкого пришла идея, которую он счел блестящей, раз решил поделиться ею с товарищем.

– Придумал! – воскликнул он, лежа на кровати с закинутыми за голову руками. – Отправим покупать еду Осипа.

Осип был кучер, приставленный к ним вместе с бричкою. В ней он и ночевал, и занимался там черт знает чем, поскольку господа никуда не выезжали, а безвылазно сидели в своем нумере. Но всему приходит конец: и хорошему, и плохому, и тому, чему даже определения подходящего не подберешь. В гостиницу явился Виктор. Когда он вошел, товарищи не сразу узнали его. Пока они не виделись, он успел повзрослеть сразу лет на пять, а то и на десять. Возле губ и между бровей обозначились морщины, которых там прежде не было. Но больше всего поразил Гоголя клок седых волос, появившийся над ухом юноши.

Багрицкий, не отличавшийся деликатностью, спросил светским тоном, как прошли похороны сестры, как будто речь шла о бале или увеселительной поездке.

Виктор дико взглянул на него воспаленными глазами и ответил:

– Гроб накрыли крышкой и закопали в землю, что же еще.

– Мой друг хотел сказать, что вы, верно, трудно пережили эту трагедию, – вмешался Гоголь. – Смерть близких всегда производит тягостное впечатление.

– Смерть? – переспросил его Виктор с неуместным смешком. – А что, если ее нет, смерти?

Товарищи переглянулись, сказав друг другу взглядами, что не стоит затрагивать тему смерти в присутствии юноши, который очевидно не в себе после выпавшего на его долю испытания.

– Вы пришли, чтобы сообщить нам фамилию одного человека... – начал Багрицкий.

– Кто знает, – перебил его юноша, – может, он не человек вовсе.

Багрицкий застыл с открытым ртом. Из глотки его вырвался сдавленный звук, как будто он подавился сливовой косточкой. Гоголь вспомнил силуэт в окне комнаты Элеоноры, вспомнил погоню. Пожалуй, он сумел бы догнать незнакомца, если бы действительно хотел этого. Но он бежал так, чтобы оставаться позади. Убегающий не проявлял особого проворства. Прояви Гоголь больше решимости, он бы безусловно настиг преступника. Но не настиг. Ему не хватило отваги. В этом не хотелось признаваться даже самому себе, но так оно и было. Его сдерживал ужас. В движениях убегающего чудилось что-то неестественное, механическое, как будто это была кукла человеческого роста.

«Может, он не человек вовсе», – сказал Виктор.

– Мы разберемся, – пообещал Багрицкий, наконец овладевший собой. – Это уже наше дело. А ваше – исполнить данное слово.

Юноша сунул руку в карман и достал оттуда сложенный вчетверо лист бумаги.

– Господа, – произнес он звонко. – Мой долг предупредить вас. Не ввязывайтесь в это дело. Садитесь в экипаж и со всей возможной скоростью уезжайте отсюда. Забудьте нас, забудьте про мертвые души, забудьте все. Это сохранит вам рассудок и жизнь.

Багрицкий подбоченился.

– Мой мальчик! – сказал он. – Не думаешь же ты, что драгун отступит от намеченной цели из-за каких-то суеверий? Я побывал на многих полях сражений и не раз находился на волосок от смерти. Так что давайте свою записку сюда и будьте уверены, зло будет наказано, в каком бы облике оно ни предстало передо мной.

– На войне вы имели дело с врагами из плоти и крови, – проговорил Виктор. – Они могли убить вас, но и вы имели такие же шансы убить их. Здесь другое.

– Магия, а как же! – воскликнул Багрицкий насмешливо и вырвал листок из пальцев юноши. – Я давно вырос из той поры, когда слушал страшные сказки на ночь. Больше я им не верю. У всего есть рациональное объяснение.

– Это ваш выбор, – бросил Виктор и пулей выскочил из комнаты, явно торопясь покинуть гостиницу раньше, чем ему будут заданы какие-то вопросы.

– Что там? – нетерпеливо спросил Гоголь, видя, как изменилось лицо товарища, развернувшего бумагу.

– Фамилия, – пробормотал Багрицкий.

– Это я понял. Что за фамилия?

– Верховский.

– Тот самый? Мирослав Адамович?

– Адам Мирославович, – поправил Багрицкий. – Тот напудренный субъект с крашеными волосами.

Гоголь медленно покачал головой:

– Он не был ни набелен, ни накрашен – я нарочно посмотрел.

– Одним своим видом способен нагнать жути на людей слабонервных.

Сказавши это, Багрицкий приосанился, давая понять, что у него-то нервы уж точно в порядке.

– Интересно, – задумчиво произнес Гоголь, – с какой целью этот тип приезжал к Черногубам?

– На похороны, – сказал поручик, пожимая плечами. – Да и на поминки, наверное, остался.

– Вспомни странные речи Виктора и его вид. Прибавь к этому мертвые души и магию.

– И что получится?

– То самое, Алексей. Ты уже знаешь отгадку, по глазам вижу!

– Хочешь сказать... – Щека Багрицкого дернулась. – Хочешь сказать, его позвали воскрешать Элеонору.

– Это ты сказал, – уточнил Гоголь. – Сам.

– Вот что, Николай. Нас прислали найти и обезвредить человека, который торгует мертвыми душами, наводнив тем самым Бессарабию преступниками всех мастей. Я допускаю, что Верховский – он и есть. Но от колдовства меня уволь. Никто не способен оживлять умерших.

– Однако же в Евангелии...

– То был Христос! – отрезал поручик, не дав товарищу закончить. – А мы имеем дело с каким-то пройдохой польского происхождения. Не удивлюсь, что он сам и распускает про себя слухи, один другого страшнее. Жулик и негодяй! Тоже мне, Калиостро выискался! Чародей из кишиневской губернии! Плюнуть и растереть.

– Вспомни покушения, Алексей, – не сдавался Гоголь. – Теперь мы почти наверняка знаем, что за ними стоял этот самый бледнолицый господин с черными очами. Каким образом он знал о нашем приближении? О том, что мы застрянем на дороге? О том, в каком трактире остановимся?

По глазам Багрицкого было видно, что доводы его проняли, однако он не захотел показывать этого.

– Я человек действия, мой друг, – сказал он. – Предпочитаю действовать, да еще о событиях вчерашних... Поехали-ка лучше к Верховскому и поспрашиваем его с глазу на глаз. Он сам нас пригласил, помнишь? Пусть только попробует отказаться принять нас. Я вызову его к барьеру!

– Думаю, до этого не дойдет, Алексей, – сказал Гоголь, пока они собирались. – Разумеется, господин Верховский нас примет. Но что делать, если он станет отрицать свою причастность к преступлениям?

– Возьмем в охапку и повезем в участок! – заявил Багрицкий, не задумываясь.

– Бесполезно, Алексей. Городничий ничего не хочет слышать про мертвые души, как и все прочие должностные лица. Сам знаешь.

– За предприятие отвечаешь ты, Николай. Меня приставили для защиты и сопровождения. Я выполню любой твой приказ. У тебя есть какие-то соображения?

– Есть, – ответил Гоголь. – Ты приставишь к его виску пистолет, и он напишет собственноручное признание в своих злодеяниях. Бумагу мы увезем в Петербург, где Жуковский или Крылов дадут ей ход. Но...

– Давай без этих «но»! – потребовал Багрицкий нервно. – Не люблю я их. Вечно после них идут всякие сложности.

– Но я не уверен, что Верховский испугается пистолета, – закончил мысль Гоголь. – Он не похож на человека, которого можно принудить силой.

– А вот это предоставь мне. Я знаю, как действует на людей дуло заряженного пистолета. Вот где настоящая магия, брат! Никакого Калиостро не нужно!

Его настроение было заразительным. Приободрившийся Гоголь подумал, что военные люди лучше разбираются в вещах подобного рода, а потому нужно положиться на опыт спутника, и будь что будет.

Осип оказался почти трезвым и с готовностью полез на козлы, потому что и ему, и лошадям надоело торчать на одном месте, проводя дни в скуке и безделье.

– Куда едем, господа? – весело спросил он, поигрывая кнутом.

Ему сказали. Он подумал-подумал и заявил, что не повезет пассажиров в имение Верховского.

– Что ты болтаешь? – рассердился Багрицкий. – Как не повезешь?

– Брюхо подвело, – заявил Осип, пряча глаза под чубом. – Мне ехать никак нельзя. Уж не обессудьте, барин.

Ни угрозы, ни посулы на него не действовали. Он упорно стоял на своем, отказываясь ехать в Верховку. Багрицкий, выведенный из себя, сжал кулаки. Гоголь успокаивающе тронул его за плечо и решил действовать хитростью:

– Живот, говоришь, болит?

– Болит, – подтвердил Осип с вызовом.

– А если я тебе двугривенный дам?

Доторговавшись до пяти рублей, Гоголь сдался.

– Ладно, – сказал он. – Можешь возвращаться домой. Мы другого кучера наймем. А ты пешком иди.

– И готовься к порке, Осип, – злорадно произнес Багрицкий.

– Небось, не выпорют, – заявил упрямец. – Барин с пониманием. Выдумали тоже, к Верховскому ехать. Никто вас туда не повезет, господа, даже не надейтесь. Разве эти, снулые. Так кто же с ними свяжется в здравом уме?

– Кто такие снулые? – спросил Гоголь.

– Сам не знаю, что говорю. Жар у меня. Сжальтесь, господа! Отпустите, Христа ради.

– Ладно, – решил Багрицкий. – Проваливай. А ты полезай в кузов, Николай. с лошадями управлюсь, не привыкать.

Осип с готовностью спрыгнул с брички.

– Постой! – грозно окликнул его Багрицкий. – За мою милость ты должен подробно дорогу рассказать.

Осип был рад услужить. Отпустив его на все четыре стороны, поручик ударил вожжами по лошадиным спинам, и бричка тронулась в путь. Проехав версты три по столбовой дороге, они свернули на проселок и пошли петлять между деревнями, пашнями и горбами. Путешествие затянулось до сумерек, а усадьба Верховского все не появлялась. Вокруг не было ни души, спрашивать дорогу было не у кого. Гоголь высунулся из кузова и крикнул:

– Мы здесь уже в третий раз едем. Видишь обгорелую сосну? Я ее запомнил. Похоже, нас нечистая водит.

– Ты перепутал, Николай, – ответил Багрицкий, упрямо подстегивая упряжку. – Все горелые деревья одинаковы.

– Почему же мы тогда никак до места не доберемся?

– Сам знаешь эту русскую привычку все путать и три версты за одну считать. Ох, попался бы мне сейчас Осип!

Уже стояла непроглядная темень, когда Верховка оповестила о себе заливистой брехней собак. Деревня осталась в стороне, показалось имение. Ворота были отворены. Двухэтажный дом стоял темный, лишь несколько окошек светилось. Багрицкий подогнал экипаж к самому крыльцу. Дверь отворилась, перебросив дорожку света прибывшим. В дверном проеме возник черный женский силуэт.

– Адама Мирославовича сейчас дома нету, – сообщила она, не посчитав нужным поздороваться. – Вы господа Гоголь и Багрицкий, я вас узнала.

– Так вы госпожа Верховская?

– Я урожденная Маргарита фон Борх, – отвечала женщина с неподражаемым достоинством и своеобразным металлическим выговором, – ею и умру. Что вас привело в наши края, господа? Неужели только приглашение моего мужа?

Они ответили, что да. Она предложила им переночевать и кликнула слуг, чтобы приняли лошадей и отвели гостей в покои. По причине позднего времени все они сонно таращили глаза и двигались несколько замедленно, так что приходилось их подгонять.

Кое-как разложив вещи и умывшись с дороги, наши герои спустились в гостиную, чтобы выразить хозяйке свою благодарность. Она сидела за черным роялем, перебирая клавиши длинными проворными пальцами.

– Бетховен! – узнал Гоголь.

– Совершенно верно, – подтвердила Маргарита, не поворачивая головы. – Этот этюд на тему Пятой симфонии я сама сочинила. Ему понравилось.

– Как, вы были знакомы с Бетховеном?

Вместо того чтобы ответить, она повернулась к друзьям. Только теперь, когда ее лицо было открыто и хорошо освещено, они смогли по достоинству оценить его красоту. Эта женщина была само совершенство, хотя и излишне бледна. Ее брови, ее ресницы, ее рот – все было полно неописуемого очарования. Пожалуй, Гоголь ни у кого не видел такого гладкого лба, такой изящной обводки скул, такой безупречной шеи. Плечи и грудь Маргариты были оголены, но не приковывали к себе мужских взглядов надолго, потому что хотелось вновь и вновь смотреть на ее лицо, любоваться им, наслаждаться каждою чертою.

– Быть может, – мелодично заговорила она, – вы все-таки назовете мне истинную цель вашего приезда? Я буду рада помочь вам... – После многозначительной паузы она добавила: – И предостеречь.

– Госпожа Верховская!.. – начал было Багрицкий.

Она остановила его протестующим движением руки.

– Говорю же вам, я баронесса Маргарита фон Борх. Адам заполучил меня благодаря воле моего отца. Я пожертвовала собой, чтобы спасти свой род от разорения. Господин Верховский владеет мною лишь формально.

– Выходит, я ошибался, приняв вас за полячку, – пробормотал Багрицкий.

Она наморщила нос, ничего не сказав на это.

– Сударыня... – заговорил Гоголь. – Или я должен обращаться к вам как к баронессе?

– Можете называть меня Маргаритой, – просто ответила красавица. – Ведь мы станем друзьями, я надеюсь.

– Конечно! – вскричал Багрицкий. – И в знак дружбы я признаюсь вам, что это мы должны предостеречь вас, а не вы нас.

– Что такое? – спросила Маргарита с тревогой.

– Я не привык говорить плохо об отсутствующих, в противном случае назвал бы вашего супруга негодяем и преступником.

– О господи! – она схватилась за белую грудь. – Я с самого начала подозревала неладное, но преступник... Неужели это правда, господа?

– Адам Верховский обвиняется в махинациях с бумагами умерших и переписывании их на живых! – произнес Багрицкий обвинительным тоном.

– А также в использовании магии для воздействия на слабые умы и души, – добавил Гоголь.

– Выходит, я и сама могу оказаться его жертвой? – спросила Маргарита испуганно.

При белизне ее кожи казалось невероятным, чтобы она могла побледнеть еще сильнее, однако же именно это и произошло.

– Нет! – вскричал Багрицкий. – Пока мы рядом, вам ничто не угрожает, сударыня.

Она закусила губу, обдумывая что-то. Потом вскинула голову и, глядя на гостей увлажнившимися глазами, отрывисто произнесла:

– Идите спать, господа. Я должна побыть одна. Сказанное вами столь неожиданно...

Не в силах продолжать, она отвернула лицо, на котором сверкнула первая слеза, и махнула рукой:

– Уходите же, уходите!

Стараясь ступать на цыпочках, друзья избавили ее от своего присутствия.

Глава XVIII

Проснулись они на другой день уже довольно поздним утром. По какому-то недомыслию или, наоборот, по умыслу поместили их на ночлег в одну комнату с единственной кроватью, так что спать им пришлось под одним одеялом и на одной перине. Гоголь отклеился от жаркого тела поручика и встал. Серое небо висело за окном, как грязный занавес. Через двор брела простоволосая девка с ведрами на коромысле. Похоже, она таскала воду в баню, возле бревенчатой стены которой была сложена всевозможная хозяйственная утварь, а заодно и разный хлам, как водится на Руси.

Ничего польского или немецкого Гоголь за окном не заметил. Все выглядело как на любом помещичьем дворе: вездесущие куры, роющиеся в пыли, рассохшаяся колода возле конюшни, голый сад за дощатым забором, вдоль которого протянулись заросли сирени. Дворня лениво занималась своими обязанностями. Больше всего Гоголя удивило, что вдали десятка два мужиков маршируют по пригорку, подчиняясь неслышимым приказам того, кто исполнял обязанности командира. Ружья им заменяли палки, но действовали они довольно слаженно, что свидетельствовало о регулярности подобных упражнений. Гоголь разбудил товарища и позвал его посмотреть.

– Такое впечатление, что господин Верховский себе армию для обороны готовит, – рассудил Багрицкий, зевая во весь рот. – Только это ему не поможет. Он мой личный враг отныне. Такую женщину заставил плакать!

– Ты имеешь виды на его жену? – насторожился Гоголь.

– Она баронесса фон Борх, а не мадам Верховская, – отрезал Багрицкий. – Сама неоднократно указала на это.

– Мало тебе мадемуазель Милены было, Алексей!

– Ага, ты, кажется, ревнуешь, Николай! Напрасно. Впрочем, дело твое. Главное, чтобы ты не мешал мне. Я не вмешивался в твои отношения с Элеонорой, помнишь? Ожидаю от тебя такой же деликатности.

– Деликатность, гм, – буркнул Гоголь. – Даже странно слышать это слово применительно обстоятельствам.

Багрицкий стал перед ним, задрав подбородок.

– Знай же, мой друг, – пророкотал он, ударяя себя в выпяченную грудь, – что здесь бьется самое нежное и чувствительное сердце, какое только есть на свете. Женщины это понимают, поэтому не обходят меня своей лаской. Я не обидел ни одной из тех, кто доверился мне. И, смею заверить, никто из них не пожалел об этом, да!

Оставалось лишь развести руками, что Гоголь и сделал.

– Пойдем Верховского искать, – предложил он. – Может, приехал уже.

– Было бы хорошо, – сказал Багрицкий, выглядывая в окно. – Но это вряд ли.

– Почему ты так думаешь?

– Слуги ползают, как сонные мухи. Был бы хозяин дома, бегали бы вовсю.

– Слушай! – воскликнул Гоголь, схватив товарища за плечо. – Помнишь, Осип про снулых обмолвился? Теперь я понял! Он мертвые души имел в виду. Ну, воскрешенных этим Калиостро доморощенным...

– Эх, Николай, Николай, – сказал на это Багрицкий, улыбаясь. – Ну и фантазия у тебя! Ах, да, ты же у нас писатель, тебе сочинять сам бог велел. Ну а я, друг мой, человек прозаический. Крепостные ленивы всегда и везде – такими их Господь сотворил. Против этого есть только одно средство. Кнут.

– Тут я с тобой не согласен, – заявил Гоголь, начиная горячиться. – Во-первых, нельзя рассматривать мир только с рациональной точки зрения, в ней много такого, что не поддается нашему уму...

– Моему уму все поддается, – вставил товарищ, продолжая усмехаться.

– Во-вторых, – продолжал Гоголь строго, – не забывай, пожалуйста, Алексей, что мы в числе прочего боремся за освобождение людей из рабства...

И снова Багрицкий не дал ему закончить мысль.

– Рабство – это в Американских Штатах, – сказал он. – У нас крепостное право, а это совсем другое дело. Распусти мы хоть всех крестьян, всех слуг, куда, думаешь, они пойдут? Обратно попросятся, да еще в ноги станут кланяться, чтобы взяли. Не нужна им свобода.

Высказавшись таким образом, Багрицкий принялся одеваться. Гоголь машинально последовал его примеру, обдумывая возможные возражения, но они, как нарочно, не приходили на ум. Товарищи вышли из своей комнаты и спустились по закругленной лестнице.

– В сенях пусто, – пробормотал Багрицкий, озираясь. – А я, как назло, не помню, в какой стороне гостиная... Эй! Есть тут кто живой?

– Прошу вас не кричать, сударь. Я вас прекрасно слышу.

Товарищи поискали взглядами в той стороне, откуда прозвучал голос, и увидели такого маленького человека, что его можно было бы принять за восьмилетнего ребенка, если бы не вполне взрослое одеяние и не голова, слишком большая для тщедушного тела. Он проворно спрыгнул с кожаной софы, на которой сидел со свешенными ногами, и назвался дворецким.

– Где баронесса? – спросил Багрицкий.

Карлик посмотрел на него так, будто это он был выше в два раза.

– Баронесса фон Борх убыла по делам, – ответил он. – Будет к ужину, назначенному на десять часов. Уезжая, она распорядилась растопить для вас баню, что уже сделано. Прошу.

Карлик сделал приглашающий жест.

– Я не моюсь в бане не завтракавши, – заявил Багрицкий строптиво.

– Помилуйте, сударь, сейчас вечер, – огорошил его маленький дворецкий. – Прошу простить, но насчет обеда никаких распоряжений не было. Ее сиятельство дала указания только насчет бани и смены белья.

– Вечер? – изумился Гоголь. – Как мы могли проспать до вечера?

– Коротышка шутит, – шепнул ему Багрицкий.

Как выяснилось в следующее мгновение, дворецкий обладал завидным слухом.

– Мое положение не допускает шутливого тона с гостями, – произнес он, – и, тем более, обсуждать их внешность, сложение или физические недостатки.

Пристыженный Багрицкий был вынужден пробормотать извинения. Дворецкий показал наклоном головы, что извинения приняты, и вывел переглядывающихся товарищей во двор.

– И в самом деле вечер, – ахнул Гоголь. – Как же мы так опростоволосились, Алексей? Еще бы один все на свете проспал, так ведь вдвоем. Не понимаю.

– Такое случается с дороги, – прокомментировал дворецкий, ни к кому конкретно не обращаясь.

Багрицкий вертел головой, недоверчиво рассматривая небо и пытаясь определить, где запад, а где восток. Но у Гоголя уже не осталось никаких сомнений в том, что на землю спускаются вечерние сумерки. Должно быть, они вчера действительно сильно устали, колеся по безлюдной глуши. А тут еще эта мягкая перина!..

Дворецкий довел их до бани, пожелал приятного времяпровождения и важно удалился.

– Ему бы в цирке выступать, – проворчал Багрицкий, проводив его неприязненным взглядом. – Кому могло взбрести в голову нанять на работу такого уродца?

Гоголь толкнул его локтем в бок. Ему показалось, что девка, прошмыгнувшая мимо них с березовыми поленьями в охапке, как-то особенно низко наклонила голову, словно скрывая усмешку или недовольное выражение лица.

– Я не приучен кривить душой, – строптиво заявил Багрицкий. – Когда я вижу красивую женщину, я говорю, что вижу красивую женщину. А когда передо мной уродец...

Девка выскользнула из двери и, не поднимая головы, доложила, что все готово для купания. Товарищи вошли в предбанник, где пахло распаренным деревом, холодной водой и жарким огнем. В углу было свалено всякое барахло: ржавые литовки без черенков, старый колун, метла, тряпки.

– Куда ни пусти русского человека, он всюду по- своему управится, – заметил Багрицкий. – Натащит дряни и рад. А выбросить рука не поднимается.

Гоголь подумал, что подмечено очень верно; хорошо бы использовать эту идею в каком-нибудь произведении. Только когда это будет? «Что-то я совсем увяз в этой глуши, – сердито подумал он. – За все время ни одной стоящей строчки не написал».

Багрицкий быстро разделся, стащив с себя всё, вплоть до подштанников. Гоголь неохотно последовал его примеру. Он стеснялся своего голого тела в сравнении с сильным, волосатым торсом поручика. Ему все время хотелось прикрыться ладонью.

– Ты прямо как девица красная, – захохотал Багрицкий. – Чего робеешь? У нас, мужчин, устройство примерно одинаковое.

Гоголь увидел шайку и взял таким образом, чтобы больше не приходилось смущаться. От каменки полыхало жаром, дрова прогорели до золотистых углей, выскобленный пол был горячим. Гоголь почувствовал, что волосы сделались сухими и легкими, как пух. На его голой груди проступил пот, крестик начал помаленьку нагреваться. Он увидел на лавке возле кадушки с водой заранее заготовленные веники и хотел взять один, но был остановлен Багрицким:

– Куда спешишь, дружище? Пусть баня сперва накалится как следует.

– Я знаю, что делаю, – сказал на это Гоголь, налил в шайку кипятку и положил туда веник распариваться.

– Приятно иметь дело с опытным человеком, – засмеялся Багрицкий и пристроил в кипяток второй веник. – Давай пока мыться.

Стали мыться, поливая себя из ковшей. Мыло было душистое, заграничное. Гоголь разомлел от удовольствия. Мокрые волосы моментально высохли, распушились и начали потрескивать.

– Теперь на полок! – скомандовал Багрицкий. – Подставляй-ка свой тощий зад!

Он вынул распаренный веник из шайки и плеснул пробный ковш на каменку, которая зашипела и заклубилась. Гоголь тем временем решил налить холодной воды на лавку, чтобы не обжечься – доски были такие, что не притронешься. Притворив за собой дверь, он выскочил в предбанник с кадкой. Первое, что бросилось ему в глаза, это отсутствие одежды – всей. Секунду спустя он сообразил, что в прорубное окошко на него смотрят, обратил взор туда и подпрыгнул, сложив руки под животом. Лицо пропало. Гоголь зачерпнул воды и вернулся в баню.

– Алексей, – пробормотал он. – Помнишь девку, которая топила баню?

– Нет, – ответил Багрицкий. – Я, мон шер, предпочитаю девиц благородных, холеных. Это как с лошадьми. Возьмешь непородистую – так только намучаешься с ней, а удовольствия никакого. Ложись, Николай. И давай про женский пол не будем. Небезопасная тема для бани, ха-ха!

– Мне показалось... Этого не может быть, но... Она. Это была она!..

– Что ты там бубнишь себе под нос? Ложись, тебе говорят.

Гоголь сел на облитые доски.

– Элеонора, – произнес он, тупо глядя перед собой. – Я ее видел. Только что.

– Где? – быстро спросил Багрицкий.

– В предбаннике. Она нашу одежду забрала, а сама в окно глядела.

Гоголь закашлялся. Жар лез в горло, пересушенный воздух не насыщал легкие кислородом. Вернувшийся Багрицкий сказал, что в окне никого нет.

– Тебе померещилось, Николай. Ложись. Эдак у нас весь пар насмарку пойдет.

Он опять вылил воду на каменку и взялся охаживать Гоголя веником: сперва еле-еле, скорее поглаживая, а потом всерьез – нахлестывая по спине, по ягодицам, по ногам и рукам.

– Перевернись на спину, – скомандовал он.

Гоголь подчинился и пролепетал:

– Она, Алексей. Элеонора. Я ясно видел.

– Ну да, конечно. С того света явилась, чтобы на тебя голого поглазеть.

– Стучит что-то. Слышишь?

– Это у тебя в висках стучит, – сказал Багрицкий. – Бывает с непривычки.

– Я слышу стук, – настаивал Гоголь. – Как молотком... Кто?.. Зачем?..

– Да ты еле языком ворочаешь. Что с тобой? Пьяный, что ли?

Багрицкий наклонился, чтобы посмотреть в полузакрытые глаза Гоголя. Баня была наполнена паром, так что силуэт поручика был темным и расплывчатым. Гоголь хотел попросить у него пить, но силуэт куда-то подевался. Только голос Багрицкого донесся до ушей, и был он глухим, далеким, как будто пропущенным сквозь вату.

– Ба! Да в печи синие огоньки. Ты угорел, братец.

Он зашлепал босыми ногами обратно, но не дошел, а свалился грузно и заворочался на полу, опрокидывая ковши и шайки.

«Тоже словил угару», – понял Гоголь.

Он сполз с лавки и попробовал встать, что у него не получилось. Баня была полна не пара, а дыма. Должно быть, труба забилась. Гоголь дополз до двери, чтобы впустить воздуху из предбанника. Но окно было закрыто снаружи досками. Кто-то заколотил его. Вот что за стук доносился отсюда.

Багрицкий, хватаясь за стену и притолоку, ввалился в предбанник, нечаянно, наступив при этом на Гоголя. Его шатало из стороны в сторону. Сильно ударившись о стену, он попытался открыть дверь. Безуспешно.

– Нас заперли! – просипел он.

– Я знаю, – пролепетал Гоголь.

Багрицкого стошнило. Не дожидаясь, покуда приступ рвоты пройдет, он вытащил из груды инструментов колун и обрушил на дверь. Она устояла. Это была прочная дверь, сделанная из толстых, плотно пригнанных досок. Но Багрицкого неудача не остановила. Он снова занес топор. Удары следовали друг за другом неравномерно. Иногда Багрицкий был вынужден переводить дух, иногда умудрялся рубануть сразу два раза подряд.

Доски трещали, выпирая наружу. В бреши сквозило, туда втягивало угарный дым. Багрицкий бросил колун, ударил плечом и вывалился вместе с последними досками. Дохнув свежего воздуха, он вернулся за Гоголем и вытащил его.

Вокруг было пусто. Никто не явился на шум. Как будто все знали, что происходит в бане, и теперь прятались, опасаясь последствий.

Багрицкий похлопал Гоголя по щекам. Тот открыл глаза и слабо спросил:

– Где я?

– На этом свете, на этом, не беспокойся. Мы живы, Николай. А вот обитателям дома сейчас не поздоровится. Я им покажу, как гостей травить!

– Не надо, Алексей...

– Надо, Николай. Мерзавцы всего мира считаются только с встречной силой и больше ни с чем. Я разворошу это осиное гнездо!

Подняв товарища на руки, Багрицкий понес его через двор к крыльцу. Гоголь просил предоставить ему идти самому, но сам все еще не вполне пришел в себя. Багрицкий посадил его на ступеньку, чтобы отворить дверь в дом. Какая-то сила заставила Гоголя обернуться.

Было уже почти совсем темно. Посреди двора стояла девка, носившая дрова в баню. Она была одета, как все дворовые девки, но лицом отличалась от них.

– Элеонора? – пробормотал Багрицкий.

Она звонко рассмеялась и убежала.

– Вот видишь! – сказал Гоголь, поднявшийся наконец на ноги. – Я же тебе говорил, а ты не верил.

– Я и сейчас не верю, – отрезал поручик. – При отравлении угарным газом, всегда видения бывают.

– Это была она, Алексей!

– Это была пейзанка, Николай. Смазливая, должен признать. И бесстыжая! – Багрицкий хрюкнул от негодования. – Видел, как она на меня смотрела? Кстати, об Элеоноре. Она была девушка скромная и воспитанная. А эта чертовка... Вот уж кого ничем не испугаешь.

Они проникли в дом. Никто не вышел им навстречу. Было темно и тихо. Отыскав подсвечник, они поднялись к себе и увидели свою одежду и обувь, сваленные в кучу возле прочих пожитков.

– Не пойму, – буркнул Багрицкий. – Зачем они наши вещи сюда принесли?

– Знали, что они нам больше не понадобятся, – прошептал Гоголь. – Мы уже умереть должны были. Нас бы голыми закопали, а вещи, скорее всего, сжечь собирались. Как будто мы никогда сюда не приезжали.

– Но мы приехали! – процедил Багрицкий. – И это им даром не сойдет.

Они принялись одеваться, не попадая в штанины и рукава. За окнами стояла ночь. Было тихо, как в склепе.

Глава XIX

Багрицкий с удовлетворением обнаружил, что оба его пистолета и сабля по-прежнему находятся среди вещей.

– Теперь пусть только сунутся, – сказал он.

Гоголь промолчал. Казалось, он к чему-то прислушивается. Багрицкий нахмурился:

– Ты что-то слышишь, Николай?

– В том-то и дело, что нет, – откликнулся Гоголь. – И это странно.

– Ночь, – сказал Багрицкий, пожимая плечами. – В доме никого. Вот и тишина стоит.

– А ты послушай.

Гоголь поднял указательный палец. Багрицкий склонил голову к плечу. Постояв так некоторое время, он поинтересовался:

– И что, по-твоему, я должен услышать?

– Обычно в домах тикают часы, – прошептал Гоголь. – Мыши скребутся в подполье. Сверчки трещат. А тут – ничего. Как в могиле.

Багрицкий вздрогнул и уронил пистолет.

– Черт бы тебя побрал, братец, вместе с твоими страхами, – выругался он, наклонившись. – Сам вечно трясешься как заяц и меня пытаешься запугать! Оставь это! Я человек, может быть, не очень образованный, но просвещенный.

– То-то и удивительно, – сказал Гоголь. – Ну-ка, ответь мне, мой друг, против кого сражается Братство? Разве не против темных сил? А кто их возглавляет? Князь тьмы, правильно? Или его существование ты тоже отрицаешь?

– Оставь свои философствования на потом, – нервно произнес Багрицкий. – Сейчас нужно решать, как быть дальше. Останемся в доме ждать хозяев или будем выбираться отсюда?

– Не думаю, что они вернутся, – ответил на это Гоголь. – На нас было устроено покушение, третье по счету. Одно мне непонятно...

– Что именно?

– Если Верховский и жена в отъезде, то кто приказал заткнуть дымоход, чтобы уморить нас угаром?

Багрицкий поскреб затылок.

– Задачка, – пробормотал он. – Я склонен доверять баронессе.

– Я тоже, – поспешил согласиться Гоголь.

– Тогда что у нас получается? Наш предводитель мертвых душ действительно находился в отъезде, но...

– Но он вернулся после того, как его супруга покинула имение.

– А сделала она это, когда узнала правду о Верховском, – завершил цепь логических рассуждений Багрицкий. – Таким образом, следует предполагать, что мерзавец скрывается где-то поблизости.

– И от него следует ожидать нового нападения, – тревожно произнес Гоголь. – Он не может нам позволить выбраться отсюда.

– В таком случае нам лучше оставаться в доме, Николай. Это настоящая крепость. Стены достаточно толсты, чтобы выстоять даже под пушечными ядрами...

– Они не будут палить из пушек, Алексей. Не в интересах Верховского устраивать шум на всю округу. На равнине, да еще ночью, звуки выстрелов разносятся очень далеко.

– Согласен, – сказал Багрицкий, усаживаясь за стол, чтобы зарядить пистолеты. – Тем лучше. Пусть попробуют взять нас без пушек и осадных орудий. Я не позволю им приблизиться. А тот, кто рискнет испытать судьбу, получит пулю между глаз или клинок в сердце, на выбор.

Он еще заканчивал фразу, когда снаружи послышался оклик:

– Эй!

В результате при упоминании сердца голос поручика подпрыгнул, а на слове «выбор» упал октавой ниже, что могло бы породить комический эффект, происходи это при иных условиях.

– Это голос Элеоноры! – прошептал Гоголь, хватая товарища за рукав.

Пламя свечи дрогнуло и затрепетало, готовое погаснуть. Багрицкий дернул рукой, высвобождаясь, и, держа пистолет стволом вверх, подскочил к двери, и распахнул ее ударом каблука, вглядываясь в темноту.

– Надеюсь, господа, теперь вам меня слышно гораздо лучше, – продолжал тот же самый звонкий девичий голос. – Я уполномочена передать, что вам предлагают сдаться. Сложите оружие, и это позволит избежать ненужного кровопролития...

– Кровь прольете вы! – крикнул Багрицкий. – Кто говорит с нами? Покажитесь, мадам!

– Спускайтесь и посмотрите сами, господин поручик, – предложил голос насмешливо. – Если вам достанет отваги.

Гоголь, все это время стоявший в оцепенении, встрепенулся и бросился к окну. Он сделал это очень своевременно. По лестнице, приставленной к стене, одна за другой взбирались три темные мужские фигуры. Если бы они двигались проворнее, то давно уже оказались бы наверху.

Недолго думая, Гоголь схватил стул и, высунувшись, обрушил его на голову первого злоумышленника. Тот крякнул и съехал на несколько перекладин вниз, едва не столкнув тех, кто лез по лестнице за ним.

– Она нас отвлекала, Алексей! – крикнул Гоголь. – Нас атакуют!

Поднатужившись, он попытался оторвать от пола конторку, но сумел это сделать лишь вдвоем с подоспевшим на помощь Багрицким. Вместе они сбросили предмет мебели на атакующих. Там раздались крики и брань. Троица, цепляясь друг за друга, покатилась на землю.

– Следи за окном, Николай! – крикнул Багрицкий, бегом возвращаясь к двери.

Едва он успел схватить оставленный на столе пистолет, как в черный проем сунулся человек с вилами наперевес. Багрицкий свалил его одним выстрелом и взял второй пистолет. Прозвучал новый выстрел. За дверью кто-то упал, оглашая мрак душераздирающими воплями. Багрицкий с шипением выхватил саблю из ножен.

– Там целая толпа! – воскликнул он. – Заряжать умеешь, Николай?

– У меня никогда не было пистолета! – признался Гоголь с отчаянием.

– Тогда придвигай шкап и кровать. Будем строить баррикаду.

Отдавая эту команду, Багрицкий сделал выпад, завершившийся очередным воплем. И откуда только взялось столько силы у Гоголя, никогда не утруждавшего себя физическими упражнениями? Разогнав шифоньер по паркету, он с грохотом припечатал его к двери, и Багрицкий, воспользовавшись передышкой, помог двигать двуспальную кровать. Снаружи дважды выстрелили. Полетели щепки, Багрицкий сел на пол.

– Ты цел, Николай? – спросил он каким-то неживым, усталым голосом.

– Да! – ответил Гоголь, подбегая. – Что с тобой, брат? Ты ранен?

– Картечь, – ответил Багрицкий. – На этот раз выстрел получился удачнее, чем тогда на дороге.

Он хотел засмеяться, но из его рта потекла кровь, похожая в темноте на чернила.

– Я перевяжу! – засуетился Гоголь, отрывая полосу от простыни.

– Нет, – остановил его Багрицкий. – Сперва выгляни в окно. Потом навали на кровать все тяжелое, что есть в комнате.

Метнувшись к окну, Гоголь свесился вниз и доложил:

– Один лежит, покалеченный, наверное. Остальные убежали.

– Теперь они за дверью, – сказал Багрицкий. – Неси простыню, пистолеты и коробки с пулями. Дальше я сам.

Он издал булькающей кашель и пустил изо рта сгусток черной крови, скатившийся по подбородку на шею.

В дверь били чем-то тяжелым, мешая разговору и мыслям.

– Как сам? – не понял Гоголь. – Давай сниму с тебя сюртук. Куда тебя?

– Спроси лучше, где на мне живое место осталось, – сказал Багрицкий.

Он остался в одной рубахе. Только ее рукава и частично спина сохранили белый цвет. Под ним натекла кровавая лужа. Забивая шомполом пыж в дуло, он откинулся спиной на кровать и сказал:

– Ты здесь лишний, Николай. Спускайся по лестнице и беги за подмогой. Я продержусь, не волнуйся.

– Нет, я тебя не брошу! – замотал Гоголь головой. – Я не предатель.

– У меня нет сил спорить с тобой, – произнес Багрицкий с мучительными передышками. – Мне живот и пах картечью разворотило, понял? Тут перевязками не отделаешься. Или ты привезешь врача, или мне конец. Ни слова больше. Это приказ.

– Здесь приказываю я, Алексей...

– Врешь! Сейчас война. Мы поменялись ролями. Выполняй приказ! Кр-ругом! Марш!

Это было произнесено столь свирепо, что Гоголь не отважился спорить. Впрочем, он понимал, что здесь, в осажденной комнате, от него все равно нет никакого толку. Лучше он приведет подмогу и врача, Только тогда будет шанс спасти друга. В противном случае они погибнут вдвоем – бессмысленно и глупо.

– Я вернусь! – прокричал Гоголь с подоконника. – Не прощаюсь.

Багрицкий не ответил. Он был занят тем, что разрядил оба пистолета в сотрясающийся от ударов шифоньер, а затем принялся вставлять в стволы новые пули. Гоголь охватил сцену тоскливым взглядом и, оступаясь, полез вниз.

Когда нога его находилась на последней перекладине, распростертый на земле человек схватил его за штанину. Он мог действовать только одной рукой, поскольку вторая была вывернута таким жутким образом, что локоть торчал не назад, а вперед. Тем не менее человек не проявлял ни малейших признаков боли. Его плоское лицо с редкой бороденкой не выражало никаких чувств. Гоголь ударил его каблуком в нос и услышал отвратительный хлюпающий звук. Раненый откинулся на спину. Его пальцы разжались. Гоголь перепрыгнул через него, побежал вдоль дома и чуть не столкнулся со вторым противником, выскочившим из-за угла. Сопя и размахивая топором, тот начал преследование, но очень скоро стал отставать.

Гоголь уже мысленно торжествовал избавление от погони, когда ощутил ужасающий удар по голове, от которого у него потемнело в глазах. Упав на четвереньки, он увидел позади себя топор и понял, что преследователь бросил свое оружие ему вдогонку. Сам он был уже совсем близко.

Гоголь схватился за мокрый затылок и побежал дальше. Он не знал, какой стороной ударил его топор, но надеялся, что тупой. В противном случае он вряд ли был бы способен бежать. Впрочем, хватило его ненадолго. Одолев версту или полторы, Гоголь выскочил на пашню, оставленную под пар. Не сразу сообразив, что за ним больше никто- не гонится, он прыгал по земляным комьям, пока не свалился без сил.

На рассвете его отыскал Багрицкий, сел рядом, погладил по волосам и сказал:

– Ну вот. Я рад за тебя, брат. Этим скотам лучше в руки не попадаться. Представляешь, они меня не просто убили. Заколотили в гроб и закопали в землю живым. Кошмарное ощущение, доложу я тебе.

– Господи! – прошептал Гоголь. – Они не люди.

– Не люди, – подтвердил Багрицкий, кивая. – Только обличьем похожи на нас. А души отсутствуют. Но я, брат, не жалею, что попался им. Признаюсь тебе, как самому верному своему другу, картечью мне мужское достоинство разнесло в клочья. «А раз так, то зачем жить», – подумал я. Такая вот история.

– Как же ты выбрался из-под земли?

– А кто тебе сказал, что я выбрался?

Багрицкий спросил это с усмешкой, но было видно, что ему совсем не весело. Гоголь почувствовал, что у него сейчас остановится сердце.

– Как? – спросил он страшным шепотом. – Почему же тогда ты здесь?

Ответа не последовало. Багрицкого рядом не было. Гоголь лежал на холодной земле, все тело его болело от твердых комьев, а голова просто раскалывалась. Осторожно, опасаясь наткнуться рукой на вытекшие мозги или что-нибудь в этом роде, он ощупал голову. Череп был цел, хотя на затылке вздулась преогромная гуля.

Держась за голову, Гоголь встал и повернулся вокруг своей оси, и поискал взглядом Багрицкого. Ему не верилось, что поручик лишь привиделся ему. Не может быть! Багрицкий был совсем как живой...

И вместе с тем мертвый.

– И куда мне теперь? – спросил Гоголь у холодного серого неба, в котором не было ни солнца, ни облаков, ни птиц, ничего. – Как жить с этим, Господи?

Ответа не последовало. Решать нужно было самому. Гоголь снова огляделся, на этот раз, чтобы понять, в какую сторону двигаться. Он не имел представления, откуда прибежал и где находится дорога. Оставалось идти наугад.

Для начала, выворачивая ноги, Гоголь сошел с пашни, а потом высмотрел впереди скирду и направился к ней, надеясь найти там колеи возов и по ним добраться до человеческого жилья. Но, преодолев примерно половину пути, он решил, что это может быть опасно, поскольку он по-прежнему находится во владениях Верховского, и здесь можно запросто нарваться на «снулых», которые при дневном свете от него уже не отвяжутся.

Гоголь свернул к редкой роще и зашагал вдоль нее, готовый в любой момент юркнуть под защиту поредевших кустов. От голода и усталости его шатало, но он не позволил себе ни одного привала, торопясь найти спасение для себя и своего верного товарища. В смерть Багрицкого, да еще такую страшную, верить не хотелось. «Он отбился, отбился, – твердил себе Гоголь. – У него оставалось много пуль и пороха, а стреляет он метко. Половину нападающих перебил, а остальных обратил в бегство».

В это хотелось верить, а потому было невозможно не поверить.

Роща привела Гоголя в молодой соснячок, а оттуда он вышел к дороге, по которой – на удачу – тащились двое путников в заплатанных армяках и лаптях. В осеннем воздухе голоса разносились далеко, и Гоголь услышал, что эти двое спорят из-за какой-то горбушки, которую один из них съел, пока другой спал. Сообразив, что перед ним не люди Верховского, Гоголь вышел к ним и посулил по двугривенному каждому, лишь бы вывели его на тракт и указали, в какой стороне Бендеры. Они запросили целковый, и он был вынужден согласиться.

– Далеко ли идти? – спросил он, пристроившись за ними.

– Это как Бог распорядится, – сказали ему.

Что возразишь против такого утверждения?

Глава XX

Попутчики оказались богомольцами, возвращающимися из Киева. Про последние события в Бендерах и окрестностях им ничего не было известно. В Верховке никогда не бывали, обходили ее десятой дорогой, а при упоминании Верховского стали рьяно плеваться и креститься, давая понять, что тема им противна. Одного звали Павлом, другого Матвеем, но разница меж ними была столь незапоминающаяся, что Гоголь и не пытался определить, кто из них есть кто. Он плелся за ними, отстраненно прислушиваясь к их разговору, звучавшему как скучный дождь, который зарядит с утра и пойдет барабанить по окну одно и то же, с малым количеством вариаций.

Допустим, Павел примется разглагольствовать про то, что время, дескать, пошло смутное, тревожное, а потому вскорости людям придется держать ответ на Страшном суде перед самим Создателем. Предположим, Матвей с ним соглашался, хотя, по его мнению, мало кто доживет до суда, поскольку сперва грешников следует потравить мором, посечь градом и пожечь огнем небесным. И тут у них возникал нудный спор о том, кто из них праведнее, а кто грешнее, – и так могло продолжаться на протяжении версты, а то и более. Вынужденный слушать их Гоголь ловил себя на мысли, что, будь его воля, этих двоих отправили бы в рай без всякого суда, чтобы они никому не морочили голову своей болтовней.

– Какой же ты богоугодный человек, ежели на Троицу напился как сапожник и в храме уснул?

– Не напился я, а предался раздумьям, а тебе стыдно должно быть поклепы на товарища возводить.

– То не поклеп, то чистая правда, а раз ты отказываешься, то только лишний грех на душу берешь.

– Это как же ты можешь утверждать такое, когда чужой кусок тебе в глотку лезет, как свой собственный. Христос последней рубахой делиться призывал, а ты хлебца для товарища пожалел.

– Хлеб мой был! Ты свой еще намедни умял втихомолку, а потом на мой зарился.

– Мой кусок мы вместе ели. Условие такое было, что твой тоже поделим по справедливости.

Неизвестно, чем бы закончилось это препирательство. Вполне возможно, что богомольцы бросились бы таскать друг друга за бороды, отстаивая свою праведность, однако дело до этого не дошло. Гоголь, который, плетясь за ними, был погружен в мрачные мысли о Багрицком и его ночном явлении, встрепенулся, дернул головой и растерянно заморгал. Его вывела из задумчивости внезапная тишина. Спутники больше не спорили на ходу, они молчали и никуда не шли, а стояли, замерев посреди дороги так неожиданно, что Гоголь едва не налетел на них сзади.

– Что случилось? – спросил он, заглядывая поверх плеча, пропахшего пылью и потом.

– Покойник, – пояснил то ли Павел, то ли Матвей.

Гоголь уже и сам видел тело, лежащее посреди перекрестка так, что невозможно было обойти или объехать, не заметив.

– Алексей, – прошептал он, потрясенный до глубины души.

– Так ты его знаешь, барин? – спросили его Матвей и Павел, поворотив головы назад.

Ничего не ответив на это, Гоголь раздвинул их и направился к Багрицкому. Одежда поручика заскорузла от бурой крови. Лицо было не мертвенно-бледным и не желтым, как у большинства покойников, а синим, почти фиолетовым, представляя собой один сплошной синяк, на котором сухо блестели остекленевшие глаза. Кожа на лбу, носу и скулах была ободрана, как будто перед смертью Багрицкого возили лицом по какой-то шершавой поверхности. В глазницах и шевелюре его виднелась земля, а из пальцев с черными ногтями торчали иглы заноз. Было похоже, что призрак поручика сказал правду. Его не просто убили, а похоронили заживо. Но для чего потом достали? И зачем бросили на перекрестке, вместо того чтобы оставить в земле, где никто бы его не нашел?

Гоголь обнаружил, что уже не стоит склонившись над телом, а сидит на дороге, вздрагивая от судорожных позывов рвоты. Странники говорили с ним, но он не слышал. Голоса и прочие звуки не доходили до его сознания. Он увидел, что по дороге беззвучно приближается большой угловатый экипаж. Лошади остановились. Из кузова с двуглавым орлом на двери, не дожидаясь, пока осядет пыль, стали выпрыгивать мужчины. Они поглядели на труп. Один там и остался, двое других приблизились и начали задавать вопросы. Они были полицейскими урядниками, им полагалось отвечать.

Их вопросы доносились до Гоголя как сквозь толщу воды. Он показал на Багрицкого и сказал, что это его зверски замученный товарищ.

– Встать! – рявкнул урядник. – Здесь вам не посиделки, сударь, здесь допрос.

– По всей форме, – подтвердил второй урядник. – Извольте отвечать стоя и говорить внятно. За что вы убили господина Багрицкого?

Гоголь помотал волосами, морщась от головной боли. Он сказал, что не убивал своего друга, а как раз спешил за помощью, чтобы спасти его от убийц.

– Пусть они подтвердят! – предложил Гоголь, кивая на спутников. Они встретились мне по дороге, верстах в десяти-двенадцати отсюда. Как же я мог находиться и там, и здесь?

– Господин сей выскочил неизвестно откуда, – стали рассказывать Матвей и Павел, перебивая друг друга. – Ну просто чертик из табакерки. Морда, извиняемся, перекошена и расцарапана, а платье в крови. Приказал вести его прямиком сюда. Что нам оставалось делать, как не подчиниться? Такой ведь прибьет, пожалуй.

– Они не понимают, что говорят! – рассердился Гоголь. – Да еще привирают. Я попросил отвести меня в Бендеры, а не сюда. Что касается одежды моей, то в кровь я испачкался, когда разбойники поручика Багрицкого картечью ранили.

– Откуда, сударь, вам известно, что его именно картечью ранили, а не пулями? – насел на него урядник.

– Он сам мне сказал. Я тогда с Алексеем Ивановичем вместе был.

– А потом он по воздуху сюда перенесся, – съязвил другой урядник.

Гоголь погрозил ему пальцем:

– Не сметь зубоскалить над героем, павшим в неравном бою! Тут вам не балаган, господин полицейский.

– А вот мне сдается, что балаган вы здесь устраиваете, сударь, – заявил оскорбленный урядник. – Полезайте в кузов. Повезем вас в участок. Там будете свои небылицы рассказывать.

Была выхвачена шашка, острие которой указало, в каком направлении следует идти. Уже сидя в экипаже, Гоголь увидел, как на перекресток прикатил еще один. Полицейские, тихо обсудив что-то, завернули Багрицкого в мешковину, обвязали веревками и пристроили на задки, по-видимому, специально приспособленные для таких целей. Странников поспрашивали еще немного, записали их показания на походном столике и отпустили с миром. Потом обе упряжки развернулись и поехали.

Урядники хранили угрюмое молчание, раскачиваясь напротив Гоголя. Ему сделалось тревожно.

– Могли бы вы убрать пистолет, господин полицейский? – попросил он. – Я не собираюсь бежать. Напротив, в моих интересах всеми силами помогать следствию и добиться суда над негодяем и преступником Верховским! Да вы его должны знать, господа.

Урядники продолжали молча болтаться на своем сиденье. Пистолет был по-прежнему наставлен на Гоголя. Окна были завешены, и он не видел, где они едут и далеко ли до города. Снаружи быстро темнело. От этого на душе делалось все тоскливее.

– Я лично знаком с городничим, – сообщил Гоголь. – Могли бы вы по прибытии известить его о моем задержании?

– Господин городничий и так всё знают, – сказали ему. – Будьте уверены, ему немедленно доложили о трупе на перекрестке. Он держит ваше дело под личным контролем.

– Мое дело? – переспросил Гоголь. – Разве оно на меня заведено?

– На кого же еще, сударь? Не думайте, что коли вы из столицы, то вам все сойдет. Ответите, господин писатель. По всей строгости закона.

– Вы сами ответите за свои речи и обвинения беспочвенные.

– А это мы поглядим. Вы бы, господин писатель, сидели спокойно. А то ударитесь ненароком своим длинным носом. Тряско тут. Легко зашибиться.

Это была плохо прикрытая угроза. По причине, непонятной Гоголю, полицейские были настроены к нему плохо – хуже некуда. Похоже, считали его убийцей. Что ж, учитывая загадочные обстоятельства, окружающие дело, их подозрительность была объяснима. Но Гоголь был убежден, что недоразумение развеется, лишь только он расскажет Виктору Степановичу Черногубу, что и как произошло на самом деле. И полетят полицейские экипажи в обратную Сторону, и подлый преступник будет схвачен, и тогда ему не отвертеться.

Однако Гоголь просчитался. Привезли его не к городничему, а к исправнику, принявшему его у себя в кабинете, словно какого-то арестанта, под присмотром двух стражников при ружьях с примкнутыми штыками. Там было душно от обилия зажженных свечей в люстре. Сесть Гоголю предложено не было. Никакого участия и тем более сочувствия исправник не выразил. Более того, он с самого начала повел себя грубо и нахраписто.

– Не тыкайте мне, сударь! – выкрикнул Гоголь, сорвавшись на фальцет. – Будьте любезны вести себя согласно этикету и уставу. Перед вами дворянин стоит, литератор, ученый. Как вы смеете проявлять неуважение?

Секретарь, записывавший все сказанное в углу кабинета, уронил перо на лист и поспешно промокнул кляксу.

– Дворяни-ин, значит, – протянул исправник, нехорошо улыбаясь. – Литератор. Что ж, здесь все записано, – он положил ладонь на картонную папку отвратительного серого цвета. – Но здесь не значится, что Николай Васильевич Гоголь-Яновский является также насильником и душегубом.

– Вы забываетесь, су...

Гоголь проглотил слог, поскольку, шагнув в запальчивости к начальственному столу, был схвачен стражниками за шкирку и водворен на прежнее место с причитающимся за своеволие тумаком между лопатками.

– Стой смирно! – прошипели ему в затылок, дыша луком и селедкой.

Но не так-то просто было усмирить Гоголя, потерявшего друга и обвиняемого в преступлениях, которых он не совершал.

– Вы обязаны представиться, сударь, – заявил он исправнику, – и предъявить мне обвинения, согласно которым проводится допрос. Да будет вам известно, я служил судебным делопроизводителем и знаю порядок.

– Писарем вы были, Николай Васильевич, – сказал полицейский чин. – Невелика сошка. Ну да ладно. Я капитан Туков. Арестованы вы за... Впрочем, будет лучше, если вы услышите это не от меня, а от той особы, на честь которой покушались.

Туков внезапно повысил голос, выкрикнув:

– Эй, Элеонору Викторовну уже доставили? Введите.

Ноги Гоголя подкосились, когда в комнату вошла дочь Черногуба. Под шарфом, наброшенным на ее шею, виднелись черные отпечатки пальцев душителя. Если бы стражники не поддержали Гоголя под руки, он бы упал.

– Узнаете ли вы этого человека, сударыня? – спросил Туков.

Элеонора посмотрела Гоголю в глаза, выставила перед собой указующий перст и промолвила:

– Да, господин исправник. Это Николай Васильевич Гоголь, писатель из Петербурга. Батюшка мой по доброте душевной приютил его с товарищем под нашим семейным кровом. В благодарность за проявленное нашей семьей участие господин Гоголь покусился на мое целомудрие, а когда понял, что силой овладеть мной ему не удастся, попытался лишить меня жизни.

Она замолчала. Стало слышно, как дышат стражники и как скрипит перо секретаря.

– Что вы говорите такое! – вскричал Гоголь, простирая к Элеоноре руки. (Его одернули, придержав за локти.) – Я покинул вашу комнату, погнавшись за неизвестным, подглядывавшим в окно за нашим свиданием.

– Не было никакого свидания! – отрезала она, топнувши ногой. – Как вам не стыдно лгать, пороча несчастную девушку, которая и без того натерпелась от вас выше всякой меры! Будьте честны перед людьми и Богом, если в вас осталось что-то человеческое.

Она отвела взгляд от совершенно потерянного Гоголя, чтобы обратиться к Тукову:

– Сударь, этот человек лжет. Он против моей воли проник в мою комнату через окно, хотя я не давала ему никакого повода... Умоляю вас, избавьте меня от необходимости видеть этого бесчестного человека и слушать его низкие поклепы!

– Вы свой долг выполнили и можете быть свободны, госпожа Черногуб, – промолвил Туков, сверкая глазами на арестованного. – С господином Гоголем потолкую я сам, и он не отвертится, обещаю вам.

Дождавшись, пока девушка покинет комнату, Туков мрачно усмехнулся.

– Что, Николай Васильевич? Осталась у вас еще охота отпираться? Или же вы готовы чистосердечно сознаться в содеянном?

– Мне не в чем сознаваться, сударь!

– Впервые вижу такого наглого лжеца. Вас ведь только что уличили в присутствии свидетелей.

Секретарь едва успевал записывать, быстро водя пером и помогая себе кончиком языка.

– Ага! – произнес Гоголь. – Теперь я понял. Вы заодно с торговцами мертвыми душами, не так ли, господин исправник? Хотите избавиться от меня, чтобы я не раскрыл правду о ваших злодеяниях? Что ж, вы убили поручика Багрицкого, но меня вам не заставить замолчать. И я обо всем объявлю на первом же судебном заседании, имейте в виду! Во всеуслышанье!

Писарь застыл с пером наготове. Туков медленно поднялся из-за стола, приблизился кошачьей поступью к Гоголю и приблизил к его острому носу свой нос, тупой и массивный.

– Вот как наша пташка запела, – процедил он с ненавистью. – Насильник и душегуб вздумал угрожать мне, блюстителю порядка на государевой службе? Да я тебя в бараний рог скручу, щелкопер ты столичный. Ты мне сегодня же во всем признаешься. На кого покусился, сволочь?! На дочь самого городничего!..

Несмотря на кулак, поднесенный к его лицу, Гоголь не струсил и не сбавил взятый тон. Слишком много страхов выпало ему, чтобы испугаться теперь, когда главные испытания остались позади.

– Господин писарь! – отчетливо произнес он. – Я требую, чтобы в протокол были занесены мои слова. Девица Элеонора Черногуб никак не могла свидетельствовать против меня по причине своей безвременной кончины. Я собственными глазами видел ее в гробу. Так что это был всего лишь очередной фокус господина Верховского, которому не дают покоя лавры графа Калиостро!

Каждую секунду он ожидал, что полицейский кулак врежется ему в челюсть, вбивая в глотку произнесенные слова, но этого не произошло.

– Дур-рак! – произнес Туков с наслаждением. – Так и не понял, щеголь петербургский, что похороны сударыни Черногуб были лишь инсценировкой, устроенной для того, чтобы вывести вас на чистую воду. Ваш спутник, поручик Багрицкий, оказался благородным человеком и, догадавшись о вашем преступлении, хотел передать вас полиции, но был убит вами. И вы недолго будете отрицать очевидные факты, господин бумагомаратель. Сейчас вас проведут в одно место, где все говорят только правду и ничего, кроме правды... Стража! В подвал его. Наш Малюта уж заждался, небось.

С этими словами Туков поворотился к Гоголю своею широкою спиною с оттопыренными фалдами и важно прошествовал к столу. Усевшись, он с напускным равнодушием занялся перелистыванием бумаг, не сочтя нужным поднять взгляд на борьбу, происходящую не далее чем в трех шагах от его стола.

Отчаянно сопротивляющегося Гоголя приподняли и, держа на весу, поволокли к выходу. В коридоре он кричал и призывал на помощь, но там было пусто, а на полицейских его крики не производили никакого действия. Ловко и слаженно дотащили они его до железной двери в конце коридора, оттянули засов и погнали вниз по лестнице, не скупясь на пинки и затрещины. Вскоре он умолк, понимая, что в подземелье его никто не услышит.

– Вот и молодец, – сказал ему один из стражей, – вот и правильно. Побереги голос-то. Сейчас не так орать станешь.

И засмеялся.

Глава XXI

Вряд ли хозяина полицейских застенков действительно звали Малютой, как небезызвестного кровавого опричника по фамилии Скуратов. Хотя, с другой стороны, чего только не случается в мире, особливо в его самой загадочной части, именуемой Россией! Никакой рациональный ум не способен определить или установить в ней что-либо наверняка. Даже физические законы не всегда действуют здесь, не говоря уже о прочих законах и правилах. Как будто сам Создатель не определился окончательно, что же он хочет видеть в этих землях. Играет, пробует, примеряется. И весь миропорядок трещит по швам от этих игр. И, сменяя друг друга, случаются катастрофы, чудеса и знамения, а на смену одному Ивану Грозному непременно приходят другие, а за тенью Петра поднимается еще более величественная тень. Так почему бы не рождаться здесь новым Малютам Скуратовым?

Правда, представший перед Гоголем человек был не огненно-рыжим, а всего лишь каким-то песочным; даже глаза его на веснушчатом лице были желтыми. На нем был кожаный фартук, какие носят обыкновенно кузнецы и другие мастеровые люди, опасающиеся обжечься или испачкаться при работе. Один вид этого фартука поверг Гоголя в смятение, которого он не испытывал во время пылкой отповеди исправнику и борьбы со стражами на лестнице. Запал его тотчас остыл. Он почувствовал, что трясется противной мелкой дрожью и не способен сдержать ее никакими усилиями.

– Ну, с этим возиться долго не придется, – сказал Малюта стражникам. – Оставайтесь поглядеть. Все одно скоро обратно голубчика весть.

– Нет, уж мы лучше наверху подождем. Твою работенку лучше на сон грядущий не видеть.

– Кому как, кому как. Лично мне в удовольствие. А ну, садите гостя на вот это креслице и ручонки ему ремешками привяжите. Потом можете идти, коли такие нежные. А мы тут маленько побеседуем. Правда?.. – палач заглянул Гоголю в глаза. – Тебя как звать, мил человек?

– Ни... Николай Васильевич, – ответил Гоголь, уставившийся на престранное угловатое «креслице», приготовленное для него. – Для чего дырка в сиденье?

– Ага, оценил! – обрадовался Малюта, – Мое собственное изобретеньице-с. Во-первых, какая бы неприятность с моими гостями ни приключилась, кресло завсегда чистое, а я порядок люблю, – он загнул один желтый палец. – А во-вторых, ежели с тебя, допустим, портки снять, то снизу ты будешь весь как на ладони. Смекаешь, мил человек?

Гоголя усадили на кресло с дыркой и стали вязать. Диким взором обвел он помещение под сводчатым потолком и увидел множество железных предметов, которые снова напомнили ему кузню, тем более что их освещало мерцающее пламя из очага. Малюта взял в руки клещи, пощелкал ими и положил на место.

– Начнем с чего-нибудь простенького, – решил Малюта, остановив выбор, на чем-то вроде вязального крючка.

– Мы наверху будем! – сказали стражи и поспешили прочь из жарко натопленного подвала.

Малюта шагнул вперед. Обливаясь потом, Гоголь попробовал сдвинуться с креслом или раскачать его, чтобы опрокинуться вместе с ним. Бесполезно. Массивные угловатые ножки крепко упирались в пол. Кресло было слишком тяжелое, Гоголю недостало сил.

– Не смей прикасаться ко мне! – заговорил он, стараясь делать это уверенно и внушительно. – Ты, болван, даже не представляешь, с кем связался! Я важный человек в Петербурге. Меня к вам с ревизией прислали. Тронешь меня – не сносить тебе головы.

– Петербург далече, а здешние власти – вот они, рядом, – пропел Малюта. – Своих не выдадут. А ну, мил человек, дай на твои пальчики поглядеть. Ишь, какие белые да тоненькие. А ноготки как у девицы прямо. Вот с этого, пожалуй, и начнем...

Он сгреб Гоголя за указательный палец. Предчувствие боли было страшней самой боли. Гоголь закричал и задергался, не в силах высвободить руку. Стальной крючок приготовился впиться под ноготь.

Холодный и властный голос произнес:

– Отставить! Три шага назад!

Песочная борода Малюты отвисла, его глаза уставились на вошедшего.

Это был Яков Петрович Гуро собственной персоной. В накидке, блестящей от дождя, простоволосый, при неизменной трости, с красным камнем на пальце. При виде его Малюта попятился, как ему было сказано. Он сразу распознал в незнакомце человека, имеющего право повелевать. Физиономия его приняла подобострастное выражение.

– Я могу идти, сударь? – спросил он, заведя руки за голову, чтобы стащить с себя фартук.

– Подождешь за дверью, – сказал Гуро. – Скоро ты мне понадобишься. Да фартук не снимай. Тоже пригодится. Стража! Развязать арестанта!

Вбежали стражники и, топая тяжелыми сапогами, закрутились вокруг Гоголя, освобождая его от кожаных ремней.

– Интересное кресло, – пробормотал Гуро, отослав их небрежным взмахом руки. – Универсальное. И в нужнике сгодится, и в пыточной. – Он перевел взгляд на Гоголя: – Вы как себя чувствуете, мой друг? Вид у вас, прямо скажем, неважный.

– Мне пришлось многое пережить в Бендерах, – отвечал Гоголь. – Вы даже не представляете, Яков Петрович.

– Почему же нет. Имел удовольствие наблюдать за вашими похождениями.

- Как?

– Я раньше вас сюда приехал, Николай Васильевич, – пояснил Гуро. – Конечно, многое осталось за пределами моего внимания. Так что к вам будет просьба, мой друг. Изложите все вкратце, начиная с прибытия в Бендеры.

– Еще до прибытия в город на меня и моего спутника, поручика Багрицкого, было совершено два покушения. Сначала в нас стреляли, потом попытались отравить. Но самое ужасное приключилось в доме городничего Черногуба...

– На меня тоже покушались, – произнес Гуро не без гордости. – Трое убийц, изображавших из себя грабителей. Оказались недостаточно проворны.

– Так, может, это были снулые? – предположил Гоголь.

– Кто? – заинтересовался его спаситель.

– Снулые. Так здешний народ называет мертвецов, воскрешенных помещиком Верховским, за их медлительность.

– Стоп! – Гуро выставил холеную ладонь. – Не будем забегать вперед, Николай Васильевич. – Итак, вы остановились в доме городничего. И?

Он самым внимательным образом выслушал рассказ Гоголя, изредка задавая уточняющие вопросы.

– Адам Мирославович, значит, – произнес он, поглаживая себя по гладкому подбородку. – Не захотел менять имя, уж больно дорого оно для него оказалось. Я, друг мой, имел удовольствие... точнее, неудовольствие сталкиваться с этим господином. Только тогда он звался Адамом Кашмареком.

– В Польше? – догадался Гоголь.

– В ней самой. Я сюда, между прочим, по его душу приехал, голубчик. Так что с этой минуты будем действовать сообща.

– Ах, Яков Петрович, Яков Петрович! Что ж вы раньше не объявились-то? Стольких смертей можно было избежать. Элеонора, Алексей...

– Меня они не заботят, Николай Васильевич, – отрезал Гуро. – Я занимаюсь делами государственной важности. Моя цель – господин Кашмарек, он же Верховский. Как бы я взял его, если бы не позволил ему проявить себя во всей красе?

Гоголь подумал, что должен возненавидеть его всей душой... но этого не произошло. Он всегда испытывал к этому человеку двойственное чувство. Гуро в очередной раз спас его. И, как всегда, строил козни против друзей Гоголя. Было невозможно относиться к нему однозначно.

– Сударь, – произнес Гоголь торжественно, – я сделаю все возможное для того, чтобы негодяй получил по заслугам. Но я оставляю за собой право относиться к вам так, как вы того заслуживаете, бессердечный вы человек!

– Сердце у меня есть, смею надеяться, – сказал на это Гуро с присущей ему двусмысленной улыбкой. – В противном случае пришлось бы предположить, что в жилах моих не течет кровь. А она течет, друг мой. И я готов отдать ее до последней капли за царя и государство Российское! Как бы напыщенно ни прозвучали мои слова, это чистая правда. К вашим услугам, сударь.

Он церемонно поклонился, заставив Гоголя смутиться.

– Я забыл поблагодарить вас, Яков Петрович.

– И в самом деле, – произнес Гуро, как бы только что сообразив это. – Не стоит благодарности, Николай Васильевич. Дело обычное.

Гоголь смешался еще сильнее. Почему, ну почему он чувствует себя в присутствии этого злого гения как мальчишка?

– И все же я чрезвычайно признателен вам, сударь, – пробормотал Гоголь, попытавшись поклониться с тем же чувством собственного достоинства, как это проделал Гуро.

Его покровитель сделал жест, означающий и то, что изъявление благодарности принято, и то, что оно не имеет особой ценности.

– Да, Николай Васильевич, – произнес он, – со-всем забыл сообщить вам новость, которая может быть вам небезынтересна. Расследование против вас прекращено, подозрения с вашей персоны сняты. В настоящий момент я представляю здесь графа Бенкендорфа, а значит, и всю полноту власти Третьего отделения императорской канцелярии.

– Скажите, Яков Петрович, будет ли арестован городничий?

– В настоящее время считаю это нецелесообразным, – ответил Гуро. – Господином Черногубом займется жандармерия, равно как и тем вертепом, который он устроил во вверенном ему городе. Не беспокойтесь, все виновные получат по заслугам.

– Что будет с Элеонорой? – продолжал допытываться Гоголь. – И с остальными мертвыми душами?

– Опыт подсказывает мне, что как только их кукловод будет обезврежен, куклы вернутся в свои коробки.

– Коробки?

Гуро холодно взглянул на Гоголя.

– Предпочитаете, чтобы я выяснился яснее?

– Не надо... Я понял. Знаете, Яков Петрович, когда я нашел поручика, под ногтями у него торчали щепки. Это оттого, что, будучи погребенным заживо, он пытался выбраться из гроба, где, должно быть, задыхался...

– Кстати, о ногтях! – оживился Гуро и отворил дверь, чтобы крикнуть. – Стража! Введите господина Тукова!

Очень скоро исправник предстал перед напарниками, растерявший лоск, уверенность и представляющий собой лишь бледную тень того полицейского начальника, который обещал скрутить Гоголя в бараний рог. Теперь он сам был весь какой-то скособоченный, раздавленный, растрепанный.

– Взгляните, Николай Васильевич, что способно сделать с человеком одно лишь письменное предписание канцелярии Его Императорского Величества, – сказал Гуро. – Вот где настоящая магия.

– Господа, – заговорил Туков с чувством, прижимая руки к мундиру. – Случилось ужасное недоразумение. Я готов принести господину Гоголю свои нижайшие извинения. Решение отправить его сюда было ошибкой.

– Но вы здесь не по Ошибке, господин исправник, – промолвил Гуро, поигрывая тростью. – Присаживайтесь. Начнем нашу беседу.

Туков с ужасом покосился на стул с дыркой и замотал головой:

– Не смею сидеть в присутствии столь важных лиц. Я...

– Посадите его, – распорядился Гуро. – И позаботьтесь о том, чтобы ваш бывший начальник не встал раньше времени.

Он посмотрел на Малюту:

– Эй, любезный, как тебя? Хотя не надо, не говори, я все равно не запомню. Буду звать тебя Малютой Скуратовым.

– Так меня Малютой в участке и кличут, – обрадовался заплечных дел мастер.

Гуро остановил его словоизлияния одним движением брови.

– Забудь, кем являлся человек, который сидит перед тобой, прежде. В настоящий момент ты, Малюта, видишь перед собой государственного преступника, и любезничать с ним не надо. Я хочу, чтобы он изъявил готовность искренне и исчерпывающе ответить на все вопросы, которые будут ему заданы. Отпустишь его не раньше, чем убедишься, что он готов к допросу. После этого стражники вернут преступника в его бывший кабинет, и мы продолжим уже там. Здесь слишком душно и людно, не правда ли, Николай Васильевич? Предлагаю вам подождать господина Тукова наверху.

Гоголь с радостью согласился. Не успела дверь в подвал захлопнуться за ними, как снизу раздался душераздирающий вопль, перешедший в визг.

– Сущая свинья, – прокомментировал Гуро, постукивая тростью на ходу. – Кто живет свиньей, тот и умрет ею, запомните эту непреложную истину, мой Друг.

– Вы собираетесь его...

Гоголь оглянулся, как будто готовый бежать в подземелье, чтобы вызволять человека, который намеревался подвергнуть его страшным пыткам.

– Я собираюсь добиться от Тукова правды самым быстрым и надежным способом, – ответил Гуро на непрозвучавший вопрос. – Судьбу этого человека будет решать выездной трибунал, который вскорости будет направлен сюда. И я думаю... Нет, я твердо рассчитываю на то, что Тукову и прочим пособникам Верховского будет вынесен смертный приговор. Эти изменники готовились к смуте и отделению Бессарабии от империи. Верховский намеревался создать целую армию из беглых преступников и каторжников. Думаю, я не ошибусь, если предположу, что гальванические покойники, метко окрещенные снулыми, должны были стать ударной силой ополчения. Им ведь неведом страх, и они готовы идти под пули и ядра.

Они поднимались по лестнице, и все, кто попадался им навстречу в этот неурочный час, спешили выразить свою преданность поклонами и пристуком каблуков.

– Гальваническими, вы сказали? – переспросил Гоголь, когда они уединились в пустом кабинете исправника.

– Именно так, – подтвердил Гуро. – Гальванизм открыт еще в прошлом веке ученым Луиджи Гальвани, который с помощью тока оживлял разрезанных лягушек. Полагаю, Верховский проделывает то же самое, только с людьми, благо материала для экспериментов ему хватает.

– Она не просто двигалась, она была совсем как живая, – произнес Гоголь задумчиво. – Я имею в виду Элеонору. Это не гальванизм, это другое.

– Что ж, у нас будет возможность убедиться, – сказал Гуро, потянувшись.

– Вы собираетесь встретиться с ними, Яков Петрович?

– Мы, Николай Васильевич. Мы собираемся.

– Наверное, сперва следует дождаться отряда из столицы? – предположил Гоголь.

Гуро недовольно поморщился:

– Вы что же, зимовать здесь собрались? Лично меня – увольте. Прескверный городишко. Меня от него уже воротит.

Он протяжно зевнул, прикрыв рот перчаткой.

– В таком случае, – стал размышлять Гоголь, – можно привлечь военных из местного гарнизона. С вашей верительной грамотой...

– Николай Васильевич, не суйте нос туда, куда вас не просят, – произнес Гуро крайне неприятным, скрипучим и надменным голосом. – Предлагаете ловить одних изменников с помощью других? Здесь измена и круговая порука. Стоит мне обратиться к военному начальству, как к Верховскому помчится гонец, чтобы предупредить его. Нет уж! Возьмем его сами.

– Когда?

Гуро наклонился к уху Гоголя и прошептал:

– Сегодня ночью.

Усевшись за стол исправника, он полистал бумаги, отодвинул их и снова зевнул. Губы Гоголя тоже разъехались, да так широко, что челюсть щелкнула.

– Не выспались, голубчик? – спросил Гуро участливо. – Ничего не поделаешь, придется потерпеть. Зато домой поедете со всеми удобствами, в отдельном экипаже. Там отоспитесь на славу. Ваши вещи где? Вам не мешало бы переодеться. Вид у вас как у бродяги. Нельзя доводить себя до такого состояния, Николай Васильевич. Берите пример с меня.

– Я сражался! – вскричал Гоголь высоким от обиды голосом. – В придачу был ранен, – он схватился за затылок. – А вы отсиживались в гостиничном номере, пока другие страдали.

– Вы как малое дитя, честное слово! – стал отчитывать его Гуро. – Сам набил себе шишек, а потом ищет виноватых. Были бы умнее, Николай Васильевич, состояли бы у меня на службе и горя не знали. Так нет, вам непременно нужно было с Братством вашим связаться. Погубят они вас, голубчик. Где сейчас ваш товарищ? И где были бы вы, если бы не ненавистная вами жандармерия?

Ответить на это Гоголю было нечего, но от такой необходимости его избавил почтительный стук в дверь.

– Войдите! – крикнул Гуро.

Это был исправник, доставленный своими же стражниками, ударившими прикладами в пол. Левая рука его была обмотана тряпицей с пятнами проступившей крови.

– Я все скажу! – произнес он с надрывом.

– Кто бы сомневался, – проворчал Гуро.

Глава XXII

Бричка катила по тряской дороге. Гоголь клевал носом, его заметно отросшие волосы взметались и опадали, как крылья птицы. Гуро, откинувшись на спину, смотрел на него в темноте. Он никак не мог разобраться в своих чувствах к спутнику. Если подходить к его личности и поступкам логически, то напрашивался вывод, что перед тобой сидит экзальтированный, суеверный и неуравновешенный неудачник, на которого нельзя полагаться. С другой стороны, в трудную минуту Гоголь мог проявить и отвагу, и благородство, и моральную силу. Вообще для уроженца Малороссии подвигом являлось уже то, что он не только преуспел в Петербурге, но и приспособился к тамошнему суровому климату. Не всякий способен пережить северные зимы с их тридцатиградусными морозами, визгливыми вьюгами, сквозными ветрами, сбивающими с ног, и пудовыми сосульками, норовящими обрушиться на голову. Гоголю, выросшему в краю цветущих вишен, гудящих пчел и майских жуков, должно быть, до сих пор делается не по себе при приближении зимы, однако же он пока что ни разу не выказал желания сбежать на родину или куда-нибудь в Италию. Держится, молодец. И здесь, в Бендерах, держится, не сдается, не падает духом. Другой на его месте давно бы раскис и опустил руки. Но не Гоголь. Значит, есть в нем нечто такое, чего не дано прочим. Не зря, нет, не зря Гуро положил на него глаз. Толк из молодого человека будет...

Долгий внимательный взгляд разбудил Гоголя, но он не открыл глаз, притворяясь спящим. Ему не хотелось говорить с Гуро. За ужином тот в очередной раз пытался переманить Гоголя в свой лагерь, и сопротивляться искушению становилось все труднее. Наслаждаясь своей властью над людьми и всячески демонстрируя ее, Гуро не ограничился полным унижением Тукова на службе. Закончив допрос, он потер свои аристократические ладони и весело воскликнул:

– А не отобедать ли нам всем вместе? Дела закончены, самое время отдохнуть за приятной беседой. Приглашайте нас к себе, господин исправник. Конечно, если это будет сделано от чистого сердца. А то, быть может, вы затаили на меня обиду, а я напрашиваюсь. Не хотелось бы ставить вас в столь неудобное положение.

Туков, прижимая покалеченную руку к сердцу, заверил Гуро и Гоголя, что принять их у себя в доме будет для него не только великой радостью, но и честью.

Ужин состоялся в присутствии всего семейства, за большим столом, покрытым белою, вытканной подсолнухами и васильками скатертью. В центр были выставлены кувшины с лимонадами и квасами, но присутствовали также винные бутылки и графинчики с наливками и водками. Лучились свечи, блестело серебро, беззвучно двигались слуги с подносами. Госпожа Тукова, с тревогою поглядывая на свежеперебинтованную руку супруга, просила гостей угощаться без стеснения. Дети украдкой поглядывали на длинные волосы Гоголя, на рубиновый перстень Гуро и пытались понять, что может объединять этих людей с их отцом. В воздухе витало напряжение, совершенно убивавшее ароматы блюд. Гоголь краснел и покашливал, чтобы скрыть голодное бурчание в желудке. Зато Гуро как ни в чем не бывало прихлебывал напитки, хрустел рыжиками, менял салфетки, заправляемые за ворот, и демонстрировал непринужденные манеры. Он отведал щей с копченостями, разных пирожков и ватрушек, вареного языка, заливной рыбы, рулетов с курицей и яйцом, расстегаев с мясом и грибами, соленой семги и сладостей, поданных на десерт. Надкусив что-нибудь или нарезав, Гуро отставлял тарелки, так что их приходилось беспрестанно менять. При этом он улыбался хозяйке, нахваливал ее и демонстративно не замечал хозяина, что коробило Гоголя.

Гуро приодел его с иголочки, бесцеремонно подняв на ноги владельца ближайшей к управлению лавки. Обувь тоже была заменена, и теперь новые сапоги сдавливали ступни Гоголя, усиливая его и без того стесненное состояние. Трясясь в экипаже, экспроприированном у исправника, он думал о том, что незаметно попал под полное влияние Гуро, как это случилось однажды в Миргороде. Удастся ли ему избавиться от этой связи? И не играет ли с ним жандарм, подобно коту, изловившему мышь и не спешащему проглотить ее с потрохами?

– Я вижу, вы не спите, Николай Васильевич, – сказал Гуро. – Должно быть, невеселые мысли одолевают вас. Отбросьте их. Тревога, неуверенность, страх – вот то, что губит все наши начинания. К делу надо подходить спокойно и взвешенно. Никакой суеты, никаких метаний. Вам приходилось когда-нибудь стрелять?

– Крайне редко, – ответил Гоголь, вынужденный открыть глаза. – Я не охотник по натуре.

– Я тоже не охотник, но стрелять время от времени просто вынужден. Какой прок от самого лучшего пистолета, если его держит трясущаяся рука? Нужна твердость. Выбираешь цель, наводишь ствол и – паф!.. – Гуро произвел воображаемый выстрел из выставленного пальца. – Слышали такое выражение: «рыцарь без страха и упрека»? Вот и становитесь им.

– Мое призвание писать и учить, – возразил Гоголь.

– Одно другому не помеха, – произнес Гуро нравоучительно. – Можно быть прекрасным и признанным писателем, но своего человеческого предназначения так и не выполнить. И в этом случае конец будет жалок или страшен... или тем и другим одновременно. Судьба карает тех, кто не использовал свой талант в полной мере.

– Об этом Христос говорил. В притче про человека, зарывшего талант в землю...

– Да, Христу было многое открыто, и в проницательности ему не откажешь.

Замечание показалось Гоголю настолько возмутительным, что он позволил себе огрызнуться:

– Не богохульствуйте, Яков Петрович!

Гуро бросил на него полунасмешливый, полупрезрительный взгляд:

– Я, сударь, достиг того счастливого положения, когда за редкими исключениями могу позволить себе высказывать любые воззрения. В отличие от подавляющего большинства людей, вынужденных скрывать свои мысли за придуманными идеалами. Знаете, почему вы не любите правды? Потому что сами не решаетесь говорить ее.

Гоголь почувствовал себя так, будто его отхлестали по щекам. Забившись в угол, он привалился к стенке плечом, скрестил руки на груди и уткнулся носом в накидку.

– Вот так всегда, – констатировал Гуро. – Стоит задеть вас за живое, как вы прячетесь в панцирь, как улитка. Вот же натура! Если не согласны, сударь, то спорьте! Отстаивайте свою точку зрения!

Неожиданно для себя и для спутника Гоголь сел прямо и подался вперед, упершись ладонями в расставленные колени.

– Хорошо, – произнес он с вызовом. – Я скажу. Вы, Яков Петрович, кичитесь своими возможностями перед людьми, которые не способны ответить вам в силу своего положения. Это бесчестно.

– Правда? Вы так считаете? Тогда объясните мне, кто поставил их в это положение?

– Как кто?! – растерялся Гоголь. – Судьба. Миропорядок. Условия рождения, ну и прочие... Прочие...

– Отговорки, – безапелляционно произнес Гуро, прежде чем прозвучало обтекаемое слово «обстоятельства». – Вы, сударь, должны признать, что либо человек является творцом своей судьбы, либо его жизнью распоряжается Всевышний.

– Господь одарил нас свободой выбора!

– А! Прекрасно. В таком Случае и господин Туков, и Черногуб, и дочь его, и ваш друг-поручик, и вы сами – все пришли к тому, к чему пришли, сами. Почему же я должен уважать или жалеть тех, кто не имеет ума или решимости занять достойное место под солнцем или защитить себя?

– Вам легко рассуждать! – выкрикнул Гоголь.

– Ошибаетесь, мой друг! – весело возразил Гуро. – Рассуждать как раз сложно. Легко не рассуждать, чем и занимается большая часть людей.

– Вы родились в семье, давшей вам образование, воспитание и средства для успешной карьеры, тогда как какой-нибудь простолюдин, пусть даже мещанин, вынужден с детства заботиться о хлебе насущном, вместо того чтобы читать, творить, вращаться в обществе.

– И опять заблуждение! Я всего добивался сам, мой друг. Меня растили дядюшка и тетушка, которые ненавидели меня и терпели лишь для того, чтобы не лишиться наследства, назначенного моим отцом. Я знал голод и холод, меня унижали и даже поколачивали. Но это лишь закалило меня и сделало сильнее.

Гуро больше не улыбался, он был предельно серьезен, потому что, как нетрудно было догадаться, для него была крайне важна затронутая тема.

– И вот я вырос, и добрался через тернии к звездам, и достиг многого из того, о чем мечтал, и совершил много крайне полезных дел для общества, – продолжал он, полузакрыв глаза и позволив запрокинутой голове свободно болтаться в такт тряске. – И передо мной оказывается какой-то двурушник, изменник и мерзавец. По-вашему, я должен выказывать свое почтение ему или его семейке, которая живет на украденные им средства? Или обливаться слезами при виде попрошайки, отморозившего ноги по пьяни и теперь живущего за счет других?

– Ваши рассуждения, сударь, противоречат христианскому учению, – упрекнул Гоголь.

– Покажите мне хотя бы одного человека, который соблюдает заповеди Христа, тогда поговорим, – отрезал Гуро.

– Может быть, вы и в Бога не веруете?

– Может быть. Во всяком случае, в того бога, которого придумали себе вы.

– Вот я и поймал вас на противоречии, Яков Петрович! – обрадовался Гоголь. – Я не в первый раз слышу от вас высказывания нигилистического и откровенно атеистического толка. Вы даже бравируете этим. Тогда объясните мне, такому темному и суеверному, куда и зачем мы едем?

С победным видом он забросил ногу на ногу и стал ждать ответа от спутника. Вопрос казался ему неотразимым, как прямой удар шпаги. Туков, приведенный из подвала после общения с Малютой, сделался весьма словоохотливым и был готов откровенничать обо всем и обо всех, лишь бы его не вернули обратно в комнату С жаровней, дыбой и множеством железных инструментов различного назначения. Он сдал всех, кто покрывал безобразия, Творившиеся в Бендерах, и Гоголь по просьбе Гуро записал их фамилии, чины и должности. Однако же тем пауком, который сплел эту чудовищную паутину, являлся все же Верховский, так что в первую очередь следовало заняться его персоной.

По словам исправника, соваться В имение предводителя мертвых душ без военной поддержки было крайне опасно, и он предложил приезжим без церемоний остановиться у него в ожидании войска. На это Гуро ответил, что должен быть способ обезвредить Верховского в кратчайшие сроки, так что пусть Туков предложит таковой, а если не получится, то всегда можно освежить память в известном подвале. Это возымело действие. Исправник, перейдя на шепот, рассказал примерно следующее.

Когда еще Верховский только начинал свои махинации с метриками умерших, а заодно проводил опыты по оживлению покойников, в округе нашелся только один человек, не подкупленный, не запуганный и не уничтоженный преступниками. Им оказался протоиерей Георгий, пригрозивший собрать прихожан соседнего с Верховкой селения для того, чтобы силой изгнать из округи бесов и самого Сатану в человеческом облике. Отважный священник, выступивший против Верховского, был схвачен прямо в храме и сожжен в огне вместе с присягнувшими ему прихожанами, которых заперли в домах и амбарах, охваченных пожаром. По долгу службы исправник провел расследование, хотя, конечно, не столько искал следы преступления, сколько старался уничтожить их, потому что к тому времени был подкуплен. Для проформы он допросил тамошнего дьякона, который лежал в больнице со смертельной раной в груди и с минуты на минуту должен был отдать душу богу. Тот поведал о чудотворном кресте, привезенном покойным протоиереем из Святогорска, где он проходил послушание до назначения в Бендеры. Крест этот хранился в Святогорском монастыре еще с крещения Руси и достался отцу Георгию от самого митрополита за подвиги по укрощению плоти. Дьякон утверждал, что одного вида этой святыни достаточно для того, чтобы обратить в бегство это исчадие ада, как называл Верховского протоиерей. Прикосновение же креста способно испепелить нечистого. Что, собственно говоря, и собирались проверить опытным путем спутники, направляющиеся в экипаже прямиком в заброшенную церковь.

В этом духе ответил на ехидный вопрос Гоголя тайный советник Гуро, после чего добавил:

– Крестом: предстоит размахивать вам, Николай Васильевич. Что касается меня, то в моем саквояже ждут своего часа два трехствольных пистолета английского производства. Заряжены они не серебряными, а самыми обыкновенными свинцовыми пулями, прошу заметить.

– То есть вы, Яков Петрович, утверждаете, что не верите в чудодейственную силу креста?

– Я вообще привык полагаться только на себя, мой друг, – сказал Гуро. – Хотя не стану отрицать силу, присущую различным магическим атрибутам, как то: талисманам, амулетам, крестам, индийским божкам и так далее. Вопрос лишь в том, правду ли говорил отец Георгий или же лгал, чтобы воодушевить сторонников?

– Святые люди не лгут!

– Когда встретите святого человека, Николай Васильевич, непременно покажите его мне. А до тех пор я предпочитаю оставаться при своем мнении... Ба! Да мы, кажется, приехали.

Экипаж остановился.

– Странно, – Сказал Гуро, выглянув в окно. – Место безлюдное.

Гоголь посмотрел со своей стороны и убедился в справедливости его слов.

– Мы последние десять минут как-то подозрительно ехали, – поделился он своими наблюдениями. – То остановимся, то опять тронемся.

– Да, я тоже заметил, – согласился Гуро, доставая внушительный пистолет и беря его на изготовку.

– Не засада ли?

– Сейчас поглядим.

Пассажиры отворили двери, каждый со своей стороны, и спрыгнули на землю, разминая затекшие ноги.

– Куда ты нас завез, болван? – беззлобно спросил Гуро извозчика. – Где ты видишь здесь церковь, дубина ты стоеросовая? Зачем в чистом поле стал? Глаза залил, что ли?

– Я трезвый как стеклышко, – сказал извозчик с некоторою обидой. – А только дальше невозможно ехать.

Гуро присмотрелся к нему внимательнее.

– Тебя как зовут?

– Федор.

– Судя по форме, ты урядник. Так?

– Ну, так, – признал извозчик.

– Как же ты смеешь, скотина, отказываться выполнять приказ?

– Это не я отказываюсь, ваше благородие. Это кони. Не идут, хоть плачь. Место гиблое. Они чуют.

– Ты издеваешься надо мной? – зарычал Гуро.

Урядника как ветром сдуло с козлов, он соскочил на дорогу и вытянулся в струнку.

– Никак нет, ваше благородие, – проговорил он, чуть не плача. – Попробуйте сами. Уперлись лошадки. Их теперь с места не сдвинешь. Гарью тянет, слышите? Они к Чепрановке на пушечный выстрел не подойдут.

– Чепрановка, говоришь? – уточнил Гуро.

– Ну да, Чепрановка, так ее русские люди меж собой называют, – пояснил урядник. – До нас Чепраны были. Ну а теперь одни головешки, остались. Я тут был после пожара, видел.

– И что кони? – быстро спросил Гоголь. – Тоже отказывались ехать?

– Чего не было, того не было. К самой церкви подвезли.

– Не сгорела она? – поинтересовался Гуро, озираясь с пистолетом в руке.

– Так каменная же, – сказал урядник. – Стоит себе, чего ей сделается. Только заколоченная.

– Топор есть?

– Имеется.

– Это хорошо, – сказал Гуро. – Как заколотили, так и расколотим. А ну, пусти!

Отодвинув урядника, он ловко забрался на козлы и хлестнул вожжами по конским спинам. Это не возымело эффекта. Переупрямить коней не могли ни вожжи, ни кнут, ни брань.

– Я бы выстрелил перед мордами, – произнес Гуро задумчиво, – да шуму будет много. Вот что, Федор, загоняй экипаж в кусты, чтобы с дороги не было видно. Как лошадей привяжешь, бери топор и ружье, пойдешь с нами.

– Я лучше посторожу, ваше благородие! – попытался отвертеться урядник.

Гуро как бы в задумчивости направил на него пистолет. Урядник сделался бодрым и сговорчивым.

– Хотя чего сторожить, когда вокруг ни души, – бормотал он, разворачивая упряжку посреди дороги. – Я с вами, господа! Вместе оно веселее.

– Догоняй, – обронил Гуро через плечо и медленно направился в темноту.

Помедлив секунду или две, Гоголь пристроился к нему рядом. Вскоре их нагнал запыхавшийся урядник. Втроем они двигались сквозь ночь, не зная, что она приготовила для них.

Глава XXIII

Меняя направление, ветерок доносил до путников запах гари и какой-то тухлятины. Луны не было, темнота стояла такая, что хоть глаз выколи. Поле, через которое шли трое мужчин, топорщилось стерней, так что приходилось выверять каждый шаг. Федор предположил, что Чепраны находятся сразу за возвышенностью, на которую они поднимались, но там чернел лес, а за лесом бесшумно протекала река с бревенчатым мостом шириной в одну телегу.

Пока шли, Гуро часто перекладывал тяжелый саквояж из руки в руку, но нести его Федору не доверил, сказав, что не нуждается в услугах оруженосца. Урядник, тащивший ружье и топор, настаивать не стал. Чем ближе они подходили к черным руинам, тем короче становились его шаги, тем чаще он озирался и смотрел по сторонам.

– Гиблое место, – пробормотал он. – Сказывали, сотни полторы народу в своих хатах сгорели. Теперь, небось, тут толкутся, куда ж им еще деваться.

– Что значит «толкутся»? – недовольно спросил Гуро.

А то значит, что сорока дней не прошло с пожара, – пояснил Федор. – Получается, что с местом они пока не определились, души-то. Вот и бродят. За былым скучают.

– А потом? – спросил Гоголь, угадавший какую- то очень древнюю и очень страшную правду в этих словах. – После сорока дней.

– Кто как, ваше благородие. Одни наверх, другие вниз. А третьи так и остаются скитаться. О таких говорят – неприкаянные души, которым места не нашлось ни в царстве Божьем, ни в пекле.

– Ну и почему так вышло? – осведомился Гуро, не слишком удачно имитируя скучное равнодушие.

У Федора и на это имелся ответ:

– В Писании про таких сказано, что они были ни холодны, ни горячи при жизни.

Гоголь без труда вспомнил это место из Откровения Иоанна Богослова. Там говорилось: «О, если бы ты был холоден или горяч! Но, как ты тепл и не горяч, ни холоден, то извергну тебя из уст Моих». Ему страстно захотелось перекреститься, и он сделал это, тем более что очень кстати во мраке проступили очертания церквушки с небольшой колокольней. Стены ее призрачно белели за обугленными скелетами деревьев. Купола были крыты листами обычного крашеного железа, поэтому не блестели, а сливались с ночным небосводом. При приближении людей потревоженная птица завозилась наверху, роняя на землю мусор. Каждый звук был громок и отчетлив в тишине, объявшей пустынную землю. Федор пристукнул зубами, и это прозвучало, как если бы он передернул затвор своего ружья.

– Заброшенная церковь хуже любого погоста или омута, – пробормотал он. – Для нечистой силы самое милое дело...

– Цыц! – прошипел Гуро, показывая ему кулак. – Бабу свою будешь пугать байками.

Приблизившись к двери, он подергал доски, которыми она была прибита. Ори не поддавались.

– Урядник! – позвал Гуро. – Ломай.

– Ломать не строить, – сказал Федор, положивший ружье на землю, чтобы не мешало работе. – Только лучше бы до утра подождать, ваше благородие. Больно шумно получится. Всех в округе перебудим.

– Нет здесь никого! Ломай, тебе говорят!

– Так вы же сами приказали не шуметь, ваше благородие. Цыц, мол...

Гуро, не выдержавший этих препирательств, сбежал с крыльца, ухватил урядника за шкирку, подвел к двери и ткнул в нее лбом.

– Приступай.

Федор перекрестился и поплевал на ладони, потом обхватил ими топорище и взялся за дело. Вытягиваемые гвозди ныли и скрипели, порождая зубную боль. Наконец горбатые доски были сняты и уложены на крыльцо.

– Осторожнее, господа, не наступите, – предупредил Федор, отложивший топор и отправившийся за ружьем, которое привесил на плечо. – Там полно гвоздей торчит.

– Ты куда собрался, урядник? – остановил его Гуро.

– Как куда, ваше благородие? В церкву...

Федор растерянно замигал глазами.

– В церкву тебе нельзя, Федя, – сказал ему Гуро с обманчивой лаской в голосе. – Твое дело – снаружи караулить.

– Для чего, ваше благородие?

– Для того, Федя, чтобы неприятель не подобрался скрытно и не застал нас врасплох. Помнишь, что делать в том случае, если к посту попытаются приблизиться?

– Так точно, ваше благородие, – ответил Федор. – Предупредить окриком. Выстрелить в воздух, а потом в человека, ежели не послушается.

– Помнишь, молодец, – похвалил Гуро. – А теперь забудь. Стреляй сразу, без всяких предупреждений. Понял? Если да, то просто кивни. Отлично. Какой ты понятливый, Федя... Николай Васильевич, за мной!

Подсвечивая себе шведской спичкой, он зажег несколько свечей под образами, и в церкви воцарился неверный багровый полумрак. Таинственно поблескивала позолота и серебро. Тени мужчин ползли по скудно расписанным стенам.

– Кое-чего я не учел, – пробормотал Гуро, прохаживаясь по храму.

– Чего? – спросил Гоголь.

Собственный голос показался ему незнакомым и пугающим.

– Где искать этот чертов крест? Храм-то большой. Все эти клиросы, алтари... этот, как его, престол...

– Во-первых, крест не может быть чертовым, – тихо упрекнул спутника Гоголь. – Во-вторых, в храме вообще не позволено произносить святотатства. В-третьих, я, кажется, знаю...

– Говорите, мой друг, – потребовал Гуро нетерпеливо. – Хочется поскорее выбраться отсюда.

– А! Вам тоже не по себе? Все-таки и вас проняло?

– Вздор! Просто я чувствую себя здесь как в ловушке. Если перекрыть выходы, то из церкви никуда не деться. Мы в мышеловке, мой друг. И я хочу покинуть ее до того, как она захлопнется. Так что оставьте свою иронию при себе и говорите, что собирались. Итак, вам кажется, что вы догадались, где искать тот самый крест?

– Да, – подтвердил Гоголь. – Протоиереи обычно имеют покои в храмах. Отец Григорий, как истинный верующий, вряд ли жил в миру. Нужно обыскать его комнату.

– Где она может быть? – оживился Гуро.

– Не за Царскими вратами, это было бы святотатством. Так... Так... Следуйте за мной, Яков Петрович.

Гоголь повел спутника к лестнице, ведущей на колокольню, и не ошибся. Под ней обнаружилась дверца. Чтобы протиснуться в нее, пришлось согнуться в три погибели, но келья оказалась довольно просторной, тем более что обстановка ее была самая скудная: узкая койка больничного типа, табурет и небольшой стол, накрытый старой плюшевой скатертью, прожженной в нескольких местах. В изголовье кровати висела перекошенная иконка с суровым ликом Спасителя, одеяло было смято. На столе и возле него лежали беспорядочно разбросанные книги. Плоская подушка тоже валялась на полу.

– Его настигли здесь, – пробормотал Гоголь. – Я как будто вижу, как отец Григорий сопротивляется, хватаясь за что попало. Негодяи осмелились поднять на него руку прямо в храме, не боясь гнева Господнего.

– Я вот тоже опасаюсь совсем другого, – признался Гуро, уже начавший обыск. – Давайте поспешим. Неспокойно мне здесь.

Пока он переворачивал матрас и встряхивал одеяло, Гоголь взялся перекладывать книги на столе. Как и подсказывало ему сердце, крест был здесь. Отец Георгий сунул его в массивный кожаный фолиант с псалмами. Может быть, спрятал, когда в келью ворвались похитители, а может, просто всегда держал реликвию под рукой, и она затесалась среди страниц случайно. Крест был деревянный, с незатейливыми медными накладками, очень темный, фигурный, местами выщербленный. Взяв его в руку, Гоголь поразился тому, как тяжела эта небольшая по размеру вещица, которая, вероятно, изначально предназначалась для ношения на груди поверх рясы. Он повертел находку, проверяя, нет ли в ней других металлических вставок, но ничего не обнаружил. Странным было и то ощущение тепла, которое исходило от креста. Его не хотелось выпускать из руки.

– Нашел, – сказал Гоголь.

– Давай сюда!

Гуро резко повернулся к нему, зацепив при этом плащом свечу, пристроенную на углу стола. При падении она потухла. В этот же момент снаружи раздался отчаянный крик Федора.

– Сказал же ему: «Стреляй, а не кричи!» За мной!

Гуро выскочил в зал. Гоголь следовал за ним по пятам, на ходу пряча крест в карман. Несмотря на тревогу, он испытывал радость оттого, что не пришлось расставаться со святыней. Его коробило от одной мысли о том, что Гуро будет трогать крест своими нечуткими руками.

Дверь отворилась, впуская в церковь ночной сквозняк. Пламенные острия свечей беспорядочно заколыхались, порождая игру теней. В дверной проем влетел округлый предмет и покатился к ногам Гуро, оставляя на полу темные капли. Гуро отпрыгнул с несвойственной ему суетливостью и выстрелил, направив пистолет на дверь, за которой Гоголь никого не увидел. Снаружи раздался издевательский и вместе с тем угрожающий вой из нескольких глоток.

Гуро уронил саквояж вместе с тростью и крикнул:

– Доставайте второй пистолет, Гоголь!

Отдав распоряжение, он подбежал к двери, но она захлопнулась, прежде чем он достиг ее. Он выстрелил сквозь нее.

Гоголь не услышал грохота. Его расширившиеся зрачки были устремлены на голову урядника Федора, заброшенную снаружи. Она была ровно отрублена или отрезана, так что шея напоминала кусок разделанного мяса.

– Его собственным топором зарубили, – сказал Гоголь.

К нему подбежал Гуро, оттолкнул ногой голову и склонился над саквояжем.

– Что вы там бормочете?

– Топор...

– Забудьте про топор! Пистолет берите!

Гоголь испытал странное чувство нереальности происходящего. Повторялась история с осадой в имении Верховского. Там Багрицкий тоже сражался с нападающими, требуя, чтобы Гоголь занялся вторым пистолетом. Кончилось все очень и очень плохо.

– Первым же выстрелом я убил Тукова, – сообщил Гуро, торопливо запихивая пули в опустошенные стволы. – Он был среди нападающих. Надеюсь, второй заряд тоже не был потрачен впустую. Что же вы медлите, голубчик? Берите пистолет. Учтите, он намного тяжелее обычного из-за добавочных стволов. Но это неудобство дает преимущество. Можно стрелять три раза, не перезаряжаясь.

– Я не буду стрелять, – сказал Гоголь. – Ни три, ни даже одного раза.

– Что? Вы с ума сошли?

– Нет, я в своем уме. Поэтому не стану убивать людей.

– Ну так они убьют вас, наивный вы человек! – заорал Гуро.

– Бог даст, так убьют, – сказал Гоголь тихо.

Его слова были почти не слышны из-за воплей, свиста и воя, доносившихся снаружи. Гуро посмотрел на него долгим взглядом и повел головой из стороны в сторону.

– Кажется, я начинаю понимать, почему вас так жаждало заполучить ваше Братство.

Гоголь промолчал. Взяв свечу, он стал обходить зал, что-то выискивая взглядом. Голоса за стенами смолкли. Все разом, как по команде.

– Не понимаю, почему они не начинают штурм, – нервно произнес Гуро, озираясь по сторонам. – А! Наверное, хотят поджарить нас здесь! Но такие стены огню нипочем. Так что же они тогда замышляют?

– Штурм будет, Яков Петрович, – заверил его Гоголь. – Только атакуют нас не люди и даже не мертвые души. Отец Георгий не зря назвал Верховского исчадием ада. Наш враг знается с самим Сатаной, если только...

– Что «если только»? Договаривайте же! У вас, Николай Васильевич, есть совершенно дурацкая манера обрывать фразы на середине.

– Если только он не сам Сатана, – закончил Гоголь. – Но это ведь по вашей части, не так ли, Яков Петрович?

– Если вы намекаете, что я якшаюсь с нечистой силой, то это полнейшее заблуждение! – отвечал Гуро. – Оккультные науки вовсе не обязательно предполагают вызов духов и прочуй чертовщину. Я умею воздействовать на людей, да, но никаких договоров я кровью не подписывал.

На последнем слове голос Гуро сорвался на фальцет. Проследив за его взглядом, Гоголь увидел, как ожила картина на стене, изображающая снятие Иисуса с креста. Плоские фигуры на ней задвигались, а одна вроде как соскользнула на пол и побежала в темный угол. Сначала это был римский легионер, но на бегу у него высунулся из-под хитона тонкий хвост и поволочился по полу, а ноги его были уже не ногами человека в сандалиях, а мохнатыми крысиными лапами.

– Нас отвлекают! – предупредил Гоголь. – Будьте начеку!

Гуро повернулся кругом, заметил цель и выстрелил. Гоголь, чихнув от пороховой кислятины, отыскал наконец подходящую палку и сунул ее конец в огонь свечи.

Гуро снова выстрелил. Что-то шлепнулось сверху на пол и поползло прочь, помогая себе перепончатыми крылами. Они были черными, а зад существа выглядел совершенно как человеческий, только меньше. Под куполом и из углов нарастал пронзительный писк, словно оттуда готовились выскочить целые полчища уродцев вроде тех, которых уже довелось увидеть нашим героям.

Гоголь повернул палку.

– Да что вы там возитесь? – заорал Гуро, растерявший все свое хваленое хладнокровие.

– Мне нужен уголь, чтобы начертить круг, – пояснил Гоголь. – На родине у меня с помощью таких кругов защищаются от нечистой силы. Идите сюда, Яков Петрович! Становитесь рядом.

Схватив саквояж, Гуро подбежал к нему. Гоголь, орудуя обугленной палкой, начертил небольшой и довольно бледный с одного боку круг.

– Теперь не мешайте, – быстро проговорил он. – Я буду читать молитву.

– Давайте, голубчик, – сказал Гуро. – А у меня свои методы. Приходилось ли вам когда-нибудь видеть ручную бомбу, начиненную порохом и пулями?

Гоголь не ответил, полузакрыв глаза и бормоча себе под нос певучие слова молитвы.

Вся церковь мягко вздрогнула. Где-то раздался дикий, безумный смех, от которого языки пламени затрепетали, как осиновые листки на осеннем ветру. Из-за колоны выступил совершенный бес, с козлиными рогами, волосатым брюхом и кривыми ногами. Был он цвета зеленушки, а запах от него пошел такой, будто перед появлением он весь вывалялся в тухлых яйцах.

– Ложись! – приказал Гуро, поджигая спичкой фитиль.

– Что? – не понял Гоголь.

Только теперь он заметил беса, и продолжение молитвы вылетело у него из головы.

– Ложись!!! – повторил Гуро и силой повалил его на пол.

Затем, махнув рукой над полом, пустил бомбу катиться по полу, а сам упал на товарища, прикрывая его своим телом.

Рвануло так, что с иконостаса посыпались образа. Шрапнель ударила по стенам, дырявя алебастровую лепнину, но наших героев даже не поцарапало. Зато бес исчез, оставив после себя вонючее зеленоватое облако.

– Ага! – захохотал Гуро и покатил вторую бомбу в тот угол, откуда лезло что-то похожее на медведя, но безглазое и с непомерно длинными передними лапами.

Еще не рассеялся дым от второго взрыва, как Гуро схватил пистолет и взялся палить в каждую движущуюся тень, торжествующе вскрикивая при каждом попадании. Гоголь, заткнув уши пальцами, вновь перешел на молитвенную скороговорку.

Неизвестно, что подействовало: свинец или молитва, но вскорости храм опустел, и товарищи почувствовали, что остались совсем одни, как будто нечистое отродье обломало об них зубы и убралось восвояси, сберегая оставшиеся силы.

– Вот и все, – сказал Гуро и улыбнулся.

Лицо его было чумазым от пороховой гари, и зубы его блестели белизной, как у юноши.

Гоголь вспомнил про крест, вытащил его из кармана и поцеловал.

– Вот кто нас хранил, – произнес он еле слышно.

Глава XXIV

Остаток ночи они провели в церкви, потому что обоим требовалось хотя бы немного сна и отдыха, а снаружи можно было нарваться на пули врагов. Кошмарные видения больше не беспокоили их, отогнанные то ли бомбами Гуро, то ли крестом Гоголя. Пока один спал, другой караулил, щипая себя за ляжки, чтобы не забыться. Когда опять настала очередь Гоголя, он поставил рядом свечку, чтобы время от времени подносить к ней ладонь, прогоняя тем самым сонливость. Он был таким вялым и усталым, что у него не было сил удивляться отсутствию одного римского солдата на Голгофе. Выходит, он действительно сбежал? Тогда и все остальное, что происходило здесь, было взаправду. Когда-то давно бабка рассказала маленькому Николке, что если в церкви убить священника, то она становится обиталищем нечисти. Ее слова подтвердились. А вдруг тот жуткий медведь или летучая мышь с человеческим задом опять подкрадываются из засады?

Вздрогнув, Гоголь понял, что он все-таки заснул. Это было недопустимо! Он внимательно посмотрел по сторонам и немного прижег себе руку, чтобы взбодриться. Гуро спал как убитый, свернувшись калачиком, чтобы ноги не высовывались за пределы круга. Все- таки поверил, хоть и притворялся, что нет. Гоголь взял часы, оставленные Гуро на полу, и открыл крышку. Было без пяти пять. Ночь заканчивалась. Поспать, что ли, самому? Нет, нельзя. Не станет Гоголь подводить доверившегося ему товарища...

Товарища? Да, именно так он относился к Гуро, простив ему многое, что не простил бы никому другому. Они вместе делали одно дело, подвергая себя смертельной опасности. И сейчас неважно было, кто относит себя к свету, а кто к тьме, потому что страшная угроза нависла над страной, которую они оба любили – каждый своей любовью. Верховский не просто наживался на мертвых душах, не просто занимался черной магией. В Бендерах зрел бунт, готовый вот-вот распространиться по Бессарабии и оторвать ее пока что не слишком прочные связи с Россией. Не вышло у Адама Мирославовича в Польше, он взялся за свое здесь. Требовалось срочно остановить его, пока темные, одурманенные им массы не двинулись с вилами и дубьем в страшный поход, оставляя за собой пожарища и разорение.

– Яков Петрович... – Гоголь тронул Гуро за плечо. – Пора.

Тайный советник поднял веки – и признаков сна не было в черных дулах его глаз. Взяв часы, он щелкнул крышкой и встал.

– Выходим, – сказал он. – Я первый, вы за мной, Николай Васильевич. Не затруднит ли вас нести мой саквояж, тем более что теперь он совсем легкий? Я намереваюсь держать по пистолету в каждой руке. Тяжесть их отрицательно скажется на меткости стрельбы, зато я буду иметь возможность выпустить шесть пуль подряд, что должно отпугнуть даже большой отряд.

– Конечно, я понесу саквояж.

– Крест не забудьте.

– Об этом, Яков Петрович, не беспокойтесь. Я скорее голову забуду.

– Вот этого, голубчик, не надо, иначе станете как все.

Гоголь польщенно улыбнулся и поспешил спрятать улыбку под усами. Жестокий, циничный человек захватил в плен его душу, заставил жить непривычною жизнью и совершать несвойственные ему поступки, а он и рад, как будто не давал обет Братству, как будто не настрадался от Гуро и не имел представления о том, что представляет собой императорская канцелярия. Конечно, и сам Гоголь не образец для подражания, не белокрылый ангел, творящий одно только благо, но вместе с тем разве не мечтал он о свободах, которые топтали жандармские сапоги? Разве не он молил Господа направить его на дорогу, идя по которой можно принести как можно больше пользы России?

– Это и есть наша дорога, – неожиданно произнес Гуро.

Гоголь так и подпрыгнул. Они вышли из храма и стояли на крыльце в предрассветных сумерках. Было ветрено и сыро, в любой момент можно было ожидать, что с низко провисшего неба брызнет дождичек.

– Как вы прочитали мои мысли, Яков Петрович? – подозрительно осведомился Гоголь.

– Ваши мысли? – переспросил Гуро. – Мне сейчас не до них, голубчик, поскольку своих собственных хватает. Я указываю дорогу, по которой мы приехали. Был у меня соблазн пойти через поля, руководствуясь картой, однако того и гляди как зарядит дождь, и тогда мы увязнем в грязи. Пойдем к экипажу. Вы умеете править лошадьми?

– Кучером служить вам не стану, не надейтесь. Хотите, берите вожжи сами.

Гоголь думал, что своею репликой он поставит Гуро на место и заставит того сменить свой покровительственный тон на какой-нибудь другой, но он ошибся. Вместо того чтобы рассердиться, тайный советник кивнул:

– Согласен. Дворянину не пристало сидеть на козлах. Поедем верхом. Надеюсь, вы умеете держаться в седле?

– На лошадях нет седел, – заметил Гоголь.

– Ничего страшного, мой друг. Достаточно крепко сжимать ногами лошадиные бока. У вас получится. А коли нет, то все-таки придется брать вожжи в руки.

Гоголь насупился и ничего не ответил на это. В детстве ему приходилось ездить с сельскими мальчишками в ночное, и тогда они обходились без седел и уздечек. Справится он и теперь. После всего, что ему довелось пережить, это сущий пустяк!

– Где же убитый вами исправник? – спросил Гоголь, когда они спустились с крыльца и зашагали по дороге.

– Если вы заметили, Николай Васильевич, то обезглавленного Федора тоже нигде не видно, хотя на ступенях осталась кровь.

– Зачем же они унесли трупы, Яков Петрович?

– Сие мне неведомо, друг мой. Может быть, Верховский собирается экспериментировать с ними. Или же у разбойников был приказ не оставлять убитых, чтобы замести следы. Скоро мы все узнаем. А пока... Откройте-ка саквояж, голубчик.

– Что случилось? – встревожился Гоголь, глядя по сторонам. – Опять бомбы кидать станете?

– Увы, мои артиллерийские запасы исчерпаны. В саквояже лежит фляга, видите? Достаньте ее. Думаю, нам не помешает слегка взбодриться волшебным эликсиром, находящимся в ней.

– Пить с утра? Увольте!

– Поверьте, голубчик, взбодриться нам просто необходимо. Неизвестно, сколько времени нам еще предстоит провести без полноценного сна. – Гуро пристроил пистолеты в карманы, взял протянутую флягу и вытащил пробку. – Это настоящий французский арманьяк. Доводилось когда-нибудь пробовать?

– Нет, – признался Гоголь.

– Так что же вы артачитесь? – поддразнил его Гуро. – В этой жизни нужно все попробовать. Прошу.

Он протянул флягу. Поколебавшись, Гоголь взял ее и сделал осторожный глоток, приятно обжегший гортань и согревший грудь. Он выпил еще, вернул флягу и признал:

– Да, восхитительный напиток. Французам можно только позавидовать.

– Держитесь меня, Николай Васильевич, и вы ни в чем не будете знать недостатка, – сказал Гуро.

– Опять вы за свое, – произнес Гоголь с досадой. – Неужели вы до сих пор не поняли, что я не тот человек, которого можно переманить на свою сторону арманьяком или чем-либо другим?

– Этим-то вы и ценны, голубчик. Ничего, однажды я подберу к вам ключик.

Так, балагуря и поддевая друг друга, они приблизились к реке, и тут Гоголя осенила мысль, которая настолько потрясла его, что он остановился как вкопанный.

Гуро оглянулся:

– В чем дело?

– Есть одна загадка, мимо которой мы прошли, Яков Петрович, – пробормотал Гоголь.

– Что вы имеете в виду, Николай Васильевич?

– Вы упоминали об участии Верховского в Польском восстании, я ничего не путаю?

– Так и есть. И что с того?

– Восстание произошло в этом году, – задумчиво рассуждал Гоголь. – Летом Адам Кашмарек сбежал из Польши и обосновался в окрестностях Бендер под новой фамилией. Но фокусы с мертвыми душами начали происходить тут задолго до его появления. Александр Сергеевич посетил Бессарабию пять или шесть лет назад.

– Какой Александр Сергеевич? – заинтересовался Гуро.

– Не важно. Я хочу сказать, что оживление мертвецов ведется здесь не первый год.

– Гм! И в этом случае за Верховским кто-то стоит...

– Не просто стоит, Яков Петрович, – заметил Гоголь, подняв палец. – Верховодит. Адам Верховский лишь прикрытие. Есть некое неизвестное нам пока лицо, которое всем заправляет.

– А ведь и верно, – протянул Гуро и посмотрел на спутника с новым уважением. – Николай Васильевич, у вас есть несомненные задатки сыщика! Когда вы наконец поймете, что, обладая столь многочисленными талантами, вы просто обязаны принести их на службу государю.

– Богу Богово, а кесарю кесарево, – изрек Гоголь и пошел дальше, весьма довольный собой.

Было уже довольно светло, когда они начали спуск к мосту, шагая среди осин и берез с последними листочками, желтеющими ярко и празднично на фоне окружающей серости. На самом берегу стояли коря; вые ивы, свесившие голые плети свои до самой воды, неспешно несущей отражения облаков. Под темной поверхностью реки плавно колыхались длинные зеленые водоросли, напомнившие Гоголю одну пикантную историю про девицу, вынужденную притворяться русалкой по причине украденной у нее одежды. Он хотел уже поделиться анекдотом со спутником, когда из-за ивы вышла Элеонора.

Гуро немедленно взял ее на прицел и скомандовал:

– Глядите по сторонам, Николай Васильевич! Предупредите меня, как только кого-нибудь увидите. Это засада. Они ждали нас здесь.

– Вас ожидала только я, господа, – произнесла Элеонора тихо и печально. – И я сделала это с одной- единственной целью.

В утреннем свете можно было разглядеть те отличия, которые рознили ее с живою, полною молодых сил семнадцатилетней девушкой, принявшей Гоголя в своей девичьей спальне. Ее глаза были словно подернуты какой-то тусклой пленкой, скрадывавшей всякий блеск, всякую искорку чувства и мысли. Она больше не казалась юной, в облике ее проступило нечто противное человеческому взгляду. Цвет кожи ее поменялся с фарфорового на восковой, а волосы в ужасающем беспорядке падали на лицо и плечи. Белое платье, в котором ее положили в гроб, было таким грязным и рваным, что предавало ей облик нищенки. Губы Элеоноры были сложены таким образом, как будто никогда не умели улыбаться. Она остановилась в пяти шагах от направленного в нее трехствольного пистолета.

– Назовите свою цель, сударыня, – сказал Гуро, не потрудившись придать своему тону галантной окраски.

– Убейте меня, – сказала она просто, переводя взгляд с него на Гоголя и обратно. – Это все, о чем я прошу. Окажите такую милость. Сжальтесь над несчастной.

Она опустилась на колени. Гоголь собирался подбежать к ней, но был остановлен властным жестом Гуро.

– Не приближайтесь, Николай Васильевич! Мы с вами понятия не имеем, на что способны эти так называемые мертвые души.

– Он прав, Николай Васильевич, – печально молвила Элеонора. – Я не знаю, что именно сотворил со мной Верховский. Быть может, я заразна, а мне не хотелось бы причинить вам вред. Вы и так достаточно натерпелись из-за меня.

– Полноте! – отмахнулся Гоголь. – Все в прошлом, сударыня.

– У меня нет прошлого, – сказала девушка. – И будущего тоже нет. Я хожу, смотрю и разговариваю, но это гораздо хуже, чем быть мертвой, поверьте. А самое страшное ждет меня потом. Расплата за все то, что принуждает меня совершать чужая, злая воля. Вот почему я хочу умереть – умереть по-настоящему.

Она оглянулась на реку.

– И пусть меня унесет течение, ибо оставаться здесь после всего, что было, выше моих сил. Мои родители, они ведь тоже замешаны в этой истории. Не хочу видеть их, не хочу видеть никого, кто напоминал бы мне о случившемся. И ужасно боюсь, что меня опять отыщут и поднимут из земли. Поэтому...

Не договорив, девушка спустилась к воде и, не подбирая платья, вошла в реку по пояс. Гоголя поразило, что она, по-видимому, совершенно не испытывает холода, стоя в ледяной воде. Вокруг нее медленно кружился мусор, плавающий возле опор моста.

– Не бойтесь, сударь, – крикнула она Гуро. – Я все равно неживая. Избавьте меня от душевных и телесных мучений, и пусть рука ваша не дрогнет! Скорее же! Не медлите. Сюда! – она указала на свою грудь. – Покончите со мной, и я буду молиться о спасении вашей души так же горячо, как о спасении своей собственной,

– Николай Васильевич! – окликнул Гуро, не отрывая от нее взгляда. – Будьте любезны следовать дальше. Я вас догоню. Только не оглядывайтесь, договорились?

Не помня себя, Гоголь подхватил саквояж и зашел на осклизлое покрытие моста. Когда прозвучал выстрел, он все же не выдержал и поворотил голову назад. Гуро уже шел за ним с дымящимся пистолетом в руке. По течению уплывало белое платье, смявшееся так причудливо, что походило на лебедя. Гоголь утер кулаком горючую, едкую слезу и пошел дальше.

Глава XXV

Экипаж стоял на месте. Кони, понуро опустившие головы, брезгливо щипали сухие бурьяны под кустами. При виде людей они недовольно затрясли гривами и попятились.

– Не серчайте, – заворковал Гуро, приближаясь с вытянутой рукой. – Сейчас покормим вас. А потом поскачем. Надоело коляску за собой таскать?

Гоголь изумленно моргал. Ему не верилось, что он видит перед собой высокомерного, циничного и холодного товарища. Выяснилось, что Гуро ведет себя надменно только с людьми. Общаясь с животными, он говорил незнакомым, чуть ли не воркующим то-, ном.

– Любите лошадей, Яков Петрович? – спросил Гоголь.

Повернувшись к нему, Гуро нахмурился.

– За что мне их любить? В данный момент они полезны, вот и все. Поищите под козлами или позади кузова, Николай Васильевич. Готов биться об заклад, что у нашего Федора был припасен овес.

– Целых два мешка, – доложил Гоголь, порывшись в вещах. – И торбы тоже две.

– Займитесь кормежкой, – распорядился Гуро. – А я пока что сверюсь с картой и определюсь на местности.

– Почему бы не наоборот, Яков Петрович? Я займусь картой, а вы таскайте лошадям овес.

Ответом на это предложение был ледяной взгляд и фраза, отчеканенная металлическим голосом:

– Я бы согласился с вашим предложением, Николай Васильевич, если бы доверял вашему умению читать военные карты. А в вашей способности покормить коней я не сомневаюсь. Поэтому делайте, что вам говорят.

Гоголь насыпал в торбы овса и навесил их на лошадиные морды. Пока они жадно хрупали, он снял с них сбрую, оставив лишь уздечки с удилами. Гуро спрятал карту и сказал, что через час они будут на месте. Гоголь снял торбы, потрепал выбранного коня по гриве и полез ему на спину. То, что у Гуро получилось с первого раза, у Гоголя заняло несколько минут. Уже почти забравшись, он соскальзывал на землю, и все приходилось начинать сначала. Хорошо еще, что конь попался понятливый и не капризный – терпеливо стоял и ждал, пока наездник наконец займет свое место.

– Если свалитесь на ходу, пеняйте на себя, – сказал Гуро, готовясь ударить каблуками в конские бока.

– Саквояж забыли, Яков Петрович, – мстительно произнес Гоголь.

– Я думал, вы возьмете, Николай Васильевич.

– Я вам в носильщики не нанимался, сударь.

Гоголь постарался произнести эти слова с той же холодностью, которая была присуща его спутнику, и у него получилось. Вместо того чтобы разгневаться, Гуро ухмыльнулся.

– А вы хороший ученик, мой друг, – оценил он.

– Учитель хороший попался, – сказал Гоголь, улыбнувшись в ответ.

Гуро подвел коня к саквояжу, подцепил ручку тростью и поставил перед-собой. Из боковых карманов его торчали рукояти пистолетов. Даже при этих неудобствах наездником он оказался великолепным. Конь под ним шел ровно и послушно узде, в отличие от скакуна Гоголя, которого заносило то в озимые, то на пашню.

От скачки у обоих разрумянились щеки, сонливость сменилась бодростью. Когда пошел дождь, Гуро придержал коня, и, двигаясь рядом, они прикончили арманьяк, что придало им новых сил.

– Вернемся в Петербург, я угощу вас кое-чем действительно замечательным, – пообещал Гуро. – Из императорских подвалов. Право, Николай Васильевич, дружить со мной намного выгоднее, чем с поэтами, которые вечно в долгах как в шелках.

– Не все меряется деньгами, сударь, – сказал на это Гоголь.

– Не всё, – согласился Гуро. – Но очень многое.

Легкое опьянение позволило обоим стоически встретить холодный дождь, обрушившийся на них при подъезде к селу. Гоголь поднял воротник и сказал, показывая рукой:

– Если это Верховка, то имение, по моим представлениям, вон там, за бугром. Можно срезать путь.

– По дороге получится быстрее, – решил Гуро. – Дождь усиливается. В поле увязнем.

Он погнал коня вперед, Гоголь тоже похлопал своего по шее, призывая его перейти на крупную рысь. Он уже приспособился к езде верхом и чувствовал себя неплохо, если не считать отбитого зада, который трудно было приподнимать без стремян.

Всадники, держась друг за другом, въехали в село. По обе стороны от них потянулись серые заборы и редкие плетни. Побелка на мазанках потемнела, соломенные крыши местами провалились, как будто тут давно никто не ухаживал за своим жильем. Но люди в Верховке обитали. Это стало ясно, как только товарищи доехали до середины села, где их встретила настоящая баррикада из пары составленных телег и бревен. Обернувшись, всадники увидели, как позади них из двух противоположных ворот выкатывают другие телеги. Со всех сторон ковыляли мужики, вооруженные оглоблями, косами, топорами и вилами. В который раз их нерасторопность сыграла на руку нашим героям!

– Делайте как я! – воскликнул Гуро. – Скачите прямо за мной, сударь! Мы прорвемся.

Кони, получив удары под ребра, рванули с места в опор так, что комья грязи полетели. Гуро правильно определил место для прорыва. Между левой телегой и изгородью оставался зазор, достаточный для того, чтобы пропустить всадника. Не сбавляя скорости, Гуро умудрился еще и огреть тростью мужика, забравшегося на ограду с целью задержать всадников рыбацкой сетью. Другой прыгнул на Гоголя с телеги, но промедлил доли секунды, которых ему как раз не хватило для успеха.

Других препятствий по пути наши герои не встретили и вскоре придержали поводья.

– Они все собрались в деревне, надеясь перехватить нас там, – рассуждал Гуро, покачиваясь на спине лошади. – В этом господин Верховский просчитался. Как и в том, что заграждения были установлены против экипажа, а не против всадников. Не поскачи мы верхом, нам бы крышка.

– Но ведь мы могли последовать моему совету и поехать через поля.

– Нет, – возразил Гуро. – Не могли. Дождь.

Гоголь недоверчиво уставился на него:

– Уж не хотите ли вы сказать, что Верховский управляет погодой?

– Это как раз просто, мой наивный друг. Спросите об этом любого сибирского шамана. Вызвать дождь любой дурак может, если потренируется как следует. А вот предвидеть последствия своих поступков способен не каждый. Вы играете в шахматы, Николай Васильевич?

– Немного, – ответил Гоголь. – В шашки лучше.

Гуро поморщился:

– Да что же это у вас все понемногу, голубчик? На лошади болтаетесь кое-как, шахматы с шашками путаете, стрелять вообще не умеете. Нельзя же так, милый мой. Умения нужно доводить до совершенства.

– Только те умения, которые важны, – сказал Гоголь. – Зачем мне шахматы?

– Главным образом для того, чтобы просчитывать разные варианты развития событий, – сказал Гуро. – Хотя бы на несколько ходов вперед.

– Больно много вы просчитываете, – сказал Гоголь с детской обидой. – Знали бы вы, что нас ждет в Чепрановке, так, небось, с отрядом бы поехали.

– Ни в коем случае.

– Это почему?

– Да как раз потому, что я смотрю вперед, – усмехнулся Гуро с чувством превосходства. – Как вы полагаете, Николай Васильевич, стал бы нас дожидаться господин Верховский, если бы узнал, что арестовывать его идет целое войско? Нет, конечно. Сбежал бы, а потом ищи ветра в поле. Имея же против себя только двух противников, то есть вас и меня, он рассчитывает на победу. И только благодаря этому заблуждению мы застанем хищника в его логове.

Когда крыша усадьбы проступила сквозь кроны деревьев, кони, как и накануне, заартачились и отказались идти дальше.

– Что ж, придется спешиваться, – решил Гуро.

Гоголь с неизъяснимым блаженством спрыгнул с лошадиного хребта и походил вокруг враскоряку, возвращая ногам прежнюю подвижность. Они привязали коней к корневищам кустов и, оглядываясь, двинулись к дому. По пути Гуро попросил рассказать, что помнит Гоголь о планировке двора. Арманьячный хмель выветрился из голов, и мокрая одежда причиняла все больше неудобств.

Желтый дом под серой черепичной крышей уставился на идущих всеми своими окнами. За оградой, увитой сухими виноградными лозами, было безлюдно. Некоторое время наших героев сопровождала трескучая сорока, прыгающая с ветки на ветку, а потом взмахнула крыльями и была такова.

Гуро и Гоголь вошли в распахнутые, поскрипывающие на ветру ворота. Гравий захрустел под их сапогами. Гоголь нес саквояж и трость товарища, чтобы тот имел возможность стрелять с любой руки. В голове было пусто. Если бы в этот момент Гоголя спросили, зачем он здесь и понимает ли он, что, возможно, идет на смерть, то он бы растерялся. Но никто его ни о чем не спрашивал, и он шел просто потому, что нужно было идти, не бросать же товарища!

Стекла в окнах заблестели, когда находившиеся внутри дома дружно, как по команде, распахнули рамы.

– В укрытие! – скомандовал Гуро.

Он крикнул еще что-то, но голос утонул в трескотне выстрелов. Стреляло не менее пяти человек. Гоголь с некоторым изумлением обнаружил, что уже не идет и не стоит, а сидит на корточках за срубом той самой бани, в которой его и поручика Багрицкого пытались уморить чадом. Как давно это было! И вместе с тем совсем недавно. И теперь Гоголя опять хотят убить. Да что же это такое! Дался он всем! Какая-то высшая сила хранит его, иначе он давно бы пал от рук врагов.

Пули врезались в бревна, как будто туда гвозди заколачивали. Гоголь увидел подле себя саквояж Гуро и вспомнил, что тому могут понадобиться заряды. Он высунулся из своего убежища и увидел картину, навсегда врезавшуюся ему в память. Гуро не убегал и не прятался. Он стоял посреди обширного двора, там, где его застиг ружейный огонь, и неспешно, методично садил пулю за пулей в окна. Из одного уже свисала поникшая косматая голова. Из другого выпало ружье и шлепнулось на траву. За третьим всплеснул руками незадачливый стрелок и пропал из виду, чтобы больше уже не появиться.

– Саквояж! – потребовал Гуро, не оборачиваясь. – Сами не высовывайтесь, просто бросьте его к моим ногам.

Придерживая локтем пистолетные стволы, он выстрелил в пятый или шестой раз. Выбежавший из двери мужик опрокинулся обратно, оставив снаружи только свои ноги в лаптях.

– Не на того напали, лапотники, – пробормотал Гуро презрительно, нащупывая свободной рукой открытый саквояж.

Гоголь его услышал, потому что находился рядом. Гордость за себя заполнила его душу, распирая грудную клетку.

– Второй пистолет заряжу я, – сказал он. – Я видел, как это делается.

– Что ж, попробуйте, – разрешил Гуро.

Сам он стоял на одном колене, орудуя шомполом и пороховым рожком с проворством фокусника. Засевшие в доме еще только начали высовываться из окон, проверяя, миновала ли опасность, когда Гуро пристроил пистолет на локтевой сгиб и влепил пулю в противника, целившегося в него. Других смельчаков не нашлось. Все они прятались за стенами, высовываясь лишь мельком.

– Справились, Николай Васильевич? – спросил Гуро, всматриваясь в окна. – Давайте сюда, – он протянул руку. – Сейчас я забегу в дом. Когда крикну, следуйте за мной. Если же нет, то попытайтесь спастись бегством.

– Зачем в дом? – выкрикнул Гоголь с отчаянием. – Неизвестно, сколько их там всего.

– Вы что, не слышите? Гремят телеги, и бьют копыта. Это подмога из деревни подоспела. На открытой местности нам не продержаться.

– Тогда не в дверь, там наверняка засада. Видите лестницу у стены? За ней комната, где оборонялся поручик. Того человека, который стрелял оттуда, вы застрелили.

– Помню, – коротко произнес Гуро.

Он обернулся. Гоголь –„ тоже. По дороге к усадьбе мчались телеги и верховые, а вдали были видны фигурки пеших. Насколько позволяла рассмотреть пелена дождя, в общей сложности их было никак не меньше сотни. Гоголь подумал, что это конец. На этот раз спасти их могло только чудо, но кто его совершит? Чего ради? В дождевых облаках за косыми струями не наблюдалось ничего похожего на небесную рать...

– Мы пропали, – сказал Гоголь.

– Побежали! – скомандовал Гуро. – О, в рифму вышло! Да я поэт!

Подбодрив таким образом товарища, он уже сделал шаг в сторону приставной лестницы, когда в глубине дома прозвучала резкая команда, и в окна снова высунулись стрелки, которых стало в два раза больше, чем прежде.

Выстрелы не прозвучали, хотя ружья были нацелены на двух товарищей.

К воротам приближались первые всадники.

– Живьем брать будут, – пояснил Гуро. – А порох кончился. Всего пять зарядов осталось. Так что настал ваш черед, мой друг.

– Но что я могу? – вскричал Гоголь, дико глядя сквозь пряди волос на все новых и новых врагов, заполняющих двор. Некоторые лезли через ограду, другие выскакивали из сада. Живое кольцо делалось все плотнее.

– Крест, – сказал Гуро. – Вы ведь человек верующий, Николай Васильевич. У вас должно получиться. В любом случае другого способа я не вижу.

– Вот вам и шахматы, Яков Петрович. Или скажете, что и эту ситуацию вы предусмотрели?

– Безусловно, мой друг. Крест был моим запасным вариантом.

Невозможно было понять, шутит Гуро или нет. Гоголь не стал ломать голову над этим. Он уже сконцентрировался на предстоящем действе. Получится или нет? Нельзя допускать ни малейшей тени сомнений. Должно получиться! Не может не получиться!

Гоголь выпрямился во весь рост под усилившимся дождем. Мокрые пряди липли к лицу, вода стекала по усам в рот. Гоголь убрал волосы с глаз и как можно выше поднял руку со славяногорским крестом.

– Во имя Отца и Сына, – заговорил он срывающимся голосом, – и Святого Духа, и Девы Марии, и архангелов, и ангелов... Заклинаю...

Это была чистой воды импровизация, и он понятия не имел, что скажет в следующий момент, но слова складывались сами собой, будто Гоголь давным-давно знал это заклинание, а теперь вспомнил, потому что настала пора.

– Изыди, дьявольская сила! Исчезни! Рассыпься в прах, развейся по ветру, пропади пропадом!..

Крест в руке Гоголя стремительно разогревался, но не обжигал руку, потому что сделался с ней одним целым. Это было потрясающее ощущение. Страх пропал. Неуверенность сменилась непоколебимой решимостью. Продолжая произносить заклятие, Гоголь медленно поворачивался по часовой стрелке, Наблюдая за тем, как пятятся, отступают, разбегаются и тают в дождевых потоках призрачные человеческие фигуры. Ощущение собственной силы переполняло его. Он видел, как пропадают силуэты в оконных проемах, как вспыхивают радужные блестки в стеклах, в лужах, в дождевых каплях, и все они – сотни их, тысячи, мириады – являются отражениями от многоцветного сияния, охватившего крест, который был уже не просто горячим, а огненным, но все равно не прожигал держащую его руку.

– Убирайтесь в пекло! – выкрикнул Гоголь и вдруг понял, что это было уже лишним.

Вокруг него и товарища не осталось ни одной мертвой души. Даже кони бежали прочь, волоча постромки и перевернутые телеги.

– Силен! – прошептал Гуро в полнейшем и неподдельном восхищении. – Ай да Гоголь, ай да молодец!

– Вот видите, а вы не верили...

Гоголь тоскливо посмотрел на холодный мокрый и тусклый крест в своем кулаке. Представление кончилось. Окружающий мир стал будничным и скучным.

– Теперь верю, – сказал Гуро серьезно.

Гоголь поцеловал крест, спрятал за пазуху и, сраженный внезапной усталостью, пробормотал:

– Отныне я буду переманивать вас на свою сторону, голубчик.

Гуро на «голубчика» не обиделся. Покрутил головой и сказал:

– А что, попробуйте, Николай Васильевич. Глядишь, и получится у вас.

Гоголю слова эти были дороже всякой похвалы.

Глава XXVI

Прежде чем войти в дом, Гуро осмотрелся еще раз, не поленившись заглянуть во все открытые окна первого этажа. Гоголь, решивший не оставаться безучастным наблюдателем, забрался по лестнице наверх, чтобы проверить знакомую комнату. Она все еще была частично забаррикадирована, пол ее был залит кровью Багрицкого и тех, кого он успел ранить и убить. Но мертвые тела убрали. Слишком ценный материал, чтобы им разбрасываться.

– Здесь пусто, – крикнул Гоголь. – Хотите подняться, Яков Петрович?

– Лучше вы спускайтесь, Николай Васильевич. Не будем разделяться. Все может случиться.

Он подождал товарища, переступил через мертвеца и первым вошел в дом. В прихожей зале лежал еще один покойник, получивший пулю из пистолета.

– Ужасная вонь, – пожаловался Гуро. – Похоже, вся шайка справляла нужду прямо на пол. Не наступите в испражнения, мой друг. Иначе ваше общество станет не таким приятным, как теперь.

Они поднялись тремя ступеньками выше и остановились, решая, куда идти: налево по коридору, направо или же подняться по парадной лестнице. Гоголь увидел человеческие фигуры у стены и приготовился кричать, но это были всего лишь их собственные отражения в треснутом зеркале. Картины были перекошены, вспороты и перепачканы какой-то пакостью. Ковры и ковровые дорожки были усеяны осколками разбитых скульптур и бюстов.

– Да, знатно здесь порезвилась чернь, – прокомментировал Гуро. – Сбылась заветная мечта всей их жизни: нагадить в барском доме, а потом хоть трава не расти.

Гоголь тронул его за рукав:

– Яков Петрович, не думаю, что Верховский находится здесь. Разве позволил бы он своему воинству учинить здесь такой бедлам? Да и дух здесь такой, что слезу вышибает.

Гуро направился вправо по коридору, толкая ногами затворенные двери.

– Пан Кашмарек здесь, – проговорил он вполголоса. – Иначе зачем было выставлять заслоны и ставить стрелков в доме?

– С целью убить нас, – сказал Гоголь. – Или задержать погоню.

– Прислушайтесь к своей интуиции, – предложил Гуро. – Что она вам подсказывает, мой друг?

– Ну...

Гоголь умолк. Ощущение было такое, будто где- то рядом находится отвратительный и опасный зверь. Совсем близко. На расстоянии прыжка.

– Прониклись, Николай Васильевич? – спросил с усмешкой, Гуро, прочитавший ответ на напрягшемся лице Гоголя.

– Нельзя же доверять только чувствам, Яков Петрович. Есть еще. разум.

– Хорошо. Давайте воспользуемся разумом. Мне он говорит то же самое, что и сердце. Верховский скрывается где-то в этих стенах. Иначе кто бы отдал команду, которую мы с вами отчетливо слышали? Я думаю, что в его отсутствие этот сброд не способен действовать слаженно и хоть сколько-нибудь обдуманно. Не забывайте, что в момент смерти с человеческим мозгом происходят необратимые изменения. Со смертного одра встают не прежние люди, а их жалкие подобия. Недоумки. Вот почему Верховский был вынужден руководить ими.

–  Он мог сбежать вместе с остальными, – предположил Гоголь.

– Такие звери свое логово просто так не бросают. Он наверняка оборудовал тайное убежище на такой случай. Пока тебя ищут по всей Бессарабии, ты сидишь себе в подполье и посмеиваешься в манжету... Стоп!

Гуро резко остановился. Гоголь подпрыгнул на месте.

– Что такое? – спросил он, рыская взглядам вокруг.

– В подполье, – повторил Гуро задумчиво. – Знакомы ли вы с молодым графом Константином Толстым, Николай Васильевич?

– Жуковский упоминал при мне о нем, – припомнил Гоголь. – Граф приставлен к наследнику престола в качестве товарища для игр. Но лично я не имел чести быть представленным ему. А что?

– Прелюбопытный юноша, доложу я вам. Тяготеет к мистике. Когда решался вопрос о том, допускать его к царевичу или нет, я пообщался с ним по долгу службы. Не помню почему, но зашла у нас речь о детских страхах. Так вот, граф признался мне, что однажды столкнулся с самыми настоящими упырями. Днем они укрывались в подполье от солнечного света, а по ночам творили свои черные дела.

Настал черед Гоголя повторить:

– Подполье...

– Ну конечно, мой друг, – кивнул Гуро. – В подвале следует искать. Внизу.

Они разошлись по разным коридорам и принялись внимательно осматривать пол, иногда топая или поддевая доски. Гуро использовал для этого трость, а Гоголь вооружился кочергой. В одной из комнат его насторожил необычный холод, поднимающийся от пола. Наклонившись, он увидел пушки инея на плинтусе. От двери до круглого стола в центре комнаты тянулась вереница грязных следов, неоднократно наложенных друг на друга. Отпечатки ног были самые разные: оставленные лаптями, сапогами и даже женскими башмачками. Под столом следов не было. Вокруг – тоже.

– Яков Петрович, – позвал вполголоса Гоголь, высунувшись из двери. – Сюда идите!

Он призывно замахал рукой.

Пройдясь по комнате, Гуро попробовал сдвинуть стол, но тот стоял, как вкопанный. Не получилось его и повернуть.

– А если так?

Подходя к столу с разных сторон, Гуро пробовал его накренить на себя или от себя. Четвертая попытка увенчалась успехом. Стол откинулся вместе с люком, к которому был намертво приделан. Из черной дыры потянуло ледяным холодом.

– Как вы догадались? – спросил Гоголь.

– Стол был совершенно пуст, – пояснил Гуро шепотом. – Ни ваз, ни подсвечников. Ну и следы. Вы ведь тоже все это видели, Николай Васильевич. Где же ваша писательская наблюдательность? Ладно, зажигайте свечу, и будем спускаться. Тут лестница.

Пересчитав ногами тринадцать ступенек, Гоголь присоединился к товарищу, шедшему первым. Неудивительно, что из подземелья тянуло таким холодом. Помещение, в котором очутились наши герои, состояло из отсеков, в каких обычно хранят картошку, свеклу и капусту. Но эти отсеки были завалены кусками льда, поверх которых распростерлись окоченевшие мертвецы – в основном мужчины в возрасте от двадцати до сорока лет, хотя попадались и женщины, и даже дети. Ближе ко входу лежали мужики с огнестрельными ранениями в голову и грудь, как определил Гоголь, опустив свечу ниже.

Опознав одно тело, Гуро воскликнул:

– Ба! Наш старый знакомый – исправник Туков. Я целил ему в лоб, а попал в глаз. Надеюсь, он остался на меня не в обиде. Я прав, господин исправник?

– Ах, оставьте эти ваши шуточки, Яков Петрович! – нервно попросил Гоголь. – Не забывайте, где мы находимся. Смерть требует если не сочувствия, то хотя бы уважения.

– Кому я готов посочувствовать, так это нашему незадачливому кучеру, – сказал Гуро, переходя к следующему отсеку. – Впрочем, не очень сильно. Трусом оказался Федор.

– Кто не боится мертвецов и нечистой силы...

– Я не боюсь, Николай Васильевич. Страх – плохой советник.

Гоголь подумал, что тайный советник кривит душой, но не стал указывать ему на это. Пусть бахвалится. Для некоторых людей весь смысл жизни состоит в том, чтобы скрывать свои недостатки и выглядеть героем в глазах окружающих. Не самое плохое качество, между прочим. Именно такие люди часто совершают подвиги.

– Не понимаю, зачем им понадобилось тело без головы, – пробормотал Гоголь, поглядывая на мертвого Федора краешком глаза.

– У нападавших был - приказ забрать все трупы, что они и сделали, – пояснил Гуро. – Меня другое интересует. Где оживление проводилось? Не в этом же леднике, тут у меня уже зуб на зуб не попадает.

– Сюда, Яков Петрович! Я нашел дверь. Только она заперта изнутри...

– Посторонитесь, Николай Васильевич. Подержите-ка пистолет.

Гуро выбросил клинок из своей замечательной трости и принялся возиться в щели. Раздался скрежет металла.

– Дверь заперта на задвижку изнутри, – прошептал Гуро. – Зверь в норе. Давайте сюда пистолет.

Стрелять не пришлось. В помещении, куда проникли товарищи, не было ни души. Там было что-то и от больницы, и от химической лаборатории, и от музея, и даже от библиотеки. У Гоголя глаза разбежались при виде такого обилия неизвестных и просто любопытных предметов. Множество колб и реторт, старинные фолианты на полках, черепа, хирургические инструменты, сушеные рептилии, удивительные округлые растения с колючками, стол из блестящего железа, стеклянные трубочки, весы, станки, штативы, скелет, макет человеческого, тела с тщательно вылепленными и раскрашенными внутренностями – чего там только не было. Гуро повертел тонкое колесо со спицами и пригнулся от неожиданности, когда под потолком вспыхнул нестерпимо яркий свет, заключенный в грушевидном стеклянном сосуде, который был подвешен к потолку на витой веревке. По мере того как колесо останавливалось, свет тускнел и приобретал все более красноватый оттенок, пока совсем не погас.

– Алхимия, – пояснил Гуро, делая вид, что не испугался света в банке.

– Здесь Верховский воскрешал мертвецов, – сказал Гоголь. – Смотрите, на столе кровь.

– Где же он сам?

– Вы уверены, что он здесь, Яков Петрович?

– Хотите убедить меня, что на задвижку закрылся этот субъект?

Гуро прикоснулся к плечу скелета, у которого качнулась нижняя челюсть, подвешенная на скобах.

Гоголь еще раз раскрутил чародейское колесо. Помещение осветилось.

– Дверь! – тихо произнес Гоголь, показывая пальцем.

Аркообразная дверца была столь низкой и неприметной, что при свете свечи, по всей вероятности, осталась бы незамеченной.

Гуро потолкал ее ногой, держа перед собой пистолет.

– Открывайте, Адам Мирославович! – громко произнес он. – Пришло время нам познакомиться поближе.

За дверью промолчали, Гуро подмигнул Гоголю и сказал:

– Николай Васильевич, достаньте из саквояжа последнюю бомбу и передайте мне... Спички у меня есть, благодарю вас.

Гуро повысил голос:

– Адам Мирославович, я не стану считать до трех и тянуть время иными способами. Вам, несомненно, доложили, какие разрушения способна причинить одна ручная граната военного образца. Дверь вышибет к чертовой матери, вас размажет по стенке, а если нет, то очень скоро здесь все будет охвачено пожаром, в котором вы испечетесь, как гусь в жаровне. Если у вас есть яблоки, можете обложиться ими. Я поджигаю фитиль, – он чиркнул спичкой.

– Мне нужны гарантии! – раздалось из-за двери.

– Я не намерен с вами торговаться! Николай Васильевич, отправляйтесь в ледник, а я за вами. Быстрее!

Дверь отворилась, оттуда появился тот самый бледный господин, которого Гоголь повстречал перед похоронами в доме городничего. Сообразив, что его выманили обманом и никакой бомбы у преследователей нет, он сделал попытку юркнуть обратно, но Гуро уже поймал его за волосы, заставил поднять лицо, а потом впечатал туда колено.

Удар заставил Верховского выронить маленький пистолет, который он прятал в рукаве. Гуро поднял пистолетик и бросил Гоголю.

– Рад вас видеть, сударь, – насмешливо сказал он Верховскому. – Вы даже не представляете себе как. Боюсь только, наше знакомство не доставит радости лично вам. Так что не обессудьте.

Он заехал поляку ногой в ухо, затем вздернул за шкирку и повел к выходу.

– Фи, сударь! Дурной тон! – прогнусавил Верховский, из ноздрей которого струилась кровь. – Только последний подонок поднимает руку на пленного.

– Я бил вас исключительно ногами, Адам Мирославович, – саркастически возразил Гуро. – И это лишь малая плата за все, учиненное вами сначала в Польше, а потом здесь, в Бендерах. Вы заклятый враг моей отчизны, и я оставляю за собой право обращаться с вами соответственно. Живее переставляйте ноги, мерзопакостный вы человек! Не то придется подгонять вас пинками.

Все трое поднялись в комнату с откидным столом. Кровотечение у Верховского не унималось. Гоголь усадил его на пол, посоветовал запрокинуть голову и приложить к переносице кусок льда, предусмотрительно прихваченный в мертвецкой.

– Это все материал для ваших гнусных опытов? – осведомился Гуро, оседлав стул и нависая над пленным. – Я имею в виду покойников в погребе.

– Я всего лишь учусь, – проговорил Верховский, плюясь и шмыгая носом. – Магия – непростое ремесло. Что касается трупов, то они необходимы мне для медицинских целей. Я исследования провожу, ясно вам?

– А чем занимался весь этот вооруженный сброд в вашем доме и деревне?

– Произошел бунт, – ответил поляк гнусаво. – Крепостные искали меня, чтобы убить, как убили мою незабвенную супругу. Я прятался от них в подвале.

– Маргарита убита? – вырвалось у Гоголя. – То есть баронесса фон Борх, конечно...

– Несчастная Маргарита, – запричитал Верховский, обхватив себя руками за голову. – Негодяи, должно быть, глумились над нею, перед тем как утопить.

– Вы это видели, сударь? – быстро спросил Гоголь, перед внутренним взором которого предстал образ прекрасной женщины с печальными бархатными глазами.

– Нет, сударь. Но, прячась в кладовой, я слышал разговоры убийц. Я совершенно уверен, что бедняжка погибла. Не знаю, как мое сердце до сих пор не разорвалось от горя!

– Прекратите этот театр, Адам Мирославович! – громыхнул Гуро. – Актерские ужимки вам не помогут. Я намерен добиться от вас правды, а я всегда добиваюсь того, чего хочу, можете быть уверены. Поэтому, вместо того чтобы устраивать здесь спектакль, выкладывайте все начистоту. Кто вместе с вами занимался подделкой документов умерших? Где полный список всех лиц, получивших новые фамилии? Кто, кроме господ Черногуба и Тукова, состоял с вами в сговоре? Да, и не забудьте про свои вивисекционные и гальванические упражнения, пан Кашмарек. Это лишь часть вопросов. Остальные будут заданы в ходе расследования. Его поручено проводить мне. Вам известно, кто я такой?

– Цепной пес графа Бенкендорфа! – прошипел Верховский, потерявший самообладание. – Ненавижу вас! Всех вас ненавижу! Жаль, что вам удалось уцелеть.

– Вот и первое признание! – провозгласил Гуро. – Вы слышали, Николай Васильевич? Арестант только что признался в совершенных покушениях. Да по вам виселица плачет, Кашмарек.

– Ни в чем я не сознавался! И никакой я не Кашмарек, ясно вам? Я не преступник, а законопослушный бессарабский помещик, задержанный вами безо всяких на то оснований. Я буду жаловаться! Напишу на имя самого государя.

– А ему больше заняться нечем, как жалобы всяких мерзавцев читать, – пробормотал Гуро. – Николай Васильевич, голубчик, пока я сторожу этого господина, сорвите с окна штору и дайте мне вон тот шелковый шнур, которым она снабжена. Не сочтите за труд. Я тут упомянул виселицу и подумал: «А чего тянуть?» Не желает преступник раскаиваться, и не надо. Не будем настаивать. Если господин Верховский захочет сознаться в содеянном, то сознается. Нет так нет. Правда, господин Верховский?

Вместо того чтобы обрадоваться предоставленной ему свободе действий, пленник заметно напрягся. И, как увидит читатель дальше, было от чего.

Глава XXVII

Шнура хватило и на петлю, и на то, чтобы крепко- накрепко связать руки Верховского за спиной. Теперь, беспомощный и с веревкой на шее, он стоял на стуле, который, в свою очередь, был установлен на столе.

Дело происходило в соседней комнате, которая до учиненных в поместье бесчинств служила столовой. Ее Гуро выбрал наугад, но, как оказалось, очень удачно. В буфетах и прилегающей кухне нашлось чем подкрепить силы. Таким образом, пока Верховский балансировал на стуле, наши герои получили возможность поесть что бог послал. А послал он им дырчатого сыру, кольцо копченой колбасы, черную краюху ржаного хлеба и совсем уж затвердевшую французскую булку, которую приходилось размачивать в воде. Громоздились также на подносе виноградные кисти и румяные, пахнущие свежестью яблоки, так что подзакусить было чем.

Не глядя на Верховского, Гуро с аппетитом уплетал посеченную на кольца колбасу и делился с Гоголем своими знаниями.

– Теперь, мой друг, вы воочию увидели, что собой представляет та самая темная сила, которая совершенно оправданно вызывала у вас отторжение. Ваша ошибка состояла в том, что к силе этой вы относили меня и ведомство, которое я имею честь представлять. Надеюсь, теперь ваше заблуждение развеяно. Вы и я сражались плечом к плечу и преследовали одну цель. А именно: уничтожение этой пакости... – Гуро указал куском булки на пленника.

Верховский инстинктивно вздрогнул и закачался на своем неустойчивом эшафоте. Для того, чтобы сделать его положение максимально неудобным, Гуро не просто поставил его на стул, а предварительно как следует расшатал ножки. Теперь эта конструкция отчаянно скрипела и грозила развалиться при малейшем неосторожном движении.

Верховский устоял. Его ноги мелко тряслись. Его положение было незавидное. Если бы его угораздило упасть или разрушить опору под ногами, то он повис бы на тонком, но прочном шнуре, привязанном к крюку на месте снятой люстры. Гоголю было страшно смотреть на потенциального висельника, но, подчиняясь выразительным взглядам товарища, он старался ничем не выдавать своего состояния и изображал беспечность.

– У колбасы появился запашок, или мне кажется? – спросил он, когда первый голод был утолен и пропало стремление глотать, не жуя и не принюхиваясь.

– Если и так, – сказал Гуро, то смертельного отравления можно не опасаться.

Он повернул голову.

– Эй, пан Кашмарек, каким ядом вы приказали отравить моего друга тогда в трактире?

– И моего спутника, – поспешил добавить Гоголь.

– И его спутника, – кивнул Гуро. – Но еще больше меня интересует метод, с помощью которого вы наблюдали за нашими перемещениями. Поделитесь?!

– Магия, – процедил Верховский. – Вам не понять.

– Что до меня, то вы на мага не похожи, пан Кашмарек. Обычный провинциальный шарлатан. За вашей демонической внешностью ощущается пустота. Нет? Тогда продемонстрируйте какой-нибудь трюк. Простейший. Погасите свечку взглядом, остановите те часы в углу, верните колбасе свежесть, наконец, ха-ха! Не можете? Ну и стойте столбом, черт с вами. Я предоставил вам выбор. Дело за вами.

Потянувшись, Гуро обратился к Гоголю:

– Предлагаю вздремнуть, пока наш пленник будет размышлять над своим поведением. Я лягу на этом диване, с вашего позволения. Вы, голубчик, можете воспользоваться топчаном в смежной комнате.

– Хорошая идея, Яков Петрович, – согласился Гоголь. – У меня, признаться, глаза слипаются после столь сытного обеда.

– В таком случае приятных снов, Николай Васильевич, – произнес Гуро и повернулся к пленнику, – а вам спать не рекомендую; господин артист погорелого театра. Ваш сон может оказаться гораздо более долгим, чем вам бы того хотелось.

Он снова рассмеялся, демонстрируя отличное расположение духа. На самом деле, успев неплохо изучить своего товарища, Гоголь видел, что тот скрывает злость и растерянность. Гуро явно не ожидал столкнуться с такой несговорчивостью. И что ему оставалось делать теперь? Гордость не позволит Гуро пойти на попятный. Неужели ой допустит, чтобы пленный повесился, так и не раскрыв всех своих тайн?

Размышления об этом сменялись все более несвязными и странными мыслями, которые в конечном итоге превратились в совершеннейшую путаницу, и тогда мозг Гоголя, признавая свое поражение, отказался думать и погрузился в сон. Сколько он спал? Неизвестно. Но, когда Гоголя разбудил шум, за окном было уже совсем темно.

За стеной раздался треск дерева, сопровождаемый сдавленным криком, перешедшим в хрип. Бросившийся в соседнюю комнату Гоголь увидел, как Гуро одним взмахом клинка на конце трости перерубает шнур, на котором болтается и дрыгает ногами Верховский. Падение тела отозвалось вздрагиванием пола.

Гоголь решил, что пленник успел удавиться или же сломал себе шею, но это было не так. Верховский сел, потирая горло обеими руками. Они у него оказались почему-то развязанными. Это же заметил и Гуро, пробормотавший:

– Черт подери, как вам удалось освободиться?

– Магия, – сказал Верховский и хрипло рассмеялся. – Кое-что я все-таки могу, а?

Гуро тростью поднял с пола завязанный узлом шнур и хмыкнул:

– Веревка порвалась при падении. Страх смерти вызвал невероятный прилив сил. Такое бывает.

– Вы вольны думать, как вам заблагорассудится, сударь, – сказал Верховский, глядя снизу вверх.

– Разумеется, – кивнул Гуро. – Я всегда поступаю именно таким образом. И знаете, что мне пришло на ум? Я возьму целый стул взамен поломанного и верну вас на исходную позицию. Заодно проверим ваши магические способности, пан Кашмарек. Поднимайтесь.

– Вы предлагали мне подумать, – сказал Верховский, облизывая пересохшие губы. – Я этим и занимался, пока стоял с петлей на шее.

– И что надумали?

– Я готов вам все рассказать, господа. При одном условии.

– Назовите ваше условие, – потребовал Гоголь, выступая вперед.

Гуро предостерегающе сжал пальцами его плечо.

– Никаких условий, – отчеканил он. – И не пытайтесь морочить мне голову, сударь. Мне и без вас известно достаточно много, так что я без труда отличу правду от лжи.

– Если вы меня не защитите, господа, она меня убьет, – сказал Верховский. – И тогда мои признания окажутся бесполезными, потому что дело все равно не будет доведено до суда. Я главный свидетель. И, возможно, уже единственный. Бьюсь об заклад, что сейчас она методично уничтожает всех, кто способен указать на нее...

– Кто она? – вскричали Гоголь и Гуро одновременно, но с разными интонациями.

– Прекрасная Маргарита, – ответил Верховский с кривой усмешкой на худом и бледном лице. – Баронесса фон Борх, вынудившая меня жениться на себе, чтобы было удобнее действовать за моей спиной. Настоящее зло в женском обличье. Это она околдовала меня, использовала и бросила. Я такая же ее жертва, как и все остальные.

– А лаборатория? быстро спросил Гуро. – А трупы в леднике? Мертвые души?

– Все она, она. Почувствовав, что вы вот-вот доберетесь до нее, она выставила заградительные отряды, а сама сбежала. Мне посчастливилось запереться от нее в подземелье. Для нее, конечно, не составило бы труда сломать запоры силою своего колдовства, но время поджимало. Теперь она далеко и, скорее всего, приняла новое обличье, так что вам ее не поймать.

– Сменила обличье? – переспросил Гоголь.

– Да, господа, – ответил Верховский с удрученным видом. – Сам я этого не видел, но она однажды обмолвилась, что способна предстать перед людьми в любом облике, какой сама выберет. Это случилось, когда в приступе отчаяния я заявил, что сбегу хоть на край света, лишь бы не находиться в ее власти. Маргарита с улыбкой – такой ослепительной и вместе с тем безжалостной улыбкой!.. Пообещала, что отыщет меня, где бы я ни находился, и подберется ко мне, обернувшись горничной, половым, сапожником, городовым, базарной торговкой – кем угодно. «Ты и пикнуть не успеешь, как окажешься в моих руках, – сказала она, – поэтому не надейся на спасение, его не будет». Вот какая это женщина. В далеком прошлом она была ведьмой, сожженной на костре. Ее воскресил сам Калиостро. От него же она получила в дар вечную молодость и умение менять внешность. За вами она следила с помощью хрустального шара...

Заслушавшись, Гоголь помотал головой, прогоняя одурь. Гуро сделал то же самое. Время близилось к полуночи. Бросив взгляд на тикающие часы с раскачивающимся маятником, Гоголь вспомнил, что еще недавно они стояли. Наверное, пошли от сотрясения, вызванного падением Верховского. В мозгу его барахталось, пытаясь всплыть на поверхность, еще какое-то воспоминание, но пока оно оставалось слишком смутным.

Гуро прошелся по комнате, постукивая тростью. Потом остановился напротив пленника, слегка наклонился вперед и произнес следующее:

– Все это весьма увлекательно и, несомненно, могло бы стать сюжетом для приключенческого романа, однако возникает вопрос. Какого дьявола вы, господин Кашмарек, морочили нам голову и отпирались, вместо того чтобы сказать правду и избежать экзекуции с петлей на шее? Как-то все это не вяжется.

– Страх, сударь, – пояснил Верховский. – Банальный страх. Я опасался, что Маргарита еще где-то совсем близко и расправится со мной за предательство.

– Допустим, – кивнул Гуро. – Но это не объясняет того факта, что я собственными ушами слышал ваш голос из дома. Вы лично командовали стрелками. Так что начнем сначала. Итак...

– Яков Петрович! – окликнул Гоголь.

– Что вам? – спросил тайный советник, недовольный тем, что его перебивают.

– Следы!

– Какие следы? Можете вы выражаться яснее, Николай Васильевич?

Верховский наблюдал за ними своими черными, будто нарисованными глазами. Что-то в лице его изменилось. Он больше не казался жалким и запуганным.

Часы заскрежетали, готовясь к бою.

– К столу вело много следов, оставленных после дождя, – торопливо заговорил Гоголь. – И были среди них отпечатки дамских туфелек. Кто это мог быть?

Бом-м! – донеслось из часов.

– Маргарита... – прошептал Гуро.

Бом-м!

Губы Верховского разъехались в широкой ухмылке, обнажившей все его зубы, казавшиеся желтоватыми на фоне белой, будто напудренной, кожи.

Бом-м!

Все стало другим, не таким, как всего несколько секунд назад. Тень, отбрасываемая Верховским, зашевелилась и поднялась во весь рост на стене, хотя сам он продолжал сидеть. Свечи в люстре, снятой с потолка, вспыхнули сами собой, озарив комнату ярким неверным светом. Часы продолжали бить, и Гоголю представилось, что это звенят литавры невидимого оркестра, играющего похоронный марш. На дальней стене возникла тень, не принадлежавшая никому из присутствующих. Ее отбрасывала женщина – женщина с распущенными волосами, которой в комнате не было!

Глава XXVIII

Видение было недолгим. Едва только смолк бой курантов, как все свечи в комнате разом погасли, и она погрузилась в кромешный мрак. Не успел Гоголь испугаться этого обстоятельства, как в темноте раздалось рычание, громыхание мебели и удар от двух мужских тел, упавших на пол. Это Были Гуро и Верховский, рычавшие, ругавшиеся и кряхтевшие где-то под ногами.

Путаясь в карманах, Гоголь отыскал спичечный коробок и чиркнул спичкой о серу. Его глазам предстала картина беспорядочной борьбы на полу среди обломков стула и хрустальных подвесок. Верховский уже завладел одним из пистолетов, принадлежавших противнику, тогда как сам Гуро прилагал яростные усилия для того, чтобы воспрепятствовать выстрелу в упор.

– Где... Ни... – просипел он.

Это означало: «Где же вы, Николай Васильевич?!»

– Сейчас! – крикнул Гоголь.

Дрожащей рукою он поджег фитиль свечи и переставил ее на комод, чтобы она не свалилась с сотрясающегося от ударов стола. Мужчины покатились в его сторону, осыпая один другого тумаками и проклятиями. Гуро удерживал вооруженную руку противника. Из-за длины пистолетного ствола Верховскому никак не удавалось приставить дуло к его груди или голове.

Чтобы не быть сбитым с ног, Гоголь перепрыгнул через клубок свившихся тел. На глаза ему попалась трость, так и оставшаяся лежать с выдвинутым стальным жалом. Схватив ее, он развернулся. Противники катились в обратном направлении, не прекращая своей свирепой возни.

Когда Верховский очутился наверху, Гоголь поднял трость обеими руками и вонзил ее поляку между лопаток. Гуро, не видевший этого, опрокинул противника на спину. Трость вырвалась из рук Гоголя и хрястнулась об пол. Когда он вновь поднял ее, клинка на ней не было, он обломился.

Недолго думая, Гоголь взял ее на манер дубины и со всей силы ударил ею по пистолету. Грянул выстрел. Пуля, отколовшая пласт штукатурки на потолке, с визгом улетела в сторону. Гоголь ударил снова, метя на этот раз по затылку Верховского, очутившегося наверху. Он проделал это несколько раз, пока не убедился, что тело преступника обмякло и он прекратил сопротивление. Гуро сбросил его с себя и завладел пистолетом.

– Браво, господа, – произнес чуть хрипловатый, но вместе с тем мелодичный женский голос. – Вы вдвоем одолели противника, обессилевшего от потери крови. – Может быть, теперь займетесь мной? Достанет ли у вас мужества, чтобы справиться с женщиной?

Было совершенно непонятно, когда и каким образом Маргарита фон Борх умудрилась не только проникнуть в комнату, но и пересечь ее, чтобы очутиться в кресле у дальней стены, задвинутом между напольными часами И сервантом. На ней был черный обтягивающий костюм, напоминающий те, в которых дамы выезжают на верховые прогулки, только без юбки, так что обтягивающие лосины позволяли ясно видеть очертания ее бедер. Дальше шли тонкие лаковые сапоги, тоже черные, поэтому невозможно было разобрать, где начинаются голенища и где заканчиваются лосины. Наряд довершал короткий, узкий в талии жакет с блестящими пуговицами. Перчатки на руках Маргариты были не замшевые, а кожаные, лоснящиеся. Одна из них сжимала гибкий хлыст, другая свободно лежала на подлокотнике кресла, не выражая ни малейшего напряжения. Нога была заброшена на ногу, носок сапога покачивался. Черные волосы баронессы были распущены по плечам, как будто она готовилась ко сну, но, разумеется, это было не так. Глаза ее, затененные козырьком фуражки странного покроя, горели кошачьим огнем.

– Приступайте, господа, – позвала она, лениво помахивая хлыстом.

Гоголь хотел в растерянности переступить с ноги на ногу, но не смог. Подошвы словно приросли к полу. Похоже, то же самое произошло с сапогами Гуро, потому что, подергавшись, он остался стоять, где стоял.

– Не хотят, – пожаловалась Маргарита, обращаясь к Верховскому, безжизненно распростертому на полу. – Адам, голубчик, займись нашими гостями. Они, верно, смущаются. Как думаешь, чем бы их развлечь?

Верховский между тем поднимался на ноги, и с каждым мгновением его движения становились все бодрее и увереннее.

– Адам заменяет мне руки, когда самой не хочется их пачкать, – доверительно сообщила баронесса Гоголю и Гуро, по-прежнему находящимся в столбняке. – А иногда глаза и уши. Но вы сломали мою любимую игрушку. Теперь она уже не та и никогда не будет прежней. Придется избавиться не только от вас, но и от нее... Адам, мон шер, ты не против, надеюсь?

– Как пожелаешь, любовь моя, – глухо произнес Верховский.

Взгляд его был пустым, лицо – безжизненным. На глазах у безмолвных зрителей свершилось очередное чудо воскрешения. Оно не внушило им ничего, кроме ужаса и смертной тоски. Они по-прежнему не могли пошевелить и пальцем.

– Мне кажется, я придумала, как обойтись с вами, господа, – нарушила молчание Маргарита. – Вы слишком много видели, поэтому глаза вам больше ни к чему. Для начала Адам выколет их вам, чтобы новые впечатления не заслонили собой старые – они должны навсегда сохранить свою свежесть. Затем, думаю, будет уместно лишить вас языков и пальцев – это поможет вам сохранить в тайне все, что вы узнали в Бендерах. Возражения есть? Возражений нет. Адам, милый, возьми, пожалуйста, в руки стилет господина Гуро и докажи нам, что не он один умеет ловко управляться с этой вещицей.

Хотя Гоголь утратил способность двигаться и хоть сколько-нибудь управлять своими мышцами, он все еще мог думать. В первые секунды поток лихорадочных мыслей был слишком обилен и стремителен, чтобы выудить там хоть какой-то смысл. Но при приближении Верховского со стилетом в руке мозг неожиданно очистился от лишней шелухи, и там вызрела одна-единственная четкая мысль.

Крест! Нужно каким-то образом взять его в руку, и тогда чары ведьмы утратят свою силу. Гоголь напряг руку. Она висела как неживая. Ощущение было такое, как если бы он всю ночь проспал мертвецким сном на правом боку и передавил все жилы, по которым циркулирует кровь. Рука словно отмерла. Она была тяжелая и холодная. Стараться пошевелить ею было все равно что управлять каучуковой конечностью, подвешенной к плечу. И все же, сосредоточившись на ней, Гоголь добился кое-каких результатов. Где-то там, внутри «омертвелой» плоти, зародились мурашки, обычно свидетельствующие о восстановлении кровообращения. Но сколько времени это займет? И сколько времени понадобится Верховскому для того, чтобы дважды воткнуть клинок в глазницы?

Сталь сверкнула напротив зрачка Гоголя, а он был лишен возможности хотя бы сомкнуть веки. Проклятая Медуза Горгона заколдовала его!

Острие было всего в одном вершке от глаза, когда Маргарита сказала:

– Нет, Адам. Начни с другого. Мы продлим интригу для господина Гоголя. Я хочу, чтобы он как следует проникся важностью момента.

Верховский молча перешел к Гуро. Гоголь обливался потом в ожидании ужасной развязки. Неужели он позволит ослепить товарища, а потом и себя? Как жить дальше без глаз, без языка, без пальцев? Такое прозябание будет гораздо хуже смерти. За что Маргарита их так ненавидит?

«Тогда, в церкви, мы не поддались ее чарам и обратили в бегство ее кошмарное воинство, – вспомнил Гоголь. – Один действовал крестом, второй оружием, но с равным успехом. Мы победили тогда и были близки к победе сейчас – вот причина ненависти колдуньи».

Верховский приблизил клинок к переносице Гуро, вынужденного смотреть на своего палача. Маргарита улыбалась, похлопывая себя хлыстом по голенищу. Ухмылялся и Верховский, отчего его разбитое, опухшее от побоев лицо представляло собой самую уродливую маску, какую только может представить себе человеческое воображение.

– С какого глазика начнем, сударь? – спросил он. – С левого или с правого? Вы мигните, чтобы я не ошибся.

Гуро издал низкий стонущий звук. Так мычат во сне люди, когда пытаются и не могут очнуться от кошмара. Но это был не сон. Клинок был настоящий, все было по-настоящему.

«Следующим буду я, – подумал Гоголь. – Господи Иисусе Христе, помилуй мя, грешного».

Он еще не понял, что именно, но что-то в нем изменилось. Слова молитвы послужили волшебным ключиком, заново запустившим тот сложный механизм, каковой позволяет нам производить миллионы всевозможнейших и разнообразнейших действий. Что до Гоголя, то он весь был сосредоточен только на одном деле, которое следовало осуществить.

– Господи Иисусе Христе! – вымолвил он вслух.

Губы послушались, невзирая на томительное онемение, сковывающее их.

Занесенная рука Верховского застыла, как будто настал его черед впасть в столбняк.

– Помилуй мя! – сказал Гоголь.

Верховского затрясло. Он прилагал неимоверные усилия, чтобы вонзить стальное жало в глаз Гуро, но невидимые тиски удерживали его руку.

– Грешного! – выкрикнул Гоголь.

– Нет! – взвизгнула Маргарита из своего кресла. – Не смей! Не смей!

Ее волосы поднялись и протянулись в стороны, как наэлектризованные, лицо утратило привлекательность, сделавшись невыразимо отталкивающим, при всем при том что не растеряло правильности своих черт. Все дело было в состоянии той, кто носила эту маску.

– Нет! – закричала она опять, и ветер, созданный ее дыханием, погасил свечу на комоде.

Но пальцы Гоголя уже нащупывали в кармане крест. Извлеченный оттуда, он озарил комнату знакомым переливчатым сиянием – как будто свет пропустили через радужные алмазные грани. И в то же мгновение часы заскрежетали, прокручивая стрелки вперед. Все ближе и ближе к рассветному часу.

Глава XXIX

Но существо, корчащееся в кресле, не собиралось сдаваться без боя. Стрелки замерли, а потом дернулись обратно, собираясь повернуть вспять. Гоголь не позволил этому свершиться, подняв крест как можно выше и продолжая читать Иисусову молитву. При всей ее простоте, а может, как раз благодаря этой простоте она действовала безотказно.

Пробудившийся Гуро без всякого труда обезоружил Верховского и оттолкнул его, вынудив пятиться через всю комнату. Выстрел прозвучал в тот самый миг, когда приспешник Маргариты впечатался спиной в стену. Верховский сполз на пол, оставив на обоях след, словно проведенный малярной кистью, окунутой в красную краску.

Пистолетный ствол переместился левее, отыскивая Маргариту.

То, что совершила она, опровергало как закон земного притяжения, так и многие другие физические законы, которые принято считать незыблемыми. Вскочив на кресло ногами, она оттолкнулась и прыгнула, взлетев до потолка, а когда рядом щелкнула пуля, изменила направление полета и на всех парах понеслась на Гоголя.

Все, что он успел сделать, это выставить перед собой крест, но этого оказалось достаточно. Летящую ведьму отбросило, перевернуло вверх тормашками и понесло назад. Промедли Маргарита хотя бы долю секунды, и она бы размозжила голову о стену, но, по-кошачьи извернувшись в воздухе, она нырнула в смежную комнату.

Уже не молясь, а крича от боли, Гоголь бросился за ней. Крест в его руке был не просто горячим, не просто раскаленным, он занялся настоящим пламенем, он прожигал ладонь до кости, и расплавленная медь капала на кожу, оставляя дымящиеся дыры. Превозмогая себя, Гоголь не разжимал стиснутых пальцев. Он хотел догнать Маргариту и уничтожить ее, потому что чувствовал в себе эту силу, пока держал крест.

Она чувствовала то же самое и, не задерживаясь нигде, неслась по дому, вышибая двери там, где они были закрыты. Бежавший сзади Гуро кричал Гоголю упасть на пол, чтобы дать ему возможность стрелять, но Гоголь не слышал. Словно одержимый, с пылающим крестом выскочил он за ведьмой в прихожую, где она кувыркнулась над полом, развернулась и вылетела прочь.

Гоголь выскочил на крыльцо, озираясь. Рассвет уже занялся, но в сером воздухе не было видно Маргариты – она как сквозь землю провалилась.

Выбежавший из дома Гуро пальнул в небо от досады.

– Ушла! – воскликнул он. – Вот ведьма!

– Ведьма, – согласился Гоголь вяло. – Попробуй удержи такую.

Он хотел поглядеть на то, что осталось от сгоревшего креста, и челюсть его отвисла. В кулаке была зажата черная головешка, но не горячая и не теплая, а совершенно остывшая. Пальцы и ладонь были перепачканы сажей. Никаких следов ожогов найти не удалось.

– Чудо, – сказал Гоголь. – И то, как быстро пролетело время до рассвета, тоже чудо.

– Чудеса чудесами, а свидетеля у меня нет, – проговорил Гуро с досадою.

– Напрасно вы застрелили Верховского, Яков Петрович.

– Я не мог рисковать, Николай Васильевич.

– Тогда не пеняйте на судьбу, а радуйтесь, сударь.

Гоголь сам не заметил, как заговорил с тайным советником покровительственным тоном, но получилось это совершенно естественно.

– Я радуюсь, мой друг, – сказал Гуро и действительно весело улыбнулся, чего он не делал уже до-статочно давно.

– А я нет, – вздохнул Гоголь. – Мне жаль креста. Такого у меня больше никогда не будет.

– У вас есть молитва, Николай Васильевич. Без нее крест бы не подействовал, я так думаю.

– Эта молитва доступна каждому.

– Не каждому, мой друг, – заверил Гоголя Гуро. – Вот я, например, не способен молиться, поскольку не верю. А у вас получилось. Редкий случай, скажу я вам.

Они вернулись в дом, чтобы забрать свои вещи. Верховский лежал на том месте, где сразила его пуля, но теперь он был полуразложившимся и ужасно смердел. Зажимая носы перчатками и платками, товарищи поспешили на свежий воздух.

Золотая осенняя пора закончилась, пейзаж был унылым и хмурым. Небо было такого цвета, каким бы смог нарисовать его художник, лишенный красок и имеющий в своем распоряжении лишь уголь и свинцовый карандаш. Всюду царило запустение, как будто здесь никогда не было и не могло быть жизни. Кусты и деревья стояли мертвые, растопырив мокрые ветки.

Пока товарищи добирались до своих лошадей, на сапоги их налипло столько земли, что они едва волочили ноги.

– Первое, что я сделаю, когда вернусь в гостиницу, – рассуждал Гуро, – это вымоюсь с головы до ног. Тем временем на стол подадут заказанные мной яства, а заказано будет немало, поверьте, мой друг. И все это я намерен съесть. И уж потом, только потом, я сброшу с себя халат и голым лягу спать в хрустящую постель, а она будет хрустеть, черт возьми! Иначе хозяину гостиницы и всей его прислуге не поздоровится.

– Я бы на вашем месте перестал поминать черта при каждом удобном и неудобном случае, – укорил спутника Гоголь.

И снова Гуро смолчал. Как будто чувствовал за Гоголем право разговаривать с собой так. Прежде в их отношениях даже намека на такое не могло быть.

– В перечне своих ближайших планов я не учел одной Мелочи, – сказал Гуро, когда они уже ехали по деревенской улице, на которой не сохранилось следов вчерашних заслонов.

Лишь две или три сгорбленные фигуры копались на огородах, остальные то ли попрятались, то ли сгинули, ибо мертвые души чужие в царстве живых и всегда стремятся восвояси, туда, где им самое место.

– Какую мелочь? – спросил Гоголь, стряхивая с себя задумчивость.

– А пожалуй что и не мелочь, – сказал Гуро, – пожалуй, что это немаловажная деталь. Мой друг, я хочу, чтобы сегодня за накрытым столом со мною сидели вы.

Задуманное осуществилось, тем более что к возвращению тайного советника в Бендеры подоспел целый отряд жандармов, взявшихся наводить порядок с таким рвением, что в тот же вечер один чиновник повесился, другой застрелился, а третий то ли спятил, то ли притворился спятившим столь искусно, что отправили бедолагу в лечебницу для умалишенных.

Придя после банкета в свой нумер, Гоголь уже начал раздеваться, когда в дверь постучали. Придерживая расстегнутый ворот, он открыл дверь и увидел служанку, принесшую ему письмо. Он спросил от кого; она не знала.

– Хозяин велели передать, – пискнула она и убежала.

В том, как она стрельнула в него глазами на прощание, угадывалось что-то смутно знакомое. «Кто она? – спрашивал себя Гоголь, разворачивая лист. – Смотрит как...»

Он не смог подобрать определения, но точно знал, что у челяди не может быть такого взгляда и выражения лица.

– Маргарита, – прошептал он, пробежав взглядом по идеально ровным строкам, начертанным бегущим, уверенным почерком с обилием замысловатых петель.

Письмо подписано не было, но он не сомневался в том, что правильно угадал автора. Она, она! Кто еще мог передать в нескольких фразах столько насмешливой изысканности, высокомерия и ненависти?

Послание той, кто именовала себя баронессой фон Борх, гласило:

Сударь! Я не попрощалась с вами не по причине невежливости, а потому что очень скоро нам предстоит встретиться снова, когда под рукой у вас уже не будет той безделицы, которая помешала нам закончить свидание так, как оно должно было закончиться. Передайте то же самое человеку, называющему вас другом и не считающему вас таковым. Не сомневайтесь в моем твердом намерении повидаться с вами в самом ближайшем времени. Мир тесен, а жизнь коротка, порой намного короче, чем нам того хочется.

И все.

Перечитав написанное, Гоголь бросился вниз, чтобы разыскать ту девицу, которая передала ему послание. Как и следовало ожидать, обе служанки постоялого двора совершенно на нее не походили.

– Это была она, – убежденно сказал Гоголь Гуро. – Маргарита, Одного только не понимаю. Отчего она сразу не расправилась со мной?

– А вы бы этого хотели, Николай Васильевич? Готовы остаться с выцарапанными глазами, лишь бы снова увидеть ее? О! – Гуро шутливо заслонился пятерней с рубиновым перстнем на пальце. – Не смотрите на меня таким испепеляющим взором, не то одежда на мне вспыхнет! Шучу, голубчик, шучу. А если серьезно, то причина понятна любому, кто хоть сколько-нибудь занимался магией. Ведьма растратила слишком много колдовской силы, чтобы представлять собой опасность. По сути, если бы вы опознали и схватили ее на месте, она не смогла бы оказать вам сопротивления больше, чем любая другая девица. – Не сумев перебороть искушение, Гуро добавил невинным тоном: – Элеонора, например!

– Сударь! – вскипел Гоголь. – Не ожидал я подобной неделикатности от вас после всего того, что нам довелось пережить вместе.

– Виноват, Николай Васильевич, – произнес Гуро с неподражаемой смесью иронии и аристократического достоинства. – Не подумал, что это заденет вас так больно.

– Еще бы, Яков Петрович. Ведь душа у меня живая, в отличие от тех душ, которых мы здесь повидали. И знаете, что я понял про Маргариту фон Борх? Она тоже неживая. Она была здесь главной Мертвой Душой.

– Она вернется, когда поднакопит сил, мой друг. Ведь месть и ненависть составляют весь смысл существования созданий такого рода.

По лицу Гуро пробежала тень. Он зябко повел плечами и произнес совсем другим, прозаическим тоном:

– Если вас ничто больше не держит в этой дыре, то окажите честь и составьте мне компанию в моем путешествии в Петербург. Сегодня выпадет первый снег, но пересаживаться в сани еще рано. Даст бог, домчим на колесах до самой столицы.

– Будем надеяться, – кивнул Гоголь, которому тоже захотелось поскорее очутиться как можно дальше отсюда. – Я с радостью принимаю ваше предложение, Яков Петрович.

В тот же день они тронулись в путь. Кузов был вместительный, так что при желании можно было лежать вытянувши ноги. Это позволяло сократить количество остановок и прибыть в Петербург до наступления настоящих холодов.

В дорогу Гоголь захватил дощечку и тетрадь, чтобы делать по пути заметки карандашом. Он приступил к этому занятию сразу, как съехали с брусчатки.

– Что это вы там черкаете? – осведомился Гуро, обложившийся газетами и почтой, доставленными ему из столицы.

– Хочу описать наши приключения, – ответил Гоголь. – Могу вывести вас под другим именем, если пожелаете.

– Ни под каким именем выводить меня не: смейте, Николай Васильевич. Это не просьба, это приказ.

– Приказ? Разве вы мне начальник, Яков Петрович?

Гуро поднял бровь, как это умел делать только он один.

– А разве нет?

Увидев Кислое выражение на лице спутника, он снизошел до мягкого, почти дружеского тона:

– Голубчик, о таких вещах нельзя писать прямо. Подобные сочинения стали бы смущать умы и порождать ненужные вопросы. Кроме того, Поступая так, вы нарушили бы закон о неразглашении государственной тайны, а сие было бы крайне опрометчивым поступком. Надеюсь, вы меня понимаете?

– Если нельзя писать прямо, – сказал приунывший Гоголь, – то можно хотя бы иносказательно?

– Давайте, – разрешил Гуро. – В такой, знаете, веселой, сатирической манере. Чтобы мертвые души вызывали не страх, а смех.

– Я попытаюсь, Яков Петрович.

– Вы не попытаетесь, Николай Васильевич. Вы именно так поступите. И если, сударь, однажды вам взбредет в голову нарушить наш уговор и протащить в свои писания правду, то можете быть уверены, что мы найдем способ заставить вас сжечь написанное собственными руками.

Гоголь наклонил голову в знак того, что услышал сказанное и принял во внимание. Но повернись к нему в этот момент тайный советник, он бы успел заметить усмешку, промелькнувшую под аккуратно подстриженными и пахнущими мылом шелковистыми усами. «Вздор, – думал Гоголь, глядя в окно на черные поля, присыпанные свежей порошей. – Какой писатель станет уничтожать прочувствованное им, выстраданное и перенесенное на бумагу?!»

Тройка, вырвавшаяся из предместья на простор столбовой дороги, побежала резвее, как будто отгадав желание Гоголя поскорее вернуться в Петербург и сесть за письменный стол. В сером небе носились галки, крича о том, что близятся холода и метели. Россия готовилась к очередной зиме, каких позади осталось бесчисленное множество, а впереди намечалось никак не меньше. Николаю же Васильевичу, которому было в ту пору двадцать два года, оставалось прожить еще ровно столько же зим, о чем он, понятное дело, не знал и знать не мог.

Мало, до обидного мало...

Много, невероятно много...

В зависимости от того, как прожить отмеренный нам срок, не так ли, дорогой читатель? Да будут дни наши долгими, счастливыми и преисполненными самых важных дел. А засим до скорой встречи. Аминь.

Content

Петр Волконский - Гоголь. Мертвая душа

Литературно-художественное издание

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Глава XII

Глава XIII

Глава XIV

Глава XV

Глава XVI

Глава XVII

Глава XVIII

Глава XIX

Глава XX

Глава XXI

Глава XXII

Глава XXIII

Глава XXIV

Глава XXV

Глава XXVI

Глава XXVII

Глава XXVIII

Глава XXIX