Арнон Грюнберг

ТИРЗА

Пара — это тайный заговор в поисках преступления.

Секс зачастую ближайшее из того, что можно совершить.

Адам Филипс

I

Квартплата

1

Йорген Хофмейстер готовил у себя на кухне тунца к празднику. Левой рукой он держал сырую рыбину, а правой ловко орудовал ножом, как его учили на курсах «Готовим сами суши и сашими», на которые они с супругой ходили пять лет назад. Главное, не давить на нож слишком сильно, вот в чем секрет.

Кухонная дверь была полуоткрыта. Наступила настоящая летняя жара, как и мечтала Тирза. Уже несколько дней она так пристально следила за прогнозом, как будто именно от погоды зависел успех ее долгожданной вечеринки.

Совсем скоро сад будет оккупирован гостями. Они затопчут растения, рассядутся на деревянной лестнице, ведущей в гостиную, по-хозяйски развалятся на деревянных стульях, которые Хофмейстер купил, когда только переехал в этот дом. Кто-то доберется даже до сарайчика, где Хофмейстер уже находил после вечеринок пустые пивные бутылки, стаканы с остатками вина, составленные возле газонокосилки, бутылки с экзотическими этикетками возле бензопилы, которой он обрезал яблони весной и осенью. Кем-то забытый нетронутый пакет с чипсами — Хофмейстер съел их однажды утром, о чем-то глубоко задумавшись.

Тирза часто устраивала вечеринки, но в этот раз все было по-другому. Как и человеческая жизнь, праздники могут складываться крайне удачно или не складываться вовсе. И хотя Тирза ничего такого не говорила, Хофмейстер чувствовал, что от этого праздника зависит очень многое. Тирза, его младшая дочь, его самый удачный ребенок. Она получилась такой прекрасной и внешне, и внутренне.

Хофмейстер закатал рукава рубашки и, чтобы не наставить пятен, надел фартук, который купил когда-то в подарок на День матери. Но даже так он выглядел достаточно мужественно. Он не брился уже шесть дней. Не было времени. Как только он просыпался, его голову тут же заполняли мысли, которых раньше там и в помине не было, по крайней мере в таком количестве: планы на будущее, воспоминания о детях, когда они только учились ползать, идеи, которые на рассвете всегда казались гениальными. Он непременно побреется. Он будет солидным и обаятельным. Именно таким он предстанет перед гостями: человек, который не зря прожил жизнь.

Он будет обходить гостей с сашими и суши, искусно разложенными на подносе, специально приобретенном по такому случаю в дорогом японском магазине. Пара слов здесь, несколько фразочек там, кому-то мимолетом: «Попробуйте каракатицу». Понимающий отец, который никому не мешает, вот каким он будет сегодня. Незаметным. Секрет успешного родителя: вовремя уйти в тень. Родительская любовь — жертва, которую приносят молча. Никто ничего не заметит. По нему ничего и не скажешь. Кто-то будет поздравлять его с отличными оценками Тирзы, единственный приглашенный преподаватель непременно поинтересуется, чем Тирза собирается заниматься дальше, а он ответит с подносом в руках: «Решила немного посмотреть мир. Отправляется путешествовать. Намибия. Южная Африка. Ботсвана. И как только вернется, сразу пойдет учиться в университет». Он предстанет идеальным хозяином на этом празднике, человеком, который все замечает, словно у него шесть пар глаз. Он будет не только приносить еду и подливать напитки, но и следить, чтобы никто не заскучал и не почувствовал себя одиноким. Всех, кто загрустит в одиночестве с бокалом в руках и суши, Хофмейстер будет развлекать лично. Всем самым застенчивым гостям праздника он составит компанию. А еще они будут танцевать. Непременно танцевать.

Хофмейстер зачерпнул из ведерка пригоршню теплого риса, сжал его в ладони и стал рассматривать дверной косяк, как будто никогда раньше не готовил за этим столом. Он разглядел отслоившуюся краску, темное пятно на обоях рядом с наличником, куда однажды угодил ботинок, который Тирза швырнула ему в голову. И еще крикнула: «Козел!» Или это было не в тот раз, он уже не помнил. Хорошо еще, что не разбила окно.

Он посмотрел на рис у себя на ладони. У повара в японском ресторане всегда получалось лучше. Суши Хофмейстера были бесформенными. Его вдруг удивил собственный азарт, с которым он мял вареный рис, как его иногда удивляли глупости, которые он совершал в прошлом. Хоть они и были вполне безобидными.

Он бросил еще один взгляд на облупившуюся краску, и она напомнила ему собственную кожу. Ему прописали специальную мазь, но вот уже несколько дней он забывал ею воспользоваться. С рисом в руке он вдруг подумал, а не продать ли ему этот дом, его собственный дом. Сначала он не принял эту мысль всерьез, как не принимаешь всерьез то, что никогда не станет реальностью. Например, завещать заморозить себя после смерти, а через сто лет проснуться. Но уверенность в нем все росла. Ведь время пришло. Как долго еще ждать? Да и чего?

Раньше он немедленно прогнал бы подобные мысли. Его дом был его гордостью. Яблоня, собственноручно посаженная, была его третьим ребенком. Конечно, он иногда думал о том, что жизнь может прижать его к стенке и вынудить избавиться от дома и яблони, но в такие моменты он тут же говорил себе, что это абсолютно невероятно. Противоестественно. Куда ему перевезти свою семью? Яблоню уже не выкопаешь. Он прирос к этому дому, ко всему в нем. И когда у друзей и знакомых не было других поводов гордиться Хофмейстером, а такие моменты случались время от времени, всегда находился кто-то, кто говорил: «Зато Йорген живет с размахом».

С размахом. Солидно. Это было важно для Хофмейстера. Амбиции должны быть в чем-то реализованы. Для него это был адрес. Его охватывала почти одержимость, когда он называл свою улицу. Как будто его личность, всё, чем он был, сжалось в это название, номер дома и индекс. Даже больше, чем его фамилия, профессия или докторская степень, которую он иногда добавлял к фамилии, никого при этом особенно не обманывая, — его индекс говорил о том, кем Хофмейстер был и кем хотел быть.

Теперь ему не нужно было жить с размахом. И понимание, что в этом больше нет необходимости, пришло к нему словно спасение в тот момент, когда он задрапировал неровный комок риса куском тунца.

Ему сообщили, что он уже слишком стар, чтобы его уволить. А когда ты слишком стар, чтобы тебя уволили, то ты слишком стар и для того, чтобы жить с размахом. Когда дом престарелых маячит на горизонте и до него остался какой-то десяток лет, какая уж тут разница. Некоторые из его ровесников уже впадали в маразм. Хотя они, конечно, хорошенько выпивали, не без этого.

Прочь из этого дома, из этого района, из этого города, вот что приходило ему на ум, когда он пытался найти смысл слова «решение». На свете есть люди, которые просыпаются с мыслью: так больше не может продолжаться, должно быть какое-то решение. Хофмейстер был одним из них.

Дети вылетели из родительского гнезда или собирались вот-вот из него вылететь, его работа превратилась в абсолютно непродуктивную деятельность исключительно ради престижа, в прожигание времени. Он вполне мог отправиться на Восток. Раньше, когда он изучал немецкий и имел настолько четкое мнение о поэтах-экспрессионистах, будто был знаком с ними лично, он собирался переехать в Берлин и написать большую книгу об искусстве поэзии экспрессионистов. Сейчас он вполне мог этим заняться. Писать книгу никогда не поздно.

Он скучал бы по своему солидному индексу и эффекту, который производил на некоторых людей его адрес. К такому адресу прилагался вывод об успешности. Запах успеха. Но теперь, когда младшая дочь собралась путешествовать по Африке, Хофмейстеру придется попрощаться с индексом. Больше не нужно ходить на родительские собрания и пожимать руки учителям. На кого ему теперь производить впечатление?

Надо признать, к этому месту его сейчас привязывали лишь трогательные воспоминания и страх перемен. А поскольку Хофмейстер оказался в той точке своей жизни, когда человеку нужны только наличные и план побега, выход из положения, он решил навсегда прогнать от себя сентиментальность и страх.

Он снова с яростью принялся резать тунца. Так, как делал это повар-сушист: цак, цак, цак. Рыба должна принять нож как друга. Он положил в рот кусочек свежей мякоти. Рядом креветки на блюдечке дожидались своего риса.

Этим утром Хофмейстер ездил в пригород Амстердама, Димен, на оптовый склад, где покупали продукты все рестораны. Вкус сырого тунца на языке приятно удивил Хофмейстера. Свежесть. Самое главное в сашими.

Его супруга зашла на кухню в халате и шлепанцах.

— Иби звонила? — спросила она.

Хофмейстер все еще не привык к ее присутствию. Она ушла от него почти три года назад. Целых три года назад. Курсы «Готовим сами суши и сашими» им тогда не помогли.

Но, вопреки всем ожиданиям, она вернулась. Шесть дней назад. Под вечер, около семи.

Хофмейстер тогда был на кухне. Он часто проводил время там с тех пор, как супруга его покинула, хотя и до этого тоже. Кухонная плита стала его настоящим местом работы. У его супруги никогда не было стремления проявить себя в готовке. Ее таланты распространялись намного дальше лазаньи и были значительно важнее воспитания детей. В ее жизни всегда находилось что-то более весомое, нежели забота о семье.

Шесть дней назад в дверь позвонили, и Хофмейстер крикнул:

— Тирза, откроешь?

— Пап, я разговариваю! — крикнула она в ответ.

Тирза очень много говорила по телефону. Это нормально, так он слышал от других родителей. Разговоры по телефону могут стать настоящим хобби. Он сам редко кому-то звонил. Если в их доме раздавался телефонный звонок, к телефону всегда просили Тирзу. И тогда ее отец, как ее послушный подчиненный и любящий папочка, отвечал: «Вы можете позвонить ей на мобильный. Вот ее номер».

В тот вечер Хофмейстер запекал рыбу. Рецепт он нашел в кулинарной книге. С тех пор как супруга покинула его, Хофмейстер обзавелся впечатляющей коллекцией кулинарных книг. Импровизация в кулинарии казалась ему вовсе не проявлением творчества, а примитивным желанием выделиться. Рецепты были для него священной материей. Чайная ложка — это чайная ложка. Он никуда не выходил с кухни. Духовка должна достаточно разогреться. Он только что поставил туда форму для запекания.

— Тирза, открой дверь! — крикнул он еще раз. — Я сейчас не могу. Это, наверное, сосед. Скажи ему, я зайду попозже. Открой же, Тирза!

Соседом Хофмейстера был молодой человек, который на самом деле не был таким уж молодым, но до сих пор официально считался холостяком. Он снимал верхний этаж дома, который Хофмейстеру так выгодно удалось купить в конце семидесятых. Квартирант учился на нотариуса и регулярно жаловался Хофмейстеру на всевозможные неполадки. Его излюбленной жалобой была вонь в ванной. Как минимум раз в неделю он появлялся на пороге с нытьем и разнообразными надуманными придирками.

Хофмейстер каждый раз обещал все исправить, хотя уже два весьма квалифицированных сантехника объяснили ему, что тут вряд ли можно чем-то помочь, разве что заменить все трубы, но это обойдется в целое состояние. Состояния у него не было, а если бы было, он вряд ли ломал бы голову над тем, тратить ли его на новые трубы.

Помимо прочего, Хофмейстер был хозяином дома и арендодателем.

Он услышал, как Тирза выругалась и пошла к двери. Потом все стихло, и Хофмейстер попытался сосредоточиться на рыбе, пребывая в уверенности, что на пороге топчется его квартирант с непрошеными советами, переходящими в плохо скрываемые угрозы.

Комитет защиты прав квартиросъемщиков, ушлые адвокаты, жилищные комиссии. Чем только он не грозился. Кто только ни появлялся в жизни Хофмейстера-арендодателя, но никому так и не удалось его сломить. Хофмейстер сражался как хищник против всех инстанций, квартиросъемщиков, против законов, которые зачастую преследовали только одну цель — задушить его. Но хищник Хофмейстер был несгибаем.

Спустя минуту, никак не больше, в кухне появилась Тирза. Ему показалось, что она выглядит бледной и растерянной. Но, может, он надумал себе это и выглядела она как обычно. Может, эта растерянность когда-то появилась у нее на лице и с тех пор никогда не исчезала.

— Это мама, — сказала она.

Хофмейстер почему-то сразу вытащил блюдо из духовки и выключил газ. Треска и картошка. Просто, но вкусно. Он знал, это надолго. Это был уже не просто дурной запашок в соседской ванной. В тот вечер для разнообразия ему предстояло разбираться не с заменой труб, а с матерью своих детей.

Супруги не платят арендную плату, но жалуются так же охотно, как и квартиранты, с которыми арендодатели по определению находятся на тропе вечной войны. Жалобы, вот что объединяет его супругу с жильцом сверху. Упреки. Угрозы. Вытягивание жил. А за всем этим, словно болезнь, скрывалась зависимость.

Жилищные комиссии, инспекторы всевозможных правозащитных организаций, адвокаты: их всех он отправил восвояси несолоно хлебавши. Но женщина, которая скрывалась за забытым словом «мама», мать его детей, никогда не позволяла отправить себя восвояси несолоно хлебавши. Она была опаснее любого комитета защиты прав квартиросъемщиков, хитрее любого инспектора любого надзора.

С кухонным полотенцем в руках, которым он только что вытаскивал из духовки блюдо, Хофмейстер отправился к двери. Он удивился, что супруга вернулась именно сегодня. И именно к ужину.

В первые месяцы после ее исчезновения, точнее, в первый год он почти каждый день надеялся, что она вернется. Иногда он даже звонил домой с работы, чтобы проверить, возьмет ли она трубку. Она забрала с собой ключи, и он не стал менять замки. Он не мог поверить, что она никогда не вернется. Он не мог представить себе, что она готова променять этот адрес на совершенно ничтожный, такой банальный, такой незначительный. Жилая лодка на каком-то канале, так ему рассказывали.

Но прошло время, и Хофмейстеру пришлось признать, что его ожидания не оправдались: она не вернулась. Она даже не потрудилась связаться с ним, чтобы забрать свои вещи. Она куда-то ушла и там и осталась. Она научила его жить с тишиной, оставшейся после нее, как раньше ему приходилось учиться жить с ее присутствием.

С его старшей дочерью, Иби, супруга Хофмейстера поначалу еще общалась от случая к случаю. Они встречались в городе, в кафе, где виделись друг с другом люди, которым не хотелось попадаться другим на глаза. Но потом и эти встречи прекратились. Хофмейстер знал о них немного, а выпытывать что-то у Иби ему не хотелось. На самом деле Иби звали Изабель, но с самого рождения все называли ее Иби. И что же именно обсуждала Иби со своей матерью, оставалось тайной.

Тирза не хотела даже слышать о матери. А с самим Хофмейстером, с отцом своих детей, его супруга с момента своего ухода не обмолвилась ни единым словом. Ни в письме, ни даже по мейлу.

Хофмейстер знал, что она жива и здорова, что отправилась на этой самой лодке куда-то за границу, но на этом информация о супруге исчерпывалась. Сразу за границей начиналась черная дыра. О чем Хофмейстер весьма сожалел.

Чем дольше длилось затишье, тем сильнее он сожалел. Он обнаружил, что время лечит не все раны, некоторые из них оно способно вскрывать, вызывая заражения и воспаления. Возможно, смерть избавляла человека от любой боли, вот время уходило, но не забирало с собою боль.

Разумеется, Хофмейстер мог бы позвонить или отправить открытку, но он не сделал ни того, ни другого. У него была собственная гордость, он предпочел дожидаться в тишине, пока супруга не осознает свои ошибки. Ее школьная любовь на какой-то жилой лодке, это могло быть только ошибкой. Без вариантов. Да и сама эта лодка тоже была ошибкой. Хофмейстер спокойно продолжал жить в ожидании прозрения, которое непременно должно было посетить его супругу.

Поначалу он продолжал вести свою привычную жизнь с двумя детьми. Но спустя полгода старшая дочь поступила с ним в точности так, как ее мать: ушла из дома.

Когда кто-нибудь по вечерам звонил к ним в дверь, он в первые месяцы еще ловил себя на мысли: это она, моя супруга, она вернулась. Но постепенно ожидание превратилось в ритуал, пустую привычку, а вместе с ожиданием исчезла и надежда. Мать его детей ушла. Это был факт, а фактами называют вещи, которые практически невозможно изменить.

И вот теперь она стояла во всей красе — это можно было считать свершившимся фактом — у него в прихожей. С тем же чемоданом, с которым и уехала. Красным, на колесиках. Она спокойно вышла с ним за дверь, ее уход не превратился в драму. Ее уход — нет.

Увидев свою супругу, Хофмейстер разволновался намного сильнее, чем мог предположить только что, когда доставал из духовки треску. «Почему? — подумал он. — Почему именно сегодня? Что могло случиться?» Он не понимал, почему она вдруг появилась, а по своей природе Хофмейстер был из тех людей, которым надо было все понимать. Все нерациональное вызывало у него отвращение, как у других людей — насекомые.

Его желание рациональных взвешенных причин и решений, которые могли бы привести к продуманным поступкам, осталось абсолютно неудовлетворенным. Им тут же завладели нежелательные мысли. Хофмейстеру пришлось признать, что он занервничал уже в тот момент, когда его дочь произнесла слово, которого давно уже не существовало в этом доме. Мама.

Мама для семьи Хофмейстер была словно Бог для атеистов. Никто не говорил о маме, которая пустилась в бега. Никто не произносил слова с дурной репутацией. Никто не говорил: «Когда мама еще жила с нами…» Даже на родительских собраниях, которые Хофмейстер посещал с определенным фанатизмом, больше не упоминали эту женщину, мать его детей. Его воспринимали как отца-одиночку, причем этот статус въелся в него настолько глубоко, что все его окружение словно уверовало в то, что таким Хофмейстер и был с самого рождения. Что это было его предназначением с самого раннего детства. Он был создан для того, чтобы стать одиноким отцом. И стоит признать: он прекрасно вжился в эту роль.

Никакой мамы не было. А с ней исчезло и право на существование этого слова. Был только он, отец и мать в одном лице. Единственный, а поэтому настоящий, оставшийся с ними, тот, с кем все должно было стать только лучше.

Когда Йорген Хофмейстер вдруг оказался перед ней, то почувствовал возбуждение. Не сексуальное, а такое, что люди испытывают перед важным экзаменом, даже будучи уверенными, что они отлично подготовились. Но всегда ведь что-то может пойти не так. Об этом сообщил ему адреналин в крови, это нашептывала ему сосредоточенность, с которой он оглядывал ее с головы до ног: очень многое может пойти не так.

Он внимательно рассмотрел ее, начав с головы, а потом изучил ее чемодан. На мгновение он почувствовал необъяснимое желание прижать ее к себе, обнять ее хоть на минуту. Но все, что он сделал, — с наигранно небрежным видом оперся правой рукой о стену. В левой болталось полотенце. Хофмейстер был человеком, который всю жизнь искал правильную позу, и сейчас, когда его жизнь почти прошла, он так ее и не нашел. Вместо позы у него на вооружении было кухонное полотенце.

Единственное, о чем он мог думать, — почему такие вещи всегда случаются неожиданно. Как будто они происходят именно потому, что их не ждешь.

Как долго он ее ждал? Ждал, что она позвонит в дверь. Она и раньше уходила от него, но всегда возвращалась. Спустя пару дней, пару недель — ее эскапады никогда не длились дольше двух месяцев. В один прекрасный день она все равно возвращалась. Без капли стыда или смущения, без единого слова раскаяния, с надменным, даже несколько злобным видом она всегда оказывалась у него на пороге. Но в последний раз этого не случилось, в последний раз все оказалось не так, как раньше. Последний раз оказался последним и окончательным.

И вот теперь, когда он совсем этого не ждал, когда ему уже ничего не надо было ждать, потому что дети выросли и вполне могли обходиться без нее, она позвонила к нему в дверь, как будто ничего и не случилось. Как, впрочем, и было. Она оставалась матерью его детей. Она жила здесь долгие годы, сначала с ним одним, потом с ним и с девочками. Может, она просто заглянула проверить, как поживают ее плошки-поварешки, и полюбоваться яблоней, которая за эти годы и правда сильно подросла.

Он смотрел на женщину, которая утверждала, что он испортил ей жизнь, даже не испортил, а отобрал. Он не давал ей жить. Как злой фокусник, он заставил ее жизнь испариться, накрыл платком, три раза дунул, и та исчезла. А она захотела ее вернуть, эту свою жизнь. Поэтому и ушла. Как дамы и господа из жилищных комиссий, она покинула его дом спокойно, но не без негодования. Он еще крикнул ей вслед: «Вызвать тебе такси?» А она ответила: «Я доеду на трамвае». Тогда он запер за ней дверь, пошел в гостиную и уселся в кресло с вечерней газетой.

— Я подумала, зайду, взгляну, как у тебя тут дела, — сказала она и смахнула с лица прядь волос.

То, как она двигалась, как стояла, ее самоуверенность, несокрушимая убежденность в том, она выбрала идеальный момент, чтобы навестить свою семью, — ни один другой вечер не подошел был для этого лучше, — легкая усмешка на губах, солнечные очки в волосах, все это могло уверять его в обратном, но по ее голосу он сразу понял, что она нервничала. Так же, как и он сам. Может, она уже трижды прошла туда-сюда вдоль дома, прежде чем решилась позвонить. Может, она вернулась в Амстердам несколько недель назад и тайком следила за ним, как он ходит на работу, тащит домой сумки с продуктами, как он по вечерам провожает Тирзу, если той вздумается прокатиться на велосипеде в гости к ее парню. Смотрела из-за угла, как он подолгу стоит, машет Тирзе вслед и ждет, пока та не скроется из вида, а потом еще оглядывает улицу и парк. Все это она могла видеть.

Просто обычный мужчина у своего дома. Вот кем он был в такие вечера. Нет, мужчина солидного возраста у своего дома. В ванной перед зеркалом он открыл для себя новое ощущение — смотреть на то, что уже прошло. Это стало для него облегчением. В его существовании утешением для Хофмейстера было как раз то, что уже прошло. Если как следует поискать, он мог бы найти в своем прошлом всю свою жизнь.

И об этом тоже могла знать его супруга. Она могла бы знать обо всем, считал Хофмейстер. Еще и по этой причине его так сильно удивило, что именно в этот вечер она сделала то, что должна была сделать намного раньше или же забыть об этом раз и навсегда: позвонить в его дверь, оказаться у него на пороге с красным чемоданом на колесиках.

Что именно она от него хочет, он не понимал. Дело было явно не в сексе. Хорошей матерью она никогда не была. О том, что он научился прекрасно готовить, она не могла узнать. Это случилось уже после ее ухода. Чего же можно было ожидать от него в этой точке его жизни? Она могла вернуться ради чего угодно, но не ради него самого. Не ради того, кем он сейчас стал. Ради того, кем он когда-то был? Но то, кем он был, то, чем были они, никак нельзя было вернуть. Как ни крути, как ни изворачивайся, она пришла слишком поздно.

Он оторвал руку от стены. Посмотрел на свою ладонь. Работа в саду оставила на ней отпечатки. Он все еще искал правильную позу. В этот момент ему хотелось быть похожим на человека, который небрежно разговаривает с почтальоном: с интересом, но одновременно и с отсутствующим видом, именно так, как все говорят с почтальонами.

Люди не уходят просто так, у них всегда есть причина. И для того, чтобы вернуться, тоже нужна причина. Нельзя спустя три года возникнуть на пороге просто так. Если это просто внезапный порыв, то во что же превратится остаток их жизни?

Он должен был прямо спросить ее, зачем она пришла. Он на минуту задумался, не сказать ли ей: «У тебя что-то срочное? Мне нужно проверить духовку».

Она не закрыла за собой входную дверь. Хофмейстер посмотрел ей через плечо на улицу.

— Как ты сюда добралась? — спросил он, сделал шаг вперед, обошел ее, вдохнул ее запах, сделал еще пару шагов и оказался на пороге снаружи.

Он посмотрел налево, посмотрел направо. Никого. Как будто он ожидал увидеть там ее любовника, который послушно остался ждать ее, отправившуюся на разведку. Голубоглазый красавец. Юный. Тип, для которого страсть была неудобством, из-за которого ему постоянно досаждали окружающие. Хофмейстер знал таких типов, они являлись к нему в снах, чтобы втиснуться в историю его жизни: другие мужчины, которые всегда оставались невидимыми, но всегда были где-то поблизости, каждую секунду каждого дня.

Вдалеке на углу чей-то ребенок играл с теннисным мячом. Никаких любовников. Никаких школьных поклонников. Просто вечер в начале лета. Самый обычный. Он обещал тепло, жару и влажную духоту, специально для любителей лета. Хофмейстер лето не любил.

— На такси, — сказала она.

Тогда он снова зашел в дом и запер за собой дверь. Поднял с коврика рекламную листовку. Что ей тут понадобилось? Чего она потребует? Дочери стали слишком взрослыми. Они были уже ничьи. У них даже завелись кавалеры, о которых они очень серьезно говорили и еще серьезнее размышляли. Мальчишки, с которыми они на полном серьезе собирались пустить под откос свою жизнь. Он даже пару раз заставал их за разговорами о помолвках, и это было не в шутку. Кольца и прочая мишура. В брак как в омут с головой. Для них это был нерушимый институт, который не могли разрушить никакие войны. Разве что атомный взрыв.

Но в глазах супруги вовсе не было ничего такого, чего он опасался. Она смотрела на него приветливо, почти с нежностью. Она не злилась, не держалась на расстоянии, может, она даже не собиралась ничего требовать. И он не мог делать вид, что не замечает этого, — она была как будто чем-то растрогана.

Может, она вспомнила свое прошлое, предположил Хофмейстер. И думала сейчас: «Боже, неужели я прожила тут столько времени? И это тот самый мужчина, с которым я провела почти два десятка лет, пусть с перерывами, но все равно? И это была моя жизнь?» Она видела что-то принадлежавшее только ей, но сама не понимала что же.

Это видение вызвало у Хофмейстера желание хихикнуть. Хохотать громко и долго, чтобы освободиться от напряжения, с которым он никак не мог справиться. Неловкость сначала вытекает в неловкий смешок, потом в тишину, потом переходит в секс, а потом снова становится тишиной. Смех, который должен был перекрыть все это и даже затмить собой прошлое, так и не случился. На лице Хофмейстера не появилось и улыбки.

Сейчас, когда спустя столько лет мать его детей опять оказалась перед ним, он вспомнил рождение Тирзы. Как он ждал тогда в больнице. Свободных одноместных палат не нашлось. В ту ночь сразу с десяток беременных женщин вздумали родить одновременно. Ранним утром он уехал домой. Он не смог. Испугался крови и сбежал. Дома он собрал колыбельку и ждал звонка из родильного отделения.

— Ты издалека? — спросил он.

— С вокзала.

Соседи кинулись рьяно осуждать ее уход. Осуждали его несколько месяцев. Их было не остановить. Прогрессивные люди, ненавидящие империализм, не могли отказать себе в удовольствии перемыть косточки своему ближнему. Из чувства собственного достоинства он изо всех сил бросался защищать ее, когда сплетни застигали его в мясной лавке, овощном магазине или просто на улице. «У нас давно не ладилось, — говорил он. — Для детей так будет лучше». Хофмейстер пытался представить все так, будто это случилось исключительно ради их общего блага. Он облачил исчезновение своей супруги в мягкую иронию. А если люди спрашивали, не тяжело ли без мамы девочкам, он с улыбкой отвечал: «Большая часть ее гардероба осталась у меня в шкафу, так что скоро она наверняка снова появится в жизни своих детей».

Но она так и не появилась, несмотря на гардероб. До этого самого вечера, шесть дней назад.

Она все еще неплохо выглядела, как ему показалось. Меньше косметики. Загар был сильнее, чем обычно, как будто она не вылезала из солярия.

— Я что, не вовремя? — Она задала этот вопрос без малейшей издевки в голосе.

Он снова посмотрел на чемодан. Чемодан тоже неплохо сохранился. За столько-то лет.

— Я готовил ужин, но не могу сказать, что ты не вовремя. То есть что значит — не вовремя?

Она сделала шаг в его сторону, как будто хотела обнять. Но у них получилось только рукопожатие. Довольно крепкое.

— Я все думала, как тут у тебя дела, — сказала она. — И у Тирзы.

Когда она произнесла ее имя, на губах у нее появилась легкая грустная улыбка. Когда он услышал имя своей младшей дочери, то весь сжался, будто его ударили по спине хлыстом.

Тирза. Как там Тирза?

Вот что ее растрогало, и Хофмейстер сразу это увидел. Она ушла от них, но явно скучала. В ее жизни не хватало одной важной части. Она не могла наблюдать, как взрослеют ее дочери. Подростковый возраст своей младшей девочки она знала только по чужим рассказам, а может, и этого у нее не было.

А сейчас, когда она оказалась лицом к лицу с этой девочкой, все встало на свои места.

Она отпустила его руку.

Хофмейстер незаметно вытер ладонь о брюки. Он не любил чужой пот. Это было чересчур интимно. Чем более неуязвимым казался другой человек, тем проще Хофмейстеру было превратиться в хищника. Если он чему и научился в своей жизни домовладельца, так это умению не позволять себе воспринимать жильца как человека. Люди делают тебя слабым. С ними начинаешь соглашаться, говоришь: «Конечно, я все отремонтирую, разумеется, я куплю новую кровать, без проблем. Еще и новый шкаф, а почему бы и нет?» Хофмейстер сдавал свой верхний этаж меблированным. Меблировка давала ему право в случае необходимости возможность выставить неугодного жильца без особой юридической волокиты. Уже только поэтому жилец не имел права быть человеком, потому что иначе в тебе вдруг непрошенно, словно икота, возникала чувствительность, не позволяющая выставить жильца совершенно безжалостно. Эта слабость, он терпеть не мог эту слабость. Он ненавидел слабость.

Пот супруги был потом уязвимого человека. Поэтому надо было стереть его с себя немедленно. Хофмейстер обернулся, как будто ожидая, что у него за спиной стоит Тирза, но ее там не оказалось. Она была наверху, у себя в комнате и опять болтала по телефону. А может, ушла на кухню, притаилась там и подслушивала их разговор. Как настоящая шпионка. Он снова подумал о тех днях и долгих часах перед ее рождением. Ничего удивительного, что рождение Тирзы запомнилось ему намного лучше, чем появление на свет их старшей дочери. Он помнил даже лицо гинеколога. Того самого, кому он потом принес в подарок бутылку вина, дорогую, он выложил за нее почти тридцать гульденов. В одной руке у него была дорогая бутылка, а другой он держал Тирзу. «Вот и она», — представил он свою дочь и показал доктору помятого младенца с клочками темных волосенок, как у большинства новорожденных. Тирза появилась на свет сильно помятой, и прошло очень много времени, пока все складки расправились. Гинеколог взял подарок и пожелал молодому отцу большого счастья. А потом добавил: «Тяжелые роды часто приносят красивых детей, необыкновенных детей». И при этом посмотрел так, будто выдал профессиональную тайну.

— У нас все хорошо, — сказал Хофмейстер.

На одной руке у него висело полотенце, другой он сжимал рекламный проспект, который уже успел сложить несколько раз, а потом сунул его в задний карман брюк.

— У нас все хорошо, — повторил он. — Тирза успешно сдала выпускные экзамены. Два раза девять баллов, несколько восьмерок, только одна семерка. Ни одного результата ниже семи баллов. На следующей неделе она по этому случаю устраивает праздник.

Он говорил об этом с гордостью, но, как только замолчал, тут же понял, насколько нелепо рассказывать такое матери Тирзы. Вот почему о ней говорили гадости соседи и, возможно, о нем тоже. Нельзя стать чужим человеком родным детям. Они могли стать для тебя чужими, но ты для них — никогда.

Теперь, когда у него освободилась одна рука, он смог ущипнуть себя за нижнюю губу — он всегда делал так, когда чего-то не понимал или не мог принять решение.

— Как здорово, — сказала она. — Две девятки. Но я другого и не ожидала. А за что?

— Что — за что?

— За что ей поставили девятки? По каким предметам?

— Латынь. И по истории. А ты разве не знала? Тебе никто ничего не сказал? Совсем ничего?

Ее неосведомленность удивила его и даже слегка разозлила. Человек, который решил вернуться, пусть даже и на время, должен был для начала деликатно разузнать, что происходит в жизни дочерей и мужа. Значит, это все-таки был внезапный порыв — это ее возвращение, как и многое в ее жизни.

— А кто должен был мне рассказать? Иби? Я сто лет ее не слышала. Она никогда мне не звонит.

Он заметил, что она смотрит на его руку у рта. Он знал, что ее раздражал этот его нервный тик, и быстро убрал руку.

Она никогда не звонит. Его супруга пребывала в стойком убеждении, что это дети обязаны ей звонить. А не наоборот. Она была центром вселенной.

— Если я тебе не помешаю, — сказала она, — может быть, мы зайдем?

Они и в самом деле все еще неловко топтались в коридоре.

— Да, проходи, — пригласил он. — Я только что поставил ужин в духовку. То есть я хотел сказать… Он сейчас не в духовке, но он там был.

Она внимательно посмотрела на него. Она уже взялась за ручку чемодана, чтобы втащить его за собой в комнату, но снова отпустила ее и сказала:

— Конечно, я понимаю, что ты хотел сказать. Я точно знаю, что именно ты хотел сказать. Ты такой, да что там, ты такой, как всегда. В общем, ты совершенно не изменился.

Вот о чем не подумали христиане и все прочие верующие. Что встреча праведников в раю может превратиться в весьма неловкое мероприятие. Все эти вежливые разговорчики на небесах. Рукопожатия вместо того, чтобы обняться.

Он молча помог ей снять плащ, светло-голубой и незнакомый. Явно недешевый, это Хофмейстер сразу заметил. Она не любила дешевые вещи. Он осторожно повесил плащ на вешалку.

Он постепенно успокоился. У Хофмейстера все снова было под контролем. Так бывает в жизни. Люди исчезают. А иногда эти люди возвращаются, однажды вечером, в начале лета. Как раз в тот момент, когда засовываешь в духовку треску, но откуда же им было знать. И если в этот момент оглянуться назад, можно увидеть, как растворяются в воздухе все твои тщательно продуманные планы, как становятся видимыми призрачные догадки, всплывают на поверхность выводы, и куда ни глянь — миром правит стечение обстоятельств.

Теперь, когда он излучал уверенность и спокойствие, она вдруг замешкалась.

— Или ты не один? — спросила она. — У тебя кто-то есть?

Хофмейстер услышал, что из кухни вышла его младшая дочь. Так и есть, она подслушивала. Любопытство — признак развитого ума, но, когда в доме умный ребенок, родителям всегда нужно быть настороже. С умным ребенком никогда не знаешь, кто из вас за кем приглядывает. Тирза бросила на отца испепеляющий взгляд и пошла наверх по лестнице. Мимо своей матери, мимо голубого плаща своей матери, который ярким пятном висел на вешалке.

— Есть ли у меня кто-то? — переспросил Хофмейстер, после того как его дочь нарочито громко хлопнула дверью своей комнаты. Он даже засмеялся. — Ты спросила, есть ли у меня кто-нибудь? Нет, не так чтобы. Нет. Я живу тут с Тирзой. Она, разумеется, кто-то, но не в том смысле, в каком ты спросила.

Хофмейстер так и стоял, расплывшись в улыбке. Ему даже стало неловко, но он никак не мог перестать смеяться.

— Проходи, — сказал он наконец, когда приступ смеха все-таки прошел, и отправился впереди нее в гостиную.

Он остановился у дивана, но она не стала садиться. Она обернулась, как будто хотела для начала как следует тут оглядеться. Как будто это был совсем другой человек, как будто она впервые оказалась в комнате, где столько лет жила, проводила вечера с ним и с гостями, где она устраивала праздники, ставила колыбельки и манежи, где по полу ползали ее дочери, где она время от времени писала свои натюрморты.

— Здесь почти ничего не изменилось, — сказала она. — И ты тоже. Как я уже сказала. Ты вообще не изменился. Ты что, перекрасил стены?

— У нас новый книжный шкаф. Как видишь. И вон то кресло. Его выбрала Тирза. Так что кое-что все-таки изменилось.

Он нарочно проигнорировал ее вопрос. Если не слышишь вопрос, не ошибешься с ответом. Будучи хозяином дома, он не слышал большинство вопросов, которые ему задавали. Рассеянность выручала его годами.

Она не взглянула ни на кресло, выбранное Тирзой, ни на книжный шкаф. Она встала прямо перед Хофмейстером и начала изучать его с видом человека, нашедшего в музее картину, которую до этого встречал только на открытках и в каталогах, а теперь оказался перед оригиналом и пытался понять, почему этот шедевр не слишком ему нравится. Не то чтобы сильно, но что-то в нем не то.

— Ничего ты не перекрашивал, — сказала она через пару секунд. — Я вижу, стены выгорели. Ты плохо ухаживаешь за домом. А о нем надо заботиться не только снаружи, но и изнутри. Но зато о себе ты неплохо заботился.

Голос у нее был довольным, но одновременно и удивленным. А что она ожидала увидеть? Что он сопьется? Попадет в психушку? Дрожащие руки, вставную челюсть. Развалину с редкими минутами просветления. В эти минуты он не сможет найти лучшего занятия, кроме как перекрашивать стены, покрывать лаком полы и заменять трубы канализации?

То, что он прекрасно справился без нее, видимо, превзошло ее ожидания, но в то же время и разочаровало. Как отсутствие свежей краски на стенах.

Это было не просто случайное сходство между квартиросъемщиком и супругой Хофмейстера. Они всегда одновременно решали, что потолок требуется побелить, и синхронно обращали внимание на вещи, которые нуждались в замене. Они понятия не имели, сколько это может стоить. Они не представляли себе, сколько по нынешним временам берет в час маляр или сантехник. У них всегда была наготове жалоба или недовольство, а в случае супруги это недовольство время от времени прикидывалось любовью.

Она отступила на шаг назад.

— Рад меня видеть? — спросила она.

Этот вопрос его обескуражил. Этот вопрос сбил его с ног.

— Рад, — сказал Хофмейстер. И посмотрел на часы. — Да, я рад, но я готовлю ужин. Если бы я знал, что ты придешь, я приготовил бы больше. Ты могла бы позвонить. Номер у нас не изменился. Но мне… — Он замолчал, но не из-за нахлынувших чувств, а потому что ему надо было придумать, что сказать. — Мне приятно тебя видеть. Значит, тебе все-таки любопытно, как мы жили. Мне, по крайней мере, любопытно.

Хофмейстер удивился, что не просто не смог произнести слова, которые собирался сказать, если еще раз увидит эту женщину, нет, они даже не пришли ему в голову. Сейчас, когда он наконец-то мог все ей высказать, он все вдруг позабыл. Ему хотелось выглядеть обаятельным. Сильным. Как дерево, которое не только не сломалось, но даже не треснуло.

— Что тебе любопытно?

— Как ты живешь? — сказал он. — Как у тебя дела? Чем ты занимаешься? Что происходит у тебя в жизни? Как ты ее провела?

— Как я живу? Тебе любопытно? Почему же ты мне тогда не позвонил? Ни разу за три года. Я бы все тебе рассказала, не сомневайся. В мелких подробностях. Ничего не утаила бы. Если бы ты потрудился хотя бы мне позвонить.

Это было так похоже на нее. Она исчезла, но ожидала, что все бросятся выяснять, как у нее дела и не нужно ли ей чего.

— Мне показалось неуместным, — сказал Хофмейстер, — звонить тебе. Не хотел выглядеть назойливым. Если ты очень голодна, я могу пожарить тебе яичницу. А кроме того, у меня не было твоего нового номера.

— Я пришла сюда не ужинать, — сказала она и села на диван, на котором сидела долгие годы.

Хофмейстер поменял на нем обивку. Тирза выбрала кожу. Они многое выбирали вместе.

— Тогда, может, что-то другое, раз ты не хочешь яичницу?

— Йорген, я не голодна.

Она не просто сказала это, она припечатала его этим фактом.

— Чтобы поужинать, не нужно непременно испытывать голод. Я запекаю рыбу. Это мое фирменное блюдо. Подружки Тирзы его обожают. Мы ужинаем не потому, что проголодались, а потому что пришло время ужина.

Он сказал это тоном учителя, который пытается расхвалить ученикам книгу, зная, что они все равно ее возненавидят.

Она должна была узнать этот тон, исправляющий тон, тон человека, посвятившего всю жизнь тому, чтобы указывать другим людям на их ошибки.

— А я — нет, — сказала она. — Я больше не ужинаю только потому, что пора ужинать. Я больше не подчиняюсь идиотским правилам. Я ем, когда хочу есть. И я приехала сюда не ради твоего фирменного блюда.

Она достала сигарету и закурила. Сумка у нее была новая. Чересчур модная и молодежная, не для ее возраста. Вся в каких-то висюльках и украшениях. Хофмейстер вспомнил сумочки, которые вечно таскали с собой подружки Тирзы. Рано по утрам после вечеринок они толкались у них на кухне с сумочками, расшитыми бусинками, стекляшками, всякой ерундой. В наши дни что угодно могло быть украшением. Хофмейстер извинялся, пробираясь на кухню в пижаме, обнаруживал там хохочущую Тирзу с подружками, от них пахло сигаретным дымом, а иногда испорченной едой. Он быстро наливал себе стакан молока или хватал яблоко из вазы с фруктами и удирал обратно к себе в спальню, а летом — в сарай, где усаживался рядом с граблями или бензопилой и ждал, пока девочки не отправятся спать или не разойдутся по домам. Тирза пользовалась популярностью. Случалось, он обнаруживал в ванной незнакомых парней, которых раньше никогда не видел, и они не были ему представлены, но тем не менее оставались ночевать у него дома. Хофмейстеру приходилось предлагать им полотенца, потому что Тирза наверняка уже спала. Если она засыпала, ее было не разбудить никакими пушками. Парни всегда просыпались раньше его дочери. Пахли они не первой свежестью, эти типы, которых он время от времени обнаруживал у себя в ванной. Всех парней Тирзы объединял дурной запах. Но теперь у нее появился постоянный бойфренд, и Хофмейстеру пока не удалось выяснить, чем пахло от него. Но он опасался самого страшного.

— Ты опять куришь? — спросил он, не отрывая взгляда от сумочки.

В его голосе послышалось волнение, и это его рассердило. Он задал слишком личный вопрос. Как будто ее курение его волновало. Ее легкие — это ее дело. Как и все ее тело. Ее тело больше не было его ответственностью.

— Тебе мешает?

— Да нет. — Он пожал плечами. — Мне нет. Попрошу Тирзу принести тебе пепельницу. Я их все спрятал.

Он повернулся в сторону коридора и крикнул:

— Тирза, можешь принести маме пепельницу?

Хофмейстер подождал немного, но Тирза не ответила. Она наверняка опять болтала по телефону у себя в комнате. С любимым занятием невозможно расстаться. Она обсуждала с подружками все до малейших деталей. Однажды она рассказала ему об этом за ужином: «И обо мне тоже? — спросил он тогда. — Обо мне ты с ними тоже говоришь?» — «Конечно! — ответила она. — Ты же мой отец. Почему бы мне не говорить о тебе?»

Супруга продолжала самоотверженно курить.

— Тирза! — крикнул Хофмейстер на этот раз громче. — Принеси матери пепельницу. Пожалуйста!

Он с опаской посмотрел на растущий столбик пепла, готовый вот-вот сорваться на пол, он не мог отвести от него взгляд словно под гипнозом и сказал:

— Она теперь всегда очень отзывчивая. Не такая, как была раньше. Даже когда она готовилась к выпускным экзаменам, то всегда находила время мне помочь.

Хофмейстер произносил все это как будто во сне, словно ему надо было выговориться, сказать все это не ей, а самому себе, как будто в комнате никого не было, только он один. И сейчас он репетировал, что он скажет, когда наконец-то соберутся все остальные.

Тирза так и не появилась, и он сам отправился на кухню искать пепельницу. Куда же он мог ее поставить? В доме больше никто не курил. Гости были редкостью для Хофмейстера. Домработница тоже не курила. Могла пропустить стаканчик, но курить — нет, никогда. А если курили подружки и друзья Тирзы, что, впрочем, случалось довольно редко, то они всегда выходили в сад. Или свешивались из окна на улицу. Тирзе не нравился табачный дым, а вот парни ей нравились.

Пепельницу он не нашел. Хофмейстер как следует спрятал их все в надежде, что они никогда больше здесь не понадобятся. Так что ему пришлось взять блюдечко. Это было не совсем правильно, но на крайний случай вполне могло сгодиться. Правильно — в этом слове для Хофмейстера была сосредоточена вся мораль. Если бы однажды пришлось представить что-то в свою защиту, это был бы его главный аргумент: он всегда вел себя правильно.

Вернувшись в комнату, он обнаружил пепел в левой ладони своей супруги. Он протянул ей блюдце и спросил, дать ли ей влажную салфетку.

— У меня антипригарное покрытие на руках, — засмеялась она. — Помнишь, как раньше. Люди едва ли меняются. Они просто находят новое окружение для своих навязчивых идей. У них появляются морщины, выпадают зубы, ломаются кости, органы заменяют машины, но только сами они не меняются. — Отсмеявшись, она сказала: — Если тебя это порадует, если ты хочешь, а я знаю, что ты этого хочешь, я останусь на ужин. Но только не надо стараться ради меня. Просто отдай мне, что у вас останется. Не лезь из кожи вон.

Хофмейстер передвинул вазу с розами, которая стояла на столе. Букет подарили Тирзе несколько дней назад. Он освободил место для супруги, которая вдруг решила остаться на ужин. Он вдруг подумал, а не приняла ли его внезапно вернувшаяся супруга пару рюмок для храбрости в ближайшем кафе, прежде чем появиться с чемоданом на пороге своего старого дома.

— Готовить — не значит лезть из кожи вон, — тихо сказал он. — Это нормально. У меня семья. Я готовлю. Это моя обязанность.

Он уже накрыл стол на двоих. Он всегда накрывал на стол еще до того, как еда была готова. Иногда он брался за сервировку сразу, как только приходил домой с работы. Потому что не мог дождаться, когда же они с Тирзой сядут за стол, потому что этот момент восстанавливал равновесие, которое вечно норовило разрушиться. Тирза и он за столом, за ужином. Призрак семьи и даже больше, чем призрак, — союз. Священный союз.

Он достал из шкафа тарелку и снова вспомнил, чем он был занят. Запеченная рыба, духовка, нужно было готовить ужин. Он неловко застыл с тарелкой в руке, как будто сомневался, можно ли оставить гостью одну. Или стоит позвать ее с собой на кухню, чтобы говорить о разных мелочах из прошлого. Но как ей об этом сказать? «Пойдем со мной на кухню?» Он поставил тарелку на стол. Теперь стол был накрыт на троих. Его супруга. Мать Тирзы.

Когда-то давно все началось с их совместного ужина. Хофмейстер положил карбонад из ягненка. Йорген приготовил ужин для женщины, которая впоследствии оказалась его супругой. Мужчина понравился ей больше, чем карбонад. Он вспомнил о чемодане в коридоре. Тогда, в первый раз, она пришла к нему на ужин с собственноручно испеченным тортом.

— Она изменилась, — сказала супруга, глядя на картину на стене. Она сама повесила ее туда и сама же нарисовала, а Хофмейстер так и не нашел времени снять ее, хоть Тирза и спрашивала его пару раз: «Ты уверен, что нам теперь до конца дней надо смотреть на эту вазу с фруктами? Без нее точно никак нельзя обойтись?»

— Кто? Тирза?

Полотенце так и висело у него на руке.

— Да, Тирза. Она стала такой красавицей.

— Она стала женщиной, — сказал Хофмейстер.

Но тут же пожалел о своих словах. Женщиной? Что это вообще значит? Ну да, у нее выросла грудь и появилось какое-то подобие бедер. Но в какой момент девочка становилась женщиной? Что делало мальчика мужчиной? Часть тела, которая болталась между ног?

Он не знал, что должен был сказать о Тирзе, не знал, что он хотел о ней сказать. Поэтому он добавил:

— Она всегда была красавицей. Младенцем она была довольно помятым, но таковы уж все младенцы. Иби была не такой помятой, но у нее были другие недостатки. Выпьешь чего-нибудь?

Она покачала головой:

— Я сама возьму. Не волнуйся, я в полном порядке, в данный момент я всем совершенно довольна.

Он уставился на нее. На эту довольную женщину, которая никогда не была довольна в прошлом, несмотря на все написанные ею натюрморты. А теперь, выходит, она была довольна. Где-то в этой истории скрывался счастливый финал, вот только Хофмейстер при нем не присутствовал.

Так что он отправился на кухню. Она наверняка не заскучает одна в гостиной. Он снова поставил блюдо в духовку. Потом открыл бутылку белого вина и поставил кухонный таймер на полчаса. Хофмейстер не мог готовить без кухонного будильника. Потом он пристроил поваренную книгу на стопку других поваренных книг.

Возле духовки он остановился. Его руки скользили по столешнице, как будто он был слепцом, читающим шрифт Брайля. Когда еда будет уже на столе, он наверняка вспомнит, что следует спросить у гостьи: «Ты много путешествовала?» или «Твоя мать еще жива?». Когда супруга ушла от него, ее мать серьезно болела.

Он задумался о своей работе, о Тирзе и о путешествии, в которое она собиралась отправиться. Он читал, что в Ботсване свирепствует малярия.

Зазвонил кухонный будильник, и он с любовью понес свое фирменное блюдо в гостиную. Его супруга улеглась на диване. Она сняла туфли и лежала на спине с закрытыми глазами. В комнате воняло сигаретным дымом.

— Я принесу тебе приборы, — сказал он и поставил блюдо на стол.

Она не пошевелилась. Она лежала, вытянувшись, с таким довольным видом, как будто никогда отсюда не уходила. Как будто она просто отправилась за булочками с изюмом, а по дороге растворилась в пространстве. Попала в пробку на три года, не более того. В пробку из человеческой плоти.

Он крикнул в коридор: «Тирза, ужинать!», принес из кухни приборы и бокал для гостьи и достал из холодильника бутылку вина.

— Где мне сесть? — спросила супруга, когда он разлил вино по бокалам. Абсолютно поровну во все три бокала. Каждая мелочь имела значение. Он полностью вживался во все свои роли. Официант, домашняя прислуга.

Она с трудом поднялась с дивана и босиком подошла к столу.

— Вот тут, во главе стола, — показал Хофмейстер. — Тут мы всегда сажаем гостей. У тебя красивые туфли. Итальянские?

— Французские.

Она села за стол. Хофмейстер разложил по тарелкам еду.

И еще раз крикнул, уже громче:

— Тирза! Ужин!

Еда была на тарелках, но они не ели. Ждали, пока спустится ребенок.

— Подарок, — уточнила супруга с вилкой в руке. На безымянном пальце левой руки у нее было незнакомое кольцо.

— Что? — переспросил он.

— Туфли. Это подарок.

— Как мило. У меня тут тоже осталось с десяток пар твоих туфель. Ты не забыла? Я хотел отправить их тебе с курьером, но не знал куда.

Он взял кусочек хлеба из корзинки, которая стояла на столе уже пару часов.

— Я думала, ты их отдашь.

Хлеб зачерствел.

— Кому бы я их отдал? Ты же про туфли?

— Да, я про мои туфли. Я думала, ты от них избавишься. Как и от всех моих вещей. Я так думала. В этом же нет ничего странного? Я купила себе все новое.

— А у кого тут твой размер? Я не знаю никого с твоим размером. У тебя же сложный размер. Тирза, ужинать! Все так и осталось в шкафу, как ты оставила. Ты же могла вернуться.

Она посмотрела на него изучающе, как будто хотела удостовериться, не шутит ли он.

— Мои ноги — драгоценность, сказали мне тут недавно, — продолжила супруга через некоторое время и мило улыбнулась. Она очень старалась, это было очевидно.

Но и он тоже. Вот в кого они превратились: два человека, которые очень стараются. Кто знает, может, они всегда ими были.

— Ты их уже рассмотрел? Я хорошо заботилась о моих драгоценностях.

Она села на край стула и вытянула ноги вдоль стола. Ногти были накрашены розовым лаком. Кончики пальцев коснулись бедра Хофмейстера.

Он окаменел.

Все еще зажав в руке кусок черствого хлеба, он бросил взгляд на голые ступни и щиколотки своей супруги. На пальцы, которые касались его брюк. Потом снова сунул черствый хлеб в рот и начал жевать.

— Ты ничего мне не скажешь после стольких-то лет?

— Я должен что-то тебе сказать?

— Что-нибудь приятное. Ты рад снова меня видеть?

— Ты про свои ноги? Что-то приятное про них?

Хлеб был ужасно черствый, но Хофмейстеру совершенно не хотелось идти на кухню и совать его в тостер.

— Ты же знаешь, как важны для меня определенные вещи. Ты ведь мог сказать что-то искреннее, что-то от сердца спустя столько времени. У тебя же есть чувства.

Она провела ногой туда-сюда, и Хофмейстер снова глянул на ее ступни.

Сердечность, вот, оказывается, чего от тебя ждут после того, как исчезнувшая на три года супруга снова возникает у тебя на пороге.

— Твои ноги не изменились, — сказал он.

— И это все?

— Думаю, да.

— Они — драгоценность, Йорген. Мои ноги. Многие любовались ими. Мне часто об этом говорили.

Она снова убрала ноги под стол.

Хофмейстер смотрел на цветы. Букет был дорогой. Наверное, тридцать евро. Интересно, кто подарил его Тирзе? Она не сказала, от кого цветы. Она редко называла имена своих ухажеров. За столом они говорили о простых вещах. Обсуждали новости, еду, погоду, ее подруг, школьные лабораторные работы и один-единственный раз — ее путешествие. Политических тем они избегали. Об Африке думали по-разному.

— Я считаю… — начал Хофмейстер. Из-за того, что он на самом деле не знал, что же он считает, он сделал паузу и тут услышал, как по лестнице спускается Тирза, так что предложение можно было и не заканчивать. Теперь была очередь Тирзы говорить что-то приятное и сердечное, если потребуется, хотя он в этом и сомневался, но, если бы такая необходимость возникла, Тирза должна была что-то предпринять.

— Фу, блин, ну и вонища тут! — рявкнула Тирза.

На ней была белая блузка, она переоделась. Обычно она никогда не переодевалась к ужину. Только если у них были гости. А все их гости за последние годы были гостями Тирзы. Только домработница из Ганы приходила по приглашению Хофмейстера, но назвать ее гостьей было никак невозможно даже в самом отдаленном смысле этого слова.

Их дочь уселась за стол. Хофмейстер поднял свой бокал и сказал:

— Тирза, давайте выпьем за неожиданный визит к нам твоей матери. Давайте выпьем за то, что мы все, почти все, снова собрались вместе… хм… как семья. И за наше здоровье.

Его дочь подняла свой бокал, но тут же поставила его обратно и сказала:

— Я не буду за это пить. И тут воняет, папа, ты что, не чувствуешь? Она накурила тут как паровоз. У нас нельзя курить! — Тирза, когда ей этого хотелось, тоже могла разговаривать как строгая учительница. Ее завуч однажды сказал: «Она прирожденный лидер, всегда берет инициативу в свои руки. Всегда идет вперед и ведет за собой всех остальных».

Повисла пауза. Нервничая, Хофмейстер сунул в рот еще один кусок хлеба.

— Мы выпьем… — начал Хофмейстер.

— Нет, — сказала Тирза. — Я не собираюсь в этом участвовать. Это какой-то балаган.

Она схватила вилку и начала яростно крушить фирменное блюдо своего отца.

— Ладно, — сказал Хофмейстер. — Тогда за жизнь. И за твой аттестат, да, Тирза? За твои выпускные экзамены. За твое будущее. За тебя!

И пока никто не успел высказать свои возражения, Хофмейстер быстро сделал глоток. Вино не успело охладиться как следует, но и так сойдет, подумал он. В такой вечер многое оказалось из разряда «и так сойдет».

Обычно блюда в духовке удавались Хофмейстеру намного лучше, но пока все были заняты едой, все шло хорошо. Все было под контролем: этот вечер, компания, семья.

Через некоторое время супруга вытащила из волос солнечные очки и спросила:

— Ну что, Тирза, а как дела у тебя? Я уже сказала твоему отцу, что ты стала просто красавицей.

Тирза вытянула ножом с тарелки длинную нитку расплавленного сыра — рецепт был из французской поваренной книги. Пожевала и сказала с набитым ртом:

— Как будто тебя это волнует.

— Да, меня это волнует, — сказала супруга. — Это волнует меня даже очень сильно. Я часто о тебе думала. Ты правда стала красивой девочкой.

— Стала?

— Стала еще красивее, чем была всегда. Ты всегда была хорошенькой, но сейчас по-настоящему, как бы сказать… сейчас ты расцвела!

— Забавно, — отозвалась Тирза.

Ела она нехотя и медленно. Как ребенок. С демонстративным отвращением. Не ела, а играла едой.

— Забавно? — переспросила супруга. — И что же в этом забавного?

— Забавно, что ты помнишь, что я раньше тоже была хорошенькой. Забавно, что тебя волнует, как у меня дела. Потому что я за последние несколько лет почти ничего такого за тобой не замечала. Да что там говорить, совсем ничего от тебя не слышала.

После этого инцидента все продолжили есть молча. Но Хофмейстером снова овладела нервозность, даже сильнее, чем только что, когда он стоял в коридоре и смотрел на чемодан своей супруги. Поэтому он затолкал в рот еще пару кусков черствого хлеба и опустошил содержимое хлебной корзинки. Нужно было доесть все до крошки. Выбрасывать — грех.

Когда у нее на тарелке почти ничего не осталось, супруга спросила:

— Что это за вино?

— Южноафриканское, — сказал Хофмейстер. — Мы с Тирзой открыли для себя вино из Южной Африки.

— Открыли? — Она ухмыльнулась. — В каком смысле открыли? Чего там такого открывать?

— По субботам винный магазин тут за углом устраивает дегустации. Мы с Тирзой иногда их посещаем. Верно, Тирза?

Мать Тирзы внимательно изучила этикетку и сказала:

— Ах, да вы прямо голубки, вы двое. По субботам ходите на винные дегустации. Как романтично. А кто бы мог подумать, что вы когда-нибудь так поладите.

— Папа, — сказала Тирза.

Но ее отец сделал вид, что ничего не слышит, и сообщил:

— Тирза очень интересуется Южной Африкой, всем регионом. Вообще-то, Тирза интересуется всей Африкой. Я правильно сказал? Всей Африкой? Больше всего на свете она хотела бы проехать на местном общественном транспорте от самой южной точки до Марокко, но я ей запретил. А кроме того, там практически отсутствует общественный транспорт. Что такое общественный транспорт в Камеруне, как это должно выглядеть? Это же смерть в чистом виде. Я где-то читал, что у них там даже нет катафалков, так что покойников везут на кладбище прямо в автобусе. Под мышкой.

Он засмеялся. Мысль о том, что умершего родственника можно везти на кладбище в автобусе, делала смерть не такой уж и страшной. Если притвориться, что ничего ужасного не случилось, то ничего и не случится. Хофмейстера стукнули по ноге. Он воспринял это как знак незамедлительно собрать все крошки из корзинки и отправить их в рот. Еда как истинная благодать.

— Значит, ты собралась пересечь Африку на общественном транспорте? — Мать Тирзы очень старалась, но получалось у нее скверно. У нее были благие намерения, как, впрочем, и всегда, но ее натура неминуемо брала верх.

Тирза ничего не ответила и еще раз пнула отца по ноге. Видимо, это и был ответ.

— Я объяснил ей, — сказал Хофмейстер, — что общественный транспорт в Африке… — И снова получил пинок. — Тирза, — начал Хофмейстер, когда прожевал. — С этим я ничего не могу поделать. Тут я, так уж вышло, бессилен. Случается и такое.

Тирза только покачала головой. И качала головой не останавливаясь, как маленький ребенок, которому давно пора спать, и он капризничает от усталости.

— Дело не в том, можешь ли ты с этим что-то поделать, папа, — сказала она, — а в том, что меня это все бесит. Может, ты прекратишь? Прекрати все это, я тебя прошу.

Она как будто делала ударение на каждом слоге.

Хофмейстер поднял на нее взгляд. Половина ее порции лежала нетронутой на тарелке. Другую половину она только помяла вилкой. Хофмейстер плохо разбирался в людях. Иногда он ничего не понимал даже в собственных детях. Таких близких, но при этом чужих. Как те парни, которых Хофмейстер иногда заставал по утрам в ванной, — чужих, но при этом близких. Как будто они всю ночь ждали его в этой ванной комнате. Его и его полотенце. Друзья его дочери, для которых он был просто благородным господином, хотя ему, признаться честно, хотелось быть кем-то другим.

— Что я должен прекратить?

— Так себя вести. И вообще весь этот разговор. Этот идиотский разговор. И прекратить вести себя со мной не как обычно. Прекрати этот спектакль, папа, который ты устроил только потому, что у нас за столом эта женщина! — Когда она произнесла «женщина», ее голос стал очень громким, она почти кричала.

— Разве я веду себя по-другому? — спросил Хофмейстер. Он старался не упускать из вида ни супругу, ни дочь. Как будто они могли наброситься друг на друга, если он перестанет за ними следить. — Я по-другому говорю? Или по-другому ем? Может, я вдруг перестал чавкать? — Он засмеялся своей шутке, но остальные даже не улыбнулись.

— Ты не чавкаешь, но разговариваешь не как обычно, да, папа. Обычно всегда говорю я, а ты только киваешь или спрашиваешь: «А чем занимается ее отец?» А потом мы вместе моем посуду. И тогда ты тоже почти ничего не говоришь. Ты слушаешь то, что говорю я. И в этом нет ничего страшного. Иногда я спрашиваю, что ты сегодня делал, и ты отвечаешь: «Ничего особенного». И мне больше ничего не надо. Потому, что ты такой. Ты не умеешь по-другому. И все равно это намного больше, чем умеет она. Так что вот этот разговор, этот совершенно идиотский разговор, он мне поперек горла.

Хофмейстер потрогал блюдо, в котором запекалась рыба. Оно до сих пор было горячим.

— Иногда я говорю с тобой, Тирза. Это же правда. Ты прекрасно об этом знаешь. И я читаю тебе вслух газету. Смешные заметки. Это ведь тоже правда.

— Да какая разница, пап! Ты милый по-своему. Ты ужасно милый по-своему. И когда ты читаешь за ужином смешные кусочки из газеты, мне нравится. Они не всегда смешные, но это не страшно. Тебе же смешно. И это самое главное. Но можно задать тебе вопрос, раз уж мы сейчас все-таки разговариваем, а не читаем смешные кусочки из газеты, можно кое-что у тебя спросить, папа?

— Да, конечно, — кивнул Хофмейстер. — Ты можешь спросить что угодно, Тирза. Все, что захочешь.

— Почему ты не вышвырнул эту женщину из нашего дома?

Ему ужасно захотелось потянуть себя за нижнюю губу, но он подавил эту потребность. Хофмейстер подлил еще вина сначала Тирзе, потом своей супруге и потом уже себе. Он попытался обменяться с супругой понимающим взглядом, но та застыла с глупой улыбкой и как будто не замечала его. Так что он сказал:

— Нельзя вышвыривать женщин из дома, Тирза, и уж тем более женщину, с которой родил двоих детей. Эта женщина — твоя мать, Тирза. Поэтому я впустил ее к нам, вместо того чтобы выставить. Мне это показалось достойной причиной. Она твоя мать. Она была твоей матерью. И она всегда ею будет.

Мать Тирзы сидела с таким видом, будто они обсуждали другую мать. Другую мать другого ребенка.

— С трудом, — вдруг медленно сказала она, поигрывая солнечными очками. — Двоих детей ты сделал с большим трудом, Йорген. О да, говорить ты умел, ты все говорил, говорил, говорил. Иногда мне казалось, будто у нас в постели разыгрывали эротический радиоспектакль. Но чтобы сделать детей, надо все-таки кое-что делать, а не только говорить, Йорген. И не кое-что, а то, что надо. Нужно засунуть свой инструмент в правильное отверстие.

Мысли Хофмейстера застряли на эротическом радиоспектакле. Он сам считал себя тихим и скромным человеком, но, видимо, другие люди воспринимали его иначе.

— Она нас бросила, — сказала Тирза и показала вилкой на женщину, которая не так давно демонстрировала Хофмейстеру свои ноги. За вилку зацепился кусочек рыбы и упал на скатерть. — Может, у нее были причины бросить тебя, папа, и, может, это были даже серьезные и веские причины, но у нее не было никаких, вообще никаких, ни малейших причин бросить меня! — Голос у нее сорвался.

Хофмейстер почувствовал приближение паники. Чудовищной паники.

— Не показывай вилкой, Тирза, — сказал ее отец. — Не нужно так делать. Можно пораниться. — И пригладил волосы, как будто это могло помочь, как будто это могло развернуть беседу в другом, более безопасном направлении. Например, про лето, которое раньше всегда было теплее. Про школу. В крайнем случае про Африку. Или про общественный транспорт в какой угодно стране.

Голос Тирзы становился все громче. Хофмейстер знал, чем это грозит. Скоро польются слезы. Против слез он не мог устоять. От собственной слабости его тошнило. Слабость его детей приводила его в бешенство.

Он быстро посмотрел на свою супругу, которая спокойно потягивала вино и делала вид, что все происходящее нисколько ее не касается. Ему нужно было спасать положение, и как можно скорее, потому что никто другой не станет этого делать. Никто другой и не сможет это сделать.

— Не нужно так говорить, — сказал Хофмейстер. — Она нас не бросила. Она занималась саморазвитием.

Супруга вздохнула и отложила нож и вилку.

— Можешь честно сказать ей все как есть, что я просто не выдержала тут с тобой, Йорген. Тирза знает об этом не хуже меня, и все соседи это знают. Не надо называть это саморазвитием. Эти твои вечные идиотские эвфемизмы. Никакого саморазвития не было. Я просто не выдержала. И никто бы не выдержал жизни с тобой. Ни один нормальный человек.

— Хорошо, — сказал Хофмейстер. — Саморазвитие. И давайте на этом закроем тему. Всех устроит такой компромисс? Иногда заняться саморазвитием — то же самое, что не выдержать. Не такая уж большая разница.

— Папа! — закричала Тирза. — Не глупи же! Зачем ты позволяешь так с собой обращаться?

— Я просто хочу спокойно поесть, — отозвался Хофмейстер. — Это все, чего я хочу, Тирза. Я спокойно приготовил эту еду. И теперь я хочу спокойно ее съесть. И я сделаю это. У меня получится. Три года у меня прекрасно получалось.

Его дочь размахнулась и левой рукой стукнула по столу. Вилка полетела на пол.

— А я не хочу сидеть за столом с этой женщиной! — закричала Тирза. — Я не желаю никогда больше видеть эту женщину. Никогда в жизни!

Она вскочила из-за стола.

— Ненавижу тебя! — выкрикнула она. — Лучше бы ты не возвращалась. Лучше бы ты никогда не возвращалась. Лучше бы ты умерла!

И после этих слов она умчалась наверх.

Хофмейстер тщательно вытер рот салфеткой, передвинул бутылку вина на пару сантиметров и спросил:

— Желаешь десерт?

Его супруга сидела уставившись в свой бокал и пыталась выловить оттуда крошечный кусочек пробки.

— Она всегда была такой, — спокойно сказала она.

— У меня остался вчерашний десерт, — сказал он. — Я готовил тирамису. Я всегда готовлю его по средам. Могу тебе предложить. Или ты хочешь фрукты?

— Она не умеет прощать.

— Я могу сделать фруктовый салат.

— Она не умеет прощать себя. Ты умеешь прощать себя, Йорген, ты вообще умеешь себя прощать? — Она снова надела очки как ободок для волос.

— Фруктовый салат? Приготовить тебе? Я быстро.

Супруга вздохнула.

— Хорошо, — сказала она, — давай поговорим о чем-нибудь другом. Если тебе так угодно. Как дела у нашего мойщика окон?

— У какого мойщика окон?

— У того, что приходил к нам раз в месяц мыть окна, пожилой мужчина. Как у него дела?

— А, ты про него… — вздохнул Хофмейстер. — Он умер.

Он так и остался сидеть, дергая себя за нижнюю губу.

— Ты научился готовить, — сказала супруга. — Это стоит отметить.

— Спасибо, — отозвался Хофмейстер, поднялся и пошел в комнату своей младшей дочери. Но на полпути одумался, остановился, вернулся в гостиную и снова сел за стол.

Его супруга все еще была там. Не как гость, а как свой человек, тот, кто живет в этом доме. Кем она, в сущности, и была. Официально она никогда не выписывалась из этой квартиры. Приглашения на выборы приходили на этот адрес, и Хофмейстер по привычке оставлял их на маленьком шкафчике в коридоре, пока выборы не заканчивались, и он с грустью констатировал, что его супруга и на этот раз не воспользовалась своим избирательным правом.

— У нее есть молодой человек?

— У Тирзы?

— У Тирзы, конечно. У кого же еще?

— Я иногда встречаю в ванной мальчиков.

— В ванной?

— В ванной, там они чаще всего оказываются.

— И что они там делают?

— Что делают люди в ванной? Принимают душ. Я так думаю. Ходят в туалет. Я не спрашиваю: «Что вы тут делаете?» Я не настолько негостеприимен. Это ее дом. Это и ее дом, Тирзы.

Супруга тяжело вздохнула и опустошила бокал:

— И что ты им говоришь?

— Тогда я спрашиваю у них, — сказал Хофмейстер, — хотя тебя, возможно, удивит этот вопрос, но я спрашиваю: «Нужно ли тебе чистое полотенце?» Вот что я у них спрашиваю. Но как знать, может, у тебя на этот счет будут другие идеи и вопросы получше, может, мне стоит спрашивать у них: «Не желаете ли бокал шампанского, мой юный друг? Вы хорошо перепихнулись? Надеюсь, вы использовали презерватив, но если нет, то тоже ничего страшного, лишние люди нам тут не помешают». Ты бы, конечно, поступила по-другому, я знаю, ты всегда завидовала, что у твоих дочерей такие кавалеры. Но я просто спрашиваю: «Нужно ли тебе чистое полотенце?» И больше ничего.

— Прекрати! — крикнула она.

Все стихло, а потом Хофмейстер сказал:

— Мы орем друг на друга.

— Да, — кивнула она. — Это глупо. Мы опять орем, хотя у нас нет ни малейшего повода.

Она направилась к дивану, достала из сумки сигареты, закурила и вернулась к столу.

— Очки тоже французские? — Хофмейстер показал на солнечные очки с нелепо огромными стеклами, которые все еще были у нее в волосах.

— Итальянские. Это туфли французские, а очки из Италии.

Его ужасно раздражал дым, но он ничего не сказал.

— Ты настроил ее против меня? — спросила она. — Или это случилось само собой?

— Это произошло само собой, — ответил он. — От меня не потребовалось никаких усилий.

2

— Йорген, я задала тебе вопрос. Иби звонила?

Хофмейстер вытирал руки о фартук. К ладоням прилипли рисовые зернышки.

— Иби, — повторил он, уставившись на мать своих детей в махровом халате. — Иби. Она звонила. Но я с ней не говорил. С ней говорила Тирза. Она скоро будет, она в дороге.

Супруга улыбалась, хоть ее улыбку и нельзя было назвать слишком довольной. Она провела по его щеке тыльной стороной ладони, убрала что-то у него с кончика носа. Он не разглядел, что это было. Кусочек креветки, перхоть, что-то зеленое, может быть васаби.

— Тебе нужно побриться, — сказала она. — Ты выглядишь как бродяга.

— Я побреюсь, только сначала закончу с этим. — Он показал на сырую рыбу.

Она хотела уйти, но Хофмейстер задержал ее, ухватив за халат.

— Оставь этот праздник Тирзе. Просто пусть это будет праздник только для нее. Пожалуйста, побудь в тени.

Она посмотрела на него с ухмылкой, как будто он шутил. Неожиданно вспомнил одну из своих дурацких старых шуток. Потом она ушла, а он снова занялся суши с остервенением, которое его больше не удивляло. Это были его жизнь и его рис. И ему нравилось, несмотря ни на что. Вот уже целых три года ему нравилось.

В тот вечер, в первый вечер после ее возвращения, шесть дней назад, Тирза так и не вышла больше из своей комнаты. Через некоторое время он во второй раз поднялся наверх и постучал в ее дверь, но она не отозвалась. Он постоял там минут пять, не зная, что делать. Он колебался, обдумывая разные возможности, и боялся. Так и стоял у нее под дверью.

Если дело касалось Тирзы, он всегда боялся, с самого ее рождения, еще до того, как она успевала заболеть. Страх, которого он никогда не испытывал со старшей дочерью, по крайней мере не до такой степени, страх, который охватил его в тот момент, когда он впервые взял ее на руки и с тех пор не отпускал: страх ее потерять.

— Тирза, — тихо позвал он, но когда она не ответила на его голос, он спустился и открыл вторую бутылку белого, тоже из Южной Африки. Ближе к одиннадцати вторая бутылка опустела, как и первая.

Они с супругой выпили ее молча. Говорить было особо не о чем. Ее возвращение было молчаливым, спокойным и трогательным. Именно потому, что оно оказалось таким обыденным. Только что его супруги тут не было, и вот она появилась.

Она повела носом:

— Ты опять туда что-то поставил?

— Куда?

— В духовку. Чем-то пахнет.

— Я ничего туда не ставил, тебе, как обычно, померещилось! — резко ответил он.

Хофмейстер подождал пару минут, посмотрел на часы и сказал:

— Уже поздно, я не знаю, где ты собралась ночевать, ты с кем-то договорилась, что-то забронировала? Остановишься у друзей?

— У друзей?

Она покачала головой. Опять с ехидной усмешкой, как раньше. Он заметил, что она отрастила волосы. Сразу он не обратил на это внимания. Было столько всего, на что он должен был обратить внимание. Ее туфли, ее чемодан, ее плащ, ее кольцо, ее солнечные очки, ее губы. Волосы стали длиннее, чем были, когда она сбежала, и, надо сказать, это было ей очень к лицу.

— У каких еще друзей?

Он не смог ей ответить. Он не знал, с кем из прошлого она еще дружит, а с кем разругалась.

— Нет, я ни с кем не договаривалась, — сказала она. — И ничего не бронировала.

Она произнесла это с такой гордостью, будто в одиночку победила злую судьбу. И всегда хотела это сделать. Как будто ей снова и снова приходилось напоминать злодейке судьбе о своем существовании. Чтобы та о ней вдруг не забыла.

Он отнес на кухню тарелки, приборы и две пустые бутылки, а когда снова вернулся в гостиную, сказал ей:

— Если ты хочешь, можешь остаться здесь на ночь.

Ему не пришлось долго думать над этим. У него не было выбора, напротив — отсутствие альтернативы.

— Как мило с твоей стороны, — сказала она. — Я, вообще-то, устала. Долго ехала.

У него еще оставалось полбокала вина. Он снова сел за стол.

— Ну вот, — сказал он.

Хофмейстер поиграл с двумя пробками, лежащими на столе, покатал их туда-сюда и сказал, когда одна из них упала на пол:

— Значит, этот вопрос мы решили.

Было слишком поздно искать для нее отель или место в пансионе, а кроме того, было бы невежливо и холодно, да, холодно. Отель для матери собственных детей — это противоречило всему, во что верил Хофмейстер. Он не хотел быть холодным, он хотел быть горячим. Обжигающим.

Любовь — это слово стало значить намного меньше, чем раньше, — почти все слова теперь стали значить меньше, чем раньше, — но у полувека жизни были свои последствия, а Хофмейстер жил на земле почти полвека. Некоторых людей пускаешь в дом, даешь им еду и постель. Чувство ответственности, глубокое, всепроникающее чувство ответственности — вот что оставила ему жизнь.

Он был настроен на жизнь с Тирзой. Настроен на большой пустой дом, по которому он мог бродить, не натыкаясь на множество других людей. Отсутствие жены оказалось не проклятием, а свободой — тревожной, ущербной свободой, но все-таки свободой. Он был вместе со своим ребенком. И все было так, как и должно быть, как будто так было правильно. Они были неразлучны, его ребенок и он. Иногда Тирза знала, что он сейчас скажет, еще до того, как он начинал говорить. А мальчики, которых он время от времени встречал в ванной, были не больше, чем просто прохожими.

К гостю придется привыкать. Пусть даже гостем была его собственная супруга. Он поставил бокал, поднял с пола пробку и пошел наверх. Он прошел мимо красного чемодана на колесиках, который все еще стоял в коридоре веселым ярким пятном. «Интересно, что там у нее», — подумал он. Прошел мимо голубого плаща, а потом мимо комнаты Тирзы. Он заметил, что она так и не включила свет. И только когда он дошел до своей спальни, то заметил, что супруга на почтительном расстоянии следует за ним.

Она села на кровать. Со своей стороны. С той стороны, где она спала раньше. И где сейчас лежали книги и газеты. Она собрала их и положила на пол. Пыль, скопившуюся под книгами и газетами, она тоже смахнула на пол. И двуспальная кровать снова стала настоящей двуспальной кроватью.

Она обхватила голову руками и тут же отпустила. Волосы у нее не просто отросли, они поменяли цвет. Такого цвета они были когда-то давно. Очень давно. Она положила солнечные очки на тумбочку.

Хофмейстер снял галстук и повесил на спинку стула.

— Этот матрас, — сказала она. — Он тот же самый?

Она надавила на матрас обеими руками, оценила его упругость и посмотрела на галстук — один из подарков, которые Хофмейстер получил от своего работодателя после того, как два десятка лет хранил ему верность. Очень приличный галстук. Стильный. Секретарша начальника лично выбрала его в центральном универмаге «Бейенкорф». Оказалось, что хранить верность предприятию намного проще, чем частным лицам.

— Насколько я помню, это все тот же матрас.

— Он плохой, — сказала она. — Он тогда уже был старый. Нельзя же всю жизнь спать на одном и том же матрасе.

Он оценил всю эту сцену: как она сидит на кровати и критикует его матрас. Как будто она была дома, как будто никуда не исчезала. Вполне можно было от души посмеяться.

— Ты собралась спать здесь? — спросил он и посмотрел на свои книги и газеты, которые лежали тут все эти месяцы, нет, даже годы вместо женщины. В его жизни плоть заменили слова.

— Но ты же меня пригласил.

— Но не здесь же? — Он показал на кровать, на зеркало, на тумбочки.

— А где же еще? В старой комнате Иби?

— Но разве это не странно?

— Странно? А что тут такого странного? Здесь разве кто-нибудь спит? — спросила она. — Я что, заняла чье-то место? Посягнула на часть кровати, которая мне не предназначена?

— Да не то чтобы… — сказал Хофмейстер, помешкав пару секунд. — Нет, никто тут не спит. То есть я тут сплю. И мои газеты.

— Ну вот.

Он снял рубашку, а она, сидя на кровати, рассматривала свои босые ноги.

— Но все равно это странно, — сказал он скорее сам себе, чем ей. — Все в тебе странно.

Она развернулась, чтобы видеть его, как он стоит у окна с рубашкой в руках, и сказала:

— Ты такой белый. Еще белее, чем раньше. Как будто с годам и становишься все бледнее и бледнее. Ты что, совсем не бываешь на солнце? Женщины не любят белое тело.

Он старательно развесил рубашку на спинке стула, сел и стал снимать ботинки и носки. Носки сунул в ботинки. Их ему тоже подарил его начальник, издатель, спустя два десятка лет верной службы. Два десятка, а сейчас их прошло почти три. В издательстве любили полезные, практичные подарки. Что-то, что можно надеть. И, соответственно, снять. Он сказал:

— С тех пор, как ты ушла, на меня больше никто не жаловался. Ни на меня, ни на мое белое тело. Ни на недостаток солнца. Ни на что. Все жалобы исчезли. Разве что жилец время от времени что-то придумывает.

И когда он уже не ждал, что она ответит, когда он на секунду забыл, что она здесь, она сказала шепотом:

— Такое белое, что прямо жутко. Твое тело.

Ее голос тоже не изменился. Что-то в нем еще тогда, давно, было ему поперек горла. С того момента, как все необыкновенное, особенное в ней прекратило быть необыкновенным и особенным и стало только источником раздражения.

На ней было яркое платье. Летнее платье. Раньше она почти всегда носила черное. Джинсы, очень часто джинсы. Пока ему однажды вечером не пришлось сказать ей: «Ты же не подросток. Может, стоит потихоньку перейти на другую форму одежды?»

— Как будто ты болен, — сказала она. — Как будто ты умираешь. Ты не умираешь? В этом все дело? Йорген, ты что, скоро умрешь?

Он пошел в ванную, включил свет, и она опять пошла за ним. Босиком. Ее туфли остались стоять внизу у дивана. Она посмотрела на него в зеркале в ванной. Она все-таки изменилась. Теперь там, где раньше не было морщин, были морщины. Ее лицо то ли пополнело, то ли похудело. Сейчас, при ярком свете в ванной он это увидел. В этих крошечных изменениях скрывались три года. Нет на свете ничего более пугающего и потому ненавистного, чем вид стареющей женщины. Она олицетворяла распад, она пришла, чтобы отомстить ему за все удовольствия.

Хофмейстер покашлял и переставил с места на место баночку с кремом.

— Моя косметичка внизу в чемодане, — сказала она. — Не хочется за ней идти. У меня нет сил. Я так устала. У тебя найдется для меня зубная щетка?

На раковине лежало две щетки. Она посмотрела на них. — Зеленая — это Тирзы, — сказал Хофмейстер.

Она взяла синюю щетку, выдавила на нее пасту и начала чистить зубы, рассматривая себе в зеркале.

Хофмейстер с отвращением смотрел, как его щетка исчезла у нее во рту. И как она теперь двигалась там туда-сюда. Его это раздражало, ему было отвратительно, мысль о том, что его щетка сейчас у нее во рту, была просто невыносимой. Ему захотелось закричать: «Прекрати сейчас же, грязная свинья, немедленно прекрати!» — и вырвать щетку у нее изо рта, но он сказал:

— Я спущусь и принесу тебе новую. Она, вероятно, будет свежее.

— Не утруждайся, — ответила она с полным ртом пены. — И так нормально.

— Что ты сказала?

— Не утруждайся, — повторила она. — Вот что я сказала. Мне и так вполне свежо.

Он дождался, пока она закончит чистить зубы. Она не торопилась. Потом он тщательно промыл щетку. Она все это время стояла возле раковины и смотрела на него в задумчивости, однако не без удовольствия. Как будто она стояла тут и вчера, и на прошлой неделе, и месяц назад. Он продолжал мыть щетку. Он тер ее так яростно, будто она могла его чем-то заразить. Мыслью. Верой. Болезнью.

Сейчас Хофмейстер рассмотрел, что ноги у нее стали толще. Немного отекшие, не такие эстетичные, как раньше, не такие неприкосновенные. Но и он тоже изменился. Выдержал две операции на челюсти. Это было заметно, он понял это, она наверняка это заметила, но промолчала, как и почти обо всем. И так же, как она, он не стал задавать вопросов. Да и зачем?

Тут он подумал о Тирзе. Она будет здесь еще пару недель. Всего лишь пару недель, не больше. А потом отправится в путешествие, почти в кругосветку, с парнем, которого он еще не видел, но должен был познакомиться с ним у нее на празднике, на ее большой вечеринке. Он однажды спросил у нее:

— Это один из тех ребят, которых я по утрам заставал у нас в ванной?

Но она только посмотрела на него с улыбкой и ответила:

— Да нет, пап, те все были одноразовые, на одну ночь.

Он тогда глупо улыбнулся и пробурчал:

— Угу.

Он никогда не смог бы связать воедино мир своей дочери и мир одноразовых парней. И то, как мимоходом она об этом сообщила, выбило его из колеи. Не то чтобы он был шокирован, от силы чуточку обеспокоен. Не более того.

— Я предложил тем мальчикам чистое полотенце, — сказал он, но скрыть волнение у него не получилось, и Тирза, похоже, это заметила, потому что сказала:

— Пап, только не переживай, пожалуйста. Я знаю, что делаю, я же не глупая.

— Нет, нет, — сказал тогда он, — конечно.

И развернулся, чтобы заняться своими делами, хоть и напрочь позабыл в тот момент, что это были за дела.

Он начал чистить зубы, стоя рядом с супругой, и вспомнил тот их разговор с Тирзой, и тех парней, которые тоже были здесь, часто в полумраке, потому что боялись зажечь свет. Как будто знали, что они нелегально проникли в ванную Йоргена Хофмейстера.

— Тебе не нужно бояться, — сказала она и чуть развернулась, чтобы ему было лучше ее видно.

Он вытащил изо рта щетку. О чем это она? Потом снова повернулся к раковине, выплюнул пену и прополоскал рот. Наступит август, и Тирза исчезнет. Он останется один, разве что время от времени ему будет досаждать жилец, обнаруживший очередной дефект квартиры. В его жизни начнется новый этап, этап без Тирзы.

— Тебе не нужно бояться, — снова сказала она.

Он взял полотенце и вытер рот, больно задев губу. Наверное, прикусил.

— Чего именно?

— Что я буду спать рядом с тобой.

Он свернул полотенце. Белое. Оно не очень хорошо отстиралось. На нем остались пятнышки крови.

— Почему я должен бояться? И чего именно?

— Меня.

— Тебя?

Он рассмеялся.

— Где мыло? — спросила она. — Я хочу вымыть руки.

— У нас только жидкое. Тирза пользуется только жидким мылом, если вообще пользуется. Говорит, что мыло вредно для кожи и гораздо лучше мыться просто водой. Только непременно теплой водой. — Он открыл шкафчик и протянул ей флакон.

Она сняла кольцо. Хофмейстер посмотрел на него и спросил себя: куда она дела обручальное кольцо? Она стала мыть руки.

— Когда я лягу рядом с тобой, — сказала она, подставив руки под кран, — не нужно чувствовать себя неловко.

Он посмотрел в зеркало на свою грудь, плечи и руки. И правда, белое тело. Как будто сырое. Еще хуже, чем раньше. Сухая кожа к тому же. Он даже купил тот специальный крем от шелушения. Мужчины в возрасте, как подметил Хофмейстер еще у себя на работе, часто думали, что они все еще привлекательны для молодых женщин, но единственное, что могло в них привлекать, были их должность, власть и деньги. Между ними и молодыми красотками могло случиться только трагическое недоразумение, которое он часто мог наблюдать. Гормональное недоразумение.

— Я хотела сказать, — продолжила она, — чтобы ты ничего себе не придумывал. То есть прости, что сложилась такая неловкая ситуация, но это ничего не значит.

Хофмейстер тоже принялся мыть руки.

— Что именно «ничего не значит»?

— То, что я здесь. Мое присутствие.

— Мне и в голову никогда не приходило, что это может что-то означать, — сказал он. — Ты здесь, и тебе нужна кровать. Всем людям нужно спать. Это знает любой ребенок. Я не придал этому никакого особого значения, я принял все как есть. Я всегда принимаю все как есть.

— Да-да, я все это знаю, людям нужно спать, всем нужна кровать, но я сейчас говорила о том, что ты не вызываешь у меня сексуального влечения. Что тебе не стоит этого опасаться. Тебе не придется делать ничего такого, чего ты не хочешь. Господи, почему ты заставляешь меня все это тебе объяснять? Ну помоги же мне хоть немножко!

Хофмейстер мыл руки с особой тщательностью. Как будто он весь день возился в земле. Он думал о том, чтобы не забыть завтра утром достать из шкафчика под раковиной на кухне новую зубную щетку и положить ее в ванной. У каждого должна быть своя зубная щетка. Счастье должно начинаться с правильного распределения собственности.

— В принципе, я стараюсь почти никогда не делать ничего такого, чего мне не хочется. Но дело часто не в том, чего нам хочется. Скажем так, в жизни мы часто делаем не то, что нам хочется, а то, что мы должны делать.

Он почесал правую руку. Его укусило какое-то насекомое. Наверное, вчера, когда он без рубашки гулял по саду и любовался своей яблоней, помидорами и тыквой. Тыквы — они как сорняки. Если все делать правильно, они разрастутся с огромной скоростью. Вчера была прекрасная ночь, первая теплая летняя ночь. Без духоты, что самое приятное. Обещание тепла.

— Я говорю не о работе, — сказала она. — Не о домашних обязанностях или заботе о престарелых родителях. Я говорю о сексе. А это не то, что мы должны делать, а то, чего мы хотим. Я же сказала: тебе не придется делать ничего такого, чего ты не хочешь, чтобы ты не подумал, что я на что-то надеюсь или решила, будто между нами что-то такое еще возможно. Потому что я на это не надеюсь и не хочу ничего такого. Не хочу. Я этого больше не хочу. Я просто хотела узнать, как у тебя дела. У тебя и у Тирзы.

— Я тебя не понимаю. Я вообще ничего уже не понимаю. Ты несешь какую-то ерунду. Уже поздно. Давай ложиться спать.

— Я имею в виду, что у нас не должно быть секса, мы даже не будем начинать ничего такого. — Она говорила так, будто ей приходилось объяснять что-то ребенку, причем труднообучаемому ребенку.

— Приятно слышать, — сказал он и вытер руки. — Это могло бы привести к ненужным осложнениям.

— Кого?

— Этот дом. Тут все налажено. Все устроено. У нас есть домработница. Новенькая. Она из Ганы. Тут есть папа. Он не из Ганы. И есть ребенок. Тут есть деньги, есть еда, есть любовь, да-да, ты удивишься, но тут есть любовь. И в эти последние недели, пока Тирза еще живет дома, мне бы не хотелось никаких осложнений, никаких сложностей, никакой напряженной обстановки, которая накалялась бы и накалялась до тех пор, пока бы не стала совершенно невыносимой. С момента твоего ухода оценки Тирзы резко улучшились. Я не хочу говорить, что тут есть связь, но вот так вышло. Думаешь, это случайность?

Он аккуратно положил синюю щетку рядом с зеленой, как делал это каждый день.

— Я вам не помешаю, — заверила его супруга. — От меня не будет никаких осложнений.

Он обеими руками оперся о раковину. В ванной было совсем не жарко, но он почувствовал пот под мышками.

— Зачем ты приехала? — спросил он, отводя от нее взгляд. — Чего ты хочешь? Что нам с тобой еще обсуждать?

— Я только что тебе сказала. Я ничего не хочу. Хотела посмотреть, как вы тут живете. Вот и все, чего я хотела. А обсуждать я совершенно ничего не желаю.

Она ущипнула себя за мочку уха, левого уха. Он уставился на стиральную машину. Сначала она стояла на кухне, но всем там мешала, и ее переставили в ванную. Это была одна из последних вещей, которую купила его супруга, прежде чем уйти.

— Тебе мешает, что я тут? — спросила она. — Я тебе мешаю? Мне уйти?

Он потер руки, чтобы понять, насколько сухая и грубая у него кожа, и задумался, можно ли понять возраст человека по его рукам. Он где-то об этом читал. Борьба со старением в наши дни переместилась с лица на руки.

— Я не знаю, — сказал он, — мешаешь ли ты. Если тебе нужен честный ответ, то я не знаю. Может, было бы лучше, если бы ты не возвращалась, но ты здесь. Это хорошо. И ты хочешь остаться на ночь. Это тоже хорошо.

Она все еще сжимала пальцами мочку уха.

— Ах, Йорген, — сказала она. — Мой Йорген. — И отпустила ухо. — Знаешь что? Меня ведь никогда к тебе не тянуло. Никогда. Даже в самом начале. Ты знаешь, что это такое — сила притяжения? В смысле, тебе о чем-то говорят эти слова? Если не только в теории?

Он провел руками по лицу, почувствовал щетину и наклонился чуть ближе к зеркалу, не очень сильно, на пару сантиметров.

— Сила притяжения? Что еще за сила притяжения? О чем ты вообще?

— Зверь, — сказала она. — Вот что такое притяжение. Животная сила, о которой не нужно размышлять, потому что она просто есть. Потому что она просто существует. И это не то, что можно списать со счетов разумными аргументами. Не то, что можно стереть и замазать. Это сильнее тебя. Вот что такое сила притяжения. Это то, что иногда охватывает людей, когда они видят другого человека. Она может умереть, чаще всего потом она умирает, и когда ты снова встречаешь этого человека, то уже не воспринимаешь его как существо определенного пола. Подходящего тебе пола.

Он изучал себя в зеркале, а потом посмотрел на нее, на ее отражение.

— Я тоже не чувствую к тебе никакого притяжения, — сказал тихо, потому что вдруг испугался разбудить Тирзу. Он продолжал рассматривать себя и говорить шепотом: — Если ты хочешь об этом узнать, если ты об этом. Ты меня не возбуждаешь. И никогда не возбуждала. Может, ты так действуешь на других мужчин. Но не на меня. Ты всегда казалась мне презентабельной. В том смысле, что я мог появиться с тобой где угодно, не стесняясь. Практически где угодно, за редкими исключениями, но не будем о них. Поэтому я и выбрал тебя. Потому что к моей карьере и к моему дому должна была прилагаться и женщина. И я подумал, что это ты. Ты — та самая женщина, которая дополнит мою карьеру.

Он еще больше приблизил лицо к зеркалу. Да, кожа уже не была такой гладкой, как раньше, такой упругой. Что-то провисло. Образовался второй подбородок. «Раньше» — в этом слове пряталась не только его собственная история, а с ней и история его супруги, их дочери Иби, и, конечно, нельзя забывать и о Тирзе. В этом слове спряталась вся жизнь.

— Но, Йорген, — сказала она, — неужели ты думаешь, что я никогда об этом не знала? Думаешь, я никогда этого не замечала? И никогда не чувствовала? Думаешь, я никогда не видела, как ты на меня смотрел, если и смотрел? Не видела твое отвращение? И панику.

Он не ответил. Он уже не был сконцентрирован на своем отражении, его взгляд теперь скользил по ванной комнате, по мрамору, ванне, по теплому полотенцесушителю, который обеспечивал их зимними утрами теплыми полотенцами. Все аккуратно, все чисто. Все, как должно быть.

— Но ты, — продолжила она, — ты ничего не видел. Ничего. Все эти годы ты был слеп. Я не хотела тебя так же, как и ты не хотел меня. Но ты этого не видел. Я считала тебя старым. Но ты этого не чувствовал. Ты был слишком занят. Уж не знаю чем, но ты всегда был занят.

— Старым?

— Слишком старым.

— Слишком старым? О чем ты? Когда кто-то становится слишком старым?

— Старым, Йорген. Просто старым. Слишком старым для меня. Мои подруги спрашивали: «Зачем тебе этот старый пень?» Ты был таким медлительным не только в постели, но и вообще. Жутко медлительным, до крайности, как будто это делало тебя особенным, так ты себя вел. А если ты и не был слишком медлительным, те несколько раз, что ты не был медлительным… то ты был… тогда ты был… Да ладно, бог с ним. И знаешь, почему я осталась с тобой? Потому что все мужчины, которые мне нравились, интересовали меня, заводили, в которых я влюблялась иногда на несколько недель или пару месяцев, так вот, в них во всех было что-то ужасное. Они бы плохо заботились о моих детях, если вообще хотели детей, но и это не было самой большой проблемой. Проблема была в том, что они никогда не смогли бы заботиться о них так же, как ты, я так думала.

Он оторвал кусок туалетной бумаги, высморкался и вы бросил бумажку в унитаз. Посмотрел, как она держится на воде, и нажал на слив. Звук спускаемой воды принес облегчение и как будто сломал напряжение, которое еще секунду назад казалось невыносимым.

— У нас ведь не такая большая разница в возрасте? — сказал он, уставившись в унитаз. — Слишком старый. О чем ты? На сколько я тебя старше? Ты поэтому вернулась? Потому что забыла мне что-то сказать тогда?

Он ухмыльнулся. Эта мысль была абсурдной, слишком абсурдной, как некоторые жалобы его жильца. Точно такой же абсурдной, как и невозможность уволить человека с работы, потому что он слишком стар.

— Разница у нас достаточно большая. И она становится все больше. Разница в возрасте между нами становится все больше. Ты не замечаешь? И дело вовсе не в том, сколько лет нас разделяет. Это ментальный возраст. Он не имеет никакого отношения к годам, к дате рождения в паспорте. Ты просто старый. И ты такой уже очень давно. Ты перестал быть интересным. Волнующим. Если ты таким вообще был. Эти слова хоть что-то тебе говорят?

Он как будто вырвался из гипноза, в который его погрузил водоворот в унитазе, и повернулся к своей супруге.

— Ты права, — сказал он, — между нами не было страсти. Но страсть — не самое главное, огромное, прекрасное и единственное. Я, к примеру, находил твой запах весьма отталкивающим. Но я никогда и ничего об этом не сказал, потому что запах — не главное. Потому что если все дело в запахе, когда у вас двое детей, то тут что-то не так. Разве нет? Разве нужно жаловаться на запах?

— Что еще за запах? — спросила она и сделала шаг вперед. — О каком таком запахе ты вообще?..

Указательным пальцем он легонько коснулся ее ключицы. Просто беспечный жест.

— Ты сама знаешь. Ты прекрасно знаешь. Твой запах. Как ты пахнешь. Всегда, двадцать четыре часа в сутки.

Он отошел от нее к стиральной машине, прислонился к ней, небрежно сложил на груди руки и замолчал с задумчивым видом. Это была поза. Он вовсе не был таким спокойным, каким хотел бы казаться. Он был напряжен. Любой отказ, все, в чем он замечал отказ, жутко его пугало. Он заметил, что и самой жизни он пришелся не по нраву. Так что и жизнь ужасно его пугала.

— О чем ты говоришь? Запах! Решил, что тебе позволительно такое мне заявлять? Потому что ты тут справился пару лет без меня? Решил, что вдруг стал кем-то? Лучше меня? Сильнее?

Эта сушилка для полотенец была подарком. Он заказал ее в то же время, когда они ходили на курсы «Готовим дома суши и сашими». Так посоветовал их семейный психолог. Проводить больше времени вместе. Найти общие занятия. Делать друг другу подарки. Стать друг для друга особенными.

— Может, ты и моложе меня, — сказал он. — Так и есть. Может, ты всегда считала меня старым и медлительным до абсурда, что, впрочем, является достаточно субъективным наблюдением…

— Ты просто старый тяжеловоз.

— Позволь мне договорить. Ты имеешь право так думать и заявлять об этом, но твой запах был просто невыносимым.

Он начал массировать правую руку, как делал всегда, если весь день ему приходилось писать мейлы и отвечать на письма.

— Можешь описать этот запах подробнее в таком случае? — спросила она. — Будь поточнее. Ты имеешь в виду вонь? То есть, по-твоему, я воняю? Хочешь сказать, что я воняю?

Она встала прямо перед ним. Отступить он не мог, потому что за ним была стиральная машина. Он мог разглядеть поры у нее на носу и черный карандаш, которым она подвела брови. Может, она была права, ему было противно с ней. Но физическое отвращение не могло быть поводом для развода, отвращение было высшей точкой близости. Конечной точкой близости. Тем, куда все неминуемо должно было прийти. Доверительность этого отвращения, его неизменность, меланхолия, которую оно пробуждало. Желание того, что другой человек позволит тебе испытать отвращение от него еще хоть раз. И от себя тоже.

— Почему непременно воняешь. Воняет канализация. Мой квартирант жалуется на вонь. Не каждый неприятный запах заслуживает зваться вонью. Не надо обобщать.

— То есть, по-твоему, я воняю? Это ты хочешь сказать?

— Нет-нет, — сказал он. — Ты меня не слушаешь, совсем как раньше. Неприятный запах — это не непременно вонь, неприятный запах — это просто неприятный запах, и я наверняка не первый, кто обратил на него внимание, не притворяйся. Не будь такой наивной.

— И откуда именно у меня пахло? Из какого места, позволь тебя спросить.

Он посмотрел на нее, прямо ей в лицо, несколько секунд, но этого было достаточно. У нее в голове происходили странные вещи, у нее в голове случались короткие замыкания. Время от времени там била молния. Он совсем позабыл об этом, вытеснил это из памяти.

— Зачем тебе это знать? Разве я не сказал, что это не имеет значения? Я хотел бы закончить этот разговор.

Она схватила его за руку, как раз за ту, которая чесалась, потому что его кто-то ужалил.

— Я хочу знать, — сказала она. — Я имею право это знать!

Слово «право» прозвучало жестко и требовательно. Как будто она на самом деле имела право что-то с него требовать. Свою часть прибыли.

— Изо рта, — сказал он. — Особенно если ты пила вино. Но поскольку ты выпивала каждый день, разницы особой не было. И тогда запах становился настолько сильным, что казалось, пахнет от твоих ног, от волос, от всего твоего тела. Это было невыносимо. И отвратительно. Так что, если я смотрел на тебя как-то не так, дело было в запахе.

Она тихонько сжала его руку, почти с нежностью, и спросила:

— А сейчас ты его чувствуешь? Этот запах? От меня пахнет? Он снова тут?

Он покачал головой растерянно и раздраженно. Он чувствовал себя загнанным в угол из-за ее присутствия, ее вопросов, ее близости. Всего пару часов назад он начал готовить ужин и был совершенно счастлив, но не осознавал этого. Осознание счастья всегда запаздывает. Ах, как же я был счастлив, как же глупо, что я тогда этого не понял.

— Я простужен, — сказал он. — А ты только что почистила зубы. Я чувствую собственную зубную пасту. Тоже не самый приятный аромат.

— Да ладно тебе, — сказала она. — Понюхай как следует.

Она приблизилась к его лицу и выдохнула. Он почувствовал на лице тепло от ее дыхания. Она выдохнула еще раз. Она сейчас была так близко. Он мог разглядеть что угодно. Но он уже не смотрел.

Хофмейстер левой рукой схватил ее за горло. И сжал его. Она снова выдохнула. Он сжал ее шею и отвернул от нее лицо. Сжал еще сильнее.

— Продолжай, — прошептала она. — Так и продолжай. Может, мне снова вызвать полицию? Помнишь, как раньше, да, Йорген? Мне опять им позвонить?

Он резко оттолкнул ее от себя. Она влетела в стену рядом с ванной, но мгновенно собралась, отдернула шторку и несколько раз плюнула в ванну.

— Теперь я понял, — медленно произнес Хофмейстер, сжимая и разжимая руку, которой он только что ее душил. Как будто он был на приеме у физиотерапевта и старательно выполнял упражнения, которые ему назначили.

— Что ты понял?

— Теперь я понял, зачем ты явилась. Потому, что не могла смириться. Ты не могла смириться с тем, что я счастлив. Тебе было просто невыносимо, что я построил тут отличную жизнь с Тирзой. Что я справился без тебя. Для тебя счастье всегда было невыносимым. Если у тебя нет повода поныть и порыдать, то тебе кажется, что ты не живешь. Если ты не можешь спрятать лицо за вуалью из слез, тебе кажется, что ты упускаешь что-то самое главное в жизни. Без трагедии тебе нет никакой жизни. Никакой. Это не…

— Ты это называешь жизнью? — Она показала на него пальцем. Показала на стиральную машинку и на сушилку для полотенец.

Он не ответил. Открыл аптечку и стал искать крем от укусов насекомых. С прошлого лета у них еще оставалось чуть-чуть. Прошлым летом комаров было полно. Тирзе они тоже досаждали. Он купил для нее сетку-балдахин, чтобы повесить над кроватью, но они все равно таинственным образом пролезали под сетку и кусались, эти комары.

В аптечке ничего не нашлось. Йод, пластыри, аспирин. Ничего от комаров. Ему ничего не осталось, как просто вдавить в шишку от укуса ноготь большого пальца.

— Йорген, — сказала его супруга.

— Да, — отозвался он, все сильнее придавливая ногтем комариный укус.

— А кто тебя вообще привлекает? Понятное дело, что не я. Это я знаю. Всегда знала. Хорошо, что ты еще раз так подробно мне про это рассказал. Всегда лучше выговориться. А не носить все в сердце. Но мне интересно, кто же тебе тогда нравится. Кто-то же должен тебе нравиться. Я тут задумалась, а может, ты по мужской части? Я никогда тебя не спрашивала, потому что боялась, что для тебя это будет слишком болезненно, что от тебя совсем ничего не останется, еще меньше, чем сейчас. Я боялась сорвать с тебя маску, разоблачить тебя, ты ведь тогда будешь совсем беспомощным, ты превратишься в пыль. Но сейчас ведь мы с тобой друзья, просто друзья, не более того, и, как знать, может, мы станем лучшими друзьями, так вот, я подумала: я же теперь могу спросить, может, тебя тянет к мужчинам? К мальчикам? К молоденьким мальчикам? К таким блондинчикам в узеньких джинсах. Или ты любишь темненьких, индусиков?

Она опять пошла к нему. Он не пошевелился. Левая рука автоматически двигалась, придавливая комариный укус. Хотя это нисколько не помогало. Может, стало чесаться меньше самую малость.

Она остановилась в двух шагах от него.

— Поэтому ты сейчас счастлив? — спросила она. — Потому что наконец-то можешь быть самим собой? И никто тебе не мешает. Разумеется, ты все еще держишь это в тайне, а как же иначе, но все равно тебе никто не мешает. Они приходят к тебе поздно, когда Тирза уже спит или когда она остается у подружек на выходные? Ты принимаешь их по одному или нескольких сразу? В кожаной одежде, да? С усиками? И с зачесанными назад волосами, с такими жирно смазанными гелем, да?

В какое-то мгновение он заметил у нее на лице ту же эмоцию, как пять часов назад, когда она стояла в коридоре с чемоданом на колесиках. Раньше он никогда не замечал в ней ничего такого. Через ее высокомерие, сквозь ее нескрываемый сарказм время от времени у нее на лице пробивалось что-то похожее на сомнение. Взгляд, движение в уголке губ. То, как она смотрела мимо него. Нотки в ее голосе. Это сомнение было чем-то совершенно новым и делало ее неожиданно хрупкой. И его тоже. Там, где ломалась она, ломался он.

— Уходи, — спокойно сказал он. — Ты ненормальная.

— Ненормальная? Ты мне уже это говорил. Я ненормальная? Сумасшедшая? Потому что я догадалась? Потому что я больше не собираюсь играть в эту твою идиотскую игру? Я молчала все эти годы просто, чтобы тебе было комфортно, чтобы ты продолжал верить в собственный обман и в то, что все вокруг, и я в том числе, тоже в него верят. Да я была сумасшедшей, что оставила в покое тебя и твой самообман, что не сказала тебе: «Йорген, ведь для всех будет лучше, если ты признаешься, просто признайся себе, мы ведь живем не в девятнадцатом веке. Есть вещи и похуже». Но стоило мне аккуратно поинтересоваться, как обстоят дела, так я тут же оказалась ненормальной. Я просто спросила из чистого интереса, по дружбе, кто тебя привлекает, и оказывается, я потеряла разум?

— Ты ненормальная, — повторил он. — Ты еще хуже, чем раньше. Почему нужно непременно обо всем говорить и раскладывать все по полочкам? Почему нельзя просто оставить что-то в покое, почему у тебя нет ни малейшего уважения к тишине? Почему тебя это так пугает, почему для тебя это так невыносимо?

Она сняла через голову платье и бросила на пол, как человек, который спешит скорее раздеться. Не от страсти, а по привычке. Потому что хочет скорее заснуть. Сейчас же. Как можно скорее. Как бывает, когда не поспишь ночь в самолете, который к тому же задержали. Лифчика на ней не было. Он отвел глаза.

— Йорген, — тихо сказала она, — так ты этого боишься? Это тебя от меня отталкивает? Ты об этой вони? Женщины для тебя воняют? И ты чуешь эту вонь на расстоянии, потому что чем сильнее чего-то боишься, тем лучше чувствуешь запах опасности, это же закон животного мира, не так ли? Поэтому тебе противно? Можешь сказать мне честно, ты меня не обидишь. Я хочу это знать. Мне не будет больно. Правда не может причинить мне боли. А вот от тишины мне больно. От вранья. От этих тайных игр.

— Уйди, — взмолился он, наклонив голову. — Уходи отсюда, пожалуйста. Иди ночевать в гостиницу. Прямо сейчас. Я дам тебе денег.

— На что?

— На гостиницу.

Она взяла свои груди обеими руками и слегка приподняла. Загар на ней был совершенно ровный, привычку загорать топлес она так и не бросила.

— Видишь их? — спросила она. — Не боишься на них посмотреть? Да-да, эта грудь выкормила двоих твоих детей. И не обвисла, не сморщилась, как у других женщин. Нет ничего ужаснее для кожи, чем растягиваться и сжиматься, растягиваться и сжиматься, но моя грудь не сжалась. Она осталась такой, как была. Ты вообще хоть когда-нибудь смотрел как следует на мою грудь? Ты по ней скучал? Или, может, она тоже вызывала у тебя отвращение? Но ведь и по этому тоже можно скучать? Но слава богу, на свете есть что-то большее, чем отвращение. Это твое желание соответствовать всем социальным условностям.

Он игнорировал ее грудь. Он смотрел ей в глаза, а когда больше не мог, стал смотреть мимо нее.

— Мне жаль, — сказал он наконец. Потому что не знал, что еще сказать. Потому что она стояла перед ним, настоящая, но в то же время нереальная, но прежде всего — голая.

Голая супруга. В возрасте.

Он потрогал свою голову, провел руками по волосам, почувствовал череп, который тоже вдруг начал чесаться.

— Чего тебе жаль?

Он замешкался, не зная, о чем же он сожалеет, но он точно знал, что ему жаль.

— Что я им не был, — сказал он наконец.

— Кем ты не был?

— Мужчиной, которого ты хотела.

— Нет, ты им не был.

Она отпустила грудь.

— Но я тоже не была, — добавила она, — той, которую ты бы хотел.

— Нет. — Он снова почувствовал ранку на губе. — Можем и так это назвать. Если в этом есть необходимость. Тогда мы квиты.

Ему показалось, что ранка кровит.

— Квиты, да. Можно и так посмотреть. Квиты. И все равно в моей жизни были настоящие красавчики. Так что тебе не нужно чувствовать себя виноватым или обязанным. — Она сказала это одновременно мечтательно и по-деловому. Раз уж она пришла, то решила озвучить все факты. Ему выдали счет. Прибыль и убытки.

— Красавчики?

— Красавчики. Один даже с дредами.

— Вот как? Ты так их называешь? Так они называются?

Слово казалось ему более подходящим для лексикона дочерей. Красавчики. И если бы он сейчас мог засмеяться, он бы засмеялся. Громко и от души. Долго хохотал бы и хлопал бы себя по коленкам. Мать и дочь — охотницы на красавчиков.

— Мужчина, которого я хочу, он красавец, да. Мои подруги всегда говорили: «Да, он не красавец, но он будет отлично заботиться о детях». Они говорили: «Он такой пришибленный, но зато он будет тебе готовить и бегать за покупками, помни об этом». Мои подруги говорили: «Он старый, но зато, когда он умрет, у тебя будет еще куча времени пожить для себя». Посмотри на меня и скажи, что меня ждет? Я тут ходила к гадалке, и она сказала: «В этом году многое изменится. Все изменится». Вот что она мне сказала: «Подожди немного. Все изменится». Посмотри на меня, Йорген. Что должно измениться?

— У нас с тобой двое общих детей, — сказал он.

— Да, и что?.. Я теперь должна этим гордиться и искать в этом спасение? Что такое женщина без детей? Шлюха. Даже хуже. У шлюх бывают дети. И я уже сказала тебе, для рождения детей ты подходил идеально. Я бы не смогла найти никого лучше тебя, Йорген. Никого, кто бы этого захотел, во всяком случае. Но эти дети меня не спасли. Отчаянное желание в глазах мужчины трогало меня больше, чем умоляющие взгляды моих дочерей. Другие матери наивно полагают, что это любовь, но это всего на всего голод, Йорген, обычный голод, они просто хотят жрать. А этот плач, иногда ночи напролет, ты даже затыкал уши поначалу, но потом тебя совершенно не раздражали эти вопли, тебе даже нравилось, тебе надо было к ним мчаться и что-то делать, но я не так представляла себе мою жизнь, мне хотелось большего, чем вечно слушать крики моих голодных девочек.

Он делал все возможное, чтобы только не смотреть на нее. Снова потер голову. Он мог бы покрасить волосы, раз седина так его старит. Он думал, в этом что-то есть, в этих белых прядях. Что его это выделяло. Он думал, что цвет волос придает ему авторитет. Но может, он ошибался.

— Я не знаю, чего ты от меня хочешь, — тихо сказал он. — Я этого не знаю и не хочу знать. Но я не гей. И никогда им не был.

Тут он вспомнил, что видел это во сне, что это все ему однажды снилось, как он стоит с ней рядом в ванной, и она голая. Она часто ходила голышом. Летом она устраивала детские праздники и могла появиться на них полуголой, а то и вовсе без одежды, так что другие родители жаловались на нее, и Хофмейстеру приходилось извиняться и обещать им, что его супруга даже в тропическую жару больше не будет играть с детьми в голом виде в индейцев под яблоней. И в полуголом виде тоже не будет, добавлял он. Потому что знал свою супругу. Но только в том сне все было иначе. И там никто не говорил про геев.

— Кто же ты тогда?

— Кто же я?

— Если ты не гей, то кто ты тогда? Кто ты, черт тебя раздери?!

— Это именно то, что тебе нужно узнать?

— Да. Очень может быть. Раз уж ты сам спросил. Я думаю, что смогу смириться с тем, что произошло, со всем, что произошло, если наконец узнаю, кто же ты такой. Кто ты, Йорген? Кто ты?

Хофмейстер сделал глубокий вдох и убрал руку с затылка. Он увидел, что у нее на бедре синяк. Наверное, ударилась. Или ее ударили.

— Я никто, — сказал он. — У меня были большие амбиции, но я уменьшил их наполовину, а ты потом размолола их в фарш. Я отец Иби и Тирзы. Особенно Тирзы. Вот кто я. Да, не больше того, но и не меньше. Отец Иби и Тирзы. Я — отец.

— Знаешь, — медленно произнесла она, как будто ей было трудно подбирать нужные слова, как будто она говорила на незнакомом языке, — о чем я думаю? Ты никогда не ловил себя на мысли: божечки, как странно?

— О чем ты? Что еще за «божечки»? Что тебе странно на этот раз?

— О чем я? Да ладно тебе, Йорген, не прикидывайся дурачком.

— Я понятия не имею. Я не имею ни малейшего понятия, о чем ты вообще говоришь. Я уже очень давно не понимаю, о чем ты говоришь.

— Ты никогда не спрашивал себя: как странно, что я ни разу не довел собственную жену до оргазма? Надо же. Может, пора уже это сделать или пойти поучиться, как это делать. Об этом ведь написана куча книжек, есть видео с инструкциями, да что угодно. Ты никогда не думал: с этим надо что-то делать, у меня должно получиться, хотя бы один раз. Ты никогда не думал: как ужасно. Для нее. Что она может обо мне подумать? Может, мне поучиться? Может, мне потренироваться? Пока у меня не получится.

Он посмотрел на нее как на мышь в мышеловке, которая простояла на кухне двадцать лет и в нее еще ни разу никто не попадался. А потом однажды утром там вдруг оказалась мышь. Невероятно. Как будто галлюцинация. Явно какая-то ерунда.

Нет, в том сне все было совсем по-другому. Не то чтобы это был очень приятный сон, он был как раз очень неприятный, но то, что происходило сейчас на самом деле, было во много раз хуже.

— Давай закончим этот разговор, — предложил он. — Оденься. И пойдем спать. Надень пижаму. Или футболку. И просто пойдем спать. Как будто ничего не случилось. Тут полно твоих футболок. И пижамы твои тоже никуда не делись. Все на месте. Вся твоя одежда дожидалась тебя.

Он снова мельком глянул на синяк у нее на ноге. Она была такой невнимательной, такой неловкой. Она часто во что-то врезалась. На ней были розовые трусики, приятный розовый цвет, лососевый. Не яркий розовый «вырви глаз», хотя в нем тоже что-то есть. Что-то возбуждающее, может, именно потому, что на него больно смотреть.

— Я очень хочу знать, — сказала она. — Есть несколько вещей, которые я должна выяснить, раз уж я здесь. И это — одна из них.

Он кивнул.

— Ты хочешь это знать, — сказал он. — Ты хочешь знать. Насколько я могу вспомнить, хотя вполне возможно, что меня подводит память или у меня уже начался старческий маразм, но насколько я могу вспомнить, я доставлял тебе удовольствие, и ты получала оргазмы, не часто, но время от времени это случалось. Но как бы то ни было, я считаю, что говорить об этом сейчас, в такое время просто смешно и нелепо, это какой-то абсурд. Это совершенно не к месту.

— Никогда и ни разу, — сказала она. — У тебя ни разу это не получилось, Йорген. У других — да. У парня с дредами получалось каждый день. А у тебя никогда. Никогда, ты слышишь меня? Ни единого раза.

Он сделал шаг в ее сторону, его на секунду охватило искушение снова вцепиться ей в горло, он даже поднял руку, но вовремя справился с собой.

— Я дал тебе, — прошипел он, — двоих детей. Это разве не лучше оргазмов? Разве это не в тысячу раз лучше? Чем ты забиваешь себе голову? Двое детей, двое здоровых детей, как будто это не перевешивает все оргазмы в мире?

Он снова отступил назад.

— Значит, ты пребываешь в этой иллюзии? — изумленно сказала она. — Ты все это время пребывал в такой абсурдной иллюзии — да тут же надо орать и плакать! Ты хоть раз напрягся, чтобы увидеть, с кем ты прожил все эти годы? Ты хоть раз посмотрел на меня? Где ты вообще был? На какой планете ты прожил все эти годы?

Он растирал запястье. У него когда-то было растяжение после теннисной тренировки, и с тех пор в неловкие моменты он начинал его растирать. Или даже среди ночи, когда он не мог заснуть, или в саду, когда пропалывал сорняки или пилил. Сорняков в саду было много, и всегда находилось, что пилить. А ведь у него был еще домик родителей в живописном местечке Бетюве, с садом, да еще каким!

— Чего тебе надо? Я ошибался. Ты это хочешь услышать? С удовольствием это признаю. Я ошибался, я никогда над этим не задумывался. Я думал, ты со мной кончаешь, но, как выяснилось, это было не так. О’кей, я тебя поздравляю. Но сейчас все равно уже слишком поздно, слава богу, уже слишком поздно переживать по этому поводу. Все в прошлом. Твои оргазмы теперь не моя проблема, и наоборот. О тебе теперь заботятся другие люди, о тебе заботились все это время другие люди. Так почему ты явилась жаловаться ко мне? Ты три года наслаждалась жизнью, у тебя три года был оргазм за оргазмом, ну и зачем печалиться о том, что несколько лет до этого у тебя в жизни было что-то еще?

— Несколько лет? Несколько десятков лет, ты хотел сказать!

— Ты могла бы и сама об этом позаботиться! — выкрикнул он. — Если бы это на самом деле было так важно, если бы тебе без этого на самом деле было не прожить, ты могла бы и сама себя удовлетворять.

— Я так и делала! — закричала она в ответ. — От тебя же было бесполезно чего-то ждать!

— Тогда я вообще не понимаю, на что ты жалуешься и какие еще скелеты ты собралась повытаскивать из шкафа. Просто забудь. Освободи память. Пусть там будет место для будущего. Угомони свою злость и мстительность. Ты молодая женщина. Ты же сама сказала. Начни что-нибудь новое. Ты же начала новую жизнь. Мне очень жаль, что у нас не получилось то, на что ты рассчитывала, но оставь меня в покое, оставь в покое Тирзу. Ей и так пришлось непросто.

— Слишком поздно? — сказала она. — Но, Йорген, никогда не бывает слишком поздно. На самом деле ничего не проходит бесследно. Ты отнял у меня мою жизнь. Вот как обстоят дела. И я не могу освободить место для будущего. Я не могу войти в будущее. Потому что где-то здесь еще должна быть моя жизнь. Она осталась здесь. Я вернулась забрать ее.

Она огляделась по сторонам, махнула рукой в сторону спальни.

«Она не в себе, — подумал он. — Чокнутая. Даже хуже, чем раньше. Она совсем свихнулась».

— Я вернул ее тебе. Три года назад. Когда ты переселилась на лодку. Если я вообще ее у тебя отбирал. Тут, знаешь ли, мнения тоже расходятся. Я ни к чему тебя не принуждал: ни к детям, ни к браку, ни к сексу. Это всегда были исключительно твои идеи.

— Вот именно! — воскликнула она. — Ты сам это сказал. Это всегда были мои идеи. Что бы мы ни делали, это всегда были только мои идеи.

Им одновременно показалось, что они что-то услышали, и они замолчали. Они подумали, что разбудили ее. Их ребенка.

Когда оказалось, что им почудилось, она продолжила чуть тише, чем до этого:

— Поэтому я и вернулась, Йорген. Поэтому я здесь, потому что я хочу ее вернуть.

Она осмотрелась по сторонам, и взгляд у нее действительно был диковатый, но уже не сумасшедший, а даже как-то по-своему более трезвый, чем обычно. Трезвый и решительный.

Он вспотел так, будто попал в тропики, и вытер лоб.

Она посмотрела на него. Платье все еще валялось на полу, как будто она бросила его туда, чтобы потом засунуть в стиральную машину. Он бы его поднял, он бы его выстирал и даже выгладил, если бы правила этикета это позволили.

— Какая часть женского тела для тебя противнее всего, а, Йорген? — вдруг спросила она. Голос у нее теперь сделался приторно-сладким. — Это грудь? Или задница? Когда ты смотришь на меня, от чего тебя больше всего тошнит?

Он вдруг почувствовал, что у него свело челюсть. Когда он напрягался, боль иногда возвращалась, хотя на самом деле это не было болью, это было осознание, что у него есть его челюсть.

— Я уже сказал тебе, что я не гей. Я люблю женщин.

Она засмеялась. Неприятным, резким смехом.

— И каких же? Что за женщины? Они прилетают к тебе с Урана или вообще из другой галактики? Может, это вообще карлицы? Маленькие карлицы?

Хофмейстер сглотнул. Он жутко сожалел, что предложил ей остаться на ночь.

Но он не знал, как можно было поступить по-другому. Она появилась на пороге с чемоданом, поужинала, выпила, а после ужина и вина обычно следует сон. Только вот этого он не ожидал. Не мог предвидеть.

— Тирза спит. Давай потише.

— Я задала тебе вопрос. Каких женщин ты любишь? Какой тип?

Лицо у него стало липким, стали липкими руки, а челюсть гудела, как сломанный мотор.

— Я никогда не делил женщин на типы. Я не твой тип. Ты не мой тип. Этого достаточно? Разве нам недостаточно этой информации, хотя мы и раньше были в курсе? У нас редко получалось разбудить друг в друге зверя, и это жаль. Но у нас двое детей. Это важнее. А зверь в нас давно умер.

Он подошел к раковине, наклонился к крану и начал жадно пить. Ему было все равно, что вода теплая, он пил и не мог остановиться.

— Не во мне, Йорген, — сказала она. — Мой зверь не умер. Ты, конечно, очень старался его убить, но он выжил. Он живет.

Он закрыл кран и обернулся.

— Прекрасно, — сказал он со вздохом. — Но мой зверь умер, окончательно издох, я сумел его победить. Он у меня под контролем. Я сильнее зверя. Поэтому я свободен, а ты нет. Надень что-нибудь, ты простудишься.

— Твоего зверя, — сказала она, — я никогда и не видела живым. Таким живым, насколько положено зверю. Твой зверь с самого начала был тяжело ранен. Ты обманул меня, притворился, будто он жив и здоров, но это было лишь для того, чтобы соблазнить меня, чтобы притащить меня сюда. Меня тут еще не было, я еще не въехала в этот дом, а зверь уже умирал, как растение, которое никто не поливает. Ах да, время от времени он оживал, но это была просто игра. Что только я не делала, чтобы вытащить твоего зверя из его зимней спячки. Это все в прошлом, ты прав. Это все — прошлое. Но сейчас, пока я здесь, а я нечасто сюда захаживаю, скажи мне, Йорген, иначе я уйду отсюда с мыслью, что я всю жизнь прожила с геем, что отец моих детей — гей. Нет, в этом нет ничего страшного, я ничего не имею против геев. Но скажи мне: какие женщины тебя возбуждают?

Он прижал руки к вискам, как будто у него раскалывалась голова и он пытался унять боль.

— Скажи мне, — произнесла она самым сладким своим голосом, — это мужеподобные женщины, женщины с усами, с плоской грудью, коротко стриженные или вообще лысые? Или похожие на детей? Или инвалиды? Женщины с деревянной ногой, которую они откручивают, прежде чем прыгнуть к тебе в постель?

Он покачал головой.

— Или это все-таки мужики? Теперь-то ты можешь мне сказать. Я же твоя подруга, лучшая подруга. Тот, кто все о тебе знает и его ничем не напугать, потому что все уже прошло. Брак. Интрижка.

— Я люблю, — сказал он, нервно сглотнул, потом сглотнул еще раз, пытаясь подавить неприятное ощущение в челюсти, — мне нравятся вульгарные женщины.

Она на минуту замолчала. А потом начала смеяться. Закатывалась и запрокидывала голову.

— Насколько вульгарные?

— Вульгарные. Я не знаю насколько. Мне кажется, так это называется. Вульгарные. Ты теперь достаточно знаешь? Мы можем идти спать? Все закончилось?

Она все смеялась. Не могла остановиться.

— Значит, я не была достаточно вульгарна? Насколько вульгарными они должны быть, чтобы соответствовать твоим требованиям?

— Я не знаю, — ответил он шепотом. — Я не знаю, а ты надралась.

— Ну давай же, Йорген, скажи мне. С чего я надралась, с одной бутылки вина? Да ладно тебе. Ты же можешь рассказать мне все. Наконец ты можешь рассказать мне все и не бояться, что я на тебя разозлюсь. Я больше никогда не буду злиться. Какой мне теперь смысл? Меня это теперь не касается, я уже сказала. Так если ты видишь вульгарную женщину, то в тебе просыпается дикий зверь? Или он все-таки умер, как ты говорил, то есть безвозвратно сдох?

Она сделала шаг к нему. Он посмотрел на ее грудь, которая на самом деле не сморщилась, она почти не изменилась. Он отвел глаза и стал смотреть на раковину, где рядом с зеленой щеткой лежала голубая в полной готовности к завтрашнему утру.

— Кассирши, — сказал он. — Женщины, которые работают в булочной. В магазинах и в столовых. Да какая разница. Продавщицы всех сортов и форматов.

У нее изо рта вырвался какой-то сипящий звук. Нарочито долгий и нарочито сипящий.

— Секс, — выговорила она, — для тебя всего-навсего классовая борьба.

— Цветные.

Она взяла его за подбородок, словно учительница нерадивого ученика. Строго и одновременно с иронией. В этой игре положено было наказание.

— Расист, — сказала она. — Ишь ты, цветные.

Она отпустила его подбородок и подошла еще ближе. Она хотела его поцеловать. Он почувствовал это, увидел у нее в глазах. Она прижалась губами к его губам. И он должен был ответить на ее поцелуй, он был обязан ответить на ее поцелуй, он не мог поступить иначе, хотя бы ради того, чтобы не посрамить ее, мать его детей, мать Тирзы. Он не мог отвергнуть ее поцелуй, как бы ему этого ни хотелось, он должен был на него ответить.

И, несмотря на то что ему довольно сложно было сделать это в таком положении, он вывернулся и дал ей пощечину.

Она отступила. Отшатнулась назад. Сжалась.

Ему показалось, что у нее косят глаза. Наверное, свет так падал, а может, он жутко устал и ему мерещилось.

— Видишь, — сказала она, согнувшись, как будто он ударил ее в живот. — Видишь теперь. Не сходится. Твой зверь не умер, он живой, и он проснулся. Я его разбудила.

Он промокнул туалетной бумагой губу, она кровила, потому что он ее прикусил. Напряжение, стресс. Так часто бывало. Он вытер бумажкой рот.

— Я прошу прощения, — сказал он.

Она сидела на корточках у стиральной машины и смотрела на него.

— Прошу прощения, — повторил он. — Я пытался ответить на твой вопрос, потому что ты так настаивала. Потому что тебе непременно надо было знать. Я пытался максимально честно ответить на твой вопрос. Мне не стоило этого делать.

Она с трудом, медленно поднялась с пола. Ее алая щека привела его в бешенство. Но это было не активное бешенство, а пассивное, тихое и молчаливое бешенство, которое могло вылиться только в тщательное причесывание волос, глажку простыней или приготовление блюд в духовке.

— Видишь, — снова сказала она, — зверь еще здесь. Твой зверь будет жить, пока ты сам жив, Йорген, только я могу разбудить его моими поцелуями, признай это.

Он посмотрел на свою почти голую супругу с красной щекой, и ему на минуту показалось, что он что-то вспомнил, как будто прошлое снова вернулось к жизни, но тут же быстро исчезло, как бывает, когда хочешь сказать что-то важное, но мгновенно забываешь, что же это было.

— Да какая разница? — сказал он шепотом, как будто самому себе. — Какая разница? — А потом громче: — Я уже сказал тебе, страсть — не самое главное в жизни. И я уже сказал тебе, что этот дом — это место, где есть любовь.

— Да, — сказала она, — ты очень постарался. Любой магазин — новая сексуальная фантазия, а супермаркеты — это же просто рай для тебя. Но у тебя хоть что-то получается на самом деле? Или все так и заканчивается фантазиями? Вся твоя жизнь — не больше чем фантазия, и действительность не имеет к ней никакого отношения, или ты не можешь воплотить свои гаденькие фантазии, потому что они могут угрожать твоей действительности? Господи, как вспомню, как мне приходилось запихивать в себя твой вялый член, да это же вообще чудо, что у нас получились дети. Чудо. Только бог знает, что еще за трюки мне приходилось выделывать. Боже, до чего же это было грустно и неловко. И я все это время думала, что все это оттого, что ты тайный педик. Но оказалось, я была недостаточно вульгарна. Вот в чем было дело. Недостаточно вульгарна. А сейчас? Сейчас я все еще не вульгарная?

Он убрал от лица бумажку, которой промокал ранку. Посмотрел себе на ноги. Потом на бумажку. На ней осталось крошечное темно-красное пятнышко.

— Ты вульгарна, — сказал он тихо.

Левая щека его супруги все еще была красной, как будто ей было ужасно стыдно, но стыдно только наполовину, только с одной стороны.

Он потел все сильнее, пот лил с него бурными ручьями.

— Почему ты осталась со мной? — спросил он. — Если все было так грустно и неловко.

— Ради детей.

— А зачем ты вообще решила завести детей?

— Я тебе уже сказала. Ты что, совсем не слушаешь? Ты меня вообще слышал?

Она стояла прямо перед ним, очень близко. Молниеносным движением она протянула руку и вцепилась ему в пах. Схватила его и не думала отпускать.

«Она ненормальная», — подумал он, но ничего не сделал. Так и стоял с обрывком туалетной бумаги в руке.

— Разве ни одна женщина, — сказала она, — не подняла тебя на смех? Или они все были настолько тупыми, что им даже не было смешно, когда видели тебя, так сказать, в действии? Хоть у одной из них нашлось столько же терпения, как у меня? Потому что сколько времени надо потратить, чтобы у тебя наконец-то встал? Половину вечера, а иногда и больше. Или ты уже стал пить таблетки? Вульгарные женщины. Это было бы смешно, если бы не было так грустно. А ты встречаешь их где-то просто случайно или специально ищешь? Ездишь специально для этого в центр города? Или шаришься по кварталам, где живут цветные?

Он снова схватил ее за горло. Он не сдержался. Она вцепилась в него и не отпускала. Он не мог позволить ей так себя унижать.

— Давай, — сказала она. — Сделай это. Покажи мне, что твой зверь не умер. Признай, что я его разбудила, как всегда могла его в тебе будить. Давай же, Йорген. Ударь меня. Как следует. Как раньше. Это ведь единственный способ, иначе у тебя ничего не получится. Ты же не можешь по-другому. Только когда ты бьешь, ты можешь сказать: «Я люблю тебя». Так скажи это!

Насколько точно он был уверен в том, что Тирза его дочь, насколько точно он был уверен, что на работе ему сказали, что он слишком стар, чтобы его уволить, настолько же точно он в тот момент был уверен в том, что он ненавидит ее. Он ударил ее тыльной стороной ладони. Сильно и резко. Настолько сильно, что она отпустила его и упала на пол.

Сначала наступила тишина. Мертвая тишина. Как будто они оказались в горах. Высоко в горах, где, кроме них, никого не было, только снег и камни.

И только потом он увидел. В дверях стояла Тирза с плюшевой игрушкой. Она до сих пор спала со своей детской игрушкой. Синий потрепанный ослик, то есть ослик, который когда-то был синим.

Она не сводила глаз со своих родителей. Супруга Хофмейстера в трусах проползла на четвереньках по полу, добралась до раковины, уцепилась за нее и поднялась на ноги. Одна щека у нее была красной, а другая — темно-красной, почти синей.

— Все в порядке, Тирза, — быстро сказал Хофмейстер и шагнул к ней.

Она не шевелилась и смотрела на него, можно сказать, почти равнодушно, только прижимала к себе ослика.

— Не бойся, Тирза. Никогда ничего не бойся. Мы с мамой просто играли.

3

Он брился. Быстро, но тщательно. Время от времени проводил рукой по лицу, проверяя, не пропустил ли где-нибудь щетину. При таком свете видно было не очень хорошо, так что лучше было перестраховаться.

Суши и сашими были готовы. Он закупился с запасом; Хофмейстер был готов к гостям с хорошим аппетитом. Как обычно, перед такими мероприятиями его охватывал страх, что еды не хватит, что люди уйдут домой голодными или скажут потом: «У Хофмейстеров на всем экономят». На всякий случай он купил еще и сардин. Попозже вечером, когда праздник будет уже в разгаре, Хофмейстер собирался пожарить их с чесноком. Просто, но вкусно. Он часто готовил так рыбу летними вечерами, и это всегда был успех.

В отражении в зеркале он увидел, как по коридору прошла его супруга, все еще в халате.

Через час появятся первые гости. Те, кто приходят пораньше, потому что не хотят оставаться допоздна, и вопреки своим благим намерениям зависают дольше всех и отправляются по домам только в четыре утра с пятнами на рубашках, с трудом открывая замки на велосипедах. Это такое приятное спокойное чувство — смотреть, как молодежь постепенно пьянеет. Их судорожные попытки казаться взрослыми, напрасные усилия притворяться тем, кем не являешься и — теперь он это знал — никогда не станешь. Эти их попытки успокаивали Хофмейстера.

Он умылся, внимательно проверил, чтобы возле ушей и носа не осталось пены, и отправился искать рубашку с галстуком. Несколько секунд простоял в спальне у платяного шкафа с галстуком и рубашкой в руках, глядя на супругу, которая рылась в своих шкафах, где до сих пор висели ее платья. Потом решил: галстук не нужен.

Это был праздник Тирзы, когда-то такие называли домашними вечеринками. На вечеринках нужно быть без галстука, даже если ты отец виновницы торжества и даже если на него приглашены учителя. Не все ее учителя, разумеется. Он разрешил Тирзе самой решить, кого приглашать, а кого нет. Это был ее вечер. Ее прощание с гимназией, с подростковым возрастом, как знать, может, и с Амстердамом, и с ним, Йоргеном Хофмейстером, ее отцом, который почти завершил все свои родительские дела. Воспитание закончилось, теперь у него снова появится время на себя, хотя он и понятия не имел, на что тратить это время. Остаток жизни раскинулся перед ним словно неизвестная пустыня.

Он приложил рубашку к брюкам, проверил, сочетаются ли цвета. Он никогда особо не разбирался в сочетании цветов. Хотя лучше, наверное, сказать: он никогда особо не разбирался в одежде.

У Хофмейстера были свои любимые учителя. Без него не обходилось ни одно родительское собрание. Чаще всего он приходил очень заранее, по зову долга, и постепенно совершенно сдружился с этим долгом. Хотя лучше бы он сдружился с учителями Тирзы, но дружба никогда не была его сильной стороной. Когда Тирза ходила еще в начальную школу, он однажды пригласил ее учительницу к ним на ужин. Вечер получился на редкость приятным. После еды они даже играли вместе в настольную игру. «Мы должны, — объяснил он своей супруге, — донести до учительницы Тирзы, насколько Тирза необыкновенный ребенок, и мы сможем это сделать, если время от времен и будем приглашать ее в гости, чтобы она наблюдала за Тирзой в ее естественной среде».

Сначала дети были идеей его супруги. Однажды утром за завтраком, о котором он сейчас вспоминал, как будто это был завтрак в другой жизни, его супруга сказала:

— У нас будет ребенок.

— Как это? — удивился он.

А она ответила:

— Я бросила пить противозачаточные.

— Ребенок, — повторил он. — Господи, как будто на свете не хватает детей? И ты вообще уверена, что он родится здоровым?

Но она только отмахнулась:

— Если бы я дожидалась, пока ты созреешь, у нас бы вообще никто никогда не родился.

Он целое утро был в полной растерянности от этой новости, но после обеда решил взять на себя эти обязательства. Он дождался пяти часов и поехал в банк, где оформил страховку, но ничего не сказал своей супруге. Для нее это стало бы сюрпризом — куча денег, которая свалилась бы на нее в случае его неожиданной смерти.

Так Йорген Хофмейстер стал отцом, мужчина, который не знал и не хотел знать об отцовстве ничего больше, чем необходимость застраховать свою жизнь еще до того, как начнется жизнь его ребенка.

Когда родилась Иби, его обязательства приобрели иной характер. В первые месяцы Иби спала между мамой и папой, несмотря на то что в ее собственной комнате, как и положено, была установлена прелестная колыбелька. Но ей лучше спалось в большой кровати под надежной защитой родителей.

Когда ей исполнилось два года, она все еще спала там, это был нерушимый Тройственный Союз. Иногда по ночам он будил свою супругу, чтобы показать ей Иби. «Смотри, — говорил он, — как мирно она спит».

А потом появилась Тирза. Супруга сказала: «Когда уже есть один ребенок, второй не помешает». Хофмейстер только кивнул, а через пару месяцев снова отправился в банк, чтобы увеличить сумму страховки.

Он достал из шкафа другую рубашку и посмотрел на свет, нет ли на ней пятен, но потом ему не понравился цвет. Ему хотелось выглядеть опрятным и солидным. Особенно перед учителями, которые придут на праздник, перед друзьями Тирзы и самой Тирзой. Желтый — это не солидно.

Трое учителей позвонили ему после фиаско со сбежавшей супругой: математики, немецкого и нидерландского. Они услышали новость, такое ведь не утаишь, и хотели его поддержать, им были знакомы подобные ситуации, некоторым даже по собственному опыту, и они восхищались тем, как прекрасно учится Тирза в таких сложных обстоятельствах, да, о Тирзе ему совершенно не нужно было переживать. Госпожа Ван Делфен, учительница нидерландского, которая по совместительству была классной руководительницей Тирзы, спросила: «Может, вы хотите зайти ко мне поговорить? О Тирзе и всей данной ситуации. Может, вам будет приятно?»

— Ну что вы, — ответил он, — в этом нет необходимости. И приятного тут мало.

Его порадовало, что они позвонили, но ему не хотелось бы, чтобы разговоры о его сбежавшей супруге велись в общественных местах. Поэтому он настаивал на своей версии, что бегство его жены было полностью спланировано в их семье. И что он даже поддержал ее в этом решении. «Нельзя сказать, что она от нас сбежала, — объяснил он учителю математики, — мы, скорее, решили взять на время отпуск друг от друга. Я сказал ей: „Уходи, ты же все равно вернешься“».

Если никто из его любимых учителей сегодня не придет, он поговорит с ними в другой раз или отправит записку. Но его отношение к ним не изменится. Время от времени он будет о них вспоминать. Может, раз в неделю, может, чаще.

Чувства. Это слово удивляло его, как неожиданно возникшая на дороге достопримечательность. Он повесил рубашку и галстук обратно в шкаф. Лучше надеть поло.

— Мне надо было купить что-нибудь новое, — сказала супруга. — Что мне надеть? Все самое лучшее я забрала с собой. Все самое лучшее я потеряла. А остальное мне не подходит. Или не идет.

Хофмейстер показал на платье, которое она держала в руках. Он понятия не имел о его существовании. Довольно открытое, но она любила открытые платья. Да и погода позволяла так одеться.

— Тебе абсолютно все равно, — сказала она. — Ты что, не видишь, какое оно старомодное? Такого уже сто лет никто не носит. Да и вообще, я не могу. Я жирная…

Она посмотрела на него почти беспомощно, ошеломленная изменениями, которые случились с ее телом.

— Жирная? — удивился он. — Разве ты жирная?

«Она притворяется, будто вернулась к хозяину, — подумал он, — чтобы надеяться на освобождение, нужно сидеть на цепи. Для некоторых цепь и есть освобождение».

Он хотел пойти в комнату к Тирзе, но супруга его остановила.

— Йорген, — серьезно сказала она. — Они же нормально отнесутся к тому, что я здесь?

— Кто?

— Гости.

— Гости? Они тебя не знают.

— Вот и я об этом. Они не удивятся, кто я такая? Кто эта женщина?

— Я не думаю. Будет много народу. Никто и внимания не обратит. И вообще-то, ты мама Тирзы. Как ни крути. Ты всегда можешь так сказать. Если кто-то спросит тебя: «Что вы здесь делаете?», ты просто скажи: «Я мать Тирзы». Это очень достойная причина, чтобы присутствовать на ее празднике.

Она посмотрела на него. Взгляд, полный сомнений. Он ее не убедил. К тому же в руках у нее была одежда, которая вышла из моды и делала все еще ужаснее.

— Но я ведь ушла.

— Никто не отрицает. Но люди уже позабыли об этом. Они не помнят. У людей плохая память. Мало ли кто от кого ушел. И в нашей гимназии к такому относятся с большим пониманием. По крайней мере, ко мне тогда отнеслись с пониманием.

Он улыбнулся своим воспоминаниям. Учителя, которые звонили ему, когда его жена сбежала с любовью своей юности. Он никогда не забудет, насколько вежливыми они были, но при этом ненавязчивыми. Кроме них, никто другой не позвонил, по крайней мере ему.

Иби они отдали в гимназию Барлеуса, но впечатления у них были неоднозначные, так что они решили отправить Тирзу в гимназию Фоссиуса. В основном это решение принял сам Хофмейстер. Он считал Тирзу сверходаренной. Даже когда ей было одиннадцать месяцев и она делала свои первые шаги. Пять шажков, не больше того, но для него это уже называлось «она ходит». Он сообщал об этом всем: «Она уже ходит, удивительно раннее развитие, она очень ранняя». Особенно охотно он рассказывал это родителям детей примерно такого же возраста, не замечая, увлеченный собственным восторгом, что вызывает у них явное раздражение. Словечко «ранняя» как будто прилипло к его губам. Когда ей было всего пара месяцев, он часто подолгу, иногда минут по двадцать, стоял, склонившись над ней, и смотрел, как она спит. Раскинув ручонки. Иногда она улыбалась во сне. Даже мать Тирзы не понимала, на что же он смотрит. Что он там видел, в этом младенце.

Иби переселилась в собственную кроватку, теперь между ними спала Тирза. А если супруга ненадолго уезжала или поздно возвращалась домой, Тирза спала рядом со своим папой. Иногда ему приходилось довольствоваться маленьким уголком кровати, потому что Тирза любила раскинуться морской звездой, но он нисколько не страдал от этого. Эта кровать была ее кроватью.

Осторожно, почти с нежностью он отодвинул супругу в сторону.

Хофмейстер увидел, что Тирза закрыла дверь в свою комнату, он не хотел ей мешать, так что спустился проверить кухню. Он все подготовил. Можно было хоть сейчас подавать и поедать его угощения. Цветовая композиция выложенных суши и сашими была достойна профессионала, это не было похоже на домашнюю скучную стряпню. Как будто готовила служба кейтеринга. Вот как это выглядело.

Хофмейстер не допускал никаких случайностей. Нужно заранее предусмотреть все, что может пойти не так. Тот, кто оправдывается впоследствии, просто не подготовился как следует заранее к возможной роковой ошибке.

В саду он расставил факелы, четыре штуки. Когда стемнеет, он их зажжет.

Йорген Хофмейстер отправился в сарай и расставил по углам лопаты, бензопилу, газонокосилку и разные мелкие инструменты, чтобы освободить место для тех, кто захочет уединиться для тайного первого поцелуя. Он вышел из сарая и посмотрел на деревья. В саду у его родителей в Бетюве тоже было много деревьев, за которыми он, как их единственный ребенок, должен был ухаживать после того, как родителей не стало. Фруктовые деревья непременно нужно вовремя обрезать.

Он неторопливо пошел по траве назад к дому. Хофмейстер глубоко вдохнул, он был очень доволен. Праздник будет прекрасный. Все, как хотела Тирза.

— Это будет моя последняя вечеринка в этом доме, — сказала она ему. — Так что я хочу закатить огромный праздник. Хорошо, пап? Прямо праздник на весь мир.

— Конечно же, — сказал он тогда. — Но насколько огромный? Что значит «огромный»? И ты хочешь, чтобы я ушел, тебе так будет лучше? Может, мне уехать на выходные в Бетюве?

— Нет. — Она покачала головой. — Останься, пожалуйста. Тебе же всегда нравятся мои вечеринки?

Он кивнул.

— Да, — сказал он. — Очень нравятся.

Когда он вернулся на кухню, раздался звонок. Он подождал, вдруг дверь захочет открыть Тирза или его супруга. Но этого не произошло, и он сам отправился к двери. Дамы были слишком заняты, прихорашиваясь к празднику.

Это была Иби. С собой у нее была маленькая спортивная сумка, что немного расстроило Хофмейстера, потому что это означало, что она не останется надолго. Теперь она жила во Франции, примерно в шестидесяти километрах к северо-западу от Женевы.

Он обнял ее, неуклюже, немного неловко, сразу наступил ей на ногу, извинялся, что-то бубнил. Извинения тоже получились неловкими.

Он многого ожидал от своих детей, но от Тирзы он ожидал намного больше, чем от Иби. От Иби он ожидал многого, от Тирзы — всего. Так и было. Нужно называть вещи своими именами. Он ожидал от нее всего.

— Пап, ты меня задушишь, — сдавленно сказала Иби. — Отпусти.

Иногда он обнимался слишком отстраненно и официально, а иногда слишком активно. Ему было сложно найти верный баланс.

Он взял ее за плечи, отступил на шаг назад, но плечи не отпустил.

— Ты хорошо выглядишь, — сказал он, сам не зная, действительно ли он так считает, потому что даже не успел ее рассмотреть.

— Дел много. Сезон как раз начался.

Иби была почти на четыре года старше Тирзы. Она изучала физику, но бросила университет ради того, чтобы открыть во Франции пансион с завтраками. Когда он думал об этом, если он как следует задумывался об этом, если он позволял этой мысли проникнуть в свое сознание, его начинало мутить. Как можно бросить престижный факультет, науку, физику ради захудалой гостиницы? Иби встретила француза, и вместе они открыли этот пансион. Разумеется, это была его идея. Какой нормальный человек решится на что-то подобное?

Хофмейстер считал, что ее парень вовсе никакой не француз, хоть и с французским паспортом, а просто цветной полукровка, который по известному сценарию охотился за деньгами Иби. Он уже отнял ее честь, так что еще осталось? Хофмейстер давно решил, что больше не скажет по этому поводу ни единого слова. Эту битву он давно уже проиграл.

Когда она сказала, что бросает университет и физику, а вдобавок — как будто этого было недостаточно — еще и сообщила отцу и сестре о своих намерениях переехать во Францию, Хофмейстер решил обратиться к семейному консультанту, который направил его к психологу.

— Как можно променять физику на пансион с завтраками? Как можно предать науку ради того, чтобы заправлять чьи-то кровати? — несколько раз спросил он у него во время первого сеанса.

— Может, это делает вашу дочь счастливой? — предположил в конце концов психолог.

Хофмейстер ошеломленно уставился на этого предателя науки, этого шарлатана. Счастлива? То, что обе его дочери защитят докторские диссертации, было для него само собой разумеющимся, и это был минимум, абсолютно минимальный минимум. Он не был готов попрощаться с тем, что обязано было случиться в их жизни, да и ради чего? Ради краткого счастья? Плевать на него, на это счастье! Он цеплялся за самоочевидность успеха, за то, какой он представлял себе жизнь своих детей. Это была прекрасная, роскошная картинка, классическое видение, огромное и непрактичное, но прежде всего — величественное. Он вырастил их, чтобы служить науке, а не для того, чтобы перестилать простыни в пансионе с человеком сомнительного происхождения в роли хозяина заведения. Идеалы нельзя взять и променять на счастье. Он поднялся, молча пожал психологу руку и никогда больше к нему не возвращался.

Иби прошла на кухню. Она огляделась:

— Боже, ну ты и размахнулся опять. Сколько народу вы вообще тут ждете? И где Тирза?

— Наверху. Ты, возможно, уже слышала?

— Что?

— От Тирзы.

— Да что я слышала?!. О чем ты?..

— Что мама снова здесь. Она вернулась. Не знаю, надолго ли, но она снова тут.

— Вот как.

На Иби эта большая новость, похоже, не произвела впечатления. Хотя, возможно, это и не было такой уж большой новостью.

— У тебя есть что-нибудь попить? — спросила она.

— Конечно! — Хофмейстер тут же решил, что он негостеприимный хозяин и плохой отец. Он быстро открыл холодильник. — Что ты хочешь: пиво, вино, лимонад? У меня есть домашний лимонад, я сам сделал. Только лимоны, родниковая вода и немного сахара. Абсолютно натуральный. Как ты любишь.

— А молоко есть?

Он налил ей стакан молока. Она жадно выпила его до капли и вытерла рот тыльной стороной руки.

— Так ты слышала или нет?

— Что? — Она посмотрела на него так, будто сомневалась, все ли в порядке у него с головой.

— О маме.

— Да, я знаю, что она здесь. У меня должно быть по этому поводу какое-то мнение?

— Ну… — Он растерялся.

Должна ли она что-то думать по этому поводу? Хороший вопрос. А он сам что думает обо всем этом?

— Я не знаю, должно ли у тебя быть какое-то мнение, но, может, ты хочешь что-то про это сказать или… да, вдруг у тебя есть мнение.

— Это ваша жизнь.

Опять этот взгляд. Может, она просто устала после долгой поездки. Вышла из дома сегодня в жуткую рань, делала пересадку в Париже, добиралась с одного вокзала на другой в метро. Он так часто говорил ей: «Если у тебя есть багаж, возьми такси, я отдам тебе деньги». Но Иби считала, что такси — это сплошное расточительство, и очень оберегала свою независимость.

Теперь, когда он немного привык к присутствию Иби, он рассмотрел, что на ней надето. Камуфляжные штаны и футболка. Цвет ему не очень понравился.

— Как тут дела? — спросила она и поставила стакан на столешницу. — То есть в остальном. Как дела в остальном?

— В остальном? Очень занят. — Он тут же ополоснул стакан.

— Чем?

Он почувствовал ее злость, даже не злость, больше, чем злость, — ненависть. Невозможность простить, ненависть, которая продолжает пылать, даже когда все остальные давно обо всем позабыли.

— В издательстве.

Он не спросил, как дела у нее в пансионе. Об этой ее ночлежке он не проронит ни слова. Большей услуги он и не мог бы ей оказать. То, что он в конце концов осознал свое полное поражение и все-таки дал ей денег на открытие пансиона, он так и не смог вытеснить из памяти. В его памяти не было никаких белых пятен. Того, чего он больше не желал бы знать, того, что он пытался бы прогнать из головы и забыть. У него не получалось. Он помнил все. Так он думал. Работа историка заключается в селекции фактов, важных для будущих поколений, но при этом он обрекает другие факты на полное забвение. У того, кто не забывает совсем ничего, нет никакой жизни. В забвении будущее. Спустя полгода Хофмейстер бросил исторический факультет и начал изучать немецкий язык и криминологию. Он не умел ничего забывать. Именно поэтому он шарил в своем прошлом на ощупь, как слепой.

Тому, кто хочет игнорировать правду, нужна лишь плохая память. Terra incognita. Тогда можно отправиться в путешествие на поиски открытий в собственное прошлое как в неизвестную страну. В джунгли. К туземцам с котлом. Каннибалы приветствуют тебя, и, пока вода медленно греется, белые пятна перестают быть белыми пятнами, а становятся тем, чем были. Как будто в кино. И в конце концов ты понимаешь, кто ты такой, но в этот момент как раз закипает вода. У всего есть цена.

Она показала на его щеку:

— У тебя кровь.

— Я только что побрился.

Она оторвала кусочек бумажного кухонного полотенца и прижала к ранке. Так они и стояли на кухне, отец и дочь, неловкие, но близкие. Бесполезно отрицать, это и есть близость, то, что остается после неловких поспешных объятий в коридоре, в аэропорту, на парковке.

Он заметил в ее глазах тот самый, хорошо знакомый ему пронзающий холод, к которому он так и не привык и никогда не старался его понять. Он рассчитывал на прощение, потому что сам был готов простить, после того как замахнулся однажды своей когтистой лапой. Лапой хищника, лапой настоящего Хофмейстера.

— Ты счастлива? — спросил он, пока она медленно отклеивала от его щеки бумажку. Маленький клочок так и остался на месте.

Она посмотрела на него с удивлением, но с утрированным, не настоящим удивлением. Это были последние, упрямые остатки ярости.

— С каких это пор тебя интересует мое счастье, папа?

Он отступил на шаг назад.

— Конечно, меня интересует, все ли у тебя хорошо. Ты же моя дочь. У меня всего две дочери.

— «Все хорошо» и «счастлива» — разные вещи. Постой, я уберу бумажку. Там еще не все.

Он застыл, пока Иби царапала по его коже, чувствовал ее ноготь; он затаил дыхание и попытался вспомнить свою жизнь, когда у него еще не было дочерей, не было должности, когда он еще — и в этом ему пришлось себе признаться — парил во вселенной, как неуправляемый снаряд, когда он, помимо редактора, был только домовладельцем.

В тот день, когда Хофмейстер подписал в нотариальной конторе договор купли-продажи на этот дом, он решил сдавать верхний этаж, иначе ему пришлось бы туго, туго с деньгами, при его скромной зарплате. Как ни крути, дом был слишком большим и для него, и для семьи.

Сначала он сдавал этаж в основном командировочным, у которых были контракты на месяц или квартал. Мужчинам, которые целыми днями пропадали на работе, а вечером без сил падали на кровать, чтобы с утра снова спешно исчезнуть в идеально отглаженном костюме.

Этаж был обставлен дешевой, но удобной мебелью. Но особенно впечатляющим был вид из окон. Парк Вондела. Когда Хофмейстер показывал квартиру новым жильцам, он всегда гордо указывал на парк Вондела за окнами, как будто тот принадлежал ему самому. Его парк, его богатство.

Как только бизнесмен произносил: «Хорошо, я беру эту квартиру», Хофмейстер торопливо вытаскивал написанное от руки подобие контракта, который по желанию мог быть продлен каждый месяц.

— Если вы будете платить наличными, — говорил Хофмейстер при подписании контракта таким тоном, будто делал своим жильцам поистине уникальное предложение, — первого числа каждого месяца будете платить мне наличными, то получите скидку пять процентов.

Пять процентов скидки. Жильцы не отказывались.

Так что первого числа каждого месяца Хофмейстер взбирался по крутой лестнице наверх за квартплатой, которая чаще всего уже дожидалась его в небольшом конверте. Если нет, он терпеливо ждал, вел приятные беседы, делал метеорологические прогнозы — о погоде он мог говорить с особой страстью и удовольствием. И ждал. У него было много терпения. Пока жилец наконец не доставал портмоне и не отсчитывал нужную сумму.

Когда очередной командировочный собирался исчезнуть, у Хофмейстера всегда находилась причина не возвращать залог полностью, а если уж говорить совсем честно: вообще его не возвращать. Дырка на обоях, отвалившаяся дверная ручка, трещина на мраморе столешницы.

— Мне очень жаль, — вздыхал он, — но этого не было, когда вы въехали сюда три месяца назад. А мне теперь придется все ремонтировать. Неприятно об этом говорить, но ведь ремонт влетит мне в копеечку.

Не то чтобы у Хофмейстера были злые намерения, просто ему очень нужны были деньги, и он очень переживал из-за этого. От них зависело его будущее. А потом и будущее его дочерей. Что значит свобода, если тебе нечем за нее заплатить? Только богатые могли быть свободными, да и то не всегда.

Время от времени он, конечно, привирал. Ему это вовсе не нравилось, но привирал он с душой. Он показывал на дыры в потолке, которые были там давным-давно, пятна на обоях, которые тоже были не новыми, или же пересчитывал вилки и ложки на кухне — столовые приборы он ведь тоже сдавал в аренду, — и почти всегда оказывалось, что пара вилок и ножей исчезла. И из-за этой крошечной лжи во спасение его всегда охватывал стыд.

Он терпеть не мог жильцов, которые говорили:

— Тогда можете не возвращать половину залога.

Да почему же не весь залог? Он ненавидел жильцов, которые заставляли его лгать из-за своей жадности, потому что сами хотели отхватить кусок пожирнее. Так, чтобы он, обладатель университетского диплома по немецкой литературе — хоть он и не сумел из-за определенных обстоятельств защитить диссертацию и получить ученую степень, но это уже детали, на то были серьезные причины, — так вот, чтобы он был вынужден метаться по верхнему этажу собственного дома в поисках нового скрытого ущерба. Он, у кого было полно серьезных дел, должен был вести разговоры о том, сколько ему будет стоить перекрасить стену размером два на четыре. Были и такие жильцы, что говорили: «Давайте я просто куплю завтра банку краски и сам все сделаю. Сэкономлю вам кучу хлопот, а себе кучу денег». Но это было неправильно. Дело ведь было вовсе не в краске и не в стенке, а в залоге, который не должен был вернуться к жильцу. Просто залога давно уже не было.

Хофмейстер виртуозно морочил головы, преувеличивал, вздыхал, жаловался, вызывал сострадание, а потом вдруг — совершенно без предупреждения — становился агрессивным. «Если мы до вашего отъезда так и не сможем прийти к согласию, тогда, разумеется, вы можете прийти и потребовать ваш залог, но имейте в виду, у вас ничего не получится, потому что вы не имеете на него никакого права, у вас нет на это ни малейших оснований, вы все здесь привели в негодность своим проживанием!» Он тряс кулаками, он верил каждому своему слову, он бросался в дискуссию так рьяно, как не удавалось ни одному персонажу в кино, в книге, в театре. Бывали моменты, когда он терял контроль над собой, тогда ему нужно было взять себя в руки, собраться и несколько минут глубоко подышать. Потом он снова мог отменно владеть собой. Человек должен уметь владеть собой, иначе за него это станут делать другие.

Как это случилось с его родителями, которые где-то в девяностые годы, хотя, может быть, это началось и в восьмидесятые, стали довольно странно себя вести. Это не был старческий маразм, это было что-то другое, болезнь без названия. Из-за того, что он не знал, что с этим делать, он добился того, чтобы родителей признали недееспособными. Ему пришлось взвалить на себя заботу обо всем: распоряжаться их деньгами, домом, садом. На всякий случай он перевел все их финансовые средства на свой банковский счет. Это было необходимо. И это нельзя было назвать аморальным поступком, ведь его родители были недееспособными. Юрист это подтвердил. Это слово все объясняло. Недееспособные.

У отца Хофмейстера была скобяная лавка в городишке Гелдермалсен, его мать пела в хоре, но этим денег не заработаешь. Пение было ее хобби.

А он, их единственный сын, поднялся и выбился в люди, он должен был это сделать, от него этого ждали. Подняться. Потому что только богатыми никто не понукал.

Родителями Хофмейстера понукали всю жизнь. По ним это было видно, от них этим пахло.

Успокоившись, Хофмейстер деликатно напоминал жильцу, что тому было позволено оставаться в квартире на целых пять дней дольше совершенно бесплатно. И в конце концов он говорил:

— Знаете что? Я забуду о расходах на эти пять дней, но мы тогда забудем залог. Забудем, и все. Забудем залог. Согласны?

После этого он как можно скорее разворачивался и мчался вниз по лестницам, подавляя проснувшееся чувство презрения к себе аргументами о том, что все это он делает исключительно ради своей семьи. Сначала ради них с женой, потом прежде всего ради своих дочерей. Ради их будущего. Как-то он услышал в церкви, что святым нужно прошлое. А грешникам — будущее. Его дочери были исключением из этого правила: им нужно было будущее, но они не были грешницами.

Постепенно жильцы стали задерживаться дольше чем на пару месяцев. Ему уже не нужно было каждый квартал тратить время и силы на поиски новых квартиросъемщиков. От помощи посредников из бюро, которые заламывали нечеловеческие тарифы за сомнительные услуги, он категорически отказался.

Хофмейстер предпочитал делать все самостоятельно. Он выбирал жильцов тщательно, будто женихов своим дочерям. Он размещал объявления почти во всех газетах, чтобы найти идеального кандидата. Самого спокойного, самого аккуратного, самого порядочного и чистоплотного. Желательно с постоянной пропиской где-то еще, таких жильцов, что искали временное пристанище, но были зарегистрированы в другом городе. Он очень старался вырвать свои дополнительные доходы из лап налоговой инспекции. Потому что свобода — враг голода. И хотя он никогда не знал голода, страх голода, с которым он вырос, никогда его не покидал.

Подъем по лестницам первого числа каждого месяца по-прежнему остался неизменным, если только жилец заблаговременно не оставлял конверт с оговоренной суммой в почтовом ящике Хофмейстера. Это был постоянный ритуал в его жизни. Его паломничество. Только так он поклонялся высшему существу. Первого числа каждого месяца он забирал то, что было ему положено.

Спустившись, каждый раз с ощущением, что он запачкался, Хофмейстер пересчитывал деньги в гостиной, чтобы потом сложить их в безопасном месте, пока их не набиралось достаточно, чтобы он мог припрятать их на счету за границей. Сначала в Люксембурге. Потом в Швейцарии. Когда он считал и пересчитывал купюры, на него регулярно нападали мысли о финансовой независимости. Именно нападали, так это было, мысли нападали на него и не отпускали. В такие моменты он становился заложником собственных иллюзий. Он рассчитал, сколько еще лет отделяло его от независимости. Он считал месяцы. Только бы болезнь и смерть не опередили финансовую независимость. Нужно было всего-то каких-нибудь десять лет. Может, и меньше. Если климат на бирже будет благоприятным.

Но радость от медленно растущего за границей капитала, который позволит Иби и Тирзе никогда не узнать ничего похожего на бедность, который откроет для них двери, что открываются только для богатых, который позволит им учиться в самых лучших университетах в любых городах мира, омрачалась унизительным походом по лестницам, который Хофмейстеру приходилось совершать первого числа каждого месяца. Он не понимал, почему бы жильцу самому не приносить квартплату, он даже настаивал на этом пару раз. Но если жилец первого числа до шести вечера так и не появлялся, Хофмейстер выходил за порог и звонил в дверь рядом со своей. Дверь, которая давала доступ в квартиру, которую он сдавал. Он не выдерживал. Он не мог ждать, он боялся, что о нем позабудут.

Даже по воскресеньям он все равно стоял на пороге. Первое число оставалось первым числом. У Хофмейстера не было воскресений, у него была мечта. И он прощал должникам своим, как и они должны были простить его. Деньги были прощением. Ведь по большому счету прощение — это всегда деньги.

Но даже это прощение не могло предотвратить бессонницу, которая начинала досаждать Хофмейстеру с двадцать восьмого, а иногда даже с двадцать седьмого числа. Если ему и удавалось заснуть, ему снились жилец, конверт и скрытые дефекты в квартире. Ему снилось, что он поднимается по лестницам, открывает дверь в квартиру жильца и обнаруживает, что там все исчезло: мебель, столовые приборы, сам жилец, одежда, шкафы, абсолютно все. Единственное, что осталось, — капающая с потолка вода и дохлая кошка в раковине на кухне, уже с первыми признаками разложения. И это несмотря на то, что жильцу строго-настрого было запрещено заводить домашних животных. Никаких, даже золотых рыбок.

Тихий, но настойчивый стук капель по полу — этим сон всегда заканчивался. Дохлой кошкой в раковине. Хофмейстер во сне носился по квартире, рыдая, в попытках отыскать заветный конверт с квартплатой. Его ночные кошмары были влажными от протекшего потолка, липкими от плесени, душными от кошачьей шерсти. Во сне его посещали злые призраки недвижимости.

Однажды, когда он почти отчаялся из-за недосыпа, ему в голову пришла одна идея.

— Иби, — позвал он. Ей тогда было двенадцать, она играла на скрипке, занималась большим теннисом, и все считали ее на удивление умненькой и милой девочкой. — Иби, — повторил он, — хочешь заработать пять гульденов и мороженое?

Она мечтательно кивнула. Она была мечтательным ребенком. Кто-то называл ее заторможенной. Он — никогда, для него она была мечтательной.

— Тогда тебе нужно подняться наверх, к нашему жильцу, и сказать: «Я пришла за деньгами за квартиру». Он даст тебе конверт. И ты принесешь его мне. Не задерживайся и ничего больше у него не бери. И будь вежливой.

Он отвел ее к входной двери, открыл ее и остался смотреть, как она звонит в дверь постояльца.

И она отправилась наверх. Его дочь. Одна из двух зениц его ока. Прелестное дитя. Об этом нельзя было молчать. Он постоянно это повторял: «Это прелестное дитя. Об этом нельзя молчать». Как будто речь шла об объективном факте, и тут не могло быть никаких дискуссий и споров. Как сила тяжести.

Он услышал, как она поднялась, прикрыл дверь и стал терпеливо ждать у себя в коридоре, когда же она вернется, уставившись на придверный коврик и сложив на груди руки.

Она вернулась уже через две минуты. Хофмейстер накинулся на конверт как голодный зверь. Он пересчитал деньги один раз, потом еще раз. Купюры мелькали у него в руках, как будто он перетасовывал колоду карт. Потом он спрятал деньги в комоде, в особом тайнике и выдал Иби пять гульденов и мелочь на мороженое, предварительно погладив ее пару раз по русым волосам.

— Я прямо сейчас могу его купить? — спросила она.

— Что купить?

— Мороженое.

— Конечно, — кивнул ее отец. — Можешь купить его прямо сейчас. Давай, беги. Беги скорей, а потом будем ужинать.

И она помчалась на улицу. Довольная и веселая. И ее не мучил стыд, к ней не прилипло ни капли грязи. Она не знала никакой грязи.

С того самого дня это стало традицией. Иби забирала квартплату.

Иби делала то, с чем не справился ее отец. Первого числа каждого месяца она отправлялась по лестнице наверх, чтобы забрать то, что причиталось семье Хофмейстера.

Через некоторое время она настолько привыкла к этому, что часто сама напоминала отцу: «Папа, сегодня первое. Я схожу наверх».

И он доверился ее талантам, ее очарованию, ее знанию человеческой психологии, которое выражалось в знании психологии их жильца. Казалось, она даже получала особенное удовольствие от этого обыденного, в глазах Хофмейстера почти извращенного мероприятия, ему всегда казалось, что он слишком хорош для него, что он запачкается, с каждым месяцем будет становиться все грязнее, грязнее с каждой ступенькой. Но между Иби и ее отцом было важное отличие: Хофмейстер получал квартплату. А ей можно было просто играть. Когда она поднималась наверх, она изображала своего отца. Можно сказать, она притворялась, будто она — это он. Она была еще ребенком, но притворялась взрослой, да еще как. С большим вдохновением и отдачей. И это ее притворство стало его спасением, изображая своего отца, она прогоняла от него демонов. В ее игре, в ее гротескном притворстве была ее свобода.

Прошло время, и Хофмейстеру уже не надо было предупреждать ее: «Не задерживайся и не бери ничего другого. И сразу назад». Она знала правила, знала все инструкции к этому ритуалу и даже гордилась тем, как безупречно она справлялась с этой миссией каждый месяц. Для нее квартплата была добычей, которую надо было принести в дом и получить за это часть прибыли.

Иногда случалось и такое, что она возвращалась из своего похода к жильцу и говорила отцу: «Он спрашивает, можно ли заплатить через пару дней».

Тогда Хофмейстер отвечал:

— Конечно, можно, но тогда без пяти процентов скидки. Скидку я даю только тем, кто платит наличными первого числа, а не третьего и не четвертого, тогда это будет уже полная сумма. Запомни это. Первое число заканчивается в полночь, и тогда скидка исчезает.

Когда она третьего или четвертого числа приносила ему всю сумму без скидки, он садился за свой письменный стол и доставал калькулятор. Потому что деньги за границей, конечно же, росли. Деньгам положено расти. Деньги плодоносят и в хороших руках размножаются как сорняки. А она все стояла и смотрела. Иби смотрела, как ее отец пересчитывает деньги, понимающим взглядом, в котором была даже какая-то нежность. Как будто она уже во всем разбиралась. Теперь уже не отец смотрел на свою дочь с нежностью, а дочь смотрела с нежностью на своего отца.

Когда у него снова накопилась приличная сумма, он взял пару дней отгулов и отправился в Швейцарию, чтобы сдать квартплату в надежный банк, где местные специалисты вкладывали его деньги так, чтобы приблизить финансовую независимость. Медленно, но она приближалась. День за днем. Час за часом. Минута за минутой.

Иби взрослела, уже ходила в старшие классы, начала краситься, хотя она пробовала косметику и в младших, но сейчас она красилась все ярче, скандалила и обзывала своих родителей, потеряла всякий интерес к скрипке, о, эти горькие разочарования в воспитании, но одно осталось неизменным, этот их ритуал: первого числа каждого месяца она поднималась наверх за квартплатой.

И когда она возвращалась с конвертом, то искоса бросала взгляд на своего отца, как будто знала, что именно она только что сделала. Как будто догадалась, в чем она ему помогала, разгадала, что он не мог сделать это сам. Как будто разглядела его стыд. И эта догадка отняла у нее часть свободы, накрепко связала ее с человеком, которого она должна была звать папой.

Закончив считать, он обнимал ее, прижимал к себе несколько минут. Простая миссия вдруг приобрела вес, значение. Это было то, что связывало отца и дочь, это была их тайна, хоть и не настоящая тайна, это был их союз. Честно говоря, это был единственный момент, когда они снова были отцом и дочерью, а не двумя чужими людьми, которые случайно оказались в одном доме, пользовались одной ванной и время от времени встречались за одним столом, быстро съедая свой ужин.

Теперь он давал ей деньги не на мороженое, а на новую юбку или на кино. Он не говорил на что, а просто давал ей деньги. Молча, быстро подмигнув. Иногда, когда финансовая независимость начинала приближаться быстрее, чем он рассчитывал, — вот уже три года на бирже был большой подъем, — он выдавал своей дочери премии.

Часто она спускалась с сообщениями от жильцов. Кто-то собирался съезжать, кто-то хотел продлить контракт. Иби оберегала своего отца от того, что он так ненавидел. А через два года уже казалось, что так было всегда. Что так должно было быть. У семьи Хофмейстеров было семейное предприятие.

Один жилец съезжал, другой вселялся, но старшая дочь Хофмейстера в самом начале месяца взбиралась по лестнице на верхний этаж. Для нее в этом не было ничего сложного, да и ни к чему отрицать — квартиранты с удовольствием ей платили. Платить ей было удовольствием. То, что она лично приходила забирать конверт, было привилегией для квартирантов.

С тех пор, как Иби стала инкассатором, жильцы гораздо меньше жаловались на пятна сырости на обоях, неисправное отопление, окна, которые не закрывались. От ее улыбки все жалобы мгновенно испарялись, а ее ноги стирали подозрения, что цена на квартиру явно завышена. Ее глаза компенсировали текущие краны. Иби перевешивала все недостатки и неисправности меблированных апартаментов.

И вот однажды, осенним вечером первого числа месяца — это всегда было первое число: когда Хофмейстер оглядывался на свою жизнь, он видел бесконечную череду дней квартплаты, — она почему-то задержалась. Хофмейстер читал вечернюю газету, слушал концерт для виолончели Элгара, но, когда он дошел до страницы с читательскими вопросами, а он читал в газетах все подряд, как книгу, он забеспокоился. Ее не было уже полчаса. Он попробовал читать дальше, но читательские вопросы оставили его равнодушным. Он застревал на каждой фразе, а все его мысли были только об Иби.

Понятно, что она не могла схватить деньги и убежать, и время от времени нужно было поддерживать с жильцами вежливые беседы. Он вспомнил старые времена, когда ему самому приходилось выполнять эту неприятную обязанность. Но получасовой разговор — это уже не просто вежливая беседа, это уже половина ужина.

Он дважды подходил к двери, чтобы посмотреть, не идет ли она, как люди на остановке выглядывают, где же трамвай, который никак не приходит. Смешная идея, что это поможет. Что от выжидательного взгляда то, что никак не хочет появиться, наконец появится.

Напасть на нее не могли, она даже не переходила улицу.

Хофмейстер понимал все меньше и меньше. Его супруга пошла забрать Тирзу, которая осталась поиграть у подружки. Хофмейстеру не с кем было разделить тревогу. Он выключил Элгара, вышел в сад посмотреть на свою яблоню и попытался между веток разглядеть окна верхнего этажа, за которыми скрывался его квартирант, но ничего особенного он там не увидел. Только шторы, которые всегда висели там и никогда не нуждались в стирке. А за ними никакого движения. Был прекрасный вечер в самом начале октября. Ни единого шороха в кустах. Никто не кричал. Тишина. Полная тишина.

Он вернулся в гостиную, а что еще ему оставалось делать, и взял с дивана вечернюю газету.

Пару дней назад Иби исполнилось пятнадцать. Некоторые подарки до сих пор были выставлены на комоде. Хофмейстеры всегда делали так, когда у детей был день рождения. Подарочный стол, так они его называли. От традиции не отказались, хоть Иби и было уже пятнадцать. Развесили гирлянды с флажками. Хофмейстер развешивал их собственноручно, как когда-то сам ходил за квартплатой, целенаправленно и старательно.

Он уставился на подарки, на наручные часы, которые он подарил Иби, она его об этом попросила. Он выбрал хорошие, искал их несколько дней. Часы были дорогие, но он мог позволить себе подарить их пятнадцатилетней дочери. Он хотел купить такие, чтобы она наверняка обрадовалась, точно такие, как она хотела, те самые, чтобы хвастаться перед подружками.

Чуть дальше на комоде лежали брюки, за ними — настольная игра, правил которой он не понимал. Купальник. Две книги. Рисунок Тирзы, она нарисовала кораблик. Все остальное было уже убрано, съедено или находилось в активном использовании.

Тогда он решил позвонить в дверь. Ее не было слишком долго. Наверняка жилец — его звали Андреас, молодой архитектор из Германии, — забросал ее разными дурацкими жалобами, с которыми пару раз уже обращался к Хофмейстеру прямо на улице. На улице! Жильцов с хорошими манерами как будто вовсе уже не осталось. Конец цивилизации. Он чувствовал это, видел это и читал про это. Люди стали самоуверенными, он чувствовал эту самоуверенность в воздухе, как густой дым. Вот что чувствовал Хофмейстер, когда вечерами выходил прогуляться по парку Вондела. Смесь лени и самоуверенности захватила людей в городе, комбинация, которая пугала Хофмейстера, оставляла его за бортом, потому что он не мог примкнуть к этим людям, потому что в свое время понял, что самоуверенность была злейшим врагом глубоко укоренившегося в нем идеализма: дети должны жить лучше.

Противоположностью самоуверенности было помнить обо всем, что может пойти не так.

Он покачал головой, хоть его никто и не видел. Кому может прийти в голову досаждать пятнадцатилетней девочке дефектами и неисправностями в меблированных апартаментах?

Хофмейстер позвонил в дверь рядом со своей. Уверенно, но не слишком долго. Домовладелец должен всегда оставаться вежливым. Да, полы можно покрыть лаком, но на следующий год, да, это вполне возможно. Но не сейчас. Сейчас нужно экономить, иначе из финансовой независимости никогда ничего не выйдет.

А может, Иби побежала в магазин. Но ведь она прекрасно знала, что сначала должна отдать ему конверт? Она всегда была очень ответственной. Она знала важность ритуала. Она знала, как много это значит для ее отца.

Если Хофмейстер случайно оказывался дома днем в рабочий день, он тайком поднимался в квартиру своего постояльца. Не для того, чтобы за ним шпионить, а просто чтобы посмотреть, что там происходит на самом деле и с кем он имеет дело. Что за фрукт ему достался. Он открывал шкафы и ящики, но редко находил там какой-нибудь компромат. Максимум — порно, письма из налоговой или любовная переписка. Он быстро все просматривал. И был крайне осторожен. Но одно он понял четко: если у людей и есть тайны, они не хранят их в съемных квартирах.

Он позвонил еще раз. На всякий случай. Чуть дольше, но снова не слишком настойчиво. Это было бы невежливо.

И снова никакой реакции.

Он осторожно открыл дверь, все-таки немного чувствуя себя вором, и с легким чувством вины стал подниматься по крутой лестнице. Медленно. Он заметил, что у него появилась одышка.

Именно в тот вечер он впервые понял, что стареет. С физическими недугами приходил неминуемый конец последним иллюзиям юности. А одышка была физическим недугом, кто же станет отрицать.

Он запыхался. Сверху послышалась музыка. Что-то современное, но со скрипками. Значит, дома кто-то был или архитектор забыл выключить радио. Да еще и оставил включенным свет. А зимой запросто оставит включенным отопление при открытых окнах. С каждым годом жильцы становились все более расслабленными и наглыми. Даже не расслабленными, это было чистой воды равнодушие, которое Хофмейстер воспринимал как личное оскорбление, потому что сам никогда не мог себе его позволить. Потому что отказывался его себе позволять.

Одышка усилилась. На половине лестницы он остановился. Может, у него проблемы с сердцем? Может, нужно записаться на обследование, сделать кардиограмму или как там это называется? В любом случае как следует все проверить. Когда-то давно он курил сигары, но как только в животе у его супруги поселилась Иби, он немедленно бросил. Это не могло быть от тех сигар, это что-то другое. Какая-то другая, неизвестная болезнь была причиной его одышки.

Чем выше он поднимался, тем громче становилась музыка. Он уже мог разобрать слова, но не стал прислушиваться. Никогда еще пара ступенек не давалась ему с таким трудом. Значит, вот как начинается смерть, с одышки на лестнице. Просто шутка, вот что такое, оказывается, жизнь.

Хофмейстер шагнул в комнату, которая служила гостиной. Дверь была открыта. Стучать не пришлось.

Квартирант стоял за спиной Иби. Штаны у него были спущены до щиколоток.

Дочь Хофмейстера, без блузки и лифчика, лежала животом на кухонном столе, который он лично выбрал когда-то как идеальный стол для квартиры, которую нужно сдавать с обстановкой. Ее джинсовая юбка была задрана, и это слово надолго засело в голове Хофмейстера. Задрана. Задрана.

Картинка напомнила ему фильмы, которые передавали после полуночи некоторые развлекательные каналы. И еще эта музыка.

Все переживания по поводу одышки немедленно исчезли. Он мгновенно позабыл, что только что размышлял на лестнице о грозящей ему преждевременной кончине.

Целую секунду он стоял и смотрел на Иби. А потом сделал шаг вперед. Все еще тяжело дыша, левой рукой он схватил небольшой торшер, который когда-то купила его супруга в их собственную квартиру, но он не вписался в интерьер. Все, что не нравилось им самим, переезжало наверх.

Его дочь драли как животное. Подобную сцену ожидаешь увидеть на ферме, в хлеву. А не в самой дорогой части престижной улицы Ван Эйгхена.

В дыхании Хофмейстера послышался тоненький писк.

Он сильнее ухватился за торшер. Он не мог пошевелиться. Как будто трахали его самого, сильно и глубоко. Как будто эти резкие толчки предназначались не его дочери, а ему. Как будто это унижали его, домовладельца, хозяина этого дома, в его собственном доме. Вдруг он почувствовал боль во всем теле. Телу не хватало кислорода.

У него было странное ощущение, будто его разрывают. Чем дольше он смотрел на происходящее, тем больше убеждался в том, что это его самого сейчас имеет его квартиросъемщик, грубо и равнодушно. На, получи.

Наконец его услышали.

По крайней мере, его услышал постоялец. Парень развернулся, увидел хозяина своей квартиры и отпустил Иби. Его руки соскользнули с ее талии.

И тут архитектор сделал то, чего Хофмейстер не смог выдержать, — он неловко ухмыльнулся. Со спущенными до коленок серыми брюками. Он хихикнул, как будто это была шутка — неожиданная, но при этом забавная встреча. Веселенькая ухмылка так и застыла на лице архитектора. Да, немного неловко, но ведь ужасно смешно. Вот что было в этой гримасе. Весело, ему было просто весело.

Ни стыда, ни страха, только ухмылка.

Хофмейстер сильнее вцепился в торшер. Он сделал пару шагов к своему жильцу, посмотрел ему в глаза и ударил его как раз в тот момент, когда Иби отлепилась от стола, будто до нее только что дошло, что совокупление неожиданно преждевременно закончилось. Торшер обрушился на голову архитектора, до Хофмейстера как будто издалека донесся звук бьющегося стекла, а перед глазами поплыли круги, как бывает, когда резко встанешь. У него закружилась голова, но он не упал в обморок. За него это сделал его квартиросъемщик.

Практически бесшумно он рухнул на пол.

Может, это была музыка, она гремела так громко, что заглушала все на свете. Как можно включать музыку так громко? Разве рядом нет соседей? Разве людские уши и так недостаточно страдают из-за шума с улицы?

Архитектор свалился на пол, а Хофмейстер стоял над ним с торшером в руке, пока его дочь визжала: «Папа!»

Кругом валялись осколки. Маленький круглый абажур разлетелся вдребезги. А Хофмейстер стоял, по-прежнему сжимая в руке остатки торшера. Железный стержень, больше от него ничего не осталось. На какой-то момент Хофмейстер как будто позабыл, где он. И зачем он здесь, почему он сюда пришел. Ему нужно было взять себя в руки, ему надо было как следует подумать.

Она визжала. Иби верещала, как ребенок. Как истеричка.

Она помчалась в угол комнаты и тут же вернулась обратно. Прикрыла грудь. И одернула юбку. Про это она не забыла. Значит, истерика была не настолько сильной. Она продолжала тянуть юбку вниз, она держалась за нее, она вцепилась в собственную джинсовую юбчонку, как будто это был спасательный жилет.

Если бы какой-нибудь прохожий слышал только ее вопли, он бы сразу сказал: кто-то явно сбежал от своего психиатра из клиники Валериуса. Наверное, можно было сказать, что ее охватило безумие, безумие взяло над ней верх.

Ее лицо выглядело старше, чем тело. Может, из-за косметики. Она так долго и тщательно изображала взрослую, что в конце концов и на самом деле немного повзрослела. В лице. В глазах. Во взгляде.

Но ее тело говорило совсем о другом. Ее плечи и руки были тоненькими, как веточки. Как у ребенка. Тощая попка, одни косточки. Округлости еще только должны были появиться. Но пока все ее тело говорило детским языком.

Не было причины, чтобы так кричать, не было причины для истерики.

На ней были кеды, какая-то очень модная фирма, Хофмейстер никак не мог запомнить название, они так трогательно смотрелись на ее тонких ножках.

Он все видел, он все впитывал в себя — как его дочь носится как безумная по комнате его жильца, как будто не может понять, что с ней произошло. Как знать, может, так и было. Олененок, до смерти перепуганный грозой в летний вечер.

Но ее отец не мог произнести ни слова. Он так и стоял, сжимая в руке остатки торшера.

Он увидел на столе конверт. Квартплата.

За этим Иби пришла сюда. Он уже ждал ее здесь, этот конверт. Но что-то произошло, и конверт так и остался лежать. Невинный и незапятнанный.

Деньги привели его в чувство. Как будто в лицо плеснули холодной водой. Мысль о квартплате избавила его от всепоглощающего ощущения, будто его полностью парализовало.

Постепенно жизнь вернулась и в тело его квартиранта. Он пошевелился. Приподнялся. Ухватился за стол и встал на ноги. Из раны на лбу капала кровь.

Брюки снова сползли на щиколотки.

Но, к счастью, гадкая гримаса исчезла с его лица.

И тут Хофмейстер вспомнил, как он тут оказался. До него дошло. Он искал Иби. Свою Иби. Вот зачем он поднялся сюда. Иби не вернулась домой.

Он слушал концерт Элгара и читал вечернюю газету, но она все не возвращалась, и он начал беспокоиться.

Он поставил на место торшер, точнее, то, что от него осталось, и почесал шею.

Квартирант посмотрел на него растерянно, как будто не понимал, что тут произошло, как будто никто тут не понимал, что же произошло.

Но Хофмейстер вспомнил унижение, вспомнил, как квартирант стоял за задницей Иби, с триумфом и жадностью. Триумф зверя-победителя, он не скоро его забудет. Триумф мужчины. Потому что секс для мужчины — это победа. Я овладел ею, я ее пользую, я ее отымел.

Память прояснилась, и Хофмейстер вспомнил, что он собирался сказать. Что он должен был сказать. Что он хотел сказать уже давно.

— Выключи музыку! — проорал он.

Это он тоже вспомнил, он собирался не говорить, а орать. Он мог переорать эту проклятую музыку, он мог переорать всех и вся.

Юный архитектор покачнулся и, только когда попытался сделать шаг, понял, насколько неловким было его положение. Насколько неприятно столкнуться с человеком, который сдает тебе квартиру, в спущенных штанах и трусах.

Он попытался подтянуть брюки, торопливо и неловко. На его лбу было огромное кровавое пятно. Кровь еще не свернулась, рана была свежей, из нее капали красные капли. Но похоже, нагота беспокоила его сильнее, нагота была важнее.

Хофмейстер увидел, что архитектор носит боксеры. Хофмейстер ненавидел боксеры.

Он увидел еще кое-что: на нем не было презерватива.

Хофмейстер содрогнулся от отвращения к этому типу. Этот немец не понравился ему с самого начала. Слишком учтивый, слишком подхалим, слишком лебезил и вообще слишком сложный. Если бы рядом сейчас не было его дочери, Хофмейстер вцепился бы архитектору в горло и выдавил из него жизнь до капли, задушил бы, как слепого котенка. Надо только прижать чуть сильнее, продержаться чуть дольше, сосредоточиться, и все, жизни больше нет, как не было.

Когда архитектору удалось кое-как привести себя в порядок — рубашка все еще была расстегнута до пупка — и отойти от Хофмейстера на безопасное расстояние, он наконец-то добрался до CD-проигрывателя и выключил музыку.

— Так, так, — сказал Хофмейстер. — Наконец-то. Слава богу.

Он облизнул губы и махнул рукой в сторону своего квартиранта, но тот не понял его жеста.

— Застегнитесь, — пояснил Хофмейстер. — Ваша рубашка, застегните ее. Мне все видно. Я не хочу это видеть. Я и так уже видел слишком много.

Иби стояла у двери и ритмично покачивалась туда-сюда. Она тихо плакала.

Жилец застегнул рубашку полностью, до самой верхней пуговицы.

И тут Хофмейстер шарахнул кулаком правой руки по столу с такой силой, что ему стало больно, а жилец отскочил еще на два шага назад.

— Вы платите за эту квартиру! — рявкнул Хофмейстер, потому что вспомнил, что должен кричать, что он решил орать изо всех сил, как раненый зверь. — Вы платите за мебель, за газ и за свет, за вид на парк Вондела, за возможность жить на самой лучшей улице, в лучшем районе Амстердама, и все это вы получаете по умеренной цене, можно даже сказать, весьма умеренной цене, но вы платите не за мою дочь! Это вам понятно? Не за мою дочь!

Он ухватился за лоб, как будто вспоминал, что еще он хотел сказать, но говорить ему больше было нечего. Это было все, что он хотел сказать. И он это сказал. Теперь Хофмейстер мог уходить. Да, он сказал все, что было нужно. Он мог уйти. Он положил конец бесчинству.

Но вопреки его ожиданиям, архитектор не промолчал робко и виновато, а сказал хриплым голосом:

— Вы об этом пожалеете. Без последствий это не останется.

Он потрогал свой лоб и увидел на руке кровь. Он с изумлением посмотрел на нее, скорее удивленно, чем испуганно. Видимо, после конфронтации с кровью на него навалилась боль. Потому что он застонал. Нет, он тихонько заскулил. Маменькин сынок, еще и это. Конечно, маменькины сынки были хуже всего.

И тут Хофмейстер услышал, как его дочь прошептала:

— Андреас.

Он пришел в бешенство. Из-за этих слов, сказанных шепотом. Иби, его дочь, назвала жильца Андреасом. Для него у жильцов не было имен. Жилец с именем уже пытался стать членом семьи, его было не так просто выставить за дверь. Жильца звали жильцом. Не более того.

Что же пошло не так? Как же он ничего не заметил раньше? Как он мог когда-то вообще пустить этого человека в дом?

— Я напишу на вас заявление, — сказал архитектор, и его немецкий акцент вдруг стал сильнее, чем обычно. — Имейте в виду. Я заявлю об этом в полицию, господин Хофмейстер. Я этого так не оставлю.

Он все смотрел на кровь у себя на руке. Не так уж много ее было. Пара капель. Как будто случайно порезался, пока работал в саду.

Хофмейстер рефлекторно снова схватился за торшер. Но скорее для того, чтобы за что-то ухватиться, найти опору, а не для того, чтобы вооружиться. Да и какое оружие из сломанного торшера?

Раньше, когда он еще был ребенком, Хофмейстер часто ходил в крови. Разве он переживал тогда по этому поводу?

— Я тоже, — только и сказал он. — Вы тоже должны иметь это в виду. Я тоже заявлю в полицию. Я не сдаю в аренду мою дочь. Это не включено в стоимость.

Он снова перешел на крик.

Потом он схватил со стола конверт и пошел к Иби, которая уже перестала плакать. Она стояла у стены, ее била дрожь.

До чего же она была худенькой. Совсем ребенок. Сейчас, когда игры закончились, это было так очевидно. Никто бы не смог этого отрицать.

— Пойдем, — сказал он.

Она покачала головой.

— Пойдем со мной, — сказал он еще раз.

— Я останусь здесь! — крикнула она.

Хофмейстер посмотрел на свою дочь. Маленькие руки у маленькой груди. На диване валялась ее блузка, тоже подарок на день рождения. Блузку подарила ее мать. И Тирза. Они вместе ее выбирали. Он поднял ее, протянул своей дочери и сказал:

— Оденься, Иби, и мы пойдем.

У проигрывателя стоял архитектор, прижимая ко лбу тыльную сторону ладони. Наверняка он боялся, что истечет кровью.

Парень был слишком растерян или слишком смущался, чтобы пройти в ванную и поискать в аптечке пластырь. Пластыря было бы достаточно.

Иби надела блузку, отвернувшись лицом к стене. Как будто в раздевалке спортзала. Кое-как застегнула пуговицы. Бюстгальтер она не носила. Считала, что это ни к чему. «Я же совсем плоская, — сказала она однажды вечером. — Так зачем мне нужен лифчик?»

Хофмейстер тогда оставил этот риторический вопрос без ответа. Его супруги в тот вечер не было дома. Его супруга часто отсутствовала по вечерам. «Ты точно как течная сучка, — говорил он ей. — Что должны думать о тебе твои дочери?»

— Я останусь здесь, — повторила Иби, когда блузка была надета и ей незачем было смотреть в стену. — Я останусь с Андреасом.

Она вдруг стала совершенно спокойной. А со спокойствием пришла и решимость.

Андреас. Опять это имя. Хофмейстеру показалось, будто его ударили кочергой. Он не знал никакого Андреаса. Он не желал знать никакого Андреаса.

Иби была очень бледной. По щекам еще текли слезы. Это все было так характерно для подросткового возраста. Кричать, визжать, плакать. Ничего страшного. Все подростки так делают.

Она смотрела на их жильца так, как, наверное, смотрела на него в первый раз, когда пришла сюда за квартплатой, в ожидании, но при этом строго. С уважением, но при этом вызывающе. Уверенная в себе, но без капли надежды. Она пришла забрать конверт, но у нее было и другое задание, которое она придумала себе сама. Для нее это была игра, одна большая игра. И вот что может случиться, когда не знаешь, где нужно остановиться, играя в игры.

Архитектор ничего больше не говорил, он только трогал свою рану и не смотрел ни на отца, ни на дочь. Он смотрел на свою руку, на стол, на пол. Он был слишком занят собой.

— Ты сейчас же пойдешь со мной, — спокойно и строго сказал Хофмейстер. — Или можешь оставаться тут навсегда.

Он не ждал ее ответа, как будто уже знал и опасался его заранее. Потому что никакой ответ не испугал бы его сильнее, чем собственное последнее предупреждение. Хофмейстер знал об этом. Он схватил ее за плечо, крепко сжал его и подтолкнул Иби вперед к двери, к лестнице.

На лестничной площадке она снова начала вопить и визжать. Плакала. Скулила. Пинала его ногами. Она пыталась ударить ногой собственного отца. Пыталась вырваться из железной хватки Хофмейстера, но у нее ничего не получилось, да и все ее попытки были не такими уж решительными. У нее не было выбора. Остаться у Андреаса? И как это будет выглядеть? В глубине души она ведь знала, что Андреасу вовсе не хотелось, чтобы она оставалась.

Хофмейстер продолжал подталкивать ее перед собой, несмотря на ее попытки кусаться и пинаться. Это была спасательная операция. Он должен был действовать. Им нужно было спуститься домой, где она могла бы прийти в себя.

Они зашли в дом, в гостиную, дошли до дивана, на котором по-прежнему лежала вечерняя газета. Вечерняя газета, которую он так тихо и мирно читал, пока двумя этажами выше насиловали его дочь. Так нужно было называть случившееся. По крайней мере, он называл это именно так.

Она упала на диван и свернулась в клубок, как еж.

Всхлипы так и не прекратились. Они были долгими и протяжными, и казалось, им не будет конца.

В руке Хофмейстер держал конверт с деньгами, которые на этот раз не стал пересчитывать. Ни один, ни два раза. Традиция была порушена. Все теперь было по-другому. Как будто не было больше надежды на финансовую независимость, а с ней исчезли все мечты, которые были с ней связаны. Была только его дочь. Свернувшаяся калачиком на диване. Сгусток несчастья. Сплошные стоны и рыдания.

— Успокойся, — сказал он. — Иби, успокойся, пожалуйста. Угомонись. Ты дома. Все хорошо. Тебя никто не обидит.

Он ходил перед диваном туда-сюда. Теперь, когда он вернулся домой, он не мог остановиться. Он что-то упустил, что-то пошло не так, он не все предусмотрел с самого начала. Он допустил ошибку, а ведь он ненавидел ошибки.

— Иби, — сказал он. — Милая, все хорошо.

Всхлипы прекратились. Она посмотрел на него так, как он только что смотрел на жильца. Не зря они с ней были родственниками. Он узнал этот взгляд.

— Мудак! — четко сказала она.

Он закрыл рукой рот, как будто собирался чихнуть, но не чихнул. Он потянул себя за нижнюю губу и почувствовал надвигающуюся издалека волну головной боли.

Никогда еще она не позволяла себе так его называть. Это гадкое слово заставило его задуматься, он не знал, что с ним делать. Она никогда не называла его так и никогда еще не пинала. Но «мудак» был хуже пинков. Поэтому он его проигнорировал. Сделал вид, что ничего не слышал. Он не хотел его слышать, потому что не знал, как на него реагировать. Наверняка на свете были и другие дочери, которые называли своих отцов мудаками. Но он никогда не называл так своего отца. Это было немыслимо.

Хофмейстер сказал только:

— Иби, успокойся, прошу тебя. Ты теперь в безопасности. Ты снова дома.

Единственным эффектом от его попыток успокоить ее было то, что она встала с дивана и помчалась к двери. Но Хофмейстер ее опередил. Да, он был старым, да, только что на лестнице его мучила одышка, но сейчас это было для него вопросом выживания, а когда ты пытаешься выжить, ты забываешь про одышку. Он перегородил дверь.

— Куда ты собралась? — спросил он.

— Наверх! — заорала она.

— В свою комнату?

— Наверх, — повторила она. — К нему. К Андреасу.

— Зачем?

— Я хочу наверх, — сказала она, на этот раз уже спокойнее. — Просто. Потому что. Тебя это вообще не касается. Я уже не ребенок. Я могу ходить, куда захочу, и быть там, где захочу. Ты мне не хозяин!

— Просто «потому что» — это не причина. Тебе нечего там искать. Ты живешь здесь. Со мной, со своими родителями, со своей сестрой. Вот посмотри, сколько тут у тебя всего.

— Ты мне не хозяин! — опять заорала она. — Прекрати командовать мной только потому, что больше ты никем командовать не можешь!

Она попала точно в цель. Ему стало больно еще до того, как он сообразил, что именно она имела в виду. Правда всегда доставляет боль, но с каждым годом все сильнее и сильнее.

— Я не командую тобой, я лишь вежливо и спокойно говорю тебе, что ты не можешь подняться наверх.

— Мои стринги там лежат! — завизжала она. — Вот зачем мне надо наверх!

— Что там лежит?

— Мои трусики, идиот! Мои стринги. Мои стринги! Понял теперь?

Она очень давно, а может быть, вообще никогда не орала так громко.

И тут что-то снова взбесило Хофмейстера. То, как она это говорила, то, каким взглядом она смотрела на него, слово «стринги», «трусики», мерзкие слова. Они всегда прекрасно обходились «трусами», не было никаких «трусиков» и уж тем более «стрингов». Скользкие слова, которые смущали его, сводили с ума. В его собственном доме, с его собственной дочерью.

Он снова пришел в ярость, как только что наверху, в квартире жильца. Ярость разрывала и уничтожала его, и от этого он злился еще больше. Это мерзкое слово, которое так резко и так запросто прекратило рыдания его дочери. Головная боль подкатила ближе.

И тут он сделал то, чего никогда не позволял себе со своими детьми.

Он дал Иби пощечину. Он ударил ее сильно, он не мог бить слабо. Если он бил, это всегда было сильно.

Она застыла.

Она больше не визжала. Не плакала. Она смотрела на него. Молча.

Она молчала, и он молчал. Как будто он только что закончил пересчитывать деньги за квартиру, а она ждала своей доли. Того, что он должен ей дать.

В тот момент они как будто снова стали отцом и дочерью. Их важный момент, их ритуал. Но он ничего ей не дал, потому что уже все ей выдал.

В глазах Иби не было благодарности, не было радости своей доле, она не подмигивала в знак их тайного сговора и удачной операции, которую они проворачивали каждый месяц. В них было только полнейшее пренебрежение.

Тут он услышал шаги. Он обернулся и увидел, что по лестнице торопливо спускается его супруга, а за ней Тирза. Малышка Тирза.

Они успели вернуться домой за это время. За это время. А как долго они вообще были наверху? Как долго все это длилось? Он понятия не имел. Несколько минут, не более того.

— Что тут происходит? — спросила его супруга. — Что за шум, что за крики? Почему ты в таком виде, Йорген?

Что было не так с его видом? Он заправил рубашку в брюки, вытер со лба пот. Он думал, что выглядит как обычно.

Хофмейстер глянул на Тирзу. У нее во рту был круглый леденец на палочке. Каждый раз, когда она ходила к этой свой подружке, к Эмили, то возвращалась с леденцом во рту. Хофмейстера тошнило от этих леденцов. Леденцы — это плохо. Вредно для зубов, вредно для желудка, вредно для ребенка.

— Что тут происходит, Йорген? — снова настойчиво спросила супруга.

— Торшер разбился, — сказал он наконец-то, пару раз оглядевшись по сторонам, как будто хотел убедиться, что действительно находится у себя в квартире.

— Какой еще торшер?

— Тот, что стоит у жильца, наверху. Ты сначала купила его для нас, помнишь?

— И в этом вся проблема?

Он вздохнул. Переложил конверт из руки в руку.

— Проблема? — Он попытался вспомнить, в чем именно была проблема и как лучше всего сформулировать ее суть в двух словах.

Тут его супруга посмотрела на свою старшую дочь.

— Иби, — сказала она, — что тут у вас стряслось? В чем проблема?

Иби молчала. Она посмотрела на отца. Презрение, сочувствие и злость, вот что он увидел в ее взгляде. Его старшая дочь презирала его. Он снова повернулся к супруге.

— Проблема в нашем жильце, — тихо сказал Хофмейстер. — Его нужно выгнать. Он нас уничтожит.

Иби шагнула вперед. Не к матери, а к отцу.

— Нет, — сказала она. — Проблема — не Андреас. Проблема — это ты, папа. И уже очень давно.

Он инстинктивно поднял руку.

Он не бил детей. Он мог ударить, но только не ребенка. Это случилось один-единственный раз. Несколько минут назад. Исключение. Трусики.

Он опустил руку. В этот раз он смог с собой справиться, все снова было у него под контролем. Он должен был управлять собой. А потом уже будет все остальное. Текущие дела, полив сада в засушливые дни, обрезка деревьев, сбор квартплаты, сама жизнь. Самоконтроль, только с него все начинается.

— Давай, ударь! — дерзко сказала Иби. — Ты не сможешь убить во мне мою любовь к Андреасу.

Опять это имя, мерзкое, проклятое имя.

Он посмотрел на свою супругу, но не увидел в ней ни капли солидарности, ни грамма понимания.

Любовь к Андреасу. В любой другой момент он посмеялся бы над этим, посмеялся от души и, может быть, чуть-чуть заволновался. Что могла знать о любви его дочь? «Какие высокие слова, — хотел бы он сказать сейчас. — Не нужно ими бросаться».

— Мне хоть кто-нибудь может объяснить, что тут случилось? — спросила его супруга.

В ее голосе слышалось явное раздражение. Как будто Хофмейстер был ей чужим человеком, посторонним бандитом, который напал на ее дочь на улице, а она хотела выяснить, что же именно произошло, прежде чем вынести свой вердикт.

Он ничего не ответил, прошел на кухню, сунул конверт в карман брюк и вымыл руки. Сначала один раз, потом второй, потом умыл лицо в надежде прогнать надвигающуюся головную боль. Вытерся кухонным полотенцем, потому что ничего другого не нашел.

Когда он вернулся в комнату, его супруга и дочери втроем сидели на диване и все одновременно посмотрели на него. Они ничего не говорили. Единственным звуком в комнате было чмоканье Тирзы, которая обсасывала свой леденец. Оглушительно громко.

Вечерняя газета соскользнула на пол. Он поднял ее, сложил и положил на журнальный столик.

Почему они ничего не говорили? Чего они от него хотели? Что он должен был сделать? Ничего? Покорно кивнуть и потихоньку исчезнуть?

Он расстегнул верхнюю пуговицу на рубашке, как будто из-за нее ему было трудно дышать, как будто одежда вдруг стала тесной.

— Тирза, — сказал он, — немедленно выброси леденец. Это вредно для зубов.

Никакой реакции не последовало. Ее мать его не поддержала. Мать только сказала:

— Оставь ребенка в покое. Ты уже достаточно натворил сегодня.

Одышка отступила. Вместо нее все тело вдруг как будто свело. Может, нужно сходить к физиотерапевту? Или чаще играть в теннис? Боль, вот что это было. Все его тело болело.

— Натворил? — переспросил Хофмейстер. — Натворил?! О чем ты говоришь? Я натворил?! Да ты хоть знаешь, что произошло там, наверху? Ты хоть представляешь себе, что вообще творится в твоем собственном доме?

— Это была твоя идея, — тихо сказала его супруга. — Сдавать верхний этаж. Мне это было ни к чему.

У Хофмейстера во рту как будто парализовало все мышцы. Как будто ему сделали заморозку у стоматолога и он пока не мог нормально говорить.

— Ни к чему? Но как бы мы тогда вообще смогли тут жить? Ни к чему. Да я ведь для вас! — Он перешел на крик. — Для вас я это сделал! Ради вашего будущего. Тирза, вытащи леденец изо рта!

Он смотрел на свою супругу и дочерей, но они как будто не понимали его.

— Ни к чему, — бормотал он. — Ни к чему…

Он мог только трясти головой, настолько он был ошарашен их непониманием.

— Йорген, — сказала его супруга, — Иби уже взрослая девочка. Иби женщина. Нельзя так обращаться с ее друзьями.

— Но он ей вовсе не друг! — закричал Хофмейстер. — Он наш квартирант. Вы что, не понимаете?! Вы вообще ничего не понимаете?! И никакая она еще не женщина. Она не взрослая. Она ребенок, ребенок. Это я виноват. Мне нельзя было отправлять ее наверх за деньгами.

Он посмотрел на свою семью в ожидании понимания и поддержки, но не увидел ни капли, ничего даже близко на этого похожего. Как будто он говорил на другом языке. Был человеком из другой страны. Совсем не таким, как все остальные его родственники, чужаком в собственной семье. Какой-то ненужный придаток, оставшийся после чего-то. Но после чего? После оплодотворения. После того как он дважды оплодотворил свою жену. А потом стал абсолютно ненужным. Как пуповина. И только одно оправдывало существование этого ненужного элемента: деньги.

— Ты вообще ненормальный, — сказала Иби. — Ты что, думаешь, я одна у нас в классе встречаюсь с парнями постарше?

Он уставился на свою супругу, но та сидела с таким видом, будто в этом нет ничего особенного. Как будто такие новости сообщали им каждый день и они проходили мимо, как прогноз погоды. Все, что его поражало, она считала совершенно нормальным. Ко всему, что он категорически отвергал, она относилась с пониманием и не видела в этом никаких проблем. Он был старомодным и «ты-нам-мешаешь». Все так и было — ненужный пережиток из другого времени.

— Но… — сказал Хофмейстер и услышал отчаяние в собственном голосе. — Он не твой парень. Он наш квартирант. Он не может быть твоим парнем. Он — квартирант.

— Папа, — сказала Тирза.

Он посмотрел на нее. Она была маленькой для своего возраста. Тирза всегда была самой маленькой в садике и в школе, но педиатр говорил, что она еще вырастет. И что им не о чем беспокоиться.

— Папа, — повторила она.

— Да, — ответил он ей и вдруг осознал, что стоит перед своей семьей как на суде. — Выкинь же этот леденец. Тебе он даже не нравится. Это чистая химия. У нас столько полезных и вкусных конфет, которые ты любишь.

— У меня тоже есть парень. Он в классе у юфрау Стине.

Хофмейстер вытер со лба пот. Пот на ладонях, пот на шее, он был весь в поту. Может, это тоже было связано с одышкой и болью в груди, тяжестью в руках и ногах? Все его тело стало вдруг неудобным. Инструмент, который уже не справлялся со своей работой, и его давно пора было выбросить, но ему не могли найти замену. Это была старость, и она началась именно сегодня, там, на лестнице.

— Это очень хорошо, — сказал он. — Ты непременно расскажешь нам об этом сегодня за ужином, про эту вашу юфрау Стине.

— Не про юфрау Стине. Про моего парня.

— Да, дорогая, я так и сказал, я так и хотел сказать. Про твоего парня.

Все замолчали, мысли Хофмейстера улеглись, и он даже подумал, что все уладил. Что сегодня вечером они поговорят про юфрау Стине и про этого мальчика. Они вместе сядут за стол, как и каждый вечер. Может, все будут немного молчаливыми. Иби часто сидела с недовольным видом, но на то она и подросток. Они будут сидеть за столом, он будет сидеть вместе с ними. Это была его семья, это были его родственники. Он был их родным человеком, и он снова почувствует это за столом, когда Тирза начнет болтать о своей учительнице или о мальчиках.

Но в тот момент, когда ему почти удалось убедить себя, что все стало как обычно, что всё как всегда, до него вдруг долетел вопрос супруги:

— И как ты собираешься исправлять ситуацию?

Он выпрямил спину. Он часто горбился, если сильно задумывался о чем-то или погружался в мечты.

— Исправлять? Ты о чем?

А Тирза подхватила своим тоненьким милым голоском:

— Да, папа, как ты теперь будешь все исправлять?

Он потянул себя за нижнюю губу. Ему показалось, что он попал в ловушку, из которой никак не выбраться. В собственном доме.

— Но, Тирза, — сказал он, как будто она одна задала ему этот вопрос. — Мне не нужно ничего исправлять. Это наш жилец должен бы был все исправить. Потому что он гадкий человек. Он гадкий архитектор. Он гадкий жилец. И он настолько гадкий, что теперь ничего уже нельзя исправить. Я выставлю его за это из дома на улицу.

— Тогда я тоже уйду! — закричала Иби. — Тогда я уйду прямо сейчас. Я соберу вещи. Сегодня же вечером меня тут не будет.

Она подскочила и бросилась к «подарочному столу».

— Ты что, не видишь, что творишь?! — спросила супруга, и она уже не говорила тихо и спокойно. — Ты что, не видишь, что ты делаешь?! Ты хоть немного понимаешь свою дочь?

— Я прекрасно понимаю мою дочь, — сказал Хофмейстер. — Я понимаю, что на ее напали. Нет, что ее изнасиловали, а она растеряна и напугана. Что нам нужно к доктору. И в полицию. Это я понимаю. Что она, возможно, беременна.

— Нет! — завизжала Иби. — Нет! Пусть он замолчит! Пусть он замолчит!

Она схватила часы, которые он купил ей в подарок, и зажала их в руке.

— Что прекратить? Что я должен прекратить, Иби?! Ты собралась поучать меня в собственном доме? Ты хочешь рассказать мне, своему отцу, что мне можно, а что нельзя?

— Я не беременна! — прокричала она. — Я давно на противозачаточных, мудила!

Она швырнула часы на пол и изо всех сил топнула по ним правой ногой, как будто хотела раздавить большого паука. Она топтала их до тех пор, пока паук не умер.

— Они мне тоже не нужны! — крикнула она. — Мне ничего от тебя не нужно. Мне в жизни больше ничего от тебя не надо. Никогда!

Хофмейстер вытер нос, как будто в этом была необходимость. Он уже был старым, слишком старым, чтобы заводить детей, и сделал это против своей воли. Но когда он был молод, место детей и домашних животных в его жизни занимали поэты-экспрессионисты.

— Почему я ничего не знаю? — тихо спросил он. — Почему мне никто ничего не рассказывает? Почему я всегда узнаю обо всем последним?

— Потому, что ты никогда ни о чем не спрашиваешь, — ответила его супруга. — Ты же ничего не спрашиваешь. Ты вообще существуешь? Ты вообще живешь тут с нами?

«Значит, вот в чем дело, — подумал он. — Значит, я ни о чем не спрашиваю. А как задавать такие вопросы? И когда? За десертом? Или дождливым воскресным вечером?»

— Тебе ли об этом говорить? — сказал он довольно спокойно. — Между прочим, это ты каждый вечер несешься куда-то из дома, как течная сучка. Я делаю все, и неважно, нравится мне это или нет, я хожу на родительские собрания, я сижу дома с детьми, а тебе ведь необязательно тут присутствовать, ты же художник. Да, мои милые дети, ваша мать — художница. Правда, никто не хочет покупать ее картины, и, между нами говоря, на них и смотреть-то страшно, но это все ерунда, она рисует себе и рисует. — Он повысил голос. — А потом упрекает меня за то, что я не в курсе, что моя старшая дочь принимает противозачаточные пилюли. А как я должен был об этом узнать? Мне что, нужно каждые четыре недели переворачивать все вверх дном в ванной комнате и выискивать где-то за шкафчиками таблетки моей дочери? Или я должен каждый вечер задавать вам вопрос: «Кто из вас принимает противозачаточные, милые дети? Поднимите руку. Кто из вас подцепил венерическую болезнь, милые дети? Поднимите руку. Кого из вас сегодня на школьном дворе отымели в задницу, милые дети? Поднимите руку». Это означает быть отцом? Вы так считаете? Так я сегодня же начну так себя вести! Я просто не знал, что так нужно. Я понятия не имел, что от меня ждут именно этого. Даже не представлял!

Иби застыла на месте. Супруга Хофмейстера поднялась, собрала с пола остатки часов и стала внимательно их рассматривать, как будто хотела выяснить, можно ли их починить. А Тирза просто не сводила с него огромные карие глаза. Смотрела с любопытством, но и с испугом. Она смотрела на него так, словно все понимала.

Никто не отреагировал на его тираду. Они смотрели на него как на инопланетное существо. Не испуганно, а скорее с любопытством и удивлением, и предпочитали держаться на расстоянии, а как иначе землянам смотреть на непонятных инопланетян.

— Я тактичный человек, — сказал наконец-то Хофмейстер. — Поэтому я не задаю определенные вопросы. Из вежливости.

Супруга подошла к нему.

— Йорген, — сказала она. — Дело вовсе не в этом. Тактичный ты человек или нет. И это касается не только тебя. Это касается меня. Это касается Иби. Это касается Тирзы.

Он отодвинул ее в сторону в попытке покинуть гостиную. Но она не сдалась так просто и встала в дверном проеме.

— Йорген, — сказала она, — успокойся и подумай как следует. А то ты сейчас натворишь дел, о которых потом пожалеешь.

Он прижал ее к стене. Его била дрожь, он дрожал, как только что дрожала Иби. Наверху, в квартире их постояльца. Ребенок. Дрожащий ребенок, вот кем она была. Только ее голова была взрослой, не больше.

Нужно было торопиться. Он прекрасно это понимал. Во всем надо было торопиться. Его дочери торопились, как будто чувствовали, что жизнь ускользнет от них, не успев начаться. Но спешка не могла быть оправданием.

— Ты и меня ударишь сейчас по голове торшером? — спросила его супруга. — Ты это собираешься сделать?

Он отпустил ее и ушел на кухню.

Он снова вымыл руки. Он забыл, что уже их вымыл. Под мойкой, в шкафчике, где хранились новые зубные щетки и мыло, лежали пластиковые пакеты. Он схватил пакет, вышел из кухни, на секунду задержался в коридоре и поправил волосы перед зеркалом. Потом он вышел из дома. Ему было слышно, как его супруга и дети шепчутся о нем в гостиной, но он не обратил на это внимания. Они образумятся, в конце концов они всё поймут. Когда-нибудь. Потом. Что все это было ради них.

Сначала он направился в сторону парка Вондела, но, когда перешел улицу, вдруг остановился, развернулся и зашагал обратно. Пакет развевался в руке.

Столько всего непонятного окружало его, люди, собственная семья, суждения людей — непонятные и неизвестные. Он не мог проникнуть в них — ни в суждения, ни в суть самих людей.

У двери своего квартиранта он остановился. Он часто стоял на этом пороге. Он достал из кармана носовой платок и вытер лицо.

Потом он позвонил.

Подождал.

На этот раз ему открыли.

Во второй раз за этот день он поднялся наверх по лестницам и снова почувствовал, что его легким слишком мало воздуха. Приходится учиться жить с одышкой и прочими недугами. Через некоторые время привыкнешь и станешь просто избегать каких-то занятий. Так все и будет. На этот раз одышка была даже сильнее, а ведь он всего-навсего прошелся по лестнице.

Наконец он оказался наверху. Он так сильно вспотел, будто оказался в тропиках.

Его постоялец сидел за столом. Хофмейстер подглядывал за ним из коридора. Как будто тайком зашел на пип-шоу. Но для того, чтобы смотреть не на голых женщин, а на своего квартиранта.

Тот до сих пор не налепил на лоб пластырь и ничем не перевязал рану. Кровь больше не капала. Осколки торшера были убраны. Он просто сидел. Ничего не делал. С открытой дверью.

Когда Хофмейстер зашел в комнату, квартирант не пошевелился. Он мельком глянул на него и снова стал смотреть на стол, где лежали какие-то бумаги, журнал об архитектуре и пара карандашей.

Хофмейстер поискал в карманах, чуть не похолодел от страха, потому что испугался, не потерял ли он его, но конверт оказался в заднем кармане. Он положил его на стол. Вытер лицо и шею. Ему захотелось чихнуть.

Он стоял и смотрел, как будто хотел лишь увидеть, возьмет ли квартирант деньги, но конверт так и остался лежать на столе.

Он все ждал и ждал, и в конце концов вспомнил, для чего сюда пришел. Он вспомнил все. Хофмейстер сказал:

— Я пришел вернуть вам деньги.

Никакой реакции не последовало. Архитектор на минуту поднял на Хофмейстера глаза и снова перевел взгляд на стол.

— Я пришел вернуть вам квартплату, — еще раз сказал Хофмейстер, — потому что я больше не желаю вас здесь видеть. У вас есть пять дней. Я даю вам пять дней, чтобы отсюда убраться.

Архитектор посмотрел на него совершенно равнодушно, как будто Хофмейстер сказал: «Какая чудесная погода сегодня, а через пять дней обещали грозу».

Когда Хофмейстер уже потерял надежду на какой-либо ответ, архитектор сказал:

— Я не знаю, что рассказала вам ваша дочь, я надеюсь, что правду, господин Хофмейстер, но это не то, что вы думаете, не то, что вы, похоже, обо мне думаете. То, что случилось между мной и вашей дочерью, абсолютно взаимно.

Хофмейстер положил теплую ладонь на стол, а в другой все еще сжимал пластиковый пакет. Он наклонился к архитектору и вспомнил про сон с дохлой кошкой. Его тошнило от этого человека. Он был гаже всех предыдущих жильцов, вместе взятых.

— Взаимно? — сказал он, стряхнув с себя старый сон. — Как может быть что-то взаимное между мужчиной вашего возраста и пятнадцатилетней девочкой, ей же едва исполнилось пятнадцать. Она просто приходила сюда за квартплатой. Вы хоть понимаете, что вы говорите? Как это может быть взаимным? Сколько вам вообще лет? Вы и понятия не имеете о взаимности. Между мной и вами могло бы быть что-то взаимное. Между вами и мной. Взаимное. А девочка пятнадцати лет? У вас что, полностью отсутствует чувство ответственности? Вы животное? Это вы пытаетесь мне сказать, что вы животное, замаскировавшееся под архитектора? Что над моей головой поселилось животное? Что я сдал лучшую квартиру в Амстердаме животному?

Хофмейстер чуть не плакал. Не от печали, а от бессилия. Он хотел сказать еще очень много всего, но понимал, что все это совершенно напрасно. Он положил левую ладонь на затылок. Шея сзади была мокрой. Как будто у него был жар.

— Ваша дочь, — сказал квартирант с таким счастливым видом, будто подумал об ангелах, о ком-то, кто поднял его и вытащил из грязи. — Она умная и ранняя девушка. Она не ребенок.

Слово «ранняя» ударило Хофмейстера как пощечина.

— Ранняя? — переспросил он. — О чем это вы, ранняя?

— Она рано созрела.

Хофмейстер покачал головой. Сначала медленно, потом быстрее.

— Вы извращенец, — сказал он. — Это единственное объяснение, которое я могу дать случившемуся. Извращенец, который ищет отговорки. Стоимость торшера я вычту из залога, разумеется. Это будет более чем справедливо. Торшер был недешевый.

Он задохнулся от напряжения и возмущения словами этого типа.

Но тут выражение лица архитектора резко изменилось. Деньги вернули его в реальность, деньги всегда возвращали жильцов в реальность. Домохозяин заметил на лице архитектора злость.

— Это совершенно несправедливо, господин Хофмейстер. — Он хотел встать, но Хофмейстер строго сказал:

— Сидите на месте. Если не хотите неприятностей, сидите на месте. Я за себя не ручаюсь. Вам это знакомо? Чувство, когда не можешь за себя поручиться, когда теряешь контроль над собой? Когда как будто кто-то другой управляет твоим телом?

Он поднес к лицу постояльца свои большие теплые ладони. Показал их так, будто одной этой демонстрации уже было достаточно. Руки, которыми он работал в саду, своем собственном и в саду у родителей.

Может, из-за раны на лбу, а может, из-за тона, которым говорил с ним Хофмейстер, но архитектор остался сидеть, где сидел.

Хофмейстер прошелся по комнате, уставившись в пол. Передвинул стул, заглянул под стол. Наконец в углу за диваном он нашел то, что искал. Трусики, черные трусики. Он поднял их и сунул в пластиковый пакет.

Он постоял там еще несколько минут.

Потом посмотрел на парня, который был совершенно не похож на типа, отымевшего его дочь как животное. Архитектор сидел за столом, как школьник, которого застукали за списыванием. Он казался моложе, чем только что. На самом деле это был еще мальчишка, а не мужчина. И тогда Хофмейстер сказал:

— Через шесть дней я снова вернусь сюда. И тут уже не останется ни ваших вещей, ни вас. И тогда вы навсегда оставите в покое меня и мою семью. Моя дочь не входит в арендную плату. Запомните это. Дети не входят в стоимость аренды жилья.

— Господин Хофмейстер, — сказал архитектор, все еще глядя в стол. — Вы чего-то не понимаете. Вы не хотите понимать. Это не имеет никакого отношения к арендной плате, это имеет отношение только к любви.

Хофмейстер сильнее зажал в руке пакет с трусиками, как будто испугался, что его отнимут. Архитектор посмотрел на его руку. Он поднял голову.

Пакет был прозрачный. Его содержимое было прекрасно видно.

— То, что вы сделали с моей дочерью, — сказал отец, — это не любовь. Это уголовно наказуемое деяние. Вот что это такое. И это все, что можно сказать о случившемся. А любовь никак не может быть уголовно наказуема.

Он уже хотел развернуться, но архитектор поднялся. Он не подошел к Хофмейстеру, он просто поднялся.

Архитектор был высокого роста. Высокий и худой. Не то чтобы совсем непривлекательный, но и не красавец. На улице на него можно было бы обратить внимание разве что из-за его роста.

— Вы думаете, я был первым? — спросил архитектор. — Вы так думаете? Из-за этого вы переживаете? Давайте я избавлю вас от ваших иллюзий. Я был у нее четвертым или пятым. Я не решился спросить у нее, каким по счету мужчиной я у нее был. Но ей было нечему у меня учиться. Скорее наоборот. — Он ухмыльнулся. Сначала это была просто улыбка, но она превратилась в ухмылку, в гримасу. Мысли о дочери Хофмейстера заставили архитектора ухмыльнуться.

Хофмейстер так и стоял с пакетом в левой руке и смотрел на высокого парня с дурацкой вмятиной на лбу. Уверенность, которую излучал этот человек, которую излучали теперь так много разных людей, дикая самоуверенность, отсутствие былых поражений, наглость, с которой они претендовали на все, что только можно, их мысль о том, что все на свете можно купить или снять в аренду, даже его дочь, вот что он почувствовал. Когда Хофмейстер еще учился в средней школе, одна монахиня сказала ему, что человечность — это вопрос ничтожности. Чем больше ты признаешь собственную ничтожность, тем больше в тебе человечности. Они больше не знали ничтожности, эти люди, они давно позабыли о собственной ничтожности. Они подняли против нее восстание, но им предстояло заплатить за это большую цену. Без ничтожности было нельзя.

— Дело не в том, были ли вы первым или восьмым, — сказал Хофмейстер, — вы были самым старшим. Вот в чем все дело.

Пакет зашуршал у него в руке.

— Это была ее инициатива, — сказал архитектор. — Я еще сказал ей: «Разве это разумно? Мне нечего тебе предложить». Но она не хотела ничего слышать. В наше время они быстро взрослеют, господин Хофмейстер. Все раньше. Все начинается раньше и раньше заканчивается. Ваша дочь вам не принадлежит. Это вы так думаете. Вы надеетесь. Но это не так. Однажды вы это поймете. Она искала того, кто мог бы ее выслушать. Она искала кого-нибудь, кому могла бы все рассказать. У нее дома все, видимо, были слишком заняты другими вещами. Ну а потом знаете, как бывает… Где одно, там другое. Она искала — простите, что мне приходится говорить это вот так, вам прямо в лицо, — она искала близости.

Он снова сел за стол. Как будто сказал все, что хотел сказать. Как будто он принимал участие в каком-то конгрессе и вставал, чтобы указать выступающему на некоторые ошибки в его докладе.

Хофмейстер сделал глубокий вдох. Чтобы успокоиться, ему всегда нужно было глубоко подышать, это всегда помогало. Но чем глубже он дышал, тем сильнее чувствовал боль в груди.

— Как давно это уже продолжается? — спросил он наконец, когда в легкие попало хоть немного воздуха.

— Пару недель, от силы пару месяцев. Господи, я не запоминал дату, у меня полно других забот помимо вашей дочери, господин Хофмейстер.

Хофмейстер втянул носом воздух как раненый зверь.

Потом он кивнул. У него не было больше вопросов. Он все знал. У архитектора было полно других забот.

Он еще постоял немного, просто для проформы. Он хотел посмотреть, как постоялец возьмет деньги. Он хотел присутствовать в момент, когда этот человек положит в карман деньги, которые здесь от него больше не пожелали принять.

Но ничего не произошло, и тогда он сказал:

— Возьмите деньги.

Квартирант глянул на конверт, подвинул его к себе и убрал в карман с легкой улыбкой.

На этом все, что случилось сегодня, закончилось. Все прошло. Хофмейстер сделал то, что должен был сделать.

— Мне жаль вас, — сказал архитектор.

— О чем вы? — Хофмейстер уже собрался уйти, но обернулся.

— Я вам сочувствую. Я бы очень хотел обнять вас. Потому что на самом деле я вас понимаю. Я хотел бы положить руку вам на плечи и сказать, что во всем этом нет ничего страшного, что с ней все будет хорошо. С Иби. Она молодая, симпатичная, умная, сексуальная, вы простите меня за это слово, но в наши дни для женщины это тоже важно, а она такая, этого в ней хоть отбавляй. И она знает об этом, она отлично это знает. Она ведь такая хитрая. С ней все будет хорошо, правда. Вы же сами это замечали? Насколько она секси, и как она играет этим, чтобы свести нас с ума.

Хофмейстер внимательно выслушал список достоинств своей старшей дочери. И про себя даже слегка улыбнулся, потому что у него было четкое ощущение, что он безвозвратно сходит с ума.

— Мне? — переспросил Хофмейстер, когда перечисление достоинств закончилось. — Вы сочувствуете мне?

— Я не единственный, кто так думает. Мне помогли понять это другие люди. Благодаря им я взглянул на вас по-другому. Я увидел не только строгого домовладельца, но и человека, человека со слабостями, с историей, с прошлым, такого, кого можно понять. «А, — говоришь сам себе в такие моменты, — так вот почему он так поступает». Все можно понять.

Пакет с трусиками Иби почему-то становился все тяжелее. Как будто в нем было что-то железное или килограмм мяса. Хофмейстер снова вернулся на шаг от двери в сторону стола. Его все еще не отпускало слово «сексуальная». Он никогда не смотрел так на своих детей.

— О чем вы? — спросил он. — Что значит «другие люди»?

— Как я и сказал.

— Что вы сказали?

— Что другие люди тоже вам сочувствуют.

— Кто? Кто эти другие люди? Я должен знать этих людей?

— Например, ваша собственная дочь. Иби. Она тоже вам сочувствует. Она не только стыдится вас, она вам и сочувствует. Она сама мне рассказала, она ведь приходила сюда не только ради секса. Она хотела поговорить.

Если бы в комнате был еще один торшер, Хофмейстер снова ударил бы архитектора по голове. Бил бы его сильно и долго.

Но торшера больше не было. И сейчас он понимал, что делает. Он владел собой.

— Ты пытаешься их защитить, — сказал Хофмейстер, сам не понимая, к кому он вообще обращается. — Так, как только можешь, потому что защитить их по-настоящему у тебя не получится, но ты пытаешься. А потом однажды они встречают кого-то вроде вас. Так все и происходит. Очевидно. И тогда ты возвращаешься, ты возвращаешься назад в прошлое и думаешь: где же я ошибся, что я проглядел, что я должен был сделать по-другому? Неужели вы ни разу об этом не подумали, неужели эта мысль никогда не приходила вам в голову? Что она ребенок. Вы никогда не думали: она же ребенок? Ребенок человека, у которого я снимаю квартиру.

Архитектор покачал головой.

— Но она не ребенок, — сказал он. — Она давным-давно перестала быть ребенком. Ребенка в ней меньше, чем в нас с вами, вместе взятых. Знаете, что она мне сказала? «Секс с мальчиками моего возраста такой неловкий. А неловкий секс — плохой секс». Да, я тоже не поверил своим ушам. Неловкий секс — плохой секс. Ну, меня она неловким не считала. — Архитектор хихикнул.

Хофмейстер уставился на него как на манекен в павильоне ужасов парка аттракционов, который вдруг оказывается настоящим, а не просто восковой куклой, которая пугает посетителей, нет, вопреки всем ожиданиям, это оказывается настоящий труп. Что-то, что когда-то было живым, но жизнь давно из него испарилась.

— Она копит деньги, — сказал архитектор. — И я время от времени помогал ей. Потому что это ее самая большая мечта. То есть большая, но не единственная, как мне кажется. Она все готова отдать ради этого, как часто бывает у людей в этом возрасте.

— Копит? На что? — Хофмейстер спросил это автоматически, даже не задумавшись. Свое тело он еще контролировал, но голос уже нет.

— Она хочет увеличить грудь. Говорит: «Я же совсем плоская». Но это и в самом деле так. У нее грудь как у мальчика. Она потеряла надежду, что природа еще возьмет свое, так что она копит на операцию, как я уже вам сказал. Время от времени я давал ей какие-то деньги. Иногда полтинник, иногда сотню. Кому-то это может показаться смешным, но для нее ведь это действительно вопрос жизни и смерти. Сиськи… Нет, она совершенно необыкновенный ребенок, она смелая юная женщина, которая знает, чего она хочет. Вы можете гордиться ею. Вы и гордитесь ею, я знаю. Как и я. Мы оба ею гордимся.

Хофмейстер вышел, не говоря ни слова, спустился по лестнице, зашел в свой собственный дом и сразу же прошел на кухню. Он был, кем же он был?.. Он больше не мог вспомнить, кто он такой. Или нет, он все-таки это знал, он был сплошным ходячим несчастьем. Несчастьем из костей, мяса и капелькой мозга.

На кухне на табуретке стояла Тирза и что-то искала в кухонном шкафчике.

— Что ты ищешь? — спросил он.

— Что-нибудь поесть.

— Мы сейчас будем ужинать.

Он положил пластиковый пакет на столешницу, достал трусики и убрал пакет под раковину, где хранились все пустые пакеты.

— Почему ты злишься, папа? — спросила Тирза, сползая с табуретки.

— Я не злюсь.

— А почему ты ударил Иби?

— Я ее не бил. — Он пытался подобрать слова, но единственное слово, которое все время всплывало у него в голове, было «сочувствие». Разве дочери могут сочувствовать своим отцам? Пятнадцатилетние девочки. Которым только-только исполнилось пятнадцать. И с чего? Не было никаких причин, чтобы ему сочувствовать. Он жил со своей семьей в прекраснейшем районе города, у него были солидная должность редактора в литературном издательстве, две чудесные дочери, одна уже училась в гимназии, а вторая непременно станет там учиться, у него были жена и домработница, и он не бедствовал благодаря продуманной финансовой политике, которая должна была обеспечить его и его семью. Ну да, его старшая дочь копила деньги, чтобы увеличить грудь. Но в подростковом возрасте люди совершают самые идиотские поступки. Может, сейчас десятки тысяч пятнадцатилетних девочек копили на новую грудь. Это в порядке вещей. И нечего тут беспокоиться. Может, он и был старым отцом, но он не был тем мужчиной, которому надо было сочувствовать.

— Я должен был ее успокоить, — сказал он тихо и задумчиво.

— А она говорит, ты ее ударил.

Он снова провел рукой сзади по шее, она до сих пор была мокрая.

— У Иби в голове все немножко перепуталось. Как у тебя дела в школе?

— Иби говорит, ты не разрешаешь, чтобы у нее был парень.

— Какой вздор. Конечно, у нее может быть парень.

— А у меня?

— И у тебя, конечно, тоже, дорогая. — Он поднял Тирзу и поставил ее на табуретку. — Конечно, ты можешь встречаться с мальчиками. Я же так люблю тебя, Тирза. Тебе можно все на свете.

Она посмотрела на него очень серьезно и изучающе, а он вытер носовым платком лицо, мокрое от пота. И только когда хотел убрать платок в карман, обнаружил, что это трусики Иби.

Он опять положил их на столешницу и смотрел на них целую секунду. Черные трусики с какой-то блестящей подвеской, он не мог разобрать, что это такое. Какое-то насекомое. Бабочка? Пчела? Шмель?

Он увидел, что Тирза тоже смотрит. Он взял ее на руки. Это оказалось очень тяжело для него, он давно ее не поднимал. Некоторое время они так и простояли — отец с младшей дочкой на руках.

— Папа, — сказала Тирза, — это же вещь Иби?

Она показала пальчиком на столешницу.

— Да, это трусы Иби, она их забыла.

Они вместе посмотрели на трусы, Тирза и ее отец.

— Когда я стану взрослой, — спросила Тирза, — у меня тоже не вырастут сиськи?

Он сделал глубокий вдох:

— У тебя все вырастет. У всех женщин есть грудь. И у тебя будет. Нужно просто набраться терпения. Тебе нужно учиться набираться терпения. У всех должно быть терпение.

Он прижал Тирзу к себе и вспомнил, как держал ее на руках, когда ей был всего годик. Он поднимал ее высоко-высоко над головой. «Тирза, — говорил он ей. — Ты же моя самая красивая девочка, ты моя самая любимая! Знаешь, кто ты? Ты настоящая царица солнца! Вот кто ты! Когда ты вырастешь, ты будешь танцевать, или откроешь новую звезду, или станешь писать книги и получишь Нобелевскую премию. У тебя все получится, моя прекрасная Тирза, все, что ты только захочешь, потому что ты настоящая царица солнца. А теперь я тебя затискаю!»

На самом деле он хотел назвать ее Мала, он читал об этом имени. Но за пару дней до родов его супруга сказала, что Мала означает «плохая» на испанском. Разве можно называть так ребенка?

И тогда они решили назвать девочку Тирза.

Он не хотел, чтобы его младшую дочь звали «плохая».

— Слезай, Тирза, — сказал он. — Ты очень тяжелая. Слезай на пол.

II

Жертва

1

Гости стали собираться позже, чем ожидал Хофмейстер. Была уже половина восьмого, а никого еще и в помине не было. Так что первую порцию жареных сардин он съел сам. Вообще-то, он собирался пожарить сардины попозже вечером, но не удержался. И сам съел уже три. Вместе с косточками. Их даже не замечаешь, такие маленькие рыбки.

Он пошел в комнату к Тирзе, хотел угостить ее сардинкой с пылу с жару. Она почему-то была в черном платье, которое уже несколько лет висело в шкафу, а не в том, что они с ней вместе выбрали специально к этому празднику. Платье стоило триста гульденов, а еще они купили подходящие к нему туфли примерно за такую же сумму.

Наверное, она заметила, что он расстроился, потому что тут же обняла его и сказала:

— Я обязательно буду носить его, пап, но сегодня оно мне почему-то не идет. Честное слово. Я не в настроении для такого платья. Оно просто не для этого вечера.

Он великодушно улыбнулся с тарелкой сардин в руках. Ему очень хотелось сказать: «Но мы же купили его специально для этого вечера, Тирза, специально для твоего праздника». Но он промолчал. Если он и расстроился — это его дело. Никто не должен этого заметить. Тирза повертелась перед зеркалом, и ее отец снова улыбнулся, как будто как ни в чем не бывало.

— Тебе все идет, дорогая, — сказал он и оставил ее одну.

Хофмейстер заглянул в ванную. Иби лежала в ванне с номером «Elle», дамским модным журналом, который она раньше терпеть не могла.

— Пап! — крикнула она. — А стучаться нельзя?

Он невольно скользнул взглядом по ее фигуре, задержался на животе:

— Прости, пожалуйста, — сказал он. — Ты что, беременна?

— Папа! — заорала она. — Прекрати задавать свои дурацкие вопросы и оставь меня уже в покое!

Он закрыл дверь и пошел к себе в спальню. Его супруга все еще не могла решить, что же ей надеть. Чтобы отложить принятие столь важного решения — вдруг ее неожиданно осенит в процессе, — она сушила феном волосы. Она стояла почти голая перед зеркалом, помахивая феном над головой. В пепельнице тлел окурок. Видимо, ей все-таки удалось разыскать где-то пропавшие пепельницы.

Хофмейстер какое-то время смотрел на нее молча, хотел что-то сказать, что-то ободряющее и дружеское, что говорят старым друзьям, которые спустя много лет разлуки снова заехали в гости. Но в голову ему ничего не пришло, и он пошел вниз по лестнице. «Интересно, она уедет когда-нибудь?» — подумал он. Ему не хотелось, чтобы она уезжала, но и мысль о том, что она теперь не покинет его до конца дней, тоже его душила.

Так что теперь он сидел на табуретке на кухне и ел еще одну сардину уже без особого наслаждения. Он совершенно забыл угостить рыбкой свою младшую дочь.

— Тирза! — крикнул он с полным ртом. — Иди сюда, попробуй. Рыба такая свежая, такую даже в Португалии не подают!

Ответа не последовало. Жаль. Он бы осторожно положил ей в рот вкуснейшую сардинку, а потом стоял бы и смотрел, как она наслаждается. Потом он вытер бы ей рот бумажной салфеткой, но заботливо, а не бесцеремонно. Хофмейстер вдруг перестал жевать, потому что услышал, как кто-то громко хлопнул входной дверью. Может, это Тирза куда-то ушла, но разве она могла уйти вот так, прямо перед праздником, когда гости вот-вот появятся? Он никак не мог понять, почему она не спустилась к нему вместе полакомиться сардинами. Хофмейстер опять начал медленно жевать. Он столько всего не понимал. Все больше и больше.

Он уже дважды выходил в сад с блюдом суши и сашими, чтобы порепетировать перед тем, как придут гости. Блюдо он специально для праздника Тирзы купил в японском магазине на улице Бетховенстраат. Он очень этим гордился. В магазине его знали по имени.

Он зажег факелы. Свою яблоню Хофмейстер подрезал еще две недели назад, чтобы никто случайно не наткнулся на длинную ветку, выпив лишнего.

Кроме того, Хофмейстер и себя привел в порядок, он выглядел очень прилично, но при этом неброско, так ему казалось. Так, как и положено выглядеть отцам, если они не хотят, чтобы дети их стеснялись. По детям можно прекрасно наблюдать, насколько естественным является в природе процесс ассимиляции. Ребенку больше всего на свете хочется быть таким же, как его окружение.

Йорген Хофмейстер чувствовал себя ракетой, в любой момент готовой к старту.

Он встал с табуретки и сделал себе коктейль «Кир» — игристое с ликером. На столешнице он соорудил импровизированный бар. Там было все необходимое для приготовления пяти разных коктейлей на любой вкус.

На самом деле ему совсем не нравился «Кир», но это был любимый напиток Тирзы. Они договорились, что для начала предложат всем гостям по бокалу «Кира», если только они не захотят чего-нибудь другого. Они выбрали «Кир» из-за его цвета, который так подходил к празднику. Как будто красный огонек на донышке.

Коктейль показался ему слишком сладким, он плеснул в него белого вина и быстро выпил. Посмотрел на часы. Без четверти восемь, а до сих пор ни одной собаки. Они ведь придут? Это была не его вечеринка, он уже много лет, много десятков лет не устраивал никаких вечеринок, но он все равно волновался. Ему вдруг почудилось, что все гости решили обмануть Тирзу, они сговорились и не придут, а семье Хофмейстера придется съесть все суши. Эти видения расстроили его, он застыл с бокалом в руках, как будто уже не сомневался, что эти кошмары станут реальностью. Как будто он уже точно знал, что все его страхи сбудутся. Он налил себе второй бокал «Кира» и побарабанил пальцами по столу. Раньше на книжных презентациях у него возникало такое же чувство страха, когда ему казалось, что никто не придет и они так и останутся вдвоем с автором. Иногда в такие моменты его охватывал жуткий стыд, и он тогда обращался к автору с такими словами: «Мне кажется, нам придется провести презентацию исключительно вдвоем, но у нас все получится». Эта же паника овладевала им перед тем, как в начале мероприятия он должен был произнести короткую речь и в серьезной, но в то же время ироничной манере расхвалить автора и книгу или переводчика и книгу. Ради журналистов, которые все равно почти никогда не приходили. Но все это было уже в прошлом.

Он быстро осушил и второй бокал.

— Тирза! — крикнул он. — Тирза!

Никакой реакции не последовало.

Он схватил блюдо с суши и сашими и в третий раз отправился с ним в сад. Он надеялся, что в саду полно гостей. Он представится всем молодым людям, которых раньше не видел, скажет, что он отец Тирзы, а потом будет с интересом выслушивать их истории. Как знать, может, он даже в шутку исподтишка ткнет кого-нибудь из них в живот и скажет коварным шепотом: «Не тебя ли я видел однажды утром у нас в ванной?» Ничто не сможет вывести его из равновесия. Он будет идеальным гостеприимным хозяином. Когда они все отправятся домой, эти дети, то станут думать: до чего же классный отец у Тирзы.

Прогулявшись с блюдом по саду, он вернулся на кухню, накрыл закуски пленкой и поставил в холодильник. Тяжело дыша, он остановился у раковины. Эта прогулка с сырой рыбой почему-то вымотала его. Он налил себе еще бокал.

Нет, книжных презентаций ему больше не стоило бояться. В издательстве прошла реорганизация. Сначала его хотели уволить, но потом выяснили, что из-за возраста сделать это уже невозможно. Закон этого не позволял, закон встал между ним и его увольнением, а в таких случаях закон был безжалостен. В начале апреля его вызвали к директору, который в основном занимался финансами и исполнением желаний головного офиса. Недостижимый и непостижимый верховный бог — головной офис.

Сначала они мило беседовали о повседневных мелочах, директор и Хофмейстер. О детях. О климате. Климате на бирже, климате в обществе и климате в метеорологическом смысле. Глобальное потепление тоже мельком вклинилось в беседу. А потом стали говорить о менее повседневных делах. О смертельном заболевании начальника отдела маркетинга. О марокканцах, из-за которых возникало столько проблем. О пробках на дорогах. Особенно эта тема взволновала директора, он жил в Наардене.

Обсудив проблему с пробками, директор удобно развалился в кресле, как будто разговор уже был закончен, и тут он вдруг спросил:

— Йорген, а какого успешного автора ты открыл для нашего издательства за столько лет работы здесь? Ты вообще открыл для нас хоть одного автора?

Этот вопрос совершенно обескуражил Хофмейстера, потому что минуту назад они еще говорили о марокканцах и пробках.

Он посмотрел в окно, потом на директора, потом на его стол и потом снова глянул в окно. За окном росло дерево. Оно как раз осторожно начинало зацветать.

— Я же в основном занимался переводной художественной литературой, — покашлял Хофмейстер. — Я занимаюсь переводной художественной литературой, — исправился он. — Германия, Восточная Европа, Кавказ, в этих регионах сейчас выходит много интересного. И еще некоторое время я работал с книгами о спорте, но, признаюсь честно, к ним у меня не очень-то лежала душа.

— Да уж, — сказал директор. — Спортивные книги тебя не слишком увлекали. Но ты ведь мог отыскать для нас достойного автора в Германии или в Восточной Европе? Понимаешь, проблема в том, что все авторы, которых ты к нам привел, в результате стоили нам больших денег, но при этом никаких денег нам не принесли, мы на них только потратились. — Он откинулся на спинку кресла. — Видишь ли, Йорген, — продолжил он, — ты не поверишь в то, что я тебе сейчас скажу. Мы хотели уволить тебя, но наш юрист обнаружил, что это невозможно по причине твоего возраста. И знаешь, что нам теперь придется сделать? Мы заплатим тебе за те два с половиной года, или сколько тебе там осталось до пенсии, за два года и восемь месяцев. Мы выплатим тебе все, включая отпускные, страховку, всю эту канитель. Но только не приходи сюда больше. Тебе больше не нужно приходить в это издательство. Ты совершенно свободен.

После этого директор встал и с приклеенной улыбкой протянул Хофмейстеру руку, так что Хофмейстер тоже был вынужден встать. При этом директор выглядел как ведущий телешоу, который вручал участнику главный приз. Но Хофмейстеру не верилось, что директор и на самом деле считал это главным призом. Никто бы не назвал подобное главным призом.

— Что ты на это скажешь? — спросил директор. — Что скажешь, Йорген?

Хофмейстер изо всех сил старался выглядеть вежливым и впервые за долгие годы вспомнил о своих родителях и том времени, когда он еще учился в средней школе. Оказывается, не было никакой разницы, сколько тебе исполнилось лет, пятьдесят четыре, пятьдесят восемь, шестьдесят два, но если в тебе однажды поселился побитый школьник и ты не смог его вовремя выгнать, он останется в тебе навсегда. Унижение — это был неизменный фактор в его жизни, то, что всегда связывало его с тем, кем он был в тринадцатилетнем возрасте. Олицетворением унижения. И возможно, это чувство было еще ужаснее, чем настоящее унижение.

— Я не знаю, что сказать, — произнес Хофмейстер и осторожно вытащил ладонь из руки директора. У него всегда были теплые и влажные ладони из-за вечного страха, что его на чем-то поймают, но вот на чем, он и сам не знал. Ведь на самом деле его не на чем было ловить. За все эти годы он не стащил из конторы даже скрепки. — Я, конечно, хотел бы продолжить у вас работать, но и так тоже хорошо, — сказал он и тут же подумал: почему у него не получилось сказать, что, на его взгляд, это вовсе не хорошо, почему он не смог это произнести? Почему ему непременно надо было делать вид, что все хорошо. Что все всегда получалось именно так, как ему и хотелось.

Но на этот раз для разнообразия довольный вид ему не слишком удался. Он был огорчен и даже не сомневался, что это огорчение четко читалось у него на лице, пусть и против его воли. Может быть, даже больше, чем огорчение, — на его лице был смертельный страх.

Чтобы как-то умерить этот страх и придать их разговору вполне мирное настроение, как предположил Хофмейстер, директор пару раз по-дружески похлопал его, как будто почти не уволенного сотрудника, по плечу и сказал:

— Разве не об этом мы все мечтаем? Чтобы нам платили, а работать было не надо? Наслаждайся! Отправляйся путешествовать. Или займись греблей. Ты же всегда хотел заниматься греблей. Так что давай, освобождай свой рабочий стол и делай теперь, что хочешь. Я тебе даже завидую, старик, честно тебе скажу, я тебе завидую, Йорген.

Директор второй раз пожал Хофмейстеру руку, и тот почувствовал себя марионеткой, которой управляли. Не он сам, а кто-то за него контролировал его движения, слова, даже его мысли. Что-то было сильнее его собственной воли. Страх, стыд, боязнь создать лишние проблемы.

Ведь была же какая-то гордость в человеке, который принимал все, что с ним происходило, ни за что не цеплялся. Гордость человека, который после падения спокойно поднимается на ноги и идет дальше как ни в чем не бывало.

— Мы, конечно, не забыли, сколько всего ты сделал для нашего издательства, — сказал директор. — Очень много всего, и тебе не всегда было легко и просто, мы это знаем. Так что мы, конечно, хотим официально с тобой попрощаться, все как положено. Когда скажешь, только дай знать, чего бы тебе самому хотелось. Может, скромно отметим все вместе? За ужином? Или хочешь подарочную карту? Но уже сейчас я хочу сказать тебе: мне было приятно с тобой работать, и всего хорошего тебе, Йорген. Наслаждайся жизнью! Знаешь…

Он наклонился еще ближе к Хофмейстеру, как будто хотел поведать ему тайну, которую больше не мог хранить в себе.

— Наверное, странно слышать это от человека, который всю жизнь проработал с книгами. Но самое прекрасное в этой жизни — не книги, Йорген, самое прекрасное — это наши дети. Поезжай к своей дочке во Францию. Скоро у тебя и внуки появятся. Как прекрасно. Займись с ними греблей, ходите на лодке под парусом, купи им водные велосипеды. Дети обожают воду.

Хофмейстер вдруг почувствовал во рту косточку. Маленькую косточку, наверное виноградную. За обедом он ел фруктовый салат. Он судорожно сглотнул и проглотил ее.

Директор сказал все, что хотел.

Хофмейстер в задумчивости направился к двери. На пороге он обернулся и спросил:

— Текущие дела, я должен их кому-то передать?

Директор махнул в его сторону рукой. Великодушно, но при этом по-молодежному. Он присел на край стола.

— Забудь о делах, — сказал он. — Художественная литература с Востока — мы с ней закончили раз и навсегда. Теперь у нас все будет по-другому. Времена, когда книжку можно было купить только в книжном магазине, прошли. Заправки, супермаркеты, банки, да-да, и банки тоже, аптеки, комнаты ожидания в поликлиниках, кафе, мы везде будем продавать наши книги, на каждом углу теперь будут продаваться наши книги. Мы не позволим себя маргинализировать. Ведь это смертельно опасно для общества, если его передний край забьется в угол, если элита станет довольствоваться нищенской позицией. Настоящая культура, истинная культура — это власть чисел, количества, и ничего другого, Йорген. Власть чисел.

Директор начал брызгать слюной, а это был знак того, что он вошел в раж. Он редко так распалялся, но если такое происходило, он начинал брызгать слюной. У Хофмейстера не было выбора, ему пришлось задержаться у двери, потому что ему полагалось еще что-то помимо его увольнения, которое было не совсем увольнением, лебединая песня его ухода, импровизированный гимн прощания с редактором отдела переводной художественной литературы.

— Группы населения, о которых принято говорить «они никогда не читают», Йорген, — продолжал директор. — Так вот, мы заставим их читать. Малообразованные мужчины. Ты сам увидишь, не пройдет и пяти лет, как они откроют для себя дорогу к книге, но, скорее всего, не через книжный магазин, а возможно, через бензозаправки или видеотеки, или через винные магазины, а может, и через секс-шопы, по мне, так почему бы и нет. Но дорога к книге станет и их дорогой. Например, мусульмане. Все говорят, забудьте о них, они вообще не читают. Они неграмотные. Ерунда, скажу я вам, просто до них нужно достучаться, нужно углубиться в их потребности. Ортодоксальные евреи. То же самое. Свидетели Иеговы, эти люди ведь тоже смотрят телевизор, пусть тайком, но ведь если они тайком смотрят телевизор, то они могут и тайком читать книгу. Продажи — это демография. И мы подойдем к нашим клиентам с демографической стороны, мы изучим их, мы их исследуем, и потом мы обработаем их соответствующим образом. Со всем вниманием, разумеется. Но соответствующим образом. И безработных, и хулиганов. Все, что касается средств массовой информации, касается и издательств. Мы сможем выжить, только если будем относиться к клиенту как к равноправному партнеру. Только когда мы прекратим свысока решать за клиентов, что для них хорошо, а что плохо. Сейчас любой человек может все. Так пусть писатель и читатель дополняют друг друга. У людей сейчас нет времени. Ни на газеты, ни на книги, ни на телевидение. С этим мы должны считаться. Мы должны начать выпускать книги для людей, которым некогда читать. Да-да, Йорген, нас ожидает как минимум революция. Цифровая, лишенная идеологии, или, лучше сказать, с идеологией, единственной идеологией, которая переживет нас всех: клиент всегда прав. Клиент — король, Йорген. А мы позабыли об этом, потому что изолировались, потому что позволили сделать из себя маргиналов. Ты все это увидишь, мой друг, но уже на расстоянии. Иди же, освободи свой стол, собери свои вещи и ныряй в океан свободы. Ты был храбрым солдатом, ты мужественно сражался. Но теперь на твое место придут другие. С новым оружием.

— Я никогда не любил греблю, — сказал Хофмейстер.

Потом он закрыл за собой дверь и быстро пошел по коридору, как будто ему срочно надо было в туалет. Он пошел в свой кабинет, а в ушах у него все еще гремели слова директора о революции, которая захватит всех и вся, пусть цифровая, но это будет революция.

Он сел за стол. У компьютера стояла чашка остывшего чая. Он медленно его выпил. Потом ответил на пару мейлов. Ни в одном из своих писем он не упомянул ни о своем уходе, ни о грядущей революции, а потом он стал ждать.

Он подождал, пока все не уйдут из здания. Он ждал неподвижно в своем кресле, где просидел последние тридцать три года. За это время тут мало что изменилось. А теперь начнутся перемены. После него.

Хофмейстер ни о чем не думал. Ни о своем будущем, ни о времени, которое он провел здесь, ни о своей супруге, ни о своих детях, разве что мимолетно подумал о Тирзе. О том, что она не должна узнать об этом, что никто не должен узнать об этом. Это был позор. И он вдруг понял, что всю свою жизнь работал, чтобы в результате прийти к этому позору. Снова и снова он слышал, как директор спрашивает его: «А какого успешного автора ты открыл для нашего издательства за столько лет работы здесь?» Он не мог найти ответ на этот вопрос. Он пытался взращивать таланты, но все они умирали, так толком и не успев взойти. Но разве в этом была его вина?

Убедившись, что все ушли и в здании остались только уборщицы, он поднялся и подошел к окну. Он посмотрел на сад, где он летом ел на обед свои бутерброды и фруктовый салат с коллегами-старожилами и куда теперь, после запрета курения в офисах, выбегали с сигареткой сотрудники. Он стоял и смотрел на этот сад, и в его взгляде не было никакой грусти, от силы удивление, что он больше никогда его не увидит. Что прощание наступило так скоро и так походя. Да, именно так, прощание второпях.

Он вдруг вспомнил исчезновение своей супруги, она тоже ушла без предупреждения. Его тогда удивил даже не сам ее уход, он подозревал о такой возможности, а скорее то, что она не вернулась, вот что его поразило. Когда Иби и Тирза ложились спать, он подолгу, иногда часами, сидел возле телефона, в ожидании и в сомнениях, перебирая в голове, что он ей скажет, если она вдруг позвонит. Признаться себе, что она давно бы уже позвонила, если бы хотела позвонить, было для него слишком больно. Он так хорошо запомнил это, запомнил навсегда.

Постояв у окна пару минут, он посмотрел на часы и тихо сказал сам себе: «Нужно собирать вещи, у меня много дел».

Он принес на работу не так уж много личных вещей. В отличие от коллег, которые изо всех сил старались превратить рабочий кабинет в подобие собственной гостиной, он оставил свое довольно обширное по сегодняшним меркам рабочее пространство максимально свободным и скромным.

Он, конечно, развесил на стенах фотографии своих детей, сделанные в разное время. Младенцы, детсадовцы, подростки. Пара фотографий была приклеена липкой лентой прямо к монитору. Он очень осторожно отклеил их, чтобы не повредить. Потом бережно положил их в ежедневник, чтобы не помялись. На стене висела открытка от Тирзы, она отправила ее отцу, когда ездила с классом на экскурсию в Рим. Он повесил ее на стену, хоть та поездка была уже полтора года назад, но слова на ней были очень трогательные. Примерно раз в неделю он переворачивал ее, чтобы прочесть совсем короткий текст, который начинался со слов «Любимый папа».

У клавиатуры стоял деревянный верблюд, его привезла Иби из путешествия в Египет. Хофмейстер пошел в туалет, отмотал туалетной бумаги и тщательно завернул верблюда, чтобы тот не сломался в сумке, пока он будет ехать домой на велосипеде.

На стене висел еще рисунок Тирзы, ее автопортрет. Его он тоже отклеил с большой осторожностью. Чтобы ни рисунок, ни стена не пострадали.

Комната опустела. Хофмейстер выдвинул по очереди ящики стола, чтобы проверить, ничего ли он не забыл, но там его вещей не было. Он не стал затягивать. Его жизнь работающего человека прошла, причем очень быстро и к тому же довольно незаметно. Он не открыл ни одного значимого автора, вот и все.

В коридоре он встретил уборщика-афганца. У Хофмейстера всегда было смутное подозрение, что этот уборщик работал на Талибан[1], но он никогда не высказывал этого вслух. А теперь уже никогда и не выскажет. Проходя мимо него, он вежливо бросил: «Добрый вечер», хоть и не сомневался, что с этим афганцем и со всеми ему подобными в страну запустили троянского коня.

Когда он снимал замок с велосипеда, то вдруг вспомнил, что у него в портфеле до сих пор лежит рукопись одного автора из Азербайджана, тот выслал ему английский перевод для рецензии. Хофмейстер достал ее и хотел вернуться, чтобы оставить на столе для своего преемника, но потом постоял немного у велосипеда с рукописью в руках и снова убрал ее в портфель. Никто ее не хватится. Все теперь будет по-другому.

Вот так за месяц до выпускных экзаменов Тирзы он стал свободным человеком. Свободным от обязательств, свободным от существования наемного работника, свободным от финансовых забот — потому, что ему продолжали платить, — свободным от мероприятий, которые он ненавидел, но должен был там присутствовать. Например, производственные совещания. Дарованная ему внезапная свобода казалась бескрайней пустыней.

Дома он спрятал деревянного верблюда, фотографии и рисунок в ящик с трусами. А потом отправился готовить две порции карбонада из баранины. И пока он занимался готовкой, все время повторял себе: «Это позор. Когда ты не нужен — это позор. Может, я никогда и не был там нужен». Когда он высказал эту мысль вслух, ему ненадолго стало легче. Как будто он подставил своей ненужности подножку, обойдясь с ней так беспардонно. Он достал мельницу для перца и засыпал в нее новую порцию черных горошин.

— Как прошел твой день? — спросила Тирза за ужином, когда доела все до крошки.

— Хорошо, — кивнул он. — Очень много работы, мы сейчас готовим осенний каталог. Он будет очень красивый. А у тебя как? Как твоя лабораторная в школе?

На следующее утро он, как обычно, около девяти утра отправился на велосипеде в сторону центра города, повесив на руль портфель. Доехав до площади Лейдсеплейн, он понял, что это, возможно, была не слишком хорошая идея. Что он забыл в центре? Он мог сесть где-нибудь в кафе, но туда в любой момент могли зайти его коллеги и непременно стали бы спрашивать его, что он тут делает, в кафе посреди рабочего дня. Он слез с велосипеда, подумал пару минут, а потом развернулся и поехал в южном направлении.

Когда он добрался до станции «Амстерадам-Юг / Деловой центр», то уже устал. Он оставил велосипед на стоянке и некоторое время ходил по перрону с портфелем под мышкой, пока ему не надоело. Как долго можно бродить по довольно небольшому вокзалу? Он уже пролистал почти все журналы в киоске. Посмотрел на часы и увидел, что сейчас всего двадцать минут одиннадцатого. Свобода тянулась ужасно долго. Особо не задумываясь, он купил билет до аэропорта Схипхол.

Там он походил по залу вылета, сначала по первому, потом по второму, а потом спустился в зал прилета. Он проголодался и купил себе бутерброд с сыром бри, который съел на скамейке в зале вылета. Потом достал из портфеля рукопись азербайджанского автора и начал ее читать, по привычке делая на полях пометки карандашом.

Потом он купил яблоко и еще часа полтора рассматривал пассажиров в зале прилета. Один раз он даже поднял руку и кому-то помахал. Как будто кто-то по другую сторону стеклянной стены у багажной ленты узнал Хофмейстера и обрадовался ему от всей души. Родственник, хороший коллега, кто-то из друзей юности, с кем не виделись лет тридцать.

Он сделал это только ради того, чтобы не вызывать подозрений. Праздно шатающийся целый день по аэропорту человек непременно вызовет подозрения. Особенно в наше время. Каждый может замышлять что угодно. Вот что объединяет всех путешественников — они под подозрением.

В половине пятого он решил, что может со спокойным сердцем отправляться домой. Этот день долго начинался, но потом все-таки пролетел. Он сел на поезд до станции «Юг / Деловой центр», а оттуда на велосипеде доехал до своего дома на улице Ван Эйгхена, где вымыл руки и приготовил на ужин курицу с жареной картошкой.

Когда они поели, он сказал Тирзе:

— Позови меня, если у тебя нужно проверить домашнее задание.

— Спасибо, пап, сегодня не надо. Как у тебя на работе?

— Все в порядке, — сказал он. — Нас завалили рукописями.

С этого дня он пять раз в неделю ездил в аэропорт. Литературное издательство нравилось ему больше, но и Схипхол тоже не разочаровывал.

Хофмейстер даже выработал план. По утрам он обходил два зала вылета, потом у него был обед, бутерброд с сыром бри и яблоко, воду он пил в мужском туалете. В обеденный перерыв он читал рукопись азербайджанского автора. А после обеда ждал в зале прилета.

Он выполнял в залах важную работу, так он чувствовал, он проверял их и охранял.

Чтобы не сильно привлекать к себе внимание, он время от времени подходил к какому-нибудь табло, громко вздыхал и говорил: «Вот досада, опять задерживается».

Иногда он покупал одну розу и вставал с ней у стеклянной стены зала прилета, чтобы махать воображаемому пассажиру. Но только если ему казалось, что его присутствие здесь уж очень сильно бросается в глаза. Розу он оставлял в поезде или забирал с собой, а дома коротко обрезал и ставил в стакан на кухне.

Он превратился в частного охранника. Он мог несколько минут стоять у табло, а в какие-то дни делал в ежедневнике пометки о задержавшихся рейсах. В конце недели он листал свои записи и обнаруживал, что, например, 2 июня рейс компании «КЛМ» в Варшаву вылетел с опозданием.

Через пару недель ему начало казаться, что он провел в Схипхоле всю жизнь. Несколько десятилетий в издательстве были отодвинуты на второй план, превратились во что-то нереальное. Записывать опоздавшие рейсы в Схипхоле, рассматривать пассажиров и их багаж — все это не сильно отличалось от работы в саду или издания книг.

Два года назад, когда они всем издательством отправились на прогулку на теплоходе по реке Линге, один коллега подсел к Хофмейстеру и спросил:

— Йорген, а для чего ты живешь?

Они пару секунд посмотрели на реку Линге, которая произвела на Хофмейстера тягостное впечатление по сравнению с воспоминаниями юности.

— Я живу ради моей работы, — сказал Хофмейстер после долгой паузы. — Ради издательства и ради детей.

Говорить, что он живет ради своей супруги, было не очень прилично, поскольку та уже сделала ноги.

Но теперь ему пришлось признать, что он тогда слукавил, все оказалось не так. Теперь он больше не работал, но в его жизни мало что изменилось. Вместо того чтобы пять раз в неделю ездить в контору на канале Херенграхт, он пять раз в неделю ездил в аэропорт. Он видел гораздо меньше людей, хотя нет, он видел гораздо больше людей, но они его не замечали. Но конечно, они вполне могли видеться где-то раньше. Теперь он жил не ради своей работы, но существенно в его жизни ничего не изменилось. Он жил ради детей, ради Тирзы. Вот что он должен был тогда сказать на теплоходе на реке Линге.

Теперь он знал каждую урну в Схипхоле, по крайней мере по эту сторону таможни, каждый газетный киоск, каждая стойка регистрации была ему знакома, он замечал любое малейшее изменение, потому что оно могло нарушить его ежедневный план. Он никогда не верил в то, что другие — это ад. Его всегда удивляло, что именно эта цитата Сартра стала такой знаменитой. У Сартра была масса других цитат, намного лучше, не таких циничных, не таких мрачных и не таких одиноких.

Но он на самом деле обнаружил, что, когда его окружало меньше других, жизнь была вполне сносной.

Он ждал в зале прилета, как десятки, а иногда и сотни людей, но, в отличие от них, он ждал кого-то несуществующего, он приехал встретить того, кто никогда не прилетит, он махал рукой, не веря в то, что на его приветствие с той стороны стекла кто-то ответит. Он махал просто потому, что случайные прохожие могли подумать: вот самый обычный человек.

У встреч несуществующих пассажиров были сплошные плюсы. Ему никто не досаждал скучными рассказами, разочарованиями, упреками: «Ты меня не слушаешь». Не было никаких волнений.

Однажды у нему подошел человек с табличкой, на которой было написано имя пассажира.

— Вы тут тоже давно стоите, я заметил, — сказал он. Наверное, чей-то водитель. — Можно спросить, как давно? Вы какой рейс ждете?

«Я стою тут уже шесть недель», — следовало ответить Хофмейстеру, но он сказал:

— Пару часов, — и прижал к себе портфель, будто в нем была спрятана его жизнь.

— А какой рейс ждете? — настаивал шофер, потный бесцеремонный мужчина.

Какой рейс он ждал? Он никогда не задумывался об этом.

— Я жду не конкретный рейс, — сказал Хофмейстер.

Он достал портфель, как будто что-то искал. Нашел яблоко и откусил. Водитель стоял и смотрел, как Хофмейстер ест яблоко. Как будто надеялся еще на что-то: на слово, взгляд, понимание. Двое мужчин солидного возраста, которые знали толк в ожидании в зале прилета. Хофмейстер не сказал больше ни слова. Он ел свое яблоко и не сводил глаз с багажной ленты номер двенадцать.

Теперь, когда Схипхол стал его местом работы, он никогда не выходил из дома без портфеля. Ему когда-то подарила его супруга, еще задолго до своего исчезновения, задолго до Иби, когда они только начали жить вместе на Ван Эйгхенстраат.

Чем меньше существовали люди, тем приятнее они были. К такому открытию он пришел в аэропорту. Но это еще не значило, что с существующими людьми что-то было не так.

Он был редактором отдела переводной художественной литературы. Всю жизнь он посвятил тому, что не существовало на самом деле и в крайнем случае имело какие-то отдаленные реальные прототипы. Но сейчас разница между реально существующим и несуществующим стерлась, граница стала размытой. Туманной, как аэропорт осенним утром. Нужно было хлестнуть действительность кнутом фантазии, а иначе действительность выбросит тебя из седла, как вставшая на дыбы лошадь, в этом Хофмейстер теперь был уверен.

Он поднял вверх правую руку. Иногда он останавливался у паспортного контроля и махал тем, кого никто не провожал.

Первая партия сардин была съедена, и Хофмейстер отправился наверх. Дверь в ванную была открыта, Иби уже вылезла из ванны. В спальне супруга Хофмейстера все еще сидела перед зеркалом. Волосы она уже высушила, лифчика на ней не было. Она сидела в одной джинсовой юбке, во рту — горящая сигарета.

— Это что такое? — спросил Хофмейстер и показал на юбку, вытянув руку. Губы у него до сих пор были жирными от рыбы.

— Это? Это юбка Иби, — сказала она, не вынимая изо рта сигареты, и продолжила разглядывать себя в зеркале.

— Я вижу, что это ее юбка. Но почему она на тебе?

Она наконец-то вытащила изо рта сигарету и стала чуть меньше похожа на порнозвезду. Так она снова стала его супругой, которая неожиданно вернулась.

— Потому, что мне совершенно нечего надеть, а эта юбка подошла. Я сейчас почти такая же худая, как Иби в пятнадцать лет. А помнишь, какая она была толстуха, когда ей было одиннадцать? У нее тогда только начались месячные, и мы звали ее Маленькая Мусорка. Потому что она за всеми все доедала. Все время хотела есть.

Хофмейстер покачал головой. Он не хотел сейчас обсуждать прошлое. Это был неподходящий момент для подведения итогов. Хотя какой момент будет для этого подходящим — это тоже был вопрос.

— Так идти нельзя, — категорично сказал он. — Это уже чересчур. И я не хочу, чтобы ты курила в спальне.

Супруга оглядела себя в зеркале. Перед ней на столике лежали щетка для волос, фен, помада, расческа, шпильки. Она затянулась и выдохнула облако дыма, как ребенок, который тренируется на будущее, но сам еще толком не умеет курить.

— Что значит нельзя? Разве это не миленько?

— Это… — сказал Хофмейстер и ущипнул себя за нос, как будто был простужен и его снова настиг насморк. — Какая разница, миленько или не миленько. Она слишком короткая. Это мини-юбка, которая вообще ничего не прикрывает. Так не пойдет.

— Ты считаешь, она слишком короткая? Значит, тебе не нравятся мои ноги?

Она села поудобнее и не без усилий задрала обе ноги вверх.

— Они, по-твоему, некрасивые? А я думала, ты любишь мои ноги. Я их даже побрила. Специально для сегодняшнего праздника.

— Я считаю… — сказал Хофмейстер и ущипнул себя за правую руку. — Что эта юбка блядская.

— Блядская? — Она ошарашенно уставилась на него.

— Да, именно блядская. Мне очень жаль, что приходится использовать такое отвратительное слово, и я считаю, что ты для нее слишком взрослая. Это одежда, которую носят восемнадцатилетние, как Тирза и ее подружки. Да и они ни за что не позволят себе надеть такую одежду. А как бы тебе этого ни хотелось, ты ей не подружка. Ты ее мать.

Она снова села нормально. Ноги по большей части скрылись от Хофмейстера.

— Но я думала, — сказала она, — что тебе как раз нравится немножко блядства в женщинах, что мужчинам вообще это нравится. Что они этого как раз хотят, хоть и боятся в этом признаться, мужчины вроде тебя. А вот прилизанные, правильные им не нравятся. Такие, застегнутые на все пуговки. Так что я решила появиться во всеоружии, Йорген. Если я сейчас этого не сделаю, то потом мне уже будет совсем поздно.

Он снял свою рубашку поло, решил, что обычная рубашка подойдет больше. К тому же он сильно вспотел, на улице было жарко. Для гостей это чудесно, жаркий вечер, но он ведь должен их обслуживать. Следить за их руками. Пустые руки — пустой желудок.

Поло оказалась насквозь мокрой. Он бросил ее на кровать.

Пока искал рубашку, он сказал:

— Это праздник Тирзы, и если кто-то и должен быть во всеоружии, то она. Но она этого не делает, потому что Тирза — скромная девочка. И воспитанная.

— Йорген, милый, а чем ей-то вооружаться?

— Ты о чем? — Он достал из шкафа рубашку и подошел к супруге. — О чем ты говоришь? — повторил он.

Она потушила сигарету. Наконец-то.

— О чем я говорю? Да ты сам прекрасно знаешь. Спереди она вообще плоская. Хотя она одинаково плоская, что спереди, что сзади. Уж не знаю, как так получилось, что обе наши дочери оказались совершенно без сисек. Тут уж они точно не в меня. Посмотри. Я природой не обижена. Я очень аппетитная. Тебя, кстати, не удивляет, что мужчины называют это «аппетитная»?

Хофмейстер уронил рубашку и остался с вешалкой в руках. Он не сводил глаз со своей супруги. «Бред, — подумал он. — Это же просто полнейший бред. Эта семья сведет меня с ума. Нет, не эта семья, а эта женщина. Моя супруга. Как я вообще мог так ее ждать, как я мог вечерами просиживать у телефона и думать, стоит ли позвонить ей и все закончить. Как это вообще возможно, что она опять появилась в моей жизни, ведь я ее ненавижу. Лучше бы она никогда не возвращалась. Пусть бы оставалась там, где была». Как можно завидовать собственной дочери? Можно завидовать кому угодно: соседям, коллегам, родственникам, мужу или жене.

Хофмейстер и сам порой завидовал всем на свете, но только не собственным детям.

— Как ты можешь говорить так о родной дочери? — с трудом выдавил он. — И это неправда. Вот что самое ужасное. Ты врешь. Тирза — красивая женщина, она прекрасная юная женщина. Ее все обожают, все мальчишки потеряли от нее головы. Все в нее влюблены, мне даже учителя говорили об этом. Я не знаю ни одной девочки красивее. И никакая она не плоская. И это даже прекрасно, что у нее не будет таких висящих, вульгарных, трясущихся сисек, как у тебя, на которые падки только марокканцы и турки, ей просто повезло.

Она тут же повернулась к зеркалу.

— Висящие сиськи?

Он ритмично постукивал себя по ноге вешалкой, украденной из какого-то швейцарского отеля.

— Посмотри как следует, Йорген. Разве они обвисли? Ты это называешь висящими сиськами? Ты что, настолько старый, что уже ничего не видишь? Тебе нужно заказать очки? Ты не видишь разницу между аппетитной грудью и висящими сиськами?

Она ухватила себя за правую грудь и стала ее гладить, хотя нет, даже не гладить, а мять. Хофмейстер перестал стучать себя по ноге. Где-то в доме громко хлопнула дверь.

— Нет, они не обвисли, пока еще не обвисли, — сказал он, испугавшись, что она устроит скандал прямо перед праздником. Ему нужно было сконцентрироваться на гостях, на закусках, на сардинах, коктейлях и вине. Но, сказав правду, он уже не мог остановиться: — Я не эксперт в этой области, я не знаю, где начинается висящая сиська и заканчивается обычная, но я знаю, что они обвиснут, по ним это видно. Если посмотреть как следует, то можно увидеть, что они уже немного обвисли, можно увидеть, что их время прошло, как и твое время уже прошло. Поэтому ты и вернулась сюда. Потому, что тебе некуда было идти. Потому, что ты и сама знаешь, что все это прошло, все твои приключения, романчики, декольте до пупка, все твои картинки маслом, это все в прошлом, совершенно в прошлом. Но это вовсе не повод ехидничать над своей дочерью, у которой сегодня такой большой праздник. Меня просто тошнит от твоих слов. От такого меня тошнит. Как раньше меня тошнило от тебя, так и тошнит до сих пор.

Он пожалел об этих словах сразу же, не успев их сказать. И снова подумал: «Какой бред. На этой семье лежит проклятие. Или, может, это я кем-то проклят. Да и какая разница, кто из нас проклят: моя супруга, мои дети или я сам, но в результате проклятие лежит на всех нас. Мы его делим».

Она ничего не сказала, только сжала сосок на правой груди.

Он поднял рубашку, положил вешалку на кровать. Как-то раз они летали на Кюрасао всей семьей, но так жарко, как сейчас, ему никогда еще не было. Волнение, раскаленная сковородка с сардинами. Горячее масло. Вся рубашка пропахла. Рыбой. Жиром.

— Йорген? — позвала она. — Может, перепихнемся?

Она посмотрела на него в отражении в зеркале. Перед ней лежал фен. Один из последних подарков Хофмейстера. Она была полностью голая, за исключением джинсовой юбки Иби. Было пять минут девятого.

— Сейчас? — удивился он.

— Да. Сейчас.

Он посмотрел на часы.

— Но почему вдруг? Если позволишь спросить.

— А почему нет?

— Гости сейчас придут.

Она покачала головой:

— Они не скоро появятся. Ты вечно так паникуешь, когда у нас гости, вечно устраиваешь драму. Ты даже понятия не имеешь, во сколько начинаются вечеринки в наше время. Ты отстал от времени. Ты всегда отставал.

— Но дети… — Он хотел еще что-то сказать, но решил на этом остановиться. Дети — этим же все сказано. Дети — это все объясняет.

— Они найдут, чем себя занять. Они взрослые девочки. Ты что, забыл? Твои дочери уже взрослые. Они уже давно не дети.

— Я думал… — сказал он после того, как пару секунд молча разглядывал пепельницу. — То есть а с чего это вдруг?

— Ну как это вдруг? Разве это «вдруг», Йорген? Мы и раньше это делали.

— Но это же всегда было фиаско.

— Господи, ну да, если тебе непременно надо так это называть.

Она все еще смотрела на него в зеркале, и, глядя на нее, он вдруг осознал, что провел с этой женщиной большую часть своей жизни. Лучшую часть своей жизни. Значительную ее часть.

— Я думал, мы с этим покончили. Ты не чувствовала ко мне влечения. Нет, я не расстроен, ничего страшного, но ты ведь сама так сказала. Это же не изменилось? — Ему пришлось перевести дыхание. Он сделал глубокий медленный вдох, как советовал доктор. — Я думал, ты приехала, чтобы узнать, как дела у меня и девочек.

— Это я тоже хотела узнать.

Он закрыл дверь. Тихо, как взломщик.

— Ты здесь просто гостишь. Мы же договорились. Мы же не начинаем все сначала? Мы слишком часто начинали все сначала. И с каждым разом все становилось только хуже. Раньше мы говорили: «Так будет лучше для детей». Но ты сама только что сказала, дети выросли. Так что нам не нужно делать это ради детей. — Он говорил так, будто они обсуждали опеку.

Он был без рубашки, но по спине у него все равно побежал пот.

— Так мы и не начинаем с начала. Да и что там начинать, господи? Что нам начинать?

Он пару раз сглотнул, вытер рот и попытался вытереть пот со спины, насколько у него получилось.

— Наше фиаско.

Она засмеялась. Над «их фиаско» оставалось только смеяться. Эхо грустной неудачи: пронзительный смех.

— Зачем ты говоришь такие вещи о своей собственной дочери? Я считаю это неприемлемым.

— А что я сказала?

— Что она плоская.

— Но она и есть плоская. Две горошины на доске. — Она вздохнула. — Ты не сможешь всю жизнь защищать своих детей, Йорген. Не сможешь. Чем больше ты их защищаешь, тем слабее они становятся. Их нужно готовить к жизни в большом мире. А это именно то, что будут говорить о ней люди. Что она одинаково плоская, что спереди, что сзади. Если я это не скажу, это скажут другие. Так что пусть лучше услышит от меня, потому что я говорю это с любовью.

— У нее прекрасное лицо.

— Ну, конечно, у нее прекрасное личико, красивые волосы и неплохая фигурка. Но сисек у нее нет, Йорген. У нее совсем нет сисек.

— Тирза — твоя дочь. Твоя дочь. Она же росла в тебе. Тирза, она…

Какой еще была Тирза? Он не знал, что сказать.

— Ну и что? Я знаю, что она моя дочь. И что, я теперь должна видеть то, чего нет? Сисек у нее нет, и точка. И раз уж мы говорим честно, то я скажу тебе правду, я терпеть ее не могу. Я знаю, что мать не должна говорить такие вещи, что это ужасно и чудовищно, и, может быть, я — ужасное чудовище, но это правда — я ее не выношу. Она превратилась в мерзкую маленькую ведьму. Она всегда такой была, еще в детском садике. Она же сущий дьявол. И я ей никогда не нравилась, Йорген. Никогда. Даже когда она была младенцем.

Он еще слышал ее слова, но давно перестал понимать их смысл. Хофмейстер вспомнил, как малышка Тирза болела, как она становилась подростком, ее присутствие в его жизни, когда в ней больше почти никого не осталось. Как она ходила в школу. Он решил, что его супруга попросту не в себе. Может, у нее климакс. Когда у женщин начинается климакс? Вероятно, все раньше. Теперь все начинается намного раньше. Но чем больше он об этом думал, тем больше ему казалось, что она всегда была такой.

— Тебе не надо ей нравиться. Она твоя дочь.

— Но она ведь, по крайней мере, может быть со мной милой и вежливой. А она меня игнорирует.

— Она обижена на тебя за то, что ты от нас ушла. Ты была ей так нужна. — Его разозлили собственные слова, они были слишком слабыми. Какая-то ерунда.

— А я что, была обязана отдать ей всю свою жизнь?

«Да, — хотел сказать Хофмейстер. — Да, детям надо отдавать жизнь. Может, это и значит быть родителями. А все остальное уже мелочи». Но он сказал:

— Этого от тебя никто не требует.

— Вот видишь, Йорген. Видишь? — Она опять закурила.

— Мне неприятно, когда курят в спальне. Ты же знаешь. И сиськи — не самое главное в жизни. И вообще у нее… У нее есть маленькие бугорки.

— Бугорки — не грудь, Йорген. Ты чего еще ждешь?

Он расстегивал пуговицы на рубашке, чтобы ее надеть. Ему нужно было сконцентрироваться на роли, которую придется играть через несколько минут или, может, через полчаса. В любой момент в дверь могли позвонить. Первый гость на празднике — самый сложный. Все пока такое красивое и нетронутое, новое и свежее. А разговоры в самом начале никогда не идут гладко.

Раньше его супруга часто устраивала домашние вечеринки. Он никогда не чувствовал себя на них в своей тарелке. При малейшей возможности он удирал в спальню, но иногда их гости добирались даже туда, дикие были времена. В конце концов он выходил на балкон и наблюдал за тем, что происходит в саду. Ощущение полной изоляции, которое обычно никогда ему не мешало, в такие моменты становилось почти болезненным. Он ощущал эту изоляцию как болезнь, приносящую боль, против которой не было лекарств.

Их друзья были ее друзьями. Ему наскучивали формальные вежливые беседы ни о чем, потому что он и так проводил все свое время в этих формальных беседах с переводчиками, авторами и коллегами. Но тут он нашел для себя спасение — угощать всех напитками и закусками. С человеком, который носит закуски, никто не хочет разговаривать. Так он стал делать карьеру официанта в собственном доме. Незнакомые люди запросто принимали его за настоящего официанта. Галантный и молчаливый. Всегда обходительный. Человек, который практически сливается в единое целое со своими незаметными, но важными действиями. Иногда гости даже удивлялись, когда этот слуга, этот милый раб вдруг оказывался хозяином этого роскошного дома.

— Чего тебе надо? — спросил он. — Чего ты вообще хочешь?

Она встала. Джинсовая юбка Иби была туго натянута на бедрах и стесняла ее движения. Его заворожила эта картинка. Неожиданно и гораздо сильнее, чем он мог предположить. Его молодая жена в юбке своей старшей дочери. Может, и не ослепительно прекрасная, но что-то в ней было.

— Господи, чего тебе от меня надо?.. — взмолился он. — Гости вот-вот придут.

— Чтобы ты меня трахнул.

— Но с чего это? У нас с тобой не сложилось, это же была, как такое можно назвать… сплошная катастрофа. И не только наш секс, давай будем честными. Весь наш брак. — Он улыбнулся, потому что правда, заключенная в двух словах, оказалась такой невинной. Такой неизбежной. И с этим никто не мог ничего поделать. Как автомобильная авария. Что-то пошло не так. Кто-то свернул со встречной.

— С того, что у нас с тобой нет никого другого.

Он отошел от нее в сторону балконной двери, как животное, которого уже выбрали для отправки на бойню, но почему-то затягивали с его отловом.

Выражение ее лица изменилось. Она внимательно вглядывалась в него.

— Или все-таки кто-то есть? Кто-то, о ком я не знаю? У тебя кто-то есть, да? И ты не хочешь мне говорить? А чем ты вообще занимался все это время, пока меня не было?

Он покачал головой:

— Нет-нет, у меня никого нет. Никого на постоянной основе, ничего серьезного, чтобы об этом упоминать. А почему ты не осталась со своим любовником? С той твоей школьной любовью? На той лодке где-то на каналах.

Он закрыл балконные двери, чтобы дети их не слышали.

— У нас не срослось.

Она сделала пару шагов в его сторону. Ткань на юбке была готова вот-вот треснуть.

— Не хочешь знать, что именно?

Он кивнул:

— Конечно, я все хочу знать. Что там у вас не срослось? Рассказывай, но только покороче, прошу тебя.

— Он хотел ребенка.

Она улыбнулась воспоминанию. Скорчила гримасу. Она стояла перед ним полуголая, похожая на Иби. То есть это Иби была похожа на нее. Тирза не была. Тирза ни на кого не была похожа.

— Так почему же ты не родила? Ты же еще могла тогда родить. Ты была еще в самом репродуктивном возрасте, когда меня бросила. Все бы запросто получилось.

— Не получилось. У него не получилось. Оказалось, он бесплоден. И он тогда просто взбесился. Стал говорить, что это моя вина. Прямо с катушек слетел. Вот так-то, Йорген. Не очень-то счастливая история?

Она снова ухмыльнулась.

Он положил на кровать рубашку, которую все это время держал в руках. Бросил взгляд на часы. Чего он мог хотеть от этой женщины, с которой у него не было ничего общего, кроме двух дочерей и примерно половины совместной жизни? А может, и того не было. Почему тогда, шесть дней назад, когда она вдруг возникла у него на пороге, он не сказал ей: «Я сниму тебе отель. Давай встретимся завтра? Выпьем где-нибудь кофе». Почему он никак не может ее отпустить? Ведь давно же пора.

— У него было мертвое семя, а он сказал, что виновата я. — Она опять ухмыльнулась, будто рассказывала анекдот, который, кроме нее, никто не понимал.

Он наклонился и снял ботинки.

Посмотрел на нее, и его супруга одобрительно кивнула.

Хофмейстер снял носки и вспомнил, что внизу в холодильнике гостей ждали суши и сашими. Он был ужасно горд тем, что смог приготовить все это сам, с такой отдачей и с такой любовью.

Носки он сунул в ботинки.

— Мертвое семя, — повторил он. — Да уж, ничего хорошего.

Он быстро стащил с себя брюки.

Аккуратно повесил их на спинку стула, это были его лучшие брюки, и ему еще предстояло весь вечер изображать в них радушного хозяина.

Он остался в одних трусах посреди собственной спальни. У него уже наметился небольшой животик, но для мужчины его возраста это было вполне простительно.

— Зачем ты вернулась? — спросил он.

Она дотронулась до шеи.

— Ты же сам это уже сказал, — ответила она. — Ты же сам все знаешь, ты всегда все знал.

— Что я сказал?

— Что мне некуда было идти.

Он посмотрел на джинсовую коротенькую юбку, на складку на животе, которая слегка нависала над юбкой, но это не было некрасиво. Это было почти очаровательно, и эта женщина, которую он ненавидел и презирал — если не постоянно, то очень часто, гораздо чаще, чем ему бы хотелось, — вдруг чем-то растрогала его. Больше, чем он ожидал, больше, чем он готов был признать. То, что осталось от нее, растопило его сердце. Потому что осталось так мало. Он прекрасно это видел, не мог этого отрицать. Так мало. Он был хранителем ее прошлого, ее соблазнительности, он ничего не забыл, он все еще видел ту, кем она была, несмотря ни на что. В его памяти жили все ее авантюры, каждый день заново.

— Мы с ним еще даже съездили во Францию, — сказала она. — Но это не помогло. Мертвая сперма во Франции тоже не ожила.

Он посмотрел себе на ноги.

Потом поднял глаза на свою супругу.

— Я специально для тебя стала такой вульгарной, разве ты не понял? Я никогда еще не была такой вульгарной.

— Да-да, — сказал он. Он все видел.

— Тебе же чем вульгарнее, тем лучше? Ты же хочешь такую женщину?

Он кивнул, тяжело дыша. Не от возбуждения. А потому, что измучился. Воспоминания о счастье — это мучение. Старые воспоминания. Ему пришлось признать перед самим собой, что он ошибся. И что результатом этой ошибки стали два новых человека. Две новые ошибки, раз уж так. И это тоже было на его совести.

— Да-да, — кивнул он. — Я вижу. Ты никогда еще не была такой вульгарной. И ты сделала это только ради меня. Исключительно для меня.

Темно-синие носки с голубыми полосками выглядывали из его ботинок как гномы.

— Нам нужно поторопиться, — сказал он. — Потому что гости вот-вот придут. Они давно должны были прийти.

— Поторопимся, — сказала она. — Все будет очень быстро. Как ты хочешь?

— А ты как хочешь?

Она покачала головой.

— Вот видишь, — сказала она. — Зверь в тебе не умер. Ты же чувствуешь, что он жив?

Хофмейстер сделал пару шагов в ее сторону. Он протянул руку и коснулся ее соска, за который она только что себя теребила.

— Зачем мы это делаем? Разве мы не слишком старые для этого? Может, стоит вести себя более разумно?

Она осторожно отодвинула его руку.

— А ты не видишь? — спросила она. — До тебя до сих пор так и не дошло? Йорген, ты слепой? У нас с тобой нет никого другого. — Она делала ударение на каждом слове, на каждом слоге, как будто вела диктант.

Он придвинулся ближе.

— И это все? — спросил он. — Это единственный повод?

— А почему, как ты думаешь, я вернулась к тебе? Потому, что я знала, что ты меня не выгонишь. Потому, что я знала, что у тебя никого нет. Да кто тебя еще захочет? Посмотри вокруг, Йорген, мы остались одни. Больше никого нет. Только мы, только то, что осталось от нас и нашего зверя.

— Откуда ты знала, что я тебя не выгоню?

— Да ты ни разу в жизни меня не выгнал. Так с чего бы тебе выгонять меня в этот раз? Ты всегда был трусом. То, что я тебя бросала, тебя не сильно беспокоило. А вот то, что соседи заклеймят нас позором как плохих супругов, вот с этим ты никак не мог смириться.

Он сглотнул.

— Кроме тебя, никого не осталось, Йорген. Все остальные… — Она вздохнула. — Все остальные умерли, заболели или посходили с ума. Или нашли себе что получше, помоложе и больше меня не хотят, даже кофе со мной выпить их не заставишь. Боятся за свою новую жизнь. Так что ты единственный, Йорген, ты — все, что осталось. Единственный выживший. Получается, ты — победитель. Я досталась целиком и полностью только тебе.

«Это проклятие, — подумал он, — это опять то самое проклятие. Оно никогда от меня не отстанет, оно висит надо мной как туча, а когда я умру, оно повиснет над моими детьми». Поэтому он никогда не хотел детей, он чувствовал это, он не хотел передавать им свое проклятие. Пока они все-таки не появились. И тогда он потерялся, он потерял сам себя сначала в Иби, потом в Тирзе. И забыл о проклятии.

— Что скажешь, я же дико вульгарная?

Он посмотрел на нее и сказал медленно и задумчиво:

— Да, разумеется, ты дико вульгарная.

— Как ты хочешь, Йорген? Ты должен сказать мне. Это твой вечер. Это ведь немного и твой праздник. Ты же заботился о Тирзе все эти годы.

Тирза, он услышал это имя и как будто очнулся. Тирза. Это правда, он заботился о ней все это время. Он жил ради нее, благодаря ей, вместе с ней, рядом с ней, растворившись в ней. Ему ужасно захотелось закричать, позвать на помощь, но его все равно никто не услышал бы.

— Я хочу тебя отшлепать, — выдохнул он.

Она улыбнулась, и он представил себе, как она стояла вот так же перед другими мужчинами в лучшие времена. Например, перед этим, своей школьной любовью. В жилой лодке, надменная и недоступная. Как лодка покачивалась, мимо проплывали прогулочные катера с туристами, которые кричали и пели. Лето. А закончилось все мертвой спермой.

Хофмейстер сел на кровати, на своей половине. Он посмотрел на балконные двери. Из соседского сада доносились детские голоса.

— Вот и все, что от нас осталось, — сказала она и подошла к нему. — Не слишком много, да? Но мой зверь податлив, мой зверь иногда доводит меня до безумия, такой он ненасытный. И твой зверь все еще жив, Йорген. Он все это время ждал только меня. Можешь ничего мне не говорить. Я сама все знаю. Он все это время ждал только меня.

Она легла животом к нему на коленки. Он все еще слушал детские голоса, но теперь к ним добавился плач. Кто-то упал. Они часто падали, соседские дети, они были еще маленькие и неугомонные.

Он положил левую руку на джинсовую мини-юбку своей старшей дочери, на задницу своей супруги, которая сбежала от него на лодку к любовнику. Вот и вся история, миф о его жизни.

— Я такая вульгарная, — сказала она шепотом. — Такая жутко вульгарная, тебе должно быть ужасно стыдно из-за этого.

Хофмейстер задумчиво поглаживал ее по заднице, как гладят кота, задремавшего на коленках.

— Я плохо себя вела, — прошептала она. — Я всегда была такой непослушной. Я — твоя фантазия. Ты всегда мечтал только обо мне. Я — твоя мечта, и ты можешь ко мне прикоснуться, Йорген. Вот почему я вернулась. Потому, что я твоя фантазия. Скажи это. Скажи, что я твоя фантазия.

— Да, — сказал он. — Ты моя фантазия. И я могу к тебе прикоснуться.

Он подтянул юбку, не принадлежавшую его супруге, чуть выше. Собрав все силы, на которые только способен человек, охваченный смертельным ужасом, он опустил правую ладонь на ее ягодицы и почти одновременно сказал:

— Меня отстранили.

Она не разобрала его слов.

Он снова шлепнул ее по заднице, все еще в ужасе, и сказал:

— Меня отстранили. Я лишний. Упразднили. Отстранили. А теперь я буду тебя отстранять.

Она все равно ничего не поняла, сползла с его коленок и поправила юбку дочери. Как будто целомудренность вдруг тоже оказалась очень важной.

— Что ты там кричал? — спросила она. — Я ничего не разобрала. Что ты говорил?

— Ничего.

— Ну прости, — сказала она и погладила его по голове.

— В чем дело?

Он так и сидел на кровати. Она могла бы опять улечься к нему на коленки. Игра могла продолжаться, как будто они и не прерывались. Как будто они не прерывались на эти годы.

— Извини меня, — сказала она.

— За что тебя извинить? Ты ничего не сделала.

— Ничего не получится.

— Чего?

— Вот этого.

— Как это? Чего не получится?

— Не получится перепихнуться.

Он встал с кровати и поправил покрывало. Хоть оно и лежало точно так же, как и до этого.

— Это была ошибка, — сказала она. — Я ошиблась. Мне очень жаль. Мы же друзья, правда? Я бы хотела, чтобы все было по-другому, я бы хотела, чтобы у меня получилось, но у меня не получается. Я не могу. Я не могу с тобой трахаться. Больше не могу. Прости меня.

Она поцеловала его куда-то в шею.

— Тут ничего не поделаешь, — сказала она. — Но ты вызываешь у меня отвращение. Я просто забыла. Я совершенно об этом забыла, но вдруг вспомнила. Вдруг я все вспомнила. Как только ты ко мне прикоснулся. Вот тут. — Она показала, где он к ней прикоснулся.

— Ничего страшного, — сказал он. — Я же тебя предупреждал.

— Мне так жаль, — шепотом сказала она. — Что я не смогла тебе помочь. Я хотела бы тебе помочь.

Они стояли напротив друг друга. Она запустила руки в волосы. Потом подошла и открыла балконные двери. Воздух на улице до сих пор был горячим.

— Мне не надо помогать, — сказал Хофмейстер. — Я не нуждаюсь ни в чьей помощи.

Она любовалась видом на сады прекрасного юга Амстердама, а он стоял в трусах в собственной спальне и задавался вопросом, что он тут делает, кто им управляет, каких демонов он слушается.

— Ну ладно, — сказала она. — Поцелуй меня, чтобы я знала, что ты не сердишься.

Она быстро подошла к нему, быстро обхватила руками его голову, и они вдруг стали целоваться. Десять секунд, двадцать. Они целовались как в прошлом. Нет, еще горячее, чем в прошлом. Они целовались так, будто пытались вырвать друг друга из лап смерти. И на мгновение, на эти секунды, пока длился их поцелуй, все стало как раньше. Где-то в прошлом спряталась их жизнь, и вдруг она вырвалась на волю, как будто хотела напомнить Хофмейстеру, что она у него была, чтобы он не смел забывать, чего он лишился.

Он тихонько оттолкнул ее.

— Довольно, — сказал Хофмейстер. — Мне нужно заняться праздником.

Она еще глянула на него с любовью, как когда-то, в самом начале, в том проклятом начале. А потом спросила:

— У тебя не найдется пилочки? Я хотела привести в порядок ногти.

В этот момент раздался звонок в дверь.

Он уставился на супругу, прислушиваясь ко всем звукам в своем собственном доме, где-то открылась дверь, другая дверь захлопнулась — двери в сад были открыты, — но больше ничего. Тишина. Никто не пошел открыть дверь первому гостю.

Его охватила паника.

Он натянул штаны и со всех ног помчался вниз по лестнице.

— Йорген! — крикнула ему вслед супруга.

Но ему было не до нее. У него было полно дел.

Праздник начался. Наконец-то.

Он резко — из-за спешки и стресса он еще и поранил палец — распахнул входную дверь. На пороге стояла она. Первая гостья. Лицо было знакомое, даже очень знакомое, проблема была не в этом. Он не мог вспомнить, как ее зовут.

Он почему-то показал на нее пальцем.

— География, — сказал он. — Вы преподаете географию, верно?

Женщина, которая стояла перед ним, довольно молодая женщина, не старше тридцати, покачала головой:

— Фелдкамп, — сказала она. — Моя фамилия Фелдкамп. Биология.

Только тут до Хофмейстера наконец дошло, как он выглядел. Он показывал окровавленным указательным пальцем на преподавателя своей младшей дочери, на совершенно чужого человека. Он немедленно убрал руку за спину.

— Конечно-конечно. Простите меня, пожалуйста. — Он хлопнул в ладоши. — Биология. Как я мог забыть? Биология, юфрау Фелдкамп, конечно же. Мы же часто виделись. В последний раз…

Она опустила глаза, и он проследил за ее взглядом. Только в этот момент он увидел свои босые ноги и в этот же момент — голый живот.

— О господи… — выдохнул он.

— Что случилось?

— Прошу меня извинить!

— За что? — поинтересовалась юфрау Фелдкамп.

— За это. — Он показал на свой живот. И на голую грудь.

— Ничего страшного.

— Я принимал душ и тут услышал звонок, а мои дочери… — Он прокашлялся. — Мои дочери куда-то запропастились.

— Может, я пока прогуляюсь? Я с удовольствием еще пройдусь. На улице прекрасная погода. У меня дурацкая привычка приходить слишком рано. Я слишком рано?

— Вы совсем не рано! Вы как раз вовремя.

Он взял ее за руку и втащил в дом. Левой рукой он закрыл входную дверь.

Только спустя несколько метров его осенило, что втаскивать в дом педагогов своего ребенка — не очень учтиво. Практически перед дверью в гостиную он резко отпустил ее и сказал:

— Я снова должен принести вам свои извинения.

— За что на этот раз? — снова удивилась юфрау Фелдкамп.

— За что, что так невежливо с вами обошелся.

— Ой, да ничего страшного. — Она весело, но сдержанно посмеялась. — Мне даже приятно, когда со мной иногда обходятся так сурово.

Он посмотрел на нее неуверенно. Не только оттого, что был полуголый, но еще и потому, что ему показалось, будто она над ним подтрунивает.

— Простите, я сам не свой, — сказал он. — Это все из-за жары, праздника, прощания со школой. Ведь Тирза уезжает путешествовать по Африке, вы же знаете.

— Со всеми бывает. Было бы скучно, если бы мы все всегда были исключительно самими собой, господин Хофмейстер.

Он посмотрел на нее изучающе. Потому что хотел понять, действительно ли она так считает, чтобы избавиться от гадкого чувства, что над ним подтрунивают. К счастью, он постепенно осознал, что полуголые мужчины — это еще не катастрофа, в этом ведь нет ничего ужасного. Полмира ходит в таком виде. И нечего тут беспокоиться.

— Устраивайтесь поудобнее. Я сейчас к вам вернусь.

Он быстро побежал наверх по лестнице. В спальне его супруга красила ногти. Она увидела его и вытянула руку:

— Как тебе этот цвет?

Он быстро натянул носки и ботинки и все-таки рубашку поло, хоть она и пропахла сардинами. Скоро весь дом будет пахнуть сардинами. Он на минуту остановился перед зеркалом и, к своему удивлению, почувствовал грусть. Грусть, которая перекрывала все остальные его чувства. Стыд, страх, боязнь опозориться.

— Красиво или очень ярко? — спросила она.

— Ты права, — ответил он. — У нас остались только мы. Мы больше никого не найдем. Вот и все.

— Цвет не слишком розовый?

Она сунула руку почти ему в лицо. В носу защекотало от запаха лака, смешанного с жареными сардинами.

— Значит, ты тоже не смогла заполучить никого другого. Ты оказалась за бортом. Поэтому ты приехала. — Он говорил больше сам с собой, чем с ней.

— Да скажи уже, в конце концов, это слишком розовый цвет?

— Нет, — сказал он. — Цвет то что надо. Там пришла учительница Фелдкамп. Она видела меня полуголым.

— Что еще за Фелдкамп? Я понятия не имею, кто это. Тебе придется представить меня всем этим людям. Я уже не помню, кто есть кто и как кого зовут.

Она говорила так, будто ничего не случилось. Она всегда так говорила. Будто ничего не случилось.

В ванной он щедро побрызгался лосьоном после бритья, чтобы отбить запах сардин.

Иби чистила зубы.

— Где Тирза? — спросил он из душистого облака.

— Пошла за своим дружком, — сказала Иби и продолжила орудовать щеткой.

Энергичный и душистый Хофмейстер спустился по лестнице. Он сразу прошел на кухню, достал из холодильника блюдо, убрал с него пленку и торжественно зашел в гостиную, где на диване одиноко сидела юфрау Фелдкамп.

— Не желаете ли суши? — предложил Хофмейстер. — Или сашими? На кухне есть майонез с васаби.

— Как аппетитно выглядит, — сказала она.

— Готовил сам.

— Эти суши?

— Их тоже, да. Но в данный момент я говорил про майонез с васаби. Я сам его готовлю. Довольно сложный рецепт, но я хорошенько его изучил.

— Вот как.

Они встретились взглядами, учительница биологии и отец Тирзы.

— Одну минуту, я включу музыку.

Он прошел к CD-проигрывателю.

Специально для этого вечера Тирза записала несколько дисков. Они уже лежали наготове аккуратной стопкой.

Он поставил первый диск и задержался послушать, что же заиграет. Она записала не только свою любимую музыку, но и несколько номеров, которые очень нравились самому Хофмейстеру.

— Сестры Эндрюс, — обрадовался он. — Тирза очень их любит.

Она любила их только благодаря ему. На самом деле это была его любимая песня. Еще когда Тирза лежала в колыбельке, он часто ставил ей сестер Эндрюс. Под их музыку он танцевал по комнате, забыв о проклятии. Как будто не было никакого проклятия, никакой истории, только младенец в его руках, ее взгляд, чуть кисловатый запах молока, ее теплая нежная голова и сестры Эндрюс.

А сейчас Тирзы не было, вместо нее были блюдо с суши и мужчина солидного возраста, от которого, несмотря на лосьон для бритья, все равно пахло жареными сардинами.

Он тихонько подпевал специально для юфрау Фелдкамп, которая неподвижно сидела на диване.

«I’ll try to explain. Bei mir bist du schön. So kiss me and say you understand»[2].

Юфрау Фелдкамп улыбнулась. Ей явно уже многое довелось повидать, и, когда Хофмейстер закончить петь, она сказала:

— Немного майонеза с васаби было бы очень кстати.

Он отправился на кухню, вернулся с мисочкой с майонезом и протянул юфрау Фелдкамп специальную деревянную ложечку, которую он тоже купил в японском магазине на Бетховенстраат.

Он с гордым видом смотрел, как она ест суши.

О счастье, ярком, безудержном, всепоглощающем счастье юности он помнил только какие-то слухи. Это была сказка, которую ему самому так и не удалось прочитать.

От его юности или того, что было вместо нее, осталась только заезженная песенка.

Он вернулся к проигрывателю и поставил диск с начала.

И пока юфрау Фелдкамп смотрела на него удивленно и слегка испуганно, застыв с суши в руках, он пел для нее.

— Па-рам-пири-рим, — пел Хофмейстер. — Па-рара-ра-ра-рим.

2

В девять вечера в комнате находились четырнадцать молодых людей, юфрау Фелдкамп и учитель экономики, который попросил Хофмейстера называть его Ханс, но не наблюдалось ни следа Тирзы. Супруга Хофмейстера затаилась в спальне, где, вероятно, курила и время от времени грустно улыбалась воспоминаниям о своей юношеской любви с его мертвой спермой, как люди грустно улыбаются своей неудаче. Огромной неудаче.

Сам Хофмейстер ходил по дому с сырой рыбой. Он разливал «Кир-рояль», вел беседы на абсолютно далекие от него темы, он приготовил по заказу гостей уже два коктейля, «Кайпиринью» и «Отвертку». Оба удались ему отменно. Он превзошел сам себя, хоть ему и пришлось сказать об этом самому, но он чувствовал, что в этот вечер ему все время удается превзойти самого себя.

Без особого труда он во много раз перерос того Йоргена Хофмейстера, что много лет назад тихо прятался в углах на вечеринках своей жены, разносил закуски или прерывал разговор на полуслове, чтобы якобы пойти полить цветы. Это были бурные вечеринки, где всегда присутствовали мужчины намного моложе Хофмейстера, которым его супруга присваивала титул «друг семьи».

Йорген Хофмейстер явно прогрессировал. Он стал гораздо общительнее. Мягче и терпеливее. Больше, чем когда-либо, он сейчас был отцом Тирзы, и в этой роли он был блистательным, неудержимо блистательным. Так что если что и могло пойти не так, то только не по его вине.

При обходе комнаты с «эдамаме» — соевыми бобами по японскому рецепту — ему показалось, что он узнал парнишку, с которым как-то зимой воскресным утром столкнулся в ванной. Тот тогда сидел на краю ванны, ужасно бледный, с красными глазами и явно с похмелья. Но когда Хофмейстер вежливо, но прямо спросил его о той их встрече, угощая его «эдамаме», тот резко покачал головой. «Я никогда тут не был», — сказал он. Хотя Хофмейстер был совершенно уверен, что видел его в своей ванной, он даже помнил его запах. Но настаивать он не стал. Молодежь тоже имеет право иногда вежливо приврать.

Спустилась Иби и уселась на диване рядом с учительницей биологии. По крайней мере, хоть одна из его дочерей все-таки появилась на празднике.

После долгой паузы между Иби и учительницей завязался разговор, и Хофмейстер с облегчением вздохнул. Иби была неприветливой. Раньше она вообще протестовала против всего на свете. И сейчас с ней тоже случались такие дни.

То и дело звонил дверной звонок, и тогда отец Тирзы мчался к входной двери выполнять обязанности своей младшей дочери: пожимать руки, целовать щеки, позволять восхищаться собой и принимать комплименты. Хофмейстер ограничивался крепким рукопожатием, в некоторых случаях подкрепленным все объясняющей фразой: «Я отец Тирзы». Эти слова незамедлительно вызывали у него на лице улыбку, которую он сам считал милой.

— Она скоро будет, — объяснял он каждому новому гостю. — Она поехала за своим молодым человеком.

Голос у него при этом звучал так, будто бы он отлично знал этого молодого человека и они уже раза три брали его с собой в семейный отпуск.

Некоторые из гостей отдавали ему подарки, которые принесли для Тирзы. Они бормотали: «Это Тирзе» — и совали ему в руки что-то, не глядя в глаза. В основном это были скромные мальчики, и, вероятно, они когда-то были влюблены в Тирзу, так решил Хофмейстер. Наверное, они писали ей письма, в отчаянии отправляли сообщения посреди ночи, а потом им было так ужасно стыдно, что на следующий день они не решались пойти в школу. Он пытался их подбодрить. Он не хотел, чтобы они теряли надежду. Скромность тоже может быть проклятием. Никогда нельзя терять надежду — это главное. Что бы ни случилось. Не терять надежду. Идти вперед.

— Она будет очень рада, — говорил он, даже не зная, что скрывается под оберточной бумагой.

Он складывал подарки на комод, к другим большим и маленьким сверткам, дежурным бутылкам вина, букетам цветов. Традиция подарочного стола в этом доме старательно поддерживалась. Семья — это конструкция, которая держится на традициях. Хофмейстеру так хотелось, чтобы они были семьей, пусть маленькой семьей, пусть хотя бы половиной семьи. Поэтому он так старался защищать традиции, поэтому он так их поддерживал, пусть и в одиночку.

Когда он шел по коридору с подносом, на котором были расставлены три стакана пива, два бокала красного вина и водка со льдом, то вдруг заметил, что по лестнице спускается его супруга. На ней были старая джинсовая юбка Иби и блузка в обтяжку. Чересчур в обтяжку. Из-под нее пыталось вырваться наружу все, что только могло. Все немолодое женское тело пыталось вырваться наружу.

Она шла на высоких каблуках. Туфли, блузка, юбка — как будто все это она выкопала из сундука для карнавальных переодеваний.

Он остановился в коридоре и смотрел на нее, пока она не добралась до нижней ступеньки. С подносом в руках он вдыхал легкие запахи пота, одеколона и жареных сардин. Запахи праздника.

— Господи Иисусе, — тихо сказал он.

Никто из гостей пока не решился выйти в сад. Там одиноко горели факелы, а гости толпились в гостиной. Они ждали всех остальных, они ждали Тирзу.

Супруга остановилась прямо перед ним и покрутилась на месте. На каблуках ее ноги вполне могли выдержать конкуренцию с давним прошлым. Их первая встреча, первые дни, первые недели. Время, когда ты для другого человека — чистый лист, свобода, которую это дает, счастье. Почему-то в ее ногах была свобода, которую Хофмейстер потерял, но потом снова обрел в аэропорту. Но тогда ее вкус ему уже не понравился, а точнее, он ощутил истинный вкус свободы: горькая желчь.

Ее ноги были воспоминанием далекого счастья. Они всегда были красивыми, ее ноги, длинные, стройные и при этом сильные. Если ей надо было произвести впечатление, она надевала короткую юбку. Он прекрасно помнил взгляды других мужчин, он помнил, как впервые осознал, что завел детей со слишком молодой для него женщиной, которая не подходила ему ни по возрасту, ни по статусу. Ее натюрморты мало что собой представляли, но она сама была превосходной картиной. В семидесятые Хофмейстер был весьма многообещающим молодым человеком, редактором, который был способен дорасти до издателя. Тот, с чьим мнением считались. Но он так и застрял в своем кабинете на канале Херенграхт с видом на дерево, сосредоточившись на переводной художественной литературе, а иногда и на этом дереве, пока однажды не очнулся и не понял, что никто больше не собирается с ним считаться. Только он сам. Другие не были адом. Адом был он сам. Ад был глубоко у него внутри. Закованный в цепи, спрятанный и невидимый, но все равно живой и горячий. Раскаленный докрасна.

— Это не слишком откровенно? — спросил он.

— Что? Это? — Она показала на себя и покачала головой. — Я слишком откровенна? Мне так не кажется. Ты считаешь, это откровенно, Йорген? Но я же так старалась ради праздника Тирзы.

— Вот именно поэтому. Именно потому, что это праздник Тирзы, это ее большой праздник, ты могла бы хоть чуть-чуть… — Он искал слова, какое-то дипломатичное решение.

Его взгляд упал на то, что вылезало из блузки. Она выглядела как женщина на грани отчаяния, но при этом не была непривлекательной. Слово «сука» настойчиво всплывало у него в голове. После того как молодость покинула и его супругу, он разглядел в ней ту самую суку, которая всегда в ней сидела.

— Ты могла бы сдержаться.

— Сдержаться? То есть как это? Тебе не нравится?

Поднос в руках у Хофмейстера задрожал. Стаканы зазвенели. В дверь позвонили.

— Немедленно иди наверх и переоденься, — сказал он. — Я тебя умоляю. Так нельзя. Тебе же не шестнадцать. Нам не шестнадцать.

— Но, Йорген, тебе столько лет, на сколько ты себя чувствуешь. Никогда такого не слышал? Так вот, я — цветок вечной юности.

Она на пару сантиметров подвинула поднос и впечаталась губами в его рот.

— Чувствуешь вкус? — прошептала она. — Это цветок вечной юности.

Он высвободился, он не желал ее целовать, он больше никогда в жизни не желал ее целовать. Больше никогда. Два слова как клятва. Самая короткая клятва на свете. Клятва Йоргена Хофмейстера. Никогда больше.

Опять звонок в дверь.

— Это жуткий конфуз, — сказал он. — Это просто жуткий стыд, то, как ты выглядишь. И, увы, ты не цветок вечной юности. Мне очень жаль.

Она опять хотела вцепиться в него губами, но он отшатнулся. Поднос задрожал еще сильнее.

— Значит, мы отлично подходим друг другу, — сказала она. — Если я — жуткий стыд, то мы с тобой просто близнецы. Мы просто созданы друг для друга.

Она засмеялась. Так, будто между ними все было идеально. Добродушным, милым смехом. Чтобы подчеркнуть нерушимость союза, которого у них никогда не было. Вот как она засмеялась.

Она развернулась, направилась в гостиную, и Хофмейстер услышал, как разговоры вдруг стихли. Он остался на месте, ему хотелось закричать, как делают люди, застрявшие в лифте, но у него не получилось ничего, кроме одышки.

Он вернулся на кухню, поставил поднос на столешницу и налил себе бокал белого вина.

— Цветок вечной юности, — пробурчал он.

В голове всплывали все новые картинки, и не все из них были неприятными. В болоте памяти скрываются и добрые воспоминания. Если ты можешь вспомнить счастье, значит, оно когда-то было.

Кто-то из коллег однажды сказал ему: «Нельзя жить прошлым». Он уже не помнил, по какому поводу это было сказано. О чем они тогда говорили, он понятия не имел. Он только помнил, как его коллега сказал ему: «Нельзя размахивать ножом наугад в своем прошлом, словно это сад, в котором надо обрезать ветки, Йорген, потому что однажды ты воткнешь этот нож в себя».

Вскоре после этого у того коллеги случился инфаркт.

Ты раб своих воспоминаний. Это именно так, ничего тут не поделать, считал Хофмейстер. Некоторые люди вдруг вспоминают вещи, которых никогда не было. И такое случается. Они рабы своей фантазии. Почтальоны собственных мифов.

Он залпом выпил вино. Оно было слишком холодным, и он не разобрал вкус, оно показалось ему просто кислым. И только когда в дверь позвонили в третий раз, он вдруг с ужасом вспомнил, что кто-то до сих пор стоит у них на пороге.

Он помчался открывать, злой сам на себя, злой на свою супругу, злой на того, кого принесло именно сейчас. Хофмейстер всегда стремился — он ничего не мог с этим поделать — к идеалу. Этот праздник должен был получиться идеальным, он должен был доказать, что все слухи, что ходили о нем, были неправдой. Он хотел показать всем, как прекрасно все ему удалось, вот что он хотел до всех донести: как удалась его жизнь, как удались его дети.

Это было тайное послание «Кир-рояля», это должны были поведать сашими, и даже за «Кайпириньей» скрывалась история: история отца Тирзы, история со счастливым концом. Ему пришлось воспитывать младшую дочь самому, но все закончилось хорошо. Ради бога, пусть все прочтут это тайное послание этим вечером.

На пороге стояла незнакомая девочка. Наверное, одна из многочисленных подружек Тирзы, одна из тех, кого он не встречал раньше.

— Привет, — сказала девочка.

— Привет, — сказал Хофмейстер, хотя его мысли были целиком заняты позором, который учинила его супруга, и он даже представить себе боялся, что именно может происходить сейчас в гостиной. Как в те вечера, когда она только что сбежала от него, он все время думал о ней, пока Тирза делала домашнее задание или играла с подружками: где она сейчас? Чем она занимается? В чьих объятиях лежит? Что на ней надето? Жалеет ли она? Тишина заставляла его включить телевизор. Скандалить было не с кем. Он стал тогда своим собственным врагом. Если ему хотелось рассердиться, он включал какое-нибудь телешоу. И начинал орать на телевизор. Пока ему не становилось его жалко, и он смотрел дальше молча.

— Вы отец Тирзы?

Он кивнул почти с удовольствием, потому что она отвлекла его от этих естественных и ненужных забот. Они больше не вместе с этой женщиной, у них нет никаких отношений. И если его супруга решила выставить себя на посмешище, то это ее личное дело.

— Я Эстер, — сказала она. — Имя пишется без буквы «ха»[3].

— Эстер без буквы «ха», — повторил он. — А я Йорген с двумя точками над «о».

Он подумал, что это будет смешной ответ, и эта мысль, подкрепленная белым вином, неожиданно подарила ему секунду эйфории. На короткий миг Хофмейстер оказался свободен, несколько мгновений он шел по своему коридору настоящим победителем.

У гардероба он остановился, чтобы что-нибудь взять у гостьи: куртку, подарок, сумку, но у нее ничего не оказалось. Эстер без буквы «ха» была в замызганных джинсах, а на тыльной стороне ладони у нее было записано два телефонных номера, он сразу это заметил. На ногах — вьетнамки. Она пришла без подарка. И можно сказать, почти без одежды. Хофмейстер не любил людей, которые отказывались приложить усилия для того, чтобы их оценили другие люди.

— Могу я предложить тебе бокал «Кира»? — спросил он.

Этим вопросом он приветствовал почти всех гостей. Прекрасный вопрос, который был достойнейшим началом. А потом уже, как показал опыт, разговор складывался сам собой.

— Чего?

— Бокал коктейля. «Кир-рояль». Могу я тебе предложить?

Она помотала головой.

— А томатный сок есть?

— Да, конечно. У нас есть томатный сок.

— Льда не надо.

— Льда не надо, — повторил Хофмейстер, как будто всю жизнь только этим и занимался: принимал заказы, вешал в шкаф чужие куртки, представлял гостям людей, чье имя и сам разобрал с трудом.

— Можно я воспользуюсь у вас туалетом?

Он проводил ее. Туалет располагался рядом с кухней. Он открыл дверь, включил свет и быстро проверил, все ли там в порядке. Все было отлично. Все готово к празднику.

В холодильнике он поискал томатный сок. Он помнил, что купил три пакета. Но вот куда он их поставил? Из гостиной раздавался голос его супруги, которой удавалось перекричать музыку. Она говорила так, словно стояла на сцене и старалась изо всех сил, чтобы ее было отлично слышно даже на последних рядах.

Он же покупал их вчера, он был совершенно уверен, три пакета томатного сока.

Хофмейстер опять открыл холодильник, где-то там должен быть томатный сок. Он сел на корточки, встал на колени: может, сок в овощном лотке? Он передвинул несколько пакетов апельсинового сока и уронил на пол пакет молока.

Хофмейстер стоял на коленках в молочной луже перед раскрытым холодильником и смотрел на блюдо с суши, которые он с такой любовью готовил сегодня днем.

«Не сходить с ума, — подумал он. — Только не сейчас».

Он быстро поднялся и закрыл дверь холодильника. Налил себе вина и тихо сказал:

— Это прекрасный вечер. Это вечер Тирзы.

Потом достал рулон бумажных полотенец и аккуратно вытер все молоко.

Почти полминуты он неподвижно простоял с мокрым бумажным комком в руке. В туалете спустили воду. Он тихонько сжал бумажный шарик. Ему хотелось, чтобы его запомнили как заботливого хозяина. С этим он должен справиться.

Эта мысль подтолкнула его к действию. Он выбросил мокрую бумагу и почувствовал, что ему повезло. Как будто ему удалось избежать опасности. На коленях у него было два мокрых пятна, но кто станет обращать внимание на его колени на таком празднике?

Он пригладил волосы, подхватил поднос с пивом, красным вином и водкой со льдом и отправился в гостиную с улыбкой, которую он тренировал лет десять. С улыбкой, олицетворяющей переводную художественную литературу.

— А что, по мне нельзя сказать, что я ее мать? — услышал он голос своей супруги.

Она стояла с одноклассниками Тирзы. Дети, насколько их еще можно было назвать детьми, окружили ее, как большую рыбу, которую только что с трудом вытащили на берег.

Хофмейстер выслушал новые заказы и включил музыку погромче, чтобы не так много людей стали невольными слушателями рассказов его супруги. Но, несмотря на музыку, он четко расслышал:

— Я была в путешествии, а Тирза пока провела прекрасное время с моим мужем. Она очень самостоятельный ребенок. Она всегда была очень самостоятельной. Ей вообще никто не нужен.

С пустым подносом Хофмейстер отправился на кухню. Он сделал еще две порции роллов, одни с лососем, другие с тунцом, выпил бокал белого вина и позвонил на мобильный Тирзе, но она не ответила. Он понемногу начал нервничать. Отец — это человек, который всегда должен беспокоиться. Особенно когда мать отказывается это делать.

Он услышал ее голос: «Привет, это Тирза. Меня сейчас нет. Пожалуйста, скажите мне что-нибудь хорошее».

Он никогда не понимал этого ее «скажите мне что-нибудь хорошее». Люди ведь не всегда звонят с хорошими новостями. «Твой телефон только для хороших сообщений?» — спросил он у нее.

— Да, папа, — сказала она. — Мне нужно оставлять только хорошие сообщения. А с плохими сообщениями пусть мне не звонят.

— Где ты? — сказал он автоответчику. — Тирза, сейчас же возвращайся домой. Твой праздник давно начался. Мы все тебя ждем.

Он сел на табуретку, сжал руками виски и просидел так до тех пор, пока не заметил, что на кухню зашел учитель экономики.

Покружив немного по кухне, учитель экономики остановился, облокотился о столешницу и уставился на Хофмейстера немного дерзко, как это позволяют себе гости на вечеринках. Они отправляются разглядывать квартиру. Сначала рассматривают книжные шкафы в гостиной, а потом вдруг у них возникает вопрос: а как тут выгладит кухня? Кухни могут рассказать очень многое.

Хофмейстер не дал застать себя врасплох и уставился на учителя, почти не пошевелившись. Веселье, которое излучал этот человек, показалось Хофмейстеру враждебным. Чужое счастье — это угроза.

В руке у учителя экономики была бутылка пива, на плечах небрежно висел льняной пиджак. Он вполне мог оказаться студентом, но был учителем и состроил вежливую гримасу. Учитель экономики всегда как будто гримасничал.

— Как поживаете, господин Хофмейстер? — спросил он.

Хофмейстер поднялся с табуретки. Он чувствовал себя так, будто его застукали, как будто он был гостем в собственном доме, как будто он у себя на кухне делал то, чего лучше не делать. На коленках черных брюк были пятна. Больше молока нигде не было видно. В этом преимущество черного цвета. На нем почти ничего не видно. Но он чувствовал, что коленки мокрые. Он был человеком в возрасте с мокрыми коленками. Нельзя, чтобы они это заметили, они ничего не заметят.

— Отлично. Можете называть меня Йорген. А у вас как дела? Вам у нас нравится?

Хофмейстер говорил тихо и очень вежливо, как человек, который сдерживается без малейших усилий.

«Вам у нас нравится?» Разве можно задавать такой вопрос учителю экономики? Он засомневался, но было уже поздно что-то предпринимать. Он вспомнил, что учителя экономики звали Хансом. Кажется, в какой-то сказке героя звали Ханс.

У Хофмейстера закружилась голова. Ему не хотелось опять садиться на табуретку. Он попытался сконцентрироваться на ботинках учителя экономики, черных ботинках с молниями. Сказочный персонаж по имени Ханс так и не вспомнился. Раньше Хофмейстер много читал своим детям вслух, даже такие книги, которые они еще не понимали. Чтобы привить любовь к искусству и мировой культуре, нужно приучить детей тянуться к ним. Когда Тирзе было десять, она познакомилась с Дон Кихотом и его приключениями, в двенадцать ей по чайной ложечке скормили мадам Бовари и ее измены, а когда ей было четырнадцать и она уже не хотела, чтобы ей читали вслух, Хофмейстер каждый вечер поднимался наверх по лестнице с томиком «Русской библиотеки» под мышкой.

— Уйди! — визжала она, когда он появлялся на пороге ее комнаты. — Я не хочу эти записки из подполья, я не хочу это слушать! Уйди, папа! Папа, уйди! Уходи!

Она колотила ногами, но он все равно садился на край кровати и гладил ее, пока она не успокаивалась. Тогда он раскрывал книгу и четверть часа читал ей «Записки из подполья». Никогда не рано начинать знакомство с великими русскими писателями. Если ты подростком узнал все о нигилизме, тебе не надо будет разбираться с этим потом.

— У вас чудесный праздник, — сказал Ханс.

Он посмотрел по сторонам и явно не собирался уходить. Кухня пришлась ему по душе, такая уютная и удобная. Облокотись о столешницу и стой себе часами. Вот вечер и пройдет.

Выходные в чьих-то домах, по утрам жужжание соковыжималки, по вечерам телевизор, раз в три месяца на вечеринку. Вместе выбирать диски в магазине. Вместе решать кроссворд. Наверное, такой была жизнь учителя экономики.

Хофмейстер был знаком с семейной жизнью, но в то же время и нет. Он пригладил волосы и предложил учителю экономики суши, представляя себе его жизнь: хорошо организованную и счастливую.

Раньше, когда тишина только заняла свое место в этом доме, Хофмейстер иногда сожалел, что не умеет играть на пианино. Тогда бы он по вечерам или в воскресенье садился за инструмент и окружал себя тремя-четырьмя поклонниками, как другие люди сидят в кафе в окружении друзей.

У него не было способностей заводить друзей, как у других нет таланта к рисованию или к иностранным языкам. Именно поэтому ему хотелось уметь играть на музыкальном инструменте. Вместо того чтобы говорить с ними, он дарил бы людям музыку. Люди говорят, чтобы обмениваться мыслями. Но мысли Хофмейстера часто были такими, что ими вряд ли стоило делиться, они были тайными и должны были оставаться тайной в интересах обеих сторон.

Тирза раньше играла на виолончели. Она была очень талантливой, но бросила занятия. Только иногда, после ухода супруги Хофмейстера, когда тишина по вечерам сводила его с ума, когда он не выдерживал ее, как ни старался: проходил двадцать кругов по саду, читал себе вслух «Дневник писателя» Достоевского, тогда он поднимался наверх и стучал в дверь Тирзы.

— Ты уже доделала домашние задания? — спрашивал он тогда. И если она говорила «да», он предлагал: — Может, спустишься и поиграешь на виолончели?

Но об этом он просил, только если она уже закончила домашнюю работу. Школа была важнее всего, школа была даже важнее виолончели.

— Необыкновенная девочка ваша дочь. Так тонко чувствующая, одаренная, быстрая. — Учитель экономики задумчиво стоял с пивом в руке, как будто сожалел о том, что надо прощаться, о том, что Тирза сдала выпускные экзамены, о собственной карьере. Он вытер губы. — С суши я пока повременю, — сказал он.

Хофмейстер кивнул. Он открыл рот. Он решил, что нужно что-то сказать. Сейчас это должно произойти. Сейчас он заговорит.

— Она очень чувствительная, — сказал он. — И очень талантливая, с самого раннего детства. — Ей и полутора лет еще не исполнилось, а она уже все понимала. Все понимала.

— И она красивая.

— И красивая, — подхватил Хофмейстер.

— Взрослая.

Хофмейстер в очередной раз кивнул.

— Я слышал, она собирается в кругосветное путешествие?

— Не совсем. Она хочет поездить некоторое время по разным странам. В Африке. Ботсвана, ЮАР, Намибия. Может, Заир. Ее всегда интересовал этот континент. Хотите еще пива?

Хофмейстер тоже облокотился о столешницу. Из гостиной в кухню доносились голоса. Неясные голоса. Что бы ни говорила его супруга, Хофмейстер не желал этого слышать. Он расслабился и вспомнил аэропорт, зал вылета, где он прогуливался пять раз в неделю. Как самолеты созданы, чтобы летать, так он был создан для того, чтобы быть одиноким. Только иногда он касался кого-то другого, как самолет касается летной полосы. Чтобы вскоре снова взреветь моторами, набрать огромную скорость и взлететь. Самолет, который слишком долго стоит на земле, уже не сможет от нее оторваться. Каждый день вынужденная посадка. Каждый час вынужденная посадка. Вся его жизнь — одна сплошная вынужденная посадка.

— Да, с удовольствием, — ответил учитель экономики.

Он поставил пустую бутылку в раковину.

— Дать вам стакан?

Учитель покачал головой.

— Пусть возьмет свои иголки, если поедет в Ботсвану и Заир. — Он взял у Хофмейстера бутылку и сразу же сделал глоток.

Хофмейстер кивнул. Он почувствовал, что голова опять начинает кружиться.

— «Свои иголки»?

— Да, иглы для инъекций. Если она поедет в Африку, нужно взять с собой иголки для шприцов. Никогда не знаешь, вдруг попадешь там в больницу.

Отец Тирзы запросто мог представить себе, что все ученики были тайно или не очень тайно влюблены в учителя экономики. Он излучал то, что было нужно каждому человеку. Уверенность. Не только в будущем, во всем. В самой жизни. В доброте всего живущего. Он излучал невероятную уверенность.

— А вы там уже были?

— В Африке? — переспросил учитель. — Никогда не был. Хотя да, был в Египте, Хургаде, на Канарских островах. Но разве можно назвать это Африкой? Но я знаю людей, которые действительно путешествовали по Африке, и они все непременно брали с собой иглы для инъекций. Если едешь в Кейптаун, то, конечно, не надо никаких иголок, но разве Кейптаун — это настоящая Африка?

Они замолчали. На Кейптауне разговор, похоже, закончился.

— Можно задать вам вопрос? — Хофмейстер отпустил столешницу и сложил на груди руки. — Может, немного странный вопрос.

— Конечно, — кивнул учитель. — Конечно, задавайте любые вопросы. Хоть самые странные. Я ко всему привык. — Он улыбнулся и сделал большой глоток.

— Что такое хедж-фонд?

Минуту назад учитель экономики приветливо и открыто улыбался. Он разрешил задавать любые вопросы. На то он и учитель, чтобы отвечать на вопросы. Даже на те, на которые ответов не было. Но такого он явно не ожидал.

— Хедж-фонд?

— Хедж-фонд, — повторил Хофмейстер.

Если бы он спросил: «А как обстоят дела с половой жизнью у крокодилов?», тишина не была бы такой давящей.

— Хм… как бы вам объяснить? — сказал учитель экономики спустя пару секунд. — Это такой инвестиционный фонд. Инвестиционный фонд, который делает прибыль, даже когда рынки не растут. Но хедж-фонды обычно не открыты для всех желающих.

Он хотел еще что-то добавить, но, видимо, не знал, что именно. Он улыбнулся, впервые немного беспомощно. Заблудившись в разговоре, который он никак не предполагал вести в свой свободный вечер.

Когда Хофмейстер лет пять назад отправился за границу с квартплатой за семь месяцев в своем портфеле, консультант в банке заговорила с ним о хедж-фондах. Нет, это он заговорил с ней о них. Хедж-фонды захватили все вокруг.

Он читал о них, он слышал о них. Слово «хедж-фонд» жужжало повсюду как большой и очень желанный секрет.

Объяснения о структуре и работе хедж-фонда он не очень хорошо понял. Но в таких случаях нужно доверять своей интуиции. Его интуиция еще ни разу не подвела его, по крайней мере не в банковских делах.

— Инвестиции в хедж-фонды начинаются с миллиона, — предупредила сотрудница банка.

Миллион — почти все, что было на счету у Хофмейстера. Он копил усердно и старательно, и да, он складывал на счет в этом банке не только квартплату. То небольшое наследство, то продажа парусной лодки, а еще регулярные неплохие отпускные. Все до цента отправлялось во вклады, чтобы открыть его дочерям двери в миры, которые для самого Хофмейстера так и остались недоступными.

— Вы уверены, что не хотите хотя бы немного распределить ваши накопления? — на всякий случай еще спросила у него девушка-консультант, блондинка в строгом черном костюме. Роскошные волосы. Она была новенькая.

До этого там всегда работал мужчина. Он всегда давал Хофмейстеру рекомендации по вкладам. Темноволосый мужчина. По крайней мере, те волосы, что еще держались у него на голове, были темными. Но в основном там уже была откровенная лысина. Хофмейстер был наблюдательным, и чем больше он видел, тем меньше решался сказать. Чем больше он видел, тем больше у него в голове возникало мыслей, которыми ни в коем случае нельзя было делиться с миром. Если он и был слеп, это пошло ему на пользу именно по этой причине.

— Нужно быть уверенным, — сказал Хофмейстер. — Без риска ведь ничего не бывает.

Мысль о финансовой независимости, которая была все ближе и обеспечила бы его детям свободу — никто и никогда не смог бы помыкать ими, — а также строгий черный костюм девушки-консультанта настроили Хофмейстера весьма оптимистично. Если даже не чересчур оптимистично. О, разумеется, было от чего появиться радужным надеждам, только слепой бы этого не увидел. Результаты, которые показывал данный хедж-фонд, были просто ошеломительными. Иначе и не скажешь. Хофмейстер это понял. Ошеломительными. Это слово было огромным и монументальным. Это слово всколыхнуло в нем давние воспоминания о сексе, запретном сексе в лифте или в туалете.

— Я должна вас предупредить, сервисные расходы там довольно высокие.

— Но и результаты ошеломительные.

— Да, результаты ошеломительные, — подтвердила сотрудница банка. Она произносила слово «ошеломительные», как будто речь шла о каких-то деликатесах. — И это очень популярный хедж-фонд.

Ему показалось, что она смотрела на него и сияла.

— Я хочу, — сказал Хофмейстер, и во рту у него пересохло. — Я хочу этот хедж-фонд.

Он не сводил с нее глаз, как будто она сама была этим хедж-фондом. Она сидела перед ним, прекрасная, как супермодель, и у него уже ни на секунду не возникало сомнений: эта банковская девушка и есть воплощение хедж-фонда из плоти и крови.

— Ну что, значит, вкладываем? — спросила она, как будто все еще сомневалась, но им обоим было ясно, что этот вопрос был просто для проформы. — Всё?

— Всё, — кивнул Хофмейстер.

Название фонда, куда он вложил все свое состояние, было экзотичным, но в то же время вызывало доверие, как будто он знал его всегда, как будто втайне это откровение существовало где-то параллельно с ним уже десятки лет. И это волшебство открылось ему только сейчас, словно Бог, который неожиданно все-таки выбрал именно Хофмейстера, чтобы сообщить ему о своем существовании.

Она что-то написала на бумаге, которую Хофмейстер подмахнул великодушным королевским жестом собственной чернильной ручкой, а потом спросила:

— Может быть, еще кофе?

— С удовольствием.

— Хотите печенья?

— Да, спасибо, — сказал Хофмейстер.

Когда принесли печенье, он схватил одно с жирного блюдечка так быстро, что оно раскрошилось у него в руке. Он посмотрел на крошки и на девушку.

Но сотрудница банка ничего не заметила, и он остался тем же, кем был: человеком, который привез сюда квартплату своих жильцов. Не ради себя, а ради своих дочерей. Ради их будущего. Счастье можно было купить.

В марте следующего года он снова отправился в банк с выручкой за прошедшие месяцы. С хедж-фондом все шло просто превосходно. Ошеломительно, это было правильное слово. Финансовую независимость можно было почти потрогать рукой.

Спустя еще один год, в марте он снова поехал в банк. Все было как всегда, все шло как обычно, тот же поезд, тот же маленький офис, тот же компьютер, та же девушка-консультант, хотя на этот раз она была не в строгом черном костюме, а в серой юбке с белой блузкой. Все было на своих местах, и ее роскошные светлые волосы, и кофе с печеньем, все это было. Только хедж-фонд исчез. Испарился. Растворился. Его больше не было.

— Как такое возможно? — спросил Хофмейстер.

Последовал долгий и сложный рассказ с массой технических деталей, из которого Хофмейстер ничего не понял, потому что не мог как следует слушать. Он не мог сконцентрироваться. К его потной ладони прилипли крошки от песочного печенья.

В голове крутилось только одно: я повержен. Но он не знал, кто или что повергло его и уничтожило. Явно не девушка с той стороны стола с красными губами и в белой блузке. Женщина, которую ему очень хотелось поцеловать, но он держал свою страсть под контролем. Его страсть была дрессированной овцой, которая исполняла свои нехитрые трюки исключительно перед своей ограниченной, но верной публикой. Его уничтожили явно не жильцы, они же аккуратно ему платили, и не банк, он тут тоже ничего не мог поделать, насколько Хофмейстер понял из слов вежливо улыбающейся сотрудницы. Она ужасно сожалела о случившемся, и он почти поверил ей. Она расстроилась не меньше, чем он, и все время повторяла слова «мировая экономика». Почему-то эти слова звучали у него в голове как «мировые гномики», вроде бы мило и невинно, но от этого во много раз ужаснее.

Он, Йорген Хофмейстер, который так ловко управлялся с налоговой службой и своими квартирантами, который копил каждый цент, чтобы обеспечить своим дочерям ту степень финансовой независимости, которой позавидовали бы все вокруг, он, который все время работал, потому что считал, что только работа может спасти от беды и тоски, он был повержен и раздавлен мировой экономикой. Вот чем все закончилось. Мировая экономика поставила его на колени. В мировой экономике он нашел врага, который оказался для него слишком сильным, слишком сильным даже для хищника. Наконец-то ему встретился настоящий враг. Но это был враг без лица и без имени. С ним нельзя было поговорить. Мировая экономика не нарушила бы тишину молчания своим аргументом. Этот враг не мог вызвать к себе симпатии. Хофмейстер не смог бы обнять мировую экономику, чтобы тихонько загрызть ее и выпустить из нее дух. У мировой экономики не было лица.

— У нас было очень тяжелое время, — сказала сотрудница с грустным лицом, хотя она и не выглядела по-настоящему грустной, скорее веселой и счастливой. — Сначала этот пузырь доткомов, потом одиннадцатое сентября. Один тяжелый удар за другим, и многие игроки на рынке не смогли их пережить.

— При чем здесь одиннадцатое сентября?

Он помнил этот день, как и день падения Берлинской стены. Как он сказал тогда своей дочери: «Запомни, это история». Так он и смотрел на это, как на историю.

— Ах, господин Хофмейстер, — сказала девушка. — В наше время все между собой связано. Знаете, как говорят, на одном материке чихнули, другой материк простудился. А как дела у ваших дочерей? У вас ведь две дочери?

История угрожала стать чем-то личным. У безликой мировой экономики появились лицо, тело, имя. Мохаммед Атта, вот кто отнял у Хофмейстера все его деньги, финансовую независимость, свободу его детей, которая была уже так близка, так ужасно близка. За всем этим стоял Мохаммед Атта, Атта обезглавил хедж-фонд Хофмейстера.

— Простите, что вы спросили?

— Как дела у ваших дочерей?

— Отлично, — сказал он. — А почему вы мне тогда не позвонили?

— Мы не смогли дозвониться.

Разговор постепенно подходил к концу. У него на счету еще были какие-то жалкие остатки, примерно два месяца квартплаты. Он добавил к ним еще плату за восемь месяцев, которую привез с собой.

— Вы хотите их куда-нибудь вложить? — поинтересовалась сотрудница банка.

Но он ответил:

— Пусть просто лежат на счету.

Они пожали друг другу руки.

— Тогда через год увидимся, — сказала она.

Он вышел на улицу. Была весна. Солнце. Люди впервые вышли на улицу без верхней одежды. Радость, которая все это сопровождала.

«Значит, вот как заканчивается финансовая независимость, — подумал он. — Заканчивается, как и все. Один час — и ничего больше нет. Тебе предложат печенье. Понимающий взгляд. Ровно десять минут сочувствия, потому что персонал стоит дорого».

Он прошел по центральной улице с магазинами, смотрел на лица других людей и задавался вопросом: а их тоже раздавила и уничтожила мировая экономика? Или Мохаммед Атта. Или все одновременно. Могут ли они узнать друг друга, поверженные люди? Или навсегда останутся анонимами? Победители и побежденные, все вперемешку на улице с дорогими магазинами. Куда-то идут, как и всегда. И никто не знает, где зерна отделились от плевел.

Он остановился у обувного магазина и стал рассматривать мужскую коллекцию. В этом сезоне было много коричневого. Он не любил коричневую обувь. Как и коричневые костюмы.

Он опять спросил себя, почему у него ничего не осталось. Почему у него всё отобрали. И не смог найти достойной причины. Зачем это кому-то понадобилось, с какой такой целью? В какую игру с ним играли? И кто с ним играл?

Он зашел в магазин и примерил черные сапоги, но тут вспомнил, что он больше не может себе их позволить. Что с этого дня он вообще может позволить себе очень мало. На какое-то мгновение, долю секунды, ему вдруг захотелось содрать одежду с продавщицы и овладеть ею прямо здесь, хотя бы просто потому, что какой теперь был смысл в самоконтроле. Похоть — высшая форма равнодушия. Он посмотрел на девушку.

— Показать вам другие сапоги? — спросила она. — Или, может, вы хотите более открытые ботинки? Скоро ведь лето.

Тот, кто совершил преступление, никогда больше не будет один. То, что он совершил, вечно будет сопровождать его. Да он бы и не решился. У двери стоял охранник, и Хофмейстер выбежал из магазина так поспешно, что чуть не забыл свой портфель. Продавщице пришлось за ним бежать.

Он заглянул в портфель. Кроме двух рукописей, четырех карандашей и банана, там были проспекты о хедж-фондах и других инвестиционных компаниях. Цветные брошюры, напечатанные на глянцевой бумаге, он знал, сколько стоила такая печать. Прямо на улице он полистал их, зажав портфель под мышкой. Люди толкали его, он мешал им, но он остался на месте. Он смотрел на графики, цифры, язык, который описывал будущее, беззаботное будущее в розовом цвете.

Потом он убрал все обратно в портфель. Поражение больше не было кошмарным сном, страшным видением душным летним вечером. Оно стало явью. Он был разгромлен и сломлен без предупреждения.

Как жить после того, как ты уничтожен? Смотреть людям в глаза или нет? Может, лучше смотреть вниз в надежде, что они не увидят тебя, пока ты их не видишь?

В ближайшем «Макдоналдсе» он купил ванильное мороженое и съел его прямо на ступеньках рядом с какими-то подростками. Сначала они смотрели на него, удивленно хихикая, разбросав рюкзаки с книжками, но потом, видимо, решили не обращать внимания. Какой-то старикан с мороженым. Они оставили его в покое. Пусть делает, что хочет.

У него еще была Тирза. У него отняли не всё. Ему что-то оставили. Тирзу. Ему оставили самое прекрасное, самое лучшее, самое любимое. Они оставили ему царицу солнца.

Он поднялся со ступенек, и хоть и был повержен, он отправился на вокзал и по пути смотрел не только под ноги. Потому что у него еще была Тирза, сейчас она где-то его ждала, в другом мире, где не было никаких хедж-фондов, в другой стране, в другой жизни.

Но в поезде на обратном пути мысли о его солнечной царице все же не смогли вытеснить стыд от того, что он был уничтожен мировой экономикой. Жуткий стыд овладел им, он был всеобъемлющим и выражался в единственной мысли: я больше не могу показаться на глаза людям.

Так он превратился в человека, который смотрел вниз, когда гулял по улице, в человека, который изучал собственные ботинки, пока толкал тележку в супермаркете, человека, который избегал чужих взглядов, как будто боялся, что люди прочтут у него на лице его историю. История — как лишай на бродячей собаке. Клеймо.

Дома он спрятал брошюры о хедж-фондах в нижнем ящике комода. Ему показалось, что он запрятал там не только эти брошюры, но и всю свою жизнь.

— Они очень популярны, — сказал учитель экономики. — Но нужно быть с ними начеку, это точно. Вот смотрите, пенсионным фондам, к примеру, нужно каждый день во что-то вкладывать свои деньги. А если на рынке наблюдается застой, то они начинают искать альтернативы. Так и возникли хедж-фонды. Но сейчас они уже прошли пик своей популярности. А почему вам это интересно, если позволите спросить?

Хофмейстер осторожно взял его за лацкан льняного пиджака, как будто мимоходом, как будто заметил на нем пятнышко и, как заботливый хозяин, хотел его почистить.

Сегодня все было по-другому. Сегодня он смотрел людям в глаза. Сегодня все было забыто. Сегодня он был тем, кем был раньше, но только лучше, улучшенной версией старого Хофмейстера, ведь это был праздник его солнечной царицы.

— С ними нужно быть начеку, да-да, — сказал Хофмейстер. — Как с заряженным оружием.

— Я никогда не рассматривал их с такой стороны, но можно сказать и так.

Улыбка, глоток пива. Еще улыбка. Учитель экономики был совершенно очаровательным и обезоруживающим.

Хофмейстер отпустил его пиджак, схватил с импровизированного бара шейкер и начал яростно его трясти. Друзья Тирзы непременно должны попробовать его коктейли. На празднике младшей дочери нужно веселиться. Радоваться. Быть полным надежд. Окрыленным. На празднике младшей дочери сам чувствуешь себя немного именинником. Он поставил шейкер, налил себе полбокала вина и чокнулся с бутылкой учителя экономики.

— Она необыкновенная, — сказал он. — Она…

Он вдруг растерялся и не смог подобрать слов.

Мысли о дочери охватили его полностью, не оставив ничего, превратили его в придаток собственного ребенка. Неважный и ненужный придаток.

— Тирза? Да. У нас с ней прекрасные отношения. Как со многими ребятами в ее классе, это замечательный класс, но с Тирзой особенно. Она такая позитивная, такая открытая. А теперь снова нужно ждать, что принесет нам новый учебный год.

Учитель экономики сделал шаг в сторону двери. Видимо, кухню он достаточно изучил. А суши ему не хотелось. И на коктейли он особо не был настроен. Так что он вернулся туда, где был настоящий праздник, в самое его сердце, в гостиную.

— Они иногда просто исчезают, ведь да? — крикнул ему вслед Хофмейстер. — Прекращают существовать. Как будто никогда их и не было.

Голос у него был хриплый. Он вдруг вспомнил свою злость после того разговора в банке. Десятки лет квартплаты и прибыли от курса валют исчезли. Куда подевались его деньги, ему очень хотелось бы это знать. Не надо их возвращать, с этой потерей он тоже уже смирился. Он сжился с тем, что их у него нет, но ему просто очень хотелось знать, у кого же они сейчас есть, его деньги. Ведь капиталы нельзя уничтожить. Они могут только исчезнуть в одном кармане и появиться в другом. Ему хотелось бы увидеть лицо этого кармана. Фотографию человека, который присвоил все его деньги, фотографию дома, в котором сейчас проживает вся квартплата, которую он так бережно копил. Ему было точно так же любопытно взглянуть на школьную любовь своей супруги. Возможно, это было нездоровое любопытство к тому, кто его победил.

— Да, иногда хедж-фонды исчезают, — сказал Ханс уже в дверях кухни. — Такова их природа.

И потом он ушел так же, как и пришел на кухню, — беззаботно, с бутылкой пива в руке. Везунчик. Хофмейстер проводил его взглядом.

Он умылся, вытер лицо бумажными полотенцами, еще раз позвонил Тирзе, но снова услышал автоответчик. Тогда он отправился в гостиную выслушать заказы и поговорить ни о чем.

Пока он делал коктейли, он наспех выпил еще бокал вина. Ему нужно было расслабиться, чтобы вести себя как Ханс. Пусть все идет, как идет. Он со всем справится. Он уже достиг того возраста, когда ничто не сможет выбить его из равновесия.

Так что он вернулся на праздник и почувствовал себя намного увереннее, чем в начале. Белое вино помогло ему успокоиться, придало легкости. Еще чуть-чуть — и он может стать легкомысленным.

В гостиной уже танцевали. Лампочки над столом выключили, стулья сдвинули.

Танцевали три девочки, один парень и супруга Хофмейстера.

Супруга танцевала как раз с парнем. Хофмейстер его знал, парнишка заходил к ним пару раз, но он никак не мог вспомнить его имя. Помнил только, что имя короткое — всего один слог. Иногда то же самое случалось с Хофмейстером во время чтения: бывало, он совершенно не понимал смысла, но при этом четко видел слоги. Он пересчитывал их: один, два, три, четыре. Слоги в словах скакали у него перед глазами точно так же, как его супруга сейчас скакала с юным кавалером по гостиной туда-сюда. Это называлось танцами. Супруга отдавалась процессу увлеченно, с полной самоотдачей, и нельзя сказать, чтобы у нее получалось некрасиво, учитывая, что ее тело было впихнуто в кусочки текстиля, куда нормальные человеческие размеры ни за что не должны были уместиться.

Она всегда умела и очень любила танцевать. И у нее неплохо получалось. До недавних времен. Но если посмотреть на ее фотографии пяти-шестилетней давности, можно было заметить, насколько она постарела. Только увидев их сейчас, можно было бы испугаться.

Наверное, сейчас он видел в ней больше, чем мать своих детей. Вот на кого сейчас смотрел Хофмейстер: на женщину на пороге увядания, которая так отчаянно танцует с восемнадцатилетним юношей, как будто никакого увядания и в помине нет на свете. Как будто ее юность будет продолжаться вечно.

Ему стало так жалко ее. Он поймал себя на жалости, а злость вдруг почти исчезла, раздражение улетучилось. Всегда проще видеть в своем враге сильнейшего. А потом выясняется, что враг слаб, как и ты, а может, еще слабее. И он тоже повержен. Увядший враг — уже не враг.

История, легенда, годами витавшая вокруг твоей личности, вдруг оказалась не актуальной. Мать моих детей, которая сбежала со своей школьной любовью. Мать моих детей, которая думала, будто она художница. Это все уже было неправдой. Потому что никакой школьной любви больше нет. А мать детей вдруг снова есть. Правда, она была немного по-идиотски одета, но какая разница, она ведь все-таки вернулась.

Вот что он видел, когда смотрел на танцующих. Его собственная история, замаскированная под самообман. Цветок вечной юности. Этот цветок напомнил ему хедж-фонд. Обещания, глянцевая бумага, ошеломительные результаты. Мечта о хедж-фонде. Мечта о женщине. Совершенное счастье на расстоянии вытянутой руки.

Супруга положила руки на плечи молодого человека. Господи, да как же его зовут? Он же с ними ужинал, целых два раза. Вежливый мальчик, немного застенчивый, это да, но в остальном ничего особенного. Даже вызвался помочь убрать со стола.

Хофмейстер подозревал, что у них с Тирзой что-то было, но не был в этом уверен. В любовных делах она была весьма непостоянной, все изменилось только полгода назад. С пятнадцати лет она точно знала, что как только сдаст выпускные экзамены, то поедет на год в Африку, а вот насчет мальчиков мнение у нее менялось каждую неделю.

— У меня просто есть хорошие друзья, — говорила она. — А некоторые из них — мальчики, так уж получилось, но это ничего не значит. Ох, если бы это ничего не значило.

И потом она смеялась над собственной шуткой, а Хофмейстер смеялся вместе с ней.

Три года назад, спустя пару недель после того, как супруга Хофмейстера сбежала на лодку, Тирза вдруг спросила однажды за ужином:

— Папа, а когда я лишусь девственности?

Хофмейстер спокойно ел чайной ложечкой свой десерт, панна котту, которую он купил в кондитерской на одной из соседних улиц. Он выслушал ее вопрос и перестал есть. Он посмотрел на часы.

— Все на свете однажды лишаются девственности, — сказал он. — Рано или поздно это случается со всеми, Тирза.

— Но у меня в классе почти не осталось девственников. Когда уже и я в конце концов ее лишусь? Ты ведь все знаешь?

— Не все. Даже очень мало, вообще-то. — Он облизал ложку и положил ее на стол. Панна котта вдруг стала безвкусной.

— Но ведь у тебя обо всем на свете есть свое мнение? Даже о самых странных вещах у тебя есть мнение. Так что ты думаешь о том, что я до сих пор девственница? Что у меня в классе почти не осталось девственников, разве что придурки, задроты и прыщавые, но больше никого из нормальных, только я. Что ты на это скажешь?

Иби дома не было. Иби тогда уже активно готовилась исчезнуть, готовилась раствориться, оторваться как можно дальше от мира, в котором выросла.

Хофмейстер посмотрел на свою вилку с ножом. Он был один со своей младшей дочерью. Он должен был с ней и остаться.

— У всего есть своя причина, дорогая, так происходит все на свете. И если что-то не происходит, то и у этого тоже есть причина. И ты до сих пор девственница, потому что еще не встретила своего человека, своего единственного.

Она вздохнула, его Тирза, и сказала:

— Фу-у… — И потом еще раз: — Фу-у… — У нее на тарелке оставалась еще половина панна котты, и она разделила ее ложкой на три части. — Это такая фигня, пап, — сказала она. — Это прям прошлый век. Давно уже не нужен твой единственный, чтобы лишиться девственности. Теперь главное, чтобы это произошло. Вот в чем фишка. А остальное не считается. Можешь мне помочь? Я хочу с тобой посоветоваться. Чтобы ты помог мне выбрать, с кем мне лишиться девственности.

Хофмейстер схватился руками за щеки, как будто у него вдруг резко разболелись сразу все зубы.

Он посмотрел на Тирзу, свою сверходаренную младшую дочь, которая не хотела лишиться девственности с кем попало. Раньше она серьезно занималась плаванием. Участвовала в соревнованиях. Три раза в неделю после работы он на велосипеде возил ее на тренировки в бассейн. Он старался так же сильно, как она. Нет, даже больше, чем она. Его дочери должны были делать то, чего не сделал он сам, чего ему не досталось, что он не смог позволить себе из-за обстоятельств: быть лучше других. Потому что в одном Хофмейстера нельзя было упрекнуть: о нем нельзя было сказать, что он не понял самого главного: в этом мире место есть только для самых лучших. Остальных уничтожали или просто отодвигали в сторону, забывали в пыльном углу. И даже самые лучшие не всегда могли избежать этой участи.

Но потом Тирза заболела. И о плавании пришлось забыть.

— Я буду называть тебе имена подходящих парней, а ты в какой-то момент скажешь: «Стоп». Давай так, ладно? Я просто не могу выбрать сама. Я не знаю.

Она встала со своего места, обошла его стул сзади и обхватила его руками за шею.

Так он и сидел, уставившись на свою панна котту, слушал ее голос, прижав ладони к щекам. В какой-то момент ему ужасно захотелось позвонить супруге, именно сейчас, и спросить, где ее носит все эти недели.

— Ты должен мне помочь, — взмолилась Тирза. — Отцы должны помогать своим дочерям, для этого ведь и нужны отцы? Ну помоги же мне, пап.

— Тирза, — сказал он, — прекрати дурачиться. Веди себя нормально. Хватит кривляться и говорить ерунду. Сядь и доешь свой десерт.

Она еще сильнее прижалась к его стулу.

— Я буду называть имена мальчиков и кратко их описывать. Готов? Давид, темные волосы, гладко зачесанные, рост примерно метр семьдесят четыре.

— Нет! — закричал Хофмейстер. — Нет, Тирза! Сядь. Немедленно прекрати и сядь! — И стукнул рукой по столу.

Она отпустила его и вернулась на свое место.

Там она постояла немного и, стоя, сунула в рот ложку панна котты.

— Не надо расстраиваться, — сказала она. — Не надо переживать за меня, папа. Мне просто ужасно хочется лишиться девственности. Я ведь не страшная? Ну почему же тогда этого не происходит?

Он тоже с трудом запихнул в себя ложку десерта. Она села. Хофмейстер вытер руки, хотя они и так были чистые, и опять ухватился за щеки.

— Ты очень красивая, Тирза, — сказал он. — Ты невероятно красивая, это тут совсем ни при чем. Но мальчики очень стеснительные, это потом они перестанут стесняться, да и то не всегда. Их нужно успокоить, им нужно помочь.

— И как же?..

Он потер глаза и вспомнил, как мчался в машине в клинику в Германии и тогда впервые в жизни начал молиться. Не словами, не песней, он начал гудеть. Все у него внутри гудело, как у огромного насекомого.

— Но как? — снова спросила она. — Как мне им помочь? Они такие странные.

Он сильнее надавил на глаза. Гудение внутри прекратилось.

— Ты должна помнить, — сказал он тихо, — что они немного тебя боятся. Они боятся всего на свете, но больше всего они боятся тебя. Поэтому выбери себе самого лучшего мальчика и возьми его с собой туда, где вас никто не сможет увидеть, это должно быть ваше тайное место. И там дотронься до него тихонько. Он сначала испугается. Но ты не должна пугаться. Что бы ни случилось, никогда и ничего не бойся. Просто дотронься до него еще раз. И потом скажи ему: «Я Тирза. И я тебя люблю».

Он прижал руки к глазам еще сильнее, насколько было можно, в надежде, что сквозь пальцы не пробьются слезы, что их задержат руки, которыми он так любил работать в саду.

— А потом, когда я это скажу?

— Потом… — Он сглотнул. — Потом… как он одет — он в футболке, в рубашке или в куртке? Этот мальчик, которого ты выбрала?

— В рубашке.

— Тогда, — сказал Хофмейстер, — начни медленно расстегивать на нем рубашку, сначала верхние пуговицы, потом нижние. Он может сопротивляться, может, он даже захочет уйти, но ты возьми его за руку и скажи: «Не уходи. Я — Тирза, и я тебя люблю».

— А потом? Ну расскажи, пап…

У Хофмейстера почти не осталось сил. Голова становилась все тяжелее, ее уже было не удержать. Глаза как будто покраснели и с трудом открывались, а руки стали вдруг мокрыми и старыми.

— Потом… — Он глубоко вдохнул. И еще раз. Как в тот раз, когда он шел по лестнице наверх в поисках Иби, которая не вернулась от квартиранта. Это неожиданная одышка, чувство, что он сейчас задохнется. — Потом прижмись к нему, но только не забывай, как сильно он тебя боится, он боится тебя больше смерти, потому что ты женщина, Тирза. И потом ты… почувствуй его, вдыхай его, целуй его, прижимай его к себе, схвати его, как будто он хочет вырваться, а он захочет, но не отпускай его. Потому что он не хочет, чтобы ты его отпускала, он хочет вырваться, но хочет, чтобы ты его удержала, ты должна быть сильнее, а иначе ничего не получится. И тогда ты должна сказать: «Кто ты такой? Я — Тирза, и я люблю тебя, но кто такой ты?»

В этот момент изо рта Хофмейстера вдруг вырвался крик, как будто охотничий рог в тумане. Короткий, но громкий, который могли бы услышать за милю.

Тирза выпрямилась. Хофмейстер, перепуганный собственным криком, тоже вскочил.

— Папа, что случилось? — спросила она. — Что с тобой?

Он испугался, что она увидит его слезы, и быстро прижал ее к себе. Он не мог ее отпустить, он целовал ее волосы, ее щеки, ее нос, губы, ее уши.

— Ничего, Тирза, — повторял он. — Ничего страшного. Мне вдруг почудилось. Вспомнил один кошмар. Ничего страшного. Все будет хорошо. Все хорошо.

Он распахнул двери в сад, вышел вместе с ней на улицу, в темноту, хотя было еще слишком холодно, чтобы выходить вечером без пальто, но он не хотел, чтобы она увидела его красные глаза.

— Значит, так я должна сделать, — сказала она, когда они остановились на траве. На мокрой траве.

— Да, так ты должна сделать, — ответил он, немного отвернувшись от нее к сараю, и стал смотреть на деревья и дома по улице Виллемспарквех.

— Но почему мальчики меня боятся?

Где-то на другой стороне улицы в одной из комнат выключили свет. Наверное, в детской. Книжку дочитали.

Все еще глядя в другую сторону, он сказал:

— Потому, что они считают тебя недоступной. Но как только они тебя сломают, они больше не будут тебя бояться.

Она встала на цыпочки и шепнула на ухо своему отцу:

— Я Тирза. И я очень тебя люблю.

3

Хофмейстер остановился у дивана, рядом с юфрау Фелдкамп, которая за весь вечер так и не пошевелилась. В очередной раз он спросил себя, где же Тирза и почему она до сих пор даже не позвонила. Она ведь такая ответственная, взрослая, она ведь и в самом деле больше не ребенок. Она была взрослее многих своих сверстников, так что у нее должна быть более чем веская причина для такого опоздания. А может, сейчас считается дурным тоном появляться вовремя на собственном празднике. Он уже не знал, что сейчас модно, а что нет, да честно говоря, он никогда в этом не разбирался.

Он мельком глянул на юфрау Фелдкамп. Она явно распробовала его «Кир-рояли», потому что приступила уже к пятому бокалу. Она улыбнулась Хофмейстеру, тот улыбнулся в ответ и гордо оглядел гостей, словно генерал — свои войска. Гостям не на что было пожаловаться. Он снова принял у каждого заказы и на всякий случай предупредил: «Пиво и вино вы можете сами взять на кухне». Никто не стоял с пустым стаканом. Никто этим вечером не будет чувствовать себя несчастным.

Иби все еще сидела рядом с юфрау Фелдкамп. Но больше ничего не говорила. Она просто сидела там, как часто делала раньше: отстраненно, замкнувшись в себе, как будто была уже где-то не здесь, как будто ее никогда здесь и не было, потому что она еще ребенком решила, что не хочет быть частью этой семьи, что она сюда не вписывается, она им не подходит. Может, сейчас она думала о своей гостинице, своем муже, молодом человеке, как бы она его ни называла, но в любом случае — о мужчине, о котором Хофмейстер предпочитал молчать. О некоторых вещах не говорят. С ними смиряются, но говорить о них — нет.

Юфрау Фелдкамп вдруг мельком, как будто ненароком коснулась руки Хофмейстера.

— Как красиво, — сказала она.

— Что, простите?

— Как они танцуют. Эти дети.

— Да, — кивнул Хофмейстер. — Очень красиво. — Хотя ему вовсе не хотелось смотреть на танцующую супругу. И уж точно не этим вечером. И не в окружении всех этих словно голодных детей.

Иби неожиданно встала и тоже начала танцевать, так буйно и разнузданно, как будто она была в джунглях, на какой-то поляне, где никто не мог ее видеть, где она была совершенно одна и не было смысла стесняться. Стыду всегда нужен кто-то еще. Ты стыдишься, потому что знаешь, что на тебя кто-то смотрит.

Было уже десять. Хофмейстер еще пару секунд смотрел на Иби, по-отцовски, с грустью и нежностью, хотя внутри у него вдруг отозвался какой-то беспочвенный страх. В своих детях Хофмейстер видел собственный страх, эти встречи с потомством заставляли его страх снова оживать, Хофмейстер узнавал в дочерях все то, что вырвалось из-под его контроля. Он считал, что слишком плохо и нерадиво подготовил их к жизни. Они обвиняли его безмолвно, его дети делали его тем, кем он был, а он был — ему нужно было это признать — совершенно невыносимым.

Кто-то сделал музыку погромче, его супруга обвила руками мальчишку, который пару раз у них ужинал. Хофмейстер так и не вспомнил, как же его звали. Он пошел на кухню и налил себе бокал вина.

Когда бокал опустел, он позвонил Тирзе. Опять автоответчик: «Привет, это Тирза. Меня сейчас нет. Пожалуйста, скажите мне что-нибудь хорошее».

— Милая, — сказал он. — Твой праздник в разгаре. Почти все собрались. Тебе правда нужно прийти. Праздник просто прекрасный.

В дверь позвонили. Но это снова была не Тирза. Вместо нее на пороге возникла госпожа Ван Делфен, ее бывшая классная руководительница. Он пару минут поговорил с ней на общие темы, о политике и романе бельгийского автора, о котором никогда не слышал.

Потом Хофмейстер отправился в сад.

Факелы еще горели. Как хорошо он придумал, это было так красиво.

Он зашел в сарай и привалился к поленнице между бензопилой и вилами. Он что-то сказал, но не смог разобрать собственные слова. Только через пару минут он понял, что повторяет заказ, который принял минут десять назад, и когда отнес его, когда убедил себя, что ничего не забыл и память у него по-прежнему работает, до него вдруг дошло, что он так и не понял, что же такое хедж-фонд. Учитель экономики не смог ему это объяснить. Никто не смог ему это объяснить. Хедж-фонд так и остался загадкой. Спустя почти три года после исчезновения его хедж-фонда он все еще не знал, а что же вообще исчезло.

Обеими руками он потер свои свежевыбритые щеки. Вспомнил, как супруга сказала ему: «Перепихнуться», когда он спросил у нее: «Чего же ты хочешь, в конце-то концов, гости вот-вот придут». Он подумал о балконных дверях в спальне, вспомнил тот вечер, когда она снова объявилась на пороге с чемоданом, это было не так давно, но, казалось, это была другая жизнь. Так он и стоял, сжимая лицо руками, а его память была переполнена сплошными недоразумениями.

Через пару минут он заставил себя собраться. В доме праздник. Он был гостеприимным хозяином. Никакой боли не существует. Боль придумана, чаще всего так и бывает. Тот, кто чувствует боль, должен просто держать себя в руках, пока это чувство не исчезнет. Правда, со сломанной ногой это работает хуже. Но у него не было сломанной ноги. У него ничего не было сломано.

Кто-то открыл дверь сарая, но он не смог сразу разглядеть, кто это.

Он присмотрелся в полутьме и понял, что это та самая девочка, что просила у него томатный сок.

— Вечеринка в доме, — сказал он менее приветливо, чем хотел бы. — А тут сарай.

Она как будто испугалась. Явно не ожидала встретить тут человека, а рассчитывала на старое барахло и тишину. Но она быстро взяла себя в руки. Может, она даже проследила за ним. И вовсе не испугалась его присутствия. Может, это как раз он испугался на ровном месте.

— А вы тогда что тут делаете?

— Я? Я хотел немного передохнуть. Подышать свежим воздухом. — Он потянул носом, как плохой актер, которому нужно было подкреплять слова действиями. — Я так и не смог найти томатный сок. Он точно где-то есть. Но я не нашел.

В этом сарае этим вечером из его уст это прозвучало как объяснение всей его жизни. Отсутствие многого, отсутствие счастья. Томатный сок не нашелся.

— Я выпью чего-нибудь другого.

Она оставила дверь сарая открытой. Он посмотрел на ее шлепанцы, на джинсы, штанины были несколько раз подвернуты. Наверное, так было модно, но ему это показалось очень странно. Тут он вспомнил ее имя — Эстер без буквы «ха».

Оно напомнило ему Тирзу.

— Вы с Тирзой давно дружите?

— Не то чтобы.

Он отделился от поленницы, на которую было так приятно облокачиваться. Надо было возвращаться на праздник. Он был нужен гостям. И может быть, его дочь уже вернулась.

— Мы с ней, вообще-то, совсем не подруги.

Отец Тирзы подозрительно глянул на девочку. Зачем же она тогда пришла на праздник? Что ей здесь нужно? Это был праздник для подруг и друзей Тирзы, а не для всех подряд праздно шатающихся типов. Не для тех, кто ищет бесплатную выпивку, потому что бесплатное им всегда вкуснее.

Он положил руку на газонокосилку. Он хотел бы быть другим отцом, то есть лучшим отцом. Когда в его жизни оказалось, что сиять и выделиться из толпы у него не получилось, он выбрал отцовство. Чтобы его дети смотрели на мир оценивающе и придирчиво. Ведь что такое интеллигентность, как не оценивающая дистанция, с которой смотришь на себя и на то, что тебя окружает? Им не разрешалось ничего принимать просто так, его детям, все должно было ставиться под сомнение. Не доверять ничему, кроме собственного ума, вот чему он их учил. Он возвел интеллигентность и разум в ранг Господа Бога. Бога, который все устроит как нужно. А теперь его охватило судорожное чувство, будто он что-то проглядел, будто критичный взгляд, которым он заставлял своих дочерей смотреть на мир, так и не дал ответов на главные вопросы. Собственный разум в роли Бога оставлял столько пробелов. Бесконечные белые пятна. И Бог не мог прийти на помощь, у Бога не было ответов.

— Так почему она тебя пригласила?

Он смахнул с плеча невидимую пыль и шагнул к двери.

Ответа не последовало. Девочка так и осталась в дверном проеме, стояла и крутила на ноге сланец. Рассматривала инструменты, садовую мебель, пустой ящик, в котором когда-то были мандарины, и по какой-то причине его решили не выбрасывать. Хофмейстер ждал. Никакой реакции не последовало.

— Ты уже знаешь, чем будешь заниматься после школы? — спросил он, чтобы закончить разговор. Была ли она подругой его дочери или нет, но разговор нужно закончить вежливо.

— Опять пойду в школу. Осталась на второй год.

— Очень жаль. — Хофмейстер нашел в кармане носовой платок и вытер лоб. Он не вспотел, но ему показалось, что лоб у него мокрый.

— У меня со школой не очень. Там говорят, что я умная, но это неправда.

Он понятия не имел, зачем ему это признание. Он понятия не имел, зачем ему вообще весь этот разговор. Он еще раз вытер лоб. Сильнее, чем в первый раз, как будто на лбу у него вдруг выросли корки, которые надо было содрать.

— Ты уже пробовала мои суши?

— И с парнями у меня не ладится.

— Ты уже пробовала мои суши? Там и сашими тоже есть, — настаивал Хофмейстер. Он хотел ответов. Он не выносил, когда его вопросы игнорировали.

— Я не ем рыбу. Отношения у меня никогда долго не длятся. Месяц, может. Две, три недели. Простите, что я вам рассказываю.

— Ничего страшного. Так ты вегетарианка? — Хофмейстер убрал платок в карман. Ему нужно было возвращаться на праздник, но никак не получалось уйти. Чем дольше он оставался в сарае, тем сложнее было заставить себя вернуться обратно, к своим обязанностям.

— Я не ем рыбу. Сырую тем более.

Сложная девочка. Сложные в еде обычно оказываются сложными и в жизни. Хофмейстер любил людей, которые ели все, особенно то, что он готовил. Гости непременно должны есть. Люди, которые не умеют поддержать разговор, должны есть.

— Так ты вегетарианка?

— Я не ем рыбу. А мясо ем. Я не знаю, как это называется. Как называются такие люди?

Хофмейстер задумался. Разве было какое-то специальное название? Даже если оно и было, он его не знал.

— Тогда ты просто не ешь рыбу, — сказал он через пару секунд.

Она стояла в дверях и не собиралась его пропускать, как будто не понимала, что ему нужно пройти.

— Ну да, значит, я такая. Не ем рыбу. — Она улыбнулась, но улыбка получилась неестественной. Попытка изобразить улыбку.

— Извини, пожалуйста, — сказал он еще раз; он подошел к ней уже вплотную, ему нужно было подвинуть ее и пройти, он должен был вернуться в дом. — Мне очень жаль, что у тебя не складывается с мальчиками и в школе, и с рыбой тоже, мне правда жаль, но ты наверняка найдешь того, кто тебя полюбит. У нас, кстати, есть вегетарианские закуски. Оливки.

— А-а, — сказала она. — Да ну. Полюбит — это вообще прошлый век.

— О чем ты?

— Нам это вообще не надо! — выпалила она почти с агрессией. Как порицание.

Хофмейстер и в самом деле почувствовал, будто ему указали на место. Он совершил оплошность, и эта девчонка мягко дала ему это понять.

Он уже положил руку ей на плечо, чтобы вежливо, но решительно подвинуть ее в сторону. Он все время представлял себе, как его супруга сейчас танцует в гостиной с друзьями его дочери, и эти мысли тревожили и нервировали его. Как будто зудящая ранка.

— А что же вам тогда надо? — спросил он, все еще не убирая руку с ее плеча.

Она была одновременно дерзкой и хрупкой, и эта дерзость еще больше подчеркивала ее хрупкость или, лучше сказать, подчеркивала все, что в ней уже было сломано.

— Мы наслаждаемся друг другом, — сказала она. — Пытаемся, по крайней мере.

Правой рукой он провел по волосам. Левая рука так и осталась у нее на плече, как будто была парализована.

Ему не нравились ее ответы, он не желал их больше слышать. Так называемые бунтари, вот кто эти молодые люди. Те, кто ничего не производит, те, кто не понимает, насколько важно смотреть на мир критическим взглядом, насколько важно работать, работать и еще раз работать, а вместо этого считают наслаждение своей целью. Что за самоуверенность. Бессердечная самоуверенность.

— Мы? — спросил он. — Мы? Я не уверен, что существует какое-то «мы». Например, ты и я, разве мы — это «мы»? Я так не думаю. От чьего имени ты говоришь?

Что на него нашло? Зачем он начал эту дискуссию? Что он собирался доказать этому ребенку, который не любил ни рыбу, ни школу? Ему нужно было оставить ее в покое, дать ей возможность вариться в собственном соку. Не опускаться до ее уровня, каким бы ни был этот уровень. Он должен быть выше этого, ему ведь почти шестьдесят. Мужчины под шестьдесят должны быть выше подобного. Но он снова и снова, каждый час заново, каждые пятнадцать минут обнаруживал, что кто-то как будто пытается постоянно что-то ему доказать: а он не был выше этого. Что ни возьми, он не был выше.

— Я считаю, что «мы» существует. Я думаю, что имею право сказать: «Нам этого не надо, нас не интересует „люблю“. Нам этого не надо. Может, вам надо. А нам не надо. Нам, на хрен, ничего такого не надо». Я надеюсь, что вы считаете меня нахалкой, но я полагаю, что и вы городите ерунду. Я думаю, что очень много людей городят ерунду и думают, что им позволено, что так можно, потому что они старше. Или потому, что у них есть деньги. Я не умная. Не такая умная, как говорят в школе, но я знаю, что такое «городить ерунду».

— Мне нужно вернуться к гостям, — тихо сказал Хофмейстер. — Мы еще поговорим об этом. Позже. В другой раз. Нельзя списывать со счетов любовь, Эстер. Я тоже пытался это делать, когда мне было столько же, сколько тебе сейчас. Я пытался отрицать любовь. Я многое могу об этом тебе рассказать. Приходи к нам как-нибудь поужинать. Тирза будет рада. До ее отъезда. Она уезжает в Африку, ты же знаешь?

— Мы. Теперь вы сами это сказали. Мы еще об этом поговорим. «Мы», видите же, оно существует. Мы вдвоем — это же «мы». Нравится вам это или нет. Так что мы — это «мы».

Он посмотрел на нее. Его рука до сих пор лежала у нее на плече. И вдруг впервые понял, что его жизнь причиняет боль, не жизнь вообще, а его собственная жизнь, он понял это, когда посмотрел в лицо Эстер без буквы «ха». Ему нужно было подумать, что это может значить. Что значит боль?

— Мне нужно идти, — сказал он и сам ужаснулся, как умоляюще это прозвучало, как беспомощно, как мало было в этом авторитета. — Пропусти меня.

— Можно я тут побуду?

— Тут?

Его рука соскользнула с ее плеча. Вечер был жаркий, но ему вдруг стало холодно. Он едва не застучал зубами.

— Тут. — Она показала на садовый инвентарь.

Он обвел взглядом мешок с навозом, мешок с землей, бензопилу, грабли, газонокосилку, ведро и пустой ящик из-под мандаринов.

— В сарае? Но тут же никто ничего не празднует. Тут ничего нет, дорогая. Тут вообще ничего нет.

— Я люблю быть одна. Мне просто нужно…

Она взяла ведро, перевернула и села на него.

— Видите, — сказала она. — Мне очень удобно. Я никому не помешаю.

Он засомневался, можно ли ее здесь оставить. Все-таки это было немного странно. Запереться в одиночку в сарае, когда в гостиной в полном разгаре веселый праздник. Хотя он и сам прятался в спальне во время вечеринок своей супруги. Но он ведь мужчина, и он уже тогда был взрослым мужчиной. Он не умел заводить друзей, но пришел к выводу, что и с двумя дочерьми ему тоже очень неплохо.

— Ладно, — сказал он. — Я не против. Если ты так хочешь. Если ты именно так проводишь время на вечеринках. Я принесу тебе что-нибудь попить. Чего бы тебе хотелось? И можешь включить свет. Тут есть свет. — Он показал на выключатель. — Может, дать тебе что-нибудь почитать? Свежую газету?

— Благодарю вас. Я не хочу читать. Я просто тихонько себя поглажу.

Он наклонился к ней, как будто не расслышал, что она сказала. Он и в самом деле не понял, что она сказала.

— Что ты будешь делать?

— Буду себя гладить. Тихонько. Вот так.

Правой рукой она провела по своей левой руке. Медленно, как будто в первый раз трогала что-то незнакомое. Рептилию. Словно ее рука была ящерицей.

Он несколько секунд наблюдал это зрелище с легкой неприязнью, и в голове у него застучало все сильнее: я не желаю этого видеть. Не сейчас. И вообще никогда.

Вдалеке слышались звуки праздника и веселые голоса.

Она проводила рукой по кисти, на которой было записано два телефонных номера, а потом поднималась выше. И обратно. Туда-сюда. Не ускоряясь. Но и не останавливаясь.

— Эстер, — сказал он, стараясь придать голосу как можно больше убедительности, — там, в доме, огромное количество людей, которые с огромным удовольствием захотят тебя погладить. Пойдем со мной в гостиную, я познакомлю тебя с отличными ребятами. Хотя, я думаю, вы уже и так друг друга знаете. Пойдем со мной. Не надо сидеть тут одной. Тебе нечего делать в сарае.

— Я лучше сама. Поглажу. У меня лучше получается.

Он застыл на минуту и растерялся. Ему нужно было ее уговорить, но он не знал как. Он считал безответственным оставлять ее здесь одну. Совершенно безответственно. Взрослый человек может сколько угодно прятаться в сарае, пока остальные веселятся в доме, но только не юное дитя, которому в голову могут полезть нежелательные мысли.

— Господин Хофмейстер, — сказала она, продолжая гладить себя по руке. — А вас самого кто-нибудь гладит?

Ни слова не говоря, он вышел из сарая. Он не желал продолжать этот разговор. Хватит. С него достаточно. Ему хотелось заорать на нее: «Наглая обезьяна! Ты просто наглая обезьяна!»

Но, оказавшись на улице, он крикнул только:

— Что тебе принести? Будешь апельсиновый сок, если я не найду томатный?

— Апельсиновый буду, — крикнула она в ответ. — Только без льда.

Огромными шагами он направился в сторону кухни.

Поколение Иби было другим. У них с Тирзой была небольшая разница, но все равно от подружек Иби он никогда не ожидал подобных выходок. Отказываться от рыбы, гладить себя в сарае, считать себя глупой. С ума можно сойти от такой бредятины.

Он налил апельсиновый сок в винный бокал — стаканов уже не нашлось, — кто-то вдруг тронул его за плечо.

Он обернулся.

— Тирза! — воскликнул он. — Где ты была?! Откуда ты?

Она вся вспотела, и тени на одном веке немного размазались.

— Я мчалась на велике, — выдохнула она. — Я получила все твои сообщения. И сразу помчалась домой. Ну, как тут всё? Народу нравится? Суши все уже слопали, да, пап?

Она вспотела, но вся сияла. Ее глаза сияли.

Он прижал ее к себе и понял так ясно, так четко, как никогда раньше еще не осознавал, так однозначно и бескомпромиссно, что не желает знать ни одной причины, по которой ему нужно было бы жить без Тирзы. Без нее его жизнь была просто немыслима, а если и не так, то он не желал бы ее без Тирзы. Она давала ему право на существование. Он прижимал к себе то, что давало ему одновременно и привилегию, и обязанность жить. Без нее этого долга уже не было бы, но не было бы и права на жизнь. Он уже не мог представить себе, как он вообще жил, когда ее еще не было на свете. Ожидание. Вот что это было. Все те годы он жил в ожидании Тирзы. Хотя он тогда и не знал, что ждет именно ее, именно Тирзу.

— Пап, — сказала она, — ты меня раздавишь. Мы потом будем обниматься, в аэропорту. Ты вечно как вцепишься. Я хотела тебя кое с кем познакомить.

Она показала на человека, который, вероятно, все это время стоял в дверях кухни.

Юноша или, скорее, молодой мужчина. Хофмейстер решил, что ему двадцать три — двадцать четыре. Но в любом случае он был старше Тирзы. Довольно темная кожа, широкая челюсть, черные брови, из-за которых казалось, что он смотрит немного исподлобья. Может, он и смотрел исподлобья. Кто же знает?

— Папа, — сказала Тирза, — это Шукри, мой парень.

Хофмейстер медленно прошел к двери.

За пару шагов от стола к двери он успел подумать о всепожирающей старости. Он уже почти умер. А в чем разница между «почти» и «совсем»? О каких деталях еще может идти речь, сколько миллиметров родной земли еще отделяет тебя от вражеских войск? Хофмейстер протянул руку.

— Как тебя зовут? — спросил он.

Но прежде чем парень ответил, Тирза выпалила:

— Шукри, папа. Его зовут Шукри. Я же тебе сказала.

— Шу-кри, — медленно повторил Хофмейстер и пожал руку парню. — А я Йорген Хофмейстер, отец Тирзы.

Лицо молодого человека показалось ему знакомым. Чем дальше он смотрел на него, тем сильнее ему казалось, что он уже видел его где-то раньше.

— Значит, ты… — сказал Хофмейстер и остановился, потому что не знал, что сказать.

Тирза тут же воспользовалась паузой и сообщила:

— Да, это он, мой молодой человек. Он едет со мной.

Хофмейстер все еще сжимал его руку, руку молодого человека своей младшей дочери. У него была большая рука и довольно холодная. Не изящные тонкие пальцы. Явно не пианист.

— Едет с тобой? Куда?

— В Африку. Я же говорила тебе, что мы едем вместе, — сказала Тирза. Она почти повисла на плече у отца, но он никак не отпускал Шукри. — Мой парень едет со мной путешествовать в Африку, пап.

— Ну да, конечно, в Африку. А чем ты занимаешься? — спросил он.

— Музыкой.

— Музыкой? Что за музыка?

— Я пишу тексты. И играю на гитаре. И еще много всего.

— На гитаре. И еще много всего.

Он повернул руку парня и посмотрел на его ногти.

— Я вижу, — сказал Хофмейстер, — у тебя длинные ногти. Люди, которые серьезно занимаются игрой на гитаре, как правило, отращивают длинные ногти. У меня ногти короткие. Но я и не играю на гитаре. Предпочитаю работу в саду. — Он показал молодому человеку свои руки и пробежался пальцами как будто по невидимому пианино. — Видишь, — сказал он. — Руки садовника. Да, руки садовника.

— Папа, — сказала Тирза. — Мы же тут не лошадь продаем. Зачем вам сравнивать руки. Он только что пришел.

Хофмейстер улыбнулся и в этот момент понял, что видел этого парня по телевизору. Почти наверняка. Но только не мог вспомнить, в какой программе и по какому поводу. Что-то юмористическое, или новости, или какое-то вечернее шоу?

— Да-да, ты права, Тирза, вы же только пришли. Я не должен задавать столько вопросов.

Он повернулся к молодому человеку:

— Я просто очень любопытный. Любопытный отец. И дочь у меня тоже ведь любопытная. Правда ведь, Тирза?

Он налил в два бокала «Кир-рояль», а себе налил еще белого вина. Даже не спросив у парня, хочет ли тот «Кир-рояль», Хофмейстер сунул ему в руку тонкий бокал для шампанского. Второй бокал он протянул Тирзе, обнял ее за плечи, прижал к себе ее, свою жизнь, свое право на существование, свою младшую дочь.

— Давайте выпьем, — сказал он. — За этот вечер! Я очень много слышал о тебе, Шукри, и я очень рад с тобой познакомиться. Ты занимаешься чем-нибудь еще помимо музыки?

— Да, в социальной сфере, помогаю людям.

— Так ты социальный работник?

— Да.

— Прекрасно. Нужное дело. — Хофмейстер сделал большой глоток. И еще один. Его стакан снова опустел. Неожиданно быстро. Он все еще крепко обнимал Тирзу. Как будто она могла сбежать, стоило ее отпустить. — Для этого не нужно учиться в университете, ведь нет? Чтобы стать социальным работником. Туда принимают и без университетского диплома, правда? Для этого вообще нужно хоть какое-то образование?

— Образование нужно, — кивнул молодой человек. — Но в университет для этого ходить не обязательно, вы правы.

— Не все рождены для университетов, — сделал вывод Хофмейстер. — У некоторых людей нет никакого интереса к науке, у кого-то просто нет таланта, чтобы заниматься наукой. Таким нечего искать в университете.

— Пап, — сказала Тирза и засмеялась так, как умела только она, мило, но строго, наигранно, но искренне, вежливо, но дерзко. Она погладила отца по щеке. — Не сейчас, ладно? Давай не будем начинать разговоры о науке.

— Не будем, — кивнул он. — Не сейчас. В другой раз. Когда ты придешь к нам на ужин. Тогда мы от души поговорим о науке. — Он посмотрел на парня своей дочери, и у него уже не возникло ни капли сомнений — он точно видел его раньше. Он его знал. Вот только откуда он его знал, Хофмейстер никак не мог вспомнить.

— Скажи, пожалуйста, — спросил он. — Не мог ли я видеть тебя по телевизору? Тебя показывают по телевизору?

Молодой человек покачал головой:

— Я занимаюсь музыкой, но я не знаменитость. По телевизору меня не показывают.

— Но мы ведь уже встречались, не так ли? Мы же знакомы.

Парень покачал головой:

— Нет, мы не знакомы. Я никогда раньше вас не видел.

— Пап, перестань, не веди себя так странно. Вы с Шукри никогда не встречались. И нигде ты его не видел.

— Может, где-то на улице в нашем районе?

— Шукри никогда тут не бывает. Он живет совсем в другой части города.

— В какой части?

— Недалеко от Центрального вокзала, — сказал парень. — На одном из островов.

Хофмейстер кивнул. На одном из островов. Он сделал еще два «Кир-рояля», для этого человека и для своей младшей дочери. Сам он снова взял белое вино.

— А вот это, — сказал он, когда стаканы снова были наполнены, — место, где мы с вами находимся, это лучшая часть улицы Ван Эйгхена. Чуть дальше, от улицы Якоба Обрехта, район уже не такой престижный. Тоже очень приличный, но я бы не хотел там жить. На самом деле это место, эти несколько квадратных метров, это лучшее место в Амстердаме, а значит, и в Нидерландах.

Он чокнулся своим стаканом с бокалом молодого человека, а потом легонько коснулся им и бокала Тирзы.

— За этот вечер, — сказал он. — За этот праздник. За ваше счастье и за счастье всех людей. Спиноза считал, что нельзя быть счастливым, если твое счастье делает других людей несчастными. Ты ведь знаешь, кто такой Спиноза, я полагаю?

— Пап, давай сегодня обойдемся и без Спинозы. И без Достоевского с Толстым. Не сейчас, ладно? Пожалуйста, пап?

Он осушил свой бокал и немедленно снова его наполнил.

— Видишь, — сказал он. — Видишь, Шукри, я под каблуком у моей дочери. Моя дочь — мой босс. С самого начала, как только она родилась. С первой минуты. И знаешь почему? — Он перешел на шепот, как будто собирался поведать им тайну, которую не должен был услышать никто другой. — Потому что она — царица солнца. Тирза — моя солнечная королева. Смотри, осторожней, скоро и ты окажешься у нее под каблуком.

Хофмейстер сделал большой глоток, поставил стакан на столешницу, выхватил у Тирзы ее бокал, залпом осушил его, тоже поставил на столешницу и поднял Тирзу на руки.

Он поднял свою дочь так высоко, как только мог. И с огромным усилием, сдавленным голосом, потому что дышать было ужасно тяжело, сказал:

— Видишь, я все еще могу тебя поднять, моя царица солнца. Если надо, я могу пронести ее хоть до середины Амстердама. Правда, Тирза?

Он стал кружиться с Тирзой на руках, еще и еще. Он кружил ее по кухне, как драгоценный трофей, как божество. Он кружил ее, пока не выбился из сил.

Он поставил ее на пол. Голова ужасно кружилась, и ему пришлось ухватиться за столешницу. Кухня продолжала вертеться у него перед глазами. Собственная дочь кружилась у него перед глазами.

Все замолчали. Никто не знал, что сказать. Тирза схватила Шукри за руку.

Так они и стояли, втроем на кухне.

Хофмейстер почесал затылок. Кухня постепенно замедлила вращение. Он пришел в себя.

Но они до сих пор не знали, что сказать.

Тишина затянулась. Тишина становилась болезненной.

— Пойдем в комнату, — наконец сказала Тирза своему другу. — Пойдем веселиться. Моя мать тоже здесь. Чтобы ты был в курсе на всякий случай. Но лучше мне тебя с ней не знакомить.

— Было приятно познакомиться, господин Хофмейстер, — сказал молодой человек. — Мы ведь еще обязательно увидимся?

— О, ну разумеется, мы увидимся, — отозвался отец Тирзы. — Сегодня попозже. Или в другой раз.

Она прошла вперед, его дочь, молодой человек за ней, рука в руке. Тирза напоследок махнула отцу и подмигнула ему. И он остался один на кухне.

И в этот момент его осенило, что он забыл. Суши! Он же не предложил им суши.

Он посмотрел на часы. Почти без четверти одиннадцать.

Хофмейстер сунул голову под кран с холодной водой и снова почувствовал, как в голове что-то гудит, это было похоже на глухое жужжание насекомого, но он знал, что это на самом деле. Это была молитва.

Он не стал вытирать лицо и остался стоять посреди кухни, пока с него капали капли. Он снова был в полном порядке, он освежился. Тирза вернулась. Можно было начинать праздник.

Он достал из холодильника поднос с сашими, снял с него пленку и разложил рыбу на специально приобретенное по этому случаю блюдо.

— В одиннадцать я начну жарить сардины, — сказал он вслух самому себе.

Его супруга прижала к стенке парня, чье имя Хофмейстер не мог вспомнить, и что-то громко ему говорила. Стол передвинули, свет притушили, но сашими имели успех. Гости ели и пили с жадностью. Голод и жажда шли рука об руку.

Тирза и ее молодой человек разговаривали с юфрау Фелдкамп. Какая-то девочка, как ее зовут, он тоже не помнил, окликнула его: «Пойдемте танцевать, господин Хофмейстер!» Он решительно помотал головой и сказал с самой милой улыбкой: «Нет, сегодня я — служба кейтеринга».

Она его даже не слушала. Эта девица уже забыла, что звала его, и потащила танцевать учителя экономики. Ханс охотно дал себя утащить.

Хофмейстер стоял с блюдом посреди гостиной. Ему казалось, что он невидимый, и нельзя сказать, чтобы это было неприятное чувство. Как будто он был здесь и не был. Человек, на которого не обращают внимания, вот как можно было его назвать. И как ни странно, теперь он этим гордился. Раньше такого не случалось. Тогда кто-то из коллег говорил: «Я тут недавно был на одной презентации, и знаешь, что там произошло?» И только через несколько минут, если вдруг возникала пауза, Хофмейстер вставлял: «Я в курсе, я же там был».

Он был там, он присутствовал, но его никто не замечал.

Хофмейстер наблюдал за происходящим в гостиной. Тирза и ее парень все еще беседовали с юфрау Фелкамп. Он никогда бы не подумал, что юфрау Фелдкамп может вести такие бурные беседы, Она совершенно расслабилась. Госпожа Ван Делфен, похоже, тоже от души веселилась. Точно, пришло время, когда все расслабились и развеселились, а значит, Хофмейстеру было пора угостить всех сашими. К встрече со своими тайными и глубже всего запрятанными страстями и странностями лучше быть готовым не на пустой желудок. Он посмотрел на парня своей младшей дочери. Он следил за ним.

Кто-то врезался в него и спросил:

— А тунец еще остался?

Он словно в трансе показал на кусок рыбы и снова уставился на парня своей младшей дочери.

Он не сводил с него глаз.

И тут Хофмейстер вдруг понял, почему его лицо показалось ему таким знакомым. Он понял, кого напоминает ему этот мальчишка. Как же он не увидел этого в первую же минуту? Но теперь все стало ясно. Мохаммед Атта. Как две капли воды. Тот же подбородок, та же прическа. Родной брат Мохаммеда Атты. Его двойник. Мохаммед Атта собственной персоной, Хофмейстер готов был поклясться, что это он, если бы не знал с почти стопроцентной уверенностью, что этот человек мертв.

С полупустым блюдом он вернулся на кухню. Залпом выпил бокал вина, обеими руками уперся в холодильник и подумал: «У меня в доме Мохаммед Атта. Атта у меня в доме. Атта пришел сюда. Атта воскрес».

Он поставил на огонь сковородку, достал масло, чеснок, соль, перец и сардины. Сковороду нужно было как следует разогреть. Он постучал ногтем по краю. Немного терпения. Сейчас еще рано.

Хофмейстер пока не мог решить, что же ему делать, как предотвратить эту катастрофу, поэтому сконцентрировался на сардинах. Но в том, что это настоящая катастрофа, он уже не сомневался. Мохаммед Атта — это катастрофа. А как иначе?

Он открыл новую бутылку вина. Гевюрцтраминер из Италии. Он выбирал это вино вместе с Тирзой. Он всегда выбирал вино с Тирзой. Уже много месяцев, несколько лет. Она пробует, она выбирает, он покупает.

— Йорген.

Он обернулся.

Его супруга.

Ее тело еще решительнее пыталось прорваться сквозь ткань, чем в начале вечера.

У него сейчас не было на нее времени. Он собирался жарить сардины.

— Йорген?

Сковорода накалялась. Когда ждешь, это так медленно. Ужасно медленно. Но наконец она разогрелась. Хофмейстер плеснул в нее масло.

— Йорген, я с тобой разговариваю.

— Я готовлю. Ты не видишь? Мне нужно пожарить сардины.

Она подошла на пару шагов ближе.

— Я тебе и не мешаю, просто хотела узнать, у нас еще остался ром?

Сардины можно было отправлять в сковородку. Он положил их осторожно одну за другой. Он всегда наслаждался такими моментами. Он любил готовить. Даже больше, чем вкусно поесть, Хофмейстер любил готовить. Он научился ценить этот процесс, медленно, постепенно.

— Ты хоть знаешь, кто у нас в доме? — спросил он, не оборачиваясь, не отрывая взгляда от сардин на сковородке. — Ты в курсе, кто у нас в гостиной?

— И кто же там, Йорген? Кто там у нас в гостиной? Любовь всей моей жизни? Ты его уже видел? — Она расхохоталась, как будто рассказала отличную шутку. Любовь ее жизни у них в гостиной. Она дожила до того возраста, когда подобное становится шуткой. Что там сказала та девчонка в сарае? Нам это не нужно. Любить. Нам на фиг это не надо.

— Мохаммед Атта.

Пять сардин лежало на сковородке. Можно было добавить еще одну. Шестую. Они улеглись рядышком так ровно. Просто идеально. Хофмейстер любил такие вещи. Ни одна сардина еще не подвела его. За все годы, что он сам вел домашнее хозяйство, что он готовил для Тирзы, это было его коронное блюдо.

— Что за Мохаммед Атта, Йорген? Я его знаю? Это он — любовь моей жизни? Может, мне его нарисовать? Из него получится модель?

— Мохаммед Атта! Ты что, черт тебя дери, не знаешь, кто такой Мохаммед Атта?!

Она покачала головой и дотронулась до него. Отца своих детей. Понюхала, чем он пахнет.

— Понятия не имею, — сказала она. — А я должна его знать?

— Где ты вообще жила все эти годы? В пещере? Вашу лодку смыло?

Масло весело брызгалось.

Хофмейстер надел фартук и завязал тесемки.

— Я понятия не имею, кто такой Мохаммед Атта, уж прости. Видимо, он — не любовь всей моей жизни, ну и бог с ним. Я просто спросила, есть у нас еще ром? Я, знаешь, начала с ром-колы и не хотела бы смешивать. Ром еще остался?

— Мохаммед Атта! — закричал Хофмейстер. — Мо-хам-мед Ат-та!

— Не ори так, Йорген.

Она подошла и обняла его сзади. Прижалась к нему. Сжала его грудь. Мужчина, которого она променяла на свою школьную любовь. Променяла и потребовала обратно. И вернула. Или вернула наполовину. Бесконечные возвращения — это и есть любовная жизнь человека.

Его тошнило от нее, и чем больше его тошнило, тем больше ему хотелось, чтобы она еще постояла так, прижавшись к нему. Недолго, пару секунд. Дольше не надо.

— Я понятия не имею, о чем ты говоришь. Но мне все равно. Я просто зашла за ромом. Эти ребятки такие чудесные, Йорген. Ребятки Тирзы. Такие все вежливые и умненькие.

— Твоя школьная любовь не читал газет? Не было денег на газету? Он что, нищий? Или тупой? Или нищий и тупой? У вас на лодке иногда включался телевизор? Там вообще был телевизор? Где тебя носило? В каком мире ты жила? Хотя постой-ка, когда это все случилось, ты же еще жила здесь! По крайней мере, официально.

— Я была влюблена, Йорген, я была влюблена. А когда ты влюблен, то многого не замечаешь, мой милый Йорген, ты такой душка, ты никогда не нравился мне так сильно, как сейчас, мой дорогой. Но скажи же мне, где у нас ром. А потом можешь сколько угодно рассказывать, кто такой этот Мохаммед-шмохаммед. И что я пропустила. Там, на лодке. Я обещаю тебе, что буду очень внимательно слушать. Я же всегда слушала тебя, когда ты пытался вещать всякие мудрости?

Он не сводил глаз со сковороды. Еще чуть-чуть — и рыбок надо будет перевернуть. Пот стекал у него по шее, но у него не было времени лезть в карман за платком. Он внимательно слушал, как шипит масло. Жарить сардины намного труднее, чем все думают.

— Четыре года назад, — сказал он и на минуту снял сковороду с огня, чтобы равномерно распределить масло. — Четыре года назад началась третья мировая война.

— Вот как? Значит, я действительно все пропустила. Третья мировая. И что, уже были голодные зимы?

— Прекрати! — закричал он. — Прекрати сейчас же! Голодные зимы еще будут. И очень надеюсь, что ты будешь их первой жертвой. Ты заслужила. Такие люди, как ты, заслуживают голодной зимы, и не одной, нет, четырех подряд.

Она прижалась к нему еще сильнее.

— И что же я за человек? — прошептала она ему на ухо. — К какой категории я отношусь? К категории «заслужила голодать»?

— К категории, которая мнит себя такой счастливой и неуязвимой, что даже не считает нужным заглянуть в газету. Вот о какой я категории.

Он схватил попавшийся под руку половник и пошевелил сардин на сковородке, чтобы они не пригорели.

— Я начисто пропустила целую третью мировую войну, — вздохнула она. — Ну прости меня, Йорген, прости же меня, что я так неуважительно обошлась с мировой войной, но где же ром? Не томи меня.

Он отодвинул ее от себя локтем.

Она снова в него вцепилась и прижалась к его заднице.

— Пошла вон! — закричал он с половником в руке. — Пошла вон! Грязная дрянь, пошла вон!

— А третья мировая война уже закончилась? — прошептала она ему в ухо. — Или она все еще продолжается? Ну, просвети же меня. Расскажи мне.

Он перевернул рыбу. Готовка всегда его успокаивала.

— Я не в настроении слушать твои глупости. Бутылка рома должна быть в холодильнике. И мне за тебя стыдно. Тебе чужда любая культура. Ты варвар. Вот кто ты. Когда я встретил тебя, то подумал: какая культурная девушка. Возвышенная. Художница. Наверняка интеллигентная и культурная. Так я думал. Академия художеств. Она столько всего должна знать. Ха! Да ничего подобного! Слышать звон, да не знать, где он, — это максимум, на что ты способна.

— Я тоже не в настроении слушать твои глупости. И я не глупая. Я просто пришла за ромом. Я хочу рома. Я хочу тебя. Я хочу хоть кого-нибудь. Ты — хоть кто-нибудь, Йорген? Ты кто-нибудь?

Он опять ткнул ее локтем и уставился в сковороду. Ему нисколько не мешали брызги раскаленного масла, он смотрел как загипнотизированный. У сардин такая красивая кожа, она намного красивее человеческой, хотя он, разумеется, никогда не видел, как выглядит человеческая кожа, если поджарить ее на сковородке.

Супруга открыла холодильник, нагнулась и стала искать, как он примерно час назад искал томатный сок.

— Мохаммед Атта, — сказал он, — был одним из террористов, он был главарем террористов. А друг Тирзы — это его брат, или сводный брат, или двоюродный брат. Или дядя. Или шурин. Но в любом случае это какой-то Мохаммед Атта. Он из того же мяса, та же челюсть, тот же взгляд. И те же самые мысли, это точно! Та же ненависть! Ненависть к нам. Ненависть к тому, кто мы есть и почему мы такие.

— И кто же мы, Йорген?

Она вытащила из холодильника несколько бутылок, вздохнула и пробурчала:

— Тут все забито битком, ничего невозможно найти.

Пока он вытирал руки о фартук, ему в голову вдруг пришло, что он сказал «мы». Мы, и даже не задумался. Это пришло само собой, как будто так и надо. Он ненавидел «мы».

— Мне кажется, я вспомнила, — сказала она. Она нашла ром. — Мохаммед Атта, это же одиннадцатое сентября? Одиннадцатое сентября, верно? Нет? Одиннадцатое?

Она открыла бутылку и полезла в холодильник за колой.

Разбавила ром колой и сделала глоток:

— Одиннадцатое сентября, правильно? Господи, кажется, что это было уже так давно. До чего же я была счастливой тогда. Я была влюблена. Я чувствовала себя такой юной, я не знаю, я чувствовала, как будто мне…

Сардины были готовы. Он выложил их на большую тарелку. И до сих пор не удостоил свою супругу ни единым взглядом.

— Двадцать. Восемнадцать. А порой и шестнадцать, — сказала она шепотом.

Он посыпал рыбу петрушкой и залюбовался, с трудом подавляя желание улыбнуться.

— Знаешь, — сказал он, снимая фартук, — ты знаешь, почему они ненавидят тебя и меня, и наших соседей? Потому, что мы верим в счастье. Не в Бога, а в счастье. Потому, что мы все — индивидуальности, мы все — отдельные личности. А не стадные животные.

Она пила ром-колу, держа стакан как ребенок — обхватив обеими руками. Она посмотрела на него — на лице у нее были следы бурного танцевального вечера, толкотни в душной гостиной. Макияж не растекся, а как будто поблек и засох. Резко проступили морщины.

— Йорген, ты же вообще не веришь в счастье. Твоим богом всегда было несчастье. Ты не хотел в жизни ничего другого, кроме как быть несчастным. И ты служил ему, этому богу, ты никогда не изменял ему, даже если чувствовал себя заслуженно преданным им, ты продолжал служить богу несчастья. Ты был его самым верным рабом. Ты заслуживаешь оваций. Как ты думаешь, почему я ушла от тебя? Мне тоже хотелось быть на первом месте. Мне хотелось лечь в постель с кем-то, кто не почитал несчастье превыше всего. Я просто больше не выдержала. Не выдержала тебя. Ну и все, что ты обожествлял.

Она подошла к нему. Она хотела его поцеловать, он это чувствовал. Он знал это.

Он отодвинул ее от себя.

— Уйди же! — крикнул он. — Не прикасайся ко мне, грязная женщина.

Она взяла свой стакан и подлила рома.

— И кто же мы тогда? — спросила она. — Раз уж мы об этом заговорили, кто же мы тогда и почему они так нас ненавидят? Кто мы, Йорген? Какие мы? Скажи мне.

Она подошла к нему со стаканом в руках.

— Положи лед, — сказал он. — Ром-кола без льда — отвратительная гадость. У тебя совсем нет вкуса?

Она обхватила его руками за шею, он не оттолкнул ее. У него не было сил.

— Знаешь, какие мы, — прошептала она и лизнула его ухо. — Знаешь, какие мы с тобой? Мы сломаны.

Она произнесла это слово как что-то приятное и возбуждающее, как будто это невероятно сексуально — быть сломанным. Самое прекрасное и желанное, что есть на свете. И обычно достается только фотомоделям и кинозвездам. Сломаны.

— Но только не говори никому. Пусть это будет нашей маленькой тайной, договорились? Никто не должен знать. Только мы с тобой знаем.

Она продолжала шептать. Хотя на кухне никого, кроме них, не было. Потом она наконец-то его отпустила.

Хофмейстер достал из кармана носовой платок и вытер ухо.

Он взял тарелку с сардинами.

— Их нужно есть горячими, я должен поторопиться, — сказал он скорее сам себе, чем своей супруге.

В гостиной он громко крикнул, отвратительно изобразив рыночного продавца:

— Сардины! Кому сардины! Таких свежих и в Португалии не найдете!

Но гостей сардины почему-то напугали. А может, они уже наелись. Хофмейстеру с большим трудом удалось пристроить свою рыбу.

Одну сардинку взял парень с именем, состоящим из одного слога.

— Это просто чистое счастье, — сказал Хофмейстер, указывая на рыбок, — не еда, а счастье чистой воды.

Он посмотрел, как парень ест.

Когда тот сунул в рот вторую сардину, Хофмейстер сказал: — Извини меня, пожалуйста, но я забыл, как тебя зовут.

— Бас, — сказал тот с набитым ртом. Но такое имя можно было запросто произнести и с набитым ртом.

— Бас, — повторил Хофмейстер. — Нравится тебе вечеринка, Бас?

— Да, — кивнул парень. — И еда у вас вкусная.

Хофмейстер кивнул:

— Я специально ездил за ней сегодня в раннюю рань в Димен. Там закупаются все лучшие рестораны. Совсем другой вкус. Чувствуешь?

Они некоторое время смотрели друг на друга, старый мужчина и молодой мужчина, смотрели друг на друга и не знали, что сказать. Старый мужчина думал о рынке в Димене.

Потом, чтобы закончить разговор, Хофмейстер сказал:

— В Димене самая лучшая рыба, Бас. Запомни. Тебе наверняка пригодится.

Не дожидаясь ответа, он развернулся и отправился к Тирзе. Она все еще весело болтала с юфрау Фелдкамп, как будто та была ее лучшей подружкой. На самом деле юфрау Фелдкамп уже не стоило называть юфрау. Она давно вышла из этого возраста. Хофмейстер не понимал, почему она сама не сказала ему: «Я не юфрау Фелдкамп, зовите меня госпожа Фелдкамп».

— Последнюю я приберег для тебя, Тирза. — Он сунул ей тарелку почти под нос, чтобы она почувствовала, как чудесно пахнет рыба.

— Нет, пап, спасибо, я не голодна, — вежливо отказалась она.

У нее за спиной стоял Мохаммед Атта. Он не принимал участия в разговоре. Пока она говорила, он поигрывал с пальцами ее правой руки. Хофмейстер понаблюдал за этим пару секунд. Атта показался ему чудовищем.

На кухне он сам съел последнюю сардину.

Супруга все еще стояла у столешницы, точно там же, где он ее оставил.

— Им понравилось? — поинтересовалась она.

Он промолчал. Ополоснул тарелку под краном.

— Что мы будем с этим делать? — спросил он.

— С чем?

— С чем? С чем?! Ты что, не слушаешь, когда я говорю?

— Я всегда слушаю. И сейчас я слушаю намного лучше, чем раньше. Да и ты стал говорить намного больше интересного, чем раньше. Ты спрашиваешь, что мы будем делать с нами?

Он вытер руки.

— С нами? Нет, не с нами. С нами мне давно все ясно. Что мы будем делать с Мохаммедом Аттой? Сколько бы ты ее ни ненавидела, но это ведь твой ребенок. Это моя Тирза. Но она и твоя дочь.

Она смешала еще рома с колой.

— Да чего ты так разволновался? — сказала она. — Это просто мимолетное увлечение. Тирза еще не доросла до настоящих отношений. Она занята только собой. Так что мы просто будем очень милыми с Мохаммедом Аттой. Чем милее мы с ним будем себя вести, тем скорее он исчезнет.

Он покачал головой. Быть милым с Мохаммедом Аттой. Такое могла придумать только его супруга.

Гул в голове усилился. Хофмейстер вышел из кухни и отправился наверх. Ему нужно было сконцентрироваться на остатке праздника, на закусках, на Мохаммеде Атте, на гостях.

В спальне он настежь открыл балконные двери.

Он сделал глубокий вдох. Было уже двадцать минут двенадцатого, он глянул на часы. Праздник приближался к пункту своего назначения. С половины двенадцатого до половины второго все праздники достигали своей высшей точки, насколько он помнил по вечеринкам, которые устраивала его супруга, даже когда Тирзе было всего пара месяцев. Супруге было наплевать. Вечеринки продолжались, ее праздники продолжались всегда.

Он посмотрел на сад, на дома, на соседский газон. Подумал о предстоящей поездке Тирзы, куда она собралась вместе с Аттой. Значит, Атта — ее молодой человек. Значит, она решила, что с Аттой ей будет лучше, чем с ним. Он попытался представить себе долгие месяцы в большом пустом доме. Для кого он будет покупать вино, для кого ходить за продуктами? Для кого стоять на кухне? Он вспомнил ее болезнь, как будто это был кто-то посторонний, кто в то время поселился в доме Хофмейстера. Непрошеный гость. Сначала он ни о чем даже не подозревал. Его супруга, разумеется, тоже. Он водил Тирзу на уроки игры на виолончели к одной пожилой даме, у которой были какие-то серьезные проблемы с глазами, он возил ее в бассейн. Она отлично плавала, участвовала в соревнованиях, она могла бы стать чемпионкой, если бы не бросила спорт. Он забирал ее из бассейна, а по вечерам непременно читал ей что-нибудь из классики мировой литературы, в основном русских писателей. Толстого, который отрицал собственное искусство, потому что считал, что в нем нет ничего выдающегося, что это просто развлечение, которое не сможет сделать людей счастливее, — Хофмейстеру невероятно это нравилось. Настолько нравилось, что ему никогда не надоедало читать Толстого. Он считал таким прекрасным, что этот человек делал всех своих близких несчастными, сводил с ума свою жену и отказался от собственного таланта ради счастья других людей.

И все это время он ничего не замечал. Или, может, не хотел замечать. Пока ему не позвонила классная руководительница Тирзы, госпожа Ван Делфен.

Его супруга в это время была в своем ателье, тогда у нее было еще и ателье, и одному Господу известно, что она там вытворяла. Чем она вообще занималась в то время, кроме того что отсыпалась? Хофмейстер однажды разговаривал с одной знакомой, и та сказала: «Я сейчас стараюсь отоспаться про запас, а то ведь, когда дети появятся, уже не поспишь». Супруга Хофмейстера поступила совершенно иначе, она решила начать отсыпаться как раз после того, как появились дети.

— Возможно, вы с вашей женой захотите зайти в школу поговорить о Тирзе, — сказала по телефону госпожа Ван Делфен.

— Я приду один, — сказал он. — Моя жена очень занята.

Он договорился о встрече с ней в пятницу в половине пятого. Это означало, что ему придется уйти из издательства пораньше, но там в пятницу после обеда обычно уже начинали выпивать в честь очередного писателя или еще кого-нибудь.

В десять минут пятого в ту пятницу он убрал в портфель рукописи, которые собирался прочесть на выходных, сел на велосипед и поехал на юг города, в самую престижную его часть.

У гимназии Фоссиуса он пристегнул велосипед к фонарному столбу и задумался, зачем его, собственно, позвали и чего такого могла натворить Тирза.

Он прошел по школьным коридорам, зажав портфель под мышкой. В здании почти никого не было. Он чувствовал себя неуютно, как всегда, когда ему приходилось исполнять роль отца в общественных местах. Он любил играть эту роль, когда его никто не видел.

У кофейного автомата толкались трое мальчишек.

— Прошу меня извинить, — обратился к ним Хофмейстер. — Я ищу кабинет госпожи Ван Делфен.

Неопрятный маленький парнишка с серьгой в ухе показал ему, как пройти, и пока он поднимался на второй этаж, все еще прижимая к себе портфель, то чувствовал, что ему в спину смотрят и что он смешон. Не как человек — с этим он бы смирился. Смешон как родитель. Чей-то смешной отец, вот кем он был. Человек, которому всегда было ужасно некомфортно, когда он после уроков стоял на школьном дворе в то время, когда дети еще ходили в амстердамскую школу Монтессори, и вместе с другими родителями ждал, когда выйдут его девочки. Остальные родители разговаривали друг с другом, они были знакомы между собой или хотели познакомиться получше. Но ему больше всего хотелось спрятаться за деревом. А когда кто-то из детей кричал: «Тирза, смотри, там твой папа!», он порывался обернуться, как будто позади него стоял кто-то еще.

Дверь в кабинет номер девять была закрыта. Он тихонько постучал и подождал пару секунд. Потом постучал сильнее.

— Войдите, — раздалось из-за двери.

Он вошел.

Класс был пустой, там пахло потом и жвачкой. Он помнил этот запах еще со своих школьных времен. Но что он вообще помнил о том времени? Совсем мало. Даже скобяная лавка его отца в Гелдермалсене запомнилась ему больше.

Госпожа Ван Делфен сидела за своим столом.

На доске были написаны какие-то местоимения.

Она даже специально поставила для него стул.

Госпожа Ван Делфен была дамой под пятьдесят, хорошо сохранившейся и прилично одетой, стильно и не по-бабски.

Она пожала ему руку, улыбнулась, не слишком фамильярно, но располагающе, как минимум располагающе к разговору.

Они уже виделись пару раз на родительских собраниях. Госпожа Ван Делфен поинтересовалась, как у Хофмейстера дела на работе, и назвала несколько новых нидерландских романов, о которых он ничего не знал. Видимо, она забыла, что он отвечал за иностранную литературу. Люди часто это забывали. Он с максимальной вежливостью позволил себе напомнить ей, что он работал редактором отдела переводной иностранной прозы, и сразу после этого она сказала:

— Давайте поговорим о Тирзе.

— Да, конечно, — согласился он. — У нее какие-то проблемы?

— Именно это я и хотела у вас узнать. У вас какие-то проблемы, господин Хофмейстер?

Он поставил на пол портфель, который все это время сжимал под мышкой.

— Проблемы? — переспросил он. — Нет. По крайней мере, мне ничего такого не известно. Да, у нее сейчас начинается переходный возраст, у нее уже переходный возраст, ей четырнадцать, но проблемы — нет-нет. Она играет на виолончели, ей очень нравится, она ходит на занятия спортом — она плавает, у нее есть отличные подружки. Мне кажется, Тирза очень веселая девочка, она немного закрытая, да, но…

Он не закончил фразу. Он поднял портфель и поставил его себе на колени, непонятно зачем. Он что-то искал, но не знал, что именно.

— Да-да? — переспросила госпожа Ван Делфен. — И что вы хотели сказать?

— Я тоже такой. Закрытый.

Она улыбнулась, но Хофмейстеру показалось, что не искренне. Хотя с чего бы?

— Вы не замечали в ней ничего странного?

Он покачал головой и тихонько сжал портфель. Что он должен был заметить? Он что-то проглядел? Ничего такого он не мог даже придумать.

— Нет.

— Тогда я скажу вам как есть, — сказала госпожа Ван Делфен. — Мы кое-что заметили, и, хотя наши опасения могут оказаться преждевременными, мы все же решили предупредить вас, учитывая наш опыт в прошлом с другими учениками.

Он все-таки поставил портфель на пол.

— Я слушаю вас.

У него в голове пронеслись мысли о наркотиках, о связях с преступными элементами, хоть он и понятия не имел, с какими такими элементами могла связаться Тирза. И были ли вообще хоть какие-то нехорошие элементы на респектабельном юге Амстердама? Разве в гимназии Фоссиуса могли быть такие?

Госпожа Ван Делфен тихонько постучала шариковой ручкой о стол.

— Мы думаем, — сказала она, продолжая постукивать, — что у Тирзы развивается расстройство пищевого поведения.

Хофмейстер рассмеялся, но только на нервной почве. Одно это название. Расстройство пищевого поведения. В одной из рукописей он как-то подчеркнул его карандашом и приписал на полях «Уточнить у переводчика». Какие-то безобразные слова.

Относительно безобразных слов у Хофмейстера было свое мнение.

— И на чем основываются ваши выводы?

Учительница перестала стучать.

— У нас есть опыт, — сказала она. — Как я уже говорила, есть определенные симптомы, есть модель поведения, с которой мы сталкивались ранее.

Она подняла руку и уронила ее на колени, как будто хотела сказать: «Ничего не поделаешь, все так, как есть».

— Мы?

— Я и некоторые из моих коллег.

Он кивнул.

— Ясно, — сказал он после короткой и весьма напряженной паузы. — И что теперь?

— Принимать меры в подобной ситуации — не совсем в сфере нашей ответственности. Это исключительно ответственность родителей, но мы считаем себя, в свою очередь, ответственными сообщить об этом родителям. Что я и сделала.

Родители — это он. Она говорила о нем.

Она посмотрела на него. Наверное, ей нечего было больше сказать, потому что она молчала. И не делала попыток еще что-то добавить.

— И что теперь? — снова спросил Хофмейстер.

— Вы действительно ничего не замечали? — Похоже, она не могла в это поверить. Но он действительно ничего не заметил. То есть он замечал буквально каждую мелочь, но речь ведь была о выводах из наблюдений.

— Например, она вообще ест? И если позволите спросить, что она ест? Как много? И когда?

Он покашлял.

— Она никогда не ела много, еще младенцем, Тирза всегда ела как птичка. Но у нас в семье вообще нет обжор, знаете ли. Я ем весьма умеренно, ее сестра сейчас уже не ест так много, как раньше, моя супруга тоже очень мало ест. Но я непременно обращу на это внимание.

Госпожа Ван Делфен откинулась на спинку стула. В ее взгляде был явный скепсис:

— И вы не считаете ее болезненно худой? Для четырнадцатилетней девочки?

— Болезненно худой?

Он никогда не задумывался об этом. Но сейчас задумался. Он непременно должен все как следует обдумать, поразмышлять, проанализировать, углубиться, изучить.

— А ваша жена? Она что по этому поводу думает?

— Моя супруга, она… — Он положил ногу на ногу. — Моя супруга — художница, как вам известно, человек искусства. Она много времени проводит в своем ателье. Очень много. Все время работает. Пишет, рисует…

Ему показалось, что госпожа Ван Делфен посмотрела на него очень грустно. Как будто без капли надежды. Так она на него смотрела. Без надежды. Как на похоронах. А потом посмотрела на часы.

— Ну, хорошо, — сказала она. — Я поставила вас в известность. Теперь дело за вами.

Он схватил портфель и поднялся.

— Да, дело за мной. Да, так и есть. Но что конкретно я должен сделать? — спросил он, прежде чем пожать ей руку. — Что именно вы от меня ожидаете?

Это прозвучало так, будто он ждал подробного описания своих действий. А может, так и было на самом деле.

— Чего мы от вас ожидаем? Для начала поговорите с Тирзой. Это хорошее начало.

— О пищевом расстройстве? — Эти безобразные слова ему не давались. Они как будто вставали у него поперек горла. В глубине души он хотел верить, что госпожа Ван Делфен ошиблась.

— Да, — кивнула госпожа Ван Делфен. — И о нем тоже. Если оно у нее есть. А если нет, то все равно будет неплохо поговорить с ней о таких вещах.

— Я очень много с ней говорю. Мы с моей младшей дочерью много разговариваем. — Хофмейстер решил, что будет неправильно оставить ее мнение о себе таким, как оно было, — как о молчаливом, равнодушном родителе. Он должен был это исправить.

— А о чем вы с ней говорите, можно спросить?

— О чем? В последнее время в основном о творчестве Льва Толстого. О его отречении от искусства, о его произведениях; вам, вероятно, хорошо знакомо его потрясающее эссе, жаль, что оно доступно у нас только на немецком языке, «Was ist Kunst?»[4]. Там он описывает искусство как «Eitle Kurzweil müßiger Menschen»[5].

Хофмейстер стал говорить громче. Он всегда распалялся, когда говорил об этом. Eitle Kurzweil müßiger Menschen!

— Вы говорите об этом с четырнадцатилетней девочкой?

Он кивнул и переложил портфель из руки в руку. Открыл замок, просто так, без причины, и ничего не стал в нем искать.

— Вы же знаете, что она высокоодаренная? Сверходаренная.

Госпожа Ван Делфен посмотрела на него изучающе, и на ее лице явно читалось — он не мог сделать вид, что не заметил этого, — отвращение.

Он быстро и скомканно попрощался. Смущенный ее отвращением. Но еще более смущенный полнейшим отсутствием в ней интереса к дилемме Толстого.

Зажав под мышкой портфель, он прошел по пустому школьному зданию. Ему нравилось слушать, как отзываются эхом его шаги. Он никогда не знал, как вести разговор, если речь шла не об «Анне Карениной» или «Записках из подполья». Все, что выходило за рамки мира переводной художественной литературы, он предпочитал выделить в придаточное предложение. Не говоря уже о разговорах о расстройстве пищевого поведения.

На лестнице он неосторожно выронил портфель, тот упал и раскрылся, все рукописи, четыре карандаша и яблоко упали на ступеньки. Мимо кто-то проходил, и Хофмейстер не решился наклониться, чтобы собрать свое имущество. Только когда звук шагов стих, он быстро собрал все вещи.

В тот вечер он, как обычно, поднялся наверх по лестнице в комнату Тирзы. С «Анной Карениной» в руках, они остановились на триста тринадцатой странице.

Когда он зашел, она натянула на голову одеяло.

— Пап, пожалуйста, — крикнула она из своего укрытия, — сегодня никакого Толстого. Давай завтра двойную порцию, но только не сегодня.

Он уселся у нее в ногах с книгой в руках, но не стал ее открывать. И не стал гладить Тирзу, чтобы успокоить ее, как в другие вечера.

Он посидел немного, а потом спросил:

— Толстому больше нечего тебе предложить?

— Не в этом дело! — выкрикнула Тирза. — Никому из моих ровесников не читают книжки вслух. Иби тоже говорит, что это смешно. Иби говорит, что ты сумасшедший, папа. И она может это доказать.

Он поискал под одеялом ее руку и после коротких поисков нашел. Он взял свою младшую дочь за руку и не отпускал ее. Он как будто почувствовал боль, предчувствие боли, не больше того, легкое предчувствие, но решил не придавать этому значения. Вместо этого он просто сказал:

— У Иби подростковый возраст, Тирза, вот она и бунтует. У нее непростой возраст сейчас. А я не сумасшедший. Я же твой отец.

Они замолчали. Она, видимо, ждала, что он начнет читать с того места, где они вчера остановились, со страницы триста тринадцать «Анны Карениной», но он не стал читать, ему нужно было с ней поговорить.

Все еще сжимая ее руку, он посмотрел на потолок, на постеры на стене. На книги, которые он подарил ей и которые она расставила на полки книжного шкафа в алфавитном порядке.

— Я сегодня был у госпожи Ван Делфен.

— Она сука, — раздалось из-под одеяла.

— Она тебе не нравится?

— Нравится, не нравится… Она прикидывается жутко добренькой, а сама сука. Вся школа знает. Если бы ты познакомился с ней поближе, сам бы увидел.

Хофмейстер подождал. Он ждал сам себя, он ждал, что найдет правильные слова, но в голову ничего не приходило. У нее на столе лежал блокнот. Ему ужасно захотелось открыть его и почитать, что она там пишет. Может, ему необходимо было это знать.

В углу комнаты стояла ее виолончель. Рядом пюпитр.

— Тирза, может быть, есть кое-что, чего я не знаю, но я должен об этом знать? Может, ты… — Он сглотнул слюну, почесал затылок, но зуд, который он почувствовал, не прошел. — Есть что-то такое, о чем я должен был тебя спросить, но не спросил?

Она наполовину вылезла из-под одеяла.

— Нет, — сказала она. — Ничего такого.

Он все еще одной рукой держал ее за руку, а в другой руке у него была «Анна Каренина», так что он изо всех сил сжал «Анну Каренину» и подумал: «Я не могу! Если это и есть — быть отцом, то я не могу, мне нужно заканчивать, нужно найти себе замену. Того, кто с этим справится. Потому, что я не справлюсь».

— Ты уверена?

Она кивнула:

— Совершенно уверена. Да что такое? Тебе кто-то что-то сказал? Почему ты задаешь такие вопросы? Ты обычно так не делаешь.

Он положил книжку на кровать и тихонько постучал указательным пальцем по верхней губе.

— Некоторые люди считают, — сказал он почти шепотом, — что у тебя расстройство пищевого поведения.

Она резко села в кровати:

— Что у меня?

— Я знаю, что это какая-то чепуха, ты просто малоежка, то есть… — Хофмейстер продолжал постукивать по губе. — Истинная пища — это знания, это единственная и настоящая пища, ты это знаешь, дорогая, и я это знаю, но мне показалось, мы должны обсудить. Что…

— Что?

— Дело в том… Я стал об этом думать. Я подумал об этом. И вообще-то ты, конечно, очень, как бы это сказать… Тирза, ты очень худенькая. Ведь так? Или мне нельзя так говорить?

— Ты про то, что у меня нет груди?

— Нет-нет, что ты, я совсем не об этом. Грудь у тебя непременно вырастет. Она просто где-то задержалась в пути. Наверное, так и есть. Ты должна думать, что она сейчас едет где-то в поезде, твоя великолепная грудь, а поезд опаздывает, а может, стрелочник что-то напутал, но она приедет, то есть вырастет, поверь мне, нет-нет, я говорил о твоем животе и вообще… Понимаешь, у женщин, у девушек есть живот, то есть хоть маленький животик. А у тебя нет, у тебя совсем ничего нет, Тирза, вообще ничего.

Теперь он стучал себя не по верхней губе, а по лбу, легко и ритмично, и все время думал: я не могу, меня это просто убьет.

Она вдруг встала на постели в полный рост.

— Тебе это не нравится? — спросила она и задрала обеими руками ночную рубашку. Подарок его супруги. Тирза вдруг не захотела больше носить пижамы, ей потребовалась ночная сорочка.

Супруга купила ей сорочку ядовито-розового цвета, кислотно-розового. Хофмейстеру цвет показался чудовищным, самый ужасный вариант розового, цвет публичного дома. Но Тирзе сорочка понравилась. Она была уже слишком взрослая, чтобы носить пижамы. Так она сказала.

— Тебе не нравится? — снова спросила она.

Задрав сорочку, повернувшись к отцу животом, она требовала ответа.

Хофмейстер пытался не смотреть на нее и сконцентрироваться на пюпитре в углу комнаты. На нем стояли ноты. Она недавно играла.

— Ты очень красивая, — сказал Хофмейстер. — Тирза, ты самая красивая девочка из всех, что я знаю, но ты слишком худенькая. Люди жалуются мне, что ты очень худая, с этим нужно что-то делать. Мы должны есть больше, питаться лучше. Регулярнее.

— Папа, посмотри на меня! — Она перебила его резко и громко, как могла перебивать иногда, когда он читал ей вслух. Только однажды ей понравилось. Некоторые места в «Дон Кихоте» показались ей прекрасными, а «Записки охотника» Тургенева разбудили ее воображение.

— Посмотри, — сказала она. — Смотри же.

И он посмотрел.

Она стояла на кровати. На одеяле. Безумную розовую ночнушку, которую ее мать купила в безумно дорогом магазине, она держала у подбородка обеими руками. Хофмейстер уставился на ее пупок. А сразу под ним были желтые трусы в горошек. В белый горошек.

— Я уже не маленькая девочка, — сказала она. — Я женщина.

Она отпустила сорочку и положила ладошки на те места, где должна была вырасти грудь.

— Я женщина с сиськами, — сказала Тирза и положила руки на живот. — Я женщина с животиком. — Ее руки скользнули на бедра. — Я женщина с длинными ногами. Я женщина, папа.

Хофмейстер поднялся.

— Ты высокоодаренная, Тирза, высокоодаренная девочка, но ты пока не женщина, ты еще должна ею стать, и ты ею непременно станешь, но пока ты еще девочка, и ты должна хорошо есть.

Он пошел в угол и переставил пюпитр на пару сантиметров.

А она так и стояла на кровати, так и стояла там, его Тирза, и снова подняла до подбородка свою ночную сорочку.

— Скажи, что я женщина, папа! — потребовала она. — Скажи, что я женщина!

Книга все еще лежала на кровати. Книга, которую он собирался читать ей вслух.

— Тирза, ты…

Он вернулся к кровати и остановился прямо перед ней.

И тут она вдруг вцепилась ему в волосы, ей было просто это сделать, она же стояла на кровати. Она таскала его за волосы и визжала:

— Скажи же, папа, скажи, не бойся, скажи: «Тирза, ты женщина!»

Он даже не сопротивлялся. Ему было все равно. Он поднял с кровати книгу.

— Я женщина! — визжала она. — Скажи это, папа, скажи!

Она еще сильнее тянула его за волосы, но он ничего не чувствовал, как будто был в трансе, как будто видел и слышал сейчас что-то совсем другое.

— Скажи мне! — кричала она. — Тирза, ты моя женщина! Скажи, папа, говори!

Она не просто визжала, слезы бежали у нее по щекам. Она упала на кровать и спрятала лицо в простынях.

— Тирза, — сказал он. — Ты моя дочь. — И тоже сорвался на крик: — Ты моя дочь, Тирза, моя дочь и всегда останешься моей дочерью!

Он развернулся и помчался по лестнице вниз. Но еще услышал, как она крикнула ему вслед:

— У тебя нет женщины, папа! Я — твоя единственная женщина. Единственная!

В гостиной он рухнул на диван и стал тихонько покачиваться туда-сюда. Ему хотелось разрыдаться, как Тирза, но он не смог и не понимал, почему не может заплакать.

В следующий понедельник во время обеденного перерыва он отправился в книжный магазин «Схелтема». Между отделами «философия» и «психология» он наконец отыскал продавщицу, у которой нашлось на него время.

— Я ищу книги о расстройствах пищевого поведения, — сказал он как можно тише.

— О чем?

— Расстройства пищевого поведения, — повторил он чуть громче.

— Что именно вы ищете? Романы?

— Информацию.

Она отвела его к большому стеллажу.

— Вот этот ряд, — сказала она. — Это все о пищевых расстройствах. И вон тот ряд тоже. И еще вон там у нас что-то есть на эту тему.

Хофмейстер наклонился к полкам. Но сначала огляделся, не видит ли его тут кто-нибудь. Какие-нибудь знакомые, коллеги. Выбор был впечатляющий. От одного количества этих книг можно было заболеть.

Он потратил больше двадцати минут, прежде чем нашел две книги, которые показались ему достаточно серьезными.

— Вам завернуть в подарочную упаковку? — спросила девушка за кассой.

— Нет, я купил их себе, — сказал Хофмейстер.

После этого он быстрым шагом отправился обратно в издательство.

— Обед затянулся, да, Йорген? — спросила секретарша.

Он сильнее зажал под мышкой пакет с двумя книжками и неловко улыбнулся.

В тот вечер он устроился на диване с двумя книгами, карандашами и точилкой, потому что любил работать непременно с острыми карандашами.

В комнату зашла Тирза и спросила:

— Что ты читаешь, пап?

— Ничего, — быстро ответил он и закрыл книги рукой. — Ничего важного. Всякая ерунда.

— Папа? — спросила она. — А ты не переживаешь, что мамы почти никогда нет дома?

Она уже переоделась в свою ночную рубашку, его подташнивало от этого жуткого розового цвета. Надо как-нибудь незаметно сжечь эту дрянь.

— Я люблю быть один, — сказал он и покрутил в руках точилку для карандашей. — Я не люблю толпу. Шум. Слишком много людей.

— Но тебе не кажется странным, что она так мало бывает дома?

— Мы все обсудили и обо всем договорились с мамой, Тирза. Она очень занята, я очень занят. А тебе пора спать, дорогая. — Он погладил ее по щеке.

— У тебя есть другая женщина? — спросила она.

И как сильно он ее ни любил бы, но этот вопрос вдруг вызвал в нем беспокойство. Он был слишком коварным для ее возраста, слишком беспощадным для ее милого характера, слишком подлым для солнечной царицы, которой она оставалась для него всегда.

— Мама — моя супруга, Тирза. Тебе это так же хорошо известно, как и мне. А сейчас отправляйся наверх, я завтра тебе почитаю.

Она наклонилась и укусила его за нос. Она всегда так делала, когда хотела быть ближе к отцу. Это был пережиток из детства. Когда она была совсем крохой, то начала кусать его за нос. Хофмейстер решил, что она искала грудь, хотя это было не очень логично, потому что его нос можно было спутать с чем угодно, но не с соском. Сейчас ей было уже четырнадцать, но она все равно любила забраться к отцу на колени и прикусить его за нос.

— У тебя нет женщины, папа, — сказала она шепотом. — Я — твоя единственная женщина.

Она снова куснула его за нос и помчалась наверх. Он остался на диване, размышляя, стоит ли пойти за ней и строго поговорить. Но размышлял и сомневался так долго, что потом уже было лучше остаться на диване.

Иби ушла в кафе с подружками, его супруга писала картины у себя в ателье и принимала там моделей исключительно мужского пола, Йорген Хофмейстер сидел в гостиной и подчеркивал один абзац за другим в познавательной книге о болезни своей младшей дочери, а у себя в спальне рядом с виолончелью Тирза пустила всю свою сверходаренность на то, чтобы до смерти заморить себя голодом.

Такой была жизнь семьи Хофмейстера в начале нового тысячелетия.

4

С балкона спальни, где он стоял уже пятнадцать минут, Хофмейстеру было видно, что в сарае кто-то включил свет. И выключил. И снова включил. И снова выключил.

Кто-то играл с выключателем. И тут он вспомнил, что оставил в сарае Эстер без буквы «ха», пообещав ей стакан апельсинового сока.

Обещание нужно было выполнять, и Хофмейстер поспешил на кухню. Гостей нельзя было оставлять без внимания, даже если они запирались в сарае.

Тирза стояла у раковины. Ему показалось, что ее тошнит.

— Что ты делаешь? — испуганно спросил он.

— Ем помидор. — Она наклонилась над раковиной, чтобы сок не капал на одежду.

— У нас же столько всего вкусного. У нас тут чего только нет, — сказал Хофмейстер одновременно расстроенно и обиженно.

— Мне захотелось помидора. — Она опять откусила, сок потек по подбородку.

Хофмейстер протянул ей салфетку.

— Твое платье, — сказал он. — Оно сидит немножко криво, и видно бретельку от бюстгальтера.

Он потянулся поправить платье, но Тирза сказала:

— Так и задумано, пап. Ну, скажи, как тебе?

Он налил себе бокал белого вина, снова итальянского гевюрцтраминера.

— Что?

— Шукри. Как он тебе?

Она доела помидор.

— Тебе налить? — спросил Хофмейстер и показал бутылку. — Твое любимое вино.

Она покачала головой:

— Попозже. Так как он тебе?

Хофмейстер посмотрел на потолок. Его срочно нужно было побелить. Даже невооруженным взглядом можно было заметить три огромных темных пятна от сырости. Но денег не было. Хедж-фонд сделал ноги. Все в окружении Хофмейстера сделало ноги. Теперь он инвестировал средства только в вещи первой необходимости, а побелка потолка в первую необходимость не входила.

— Что тут сказать. Он довольно закрытый. Не общительный, не социальный, с ним сложно наладить контакт. Но это, конечно, первое впечатление.

— Да, конечно, он смущался, пап. Ты бы тоже стеснялся на его месте, да ты вообще стеснительный, так что это не самая лучшая комбинация.

— Я не стеснительный.

Он снова наполнил бокал итальянским гевюрцтраминером и выпил вино залпом, чтобы тут же налить снова.

— Ты стеснительный, — сказала она с любовью, но настойчиво. Она не желала никаких возражений по этому поводу. — Я не знаю никого, кто был бы еще стеснительней.

— Я деликатный, Тирза, — сказал он. — Деликатный. А это не то же самое, что стеснительный, я не буду донимать молодого человека моей дочери расспросами, я лучше постою в сторонке.

— Пап, ты всегда жутко стеснительный и скромный, не отпирайся, ты же сам знаешь. Когда мы ездили на каникулы, ты всегда заталкивал нас в ресторан, чтобы мы посмотрели, как там все внутри выглядит. А сам оставался снаружи. Ты что, забыл? Ты разве такого не помнишь? А когда мы еще в начальной школе ставили спектакль и потом все гордые родители примчались в раздевалку, ты вообще пытался спрятаться за мной. Лучше скажи, он же тебе понравился?

Он хлопнул в ладоши. Сам не зная, с чего вдруг. Посмотрел на этикетку на бутылке.

— Сложно сказать. Ты хочешь, чтобы я был с тобой откровенным? Мне сложно сказать. Я не смог в нем разобраться. Он напомнил мне одного человека. Нет, не так. Он напоминает мне одного человека.

— Кого? Он похож на одного актера, правда? Из французских фильмов. Правда, он намного круче всех, кто были раньше?

— Круче твоего бывшего парня?

— Круче всех моих бывших парней.

— Их что, было несколько? Я думал, это было несерьезно.

Время от времени до него долетали звуки музыки из гостиной. Он подумал, что пора пожарить еще порцию сардин. Он купил их так много. И что такое человек без дела? Пустое место. Жарить сардины — вот его дело на сегодня.

— Ну да, это было несерьезно. Но они все равно были. Я же тебя знакомила с ними, пап. Ты всех их видел.

— Да, я видел мальчиков тут, у нас в доме, это правда, время от времени я встречал тут мальчиков в последние годы, и некоторые даже оставались ночевать, но это ведь не были твои парни? Ты же говорила, что это никакие не отношения, а так… Что это ничего не значит.

— Так и было. Я с ними просто развлекалась, но это были мои парни, да.

Он снова чего-то не понял. Господи, сколько же всего он не понял, а ведь он никак не мог считать себя наивным человеком. Ни стеснительным, ни наивным. Он был другим, но каким?

— Тирза, — сказал он и потянулся к ней, как делают малыши, когда хотят, чтобы их взяли на руки.

Осторожный, да, наверное, осторожный. Йорген Хофмейстер был осторожным человеком.

— Тирза, — повторил он все еще с протянутыми руками, — разве ты сама не заметила?

— Что?

— Твой друг. Этот мужчина. На кого он похож. Ты разве не обратила внимания?

Она покачала головой:

— Я же тебе сказала, на одного французского актера, разве нет? На актера?

Он опустил руки.

— Да нет же, нет, при чем тут французские актеры. Не на актера. По крайней мере, в прямом смысле слова. Это же Мохаммед Атта. То же лицо, те же глаза, та же линия челюсти. Такие же волосы.

Она опять покачала головой.

— Папа, — вздохнула она.

А ее отец, прислонившись к столешнице, все повторял и повторял эти два слова, Мохаммед Атта, как будто до него только сейчас начало доходить то, что он видел, то, что думал, то, что он чувствовал.

— Не надо этого делать.

— Чего именно?

— Того, что ты сейчас делаешь.

— А что я, по-твоему, делаю? — спросил Хофмейстер. — Что я делаю?

Тирза подошла к нему и обняла.

— Пожалуйста, — сказала она шепотом, — не надо этого делать. Просто дай мне быть счастливой.

— Но я не мешаю тебе быть счастливой, более того, я ведь желаю тебе всего счастья этого мира, больше, чем кому-либо, но только: вот это — не твое счастье, это твое несчастье. Мохаммед Атта — это твое несчастье.

Тирза не отпускала его, обнимая все крепче.

— Он мой парень. И тебе нужно привыкнуть к этому факту, пап. Пожалуйста. Ты ведь сможешь? Думаешь, у тебя это получится? У тебя ведь получится?

Ее волосы щекотали ему лицо, он чувствовал ее дыхание, от нее пахло мятой. Они не могли стоять тут всю ночь, у нее же был праздник. В любой момент кто-нибудь мог войти.

— Тирза, послушай, я желаю тебе самого прекрасного, красивого и доброго мальчика этого мира, но Мохаммед Атта — никак не самый лучший, не самый красивый и уж тем более не самый добрый человек на земле. Он, пожалуй, худший кандидат из всех, что я мог бы себе представить.

— Прекрати называть его Мохаммед Атта. Его зовут Шукри, и мы вместе.

Хофмейстер высвободился из ее объятий, развернулся и стал искать штопор, чтобы открыть еще бутылку итальянского гевюрцтраминера.

— Все видят по-разному, — сказал он. — Мы все говорим о действительности, но что мы при этом имеем в виду, ты знаешь? Ты видишь в этом человеке своего парня. Я вижу в нем Атту, и я вижу, что хочет Атта, я знаю, на что он нацелился, я знаю его планы.

Штопор наконец-то нашелся. Хофмейстер все говорил и говорил, ему было все равно кому. Ему нужно было все это сказать. Выговориться. Сказать правду, чудовищную правду.

— Я беспокоюсь, — не унимался он. — Я не хочу, чтобы моя дочь путалась с Мохаммедом Аттой. Любой, даже самый прогрессивный, самый безвольный отец сказал бы: «Моя дочь может встречаться с кем угодно, с негром, с наркоманом, да хоть с вьетнамцем, но не с террористом».

Она ударила рукой по столу.

— Это слишком! — закричала она. — Ты зашел слишком далеко. Это уже не смешно. Прекрати, папа, хватит!

Он открыл бутылку. У него хватило сил на открытый и честный разговор с дочерью, и он решил вознаградить себя бокалом вина, чтобы немного успокоиться.

— Прекратить? Что я должен прекратить?

— Обзывать моего парня террористом. Начнем с этого.

— А как прикажешь мне его называть? Борцом за свободу? Антиглобалистом? Анархистом? Вражеским солдатом? Жертвой еретиков? Несчастным заблудшим?

— Он вообще не интересуется политикой. Шукри любит музыку, а я люблю его.

— Да что ты знаешь о любви?

— А что ты знаешь о любви, папа? Что ты можешь о ней знать? Кого ты мог любить?

Он поставил стакан и вытер губы.

— Тебя, — сказал он через некоторое время. — Я мог любить тебя.

Они посмотрели друг на друга. Он надеялся, что она что-то скажет, но она молчала. И тут он понял, что это неотвратимо, что больше ничего не поделаешь, что его жизнь закончилась, так и не начавшись. Прошла, но так и не началась. Он должен был улыбнуться от этой мысли. Если задуматься, это безумие, а что может быть лучшей реакцией на безумие, кроме улыбки? Но улыбки не получилось.

— Я думал, — сказал он наконец, — то есть я об этом слышал, что вам не нужна любовь, что это не модно, это все в прошлом. Твое поколение сделало другой выбор.

— Кто тебе такое наплел?

— Один из гостей, тут, на празднике.

— Вот как. Ну так вот, мне она нужна. Очень нужна. Я люблю Шукри.

Теперь он улыбнулся. У него получилось.

— Он тебя использует.

— Я его тоже использую. Это и есть любовь. Использовать друг друга. С огромным уважением.

Это прозвучало так, будто она уже говорила эту фразу, или слышала от кого-то, или где-то прочитала.

— Я разбираюсь в людях, — сказал Хофмейстер. — Я пожил на свете побольше твоего, так что поверь мне: использовать — это не любить, а любить — не значит использовать, а он — Мохаммед Атта. И если не тот самый Мохаммед Атта с одиннадцатого сентября, то он его последователь, его потомок, его реинкарнация, его второе рождение, его заместитель…

Она махнула рукой, чтобы он замолчал, она перебила его:

— Значит, я люблю Мохаммеда Атту. И точка. Значит, и к этому тебе придется привыкнуть.

Он посмотрел на нее взглядом, полным непонимания, и еще раз вытер губы.

Она подошла к нему.

— Папа, пожалуйста, — сказала она, — не заставляй меня плакать сегодня.

Он взял ее за обе руки.

— Я не заставляю тебя плакать, я хочу отвести от тебя серьезную опасность. Я никогда не хотел, чтобы ты плакала. Не сейчас. И никогда.

— Но никакой опасности нет. Это все у тебя в голове.

— Еще как есть. Я ее ощущаю, я чувствую ее запах, я ее вижу.

Он отпустил ее руки, и она стала гладить его лицо, его щеки и подбородок.

— Пожарь нам еще сардинок, — попросила она. — Я люблю, когда ты жаришь сардинки. Как будто все еще как раньше.

— Конечно, Тирза. Я сейчас займусь сардинами. Скоро. Но пока… Я должен предупредить тебя. Я должен тебя защитить.

Она покачала головой:

— Не надо меня защищать, папа. Пожалуйста, не надо меня защищать.

Она вернулась на праздник. Он посмотрел ей вслед со стаканом в руке. Тирза изменилась. Он не мог этого отрицать. Его супруга была права. Но это случилось не вдруг. Все началось после ее болезни. Уже во время ее болезни, хоть он этого и не видел. Он столько всего не увидел. Он вспомнил все книги, которые купил, чтобы вылечить свою младшую дочь. Но когда стало ясно, что все исследования Хофмейстера в области расстройств пищевого поведения и сопутствующих заболеваний никак не помогают, Тирзу направили сразу к двум психологам. Второй из них захотел непременно пообщаться с ее родителями, и, как часто бывало в подобных случаях, Хофмейстер отправился на встречу один.

Психолог оказался строгим мужчиной, но и назвать неприветливым его было нельзя, так показалось Хофмейстеру. Он вел разговор исключительно в деловом ключе, что было странным для соцработника.

— Почему это случилось? Какая могла быть причина? — хотел знать Хофмейстер.

Он решил, что пришел на встречу не только для того, чтобы отвечать на вопросы, он собирался их задавать. Он даже положил во внутренний карман пиджака маленький блокнот, чтобы записывать то, что услышит. И сейчас он его достал.

— Причина не может быть одна, их всегда много. И причины в данный момент уже не самое важное. Состояние вашей дочери очень серьезное.

— Но… — Хофмейстер сидел в кресле и искал слова, а еще он искал надежду. Он пришел сюда услышать, что все будет хорошо, но именно этого так и не услышал. — Что мы делаем не так? Что я делаю не так?

Он уже держал наготове карандаш.

— Дело не в том, что вы делаете не так. Хотя в каждой семье, и в вашей в том числе, есть вещи, которые можно и нужно изменить и исправить.

Хофмейстер посмотрел на свои ботинки, а потом на обувь психолога.

— Но что она делает? — спросил Хофмейстер. — Вы же с ней говорили, так в чем же ее проблема? Что ею движет?

Пока он задавал вопрос, он все время качал головой, как будто не понимал, что же она делает с собой, как будто никто на свете не мог этого понять. Это было вне человеческого понимания, а значит, за пределами вселенной Хофмейстера.

— Хм, — вздохнул психолог, — двумя словами не опишешь, но она пытается получить контроль над своей жизнью, вернуть его себе. И ее болезнь — скорее средство в этой борьбе. Я думаю, вы должны именно так себе это представлять. Все дело в контроле.

— В контроле?

— Да, — кивнул психолог, — в контроле.

— Контроль, — повторил Хофмейстер, как будто ему назвали незнакомое слово на иностранном языке, значение которого он не знал, и именно так он себя сейчас и чувствовал. Он уже не знал, что такое «контроль». Он записал это слово в своем блокноте, не понимая, зачем это делает, и подчеркнул его несколько раз.

— И что я должен делать? Что я могу сделать? — спросил он, когда закончил записывать и подчеркивать.

— Поддерживать ее.

— Но я всегда ее поддерживаю.

— Видимо, недостаточно.

«Недостаточно» — эту возможность Хофмейстер пока не рассматривал. Он думал скорее, что поддерживает ее слишком много, но оказалось — недостаточно.

Они молча посидели напротив друг друга некоторое время, а потом психолог сказал:

— Ах, знаете, господин Хофмейстер, ведь расстройства пищевого поведения встречаются только у белых представителей среднего класса, больше ни у кого. Это типичное заболевание белого среднего класса.

Он сказал это так, будто этот факт должен был все объяснить, будто теперь все должно было стать ясно.

Но пока психолог вставал с кресла, Хофмейстер размышлял: а что же хотел сказать этот человек?

— Скажите, а может это быть связано с тем, спросил он, пока прятал блокнот во внутренний карман и надевал куртку, — может это иметь отношение к тому, что она сверхвысокоодаренная?

— Кто вам такое сказал? Кто говорит, что она одаренная?

Хофмейстер замахал руками. Этот вопрос его смутил.

— Все, — сказал он наконец. — Все и всегда это говорили. Все это говорят.

— Хм… — сказал психолог. — Хм…

На этом консультация закончилась.

«Странный человек, — решил Хофмейстер. — Не то чтобы невежливый, но какой-то скользкий». Пока он открывал велосипедный замок и размышлял об их разговоре, ему показалось, что это он сам: болезнь белого среднего класса — он, Йорген Хофмейстер собственной персоной.

В тот же день он увидел свое отражение в витрине, и ему снова пришла в голову эта же мысль. Вот идет болезнь белого среднего класса: Йорген Хофмейстер.

Это осознание было совершенно новым и всепоглощающим, но все же оно не смогло отвлечь Хофмейстера от того, чем он был занят все прошлые недели. Он стал покупать еще больше книг о расстройствах пищевого поведения и изучал их по вечерам, вооружившись карандашом и точилкой. Если и было какое-то решение, его можно было найти в книгах. А где же еще?

И пока он подчеркивал, ставил на полях крестики и учил отрывки наизусть, Тирза худела, ее вес уменьшался, приближаясь к критической отметке. Теперь речь уже шла о принудительном питании, госпитализации, врачебном наблюдении.

Когда однажды вечером супруга Хофмейстера ближе к полуночи вернулась домой, он сидел за столом, обложившись книгами, посвященными только одной теме. Он посмотрел на нее, на мать Тирзы, и сказал:

— Мы убиваем нашего ребенка.

Она села за стол, не снимая пальто, и закурила. Потом встала и налила себе выпить.

Болезнь Тирзы уничтожала не только саму Тирзу, с ее болезни началось уничтожение семьи Хофмейстера, и чем больше члены этой семьи сопротивлялись, тем быстрее приближался конец.

Она поставила стакан на стол и снова села. Шапку она тоже не сняла. На ней была шерстяная вязаная шапка.

— Мы? — спросила супруга. — Мы? Это твои слова? Мы? Нет, не мы. А ты. — И она показала на Хофмейстера пальцем.

Он захлопнул книгу, которую читал.

— Я? И почему это я, позволь тебя спросить? Я, по крайней мере, хоть что-то делаю. А что делаешь ты? Что ты вообще сделала?

Супруга глубоко затянулась.

— Ты, — выдохнула она. — Ты отравил этого ребенка. Ни на секунду ты не оставлял ее одну. У нее не было ни одной минуты покоя. Если ей не надо было на урок виолончели, ты тащил ее на плавание, если ей не надо было на плавание, ты читал ей фиг знает какую очередную книгу из великой русской классики, если ты ей не читал, то тащил ее с собой выбирать вино. Ты сломал ее, как пытался сломать Иби, но та, слава богу, оказалась посильнее, а вот Тирза не выдержала. Тирза верит каждому твоему слову, для нее ты — верховное божество, а ты и рад, ты этим и пользуешься, потому что наконец-то нашел хоть кого-то, для кого ты — бог.

Хофмейстер схватил карандаш и начал его точить.

— То, что ты говоришь, — сказал он, когда посчитал карандаш достаточно острым, — не имеет к правде никакого отношения. Это все гадкая ложь. Отвратительная. Я заботился о ней, потому что ты совершенно ее забросила. Кто-то ведь должен был о ней позаботиться, кто-то должен был забирать ее с плавания. Кто-то должен был водить ее на виолончель.

— Но никто не должен был заставлять ее ходить на плавание, заставлять делать это, делать то. Никто не должен был целыми днями твердить как заведенный, насколько она сверхвысокопревысокоодаренная. Как бы ты сам себя повел, если бы тебе повторяли такое целыми днями? Ты бы не чокнулся слегонца? Не свихнулся бы? Ты сломал этого ребенка, ты, и никто другой! Ты пытался сделать из нее коллегу, друга и даже жену, да-да, жену. Все, что тебе не удалось найти в настоящем мире, ты попытался сделать из нее, и единственное, в чем меня можно упрекнуть, — что я позволила тебе это сделать, я ничего не предприняла, по крайней мере недостаточно, чтобы тебе помешать. Но у меня тоже есть жизнь, я тоже всего-навсего человек, и у меня есть право на чуточку счастья. Да, Йорген, я просто-напросто человек.

Он массировал виски, а потом сказал:

— Если ты еще раз скажешь: «Я всего лишь человек», если я еще хоть раз услышу от тебя, что ты всего-навсего человек, я тебя придушу.

— Давай, — сказала она. — Придуши меня.

Он продолжал массировать виски и наконец сказал, уже спокойнее:

— Я не твердил ей целыми днями, какая она одаренная, я просто пытался ее мотивировать. Это не преступление. Да, я очень ее любил, я ее люблю, и, может быть, мы с ней больше привязаны друг к другу, чем с Иби, но и это не преступление. И я ничего не требую от нее взамен, потому что я и так получаю достаточно, больше чем достаточно. Как она мне улыбается, что она мне рассказывает, ее компания. Если я, по-твоему, что-то сделал не так, то я не могу себе представить, что же именно.

Он переломил пополам карандаш, что потребовало усилий, а эти усилия смогли отвлечь его от ярости.

— Это все, что ты можешь сказать? — спросил он. — Что я ее сломал? Это все, что осталось от нашего брака? Все, кто виновны в болезни Тирзы?

Она потушила сигарету.

— Да, — сказала она. — Это все, что осталось. Мне жаль, Йорген, но ты никогда не был для нее отцом. Может, был другом, любовником, но отец — это не любовник, Йорген.

Он резко встал.

— На что это ты намекаешь? — спросил он. — То, что ты слишком холодная и равнодушная, чтобы обнять собственного ребенка, еще не значит, что тот, кто ее обнимает, — преступник. Людям нужна теплота. Нужна, чтобы жить. Как воздух. Теплота — не преступление. А вот ее отсутствие — преступление.

Она поднялась.

— Ты куда? — спросил он.

— В ателье.

— И что ты собралась там делать?

— Спать.

— Там даже нет кровати.

— Есть диван.

Он пошел за ней. Догнал ее в коридоре, прижал к стене и одной рукой сжал ей горло.

— Как ты смеешь такое говорить?! — прошипел он. — Как ты смеешь говорить мне то, что сказала? Как ты смеешь?! Ты же понятия не имеешь, что такое быть матерью, ты же за все время ни разу не была ни на одном школьном собрании, ты ни о чем не заботишься, ничего не делаешь, как ты смеешь говорить мне, что я не отец? Ты не обязана меня любить, я давно знаю, что ты меня не любишь, но хоть минимум уважения ко мне у тебя должен остаться? Ты должна хоть немного ценить все, что я делаю.

Ее лицо налилось красным, но он не отпускал ее. Она пыталась ударить его ногой, но он не отпускал.

Только когда у него заболела рука, он выпустил ее.

Он остался в коридоре, а она помчалась на кухню. Он слышал, как она кашляет, как открывает кран. Снова кашель, потом она кому-то звонила.

Минут через пять она вышла из кухни.

— Что ты там делала? — спросил он.

— Я вызвала полицию, — сказала она и выбежала из дома.

Он постоял еще некоторое время в коридоре, а потом вернулся в гостиную, разложил книги о болезни Тирзы на три одинаковые стопки и вытряхнул пепельницу.

Потом немного поиграл в задумчивости половинками сломанного карандаша и мычал себе по нос какую-то мелодию.

Без пятнадцати час он собрался идти наверх спать. Тихонько приоткрыл дверь комнаты Тирзы, чтоб посмотреть, заснула ли она. Она лежала с открытыми глазами.

Хофмейстер присел к ней на кровать. Он не мог на нее смотреть. Когда он осознавал то, что видел, ему хотелось повеситься. Он был в бешенстве, потому что не мог избавиться от чувства, что он провалился, и он ненавидел свою супругу, он ненавидел каждого, кто напоминал ему об этом провале.

Он взял Тирзу за руку и стал смотреть на мебель в комнате. Он просидел так довольно долго, а потом сказал:

— Так больше не может продолжаться, Тирза. Это нужно прекратить.

— Я знаю, — сказала она, и он вдруг услышал, что и ее голос изменила болезнь. — Я знаю, папа, но я не могу прекратить. Уже поздно.

Он сконцентрировался на ее кресле, на словарях на письменном столе, на открытом учебнике географии. Он пытался сосредоточиться.

— Я сделал что-то такое, чего мне не следовало делать? — спросил он, глядя на учебник географии. — Тебе что-то мешает? Что-то у нас в доме? Может, это связано с мамой или со мной? Может, мы сделали что-то неправильно, я что-то сделал неправильно?

Он пытался сосредоточиться на чем-то другом. Занавески. Красные занавески. Тирза сама их выбрала.

— Ты же знаешь, — сказал он почти так же тихо, как сейчас говорила она, — ты же знаешь, Тирза, что мы, мама и я, и Иби, любим тебя, даже если ты не будешь сверходаренной, нам все равно, какая ты. Тебе не нужно стараться быть самой лучшей, тебе вообще не нужно стараться быть кем-то, мы уже любим тебя такой, какая ты есть.

Вообще-то он не ждал никакого ответа. Но она ответила. Громче, чем говорила с ним до этого. Она сказала громко и четко:

— Нет, папа, если я не буду самой лучшей, меня никто не станет любить.

Несколько секунд он просидел молча, униженный кривым зеркалом своих амбиций, вполне разумных и хорошо продуманных амбиций, полных благих намерений. Разгромленный наголову собственным ребенком, ради которого он был готов пожертвовать чем угодно. Потому что она делала его виновным. Каких бы высот она ни достигла, у нее не получилось бы взлететь достаточно высоко, чтобы убить его чувство вины.

Он больше не смог находиться в ее комнате. Он сбежал.

Он снова спустился и остановился у стола. Тихонько постучал по нему указательным пальцем. Минуту и еще минуту, пятнадцать минут он простоял вот так, а потом полчаса. Когда раздался дверной звонок, он испугался от неожиданности. Было почти два часа ночи. Может, его супруга решила вернуться и забыла ключ? Иби была дома, Тирза тоже. Это могла быть только супруга.

На пороге стояли двое полицейских. Совсем мальчишки.

— Господин Хофмейстер? — спросил один из них, судя по акценту, из эмигрантов.

— Да, — кивнул Хофмейстер, — это я.

— Нам звонили. У вас проблемы?

— Кто вам звонил?

— Ваша жена, — сказал второй полицейский. — У вас ведь есть жена? Вы ведь проживаете здесь с женой и детьми?

— Ах, это, — сказал Хофмейстер. — Мы немного повздорили. Но уже давно помирились. Простите за беспокойство.

Он хотел закрыть дверь, ему сейчас не нужна была ничья компания.

Но смуглый полицейский сказал:

— Можно нам все-таки войти?

— Как пожелаете.

Он впустил их в дом и показал господам полицейским гостиную. Они осмотрелись. Смуглый взял со стола книжку и начал медленно листать.

— Ваша супруга хочет подать на вас заявление, — сказал он с книгой в руке. — Она дома?

Хофмейстер покачал головой:

— Нет, ее нет дома. Вы же знаете женщин. Особенно женщин-Скорпионов.

— Она Скорпион по гороскопу? — спросил агент, который был из местных.

— Да-да, — кивнул Хофмейстер.

Он понятия не имел, зачем вообще это сказал. Он знал, что иногда теряется и не знает, что говорить, и тогда вдруг выдает вещи, которые его самого ставят в тупик. Женщины-Скорпионы, как такое вообще могло прийти ему в голову? Да, по гороскопу она была Скорпионом, но кого это волновало? Ему нужно было собраться. Ему нужно было взять себя в руки, лучше владеть собой.

— Четырнадцатое ноября, — сказал Хофмейстер. — Скорпион. Она у себя в ателье. Она рисует. В основном мужчин. Иногда фрукты. Яблоки, ананас, одинокую клубнику на тарелке. Но в основном мужчин. Однажды нарисовала автопортрет, а в остальном только мужчин.

— По телефону она сказала, что вы применили к ней силу, — сообщил смуглый. — Домашнее насилие. Вы применяли к вашей жене силу? Вы ее ударили? Можете не отвечать, конечно, если не хотите, если вы думаете, что из-за этого у вас могут быть проблемы. Можете воспользоваться вашим правом хранить молчание.

Хофмейстер задумался. Сразу он и не вспомнил, о чем могла идти речь, о чем точно они говорили с его супругой.

— Мы играем, — наконец сказал он. — Мы с моей супругой любим иногда поиграть, знаете ли. Мы играем, как пара молодых диких волков. И иногда, так бывает, можем не рассчитать силу. Игра выходит из-под контроля, такое случается. И тогда она звонит в полицию. Не любит проигрывать. Это тоже часть игры. Она художница, человек искусства, понимаете? Я уже говорил, она рисует. Яблоки, апельсины, лесные ягоды, но в основном мужчин. Безработных, как я подозреваю. Длительное время нетрудоустроенных. Они ничего за это не получают, разве что чашку чаю, но им приходится снять с себя всю одежду. Вы бы сняли с себя всю одежду за чашку чаю?

Смуглый положил книгу обратно на стол.

— То есть это не случай домашнего насилия? Я еще раз задаю вам этот вопрос: вы не применяли к вашей жене насилие?

— Нет, — мгновенно ответил Хофмейстер. — Нет, разумеется нет. Как я уже сказал, это была игра. Я хищник, она жертва, а наш дом — это лес. Я…

Он вытер губы, лоб, протер глаза.

— Так-так, — сказал агент — не эмигрант, — да-да, продолжайте. Значит, вы?..

— Я зверь. А она… тоже зверь. Мы оба звери. Такая у нас игра. Как будто мы звери. Дикие и изголодавшиеся. Наша гостиная — это степь, наше дыхание — северный ветер. Но иногда все выходит из-под контроля. Тогда она звонит в полицию. Это тоже часть игры. Кто первый сдается, тот проиграл. Она всегда сдается первая. Мы играем… Мы играем, потому что…

Хофмейстер не узнавал сам себя. Оказывается, у него отлично проявлялись социальные качества в случае особой необходимости. Странные качества, надо признать, но все равно это нельзя было назвать иначе: социальные качества. Он говорил с людьми.

Полицейские смотрели на него с некоторым подозрением, но при этом уже слегка озадаченно.

Теперь они ничего не говорили, только озирались по сторонам и, может быть, тоже видели в гостиной семьи Хофмейстера степь и чувствовали северный ветер.

— Ну, удачи вам, — сказал смуглый. — И старайтесь держать… это дело под контролем.

Хофмейстер проводил их, напоследок поблагодарил за бдительность и усилия, хотя сам не знал, о каких именно усилиях могла идти речь, да и полицейские, похоже, тоже этого не поняли.

В гостиной он быстро подошел к окну и незаметно отодвинул штору, чтобы посмотреть, как они уезжают. И только потом выключил свет.

Наверху в гардеробе он поискал во внутренних карманах своих пиджаков тот самый блокнот, который приобрел специально для встречи с психологом. Наконец он его нашел. Записей было немного. Только одно слово: контроль. Подчеркнутое два раза.

Он посмотрел на собственный почерк, на слово, как будто в нем, дважды подчеркнутом, было объяснение всему на свете. Его жизни, болезни его дочери, болезни, которой был он сам и которой он не хотел больше быть. Он разделся и сел на кровати. Но спать он не мог. Он что-то мычал себе под нос, маялся, открывал балконные двери, снова закрывал их. Он ждал, как часто бывало, когда вернется домой его супруга.

На следующее утро он отвез Тирзу в Германию, в клинику, которая специализировалась на расстройствах пищевого поведения. Он не спрашивал, хочет ли она этого, согласится ли она, не задавался вопросом, поможет ли это после всех прочитанных им книг, он просто поехал туда. Он не сделал ни одной остановки по дороге. Он не произнес ни слова. Она сидела на заднем сиденье или, лучше сказать, лежала на заднем сиденье.

Адрес ему дала секретарша в издательстве.

Вот так Хофмейстер сдал свою дочь в клинику, ближе к вечеру, как почтовый пакет. А сам поселился в ближайшем пансионе.

Он позвонил домой, но его супруги дома не было. Трубку взяла Иби.

— Я отвез Тирзу в клинику в Германии, — сказал он. — Передай маме, пожалуйста.

В деревне, где располагалась клиника, был всего один ресторан. Хофмейстер стал его постоянным клиентом. Таких, как он, там хорошо знали. Родители, которые привезли детей в клинику, родители, у которых больше не осталось сил, сами скорее мертвые, чем живые. Всегда молчаливые, не говорящие ни слова даже друг другу, даже если они приехали вместе.

Через несколько дней он познакомился с одним социологом из Франкфурта, который тоже только что сдал в клинику свою дочь, девочку на три года старше Тирзы.

Несколько вечеров подряд Хофмейстер беседовал с социологом о социологии, немецком философе Адорно, экспрессионизме, возвышенностях в рельефе Германии, Льве Толстом, небольшой яхте социолога, на которой тот летом путешествовал по Остзее, и потом снова о яхте, потому что водные путешествия — это так увлекательно. Все что угодно становилось темой их обсуждений, кроме клиники, детей и болезни. Но на пятый вечер социолог вдруг спросил:

— Вы не будете возражать, если сегодня я сяду за другой стол?

— Разумеется, нет, — ответил Хофмейстер. — Без проблем.

Вероятно, он сказал что-то такое, что не понравилось социологу, скорее всего, высказал чересчур однозначное, но, на взгляд социолога, недостаточно обоснованное мнение о каком-нибудь писателе-экспрессионисте. Или, может, Хофмейстер не слишком восторженно отзывался о красотах Остзее? Он не понимал, что могло стать причиной их разрыва, но воспринял этот незначительный эпизод весьма болезненно. Он сильно его задел.

Наконец-то он с кем-то познакомился, наконец-то он кого-то нашел, но все продлилось так недолго. И с того вечера, когда социолог сказал, что не хочет больше сидеть за столом Хофмейстера, они лишь кивали друг другу издалека. Очень вежливо и почти незаметно для окружающих. Отцы-неудачники, которые держали друг друга на расстоянии.

Шли недели, и случилось то, на что никто уже не надеялся, а особенно сам Хофмейстер. Тирза начала выздоравливать. Медленно, очень медленно, то и дело снова откатываясь в болезнь, но отрицать было нельзя — она выздоравливала.

Все это время Хофмейстер жил в пансионе. На работе к его ситуации отнеслись с пониманием. А если и нет — это были их проблемы. Два раза в день он навещал в клинике свою младшую дочь. Утром и ближе к вечеру. Это не были долгие визиты. Двадцать минут, четверть часа. Постепенно он набирался храбрости посмотреть на нее.

Все остальное время, независимо от того, шел ли на улице проливной дождь, сыпал ли снег, он гулял по холмам. Время от времени на прогулочной тропе он встречал социолога, и тогда они кивали друг другу на ходу. В такие моменты Хофмейстер ощущал спокойную легкую грусть.

С каждым днем становилось все очевиднее: Тирзе удавалось то, чего ее отец так и не смог или не захотел сделать, и он знал это, он чувствовал. Во время своих прогулок он порой задумывался: нужно спросить ее, как это — выздоравливать. С чего нужно начать и как узнать, что ты выздоровел. Но он не хотел досаждать ей сложными вопросами.

Спустя три месяца, проведенных посреди пасторальных, почти девственных пейзажей Южной Германии, Тирзу выпустили на свободу. Ей разрешили поехать домой.

Хофмейстер принял ее из клиники, и этот момент напомнил ему ее рождение, когда медсестра в больнице в Амстердаме сунула ему в руки крошечный сверток. Бандероль. Толстую книжку. Червячка, завернутого в пеленки. Вместе с супругой он отвез ее домой на такси. Тогда он был ужасно горд и немного напуган.

Сейчас ему казалось, что она такая же хрупкая и ранимая, как новорожденный младенец.

По дороге в Амстердам они почти не разговаривали. Она только спросила:

— Как думаешь, меня оставят на второй год?

— Я думаю, нет, — ответил он. — Я думаю, ты все наверстаешь. А если и нет, то никакой катастрофы не случится.

Он не был отцом для своей младшей дочери, так сказала его супруга. Он был ей другом, коллегой, любовником, разумеется платоническим, но все же любовником, но не был отцом.

Теперь он должен был им стать. Новообращенным в мире отцов и, как и все новообращенные, — фанатиком.

Теперь по вечерам он не поднимался в комнату Тирзы, чтобы читать ей вслух, он больше не водил ее на уроки виолончели, он не следовал за ней по пятам, чтобы она принимала участие в соревнованиях по плаванию, он отошел в сторону.

Иногда он по-прежнему останавливался у книжного шкафа, но теперь, когда он не мог читать Тирзе русских классиков, поклонение перед шкафом было утрачено. Теперь никто не разделял его восторгов, и он сам вдруг иногда задавался вопросом, что же он, собственно, находил в этих толстых книгах.

Как будто шкаф завесили пеленой. Как будто его содержимое стало пыльным. Как будто он вдруг по-настоящему осознал, насколько прав был Толстой. Elite Kurzweil müßiger Menschen. Теперь это было уже не забавное и одновременно трагичное замечание пожилого писателя, то есть его заблуждение, а неизбежная правда.

Он все реже подходил к своему книжному шкафу и никогда не доставал из него книги. Читал он исключительно по работе.

Так Хофмейстер стал человеком, который боялся снова стать тем, кем никогда и не хотел быть: любовником женщины, которая была его дочерью.

Он хотел тщательно выполнять все родительские обязанности: не пропускал ни одного собрания в школе, ни одного звонка или записки от учителей он не оставлял без ответа, но при этом он принял все возможные меры, чтобы ни в коем случае не навязываться. Когда у Тирзы были гости, он скользил по дому бесшумной тенью или же уходил в сарай, чтобы не мешать ее частной жизни. Он старался как можно меньше спрашивать, где она была и куда она собиралась, он служил ей и заботился о ней, он любил ее в тишине, отойдя в сторону.

Но сейчас он не мог больше сохранять молчание. Даже самый равнодушный отец сказал бы сейчас: «Нет, детка, Мохаммед Атта — это плохая идея».

Ему показалось, что сверкнула молния, он подождал раската грома, но выглянул в кухонное окно, и оказалось, что он принял за молнию свет в сарае, который то включался, то выключался. Включался и выключался. Тут Хофмейстер вспомнил, чем он, собственно, был занят. Он должен был отнести Эстер стакан апельсинового сока.

Он огляделся по сторонам, потому что не был уверен, наливал ли он уже сок. Но стакана нигде не было.

Хофмейстер достал пакет и налил апельсиновый сок в винный бокал. Свет в сарае продолжал вспыхивать и гаснуть. Эта девчонка собралась устроить тут короткое замыкание? Она что, не в своем уме?

Широкими шагами, сжимая в руке стакан с соком, Хофмейстер отправился к сараю.

Резким движением он распахнул дверь. Эстер сидела на перевернутом ведре со шнуром от выключателя в руках.

— Не могла бы ты прекратить? — нарочито вежливо спросил Хофмейстер.

— Я что-то не то делаю?

Она смотрела на него с искренним непониманием. Как будто не знала, что взрослые люди не играют с выключателями, как будто дома она только этим и занималась.

— Да, ты делаешь совсем не то, что нужно. Ты играешь с электричеством, и уже довольно давно. У нас же будет короткое замыкание!

— Я задумалась, простите.

Она взяла у него бокал с соком и осторожно отпила глоток, как будто там мог оказаться крепкий напиток.

— Это что, из пакета с мякотью?

— Что, прости?

Она сделала еще глоток.

— По-моему, вы вылили остатки из пакета, это то, что было на дне. Я права?

— Это апельсиновый сок; если тебе не нравится, можешь не пить. Послушай… — Он сложил на груди руки. Ему казалось, что так он будет выглядеть более авторитетно. — Я не знаю, к чему ты привыкла дома, но, на мой взгляд, ты уже провела у нас в сарае достаточно времени. Или ты сейчас пойдешь домой, или ты будешь участвовать в празднике, как и все остальные наши гости.

Она вздохнула с усталым видом:

— А кто там на вашем празднике?

Хофмейстер строго посмотрел сверху вниз на девочку, которая сидела на перевернутом ведре в сарае и не желала уходить.

— Твои одноклассники, твои учителя, мои дочери, моя супруга, Мохаммед Атта. Сходи посмотри сама. Нечего тут от всех прятаться.

Снова усталый взгляд:

— А кто такой этот Мохаммед Атта?

Люди этого поколения не знали ничего даже из той истории, частью которой были сами. Они умудрились все проспать. Как старики, которые не расслышали звонка. Юные старики. Люди, у которых пубертат начался со старости.

— Рэпер.

— А, точно.

— Читал свой рэп как подорванный, — продолжил Хофмейстер. — И рэпует до сих пор, или как там это называется. Эстер, я сейчас провожу тебя в гостиную, а там ты сможешь продолжить этот разговор со своими ровесниками.

Она поднялась с ведра. Медленно, издевательски медленно.

— Мне никто не нравится.

— Значит, познакомишься с теми, кто тебе понравится. Неожиданно оказавшись в роли воспитателя, он уже не мог из нее выйти. Эта роль вдруг показалась ему восхитительной. Образ воспитателя придал Хофмейстеру уверенность и силу. Легкая ирония поучительного тона была его кафедрой, очками, слуховым аппаратом.

— Я им тоже не нравлюсь.

— Ну, не все так ужасно. Поверь мне. Есть люди, которые тебе по душе, а есть те, которые не совсем по душе.

— А вы им нравитесь, господин Хофмейстер?

Она смотрела прямо на него. Дерзко и вызывающе.

— Кому?

— Людям.

— Если они узнают меня поближе, то, конечно, да. Как правило, — сказал Хофмейстер деловым тоном.

Так и было. Он нравился людям. Скромных, незаметных людей чаще всего считают приятными. Их просто не замечают, смотрят сквозь них. Так что хорошо относиться к таким персонам не стоит особых усилий.

В ее глазах вдруг появился неожиданный азартный блеск.

— А у вас там есть печеньки на веревочках? — спросила она.

— Что?

— Ну, это же праздник. Печеньки на веревочках. Вы разве их не развесили?

Она раскрыла рот и изобразила, как будто ловит что-то висящее в воздухе.

— Ам, — сказала она. — Ам и опять ам!

И тут она вдруг начала хохотать.

— У нас нет никаких печенек и никаких веревочек, — строго сказал Хофмейстер. — Если вам захочется поиграть в игры, организуйте их сами.

Но она хохотала так громко, что ему не удавалось ее перекричать.

Она смеялась и смеялась. Громко и упрямо. Время от времени глотая воздух. Хофмейстера пугала эта картинка. Это выглядело крайне неприятно. Он схватил ее за плечи и легонько потряс.

— Перестань! — крикнул он. — Прекрати истерику!

Только через пару минут до него дошло, что Эстер уже не смеялась, она плакала. Может, она давно уже плакала, а он опять ничего не понял.

Он достал из кармана носовой платок. Лучше грязный, чем совсем никакого.

Он попытался как можно аккуратнее вложить платок ей в руку.

— Успокойся, — сказал он. — Тише, тише, все не так плохо.

— Что?

Всхлипы резко прекратились. И она перестала хватать ртом невидимые печенья.

— То, что тебя так тревожит. Все не так плохо. Ну, мало ли, осталась на второй год, не ешь рыбу, никому не нравишься, но пройдет лет сорок, и когда тебе будет примерно столько же, сколько мне сейчас, ты подумаешь: я ведь переживала из-за такой ерунды. А самое страшное на самом деле было еще впереди.

Она вытерла лицо его грязным платком и вернула платок ему.

— Почему вы делаете вид, будто все знаете?

— Не все. — Он сложил платок. — Я не все знаю. Ты только успокойся. Не надо плакать. Все не так уж плохо. Все…

Он не закончил предложение, потому что не знал, что вообще хотел сказать.

У нее были красные от слез глаза, но ей это даже шло. В ней было что-то трагичное в тот момент, когда он обнаружил ее на пороге без подарка. Даже без красных глаз по ней можно было понять то, для чего он тогда не смог подобрать слов, но теперь это стало ясно: она не нравилась людям, а люди, в свою очередь, не нравились ей.

Она вдруг схватила его за рукав пиджака.

— Господин Хофмейстер, — сказала она. — Это правда, что вы сказали?

— Что?

— Что вы отказались от любви?

Он улыбнулся своим воспоминаниям. Почти с нежностью.

— Ох, — сказал он. — Тогда-то? Да я ведь был еще почти ребенком. Надо же мне было выделиться. Бога уже признали мертвым. Прогресс тоже. И цивилизацию. А вместе с ней и демократию. А молодому человеку нужен был какой-то свой проект. План. Вера. И я объявил мертвой любовь. Мне тогда было лет пятнадцать, может, шестнадцать. Не помню точно, но было лето. И я отказался от любви, да.

Он снова улыбнулся, но на этот раз потому, что уже очень давно не вспоминал себя пятнадцатилетним, и сейчас ему казалось, что это был не он, а кто-то другой.

— И как это было, когда вы ее отменили, любовь? — Она не отпускала его рукав.

Он задумался.

— Автономно, — сказал он. — Независимо. Боюсь, что честно.

— Честно?

— Боюсь, что так, — сказал Хофмейстер. — Боюсь, я же сказал.

Он вдруг снова почувствовал ту спокойную, легкую грусть, что сопровождала его в прогулках по холмам, пока его дочь выздоравливала в клинике. Такую спокойную, такую легкую, но все-таки грусть. Удивительно. В этом не было ни капли истерики, ничего такого, что часто показывают в реалити-шоу по телевизору: женщины рвут на себе волосы, мужчины бессильно сжимают кулаки.

— А потом?

— В каком смысле — потом?

Ему хотелось вырваться, но он не решался.

— Ну тогда, что потом? Что вы еще отменили?

— Да ничего я не отменял. Я же тебе уже сказал. Это было заблуждение. После Бога и цивилизации пришла очередь любви. Но я провалился. Я предал собственное учение.

Он даже рассмеялся над собственными словами. У него почти никогда не получалось говорить о себе без смеха. Он не знал, как правильно это делать, объяснять себя самого другим людям, давать пояснения собственным поступкам. Человек — то, что он делает, но Хофмейстер был в основном тем, чего он не сделал. Его тишина была поступком. Его карьера, все те авторы, которых он так и оставил неизвестными.

— А сейчас, — сказал он, — сейчас я уже старый, и мне нужно возвращаться на праздник. Это все давно в прошлом, да и не стоит того, чтобы обсуждать. Да и вообще, я почти все позабыл. Это все были просто большие слова. Вот что я помню. Большие слова, чтобы забыть, насколько ты сам маленький. Мне пора идти жарить сардины.

Она сильнее потянула его за рукав.

— А если вы тогда были правы? — спросила она.

— Тогда, — сказал он, и сейчас уже ему пришлось вздохнуть, потому что у него не было никакого желания продолжать этот разговор, только не сейчас, не этим вечером, это было уже чересчур, ему хотелось только итальянского гевюрцтраминера. — Тогда это была бы никому не нужная правота, правота, от которой никому не было и нет никакой пользы, с которой нельзя состариться, и лучше бы ее никогда не было. Мне нужно вернуться. Отпусти меня.

— Я ее тоже отменила, — сказала она, но так и не отпустила его рукав.

— Ну и какая разница, — сказал он как можно беззаботнее. — Всегда будут люди, которым такое придет в голову. Это такой клуб, клуб людей, которые отменили любовь. Отказались от нее. Иногда они узнают друг друга, иногда нет. Мне нужно…

Хофмейстер не закончил предложение. Он осторожно взял обеими руками ее лицо. Руки были влажные от жары и от напряжения. От гевюрцтраминера Хофмейстер всегда особенно потел. Он прижался губами к ее рту и начал целовать. Как же давно он так сладко не целовался, ужасно давно.

Ему стало лучше. Как бы странно это ни звучало, но он почувствовал освобождение. Этот поцелуй был освобождением. Может, его супруга была права. Может, зверь не умер. Он просто искусно прятался, а сам шел за Хофмейстером на поводке. Но где же он был все эти годы? В каком подвале он жил?

Пока он целовал ее, она обхватила руками его голову, и он почувствовал, что ее язык двигается все быстрее, да, она отвечала ему, она целовала его, и он наконец-то почувствовал что-то подозрительно сильно похожее на счастье, но при этом он все время думал: помогите! Его внутренний голос отчаянно звал на помощь, пока он сжимал в руках лицо одноклассницы Тирзы.

Но он продолжал ее целовать. Он уже не знал, что творит. Его руки скользнули ей под блузку, нашли ее лифчик, руки, которыми он так тщательно выпалывал сорняки, срубал ставшие слишком тяжелыми ветки, сеял и косил траву. Она не сопротивлялась. Она все ему позволила.

Он просунул руку ей под бюстгальтер и пальцами правой руки стал гладить ее соски, может слишком грубо, но что сейчас можно было считать грубым? Вот что остается после того, как отрицание любви потерпело фиаско. Независимое и с трудом подавляемое желание, которое вьется змеей среди всех соглашений и договоренностей.

Он попытался пролезть рукой в ее джинсы, с трудом и довольно неловко, сначала расстегнул верхнюю пуговицу, потом пуговицы на ширинке.

Его руки вдруг отпустили ее.

— Эстер, — выдохнул он слово, к которому, как оказалось, прилагалось и тело, и какое прекрасное тело, слово во плоти. — Эстер, — повторил он.

Он превратился в человека без памяти, потерявшегося во времени и в пространстве. Мужчиной, в котором было только то, чего в нем уже не должно было быть — упрямых остатков несломленной страсти. И ничего из того, кем он был, кем он себя представлял, не существовало. Все, что жило в нем, — жалкие крохи желания, которое когда-то обделили.

Он сел на корточки и одним движением резко стянул с нее джинсы и трусы. Фанатично, вот как это нужно было назвать, одержимо.

Были забыты сардины, суши, сашими и даже Мохаммед Атта. Третья мировая война, хедж-фонд — у них не было ни малейшего шанса.

Он поднялся и положил левую руку ей на плечо. Правой рукой он жадно схватил ее между ног. Снова грубо, но в то же время нежно, с отзвуком нежности. «Она мокрая, — подумал он, — она вся мокрая там». Он почувствовал, что еще что-то значит, он понял: это из-за меня она мокрая, это я ее возбуждаю. Она хочет меня. Они все списали меня со счетов, но слишком рано, этот мир отстранил меня слишком рано. Может, я и потерял все, что у меня было, но Йорген Хофмейстер еще существует.

И пока он думал о том, что еще существует, пока осознавал, что он живет и как будто понимает, в чем смысл этой жизни, что именно это и есть жизнь, только это, и ничего, кроме этого побежденного отчаяния, он трогал и ласкал ее. Не идеально, не точно, не нежно, охваченный и ослепленный собственной страстью, но и не так уж плохо для мужчины его возраста поздним вечером в пыльном сарае.

После коротких поисков наугад он нашел ее клитор и уже не отпускал.

Это было как с опечатками в рукописях: он не отступал, пока не находил их. Так он искал клитор Эстер, как потерянную запятую, забытые кавычки. Своими старыми пальцами он копался в ней, как у себя в саду.

— Я ведь хорошая, господин Хофмейстер? Я вам нравлюсь? — спросила она.

— Очень хорошая, — ответил он, задыхаясь. Он говорил так, будто только что пробежал стометровку. — Очень хорошая, больше, чем хорошая, намного больше, чем хорошая, не просто хорошая. Ты милая, ты такая милая, ужасно милая.

Он все тер ее клитор, как будто занимался этим каждую неделю, как будто это была его работа. Как работа в саду. Сгребать листву, сажать семена, рубить ветки. Простая работа, которой он никогда не чурался, особенно после болезни своей младшей дочери. Она отвлекала его от спокойной, легкой грусти, которая так и не исчезла с тех пор, как он гулял по холмам в окрестностях клиники. Он думал, что это и есть жизнь — спокойная, тихая грусть. Но оказалось, что нет.

И тогда он наклонился, встал в грязном сарае перед ней на колени в своих лучших брюках и стал вылизывать сок и плоть между ног одноклассницы Тирзы. Он лизал и лизал, и уже не помнил совсем ничего о вечеринке в полном разгаре, о суши и сашими, о времени, о жажде своих гостей и их голодных желудках. Как будто он навсегда позабыл обо всем. Только Эстер существовала для него теперь.

Значит, вот как все забывается: на коленях в сарае, когда жадно лижешь и лижешь, как голодная собака, вцепившись руками в ягодицы одноклассницы младшей дочери. А разве забыть не то же самое, что выздороветь? Может, он именно сейчас выздоравливал? Может, пришла его очередь?

Он сильнее вжался лицом в ее срамные губы, он давил носом на клитор одноклассницы Тирзы, которая никому не нравилась, он терся о нее своим старым облезшим носом, он нюхал, вдыхал, сопел. Как будто слишком долго сидел под водой, а теперь вынырнул на поверхность и жадно ловил воздух. Этот запах, один только этот запах, это и была жизнь, чем больше он вдыхал его, чем сильнее проникался им, тем сильнее осознавал, что он живет. Только этот запах существовал для него, все остальное было — отражение смерти, обходные пути, отвлекающие маневры.

— Я вам нравлюсь? Я красивая? — спросила Эстер.

Он поднялся с коленей. Запыхавшись, с мокрыми губами, подбородком, щеками и носом. Все лицо у него было мокрым от собственной слюны и сока Эстер. Он был похож на дикаря.

— Красивая, — тяжело выдохнул он. — Ты более чем красивая. Ты намного больше, чем красивая.

Дрожа от спешки и возбуждения, он неловко расстегнул брюки. Но он еще существовал. Он не чувствовал ничего, кроме этого, не видел, не воспринимал. Откровение, что он существует, было всепоглощающим, оно проникало сквозь все преграды, и для него не осталось никаких правил и договоренностей. Собственное желание, которое не собирается ничего и никого защищать, которое наконец-то затребовало себе место в этой забытой Богом вселенной. И пока он стаскивал брюки и трусы, в голове у него кружила только одна навязчивая мысль: мое желание, моя страсть, это и есть бог. Единственный, все еще живой бог.

Он развернул Эстер к себе спиной, она пошатнулась, ухватившись за ручку газонокосилки и деревянную полку.

— Насколько я красива по шкале от одного до десяти, как бы вы меня оценили? — спросила она, пока он терся о нее членом в поисках желанного входа. Он никак не мог найти вход. — Насколько я красива, господин Хофмейстер, насколько я сейчас красива?

Она стонала. Она подвывала. Его Эстер без буквы «ха». Она задавала ему вопросы, когда он окончательно лишился речи. Никаких больше слов, наконец-то никаких слов. Только действие.

Она должна была ему помочь. Его действиям нужен был ассистент.

Она вдавила в себя его член.

Она помогла ему, значит, она хотела его, так он подумал.

Так же фанатично, как он сорвал с нее брюки, он стал ее трахать. Задыхаясь, глотая воздух. Он везде чувствовал только ее запах. Ее острый запах и немного запах испражнений, свежих испражнений.

И тут он услышал вдалеке: «Папа!» И еще раз: «Папа, ты где?»

За секунду, за долю секунды его память вернулась. По крайней мере, ее часть.

«Папа!» — снова услышал он.

Он резко отпустил Эстер в ужасе. Он вдруг понял, где он, кто он, что он тут делает.

Спотыкаясь, он выскочил из сарая, все еще с брюками на коленках, и столкнулся с Тирзой.

Она оказалась ближе, чем он рассчитывал.

— Папа, — сказала она, — юфрау Фелдкамп уже уходит.

Тирза посмотрела на него, окинув взглядом с головы до ног. Глаза как пыточные инструменты. Он почувствовал на себе этот прожигающий взгляд.

Он все еще тяжело дышал. И тут увидел юфрау Фелдкамп. Она тоже стояла рядом и тоже смотрела на него, сначала с улыбкой, потом уже серьезно.

Учительница и отец ученицы застыли. Двое взрослых в саду теплым вечером в самом начале лета. Оба не в силах произнести ни слова. В гостиной гремела вечеринка в честь окончания школы.

Тут юфрау Фелдкамп взяла себя в руки. Она снова стала человеком, который отвечает за порядок в классе, даже если там происходит что-то непредвиденное. Даже сейчас. Даже здесь.

— Господин Хофмейстер, — сказала она, — надо же, когда я пришла, вы были полуголый, и сейчас вы опять полуодеты.

Он быстро наклонился, подхватил брюки, завозился с пряжкой на ремне, он все никак не мог найти дырочки. Где же эти дырочки? Как же ему застегнуться? О чем он вообще думал? Что он натворил? Где эти чертовы дырочки?

Он сопел и чувствовал только запах Эстер без буквы «ха», как будто им пропиталось все вокруг, весь его сад, даже юфрау Фелдкамп пахла сейчас, как Эстер без буквы «ха».

Но Хофмейстер смог взять себя в руки. Теперь, когда его особенно неприличные части тела были прикрыты, он снова стал тем, кем должен был быть, гостеприимным хозяином, ответственным за суши и сашими, отцом Тирзы.

— Я провожу вас, — сказал он.

— Не утруждайтесь, — быстро ответила юфрау Фелдкамп, — у вас полно забот и в саду, как я посмотрю.

Она развернулась и ушла. С надменной ехидцей. Вот так она ушла.

Напоследок она еще раз обернулась, и по ее взгляду он понял, что ей все это не показалось ни на каплю смешным. Как будто она смотрела на страшную аварию. Он заволновался, куда же подевалась Тирза.

— Тирза! — позвал он.

Она уже успела зайти в сарай. Он слышал, что она говорит с Эстер, но не мог разобрать, о чем они говорят. И все еще искал дырочки на ремне.

Он подошел к ним ближе. Он шел неуверенно, даже шатаясь. У него кружилась голова от наслаждения, которого он лишился по чистой случайности. Каждый раз все в его жизни происходило по чистой случайности.

В сарае стояла Эстер в джинсах, все еще спущенных на щиколотки. Она была похожа на статую. Он мог поклясться, что в ее взгляде сиял триумф. Может, даже чистое счастье. Он мог бы поклясться.

— Папа, что тут произошло?

Он покачал головой.

— Ничего, — пробурчал он, — ничего.

Он вытащил Тирзу из сарая и потащил за собой в дальнюю часть сада, в самую темную его часть, где их никто не смог бы увидеть.

— Тирза, — сказал он. — Моя Тирза.

— Что тут произошло? — настаивала она. Видимо, ее никак не устраивало слово «ничего» в качестве ответа, хотя оно было таким емким.

Он взял ее лицо в ладони, как только что держал лицо Эстер. Она резко убрала его руки.

— Что произошло? — закричала она.

— Тс-с, — умоляюще зашипел он. — Тс-с.

Но она не собиралась умолкать. Тирза не желала никакой тишины. Ни за что. И не сейчас.

— Я же знаю, что произошло. Я точно знаю, что именно тут произошло. Я же не идиотка. Ты что, думаешь, я полная дура? Она же со мной в одном классе, папа. Эстер училась со мной в классе.

Она как будто отвечала за него, как будто говорила от имени отца, который не мог произнести ни слова, как ему этого ни хотелось бы.

Он хотел прижать ее к себе и успокоить, но она оттолкнула его.

И расплакалась.

Истерика Эстер хотя бы началась со странного хохота, когда она делала вид, что хватает ртом воображаемые печенья.

Он не мог вынести, когда Тирза плакала. А сейчас все было еще ужаснее, потому что она плакала именно в этот вечер.

— Как ты мог это сделать?! — выкрикнула она. — На моем празднике, как ты мог? — И потом она только повторяла: — Почему на моем празднике? Почему на моем празднике? Почему на моем празднике?..

Как будто было бы лучше, если бы он пригласил Эстер к ним домой в четверг вечером, после ухода домработницы из Ганы. Как будто это не имело вообще никакого значения. Как будто тогда это было бы в порядке вещей.

Она отбивалась изо всех сил, но он все равно прижал к себе ее голову. Он должен был что-то сказать, он должен был хоть что-то вспомнить.

— Она меня соблазнила, — медленно выговорил он.

— Она тебя соблазнила? Да ей же столько лет, сколько мне, нет, она даже моложе. Как она могла тебя соблазнить? Как кто-то вроде нее может тебя соблазнить, папа?

Она вырвалась из его рук и вытерла глаза. Они были красные, как только что у Эстер.

— И даже если это было бы так, что это за оправдание? Что это за гнилое оправдание? Ты хоть понимаешь, кто ты такой? Ты извращенец, папа! Грязный извращенец!

Она разрыдалась еще сильнее.

Он обессиленно прислонился к дереву, ему показалось, он сейчас потеряет сознание.

— Она меня соблазнила, — сказал он снова и вспомнил, какой мокрой она была там, такой мокрой. Он хотел рассказать это Тирзе, он хотел сказать: «Тирза, моя дорогая Тирза, Эстер была такая мокрая, там, между ног», но он сдержался и сказал только: — Она была…

Он отшатнулся от дерева и сделал пару шагов к своей младшей дочери.

— Не прикасайся ко мне! — завизжала она. — Уходи!

Он остановился. Ему бы сейчас очень помог стаканчик гевюрцтраминера из Италии.

— Я не прикасаюсь к тебе, Тирза, — сказал он. — Я просто… Я просто… Я же еще мужчина. Я ничего не могу поделать, но я же еще мужчина.

Она закрыла глаза руками.

— Ты не мужчина, папа, — сказала она. — Ты мерзкий тип. Вот кто ты. Как я теперь смогу на тебя смотреть? Как я смогу к тебе прикоснуться? Как я смогу теперь думать о тебе как о моем отце? — И она опять закричала: — Уйди отсюда! Уходи!

С чего Тирзе вдруг нужно было вести себя так грубо и дерзко? Раньше такое позволяла себе только Иби.

Он протянул к ней руки.

— Но таковы мужчины, Тирза, — тихо сказал он. — Они такие. Тут ничего не поделаешь. Я не знаю ни одного, кто не был бы грязным. Мужчины грязные по природе.

— Уйди, — прошептала она. — Просто уйди, папа. Пожалуйста, уходи. Я знаю, потом все будет хорошо, все наладится. Но сейчас просто уйди.

Он остался в полной растерянности в нескольких сантиметрах от своей младшей дочери. Ему хотелось броситься ей в ноги.

— Давай вместе вернемся на праздник, — тихо попросил он. — Пойдем туда вместе, Тирза. Это же так здорово, это в честь твоих успехов, в честь последних экзаменов. Я буду жарить сардинки, как будто ничего не случилось. А ничего ведь и не случилось.

— Уходи, — прошептала она.

Он еще постоял рядом с ней, а потом медленно пошел в сторону сарая. Спокойная, легкая грусть, которая только что благодаря Эстер на несколько минут превратилась в безудержное счастье, сейчас перешла во что-то явно не спокойное и легкое, а пылающее и режущее, как венерическая болезнь, неспокойное, как вулкан, смертельное, как землетрясение.

В сарае горел свет.

Джинсы Эстер все еще болтались у нее на щиколотках. Но она сама сидела. На ведре.

Хофмейстер остановился в дверном проеме и посмотрел на девочку на ведре.

— Все в порядке? — спросил он.

— Я писаю, — сообщила она.

Только сейчас он заметил, что ведро уже не перевернуто. И почувствовал запах мочи. Он опять остро почувствовал все запахи.

Он развернулся и быстро пошел прочь. Быстро, как только мог, не шатаясь и не падая. В этот сарай ему больше не хотелось.

На кухне он налил себе полный бокал вина. Пару секунд он не думал ни о чем, а просто ощущал винный вкус.

После этого он скорее автоматически, а не потому, что в этом была необходимость, достал из холодильника последнее блюдо с сашими.

Когда он зашел в гостиную, оказалось, что его супруга взобралась на стол. Лампочки над ним были притушены еще сильнее. Вокруг нее столпились дети. Она делала вид, что поет под песню Долли Партон. Ну разумеется, под чью же еще. Она была ее кумиром.

Одна из ее грудей была ничем не прикрыта и очень хорошо видна.

Она изображала пение и стаскивала с себя по очереди предметы одежды, которые одолжила у старшей дочери.

В углу гостиной стоял Мохаммед Атта. Им занималась Иби.

«Джолин, Джолин, Джолин», — пела Долли Партон, и Хофмейстера передернуло от ее голоса.

Он не хотел никакой Долли Партон и никаких сентиментальных выкрутасов матери своих детей.

— Слезь оттуда! — крикнул он.

Но она его не услышала. Его никто не услышал. Музыка была слишком громкой, свет слишком тусклым, а его супруга извивалась и вытанцовывала так, будто от этого зависела ее жизнь. «But I can easily understand how you could easily take my man, but you don’t know what he means to me, Jolene»[6].

Они были в восторге, эти дети. Супруга Хофмейстера с танцами на столе. Для них она была прекраснее и аппетитнее, чем все его суши, сашими и сардины, вместе взятые. Они подбадривали ее. Они кричали ей, чтобы она танцевала еще, снимала с себя еще больше, хотя она и так сняла уже почти все. Слишком много. Даже джинсовую юбчонку Иби.

Их собственные родители вряд ли устраивали для них подобные шоу. Супруга Хофмейстера стала гвоздем программы в этот вечер.

С блюдом в руке он отправился к себе в спальню. Поставил сашими на пол и сел на кровать. Подпер голову руками и снова почувствовал запах Эстер. Такой сильный запах. Как будто она сама была здесь.

Как Толстой в конце жизни отказался от искусства, так Хофмейстер думал о сексуальности: «Elite Kurzweil müßiger Menschen».

Спокойная, легкая грусть пахла хвойным лесом Южной Германии.

Но то, для чего Хофмейстер не мог найти слов, эта боль, — если уж нужно было подобрать слово, то пусть это будет боль, — эта боль пахла одноклассницей Тирзы.

Нет, она пахла самой Тирзой.

5

Хофмейстер неподвижно сидел на кровати в своей спальне. В своем доме как будто в тюрьме. Он слышал музыку, слышал, как хлопает входная дверь, голос Тирзы, голоса незнакомых людей. Гостей провожали по домам. Праздник заканчивался.

Он бы многое отдал сейчас за возможность выпить бокал гевюрцтраминера, но не решался спуститься на кухню. Ему нужно было отсидеться здесь, пока все не разойдутся.

Наверху раздался какой-то шум. Похоже, жильца тоже разбудили.

Хофмейстер не мог собраться с мыслями, бесконечными мыслями у себя в голове. Единственное, что он знал твердо, — никакой надежды не осталось. Он потерял Тирзу, он ее проиграл. Как азартный игрок, который никак не мог остановиться, он поставил на карту и потерял самое лучшее, самое прекрасное, что у него было, и ради чего? Чего он ожидал? Двойного выигрыша?

Ему показалось, что он сидит тут на кровати уже несколько дней. Половину жизни вот здесь, перед платяным шкафом. Человек, который боится выйти из собственной спальни.

В этот момент дверь вдруг открылась. Он повернул голову, думал, что это его супруга. Но это была Тирза. Его Тирза. Его царица солнца. Она остановилась и посмотрела на отца.

— Что ты делаешь? — спросила она.

Он посмотрел на свою дочь, он изучал ее, насколько еще был в состоянии.

— Жду, — сказал он.

— Чего ждешь?

Он пожал плечами.

— Все уже разошлись? — спросил он спустя несколько секунд тишины. Напряженной, неприятной тишины.

— Большинство — да. Несколько человек засиделись. Последние.

— И как? Ничего не оставили?

— Ты про что?

— Про закуски. Они все съели? Суши?

— Я не знаю, пап, честное слово, про суши я не знаю.

Она посмотрела по сторонам. Он сделал то же самое. Он увидел, что вещи его супруги снова захватили половину кровати, как будто она никогда и не исчезала. Его рубашки на спинке стула. Галстуки. Туфли его супруги. Босоножки.

— Папа, — позвала Тирза.

— Да, — ответил он, не поднимая глаз.

— Что теперь будет?

— Ты про что?

— Про тебя.

— Про меня? — Теперь он посмотрел на нее. — Но, Тирза, что это за вопрос?

— Что теперь будет с тобой? — повторила она очень четко.

Он покачал головой:

— Тебе не нужно об этом переживать. Что со мной будет. Тебе нужно заниматься своим будущим.

Тут он вспомнил, как сказал ей, когда она еще была больна: «У тебя все впереди, у тебя впереди все твое будущее». Как будто будущее было решающим аргументом, чтобы не заморить себя до смерти голодом.

Хофмейстер вспотел. Под мышками образовались мокрые пятна. Трудовой пот слишком затянувшейся ночи.

— Что на тебя нашло? — Голос его дочери звучал не осуждающе, а скорее изучающе. Почти с любопытством.

— Когда? Что такое на меня могло найти?

— С Эстер. Только что. Что… о чем ты вообще думал?

Он стал тереть руками щеки, губы, лоб. Он хотел что-то сказать, но в голову ничего не приходило. Тогда в нем говорил зверь, а звери говорят без слов. Язык зверей не нуждается в словах. Зверь кусает и лижет, выплевывает и разрывает плоть. Но говорить по-человечески — нет, это не для него.

— Ладно бы ты об этом думал, хотя и это ужасно, но ты это сделал! На моем празднике.

Он посмотрел в сторону балкона. Двери все еще были открыты.

— У тебя был чудесный праздник, — медленно произнес он. — Все веселились и развлекались, я заботился обо всех твоих гостях. Никого не обделил. Было много суши. И даже сашими не все доели.

— Папа, ответь мне.

— А что ты спросила?

— Что на тебя нашло? О чем ты думал? Что с тобой произошло? С тобой что-то произошло?

Он пожал плечами. Он так часто это делал, это был типичный для него жест. Он пожал плечами еще раз, как будто это движение могло дать ответы на все вопросы. Она села рядом с ним на кровать. Не совсем рядом, между ними было расстояние.

— Я не хочу, — сказала она, — потерять возможность думать о тебе как о моем папе. Мамы ведь уже нет. По крайней мере, для меня. Я не хочу стать сиротой. Я хочу, чтобы ты остался моим папой. Мне слишком мало лет, чтобы остаться сиротой.

Ему хотелось закричать, как смертельно раненному солдату, умолять, чтобы его пристрелили из жалости, зная, что его сослуживцы забыли и бросили его на поле боя. Хофмейстера забыли. И честно признаться: никто его и не искал.

— Я буду тем, кем всегда для тебя был, — хрипло ответил он. — Все останется так, как было. Ничего не изменится.

— Но ты для меня уже стал грязным. Ты стал мне противен.

Несмотря на эти слова, она положила ему сзади на шею руку, и он подумал, что умирает. На какое-то мгновение ему показалось, что он понял, что это значит — умирать.

— Пойдем, — сказал он. — Пойдем вниз. Ничего страшного не случилось. Мы с Эстер просто играли. И все зашло слишком далеко. Такое случается. Особенно на вечеринках.

Он хотел подняться, но ему нужно было собраться с силами, собраться с мужеством. И пока он собирался, он силился осознать, что же за слово — «грязный». Он вдруг подумал, что всегда был грязным для самого себя и для других людей, и все его попытки сближения были не чем иным, как попытками очиститься. В этом одном случайно сказанном слове оказалось ядро всего его существования. Постоянный фактор.

— И во что же вы играли?

— В игру, — шепотом едва выговорил он. — В игру, Тирза. Иногда люди играют, притворяясь кем-то другим. Им нужны такие игры. Это полезно. Нужно уметь быть гибкой личностью. Только сумасшедшие всю жизнь остаются сами собой. Я твой отец, ты моя дочь, моя самая любимая, моя младшая дочь, моя самая любимая дочь. Но иногда мы с тобой играем, притворяясь кем-то другим. Как будто ты — царица солнца в египетском храме, а я — твой верховный жрец. Чтобы не сойти с ума окончательно, нам нужны игры. Чтобы не лишиться разума. У нас нет другого выбора. Чем ты умнее, тем лучше ты играешь. Ты очень умная, Тирза, поэтому ты очень хорошо играешь.

Когда он думал о слове «грязный», ему в голову пришли еще «брезгливость» и «боязнь грязных рук». «Вот кто я, — подумал он. — Жутко брезгливый человек, который при этом воспринимает собственное тело как грязный общественный туалет». И когда это тело стареет и приходит к распаду, брезгливость, а проще говоря, отвращение становится все сильнее.

— Я ничего не поняла, — сказала она. — Но какая разница. Мне так кажется. Какая разница, понимаю я тебя или нет. Главное, что ты не стал этого отрицать. И ты можешь просто сказать: «Мне очень жаль».

— Конечно, ты меня понимаешь, — сказал он. — Ты прекрасно меня понимаешь.

Она все еще держала руку на его шее, а ему сильнее, чем когда-то в жизни, хотелось итальянского гевюрцтраминера, даже если бы он сейчас мог просто открыть бутылку, это было бы огромное облегчение, эти звук и запах.

— Ты нужен мне как папа, — сказала она. — Ты понимаешь? Ты нужен мне как папа.

— Ты мне тоже нужна, — шепотом сказал он. — Тирза, ты мне тоже нужна.

Он вдруг сжал кулак и изо всех сил впился в него зубами. Словно хотел загрызть зверя, которого, как он думал, уже победил, безмолвного зверя, живущего в нем.

Снизу все еще доносилась музыка.

— Пап, ты был пьяный? — спросила она.

— Да, — с облегчением выдохнул он. — Да, это все алкоголь. В этом все дело. Я напился.

Теперь он смог встать. Теперь у него были силы. Простой и достойный ответ.

Но она все еще не отпускала его загривок.

— Значит, мне не надо беспокоиться, когда я буду в Африке?

— Конечно, нет, — быстро ответил он. — С чего бы тебе беспокоиться? О ком? Обо мне? Зачем?

— О том, все ли тут будет в порядке без меня. И если мама опять исчезнет. Ведь от этого ничего не изменится? Ты же будешь по-прежнему о себе заботиться?

— Конечно, — сказал он. — Я буду жить дальше. Как я всегда заботился о тебе, так же я буду продолжать заботиться о себе, даже когда ты будешь в Африке. Мне никто не нужен. Я же просто живу, разве ты не знаешь?

— Но, папа, — вздохнула она, — ты же этого как раз и не умеешь. Жить. У тебя совсем не получается.

По ее руке у себя на шее он почувствовал, что она плачет.

Он снова сунул в рот кулак. Это его успокоило. Впиться зубами в собственную плоть — очень хорошо отрезвляет мысли.

— А зачем ты вообще нас завел?

Он слишком сильно прикусил руку, на ней теперь остались отпечатки.

— Так захотела ваша мама, — сказал он. — Но как только я увидел вас, я пропал. Я так вас полюбил, что потерял голову.

— Вот как.

Он поднялся, поправил рубашку, заправил ее как следует в брюки. На секунду ему показалось, что у него опять все под контролем. Что он опять стал тем отцом, которым и хотел быть все эти последние годы, человеком, который выбрал отцовство своей профессией и в ней реализовывал свои амбиции. Не назойливо, но с душой. В игре слов он чувствовал нежность, в плоских шутках и анекдотах, которые должны были сделать его ближе к дочери и ее друзьям, скрывалась любовь, которая должна была остаться легальной.

— А что будет, — спросил он, — когда ты окажешься где-нибудь посреди Африки с Мохаммедом Аттой, а тебе там вдруг понравится какой-нибудь двухметровый негр?

— Тогда я пошлю тебе открытку, — сказала она. — Так и напишу: «Привет, папа! Я встретила тут двухметрового негра, и он мне очень нравится».

Снизу донеслось: «Bei mir bist du schön».

Они опять включили ту же музыку. Как будто все началось сначала.

Он пошел к двери.

— Пойдем, — позвал он. — Пойдем.

Блюдо с сашими так и стояло на полу, но он не стал его поднимать.

Осторожно, как древний старик, он спустился по лестнице.

В гостиной еще были человек пять-шесть. Госпожа Ван Делфен разговаривала в углу с кем-то из учеников. Повсюду стояли стаканы, валялись салфетки с остатками сырой рыбы, на полу полно риса, опять стаканы, пивные бутылки, остатки украшений, которыми он оформлял блюда с закусками. У стены рядом со столом стояла его супруга, плотно прижавшись к молодому человеку, имя которого Хофмейстеру так и не удалось запомнить. Они слились в страстном поцелуе. Мохаммеда Атты нигде не было видно.

В комнате пахло праздником. Прошедшим праздником.

Он обернулся к Тирзе.

— Где Мохаммед Атта? — спросил он.

— Шукри! — подчеркнуто громко сказала она. — Шукри ушел домой. Я сказала, что ему лучше уйти. Мне не хотелось, чтобы он все это видел.

И она показала пальцем на свою мать. В этом ее движении было так много всего. Мать, которая никогда не может сдержаться. Мать, которая никогда не хотела себя сдерживать.

На столе стоял чей-то недопитый бокал с вином. Хофмейстер схватил его и судорожно выпил остатки.

— Я вас отвезу, — сказал он. — Я вас туда довезу. Вы же улетаете из Франкфурта? Я отвезу вас в аэропорт.

Это была спонтанная идея, но она придала ему сил. У него вдруг снова появилась надежда.

— Не нужно. Мы можем доехать на поезде.

— Нет-нет, — замотал головой Хофмейстер, — позволь мне вас отвезти. Мы можем переночевать в Бетюве, в доме у бабушки и дедушки. Побудем вместе еще одни выходные перед вашим отъездом. Я не хотел сказать ничего плохого, когда назвал его Мохаммедом Аттой. Он похож, правда, тут ничего не поделаешь. Но не принимай это близко к сердцу, вообще не принимай ничего этого близко к сердцу.

— Посмотрим, — сказала Тирза. — Мы посмотрим.

Отец и дочь уставились на супругу Хофмейстера. Она в данный момент пребывала где-то в совершенно другом мире.

В том самом, где страсть и легкое опьянение игриво идут рука об руку.

— Ты знаешь этого мальчика? — спросил Хофмейстер.

Его дочь кивнула.

— Папа, — сказала она, — тебе не кажется, что вечеринка закончилась? Все прошло. Нужно отправить людей по домам.

— Да, ты права. Отправить по домам.

Праздник прощания со школой младшей дочери Йоргена Хофмейстера завершился. В каком-то смысле это было облегчением.

Он включил везде свет, сделал музыку тише и стал собирать стаканы. Одежда прилипала к телу, волосы липли к голове, пальцы липли к стеклу.

— Алё, Йорген! — крикнула его супруга. — Это вообще зачем, такая иллюминация?

Он подошел к ней со стопкой из трех составленных друг в друга пивных стаканов. Она не была раздетой, как только что, когда изображала Долли Партон, но по ее виду было понятно, что оделась она совсем недавно.

— Праздник закончился, — сообщил ей Хофмейстер четко и ясно. — Конец. Все закончилось.

Он посмотрел на мальчика, который однажды оставался у них на ужин. Мальчик с коротким именем, которое он опять позабыл. Один слог.

Один из тех мальчиков, о которых Тирза говорила: «Он останется сегодня с нами ужинать». Но может, он тогда неправильно все понимал. Что именно означало «останется ужинать»? Вероятно, в мире Тирзы «остаться ужинать» на самом деле значило больше, чем просто ужин. Господи, а что сейчас вообще значит «остаться на ужин»?

— Молодой человек, — сказал он, — будьте любезны попрощаться с моей супругой. Праздник удался. Но все уже закончилось.

— К чему этот официальный тон, Йорген? Я тебя умоляю! Как будто ты живешь вообще в другом времени. И если он захочет еще остаться, то он останется. Это, между прочим, и мой дом!

Он медленно покачал головой:

— Нет. Больше не твой. Твой дом — на лодке. А если твоя лодка уплыла, то я ничем не могу тебе помочь. Но этот дом — не твой дом. Ты тут просто в гостях.

Пока он говорил это, он отчетливо вспомнил все те долгие вечера, когда он сидел и отчаянно ждал свою супругу, он даже вспомнил, как любил ее, он любил ее в самом начале, и эти воспоминания рвали ему душу. Они отнимали у него силы, делали его хлипким, текучим. Он стал таким же жидким, как весь итальянский гевюрцтраминер, вместе взятый. Он смотрел на нее, и ему вдруг захотелось на минутку, всего на мгновение прикоснуться к ней. К тому, что от нее осталось. К развалинам. Он так хорошо ее знал, и в этом как раз и была проблема. Супруга Хофмейстера была самыми знакомыми развалинами, которые он видел в своей жизни. И в них он узнавал и свою жизнь.

Мальчишка ничего не сказал. Он был слишком пьян, чтобы посмотреть на Хофмейстера презрительно или хотя бы испуганно. Как будто похмелье, которое обычно наступает на следующее утро, обрушилось на него уже сейчас. Он направился к выходу, даже не попрощавшись. Как будто уже совершенно забыл, чем занимался две минуты назад.

Хофмейстер услышал, как открылась входная дверь. Тирза провожала последних гостей.

— Что, не могла удержаться? — спросил Хофмейстер. — Непременно нужно было втягивать других людей в нашу игру?

Его супруга вытерла губы. Тушь у нее размазалась, но это не выглядело безобразно. Даже при ярком свете.

Те, кто ее не знал, вряд ли решили бы, что тут что-то кроется, тот, у кого не было с ней совместного прошлого, видел бы сейчас совсем другое.

— Какую игру? — спросила она. — Какую еще игру, Йорген? О чем это ты? Да все вокруг одна сплошная игра, а когда все игра, то никакой игры уже и нет. А в нашу с тобой игру мы не играем уже сто лет. Так что у тебя какая-то сильно устаревшая информация.

Сквозняк. Где-то в доме была открыта дверь.

— А давай… — сказал он. — А давай притворимся, как раньше? Как будто наша гостиная — это парк Вондела, и сейчас ночь, повсюду ночь, а я — дикий зверь. Зверь, который тебя разорвет, набросится на тебя, дай мне побыть зверем.

— Нет! закричала она. — Прекрати! Ты что, до сих пор так и не понял? Ты вообще ничего не понимаешь? — Она схватила его за лацканы пиджака и начала трясти изо всех своих сил. Он чуть не уронил стаканы. — Мы больше не играем, как будто мы сломаны, потому что мы сломаны, Йорген! Сколько можно тебе повторять, чтобы ты наконец понял? Я вернулась сюда только потому, что мне больше некуда деться. Я никому не нужна, Йорген. Никто меня больше не захотел. Понимаешь ты или нет? До тебя до сих пор не дошло?

Она отпустила его, а он забормотал:

— Нет-нет, я не понимаю.

Как будто ему позвонили и сообщили какую-то странную новость.

Потом он развернулся и пошел на кухню. На диване сидели еще два последних оставшихся ребенка, они, похоже, заснули. Входная дверь была открыта, он слышал с улицы голос Тирзы.

Он быстро налил себе бокал вина и вышел в сад. Факелы погасли. Он решил, что уберет их завтра. Только свет в сарае все еще горел.

Хофмейстер хотел его выключить и тут заметил, что на ведре все еще сидит Эстер, но хотя бы уже в нормально надетых штанах.

Он посмотрел на нее, но теперь не как любовник, а как хозяин дома. Отец успешно сдавшей экзамены подруги. Вежливый и заботливый отец.

— Праздник закончился, — сообщил он. — Все разошлись. Тебе тоже лучше уйти.

Она улыбнулась ему в ответ. Нагло, вот как она на него смотрела. Как будто она была выше его, намного выше этого старого человека, который до сих пор так и не смог найти общий язык с собственным телом и, пожалуй, не смог найти общий язык ни с чем и ни с кем в своей жизни.

Он не знал, как объяснить ей свои поступки, а ему очень хотелось это сделать. Даже сейчас, среди ночи, он искал объяснения, переходящие в извинения и комплименты. Человек, который признает свою вину, это человек, который пытается выставить в выгодном свете собственные недостатки.

— Можете вызвать мне такси?

— Куда тебе нужно?

— Амстелфейн.

— Амстелфейн. — Он повторил это слово, будто она сказала: «На Марс».

Он пошел на кухню и вызвал такси.

Входная дверь все еще была открыта. Тирза говорила с кем-то на улице. Как раньше. Когда она провожала друзей, и тогда они еще часами болтали на пороге, даже если было холодно или моросил дождь.

— Йорген, — донеслось до него. — Йорген!

Резкий и одновременно хриплый голос его супруги.

Она тащила на кухню стаканы, тарелки и пустые бутылки. В молодости, когда она действительно была еще молодой, она подрабатывала официанткой.

Она открыла помойное ведро, и в него полетели остатки сашими, так и не съеденные сардины, смятые окурки.

— Я их отвезу, — сказал он ей. — Тирзу и ее… и ее друга.

— Куда?

— В аэропорт во Франкфурте. Вместе же веселее. Побудем на выходных в Бетюве. Мне все равно нужно туда съездить.

Она кивнула, хотя ему показалось, что она его даже не слушала.

— Остальное доделаем завтра, — сказала она. — Завтра придет домработница. Попросим ее задержаться подольше. Раньше ведь она оставалась. Без проблем.

Он открыл последнюю бутылку итальянского гевюрцтраминера.

— Ты еще надолго останешься? — спросил он.

— В каком смысле? На кухне? Или в этом доме?

— Здесь. Да, в этом доме. Мне бы очень хотелось знать.

Она пожала плечами.

— Не знаю, — сказала она. — Я же тебе уже говорила: мне некуда идти. Куда мне, по-твоему, идти? Тут мы с тобой похожи, Йорген. Нам обоим некуда деться.

Она взяла его руку, теплую и немного влажную. Он помнил, что они больше не играли, что они сломаны. Они сломаны, хотя он понятия не имел, что это вообще значит. Как будто он когда-то был другим?

— Так и есть, — сказала она.

Но он не знал как. Он все еще не знал что и как.

— Если хочешь, — продолжила она, — если у тебя нет другой женщины, я могу медленно снять перед тобой одежду. А ты будешь смотреть, если хочешь. В качестве благодарности за кров и стол.

Она снова превратилась в жалкую развалину, как только что в гостиной. Он подумал, а когда это началось, когда она вдруг начала разваливаться? И может, из-за этого ей некуда было идти?

Если она превратилась в развалину, то кем тогда был он сам? Почему ему не удалось состариться так, как делают это другие люди? С достоинством и более или менее постепенно. Как и положено всем в животном мире. Со спокойным принятием естественного процесса распада собственного тела и всех остальных.

— Пап?

«Какой же красивый голос у Тирзы», — подумал он.

Она звала его сейчас, как тогда, когда была совсем малышкой и сидела на горшке. Или кричала ему из своей комнаты, когда у нее были вопросы с домашней работой.

— Иду! — крикнул он в ответ и подумал: «Это, наверное, такси». Поэтому она его позвала: приехало такси.

Он быстро пошел в сарай.

— Твое такси, — сказал он Эстер, которая до сих пор сидела на ведре.

Она не поднялась. Она на него даже не посмотрела.

— У тебя есть деньги на такси? — спросил он. — Сколько сейчас стоит такси до Амстелфейна?

Она молчала.

Он поискал в карманах кошелек, достал купюру сто евро и протянул ей, но она не захотела брать деньги:

— Это слишком много.

— У меня нет мельче. Занесешь сдачу, когда придешь к нам в следующий раз поужинать. Или просто когда будет время. Заходи к нам как-нибудь.

Он поднял ее с ведра. И она на минуту опять оказалась так близко, у него в руках. Он почувствовал ее дурманящий запах. Только так и никак иначе пахли молодость, здоровье и женщина. Все, чего не было и никогда не будет уже у него самого. Именно поэтому он так ему нравился, этот запах.

— У тебя не заболела попа, весь вечер сидеть на ведре? — спросил он.

— Попа у меня не болит, — ответила она. — Не больше, чем обычно.

Он протащил ее через кухню к двери, как будто она была ранена и не могла ходить. На пороге он уже просто поддерживал ее за руку выше локтя. Как придерживают ребенка, который боится переходить дорогу. Отец, который побаивается потока несущихся машин и сжимает детскую руку сильнее, чем надо.

Тирза болтала на пороге с каким-то парнем. Отца она проигнорировала.

Такси еще не было. Хофмейстер не понял, зачем она его позвала. Но не решился спросить. Она была занята разговором. Не нужно было ей мешать.

На улицу вышла госпожа Ван Делфен и стала снимать замок с велосипеда. Она помахала на прощание Тирзе, но сделала вид, что не заметила Хофмейстера и Эстер. Хофмейстера это укололо. Его невидимость, вынужденная невидимость.

— Счастливо добраться до дома, госпожа Ван Делфен! — крикнул он.

Никакой реакции. Она перевесила цепочку с замком на руль.

— Счастливо вам доехать, госпожа Ван Делфен! — крикнул Хофмейстер еще раз. — Спасибо, что пришли.

Опять никакой реакции. Она села на велосипед и укатила, как будто была в гостях не у Хофмейстеров, а у их соседей.

Это была уже не спокойная, легкая грусть, а сильная боль. Боль увольнения, отверженности, падения.

— Милая женщина, — сказал он Эстер, когда госпожа Ван Делфен свернула за угол. — И так хорошо сохранилась для своего возраста.

Они остались ждать на улице, Эстер и Хофмейстер. На его улице, на улице Ван Эйгхена, на лучшей улице Амстердама и лучшей улице в стране. Там он жил. Он жил там до сих пор. Но только это не помогло.

Когда такси наконец-то подъехало, на улицу вышла Тирза.

Он затолкал Эстер в машину.

— Какой у тебя адрес? — спросил он.

Ответа опять не последовало.

Наглый взгляд. Но уже, как бы лучше сказать, не без нежности. Во взгляде этой девочки он увидел отблески собственной страсти, а как только он узнал эту страсть, тут же вспомнил, как жадно хватал ее пальцами между ног и какая мокрая она была там. Для него. Для него и из-за него.

И ему показалось, что все его человеческое достоинство, которое у него еще оставалось, пряталось там, между мокрыми срамными губами этой девочки, как будто там, в этой влаге, в этой страсти, он смог найти свое человеческое достоинство и забыть госпожу Ван Делфен, а с ней и всех остальных, вместе взятых, хотя бы на немного.

— Где ты живешь? — снова спросил он и ущипнул себя за руку.

— Где-то в Амстелфейне, — сказала Эстер без буквы «ха».

— Ей нужно в Амстелфейн, — сказал Хофмейстер водителю.

Тот посмотрел на него с недоумением и даже с презрением, как показалось Хофмейстеру.

— В Амстелфейн, — повторил отец Тирзы с улыбкой человека, который никого не боится.

Водитель нажал на газ.

Хофмейстер, сам не зная зачем, помахал вслед уехавшему такси, даже не подумав, что Эстер может смотреть сейчас на него. Он помахал ей, как будто махал воображаемым пассажирам в аэропорту Схипхол, чтобы остаться незамеченным.

Когда он собрался вернуться в дом, оказалось, что входная дверь закрыта, а ключей у него с собой не было. Ему пришлось позвонить. Сначала коротким звонком, но потом, когда через полминуты ему никто не открыл, он нажал на кнопку уже сильнее. Нетерпеливо. Хотя и не хотел быть таким.

Его била дрожь.

Тирза открыла дверь.

— Иби уже спит, — сказала она немного укоризненно, но без злости.

— Все разошлись?

— Да, все разошлись.

Она не отошла в сторону, чтобы его пропустить, и прислонилась головой к холодным настенным плиткам в коридоре.

— Тебе понравился праздник, Тирза? Несмотря ни на что, это ведь был прекрасный праздник?

Она не ответила.

Она только повторила за ним: «Несмотря ни на что», но как будто спросила: «В каком смысле несмотря ни на что?» Так это прозвучало.

— Папа?

Он хотел зайти, ему было холодно.

— Папа, — сказала она снова. — Когда я отсюда уеду, как все тут будет? Я хочу знать.

— Дай я пройду.

— Как все будет?

Хофмейстер вспомнил то время, когда он жил в пансионе в Южной Германии, пока она выздоравливала в клинике. Он подумал о ее виолончели. О пюпитре с нотами. О концертах в музыкальной школе. Он всегда садился в первый ряд. И смотрел на свою дочь так, будто хотел ее загипнотизировать, как будто думал, что она не возьмет ни одной фальшивой ноты, пока он не сводит с нее глаз.

— Сыграй мне, — попросил он.

— Что?

— На виолончели. Поиграй мне.

— Прямо сейчас?

— Сейчас.

Она засмеялась:

— Пап, ты ненормальный. — Как будто он пошутил за столом, когда к ним на ужин пришли ее подружки. Не слишком удачно пошутил.

Хофмейстер шутил всегда, если у них ужинали подружки или друзья Тирзы. Он считал, что отец обязан нарочито оживлять обстановку.

— Мне это очень важно.

Она должна была сыграть для него, как раньше, на виолончели. Это единственное, что сейчас пришло ему в голову, единственное, что еще могло его спасти. Его младшая дочь и ее виолончель.

— Да я уже несколько лет не играла.

— Какая разница. Ты же не разучилась. Нельзя разучиться.

— Но все спят. Мама только что поднялась наверх.

— Они не проснутся. Они уже привыкли за столько лет.

— Папа, — сказала она, все еще прислонившись виском к плиткам, — ты ненормальный. Это ведь правда. То, что говорила мне тогда, давно, Иби, — правда. Ты не в себе.

У него в голове пронеслись тысячи мыслей, и он спросил себя, каково это — когда твой отец сумасшедший, но, не найдя ответа на этот вопрос, он сказал ей:

— Я совершенно здоров, Тирза. Так же здоров, как и ты. Я просто попросил тебя поиграть мне. Наверное, это сентиментальная дурацкая просьба, и странно просить кого-то играть на музыкальном инструменте среди ночи. Но я не ненормальный.

Она посмотрела на него и сжала губы. Он не понял, можно ли было принять это за улыбку.

— Папа, — шепотом сказала она и посмотрела на него с нежностью и пониманием. — Я с удовольствием тебе поиграю, но только не сейчас.

— Нет, сейчас, Тирза. Немедленно. Сегодня вечером. То есть сегодня ночью.

Она промолчала.

Он сам не понимал, почему это вдруг стало для него настолько важным, делом первостепенной важности, сейчас, когда никаких других первостепенных дел уже не осталось. Что могло быть еще важнее в его жизни?

Он достал из кармана кошелек.

— Я тебе заплачу, — сказал он. — Дам тебе еще денег на Намибию.

Он достал все купюры, что у него оставались.

— Вот, — сказал он, — тут почти пятьсот евро. Тебе пригодятся в Африке.

— Папа.

Она погладила его по щеке тыльной стороной ладони:

— Папа, с чего тебе вдруг так сильно захотелось, чтобы я сыграла?

Он так и стоял, зажав в руке деньги. Больше у него не было. Может, у него никогда и не было ничего больше. Бумажные деньги, чтобы скрыть, что ему нечего больше предложить. Он платил. Платить означало свободу. Платить означало достоинство.

— Потому что тогда я буду счастлив, — сказал он. — Я буду очень счастлив.

Он хотел отдать ей деньги, но она отвела его руку.

Он охотно платил за счастье. В счастье пряталось невыносимое чувство вины. Ошибка. То, за что надо было платить.

Ему уже не было холодно, теперь его бросило в жар. Он почувствовал, что по спине бежит пот. Как будто у него поднялась температура, как будто он простудился.

Тирза посмотрела на него, но уже не как дочь на отца и даже не как заботливая дочь смотрит на человека, который так долго заботился о ней самой, она смотрела на него по-другому. В ее взгляде он заметил кого-то чужого. Квартиранта, который смотрит на хозяина дома и обдумывает предложение.

Она развернулась и пошла в дом. Он услышал, что она побежала наверх по лестнице. «Как будто олененок», — подумал Хофмейстер.

На кухне он налил себе стакан гевюрцтраминера. Его осталось совсем немного. К тому же вино было теплым. Но ему было все равно. Его все еще била дрожь. От усталости, от переживаний, от стыда.

Тут он услышал, что Тирза спускается. Он выглянул посмотреть. Она тащила за собой виолончель. Как упрямое животное, теленка, который сопротивляется, когда его тащат на бойню. Она прошла мимо отца, не взглянув на него, и поставила виолончель в гостиной.

Он наблюдал за ней, стоя в дверном проеме с пустым стаканом в руке.

Она снова побежала наверх и вернулась с пюпитром и нотами. Поставила все у окна, взяла виолончель и смычок.

— Ты уверен, что тебе этого хочется? — спросила она.

Он кивнул.

— И это сделает тебя счастливым?

Он снова кивнул.

— Тогда садись, — велела она и взмахнула смычком.

— Элгар, — шепотом попросил он. — У тебя он так хорошо получался, ты играла его в музыкальной школе. Элгар, да. Это ведь был Элгар?

Она уже не помнила. Он сел прямо на пол. Посреди остатков бурного праздника, на липкий рис и куски маринованного огурца, которые выпали у кого-то изо рта.

Стоять он больше не мог. Он почти ничего больше уже не мог. Деньги он положил на кофейный столик.

Она настраивала виолончель.

— Пап? — позвала она. — А твое помешательство. Это наследственное?

— Наследственное?

— Ну, со мной это тоже случится? Мне стоит переживать, что я стану такой же, как ты? Что я сойду с ума.

И она начала играть.

Он видел ее плечи и руки, и ему была видна одна бретелька бюстгальтера.

Он посмотрел на нее и вспомнил все. Он был дрожащим телом, которое слушало музыку, смотрело на свою дочь и вспоминало все, что с ним было. И пока Хофмейстер слушал музыку и смотрел на свою младшую дочь, которая играла для него, для него одного и ни для кого другого, он впервые задался вопросом, почему жизнь приносит столько боли?

Почему она всегда приносила ему так много боли?

Ведь не каждая жизнь была такой. На свете были люди, которым жизнь совершенно не досаждала. На свете было очень много таких людей. Но именно его жизнь была сплошной болью. Он размышлял обо всем, может, не всегда достаточно глубоко и предметно, но никогда не думал о боли. Он всегда считал, что боль — это для слабаков. И сейчас, когда он впервые задумался о ней, то почувствовал легкое неприятие. Отвращение.

У него было все, а теперь ничего не осталось. Но и когда у него все было, он чувствовал боль.

О своем существовании он мог вспомнить только неловкую тишину, неуклюжую моторику, нервный тик, с трудом подавляемое желание. Вечную потребность при любых обстоятельствах сохранять лицо.

Тирза закончила играть и осторожно поставила виолончель. Как укладывают в кроватку ребенка, заснувшего на руках. В надежде, что он не проснется.

Она встала, переступила через отца, который все еще сидел на полу, как малыш, который пока не может сам забраться на стул или на диван.

— Возьми их, — сказал он.

— Что?

Она остановилась, посмотрела вниз и увидела отца, своего старого отца, которому, наверное, не стоило заводить детей, но его заставили обстоятельства, как он сам пытался объяснить: обстоятельства в лице женщины.

Он все сделал ради других. Родил детей, купил дом, сдавал верхний этаж, работал, сохранил дом своих родителей даже после их кончины. И даже то, что он не написал исследование о поэтах-экспрессионистах, это тоже было ради других. Он прожил жизнь ради других людей. Пребывая в убеждении, что человек живет только тогда, когда делает все ради других людей, а не ведет себя как эгоистичный единоличник. Быть довольным собой, своей работой, аэропортом Схипхол — смертный грех.

— Деньги. Возьми деньги.

Она посмотрела на купюры на столике.

— Возьми их, — повторил он. — Тирза, ты же ради них играла. Пожалуйста, возьми. Я же тебе обещал.

Он увидел, что она сомневается.

Сам он уже не мог к ним прикоснуться. Это были ее деньги. На кофейном столике. Ей нужно было просто протянуть руку и взять их. Вот и все. Просто взять.

— Возьми деньги, Тирза, — сказал он. — Возьми же. Это тебе и Мохаммеду Атте на поездку по Африке.

— Шукри.

— Шукри. Тоже хорошо. Для вас с Шукри, сходите куда-нибудь вкусно поесть.

Она покачала головой:

— Мы едем в Африку не затем, чтобы вкусно есть, папа.

— В наши дни где угодно можно вкусно поесть, в Африке тоже. — Он вдруг вспомнил, как всего двенадцать часов назад стоял на кухне и резал сырую рыбу. — Пожалуйста, — сказал он шепотом. — Пожалуйста, моя царица солнца.

Она наклонилась.

Она взяла деньги и ушла.

Он хотел что-то крикнуть ей вслед, хотел что-то сказать ей, но ему в голову пришло только «Спокойной ночи».

Он слушал ее шаги.

— Спокойной ночи, Тирза! — крикнул он. — Спокойной ночи. Праздник был прекрасный.

Он потер руками голову. Его до сих пор бил озноб. Как будто он сильно болел.

Она тихо крикнула из коридора:

— Сладких снов, пап. — И он услышал, как она стала подниматься по лестнице.

Хофмейстер остался сидеть на полу. Потом подполз к виолончели, ухватился за пюпитр и попытался встать на ноги.

У него не получилось.

Теперь пюпитр с нотами лежал на нем сверху, или, лучше сказать, он оказался под пюпитром, засыпанный нотами. У него не было сил ни подняться, ни даже пошевелиться.

Он сам не помнил, сколько пролежал там. Только через некоторое время он понял, что прямо у него перед глазами почему-то оказались ноги его дочери. Ноги Тирзы. Она стояла тут уже несколько минут. Может, дольше.

Он протянул к ней руки, она помогла ему подняться. С трудом. Похоже, ей было неприятно.

Он крепко держался за нее.

Или она держала его.

Потому что мог упасть.

Наконец он крепко встал на обе ноги, как настоящий мужчина. Как гостеприимный хозяин дома, поддерживаемый собственной младшей дочерью.

— Пап, ты такой грязный, — сказала она. — Ты просто жутко грязный.

Она поцеловала его в нос, в щеку, в лоб.

Они были почти одного роста, отец и дочь.

Он пробурчал какие-то слова, но она, похоже, его не поняла. Ему пришлось повторять пять, шесть раз, пока он не убедился, что она его расслышала.

— Царица солнца, — говорил он. — Моя солнечная царица. Солнечная царица.

Она не отпускала его, боялась, что он опять упадет, что потом он уже не сможет встать, даже с ее помощью.

Но теперь Хофмейстер пытался сказать что-то еще, у него был вопрос. Он хотел что-то спросить у своей царицы солнца. Он не хотел давать ей советы, не хотел глупо шутить, у него не было конкретной просьбы, он не собирался узнавать, когда она вернется домой. Нет, у него был настоящий вопрос.

— Царица солнца, почему мне так больно? Почему мне так чудовищно больно? — прошептал он ей на ухо.

Она ничего не ответила. Она просто покачала головой. Ее единственным ответом было то, что она продолжала обнимать Хофмейстера, она крепко держала его в их гостиной, рядом с виолончелью и упавшим пюпитром, а за окнами уже светало.

У нее это тоже не получалось. Отпустить.

Это было у них семейное.

III

Пустыня

1

Воскресным вечером в третью неделю июля Тирза должна была улететь со своим молодым человеком из Франкфурта в столицу Намибии Виндхук. Самыми дешевыми оказались билеты компании «Эйр Намибия». Сначала она хотела ехать во Франкфурт на поезде, но Хофмейстер убедил ее, что будет гораздо удобнее и веселее, если он отвезет ее во Франкфурт на машине. А если у них получится провести вместе выходные в домике в Бетюве, это будет просто замечательно. Выходные посреди красот Бетюве — достойное начало кругосветного путешествия. И они смогут как следует попрощаться. Еще раз по-настоящему побыть вместе, как семья. Хотя непонятно, что значит «как семья»? Разумеется, его супруга с ними не поехала. Ее не пригласили, а Иби уже давно вернулась во Францию, в пансион к своему чернявому парню.

Тирза немного посопротивлялась, но потом все-таки согласилась. Хотя Хофмейстеру пришлось пообещать, что он больше не будет называть Шукри Мохаммедом Аттой. И просто Аттой тоже не будет. Взяв с Хофмейстера это обещание, она согласилась. Когда собираешься в далекое путешествие, можно напоследок порадовать отца.

Они выехали из Амстердама в пятницу утром.

Хофмейстер в тот день встал очень рано. Раз уж выдался такой шанс, он хотел использовать эти выходные, чтобы привести в порядок сад у дома, который уже почти десять лет считался загородной резиденцией семьи Хофмейстеров.

Он не был там уже несколько месяцев. Нужно было обрезать несколько фруктовых деревьев, до которых весной у него так и не дошли руки. А сейчас он как раз сможет всем этим заняться. Покосить траву, посеять, где нужно, новый газон.

Он отправился в сарай и собрал инструменты на случай, если в загородном домике понадобится что-то отремонтировать, а инструментов там не окажется. А если что-то и найдется, то наверняка уже такое старое, что им невозможно будет воспользоваться. Родители Хофмейстера были коллекционерами на почве жадности. Выбросить что-то считалось смертным грехом.

Он вытащил из сарая, в котором три недели назад провел вечер с Эстер, тяпку, бензопилу, мешок с семенами и лопату и перенес на кухню. Провел вечер — громко сказано. Не вечер, от силы полчаса. Он подумал об Эстер без грусти или сожаления, скорее с легкой неловкостью и одновременно смутным желанием снова почувствовать ее запах, острый запах счастья.

Эстер так и не вернулась, чтобы отдать сдачу. Хофмейстеру было не жалко денег, но ему хотелось поговорить с Эстер до отъезда Тирзы. Он хотел увидеться с ней, чтобы объясниться, на этот раз как следует, обстоятельно, убедительно. Рассказать, почему он когда-то решил отказаться от любви и почему сейчас тот отказ перестал был для него приоритетом. Но он тем не менее хотел пожелать ей успеха, если она соберется от чего-то отказаться. У нее наверняка получится. Она умная девочка.

Скорее всего, он хотел увидеться с ней еще раз, чтобы в чем-то убедиться, хоть он толком и не знал, в чем именно.

Когда он понял, что она не придет ни ради того, чтобы отдать деньги, ни поужинать, то сначала смирился с неизбежным. Ей придется жить дальше без объяснений. Без прощального разговора. Он останется в ее жизни как чей-то отец, который не смог удержать себя в руках. Человек, который забыл, что такое самоконтроль, и при этом вдруг почувствовал себя на удивление счастливым. Или, по крайней мере, живым. Впервые за очень долгое время по-настоящему живым.

Он не решился спросить у Тирзы: «Слушай, как там дела у Эстер без буквы „ха“?»

Об инциденте в сарае они не говорили. И о самом празднике не говорили. И двух дней не прошло, а ничего этого как будто никогда и не было.

Но спустя какое-то время после того, как он принял решение смириться с неизбежным, Хофмейстер зашел вечером в комнату Тирзы — она как раз была у Мохаммеда Атты — и стал искать в ее вещах номер телефона Эстер. В ящике письменного стола он нашел список учащихся ее класса гимназии Фоссиуса. Там были фамилия Эстер, ее адрес и телефон.

В тот же вечер, пока его супруга принимала ванну, он позвонил Эстер из кухни. Трубку снял какой-то мужчина, наверное ее отец.

— Моя фамилия Хофмейстер, — представился он. — Я хотел бы поговорить с Эстер.

Никто не задал ему никаких вопросов, не сделал никаких замечаний. Мужской голос сказал только:

— Минутку, пожалуйста.

И через пару секунд трубку взяла Эстер. «Я действительно идиот», — подумал Хофмейстер.

— Здравствуй, Эстер, — сказал он. — Это Йорген Хофмейстер, отец Тирзы, помнишь меня?

— Да.

— Прости, что беспокою, но ты должна мне сдачу.

— Сдачу?

— От поездки на такси. Я дал тебе сто евро. А тебе нужно было в Амстелфейн. Такая поездка не стоит сто евро, даже на такси.

Он протер указательным пальцем столешницу.

— А, точно, там было вроде сорок евро. Значит, мне надо отдать вам шестьдесят? Можно я переведу на счет?

Ему показалось, что домой вернулась Тирза, но это был просто сквозняк. Наверное, Тирза осталась на ночь у Атты. Она оставалась у него все чаще.

— Лучше отдай мне наличные. Так будет удобнее. Может, выпьем кофе завтра днем? Где-нибудь у нас тут поблизости. Напротив старого городского музея есть приличное кафе.

Тишина.

— Алло? Эстер?

— Да. Ладно, — сказала она. — Завтра днем?

— В четыре?

На следующий день без пяти четыре он сидел в кафе напротив городского музея, для чего пораньше вернулся из аэропорта. Рядом с ним на стуле лежал его портфель, он читал вчерашнюю газету. Даже старые газеты Хофмейстер не находил скучными.

Она появилась в десять минут пятого, на этот раз снова в джинсах и застиранной рубашке.

Стул рядом с ним был свободен, но она села напротив.

Он подумал, что надо было выбрать другое кафе, подальше от дома, хотя в происходящем не было ничего предосудительного. И не будет. Завершающий и объясняющий разговор. Что может быть невиннее?

Они сидели напротив друг друга, подруга его дочери, которая на самом деле не была ее подругой, и Хофмейстер.

— Это моего дедушки, — сказала она и потерла пальцами ткань на рубашке.

— Вот как? Ты часто носишь одежду своего дедушки?

— Я еще ношу вещи моего отца.

Она посмотрела на него дерзко, но не вызывающе. Немного высокомерно, но при этом естественно, как будто сожалела, что мир не нуждался в ее одобрении.

— Как дела?

— У кого?

— У тебя, — улыбнулся Хофмейстер. — Конечно же, у тебя, Эстер.

— Хорошо.

— Что будешь пить?

— Давайте красное вино.

Он заказал для Эстер бокал красного вина и, хотя сам собирался ограничиться кофе, заказал вина и себе. Ведь был уже почти вечер, можно сказать. Он аккуратно сложил газету. Война с терроризмом по-прежнему продолжалась.

Когда они оба отпили вина, он вдруг почувствовал себя намного спокойнее, что его удивило. Он был на редкость спокойным. И как будто снова немного живым.

О том, что случилось в сарае, они не говорили. Так было лучше. Что говорить о том, что случилось и прошло.

— Какие у тебя планы? — спросил он. — Получается отрицать любовь?

— У меня каникулы. Я ничего не делаю. У меня много времени. У меня в ежедневнике одни белые пятна. — Она сделала большой глоток вина, облизала губы и спросила: — А как Тирза?

Он кивнул:

— Хорошо. Отлично. Она сейчас у своего друга. Собирается в путешествие. В Африку.

Разговор шел совсем не так, как он запланировал, не так, как он себе представлял.

— Может, ты помнишь, — сказал он и стал говорить все тише, как будто собирался раскрыть ей какую-то тайну, — что я когда-то давно собирался отказаться от любви, объявить ее мертвой. Это должен был быть настоящий проект, с подробными описаниями, планом действий, такой мощный научный труд. Серьезно обоснованный. С весомыми доказательствами.

— И что?..

— В моем архиве еще осталось много материалов, если вдруг тебе интересно, если ты хотела бы углубиться в эту тему.

Она медленно покачала головой, снова как будто немного высокомерно.

— Нет, господин Хофмейстер, — сказала она, — я не собираюсь писать никаких трудов. Я просто знаю, как все есть на самом деле. И этого мне достаточно.

Они посмотрели на прохожих. На проезжающие мимо трамваи. Такси.

К своему собственному удивлению, он вдруг сказал:

— Мне приятна твоя компания. — И тут же исправился: — Я нахожу твои идеи такими свежими и интересными.

Она опять покачала головой:

— У меня нет никаких идей. Я просто знаю, как все устроено.

Из нагрудного кармана дедушкиной рубашки она достала шестьдесят евро и положила на стол.

— Сдача, — сказала она.

— Ах да, это… Это совсем не важно.

— Но я же за этим приехала. — Она посмотрела на него с упреком.

— Я просто хотел все объяснить тебе, Эстер. Я, разумеется, отец Тирзы, я практически исключительно отец Тирзы, это самое главное, но помимо главного у меня есть еще и второстепенное, разные маленькие, не очень важные дела. И я — человек, которому нравится твоя компания.

Конечно, он мог бы выразиться и получше, но мог и намного хуже. Так что она должна была остаться довольной и такой версией.

Он уже не испугался собственных слов. Этот разговор принес ему облегчение.

— Мне пора, — сказала она. — Мне нравится много быть одной. Когда я просыпаюсь, я сначала сажусь на пол и глажу себя. Полчаса. — Как тогда в сарае, она погладила себя пару раз по руке, сосредоточенно и старательно. — Я надеюсь, что вас не разочаровала.

— Может, мы уже перейдем на «ты»?

— Я надеюсь, я тебя не разочаровала.

— Вовсе нет. Я просто хотел сказать тебе то, что сказал. Вот и все.

Она поднялась.

— Я еще кое-что принес тебе. Просто мелочь. — Он открыл портфель и достал маленькую черную книжку в мягком переплете. — К сожалению, я смог найти ее только на немецком языке. Это «Was ist Kunst?», рассуждения писателя Толстого, но тебе можно просто заменить слово «искусство» на слово «любовь». Это на самом деле его прощание с искусством.

— Я по-немецки не читаю.

— Может, когда-нибудь потом.

Она взяла книжку, один раз поцеловала его в щеку и вышла из кафе. Он посмотрел ей вслед, как она идет в сторону Концертхебау. Только сейчас он увидел, что дедушкина рубашка ужасно велика ей.

Потом он рассчитался, купил в магазине деликатесов три бутылки чилийского вина и отправился домой.

— Тебе дали отгулы? — спросила его супруга, лежа на кровати, пока Хофмейстер выбирал жакет для поездки.

— Я сам их взял, — сказал он. — Никто не должен мне ничего давать.

На пару секунд он вдруг вспомнил своего начальника, как тот говорил, что скоро путь к книге найдут не очень образованные люди и не обязательно этот путь будет лежать через книжный магазин. Он удивился, что до сих пор ни разу не заскучал ни по своему рабочему месту с видом на дерево и сад, который называли двором, ни по коллегам, рутине и совещаниям по понедельникам.

Было довольно холодно и дождливо для середины июля.

Он достал темно-синий жакет, немного потертый, но он всегда носил его с удовольствием.

Хофмейстер отправился на кухню и с довольным видом оглядел инструменты, которыми собирался приводить в порядок запущенный родительский сад. Он достал из холодильника продукты, которые специально купил, чтобы побаловать Тирзу вкусным ужином перед тем, как она улетит путешествовать по третьему миру.

В багажник своего «вольво» Хофмейстер загрузил садовый инвентарь, хлеб, четыре вида французского сыра, кусок зрелой голландской гауды, стейки, салат, малину, черешню, яблоки, молоденькую редиску и огурчики. И там еще осталось достаточно места для вещей Тирзы и рюкзака, который непременно притащит с собой ее друг.

С тех пор, как у Хофмейстера появились дети, он ездил на «вольво». Он считал, что эта машина прекрасно подходит к его адресу. Как и он сам подходит своему адресу или, точнее сказать, подходил.

Он постучал в дверь комнаты Тирзы. Она как раз упаковывала вещи в рюкзак, который специально купила для путешествия.

Хофмейстер тогда высказал мнение, что ей стоило бы купить приличный чемодан достойной фирмы, но она подняла его на смех.

— Я еду в Африку, папа, — сказала она, — а не на Лазурный Берег.

Хофмейстер содрогался при мысли о молодежных хостелах и туристах с рюкзаками. Незащищенность частной жизни, которая была написана на таких туристах, вызывала у него нервную дрожь. Это не был снобизм. Это был глубинный, почти животный страх перед общими спальными залами, набитыми двухэтажными кроватями.

Из воспоминаний о своей студенческой жизни, и в основном о тех нескольких месяцах, которые ему пришлось провести в общежитии, ему в голову приходил только момент, когда другие студенты после веселого вечера пришли его «посвящать». Его перевернули лицом вниз вместе с матрасом и стали топтаться сверху, как будто в странной версии тайского массажа. Другим студентам эта затея очень понравилась, а ему — категорически нет. Он сопротивлялся, как только мог, кусался и царапался, но это их только раззадорило.

— Ты уже собралась? — спросил он и, не дожидаясь ответа, толкнул дверь.

В комнате Тирзы все было вверх дном. Повсюду разбросаны одежда, косметика, книжечка-сертификат о прививках, айпод, блокноты для записей, белье, шапочка и маска для плавания.

— Никак не могу выбрать, — сказала она. — Ничего не умещается, пап. А где-нибудь в Африке ведь наверняка может стать жутко холодно, да?

— Наверняка, — кивнул он. — В каких-то частях Африки могут быть сильные холода. Там и до Антарктиды ведь рукой подать.

— Но теплый свитер займет так много места.

— Я же говорил тебе не покупать рюкзак.

— Перестань уже! — возмутилась она. — Ты понятия не имеешь, как люди сейчас путешествуют. Когда ты в последний раз по-настоящему путешествовал? Чтобы не на два дня на книжную выставку, а по-настоящему?

Она выбросила что-то из рюкзака и запихнула туда свитер.

— Или лучше тот, что с горлом? — спросила она.

— Тот, что с горлом, ужасно колючий.

Он развернулся и пошел на кухню. Кофе, который он поставил минут пятнадцать назад, как раз был готов. Хофмейстер налил себе чашку и крикнул наверх:

— Тирза, будешь кофе?

Она не ответила.

Ему показалось, что Африка начиналась прямо здесь, у него на кухне, что Тирза уже была где-то посреди Африки, а вместе с ней и он сам.

В овощной лавке пожилая дама, которая работала там целую вечность, сказала ему:

— Я слышала, ваша дочка собралась путешествовать? Мой сын год назад отправился в Азию, но каждую неделю присылает мне длинные мейлы. Так что я всегда точно знаю, где он и что он там делает. Получается, я наслаждаюсь вместе с ним.

Хофмейстер кивнул и потом добавил: «Да-да, конечно». После чего вежливо улыбнулся и расплатился. «Наслаждаюсь вместе с ним». Эта фраза преследовала его потом полдня.

Хоть она так и не ответила, он все равно налил для Тирзы чашку кофе. По утрам она любила пить кофе, который готовил Хофмейстер. Прежде чем она уезжала на велосипеде в школу, они всегда завтракали вместе на кухне. Точнее, он смотрел, как она ест. Для него в этом была эссенция отцовства: смотреть с одобрением. А иногда к ним приходили ее подружки: слегка прихвастнуть, показать себя с лучшей стороны. Но теперь ему осталось только смотреть с поддержкой и одобрением во взгляде. И с этим ему нужно было жить.

Хофмейстер оперся локтями на стол. На улице моросил дождь. «Африка», — подумал он. В глубине души он надеялся, что их дурацкий план пересечь континент с юга на север благополучно провалится, но как знать.

Тирза спустилась с рюкзаком и маленькой сумочкой через плечо.

Он с улыбкой оглядел ее багаж. Мудрый пожилой человек. Роль, которую он так любил играть. Слишком мудрый и слишком пожилой, чтобы вмешиваться. Таким он был уже тогда, когда ему исполнилось пятнадцать.

— Даже если отправляешься в путешествие, — сказала она, — это еще не значит, что можно позволить себе выглядеть не элегантно.

— Я ничего не говорю, — сказал Хофмейстер. — Я просто смотрю.

Он подумал, каково это будет — чудовищно скучать по кому-то. Этот вопрос он задавал себе уже пару дней. По своей супруге он никогда не скучал, он ее ждал. И чем сильнее она его обижала, тем с большим жаром он ее ждал, но скучать по ней — нет, никогда. По своим родителям он тоже никогда не скучал. Он еще никогда ни по кому не скучал.

Он протянул дочери чашку с кофе. Она быстро проглотила его, будто и не заметив.

— Хочешь позавтракать? Сделать тебе тост?

Она покачала головой.

— Украшения я с собой брать не буду, только эти два колечка. Их же можно, правда? А если потеряю или украдут, то и ничего страшного. — Она показала ему левую руку.

Одно кольцо он подарил ей, когда ей исполнилось семнадцать, а второе она купила сама. А может, подарил кто-то из ее парней, но она не захотела об этом рассказывать. Кто-то постарше, с деньгами.

Но этого Хофмейстер не мог себе представить, учитывая ее сегодняшний выбор. Тирза любила мужчин без денег. Ее привлекала бедность. Она проглатывала книги о нищете в Африке, природа была для нее на втором месте. Малярия была важнее прекрасных солнечных закатов. Страдания других людей давали ей цель в жизни.

Хофмейстер смотрел на дождь.

— Ты права, — сказал он, — ничего страшного, если их украдут. Совсем ничего страшного. Подумаешь, кольца.

Он предложил заехать за ее другом, но она сказала:

— Не нужно, он сам сюда приедет. Так удобнее.

Минут через пятнадцать, а может, и того меньше он уже будет не один со своей младшей дочерью. Через пятнадцать минут начнется остаток его жизни, эпилог. Эпилог ничего не значащей жизни, потому что он уже больше не сомневался в том, что его жизнь ничего не значила, хоть и пытался делать вид, что это не так, в последние несколько десятков лет. Мужчина, который на празднике в честь выпускных экзаменов дочери пустился во все тяжкие с ее одноклассницей, целиком и полностью — пустое место. Он ненужный, в нем нет необходимости, и ему некого в этом винить. Когда-то в его жизни должен был случиться перелом, переход от многообещающей к совершенно никчемной жизни, но когда это произошло, он не мог вспомнить. Тот перелом случился как-то незаметно.

Тирза положила руку ему на плечо. Они вместе смотрели на сад, в котором он видел Африку и не видел в этом ничего странного. Ему как раз казалось ужасно странным, как же он до сих пор не замечал, что Африка начинается у него в саду.

— Мы выезжаем через пятнадцать минут, — сказал он. — Он же пунктуальный человек, этот…

Он чуть было не сказал «Мохаммед Атта», но прикусил язык.

— Да, папа, — кивнула она, — он очень pünktlich[7], а для марокканца просто ужасно pünktlich.

Она помчалась наверх, как будто что-то забыла. Хофмейстер налил еще чашку кофе.

В маленькой кожаной сумке уместились смена белья, носки, две рубашки и брюки, в которых он собирался работать в саду.

Он нервничал, как будто сам собирался в кругосветное путешествие.

В который раз за это утро он пересчитал наличные в кошельке, проверил время вылета рейса дочери и изучил список дел, которые планировал переделать в саду, когда-то принадлежавшем его родителям.

Он как раз закончил, как вдруг на пороге кухни появилась его супруга. В халате. Халат был новый. Она покупала много одежды. До сих пор. Она протянула к нему руку.

— Мурашки, — сообщила она. — Видишь? Гусиная кожа. Вот как я тут мерзну. Что, нельзя включить отопление?

Он коснулся ее руки и убрал кошелек.

— Когда ты вернешься? — спросила она.

— Ночью в воскресенье. Хочу доехать из Франкфурта без остановок. Самолет у них в восемь вечера, так что в семь я наверняка уже их провожу, помашу и поеду домой.

— Да, в семь ты их уже проводишь, — сказала она. — Чего там провожать, пара минут. И мы снова останемся одни, Йорген. Нам придется справляться вдвоем.

— Ты о чем?

— Останемся вдвоем, я так и сказала. Будем снова àdeux[8]. Как раньше.

— Как раньше? Àdeux?

Он вышел в коридор. Тирза спустилась по лестнице, забрала из кухни свой багаж и вынесла за дверь.

— Твой друг еще не приехал, — сказал Хофмейстер. — Зачем тебе стоять на улице? Там дождь.

— Я не под дождем.

Он взял ее рюкзак и отнес в «вольво».

— Господи, какая тяжесть! — крикнул он. — Что ты туда запихнула? Чей-то труп?

Он открыл багажник, аккуратно разместил там рюкзак и остался стоять согнувшись. Как будто ему нужно было еще что-то поправить, переложить пилу или переставить мешок с семенами. Но он просто не хотел, чтобы его дочь видела, как он вот-вот сломается. Ведь это с ним происходило, как со старым автомобилем: он готов был вот-вот сломаться.

Немного собравшись с силами, он вернулся на кухню и отнес в машину свою кожаную сумку. Старую потертую сумку, которая принадлежала еще его отцу.

Его супруга тоже вышла на порог.

Теперь они стояли у двери все втроем. Как единое целое, как — для этого не было другого слова — как семья. Семья, которая еще раз собралась на пороге.

— Мне холодно, — заявила супруга Хофмейстера. — Это не лето. Это что, лето, по-вашему? Это зима, а не лето.

— Иди наверх, — сказала Тирза. — Давай уже попрощаемся, и можешь идти. — И поцеловала мать в обе щеки.

Потом она отошла на шаг, как будто хотела еще раз как следует рассмотреть ее — женщину, из чрева которой она выбралась восемнадцать лет назад. Женщину, которую она так много лет ненавидела.

— Ты уж пиши нам, — сказала ее мать. — Или звони. Можно сделать общий видеочат. Твой отец возражать не будет.

Она вернулась в дом, и Хофмейстер посмотрел ей вслед. Ей нельзя было отказать в элегантности, несмотря на возраст. Несмотря на распад и старение, она все равно до сих пор была похожа на ту женщину, которой она была давно, очень-очень давно: женщиной, которая не без оснований верила, что весь мир лежит у ее ног. Когда Хофмейстер познакомился с ней, мир носил ее на руках. А что же сейчас? Руки устали. Мир оказался изменчивым.

Теперь они остались на пороге вдвоем, отец и дочь. Отец нервничал сильнее дочери, крутил на пальце ключи от машины, теребил полу жакета, что-то искал в карманах. Потом взял дочь за руку и сжал ее.

— Может, ты ему позвонишь? — спросил он.

— Он сейчас придет.

Они простояли еще две минуты, три минуты, десять минут. Молча. Мужчина, который готов был расстаться со всем на свете, и его дочь, которая собиралась путешествовать по этому свету.

Пока она наконец не воскликнула:

— Вон же он!

Она повернула голову вправо, в сторону улицы Якоба Обрехта, и Хофмейстер посмотрел туда вместе с ней.

Он увидел, что к ним под дождем приближается человек в спортивном костюме с сумкой на плече. «Мохаммед Атта, — подумал он. — Явился. Вернулся. Он снова здесь. Как же она этого не видит?»

Тирза помчалась ему навстречу. Хофмейстер остался на пороге и смотрел, как они обнимаются. Он следил за каждым ее движением, он не отводил глаз от руки Атты, которая скользила по спине его дочери. Его передернуло.

Потом они вдвоем направились к Хофмейстеру, очень близко друг к другу.

Атта протянул отцу Тирзы руку.

— Я ведь заставил вас ждать не очень долго? — спросил он.

— Четверть часа, — ответил Хофмейстер. — Не более того.

Он открыл багажник своего автомобиля и затолкал спортивную сумку Атты рядом с лопатой.

— Не слишком много вещей для человека, который собирается в дальнее путешествие. Это даже не рюкзак.

— Если мне что-то понадобится, я всегда смогу это купить, а одежда в Африке сохнет очень быстро, — сообщил Атта с таким видом, будто знал этот континент как свои пять пальцев.

— Это верно, — кивнул Хофмейстер. — В Африке все быстро сохнет. Он вспомнил отпускные постирушки в Италии. Он вспомнил их каникулы, когда они еще были семьей, семьей, которая была более или менее целой. Более или менее.

Хофмейстер забрался за руль и включил дворники. Тирза села рядом с ним. Атта остался один на заднем сиденье.

Разговор не клеился. До Утрехта они едва ли обменялись парой фраз. Тирза включила свой айпод. Атта время от времени дремал, Хофмейстер поглядывал на него в зеркало заднего вида.

Последний кусок пути прошел веселее. Они завели вполне приличную дискуссию о плюсах и минусах помощи развивающимся странам.

Когда они приехали, Тирза быстро заняла комнату, которая считалась гостевой еще при жизни родителей Хофмейстера. Атта слонялся по саду и время от времени нюхал цветы. Через некоторое время он пришел в гостиную, и они с Тирзой стали играть в скрабл у камина.

Мохаммед Атта играет в скрабл. Интересно. Кто бы мог подумать?

Сам Хофмейстер отправился поработать в саду. Ему нужно было сбросить с себя напряжение от поездки, напряжение того, что ощущалось как ненужный и никчемный остаток: последний отрезок его жизни.

Время от времени он заглядывал в комнату через окошко и видел, что его дочь и ее друг увлечены настольной игрой. Это его успокаивало.

Теперь, когда его дети выросли и вылетели из родительского дома, ему нужно было учиться умирать. Но он не знал, где и у кого мог бы этому научиться.

Примерно в половине второго он зашел в гостиную и спросил:

— Вы проголодались? Хотите есть?

— Есть пока не хотим, — отозвалась Тирза. — Но мы ужасно замерзли.

— Я зажгу камин, — сказал Хофмейстер. — Я, честно говоря, понадеялся, что мы сможем поужинать в саду сегодня вечером. А получается какая-то зимовка.

Ему пришлось повозиться, но камин все-таки разгорелся, а у Хофмейстера от стояния на коленках разболелась спина. Хотя, наверное, не разболелась, это было слишком сильно сказано, просто он вдруг почувствовал свою спину. А такого ощущения у него никогда еще не было.

Когда огонь наконец-то набрал силу, для чего ему пришлось долго дуть и орудовать кочергой, Хофмейстер несколько минут простоял с кочергой в руке. Это было так красиво, что он даже позабыл, где находится. Он был человеком, для которого все уже почти закончилось, и все-таки он сейчас смотрел на огонь, и этот огонь будил в нем забытые и совсем не сентиментальные воспоминания о его родителях, юности и школьных годах.

Только громкое «Пап!» выдернуло его из воспоминаний.

— Папа! — снова позвала Тирза. — Я сделаю горячие бутерброды, ты будешь?

— Я сам сделаю, — быстро сказал он. — А ты лучше посиди.

Он повесил кочергу на подставку, вытер руки о старые штаны, в которых возился в саду, и несколько секунд смотрел на слово, которое складывала его дочь на доске.

— Мне, пожалуйста, только с сыром, — сказал Атта.

— О, так ты тоже хочешь тост?

— Да, пожалуйста. И если можно, только с сыром.

— Без проблем, — сказал Хофмейстер, не отрывая взгляда от игры. У Тирзы это здорово получалось, скрабл. — У нас в семье мы едим тосты с сыром и помидорами, мы не любим ветчину, нам не нравится липкое мясо.

В большой сковороде он разогрел три бутерброда с сыром и помидорами. Родители Хофмейстера так и не обзавелись тостером.

Он съел свой тост за столом в гостиной, пока Тирза и Атта продолжали собирать слова. Каждые три секунды он вытирал рот бумажной салфеткой, чтобы на губах не остались крошки.

— Вы тоже любите играть в скрабл? — спросил Атта.

— Нет, — покачал головой Хофмейстер. — В этом я не слишком силен.

— Но, пап, ты же раньше часто со мной играл.

Его дочь подняла на него удивленный взгляд. Как будто он сказал неправду.

— Да нет, я, конечно, играл в скрабл, но мне, например, гораздо больше нравилось, когда мы играли в «Риск» или в «Монополию», или в карты.

— Так давайте сегодня поиграем в «Монополию», господин Хофмейстер? — предложил Атта.

Хофмейстер уставился на него, человека, который из кожи вон лез, даже нюхал в саду цветочки, лишь бы понравиться отцу своей девушки. Но только в случае с Хофмейстером это было ни к чему. Его так и подмывало сказать: «Не старайся. Тебе не поможет».

— Хорошо, — сказал он вслух. — Если я ее найду, то сегодня вечером мы непременно сыграем.

После этого Хофмейстер вернулся в сад и сосредоточился на работе, чтобы ни о чем не думать.

Часов в пять, когда он обрезал с яблони сухие ветки, к нему вдруг подошел Атта.

Хофмейстер выключил бензопилу и слез с лестницы.

— Я хотел задать вам один вопрос, — сказал Атта.

— Задавай.

— Вы же не возражаете, если я буду ночевать в одной комнате с вашей дочерью?

И тут отец Тирзы рассмеялся, впервые он по-настоящему расхохотался над этим парнем.

Он переложил пилу из левой руки в правую.

— А что вы будете делать в Африке? — спросил он. — Спать на разных кроватях? Бронировать разные хостелы? За кого ты меня принимаешь?

— Нет, конечно нет. Но это ведь ваш дом, тут другое дело. Наверное.

— Этот дом принадлежит мне настолько же, насколько и Тирзе. Так что, если она не возражает против того, чтобы делить с тобой комнату и постель, я тоже возражать не буду.

Атта посмотрел на яблоню.

— У вас хорошо получается, — сказал он. — Я про то, как вы здорово обрезаете ветки.

— У моих родителей была скобяная лавка, магазин инструментов. — Хофмейстер до сих пор не мог произнести это без легкого чувства стыда. Магазин инструментов. Но это многое объясняло. Он рано научился с ними управляться.

— Да, Тирза мне что-то рассказывала. Но как бы то ни было, я просто хотел спросить, мои родители тоже…

— Да? Что они тоже?

Хофмейстер уставился на него. Молодой человек Тирзы. Мужчина, которого он считал не просто слишком взрослым для своей дочери, но и крайне неприятным типом. Неприятным в этой его вежливости, в его присутствии, неприятным с первого взгляда.

«Ни один мужчина не будет для тебя достаточно хорош, чтобы встречаться с Тирзой», — сказала его супруга. Но это было не так. Это была его интуиция.

— Мои родители тоже очень консервативны.

— Я не консерватор, — сказал Хофмейстер. — Я реалист и практик. Они верующие?

— Мои родители? Да, это так.

— Это так, — повторил Хофмейстер.

Молодой человек остался в растерянности, а Хофмейстер снова взобрался наверх и продолжил обрезать ветки. Когда через пять минут Атта никуда не ушел, он опять спустился и спросил:

— Хочешь попробовать?

— Что?

— Пилить ветки. Работать в саду.

Атта улыбнулся:

— Я никогда не пробовал.

— У твоих родителей нет сада?

— У них балкон.

Хофмейстер вытер тыльной стороной ладони рот, подбородок, щеки:

— Вот как. Ну, социальная квартира с балконом тоже может быть вполне приличным местом. Так что, попробуешь?

Атта явно замялся.

— Ты же едешь в Африку! Вы поедете в джунгли? Так подумаешь, маленькое деревце в Бетюве. Давай, начни вон с той, самой тонкой.

Хофмейстер показал наверх, на ветку, которую спокойно можно было и оставить. Она была не настолько сухой.

Атта помешкал, но все-таки взял пилу.

Она оказалась явно тяжелее, чем он думал. Это было очевидно. Но каждый, кто хоть раз брал в руки бензопилу, поначалу должен был привыкнуть к ее весу. С инструментом, как с человеком, нужно сближаться постепенно, привыкая друг к другу. Чем лучше друг друга знаешь, тем больше можно получить.

Хофмейстер показал, как заводить пилу. Как выключать. Где кнопка блокировки. Как правильно держать инструмент.

— Это «Штиль-MS 170», — гордо сказал Хофмейстер, — в своей линейке самая лучшая бензопила.

Молодой человек неловко поднялся по лестнице. Он добрался до самого верха и крикнул вниз:

— Вы уверены, что это хорошая идея, господин Хофмейстер?

— Это просто отличная идея. Если у тебя один раз получится, потом сможешь всю жизнь получать удовольствие от такой работы. «Штиль-MS 170» очень безопасная пила, не бойся.

Отец Тирзы еще раз показал, какую ветку спилить.

— Не бойся! — крикнул он. — Просто думай головой.

Безопасная пила, так ему сказали в магазине, где он ее покупал. Намного безопаснее электрической со шнуром и проще в использовании.

Молодой человек Тирзы стоял на лестнице и пилил ветку. Через пару минут она оказалась на земле. Она была совсем тонкой.

Атта спустился. Он сильно побледнел.

— Ты что, испугался? — с надеждой спросил Хофмейстер. — Жутковато было?

— Немного, — кивнул молодой человек, который сейчас был больше всего похож на маленького мальчика. Очень милого мальчика, что ни говори. Если не знать о нем больше.

— Я просто не очень хорошо себя чувствую. Наверное, устал с дороги.

— Это дело опыта. — Хофмейстер забрал у него свою пилу и с довольным видом посмотрел на дерево. Его жизнь подошла к эпилогу, но он умел обращаться с фруктовыми деревьями. Он знал, как содержать в порядке сад. Этого у него было не отнять.

— Мои родители, — рассказал Хофмейстер, — очень любили сад и деревья. Они любили эти деревья больше, чем друг друга.

— И у них была скобяная лавка?

— Да, примерно так все и было, — коротко сказал он. — Лавка принадлежала моему отцу. А моя мать пела в хоре.

Хофмейстер пожалел, что сразу не оборвал эту беседу. Какое дело было этому парню до его родителей? Он нагнулся и стал выпалывать сорняки под яблоней. Последнее, чего бы ему хотелось, — подпустить этого человека ближе. Никакой близости. Только не это.

— Они не хотели передать вам свой магазин?

— Они хотели, чтобы я учился, — сказал Хофмейстер, сжав в кулаке травинки. — Для них это было важно, чтобы их единственный сын получил образование. Ради этого они работали. И я получил образование.

— Да, я знаю, — сказал Атта. — Вы изучали немецкий и криминологию, верно?

— Криминологию я так и не закончил. В связи с обстоятельствами. Мне предложили должность редактора в одном весьма уважаемом издательстве. Я не смог отказаться от такого предложения. У меня были большие перспективы стать издателем.

Он прошел к мусорному баку и выбросил туда сорняки.

Когда он вернулся, Атта все еще стоял под деревом.

— Разве сейчас подходящее время, чтобы пилить ветки? — спросил молодой человек.

— Нет, — ответил Хофмейстер. — Но я сейчас здесь, поэтому я их пилю. Нужно использовать возможность. Я обрезаю их, когда у меня получается. А где Тирза?

— Она заснула. Она тоже устала.

Атта отправился назад в дом, но на пороге вдруг обернулся:

— Господин Хофмейстер, можно помочь вам вечером на кухне? Вы же будете готовить ужин?

Хофмейстер покачал головой:

— Я все сделаю сам. Там уже почти все готово. Единственное, что тебе остается, — все съесть. Ты же мой гость, не забывай об этом.

Он посмотрел, как молодой человек зашел в дом. Сквозь занавески ему было видно, как Атта устроился в гостиной у камина. Легкая эйфория, которую Хофмейстер чувствовал только что, вдруг снова исчезла. Он не победил, он проиграл. А в этом мире считаются только победы. Все остальное — это просто оправдание, искусно замаскированное оправдание, но не более того. Ах, да что говорить, почти все, что так высоко возносится в этом мире, — искусство, политика — всего лишь алиби для проигравших.

Хофмейстер передвинул обеденный стол ближе к камину и приготовил три стейка — себе и Тирзе с кровью, а для Атты хорошо прожаренный — и подал их с хлебом, салатом и свежими фруктами.

В камине трещал огонь, Хофмейстер открыл вторую бутылку красного бордо за день.

— А что твои родители думают по этому поводу? — спросил он у Атты. — Что ты уезжаешь в Африку с моей дочерью.

— Вы про то, что я еду в Африку, или про то, что я еду туда с вашей дочерью?

— И то, и другое. — Хофмейстер отрезал кусок хлеба и осторожно обмакнул его в мясной сок, который остался у него на тарелке. Это, конечно, не слишком соответствовало правилам этикета, но тут, в загородном доме, были свои правила.

— Я не слишком много общаюсь с моими родителями. Мы редко видимся.

Хофмейстер жевал хлеб. Вкус ему нравился.

— Шукри порвал со своими родителями, — сказала Тирза и положила руку на плечо своему другу.

Порвал. Это слово напомнило ему то, что случилось с Иби, но она не рвала со своими родителями, а просто сбежала. Это проще, чем рвать.

— А по какой причине, если позволите спросить?

— У них были другие мысли, — ответил парень. — Другие идеи. Не такие, как у меня.

— Другие идеи? — Хофмейстер доел свой хлеб, отрезал еще кусок, предложил Атте, но тот вежливо отказался. — Другие идеи? — повторил Хофмейстер.

— Другие идеи. Как это обычно бывает у родителей и детей. Другие мысли. О жизни. У вас ведь тоже наверняка другие мысли обо всем этом, не такие, как у Тирзы. О жизни. О том, что такое хорошо. О том, как нужно жить. О том, что нужно делать, чтобы быть хорошим человеком.

Хофмейстер посмотрел на свою дочь. Чего она могла понарассказывать этому Атте? О нем, о его супруге. О жильцах, которых он использовал, как его супруга — своих любовников.

— У меня нет никаких идей, — сказал он. — Я что, похож на человека с идеями?

Атта пальцами подхватил со своей тарелки последний листик салата.

— Ну, как идеи… Я про то, что у вас наверняка есть представление о том, как должна жить ваша дочь. Как будет выглядеть ее жизнь. Потом.

— Представление? Потом? Когда я умру? Я что, похож на человека, который знает, как надо жить?

Атта нервно засмеялся.

Хофмейстер почувствовал, что загоняет мальчишку в угол. Ему нравилось загонять людей в угол. Потому что он их боялся. Потому что он не знал, что с ними делать. Своих детей он раньше тоже загонял в угол. Вербально, разумеется, исключительно вербально. Чтобы расширить их словарный запас, чтобы научить их искусству использовать аргументы. Для него язык был прежде всего средством борьбы, он помогал окружить человека, загнать его в угол, отобрать все возможности к бегству. Язык — серьезная попытка унижения. Может, именно из-за этого он предпочел молчание. Из уважения. Как способ сдаться. Молчание стало его белым флагом.

— Значит, ты думаешь, будто у меня есть представление о будущей жизни моей дочери? — Хофмейстер изобразил улыбку. — И что я якобы должен знать, что нужно делать, чтобы стать хорошим человеком?

— Я хотел сказать… Я только хотел сказать, что все родители чего-то ждут от своих детей. Иногда слишком многого. И иногда у них совсем не те ожидания.

За все это время Тирза не сказала ни слова. Она все еще доедала стейк.

— Не те ожидания? А как понять, какие ожидания не те?

Атта пожал плечами:

— Ну, так.

И Хофмейстер продолжил сам:

— У меня были определенные ожидания. Но я отказался от них. Отозвал их назад. Знаешь, как отзывают назад солдат. Потому что я вовремя понял, что мои ожидания оказались опасными для Тирзы. Отцы тоже учатся, знаешь ли. Так что у меня нет никаких ожиданий ни от Тирзы, ни для нее. Я ничего не жду.

— Можно мне все-таки кусочек хлеба? — Голос Атты стал еще более робким.

Хофмейстер отрезал ему кусок.

— У тебя хороший аппетит, — похвалил он, а Атта начал жевать хлеб, даже не обмакнув его в подливку.

— И что теперь? — спросил он.

— Что теперь? Теперь я разделяю с Тирзой ее ожидания. Насколько они у нее есть. Конечно, иногда у меня бывает собственное мнение. Но чаще всего его нет. Да и с чего бы мне его иметь? Я доверяю ее мнению. Как стать хорошим человеком, я понятия не имею. Я даже сомневаюсь, стоит ли к этому стремиться. Разве не важнее оставаться живым человеком, чем стать хорошим? А ты? Чего ты, например, ждешь от Тирзы? Помимо сексуальных отношений.

— Папа! — возмутилась Тирза. — Может, закроем на сегодня эту тему и просто поиграем в «Монополию»?

Ее отец налил себе еще бокал вина.

— Это довольно важная тема, — объяснил он. — Особенно когда вы собрались в самый центр эпидемии СПИДа.

Раньше Хофмейстер любил разглагольствовать о сексуальной жизни человека. Чем меньше секса было в его собственной жизни, тем охотнее он о нем говорил. Не в вульгарной манере, присущей большинству мужчин, а в информативной, почти научной форме. Он раскладывал по полочкам сексуальность человека. Особенно когда у них оставались на ужин подружки Тирзы, он с удовольствием брался за свою любимую тему.

— Я не знаю, чего я жду от Тирзы, — тихо сказал Атта. — Разве, когда ты любишь человека, ты чего-то от него ждешь?

— Вы закончили свой ужин? — спросил Хофмейстер.

Тирза кивнула.

Он собрал в стопку тарелки и сказал:

— Значит, ты любишь Тирзу?

Сарказм в его голосе ни для кого не мог бы остаться незаметным. Вот он и вернулся, человек, который собирался отменить любовь, человек, который был уверен, что у него получится.

Атта кивнул, а Хофмейстер вдруг подумал об Эстер, о празднике, которого он так ждал, ради которого он жил и предвкушал его сильнее, чем сама Тирза.

— Ну что ж, прекрасно, что ты ее любишь. Это просто прекрасно.

— Папа, — тихо сказала Тирза.

Он молча убрал посуду.

В старых пыльных шкафах он отыскал коробку с «Монополией».

Он раздал деньги, выдал всем по фишке.

Они сконцентрировались на игре. Обменивались лишь самыми необходимыми фразами.

И только когда Хофмейстер уверенно приближался к победе, а Атте пришлось брать ипотеку на свои улицы, Хофмейстер спросил:

— А ты вообще читал Коран?

Атта бросил игральные кубики.

— Бо́льшую часть да.

Ему выпали две четверки.

— Любопытствовал? — Отец Тирзы наклонился к парню над игральной доской.

— Интересовался.

Хофмейстер уставился на его руку, в которой тот зажал синюю фишку.

— Восемь, — сказал Хофмейстер. — Ты выбросил восьмерку. Претендуешь на мой отель.

В «Монополию» он всегда играл так же, как взимал квартплату: вежливо, но при этом алчно, а ближе к концу становился откровенно кровожадным. Как будто опять вспоминал, что все, кроме настоящей победы, можно считать не более чем оправданием для слабаков.

— Он у меня с собой.

— Вот как?

— Тирза им интересовалась.

— Чем? — удивился Хофмейстер. Он как будто позабыл, о чем вообще шла речь. Как будто отвечал автоматически, а мыслями был где-то далеко отсюда.

— Кораном.

— А, ты про это. Мне, кстати, тоже интересно, — сказал отец Тирзы. — Я тоже всегда интересовался. Не только Кораном. Вообще людьми. Другими людьми. Другие люди всегда завораживали меня. Потому что другие ведь решают, кто я такой.

Парень покачал головой.

— Только я решаю, кто я такой, — сказал Атта. — Я Шукри. Я играю на гитаре. Я люблю вашу дочь. Вот кто я такой. И никого другого это не касается.

Они поиграли еще минут двадцать. Но азарт уже пропал. Было и так ясно, кто выиграет.

Тирза и ее молодой человек первыми отправились наверх.

Хофмейстер остался внизу погасить огонь в камине и отнести на кухню последние стаканы и тарелки. Он медленно собрал в коробку игру, как будто движения причиняли ему боль. Он оставил «Монополию» на столе. Может, завтра они захотят сыграть еще, раз уж это оказался способ убить время вечером.

В родительской спальне он открыл платяной шкаф, где до сих пор висела пара костюмов его отца. Забытая рубашка.

Он немного подышал запахом отцовской одежды, а потом лег на кровать. Теперь он точно знал, что он — ничто, пустое место, черная дыра, которая ненадолго оживает, если на нее обращают внимание. Как телеведущий, который давно не выходил в эфир, оживает, только когда загорается красный огонек камеры.

Он заснул, а в три часа ночи вдруг проснулся, разделся, аккуратно развесил вещи, натянул старую пижаму и снова крепко заснул.

Следующее утро оказалось дождливым и серым. В старой пижаме Хофмейстер спустился на кухню, сварил три яйца, но ему хотелось дать Тирзе и ее другу подольше поспать, так что он не стал их будить и поел один, стоя на кухне.

Потом он отправился в сад и сначала косил траву, а когда в одиннадцать Тирза с приятелем так и не появились, ему надоело ждать, и он постучал в дверь гостевой комнаты.

— Тирза! — позвал он. — Моя прекрасная царица солнца!

Он осторожно приоткрыл дверь.

Его дочь еще спала. Легкое одеяло едва прикрывало ее, и Хофмейстер увидел, что она совершенно голая. На другой половине кровати лежал Атта. Тоже абсолютно раздетый.

Хофмейстер остался в дверном проеме и смотрел на свою дочь. Завтра она улетит в Африку. Примерно через двадцать четыре часа он будет махать ей в аэропорту Франкфурта.

— Тирза, — позвал он. — Уже одиннадцать.

Она только повернулась на другой бок. На тумбочке у кровати лежал ее айпод, который она так обожала, и черный блокнот, куда она записывала что-то важное, а иногда наклеивала билетики в кино и билеты на поезда, а однажды приклеила счет из ресторана, рецепт медового печенья и размокшую этикетку от винной бутылки.

Хофмейстер вышел из комнаты и закрыл за собой дверь. На кухне он тщательно вымыл руки. А потом сел в свой «вольво» и положил голову на руль. Если бы кто-то увидел его сейчас, то наверняка подумал бы, что Хофмейстер спит. Просидев так минут пять, он завел мотор и поехал в деревню. Он привез все необходимое из Амстердама, но все равно поехал за покупками. В булочной его узнали. Кто-то из местных попытался заговорить с ним о его родителях, но Хофмейстер быстро оборвал разговор. Потом он зашел в кафе и выпил пару бокалов вина, прежде чем вернуться в старый родительский дом.

Тирза и ее молодой человек уже проснулись. Они сидели внизу за обеденным столом. Из одежды на Тирзе была только длинная футболка, и больше ничего. Атта был в джинсах и рубашке, о которой Хофмейстер мог сказать лишь то, что она старая.

Он предложил им сварить яиц или пожарить омлет, но они ограничились кофе, чаем и фруктами.

— Кроме тех фруктов, что я взял из Амстердама, есть еще и виноград, — сказал Хофмейстер. — Я только что купил в деревне.

Он вымыл виноград и принес его в комнату на большой тарелке.

Они ничего ему не сказали, но он взял стул и сел с ними за стол. Время от времени отправлял в рот виноградину, косточки глотал, а не выплевывал.

Когда от грозди почти ничего не осталось, он сказал:

— Покажи-ка его.

— Что показать? — не понял Атта.

Не без удовольствия Хофмейстер почувствовал испуг в голосе парня. Неловкость. Именно неловкость делала других человечнее.

— Твой Коран, — объяснил Хофмейстер. — Покажи мне его. Ты же наверняка взял его с собой.

— Да, он наверху, у меня в сумке.

Хофмейстер высматривал в оборванной кисти виноградины получше.

— Я воспитывал моих детей агностиками, но я читал им Библию, как и Толстого, и Тургенева. Тебе знакома эта прекрасная фраза с последней страницы «Анны Карениной»? «Я не буду понимать разумом, зачем молюсь, но буду молиться». Ты понимаешь, о чем я?

— Я не читал «Анну Каренину».

— Это меня не удивляет, — сказал Хофмейстер. — Ну, неси его сюда. Свой Коран.

Мальчишка пошел наверх. А они остались за столом. Отец и дочь.

— Ты ведешь себя немного враждебно, — тихо сказала она.

— Я? Я поддерживаю беседу. Я проявляю интерес. Я очень стараюсь.

Она покачала головой:

— Пап, как ты думаешь, у тебя когда-нибудь появится женщина? То есть настоящие отношения. Ты считаешь, что еще сможешь по-настоящему влюбиться в кого-нибудь?

Он подумал о своей супруге и о домработнице из Ганы, с которой он в течение некоторого времени поддерживал сексуальные отношения в весьма скромном масштабе, о которых никто не знал. О таких вещах не нужно горланить на каждом углу. Но эта домработница все эти годы оставалась его любовницей. Он никогда не был в нее влюблен. Влюблен. Только Тирза могла потребовать от него снова влюбиться. Как будто у него в жизни и так было недостаточно сложностей, ему нужно было еще влюбиться для полноты картинки. В кого? Да и к тому же у него ведь была она. Его царица солнца. Истинный, настоящий отец, человек, который заслуживает этого звания, может быть влюбленным лишь в своих детей. Пожизненно. До самой смерти. И даже после нее.

— Мне что, дать объявление на сайте? — спросил он. — Так ты себе это представляешь?

— Я не знаю. — Она пожала плечами. — Но, мне кажется, тебе нужно кого-то найти. С мамой это не может больше так продолжаться. Тебе просто нужно снова влюбиться, так же сильно, как я.

Спустился Атта с толстой книгой в руках. Хофмейстер хотел еще что-то сказать, но проглотил свои слова.

— Это издание на двух языках, — сказал Атта. — Я купил специально для Тирзы. Я на самом деле тоже агностик.

Отец Тирзы полистал книгу, прочел несколько фраз.

— Познавательно, — сказал он. — Весьма познавательно. Но это, конечно, не Толстой. — И чтобы не казаться слишком враждебным, добавил: — Что я еще могу для вас сделать?

— Ничего, — быстро ответила Тирза. — Тебе совсем ничего не нужно для нас делать.

Он пожал плечами, вышел в сад и снова принялся за работу. По крайней мере, дождь прекратился. Он собрал опавшие листья, выполол сорняки и достал бензопилу, чтобы убрать ветки, которые пропустил. Когда так увлеченно работаешь, а в саду столько дел, часы пробегают незаметно.

Время от времени он думал об эпилоге, в который превратилась его жизнь, о домработнице из Ганы, которая, разумеется, не годилась для серьезных отношений. Серьезные отношения — это не только физические контакты по договоренности в определенное время. Но все равно.

Это случилось как-то само собой, неожиданно и к обоюдному удовольствию. В один прекрасный день она стала не только домработницей Хофмейстера, но и его любовницей. Ну и само собой разумеется, с этого дня он стал платить ей немного больше. Женщина из Ганы не только содержала в чистоте его дом, она поддерживала в порядке и его тело, регулируя гормональный фон.

Кроме того, он познакомил ее с одним адвокатом, с которым сам был знаком еще со студенческих времен. Этот адвокат мог быть для нее весьма полезен. Она находилась в стране нелегально, как все женщины из Ганы, но отлично делала уборку. Хофмейстер осознавал некоторую связь между ее сговорчивостью и не совсем легальным положением, но это ему не особо мешало. Это ведь нелегальное положение делало людей сговорчивыми. Может, и сам он был нелегалом, просто не знал этого. Ему нельзя было отказать в определенной степени сговорчивости.

Около шести вечера опять начался дождь. Хофмейстер перетащил весь инвентарь на кухню. Завтра ему предстояло снова упаковать все это добро и увезти домой. Сначала заехать во Франкфурт, а потом вернуться в Амстердам. Там сад тоже нужно привести в порядок. Трава, деревья, кустарники.

Он открыл бутылку вина и выпил целый бокал.

— Тирза! — позвал он.

Хофмейстер выпил еще бокал и снова крикнул:

— Тирза! Ты где? — И отправился в гостиную.

Его дочь лежала на столе.

Ему понадобилась доля секунды, чтобы осознать происходящее. Они не видели его и не слышали.

Стоя в дверях, он, не отрываясь, смотрел на нечто животное, отвратительное, непонятное. Коран до сих пор так и лежал на столе рядом с остатками винограда. «Монополия». Он знал, что должен немедленно уйти, но никак не мог оторваться от этого зрелища, как будто его загипнотизировали. Он не понимал, почему же они не видят его, почему они его не слышат, почему они никак не поймут, что в комнате есть кто-то еще. Он с трудом сумел разглядеть в своей дочери свою дочь сейчас, когда она была вот так распластана на столе, когда ее использовали, ее раздирали. А она что-то бормотала.

Он пошатнулся. Ему стало нехорошо, как будто он съел что-то испорченное, протухшую устрицу, и сильно отравился. У него закружилась голова, он отступил на шаг, но удержался на ногах, ухватившись за кочергу, висевшую на подставке у камина. Йорген Хофмейстер тяжело дышал, как простуженная собака.

Комната кружилась у него перед глазами, но они его так и не слышали. Они продолжали упиваться своей игрой. Ведь так это называется? Любовная игра.

Наконец он добрел до кухни, где выпил один за другим три бокала вина и вымыл лицо и руки.

Потом пошел в сад и, несмотря на дождь, начал выдирать из земли сорняки. Их было особенно много под деревьями и по краям газона. Он работал как одержимый, как будто ему снова было двадцать. Не позволяя себе взять перерыв, не вытирая рук. Так он работал, когда еще были живы его родители, а он сам еще жил с ними в этом доме, он работал как проклятый, потому что родители всегда учили его: счастье только в труде. Спустя полчаса он насквозь промок от дождя и пота и весь перепачкался в земле. Земля была у него везде, даже в ушах.

Хофмейстер вернулся на кухню, вытер руки полотенцем, которое тут же стало черным. Ему было все равно.

Сейчас их было не слышно. Игра, вероятно, закончилась. Разве секс можно называть игрой? Разве это не заблуждение, ведь секс начинается там, где игра заканчивается? Да, так и есть. На сексе все заканчивается, и начинается что-то другое. Действительность, реальность, которую уже нельзя называть игрой. Смерть. В ушах у него был песок.

— Тирза! — позвал он. — Тирза!

Он отправился в гостиную.

На столе лежали айпод, Коран, игральные кубики, которые он, видимо, забыл убрать в коробку вчера вечером. «Монополия». Он взял в руки книгу, снова стал листать. Потом положил на стол издание, похожее на все издания священных текстов, и некоторые старые тома «Библиотеки русской классики».

От его ботинок на полу оставались огромные грязные лужи. Нужно было разуться. Но он не стал этого делать. С волос капала вода. Рубашка прилипла к спине.

— Тирза! — крикнул он еще раз.

Он стал подниматься по лестнице, но на полпути остановился. Он услышал, как в ванной шумит вода в душе, хотя это мог быть и дождь на улице. Наверняка это они принимали душ. После любовной игры. Его супруга тоже немедленно мчалась в душ после того, как они занимались с ней любовью. Как будто Хофмейстер был грязным болотом. Тирза была намного красивее своей матери в молодые годы.

Он снова спустился. В руке он сжимал игральный кубик из «Монополии». Они вечно терялись. Особенно раньше, когда Иби еще играла с ними в настольные игры. Она терпеть не могла проигрывать. И если проигрывала, начинала швыряться кубиками, которые потом, спустя несколько месяцев, обнаруживались где-нибудь за батареей.

На кухне он открыл новую бутылку вина. Своего любимого. Гевюрцтраминер из Италии. Он выпил залпом два бокала и вымыл ботинки. Потом опять выпил, стоя, и почему-то подумал об Эстер, которая хотела отказаться от любви.

Хофмейстер решил съездить за едой, ему не хотелось готовить в их последний вечер. Он хотел быть с ней вместе, быть с Тирзой, быть только с ней одной, наслаждаться временем, которое они еще могли провести вместе. До него все еще доносился шум воды в душе, они все никак не выходили оттуда, наверное, хотели согреться. Конечно, можно за мерзнуть, если сношаться на столе.

«Нет, — сказал сам себе Хофмейстер и покачал головой. — Это не душ. Это дождь. А они решили вздремнуть».

Он вымылся прямо на кухне, умылся и помыл руки, он почему-то чувствовал себя ужасно грязным. Поднялся наверх и быстро переоделся в чистую одежду. Надел рубашку своего отца.

Прикрыв голову пакетом из супермаркета, он добежал до машины и поехал в деревню. Он ехал по лужам, поднимая огромные волны брызг.

Хотя в это время года темнело только около десяти вечера, он включил дальний свет. На дорогах не было ни души. У кого-то в саду он заметил надувной бассейн. Люди явно рассчитывали на другую погоду.

Женщина за стойкой в индонезийском ресторане его узнала.

— Вы ведь господин Хофмейстер? — спросила она. — Я вас помню.

Он кивнул.

— Господи, ну и вид у вас.

— Я работал в саду.

— В такую непогоду?

Он проигнорировал ее слова.

— Я хочу заказать с собой, на троих. Чего-нибудь самого вкусного, всего понемножку, и побольше крупука. Моя дочь просто обожает крупук. А она завтра улетает в Африку. В Намибию, Ботсвану, Заир, хочет все посмотреть.

— Ах, Африка.

Она сказала, что сама ни за что бы туда не поехала. В своей стране тоже столько всего прекрасного. Главное, видеть красоту в мелочах. Муравьи, кафе на пляжах, дороги. Дома. Птицы, дюны.

— Я приготовлю вам маленький «рейсттафел», наше фирменное, «рисовый стол». Всегда всем нравится.

— Она уезжает на несколько месяцев. К следующему учебному году вернется. Пойдет в университет.

Спустя четверть часа он забрал два увесистых пакета с горячей едой на троих и дополнительной порцией крупука.

Он поехал домой и по дороге слушал радио. Какой-то неизвестный артист пел на нидерландском.

Рис, мясо и рыбу он расставил на столе в гостиной. Пластиковые коробочки выглядели не слишком празднично, но чтобы компенсировать это, он зажег свечи. В пакете оказались пластиковые приборы, и он решил использовать их, раз уж их положили.

— Тирза! — позвал он. — Ужинать!

Он принес и поставил на стол бутылку вина и на всякий случай открыл еще одну.

Они все еще были наверху, но должны были вот-вот спуститься. Они опять лежали в постели, ему это было знакомо, он помнил, как это было в прошлом. Секс — это, конечно, прекрасно. Но разве обязательно после этого так долго валяться в постели? Или того хуже: взять и заснуть. Если занимаешься сексом днем, то сделай после этого хоть что-то дельное, засучи рукава. Иби была не лучше. Сколько раз он открывал под вечер дверь ее комнаты и обнаруживал ее спящей в объятиях какого-нибудь типа? Трахаться и спать, вот чего она хотела, а когда Хофмейстер что-то говорил по этому поводу, она только огрызалась: «Ты чокнутый!»

Но он не был чокнутым, он беспокоился. Хофмейстер знал будущее, как вдоль и поперек исхоженный кемпинг, где проводишь отпуск почти каждый год.

На столе лежал айпод Тирзы. Хофмейстер бездумно крутил его в руках. Потом, так же не задумываясь, сунул в уши наушники. Он слушал совершенно незнакомую музыку. А потом вдруг встал и начал танцевать.

Так Тирза иногда танцевала у них на кухне или в гостиной. Она называла это «тихой дискотекой».

Обычно Хофмейстер никогда не танцевал, но сейчас он не боялся, что его увидят. Он как будто потерялся.

Дождь никак не заканчивался. Кусок газона, который он вчера засеял заново, превратился в болото. Он положил айпод на стол и отправился в сад. «До чего же обидно», — думал он. Все унесло водой. Все семена. Смыло. Все исчезло.

Он сунул в землю руку. Он должен был учиться умирать. Этим он тоже был занят. Хофмейстер был самоучкой в умирании.

И пока он сидел вот так, на корточках, в саду, он думал, как все будет завтра. В последний день перед отъездом Тирзы. Последний день, после которого начнется эпилог его жизни.

Он рано встанет, как обычно. Он начнет этот день с того, что приготовит вкусный завтрак на троих. Сам он поест стоя на кухне, вряд ли он сильно проголодается. В такие дни ему обычно не хотелось есть.

А завтрак для своей дочери и ее друга он отнесет им в постель. Они будут молча сидеть на кровати. Им это тоже покажется как будто странным и неловким, их последний день в старушке Европе. Последний день с Хофмейстером. И Тирза схватит его за руку, прежде чем он выйдет из комнаты и спустится. «Тебе обязательно нужно снова влюбиться, пап, — скажет она ему шепотом. — По-настоящему, как я».

В одиннадцать они выедут в аэропорт. На всякий случай заранее. Мало ли пробки или дорожные работы. Никогда не знаешь. Лучше обойтись без нервов в машине, не мчаться на рейс в стрессе и напряжении. Они приедут во Франкфурт очень рано, слишком рано.

Тогда они пойдут вместе выпить кофе в зале вылета, наспех, толком не разговаривая. У него вспотеют ладони.

Когда они пойдут к стойке регистрации, он останется ждать в стороне и смотреть на эту парочку. Не парочку, а недоразумение. Он останется ждать их у таблички «Место встречи».

Перед таможенным контролем они вернутся к нему. Смущенные.

Ему захочется сказать так много всего, но он не сможет выговорить ничего, кроме: «Берегите себя. Берегите друг друга. Будьте осторожнее».

Атта пожмет ему руку.

А потом Хофмейстер прижмет к себе Тирзу.

Атта вежливо отойдет на пару шагов.

Хофмейстер будет бороться со слезами, он победит их, он всегда умел побеждать слезы.

«Твой мобильный там будет работать?» — спросит он напоследок.

«Папа, — скажет она. — Да я его даже включать не буду, это жутко дорого. Если там вообще будет сеть».

Он обнимет ее крепко-крепко. Он будет прижимать ее к себе изо всех сил, сжимать ее, как будто выдавливая из нее всю тревогу, как выдавливают из тюбика остатки зубной пасты.

«Позвони мне, как только прилетите, — попросит он. — Все равно во сколько. Позвони, пожалуйста. Можем по видео».

Она высвободится из его объятий. «Нам пора», — скажет она.

«У вас полно времени».

«Нам еще идти до выхода на посадку».

Он проводит их до таможни.

Там будет длинная очередь.

Когда таможенник вернет ей паспорт, она еще раз обернется, чтобы помахать своему отцу. И он помашет ей в ответ, и будет махать и махать, даже когда они скроются из вида, он будет махать и махать. Он столько раз видел это в Схипхоле. Он знает, как правильно.

Когда почти стемнело, он понял, что Тирза и ее парень попросту заснули. Он вышел в коридор и еще раз позвал их, но они так и не ответили. Ему придется съесть все одному. В этом было все хамство Мохаммеда Атты: делать все, как ему удобно, использовать, но при этом ничего не давать взамен. Никакой вежливости. Никакого понимания. Хофмейстер подумал об Иби и ее парне. Те в последнее время тоже не утруждали себя появлениями к ужину. Вот оно, влияние иноземцев. Антисоциальное поведение.

Перед едой он налил себе еще бокал вина. Потом сел за стол и стал смотреть в сад, который когда-то принадлежал его родителям. Сад, в котором играли маленькие Иби и Тирза. Он снова представил себе день, который наступит. Потому что, как следует подготовившись, он сможет лучше справиться со слезами, он не допустит слез, они ни к чему. Они отвратительны.

В два часа ночи он вдруг проснулся. Ему не спалось. Осторожно, чтобы никого не разбудить, он спустился по лестнице. Хофмейстер открыл бутылку вина, итальянского гевюрцтраминера, и быстро выпил полный стакан, как будто кто-то мог его застать за этим.

Он вдруг испугался, что теряет рассудок, ему нужно было чем-то занять себя, чтобы успокоиться. В одних трусах он вышел в сад. Дождь наконец прекратился. От лампы на кухне было достаточно света. И он начал приводить сад в порядок. Он все сделал заново. Убрал траву, пересадил цветы, кусты. Выровнял землю, заново посеял газон. Да, ему стало лучше. Он работал с таким усердием, что даже без одежды ему не было холодно.

Через час он вернулся на кухню и открыл еще одну бутылку вина, хотя первая была еще почти полной. Ему нечего было бояться, Тирза непременно вернется из Африки. Эпизод без Тирзы будет просто коротким эпизодом, переживет этот эпизод.

Когда он закончил работать в саду, уже светало. Он почистил и вымыл все инструменты и разложил их на полу в кухне, чтобы просохли. Из-за своей неуемной страсти к порядку он навел чистоту в коридоре и в гостиной, как будто к ним в любой момент могли нагрянуть гости. Немного полистал Коран. Удивительная книга для удивительных людей.

Потом он прилег на кровать. «Она хочет, чтобы я влюбился, — подумал он. — Она хочет, чтобы я влюбился по-настоящему. Но я ведь уже влюблен. Я уже люблю».

Хофмейстер мог поспать еще пару часов.

В то воскресенье все прошло в точности как он запланировал. Наверное, в первый раз будущее нисколько его не разочаровало. Он стоял в аэропорту Франкфурта и махал обеими руками, именно так, как представлял себе накануне.

Как он и собирался, сначала Хофмейстер махал только правой рукой, а потом уже обеими. Он поднял их высоко-высоко, чтобы Тирза видела его руки, чтобы они были выше всех остальных.

Он махал до тех пор, пока ему не показалось, что он сейчас как в Схипхоле — машет кому-то, кого уже нет.

Медленно, едва волоча ноги, он вернулся на парковку. Нужно было найти машину.

Он нашел автомобиль, сел за руль и увидел, что у него под ногтями все еще были черные полоски от забившейся земли. Он же все выходные провозился в саду. Можно сказать, прожил в болоте.

Хофмейстер уже хотел заводить машину, но тут заметил на панели айпод Тирзы. Он схватил его и чуть было не выскочил из машины, чтобы бежать в зал вылета, но тут подумал, что его все равно не пропустит таможня.

Он просидел некоторое время совершенно потерянно с этой маленькой вещицей в руках. Зарядка тоже была здесь. Он решил позвонить Тирзе, вдруг айпод можно выслать в хостел, где она остановится. В любом случае он хотел сказать ей, чтобы она не переживала, что ее айпод не потерялся. Она ведь так к нему привязана. Но Тирза не отвечала. Вызов переключился на автоответчик, и Хофмейстер услышал ее голос: «Привет! Это Тирза. Меня сейчас нет. Пожалуйста, скажите мне что-нибудь хорошее».

Он засунул в уши наушники и стал слушать ее музыку. Время от времени включалась знакомая ему песня. Сестер Эндрюс она тоже записала. Для него. Ради него. Он мурлыкал в такт мелодии.

Потом он завел мотор и со скоростью сто восемьдесят километров в час помчался по автобану в сторону Амстердама.

Недалеко от Оберхаузена он остановился на заправке. Он не выдержал.

Как в трансе он прошел до туалета. Все кабинки были заняты. Ему пришлось прождать не меньше пяти минут, пока хотя бы одна из них не освободилась. Он забежал в нее, и его вырвало. Крупук, вино, опять крупук.

Рядом с какими-то дальнобойщиками он смущенно привел себя в порядок перед зеркалом. Это не очень помогло. Он вернулся к машине.

Он сел за руль и опять взял в руки айпод. Он смотрел на него и думал об Африке. Они уже часа два были в воздухе. Где они сейчас? Наверное, над югом Италии.

Ни о чем не думая, он покрутил в руках айпод, а потом заволновался, хорошо ли он запер дом. Он повернул айпод и увидел, что на обратной стороне что-то нацарапано.

Ему пришлось сильно приглядеться, чтобы разобрать буквы в тусклом свете.

«Царица солнца». Вот что там было. Два слова. Царица солнца.

Он положил айпод на сиденье и выскочил из машины.

Он снова пошел в туалет, нет, он побежал со всех ног.

Его опять вырвало. Вывернуло наизнанку.

Наклонившись над унитазом, не в силах даже пошевелиться, он бормотал: «Царица солнца. Царица солнца». От этих слов ему стало спокойнее. Пока существовали эти слова, существовал весь мир.

Он вернулся в машину и спрятал айпод и подзарядку в портфель.

Несколько минут он просидел неподвижно. Может, четверть часа. Пока кто-то не постучал ему в окошко. Он резко выпрямился. Да-да, здесь нельзя спать, здесь не разрешается спать, он знает.

Хофмейстер посмотрел на часы.

Они уже пролетели Италию. Ливия, вот где они сейчас. Они уже над Африкой.

— Я победил слезы, — сказал Хофмейстер лобовому стеклу.

2

В половине первого он вернулся на улицу Ван Эйгхена. Он забрал из машины только сумку с вещами. Инструменты он собирался перенести в сарай завтра. Он осторожно открыл входную дверь в надежде, что его супруга уже спит.

Но она сидела в гостиной за столом с газетой и бокалом вина. Он посмотрел на нее.

Она проигнорировала его появление или не услышала, как он вошел. Он простоял несколько минут с сумкой в руках.

— Что ты делаешь? — спросил он наконец.

Она оторвалась от газеты.

— Тут криптограмма, — сказала она. — Весь день решаю. Очень сложная. — Она постучала по руке ручкой. — Что случилось? — спросила она. Но в голосе у нее не было беспокойства. Скорее она была сердита.

Он поставил сумку и подошел ближе. Во рту до сих пор был привкус рвоты.

— О чем ты? Что должно было случиться?

— Ну, у тебя такой вид. Ты весь такой… такой… как же это сказать, потрепанный, что ли.

Он сел за стол и потер руками лицо.

— Там жуткая непогода. А я много возился в саду. Столько всего надо было сделать. Нужно чаще туда ездить. Я так все запустил. Сухие ветки, сорняки, опять сухие ветки, новые сорняки.

— От тебя воняет, — сказала она.

— Чем?

Он потянулся к бутылке вина, но тут заметил, что она пустая. Он бы с удовольствием пропустил сейчас стаканчик, но не открывать же новую бутылку посреди ночи.

— Да ничем. Просто воняет. Как все прошло? Ты их проводил?

Он кивнул, почти с облегчением, как будто наконец осознал, что он проводил своего ребенка в путешествие. Что он помахал ей на прощание, как это делают все родители, когда их дети надолго куда-то улетают из дома. Как будто он только сейчас понял, зачем он оказался здесь. Он приехал домой, вот что он тут делал. Он приехал домой.

— Да, все хорошо, — сказал он. — Все было так быстро. Сама знаешь, как это бывает. В аэропорту. Все торопятся.

Он поднялся из-за стола и спиной почувствовал, как она смотрит ему вслед. Он знал, что она его рассматривает, пытается понять, почему он такой грязный и растрепанный. Но это занимало ее совсем недолго. И не так чтобы всерьез. Ей надо было решать головоломку. Да и насколько сильно можно интересоваться другим человеком, особенно когда ты так хорошо его знаешь? И так долго. Так ужасно долго. Полжизни.

В спальне он разделся. Принял душ. Вытерся полотенцем, достал маленькие маникюрные ножницы и тщательно вычистил из-под ногтей грязь. Получилось не совсем идеально. Он надел чистые трусы и побрызгал подмышки дезодорантом.

В трусах он спустился. Сам не зная зачем. Можно было, например, полить цветы. Что-нибудь простое и повседневное, этого было бы достаточно. Простые действия успокаивают. Большего ему сейчас было не надо, большего он и не искал.

Его супруга все еще сидела за столом со своей криптограммой.

Он сел на диван с другой стороны комнаты. Вообще-то он хотел включить музыку, но был не в силах даже пошевелиться.

— Ты никуда не выходила? — спросил он.

— Выходила. В сад. Минут на пятнадцать, — сказала она, не отрываясь от газеты. — А куда мне идти? В такую погоду.

Хофмейстер уставился себе на ноги. Нужно было подстричь ногти.

— Я принял душ, — сообщил он.

— Молодец.

Он все-таки нашел в себе силы подняться и подошел к ней.

— Я помылся. От меня больше не воняет.

— Ну и молодец, — громко повторила она.

Хофмейстер остался стоять у стола в одних трусах. Он не любил криптограммы. У него не хватало на них терпения. Он считал, что криптограммы придумали для людей, которые несерьезно относятся к языку.

Ему как будто чего-то захотелось, но он сам не понял, чего именно. Он знал только, что это доказательство того, что ты жив, — если тебе чего-то хочется. Это было не желание, это было бы чересчур романтично, не страсть, это было бы слишком кровожадно. Необходимость. Необходимость поговорить с супругой. Слышать ее голос. Голос матери его детей.

— Ты знала, что я… Что я и наша домработница? — спросил он.

— Домработница и ты? Какая? Та, старая?

— Новая. Та, что из Ганы. Ты знала, что мы с ней, что она и я… Что у нас кое-что было? Я тебе рассказывал?

Она покачала головой.

— Нет, — сказала она. — Такого я не знала. Ты мне не рассказывал. А это важно? Мне вообще надо это знать? Или ты собираешься сообщить что-то новое по этому поводу? — В голосе слышалась легкая ирония.

— Нет, это не важно. Я просто подумал, нужно тебе рассказать.

Она положила ручку.

— Та девица из Ганы? — Она посмотрела на него с недоверием. И с удивлением.

Он понял, что она очень сильно удивлена.

Он сел за стол.

— Да. Из Ганы. Я же сказал. По четвергам. В обеденный перерыв я приезжал сюда с работы, и мы… И я… овладевал ею. Так это называется? Правильно?

— Ну, наверное, можно и так сказать. Если это именно то, что ты с ней делал, а я понятия не имею, что тут у вас происходило, но если это то, что ты делал, то так это и называй.

— Днем в четверг. Около двенадцати. Я всегда старался приезжать вовремя. Это все началось, когда я однажды заболел. Жуткий грипп. И как-то случайно все получилось. Само собой. Ты тогда уже ушла от нас. Жила у себя на лодке. А после того раза это стало ритуалом. Не то чтобы мы с ней совершенно не разговаривали. Ты не должна так думать. Но она почти не говорит на нидерландском, и английский у нее тоже весьма посредственный. Поэтому я овладевал ею. Вот тут, на диване. Наверх мы не поднимались. Все-таки спальня — это очень… Очень личное. Да и к тому же я завалил почти всю кровать книгами и газетами. Мне так было проще. И я думал, если вести ее наверх, придется все убирать с кровати. Когда все заканчивалось, мы одевались. Иногда я принимал душ. Если сильно потел. Бывает, что очень сильно потеешь, все длится так долго, трудно идет. Бывают же такие дни, ты сама знаешь. И потом она оставалась прибираться дальше, а я возвращался на работу. На велосипеде. Не то чтобы я был влюблен в нее, хотя это, конечно, было вполне возможно. Она, в общем-то, симпатичная. Но это был… Это был дружеский секс.

— Дружеский секс. Ясно. А зачем ты мне это рассказываешь?

Он прикоснулся к ней. Дотронулся до руки. Провел по руке, как будто слепой. Только кончиками пальцев.

— Я подумал, будет правильно, чтобы ты знала. Все мои тайны. Почему нет? Зачем нам теперь уже что-то скрывать друг от друга? Мы же совершенно чужие люди, не так ли? Знакомые. Бывшие супруги. Может, и мы станем друзьями, как знать.

— Как знать. — Она улыбнулась. — Может быть, — сказала она. — Но весь прошлый месяц тут ничего такого не происходило. По крайней мере, я ничего не заметила.

— Нет-нет, мы уже давно этим не занимались. Она все понимает. Она ничего от меня не ждет. Она вполне может обойтись без этого. Но я все равно ей доплачиваю.

На столе валялась пробка. Даже после душа у него во рту остался гадкий вкус рвоты. Крупук. Мокрый, прокисший крупук.

— Ты считаешь меня нормальным? — спросил он.

— Нормальным? — Она опять посмотрела на него с удивлением и явно не понимая. — С чего? С чего ты это спрашиваешь?

— Просто так. Без причины.

Он взял пробку, крутанул пальцами, пробка завертелась на столе.

— Так я нормальный?

— Господи, Йорген, зачем тебе это знать? То есть я хотела сказать, ты не слишком ли поздно начал задаваться такими вопросами? Ты почти на пенсии. До этого ты же как-то справлялся, так что и дальше все у тебя будет в порядке. Какая теперь разница, какой ты? То есть все уже готово. Жизнь сложилась. Гром не грянет.

Пробка улетела на пол. Он наклонился ее поднять.

— Но когда можно сказать о себе, — продолжал он, — «у меня нормальная сексуальная жизнь», если у тебя нет секса? Или он у тебя два раза в неделю, в моногамных отношениях, в собственной спальне? А раз в три месяца после вечеринки у друзей еще и на кухне. Так когда ее можно считать нормальной, сексуальную жизнь? Когда можно честно сказать: «У меня здоровая сексуальная жизнь»?

Он все еще касался кончиками пальцев ее руки, ее плеча, шеи и лица.

Она закрыла газету.

— Я не знаю. Я не думаю, что тебе стоит задавать мне вопросы о твоей нормальности. И о том, что такое нормально вообще. Ты имеешь в виду, какова норма? В среднем? Как часто этим надо заниматься? Как часто этим занимаются другие люди? Я слишком долго тебя знаю, слишком хорошо, я ничего не могу о тебе сказать, спроси лучше своих коллег. Или, может, дочерей. Спроси кого-нибудь другого.

В голове у него как будто билась открытая рана, но это нельзя было назвать головной болью.

— А какие позы в сексе сейчас считаются нормальными? — не унимался он. Ему было все равно, что он сейчас скажет, а чего не скажет. Какие тайны он откроет, а что оставит при себе навсегда и унесет с собой в могилу. — И какие ненормальными? Если кровь течет из заднего прохода — это нормально? Где начинается ненормальное? Где граница? Когда наступает момент, когда понимаешь: черт побери, я перешел границу, назад уже нельзя, как мне ни хотелось бы, ничего уже нельзя вернуть. Я перешел на другую сторону, но что такое другая сторона? Что это за сторона? — Его указательный палец остановился на ее носу.

— Кровь из заднего прохода? У кого? У тебя? У этой тетки из Ганы?

Почему-то от нее это прозвучало как шутка. Как будто она была права. Но он словно пропустил начало анекдота и теперь не знал, над чем смеяться.

Хофмейстер молчал. Он понятия не имел, что говорить. В глубине души он надеялся, что его супруга сейчас встанет и уйдет, но она осталась на месте.

— А может быть, — сказал он через некоторое время, — нормально жить вообще без секса. Или заниматься им только с самим собой в ванной. А ты можешь делать это утром в кровати, пока я готовлю кофе. Одна со своими мыслями и фантазиями, неясными, нереализованными фантазиями, за которые никто тебя не осудит.

Она потянулась к своему бокалу с остатками вина. Допила его.

— Я была твоей фантазией, — сказала она. — Помнишь? Твои фантазии — это все была я.

Он кивнул. Он слишком устал, мысли путались.

— Моя фантазия, — пробормотал он. — Да, это была ты.

Она поднялась.

— Я иду спать. — Она сложила газету и забрала бокал. — А тебе нужно просто поменьше думать, — сказала она, — о том, что ты там вытворяешь со своей женщиной. Это же, в конце концов, просто домработница. Не забивай себе голову. Ну, то есть: алё, эта мадам приехала из Ганы, уж там-то с ней наверняка происходили вещи и похуже. И она наша домработница. Твоя домработница.

Она повернулась и пошла на кухню. Он пошел за ней. Он остановился у столешницы и посмотрел на часы на стене.

— Они сейчас над Мали, — сказал он. — Или над Камеруном. Как там страна называется?

— Ты о ком вообще?

— Тирза и Мохаммед Атта.

Вместе с ним она пару секунд смотрела на часы.

— А может, они как раз над Ганой. Именно сейчас пролетают над родственниками твоей домработницы.

Она засмеялась и обняла за плечи мужчину, вместе с которым родила детей.

— Может, я болен? — прошептал он ей на ухо. — Может, я болею? Может, этого обо мне не знают люди?

Она отпустила его.

— Всё они знают. Но им абсолютно наплевать. Пока им самим это не мешает.

Она пошла наверх. Тихонько ступая, как будто боялась кого-то разбудить.

— А они сами? — крикнул он ей вслед. — Если я болен, что тогда с ними?

Он все-таки открыл бутылку вина, чтобы смыть жуткий вкус во рту.

Выпил полтора стакана и снова крикнул наверх:

— Что тогда с ними?

Ему никто не ответил.

Спустя семь дней после отъезда Тирзы супруга спросила Хофмейстера:

— Она уже звонила?

— Кто?

— Как кто? Тирза, конечно.

Он покачал головой.

— Но она ведь должна была позвонить, как только прилетит.

— Должна была, но не позвонила.

Они сидели в саду. На улице потеплело.

Супруга Хофмейстера загорала топлес, чтобы предотвратить возникновение на коже белых пятен, неизбежных при ношении на солнце лифчика.

— Нам нужно волноваться? — спросил Хофмейстер.

— Конечно, нет. — Она взяла крем от солнца и стала щедро себя обмазывать. — Я просто подумала, позвонила ли она уже. Иби тоже никогда нам не звонила, если уезжала. Но это ведь Тирза. Так что не знаю. Просто подумала. Мне показалось, уж она-то должна была позвонить. Ты не проверял мейл? — Она продолжала мазаться кремом с таким усердием, будто это была ее работа.

— Я звонил ей два раза, — сказал он. — На мобильный. Мейлов она не присылала. Мне, по крайней мере. Тебе тоже нет?

— Мне она за всю жизнь не прислала ни одного мейла, Йорген. И что?.. Она ответила, когда ты ей звонил?

— Нет, у нее включен автоответчик.

Супруга надела солнечные очки.

— Там, конечно, ничего не ловит. Никакой сети, ясное дело.

Он надел соломенную шляпу от солнца. С тех пор, как он начал лысеть, у Хофмейстера быстро обгорала голова, даже в тени. Кожа краснела, и начинался зуд.

— Может, мне кому-нибудь позвонить? — предложил он.

— Кому ты собрался звонить?

— Например, в их хостел. Туда, где они должны остановиться на первое время.

— Йорген, Тирза там со своим парнем, они в Африке, там жарко. Они на каникулах. Оставь их уже в покое. Знаешь, чем они там все время занимаются? Трахаются без перерыва.

— Для этого не нужно лететь в Африку. Она же хотела что-то увидеть, что-то понять. Получить новые впечатления. И ты сама спросила, звонила ли она. Это ты начала беспокоиться. Не сваливай на меня.

— Я не беспокоюсь. Я просто задала нейтральный вопрос. Она уже звонила? Это нейтральный вопрос.

— Нет, это был совсем не нейтральный вопрос. То, как ты спросила.

— Послушай, твоя младшая дочь просто потаскушка, смирись с этим, ничего страшного тут нет, она просто любит это дело, — сказала она с издевкой томным голосом.

— Прекрати! — заорал он. — Прекрати немедленно нести эту свою похабщину! Прекрати сейчас же! Единственная потаскушка в нашей семье — это ты!

На кухне он открыл бутылку холодного вина. Приложил ледяное стекло ко лбу. Потаскушка. Кому в голову может прийти так назвать собственную дочь? Кем нужно быть, чтобы повернулся язык?

В тот вечер он позвонил в молодежный хостел в Виндхуке, где должна была в первые дни остановиться Тирза. Он тщательно переписал всю информацию о ее поездке в свой ежедневник, как и полагалось хорошему отцу.

Трубку сняла женщина, которая прекрасно говорила по-английски. Нет, они никогда не слышали о Тирзе Хофмейстер. И даже бронирования на это имя у них нет. Да, она еще раз проверила. Нет, ошибки быть не может. У них все очень четко записано. Ее у них не было. В прошлые пару недель точно нет. Может, когда-то давно. Может, в прошлом году. Такое возможно.

— One moment, — попросил он.

— Как фамилия Шукри? — крикнул он своей супруге.

Она удивленно посмотрела на него с дивана:

— Понятия не имею, я думала, ты знаешь. Ты же говорил, что его фамилия Атта? Атта, ты же так его называл? Мне-то откуда знать, как его зовут?

— Thank you, thank you for all your efforts, — сказал он в телефон и повесил трубку.

Он сел на диван. В ушах у него что-то гудело. Ему снова стали мерещиться несуществующие звуки.

— Йорген, послушай, Тирза не вляпалась ни в какую историю. Не веди себя как влюбленный безумный подросток. Она появится. Просто она хочет от нас отдохнуть. Наверняка они поселились в другом хостеле. Нашли что-то получше, с чистыми душевыми и простынями почище. Что-то в этом роде.

— С чего бы ей хотеть от нас отдохнуть? Я давно оставил ее в покое, а уж ты оставила ее в полнейшем покое, ты палец о палец не ударила ради нее. Отдохнуть. О чем ты вообще говоришь?!

Она закурила.

— И на самом деле ты тоже волнуешься, — пробурчал он. — Я вижу по твоему лицу. Первый раз в жизни ты начала о ней волноваться. Конечно, уже поздно, но лучше поздно, чем никогда.

— Я не волнуюсь. До этого еще не дошло. И еще очень нескоро дойдет, если вообще дойдет. Мне просто любопытно. Мне интересно, как у нее там дела. Вот и все. Мне что, больше нельзя интересоваться собственной дочерью? Хочешь, чтобы она принадлежала исключительно тебе? Да, согласна, я позволила себе пару раз сказать о ней гадости, но какая мать этого не делает? Я на самом деле была намного красивее в ее возрасте. Сочнее, острее. И ты сам знаешь, Йорген, что я права.

— Не знаю, — сказал он. — Но Тирза тоже красавица.

Когда супруга заснула, Хофмейстер отправился в комнату Тирзы и начал поиски. Он сам не знал, что именно хотел найти. Что-то, что могло бы его успокоить. Но ничего такого он не нашел. Ничего успокаивающего. Ее дневники, которые он давно уже прочел. Ее ежедневник с адресом электронной почты и паролями. Назначенные встречи, зачеркнутые даты и имена, потому что встречи уже прошли. Фотографии, письма от подружек и друзей. Блокнот с короткими сообщениями, по которым он только потом догадался, что это были эсэмэски, но она их зачем-то записала. «Наверное, от парней», — подумал он. «Я скучаю. Где ты?» Вот такие сообщения. Аккуратно записанные в блокнотик, а рядом дата и время. Только без отправителя.

Он сел на ее кровать и огляделся. На письменном столе — сумочка с косметикой, которая не уместилась в рюкзаке.

Хофмейстер поднялся, открыл шкаф, где вся одежда была развешана по цветам, достал пару туфель и посмотрел на подошвы как профессиональный сапожник. Потом снова сел на кровати. В комнате было чисто прибрано. Она оставила все в полном порядке. Из-под одеяла выглядывал трогательно укрытый ослик. Как будто она могла войти сюда в любой момент. Так ему казалось, пока он был в этой комнате. В любую минуту она могла вернуться домой словно после бурной вечеринки, пропахшая запахом сигарет и выпивки. А на кухне ее подружки еще болтали бы о чем-то, потягивая вино или пиво.

Он лег на кровати, спрятал лицо в ее подушках, обнял синего ослика и попытался заснуть. Он нашел на подушке Тирзы четыре волоска. Заснуть ему так и не удалось.

Ранним утром он вернулся к себе в спальню. Но и там он не смог спать. Он сидел в кровати и смотрел, как за витражным стеклом становится все светлее.

Пока не проснулась его супруга.

— Что такое? — пробурчала она. — Йорген? Ты чего не спишь?

— Я смотрю на солнце.

Она взяла с тумбочки часы.

— Но еще так рано. Ложись. Ты меня будишь.

— Я не могу.

— Что ты не можешь?

— Спать.

— Ложись — и заснешь.

Она повернулась на другой бок и натянула на себя одеяло.

Он так и остался сидеть.

— Ты знаешь, что я больше не работаю? Что у меня больше нет работы?

Сначала никакой реакции не последовало. А потом она спросила:

— И куда же ты тогда уходишь каждое утро?

— Езжу в Схипхол.

— И что ты там делаешь?

— Хожу. За всем приглядываю.

— Ты там за всем приглядываешь? Ходишь по аэропорту?

— Сначала по залу вылета. Потом по залу прилета. Я машу людям.

Теперь она тоже села в кровати. Супруга Хофмейстера окончательно проснулась.

— Кому ты машешь?

— Людям. Которым никто не машет. Им машу я.

Она потерла лицо, провела руками по волосам.

— Почему ты больше не работаешь?

— Я оказался им больше не нужен. Они решили выигрывать битву и взяли новых солдат.

— Какую еще битву?

— Понятия не имею. Наверное, битву за читателя. Книжную битву.

— И что, ты не мог найти другую работу? В другом издательстве? В книжном магазине? В библиотеке?

— Они будут платить мне зарплату до самой пенсии. Я слишком старый, чтобы просто взять меня и уволить. Но на работу меня попросили больше не приходить. От меня нет никакого толку. Я им только мешаю. Новым солдатам.

Она вылезла из постели и пошла в ванную. Он услышал, что она села пописать.

Когда она вернулась, то опять легла рядом с ним и спросила:

— И что теперь?

— Я езжу в Схипхол, я же тебе сказал. Это очень интересно, аэропорт. Столько всего можно увидеть, хотя на самом деле всегда видишь одно и то же. Как будто производственный процесс. Как на бойне. Что-то исчезает, и что-то появляется взамен.

Он чихнул.

— Почему она не звонит? — спросил он.

— Кто? Тирза? Йорген, прекрати. Это уже просто террор. Твое беспокойство — это террор, твои бесконечные заботы — террор. И это ужасно заразно.

— Я поеду туда, — сказал он после нескольких секунд молчания. — Мне нужно туда поехать.

— Куда?

— В Африку.

— Что ты собрался там делать? Искать работу? Думаешь, там от тебя будет толк?

— Не искать работу. Искать Тирзу. Это ненормально, что мы столько времени ничего от нее не слышим. Если что-то случилось, я буду корить себя всю оставшуюся жизнь.

— Прекрати истерику, Йорген.

— Это не истерика. Я себя знаю. Я не хочу потом есть себя поедом. Потом.

Она поудобнее уложила подушки себе под спину.

— Где ты собрался ее искать? В ее хостеле ничего о ней не слышали. С чего ты начнешь? Встанешь с табличкой на улице? Будешь обходить местные кафе с ее фотографией?

— Виндхук — не такой уж большой город, как говорят. Наверняка люди ее видели. У нее яркая внешность, там она очень заметная. Может, это, конечно, и ни к чему, ну, тогда я просто потрачу пару тысяч евро. Тоже ничего страшного.

Она взяла его за руку:

— Это не поможет.

— Что?

— Ей восемнадцать. Она там с мужчиной. Йорген, она уже не ребенок.

— Не вздумай начинать свою ахинею про потаскушку. Я ударю тебя, если ты хоть раз ее так назовешь.

Он ухватился за голову. У него было больше воспоминаний, чем могло уместиться в человеческой голове. Они переплетались, сливались друг с другом, его воспоминания. Его мысли путали его.

— У нее там полно других забот, кроме как звонить нам с тобой, — на этот раз спокойно сказала супруга. — И это не поможет. Она отправилась в кругосветное путешествие, или как там она сама его назвала? А потом она будет учиться. Или так и будет всю жизнь путешествовать. Или, как Иби, откроет свою гостиницу, но она уже не вернется сюда, Йорген. Заведи домашнее животное, если тебе тут слишком тихо. Устройся волонтером в дом престарелых, если тебе непременно надо куда-то ходить и о ком-то заботиться, но это полное безумие — лететь в Африку. Ты поднимаешь себя на смех. И даже если ты ее найдешь, она просто над тобой посмеется. Она улетела. То есть она вылетела из родительского дома. Она начинает собственную жизнь, без тебя. Ты не хочешь в это поверить, но она сможет. Она справится. Люди могут жить без тебя. Я же смогла. Иби смогла. И Тирза тоже сможет. А кроме того, я же вернулась. Так что Тирза тебе теперь не так уж и нужна.

— А если с ней что-то случилось?

— А если с ней что-то случилось, то ты все равно уже опоздал, Йорген. Если ее изнасиловали и убили десятеро негров, то уже все равно, сядешь ты на самолет сегодня или через неделю.

Она сжала его руку, как будто это должно было придать силы ее словам.

Хофмейстер молчал. Ее аргументы были убедительными, но все равно не могли его успокоить. У него было пронзительное чувство, что она не в силах убедить своими доводами даже саму себя. Ему нужно было лететь. Душевный покой — разве это не то, что должно прийти с началом эпилога жизни? Ему нужно было лететь, чтобы обрести душевный покой. Ради этого. И ради душевного покоя его супруги.

— Давай поиграем? — сказал он тихо.

— Что на этот раз? Во что ты собрался играть?

— Как раньше.

— А как мы играли раньше?

Он сделал глубокий вдох. Ему нужно было собраться. Тот, кто ищет душевный покой, должен прежде всего обеспечить порядок у себя в голове.

— Наша гостиная была парком Вондела.

— Ну да, — сказала она, — припоминаю.

— Ты была девушкой на велосипеде. Была ночь. Повсюду на земле была ночь.

— И это я тоже помню.

— А я был насильником с ножом.

— Но, Йорген… — Она погладила его по волосам. — В это мы играли, когда были влюблены друг в друга. Тогда это была отличная игра. А теперь все уже не так. Теперь это была бы грустная игра. В нее нам играть не стоит. Ничего хорошего в ней уже нет.

Он схватил ее за запястье.

— Давай сыграем, всего один раз, — попросил он. — Один-единственный раз. Давай притворимся, что все как раньше?

— Не получится.

— Почему нет?

— Потому что сейчас — не раньше. Сейчас — это сейчас. Сейчас лето. Тебя уволили, хоть и не по-настоящему, тебя исключили, вот что произошло, тебя исключили и отключили. От тебя никакой пользы, ты сам мне сказал, и, мне кажется, ты всегда был совершенно бесполезным. Так что порадуйся, что они поняли это только сейчас. А Тирза уехала в Африку и не шлет нам даже весточки, а я… А мне совсем некуда больше податься. Поэтому я и здесь. Во что нам с тобой играть? Для кого?

Он сжал ее запястье сильнее.

— Всего один раз, — сказал он, — прежде чем я уеду в Африку. Как раньше. Пожалуйста.

«Отключили». Эти слова засели у него в голове. Значит, вот что случилось. Вот как с ним поступили. Как будто он понял это только сейчас.

— Ты хотя бы позвони, прежде чем отправляться в такой путь.

— Кому?

— В нидерландское посольство в Намибии, например. Может, они что-то знают.

Он отпустил ее, она вылезла из постели и раздвинула шторы.

— Если что-то случилось, они наверняка в курсе, — тихо сказала она. — Но я уверена, что она сейчас просто где-то в пустыне или бродит в джунглях. Что она счастлива. Это же Африка, там не натыкано телефонных будок на каждом шагу. — Она повернулась к нему. — Хорошо, — сказала она. — Ладно. Мы сыграем еще один раз.

Он подошел к ней. Она схватила его за горло. Он положил руки ей на плечи.

— Но только потому, что мы сломаны, Йорген, — сказала она. — Только поэтому. Не забывай.

После обеда ему наконец удалось дозвониться до нидерландского посольства в Виндхуке. Они ничего не слышали ни о несчастном случае, ни о преступлениях, так что все должно было быть в порядке. Приятный господин сказал ему по телефону, что волноваться не стоит. Общественные телефоны в Намибии работают по карточкам, а их не везде можно купить. Особенно в пустыне.

Хофмейстер передал эту информацию супруге слово в слово.

Они жили так, будто ничего не произошло, будто не было никакой жилой лодки, будто никто никого не бросал, не возвращался, не праздновал окончание школы. Они жили, словно на кораблике, дрейфующем на волнах, потерявшем управление. Ждали ветра, который унес бы их в нужную сторону.

Каждое утро Хофмейстер уезжал в Схипхол, и хотя его супруга пару раз язвительно высказалась по этому поводу, она не настаивала, чтобы он прекратил этот идиотизм. Он объяснил ей, что ему необходимо уходить из дома, а иначе он сойдет с ума. Поэтому утром он брал свой портфель и отправлялся бродить по залам прилета и вылета и листать рукопись азербайджанского автора, чтобы не сойти с ума.

Прошло почти две недели с того дня, как он отвез Тирзу в аэропорт, когда его супруга сказала ему в саду вечером:

— Может, нам нужно еще раз позвонить?

— Кому?

— В посольство в Виндхуке. Может, там забастовал общественный транспорт и они где-нибудь застряли. Или в пустыне случилась песчаная буря. Про Намибию никогда не пишут в новостях; тебе ничего не попадалось?

Он встал с плетеного стула и стал ходить из стороны в сторону.

— И что мне им сказать? — спросил он. — Извините меня, пожалуйста, но не бастует ли у вас общественный транспорт? Нет ли у вас песчаных бурь? С чего ты взяла, что посольство обязано отчитываться о каждой пустячной песчаной буре? Да они скажут, что я чокнутый. Кроме того, там же можно ездить только автостопом, знаю я этих цветных. Это же Африка. Это тебе не Эльзас и не Австрийские Альпы. И я уже звонил в посольство один раз. Они наверняка меня помнят.

— Сядь. Если ты будешь так заводиться, легче не станет. И никак нам не поможет.

Он неловко наступил на блюдце с орешками, которое его супруга поставила у ножки стула. Был прекрасный вечер. Теплый и недождливый.

— Позвони ты, — сказал он. — Позвони им. Или я сам туда поеду. Может, мне надо туда поехать. Ну так же нельзя. Невозможно просто сидеть тут и ждать. И ссориться. И ждать. И поднимать панику. Возможно, без всякого повода.

Она уже некоторое время молчала. Она наклонилась, чтобы собрать орешки, которые высыпались из блюдца.

— Да, — сказала она наконец. — Наверное, тебе нужно туда поехать.

— Ты о чем?

Он как будто опешил.

— Я же сказала. — Она положила в рот орешки, собранные с земли. — Наверное, ты должен туда поехать. Что мы можем сделать здесь?

Стулья, на которых они сидели, были ужасно старые. В свое время Хофмейстер посчитал глупым расточительством вкладывать большие деньги в садовую мебель. Он любил производить впечатление и в угоду своему окружению приобретал стильные красивые вещи, но садовая мебель никогда не была в списке приоритетов.

— И что тогда? — спросил он. — Что, если я туда поеду?

— Но ты же это предложил. Это была твоя идея. Ты ее найдешь. И мы успокоимся. Вот что будет. И тогда… Тогда я тоже не знаю.

Он откинулся на спинку стула.

— Ты, — сказал он, — ты совершенно не заботилась о ней. В последние годы даже не звонила. Даже не звонила. Ты была слишком занята. Бог знает чем. А теперь изображаешь тут взволнованную мать. Несчастную женщину, которая потеряла покой и не может заснуть, потому что не знает, где конкретно веселится ее дочь в Намибии, если она вообще еще там. Может, она уже отправилась в Ботсвану. Или в Заир.

— Да, у меня была другая жизнь, помимо моих детей. Это не преступление. Я имела на это полное право.

— Помимо? Ты называешь это «помимо»? Это было не помимо, это было вообще мимо! Мимо них! По их головам, поперек их интересов!

— Все, что я за эти годы сделала и не сделала, все, что я говорила о ней, и все, что она наговорила мне, — несмотря на все это, я остаюсь ее матерью, Йорген. Я больше не твоя жена, но я навсегда ее мать.

Он встал и ушел на кухню. Сунул руки под кран с ледяной водой. Его била дрожь.

Он медленно вытер руки полотенцем.

В окно ему было видно, как она сложила стулья и отнесла их в сарай. Видимо, ей стало слишком холодно. Она поставила на поднос винные бокалы и орешки. И пришла к нему. Посмотрела на него.

— Ладно, — сказал он тихо. — Я поеду туда. Ты права. Я должен это сделать. Так будет лучше. Бесполезный человек поедет в Африку.

Она поставила поднос на стол и взяла его руку с такой нежностью, что ему показалось, она его провоцирует. На этом этапе жизни нежность всегда шокирует.

— Может, она даже обрадуется, когда ты вдруг, ни с того ни с сего, объявишься там, в Африке. Ты же знаешь, Тирза тебя обожает. Она без ума от тебя.

— Может быть, — сказал он. — Может быть, она и обрадуется. Ничего удивительного. Она меня обожает.

Он высвободил свою руку и снова сунул запястья под кран.

На следующее утро он купил билет до Виндхука с пересадками в Цюрихе и Йоханнесбурге. Ему пришлось ждать вылета еще целых три дня. На ближайшие даты все было забито. Дешевых билетов не осталось.

В эти последние дни он не ездил в аэропорт. Он работал в саду, ходил за покупками, гулял по парку Вондела.

Вечером накануне отъезда он собрал чемодан, маленький синий чемодан, который раньше пару раз брал с собой в командировки. В Нью-Йорк. В Турин. Командировок у него было не так уж много.

Он не стал брать много вещей, один костюм, несколько сорочек, двое летних брюк. Он же летел ненадолго. Десяти дней точно хватит. За десять дней можно успеть очень много.

В августе, субботним днем, около половины второго он был готов покинуть улицу Ван Эйгхена. Его супруга сидела в саду и читала дамский журнал.

— Мне пора! — крикнул он ей из кухни. — Я вызвал такси.

— Подожди, — сказала она. — У меня кое-что есть для тебя.

Она сбегала в спальню и вернулась со свертком.

— Что это? — спросил он.

— Разверни.

Он открыл пакет, развернул бумагу, там оказалось платье, синее летнее платье.

— Это для Тирзы. Я зашла на распродажу, а там как раз ее размер. Я подумала, ей же будет приятно, и оно ей наверняка пригодится.

Он улыбнулся:

— Спасибо тебе, это так мило. — Он рассмотрел платье. — Ей очень пойдет. И оно совершенно в ее вкусе, она любит такое.

Он тщательно завернул платье в бумагу, открыл чемодан. Под его косметичкой с туалетными принадлежностями как раз нашлось место для маленького свертка.

— Я тебе позвоню, — пообещал он, — как только прилечу.

Она быстро поцеловала его в правую щеку, но не стала возвращаться в сад, а пошла вместе с ним к двери.

— Все будет хорошо, — сказала она. — Все будет хорошо. Мы просто постарели, вот и переживаем за нашу девочку. Просто потому, что мы старые и нам нечем заняться.

— Да, — кивнул он. — Так и есть. Мы просто постарели. Возвращайся в сад. А то скоро опять начнется дождь. Погрейся пока на солнышке.

— Вот, — сказала она, — возьми с собой, — и протянула ему конверт.

Он нерешительно открыл его.

— Что там?

— Фотография. Я подумала: тебе же понадобится ее фотография.

Он достал из конверта снимок. Тирза незадолго до выпускных экзаменов, наверное всего за пару дней, а может, недели за две до них.

— Спасибо, — сказал он. — Спасибо тебе. Где ты ее нашла?

— У нее в комнате. Вдруг пригодится. Никогда не знаешь.

— Никогда не знаешь, — повторил он и сунул конверт во внутренний карман.

— Ты что-нибудь рассказал Иби? — спросила она.

— Я не рассказывал, — сказал он. — Я — нет. Я вообще не говорил с ней в последнее время.

Она вернулась в сад, а он остался на пороге. С собой у него были чемодан и портфель, а в нем — айпод, зарядка, ежедневник Тирзы и ее блокнот, рукопись азербайджанского автора и четыре простых карандаша.

Ему пришлось прождать такси еще не менее десяти минут. Мимо проходил сосед и поздоровался. Хофмейстер ходил туда-сюда по собственному порогу, как пойманный зверь по клетке. Багаж стоял рядом и ждал его. Его вещи как будто хотели ему что-то сказать, но он не понимал их.

На рейсе до Цюриха с ним рядом никто не сел, и ему даже удалось поспать, а вот в полете от Цюриха до Йоханнесбурга рядом уселись супруги-французы. Когда принесли еду, завязался разговор. Они летели в путешествие, хотели посмотреть Южную Африку, а он?

— Я еду навестить дочь, — ответил он на ломаном французском.

— В Йоханнесбурге?

— В Виндхуке. — Он стал резать на кусочки куриное филе.

Разговор сам собой выдохся.

После еды он вытащил рукопись и карандаши и начал по привычке читать.

В Йоханнесбурге ему пришлось ждать почти четыре часа. От усталости болела голова. Он заказал кофе, сел у окна с видом на летное поле и самолеты, но слишком беспокоился и не смог просидеть долго на одном месте.

Зажав под мышкой портфель, он отправился бродить по аэропорту. Тот оказался не слишком большим, особенно по сравнению со Схипхолом или аэропортом во Франкфурте.

Несколько раз он доставал из внутреннего кармана конверт и смотрел на фотографию своей солнечной царицы. В одном из магазинчиков он купил переходник, подходящий для розеток в Южной Африке и Намибии, и шляпу от солнца. Солнце там наверняка будет ярким. Он надел шляпу, посмотрел в зеркало и решил ее купить. Она шла Хофмейстеру, придавала ему какой-то шарм.

Теперь он стал мужчиной в шляпе.

К выходу на посадку он отправился очень загодя.

Стюардесса из наземного персонала сказала ему:

— Мы еще не начали посадку, подождите минут пятнадцать.

Он отошел на пару шагов и стал ждать.

Она посмотрела на него, эта девушка в форме, а потом спросила:

— Летите в Намибию в отпуск?

Он достал из кармана конверт.

— Я еду к моей дочери, — сказал он по-английски. И показал ей снимок.

— Какая красивая девочка, — улыбнулась она. — Вас можно поздравить с таким ребенком. У нее такие живые глаза.

Он тоже взглянул на снимок, вероятно, чтобы тоже убедиться в живости глаз Тирзы.

В автобусе, который вез пассажиров к самолету, он обратил внимание, что люди вокруг изменились. Они все еще были белыми, но это были уже другие белые. Другая одежда, другие лица, даже двигались они по-другому. Он слышал вокруг немецкую речь, люди говорили на африкаансе, на итальянском, кто-то — на английском.

В самолете он сидел рядом с итальянцем, который путешествовал с группой туристов. Итальянец изучал путеводитель и время от времени что-то подчеркивал шариковой ручкой.

К удивлению Хофмейстера, во время этого короткого перелета им тоже принесли обед. Мясо с бобами. Он съел лишь пару бобов, у него не было аппетита.

— Первый раз? — спросил итальянец, когда у них забрали подносы, на английском, который было почти невозможно разобрать.

— Что в первый раз?

— Африка? Первый раз?

— Первый раз, — кивнул Хофмейстер. — Это мой первый раз.

— Для меня, — сказал итальянец, — второй. Я люблю Африку.

Хофмейстер кивнул.

Он заснул, ему хотелось спать, хотелось долгого и глубокого сна. Впасть в зимнюю спячку, которая перешла бы туда, где отсутствует все живое и даже сама жизнь.

При посадке их сильно трясло. Хофмейстер не испугался, но от тряски его затошнило. Он испугался, что его вырвет, и вцепился в подлокотники кресла.

Они почти коснулись земли, и он посмотрел в иллюминатор в надежде увидеть город или хотя бы пару домов. Но увидел только пустыню. Пустыню самых разных цветов. Немного красного, немного серого.

Аэропорт Виндхука показался Хофмейстеру маленьким и даже немного трогательным.

Он достал с багажной полки свою шляпу, пропустил вперед других пассажиров. Он не торопился, в отличие от них.

На всем летном поле был всего один другой самолет, огромный серый гигант с надписью «Люфтваффе». Хофмейстер спустился по трапу и остановился. Вдохнул горячий воздух. Здесь ступила на землю Тирза, вот здесь она шла. Это Виндхук. Она должна быть где-то здесь, она хотела сюда.

Он поднял взгляд к небу. Кучевые пушистые облака, много облаков. Жара была вполне сносной. Сухая жара.

Отстояв минут десять в очереди и оказавшись перед полной дамой в форме, он протянул ей формуляр, который заполнил заранее в самолете.

— Цель вашего визита? — спросила она.

— Турист. — Он ведь подчеркнул эту строчку в формуляре. Она что, ему не верила?

Он достал из внутреннего кармана фотографию. Показал ей снимок.

— Моя дочь, — сказал он. — Хочу сделать ей сюрприз.

Она посмотрела на фотографию и поставила штамп в его паспорт.

У багажной ленты в маленьком и немного душном зале он вдруг понял, насколько отличается от других путешественников в своих дорогих брюках из Амстердама, не новом, но очень приличном пиджаке, в шляпе. Он был чужаком. Этого нельзя было отрицать. Его не очень беспокоил этот его новый статус. Ему нравилось временное состояние, которое было присуще чужестранцу. Действия чужестранца никогда не простираются слишком далеко, последствия его поступков весьма ограниченны, чужестранцы быстро уезжают восвояси. Они легкие по своей природе. Их несет ветер. Как лист с дерева. Как пластиковый пакет.

Он получил свой чемодан и уверенно отправился в зал прилета. В такие моменты нужен был решительный шаг. На самом деле он всегда был кем-то временным. Временный человек. Поэтому его и смогли так просто вычеркнуть.

Зал прилета тоже его растрогал. Он был похож на кукольный домик. В углу он заметил банкомат. Он попробовал снять наличные, но ничего не получилось.

Обменный пункт тоже был закрыт.

Он достал из кармана брюк носовой платок и вытер лицо. Сделал глубокий вдох. Безрезультатно поискал что-нибудь похожее на справочное бюро.

Тогда он все тем же решительным шагом отправился на улицу. Еще в Амстердаме он начистил ботинки, и они до сих пор блестели.

— Такси! — крикнул какой-то молодой человек, и не успел Хофмейстер опомниться, как тот уже вцепился в его чемодан, а сам Хофмейстер оказался на заднем сиденье синего «мерседеса» примерно семидесятых годов выпуска.

— Виндхук? — спросил молодой темнокожий шофер.

— Виндхук, — кивнул Хофмейстер.

— Это почти сорок километров, вы же знаете, босс? — Шофер говорил по-английски с африканским акцентом.

— Нет, этого я не знаю. Но мне все равно. Мне нужно в Виндхук.

Мотор загудел. Хофмейстер приоткрыл окошко.

— Где в Виндхуке, босс? — спросил шофер.

— Я пока не знаю. Я ищу отель, мне нужен хороший отель; может, вы мне какой-нибудь посоветуете? И не называйте меня «босс».

Он снова достал из кармана платок, но лицо все равно ужасно потело, он не успевал его вытирать.

— Не буду звать вас «босс». Я Джефрид. А вы не с группой?

— Нет, я не с группой, я путешествую один.

Джефрид ехал быстро. Но дорога была пустая, так что ему никто не мешал. Хофмейстер на всякий случай все равно поискал на заднем сиденье ремень безопасности. Он, безусловно, собирался учиться умирать, но это не значило, что он должен был умереть немедленно.

Ремня не оказалось. Точнее, он был сломан.

— Приехали посмотреть страну?

— Я приехал ради дочери.

Хофмейстер достал фотографию и показал Джефриду, который немедленно вырвал снимок у него из рук.

Джефрид резко нажал на тормоз, они остановились у обочины, на песке на краю дороги. Шофер открыл бардачок, достал оттуда потрепанную книжку, вытащил изрядно помятый снимок и сунул в руки Хофмейстеру.

— Моя семья, — заявил Джефрид. — Мои дети.

Хофмейстер открыл дверь.

— Мне нужно выйти, — сказал он. — Подышать воздухом.

Он вышел из машины в шляпе и с портфелем. На дороге не было ни одной машины. Кругом никаких домов. Песок и высохшая трава. То там, то тут на горизонте облетевшее дерево. Небольшие холмы. Песок как будто менял цвет каждый километр. «Куда я попал? — спросил сам себя Хофмейстер. — Что я здесь делаю? Что это?»

Джефрид тоже вышел из машины и подошел к нему.

— Не бойтесь, босс, — сказал он. — Я верю в Иисуса.

— Я не боюсь, мне просто нужно подышать. И не называй меня «босс».

Налетевший ветер вдруг сорвал с Хофмейстера шляпу. Джефрид помчался за ней вдогонку. Как собака. Он принес ее Хофмейстеру, и тот снова надел шляпу на голову, но теперь придерживал рукой.

— Джефрид, а где животные?

— Какие животные, босс?

— Не называй меня «босс».

— Какие животные, сэр?

Хофмейстер показал на огромную выгоревшую пустошь.

— Дикие животные. Где они все? Я никого тут не вижу.

— Так они прячутся, сэр. Сейчас же день. Для них слишком жарко. Они есть, но мы их не видим. А они нас видят, сэр, непременно видят. Видят нас и чувствуют наш запах.

Так они и стояли там. Двое мужчин на обочине дороги. Первый ждал второго, а второй ждал чего-то, чему и сам не мог найти имени. Озарение. Воспоминание. Вспомнить, зачем он все-таки сюда приехал.

— Сэр, — позвал Джефрид минут через пять. — Вы не будете сильно возражать, если мы все-таки опять поедем в Виндхук?

Хофмейстер покачал головой:

— Совсем не буду. В какой отель ты меня отвезешь? Я искал в аэропорту справочное бюро, но там все было закрыто. Какой там хороший отель? Ты знаешь отели в Виндхуке?

— В Виндхуке. Там много хороших отелей. Что конкретно вы ищете? Большой отель, маленький отель?

— Лучший отель.

Лучший, а почему бы и нет. В самую первую ночь в чужой стране Хофмейстер не хотел рисковать. И вряд ли тут будет очень дорого. Теперь, когда финансовая независимость пошла прахом, он мог позволить себе пошиковать.

Джефрид начал думать вслух, а Хофмейстер почувствовал, что во рту у него пересохло. Он снова сел в машину. На заднем сиденье все еще лежала фотография детей Джефрида. Он отдал ее своему водителю, а взамен получил обратно снимок своей младшей дочери. Он мельком взглянул на него. Живые глаза. Да, наверное, это было первое, на что люди обращали внимание, когда видели Тирзу на этом фото. Живой взгляд. И какой-то успокаивающий. Как будто мир сказал ей, что все будет хорошо, а теперь она старалась убедить в этом мир.

— «Хайницбург», — сказал Джефрид.

— Что?

— «Хайницбург».

— Что еще за Хайницбург?

— Это хороший отель. Как раз подойдет вам, сэр.

«Хайницбург». Название было похоже на деревню в сорока километрах от немецко-голландской границы.

— Хайницбург, — повторил Хофмейстер.

— Вы немец?

Джефрид завел машину.

— Я? Нет, я из Нидерландов.

— Но там же говорят по-немецки? Там, откуда вы? Правда ведь?

— Нет, там говорят по-нидерландски.

— Но вы же говорите по-немецки?

— Я изучал немецкий язык. И криминологию. Но криминологию так и не закончил. Мне предложили хорошую должность в издательстве. И я не смог отказаться. В перспективе я мог бы стать издателем.

Джефрид, похоже, уже не слушал. Он снова разогнался и мчался по дороге. И включил радио.

Когда показались первые дома Виндхука, Хофмейстер спросил:

— Можно заплатить в евро?

Джефрид посмотрел на него в зеркало заднего вида:

— Лучше не евро, сэр, тут есть банки. Хотите, остановимся?

— А банкоматы есть?

Джефрид кивнул:

— Это современная страна, сэр. У нас тут есть все. Кроме работы. Работы тут не хватает. А в остальном все есть.

На улице, которая напоминала главную улицу покинутой деревни, они остановились у заправочной станции. Место называлось «Маленький Виндхук», это прочел Хофмейстер на табличке. Маленький, это точно.

Джефрид показал ему на банкомат.

Отец Тирзы отправился к нему.

На улице были только темнокожие люди. Может, это был такой район, а может, такое время. Несколько белых, которых он заметил, сидели в машинах. Он сунул карточку «Почта-банка» в автомат и на всякий случай обернулся на синий «мерседес» Джефрида.

Джефрид мог запросто уехать. С вещами Хофмейстера. Там не было ничего особенного, но все равно было бы неприятно.

Несмотря на то что у него в багаже почти не было ценных вещей, Хофмейстеру было неприятно от мысли, что Джефрид может улизнуть с его чемоданом. Цветные всегда остаются цветными. Пока он стоял у банкомата, он старался краешком глаза следить за синей машиной и при этом заметил, что за ним наблюдают трое сотрудников заправки.

Он надвинул шляпу пониже на лоб.

Ему удалось снять наличные, вот только он понятия не имел, какой курс тут у местного доллара. Это было совсем не в его характере, но Хофмейстер плохо подготовился к этой поездке. А точнее, совсем не подготовился. Он решил снять тысячу намибийских долларов, этого наверняка должно было хватить Джефриду.

От заправки до отеля «Хайницбург» оказалось всего пять минут. Отель был похож на сказочный замок на холме.

Джефрид припарковал машину, и к ним тут же примчались двое молодых людей и занялись багажом Хофмейстера. Они хотели забрать у него из рук и портфель, но он им не позволил.

— Сколько я тебе должен? — спросил Хофмейстер у Джефрида.

— Четыреста, сэр.

Он заплатил ему четыреста пятьдесят.

— Если я вам понадоблюсь, дайте знать, сэр, — сказал тот. — Я безопасно езжу, вы сами видели. Отвезу, куда пожелаете. Китовая бухта, Свакопмунд. Или даже дальше. На север. Я знаю страну. Если я вам понадоблюсь. Позвоните мне. — Он протянул Хофмейстеру визитку.

Визитка принадлежала кому-то другому, Джефрид просто дописал на ней свое имя и телефон.

Хофмейстер поднялся на холм, ориентируясь на таблички «ресепшен». Визитку он сунул в карман.

Вдруг ему пришло в голову: а что, если у них не окажется свободного номера? Но тогда они ведь смогут вызвать для него такси, если ему придется поехать куда-то в другое место. Хотя какая разница. Главное, что он здесь.

Ресепшен оказался очень приличным и чистым. Блюдо с яблоками, стойка с открытками. Мужчина в белой рубашке поприветствовал его и спросил, на какое имя Хофмейстер забронировал номер.

— Я не бронировал, — признался он. — Мне очень жаль, но у меня не получилось. Это незапланированная поездка, все решилось так внезапно. У вас найдется комната на две-три ночи?

— На какой именно период? На две или на три?

— Три ночи. Зависит от обстоятельств.

Его не стали спрашивать, от каких именно. Мужчина начал листать большую книгу.

В двадцати метрах от них стояли парни с чемоданом Хофмейстера. Они смотрели на него и ждали.

— Вам повезло, — наконец-то сказал администратор. — У нас есть свободная комната. Красивая большая комната.

— Отлично, — сказал Хофмейстер. И добавил: — Благодарю вас.

Как будто ему оказали честь.

Хофмейстер взял яблоко и впился в него зубами. Его мучила жажда.

— Не могли бы вы записать тут свои данные. — К нему подвинули гостевую книгу.

Он аккуратно записал свой адрес, номер паспорта, только оставил пустой графу с пунктом назначения. Он не знал, куда направляется.

— Я покажу вам ваш номер, — сказал администратор.

Комната и в самом деле оказалась прекрасной. Даже по европейским стандартам, а это были единственные стандарты, знакомые Хофмейстеру. Кровать с балдахином, ванна, роза у раковины. Африка оказалась вполне неплохой. По крайней мере, для Хофмейстера. По крайней мере, пока.

Парни принесли его чемодан. Он дал денег им обоим.

Потом он остался один. Он сел на стул. Это был Виндхук, Намибия. Сюда хотела она, его дочь, здесь должно было начаться ее кругосветное путешествие. Конечно, не совсем кругосветное, африканское путешествие. Она так много читала, искала фотографии. Она такая впечатлительная, и Иби тоже впечатлительная. Таковы все дети. Но они быстро меняются.

Он положил портфель и шляпу на кровать. Пиджак повесил в шкаф. Рубашку и брюки бросил на спинку стула. Трусы и носки он снял в ванной.

Он рассмотрел себя в зеркале. Для мужчины его возраста он был в неплохой форме. Живот, жир. Распад.

Он встал под душ.

Под струями воды ему стало лучше. Вода наполняла его энергией. Несколько минут он стоял не двигаясь. И ни о чем не думал.

Потом он надел легкие брюки и рубашку с короткими рукавами. Из внутреннего кармана пиджака достал конверт с фотографией и телефон. Он уже хотел было выйти из комнаты, но передумал, вернулся к кровати и взял с собой портфель и шляпу.

Он подошел к стойке ресепшена и спросил:

— Где я могу перекусить?

Администратор проводил его на другую сторону здания, где была открытая веранда с видом на город.

Кроме него, тут никого не было.

Он устроился поудобнее. Конверт и телефон он положил на стол. Портфель и шляпу — на стул.

К нему подошла девушка и не слишком приветливо осведомилась, что он будет пить.

— Я бы хотел и поесть, — сказал он.

Он включил телефон и достал из конверта фотографию. Живой взгляд, как точно сказано. Но все-таки странно, что никто не замечает, насколько красивые у нее губы и скулы, у нее же прекрасные скулы.

Поизучав пару минут обеденное меню, он выбрал куриный кебаб. Разве можно испортить куриный кебаб?

— А пить что-то будете?

Он опять посмотрел в меню.

— Сок из манго.

— Сок манго и кебаб из курицы. — Она не записывала.

— И принесите еще бокал белого вина.

— Вместо сока?

— Нет, и то, и другое. И сок, и вино. Одновременно.

Он увидел, что телефон поймал сеть. Немного посомневался, но потом все-таки позвонил супруге. Она не ответила.

— Я долетел, — наговорил он на автоответчик. — Я в Виндхуке. Тут все очень прилично. Я еще позвоню.

Он достал рукопись и карандаши. Пошарил в портфеле и понял, что забыл точилку. Нужно было не забыть купить ее в ближайшее время.

Когда ему принесли напитки, он заметил, что девушка смотрит на фотографию на столе.

— Моя дочь, — сказал Хофмейстер с милой улыбкой. — Младшая дочь. Тирза.

— Как?

— Тирза.

Ему пришлось говорить по буквам. Это оказалось сложное имя для этих краев.

— Она тут, в Виндхуке, — рассказал он. — На каникулах. Может, вы ее даже где-нибудь видели.

Это не был вопрос, и ответа на него не последовало.

Он жадно выпил сок, а следом за ним вино.

Вдалеке было видно здание. Явно самое высокое в городе. «Пески Калахари» было написано на нем. Хофмейстер некоторое время смотрел на него. «Пески Калахари».

Теперь, когда он добрался сюда, ему нужен был план. Но чем дальше он смотрел на город, который простирался под ним внизу, тем беднее и бледнее становились его мысли. Что бы он ни придумал, все казалось ему безнадежным уже с самого начала.

Курицу он съел быстро и жадно, как собака, ничем не запивая.

Потом достал из портфеля записную книжку Тирзы и перечитал сообщения, которые она получала в прошлые месяцы. Странно, что она не записала отправителей. Или все они были от одного человека?

А может, это были эсэмэски, которые посылала она сама? Нет, это показалось ему невозможным. Это точно были сообщения, которые она получила. В ней всегда как будто жил маленький бухгалтер, который так тщательно и аккуратно записал все слова. Некоторые сообщения были непонятными для посторонних, например: «Я здесь» — или всего одно слово: «Целую».

На новой чистой страничке он карандашом записал: «Виндхук, Пески Калахари. Папа зовет свою царицу солнца». А ниже дату: 10 августа 2005 года.

Когда официантка пришла забрать посуду, он спросил:

— Куда у вас ходит молодежь тут, в Виндхуке? Туристы из Европы, куда они ходят?

Она непонимающе посмотрела на своего клиента.

— Куда они ходят? Или ездят? — повторил он. — Туристы.

— К океану, — сказала она. — Или в пустыню.

Он надел шляпу, собрал свои вещи, вернулся на ресепшен и попросил план города, которого у них не оказалось. В конце концов он получил ксерокопию плана Виндхука, которому было уже пару лет.

— А как далеко отсюда до центра?

— На машине?

— Пешком.

— Минут пятнадцать, — сказал администратор и зеленым фломастером нарисовал на плане, как нужно идти.

Через пять минут пути тротуар закончился. Теперь Хофмейстер шел по песку вдоль дороги. Из-за жары у него отекли ноги, и идти стало больно. Его кожаные ботинки явно не были рассчитаны на такой путь.

Время от времени Хофмейстер останавливался и вытирал лицо. Он чувствовал, как по шее течет пот. Под мышками образовались мокрые пятна. Он решил, что, когда вернется в отель, непременно примет ванну. Он уже сейчас предвкушал удовольствие.

Через двадцать минут он оказался на проспекте Независимости, который, по словам администратора, был главной улицей Виндхука.

Он посмотрел направо, затем налево, потом опять направо. Какой-то прохожий столкнулся с ним.

Тут, по крайней мере, были люди. И магазины.

Он решил пойти налево. Наверное, нужно было спросить у кого-нибудь дорогу, но он не знал, что именно спрашивать. С чего вообще начинать? Иби или его супруга вели бы себя совсем по-другому. Нагло и дерзко. Без всяких угрызений.

Хофмейстер зашел в торговый центр, но ничего не купил. Зато снял в банкомате еще тысячу намибийских долларов. Потом рассматривал одежду и сувениры в витринах.

Под прохладным кондиционером ему сразу стало лучше. Он изучил еще пару витрин, но без особого интереса.

Он вышел на проспект Независимости, но уже через десять минут у него так разболелись ноги, что ему пришлось остановиться. К своему восторгу, он заметил поблизости кафе-мороженое и одновременно пиццерию под названием «Сардиния». И здесь то же самое. Эти итальянцы заполонили весь мир. Добрались до самого Виндхука.

Он проковылял внутрь, большинство столиков было свободно. Персонал сидел в углу. Он выбрал столик недалеко от стойки.

В кафе была приятная прохлада. Бумажной салфеткой Хофмейстер вытер лоб и шею. Потом скомкал салфетку в шарик и сунул в карман.

Похожая на мальчишку девушка, которая вполне могла сойти за итальянку, спросила, что он хочет заказать.

Он попросил эспрессо и бокал белого вина. Может, она и правда была из Италии. Это было бы хорошее начало разговора: «Вы итальянка?» А потом показать ей фотографию и спросить: «Вы не знаете эту девочку? Может, вы ее где-нибудь видели?» Как искать пропавших детей, если ты никогда еще этого не делал, к тому же взрослых детей и в чужой стране?

Он давно уже выпил кофе и вино, но все сидел и не уходил. Он понимал, что должен задать этот вопрос. С чего-то ведь надо начать, так почему бы не сделать это именно здесь, в кафе-мороженом, а по совместительству пиццерии «Сардиния».

С соседнего столика он взял еще одну салфетку и вытер затылок, шею и лоб.

Долго искал что-то в портфеле.

Потом поднялся и пошел к стойке, стараясь вести себя как можно более непринужденно.

— Счет, пожалуйста, — попросил он и тут же достал из кармана конверт и положил на стойку фотографию. — Вы итальянка?

— Я тут родилась, — сказала девушка, не глядя на него.

— А, понятно, — сказал он. — Вы случайно не видели ее?

— Кого?

Он показал на снимок.

Девчонка, похожая на мальчишку, бросила на фото быстрый взгляд. И протянула Хофмейстеру чек.

— Нет, — сказала она. — А кто это?

Он отсчитал деньги, почесал голову.

— Моя дочь, — сказал он. — Моя младшая дочь Тирза.

И пока он говорил, пока он произносил все эти слова, он уже понял, что она ему не поверит.

— Мама! — крикнула она.

Он хотел убрать снимок в карман, но решил подождать. Может, ее мать что-то знает.

К нему вышла женщина с крашеными светлыми волосами.

— Я могу вам чем-то помочь? — спросила она.

Он снова показал на фото.

— Моя дочь, — сказал он. — Вы ее случайно не видели?

Она покачала головой, внимательно изучая отца Тирзы.

— Турист или бизнесмен?

— Я ищу дочь, — еще раз подчеркнуто сказал Хофмейстер.

Осознание того, что он не похож на заботливого отца, заставило его еще сильнее почувствовать себя отцом. Он спрятал фотографию. Сначала в конверт, потом во внутренний карман. Нужно было спросить еще что-нибудь, чтобы успокоить этих людей. Например: «А тут большая итальянская диаспора?»

— Хотите поразвлечься? — Голос матери прозвучал резко, но приветливо.

Он покачал головой и медленно пошел к выходу.

Мать пошла за ним:

— Хотите развлечься? Ищете какие-то особые развлечения?

Он уже вышел на улицу, и итальянская мать вместе с ним.

Хофмейстеру надо было объясниться. Он, конечно, все понимал. Нельзя просто так показать людям фотографию и заявить: «Я ищу мою дочь». Им нужны объяснения и подробности. Иначе они не будут тебе доверять. Нужна информация.

— Я приехал сюда искать мою дочь. Она никогда еще не была в Африке. Три недели назад она улетела в Виндхук. Ровно три недели назад. И с тех пор мы ничего о ней не слышали.

Женщина смотрела на него так, будто все поняла. Он с облегчением вздохнул:

— Не позвонила, не прислала никаких сообщений. Моя супруга сказала: «Это потому, что мы старые». Но какой толк сидеть дома и сходить с ума от переживаний, когда можно прилететь в Намибию? Что такое в наши дни четырнадцать или восемнадцать часов полета? И сколько все это может стоить? Как тут вообще у вас обстановка? С туристами. Вы же местная. Здесь много туристов?

Он говорил немного возбужденно, но она улыбалась. Это точно, матери сразу понимают подобные вещи. Она наверняка поможет. Она объяснит ему, что нужно делать.

— Вы хотите хорошенько развлечься, — сказала она. — Правда ведь? Я могу вам помочь.

Он развернулся и пошел от нее прочь. Прошел пять шагов и обернулся. Она все еще стояла у своего заведения и смотрела на него.

— Благодарю, — крикнул ей Хофмейстер и приподнял шляпу. — Благодарю за труды. Я к вам непременно еще вернусь, когда найду мою дочь.

И он пошел обратно на холм, в сторону отеля «Хайницбург». Каждый шаг давался ему с трудом. Ботинки стали как будто меньше на четыре размера. Трусы больно врезались в задницу. Надо будет смазать там все косметическим маслом. Вся кожа саднила.

С того момента, как он покинул проспект Независимости, улица опустела. Время от времени он слышал позади себя чьи-то шаги. Ему показалось, что кто-то его преследует, может, даже несколько человек, но он не решался обернуться.

Он пытался сосредоточиться на каждом шаге, чтобы чувствовать меньше боли. Он вцепился в портфель. Ему казалось, что Тирза спряталась у него в портфеле, что он нес ее с собой. Что стоит ему открыть его, и она окажется рядом.

3

Когда он наконец-то добрался до отеля, ему казалось, с ним вот-вот случится инфаркт. С пунцовым лицом, мокрыми от пота волосами и жуткой болью в грудной клетке он назвал номер своей комнаты администратору за стойкой.

— Во сколько вы хотели бы ужинать, господин Хофмейстер? — спросил тот.

— Давайте в половине девятого.

— Столик на одного человека?

— На одного.

Вернувшись в номер, он рухнул на кровать. Стащил ботинки, закрыл глаза и погладил гудящие ноги.

Он пролежал так минут двадцать. То ли дремал, то ли нет.

Ветер за окном заставил его взглянуть на часы. Где-то хлопнула ставня или дверь. Почти семь.

Скоро надо идти на ужин.

Он быстро разделся, набрал ванну и лег в воду.

В теплой воде ему наконец удалось расслабиться. Ему даже на мгновение показалось, что это обычная поездка, как раньше. Тогда он посещал перспективных авторов у них на родине, ездил на книжные ярмарки, реже — на конференции. В самом начале своей карьеры он чаще ездил на конференции.

Только когда он услышал, что в комнате звонит его мобильный телефон, он вспомнил, почему оказался здесь. Он выскочил из ванны и, не вытираясь, помчался в комнату.

Со всех ног он рванул к телефону и чуть было не упал, поскользнувшись, но удержал равновесие.

Это была его супруга.

— Ну, что? — спросила она.

— Что? Я тут. Это пока все, что я могу тебе рассказать. Завтра составлю план. Схожу в посольство. Пройдусь по хостелам. Но Виндхук не похож на опасный город. Он маленький, он просто маленький. Я не думаю, что они задержались тут надолго. Все туристы едут на побережье или в пустыню, мне так сказали.

Она молча выслушала информацию.

— Позвони мне, как только что-то узнаешь, — сказала она. — И проверяй иногда почту, может, она пошлет тебе мейл.

— Да, непременно.

— И еще, Йорген…

— Да?

— Да нет, ничего. Забудь. Я буду ждать тебя здесь. Я послежу за садом.

После их разговора он снова лег в ванну. У него еще было время до ужина.

В соседней комнате раздавались голоса. Хофмейстер попытался разобрать, на каком языке говорили люди, но слова были слишком неразборчивы.

Слова перешли в плач, но когда он прислушался, то понял, что за стеной не плачут, а занимаются сексом.

Прежде чем вылезти, он смыл с себя пену душем, напевая свою любимую песенку «Bei mir bist du schön, please let те explain. Bei mir bist du schön, means that you are grand».

Он тщательно вытерся огромным белым полотенцем и на секунду вспомнил свою домработницу в Амстердаме.

Только сейчас он открыл чемодан.

Подарок для Тирзы он убрал в выдвижной ящик в шкафу. Все остальные вещи так и оставил лежать в чемодане.

Он решил сегодня надеть костюм, побрызгался одеколоном. Мало ли кого он может встретить.

Только когда он собрался надеть ботинки, то понял, что дело плохо. Он ужасно натер ноги. Его ботинки были не предназначены ни для ношения на такой жаре, ни для измученных ног. С огромным трудом, превозмогая боль, он втиснул в них ступни.

К его удивлению, ужин подавали не на террасе, а внутри, в помещении.

Ему достался столик в углу. Хофмейстер был одним из немногих мужчин в костюме. Все остальные гости были одеты гораздо небрежнее и проще. Как туристы в Африке. Но он не был небрежным человеком.

Когда принесли закуску, он еще пытался читать рукопись, но уже очень скоро бросил это занятие. Вино и усталость этого дня затуманили его, совсем немного, но приятно. Мысли разбегались.

Он положил фотографию Тирзы на стол в надежде, что его кто-нибудь об этом спросит. Но никто не задавал никаких вопросов. Его очень вежливо обслуживали. В вежливости и обходительности персоналу нельзя было отказать. И никаких комментариев о фотографии. Ему постоянно подливали вина, он заказал сразу бутылку. Конечно, не итальянский гевюрцтраминер, но тоже очень неплохое вино. Он перекладывал фотографию, поднимал ее, рассматривал. Но все равно никто не задавал о Тирзе никаких вопросов. Никто не спрашивал, кто она, никого не интересовало то, что Хофмейстер мог о ней рассказать.

После основного блюда ноги у него разболелись настолько сильно, что он снял ботинки и носки. К счастью, скатерти были длинными, до пола. Никто ничего не заметил.

Он с облегчением заказал лимонное парфе. Когда тебе что-то сильно досаждает, есть с удовольствием не получается.

Пока он зачерпывал ложечкой лимонное парфе, он пытался подвести итоги своей жизни, какой она была до сих пор. У него не получилось. Когда он оглядывался назад, то не мог найти ничего такого, чем мог бы гордиться. Все, что он мог рассмотреть в тумане собственной истории, — маленькие, незначительные поражения. Никаких огромных, может, только одно. Повседневные поражения, которых было не отличить от повседневного чувства стыда.

Тирзой он гордился. Это правда. Тирза. Она была его гордостью. Он и сам точно не знал почему. В чем была его заслуга? Его семя. Он готовил ей горячие обеды. Он дисциплинированно водил ее на уроки плавания и виолончели, хотя позже выяснилось, что он делал это чересчур дисциплинированно. Нет, это была гордость без оснований. Он просто гордился.

Он решил выпить кофе с коньяком в баре. Зал ресторана почти опустел, за исключением нескольких столиков. Тут явно было принято рано ложиться спать. В окно далеко внизу были видны огни Виндхука. В вечерних сумерках он казался довольно большим городом.

Он медленно направился к бару. За ним шел официант.

— Господин, — позвал он. — Вы забыли.

В руках у него были носки и ботинки Хофмейстера. Хофмейстер посмотрел себе на ноги. Он был босой.

Стыд — настолько всепоглощающее чувство, намного сильнее привязанности.

Официант протянул Хофмейстеру его носки и ботинки.

— Благодарю, — сказал Хофмейстер. — Покорнейше вас благодарю. Я совершенно о них позабыл. Как мило с вашей стороны. — И отправился в бар.

Он не решился надеть носки и ботинки, настолько ему было неловко. Стыд исчезает медленно, но никогда не исчезает бесследно. Хофмейстер сосредоточенно помешивал в чашке ложечкой, как будто ничего не случилось.

Теперь фотография лежала на барной стойке. Как доказательство. Как объяснение.

Бармену пришлось на нее посмотреть. У него не было выбора. Больше за стойкой никто не сидел. На кого же ему было смотреть и кого слушать?

— Моя дочь, — сказал ему Хофмейстер. — Тирза. Восемнадцать лет.

— Чем она занимается? — спросил бармен.

Хофмейстер пожал плечами.

— Собирается учиться, — ответил он. — Но пока не знает, какой факультет. Сегодня говорит — музыкознание, завтра — уже психология. Послезавтра — классические языки. Но у нее еще есть время выбрать.

Он взял зубочистку и незаметно вытащил что-то изо рта. Он заметил, что привирает.

— А где она сейчас?

Отец Тирзы посмотрел на снимок, как будто там и был спрятан ответ.

— Здесь, — сказал он и огляделся по сторонам. — Здесь. Она где-то здесь. В Намибии.

Он сказал это шепотом, как будто это была тайна.

Он позволил подлить себе коньяка. Последние гости ушли из ресторана. Остался только персонал. Бармен с улыбкой смотрел на Хофмейстера.

— Вы тут один? — спросил он.

Отец Тирзы кивнул.

— Я тут один, — подтвердил он. — Но не совсем один. Я приехал, чтобы сделать дочери сюрприз. Так что, вообще-то, мы тут вместе. Я хотел оставить моим детям в наследство много денег. Много. Значительную сумму. Чтобы для них открылись все те двери, которые для меня остались закрытыми. Но они исчезли. Деньги. Их сожрали. Знаете, кто их сожрал?

Он легонько махнул бармену, потом стал сильно махать ему обеими руками, чтобы бармен подвинулся ближе.

— Всемирная экономика, — сказал он едва слышным шепотом. — После одиннадцатого сентября две тысячи первого, когда рухнули все биржи, а они уже рухнули до этого, но тогда они рухнули совсем, так вот тогда испарился мой хедж-фонд. Просто прекратил существовать. Вот так, в один день взял и прекратил. Нету хедж-фонда. Был — и нет. Как будто никогда и не было. Мохаммед Атта сожрал мои деньги. Знаете, кто такой Мохаммед Атта?

Бармен покачал головой.

— Да и неважно, — сказал Хофмейстер. — А важно то, что люди думают: Мохаммед Атта умер. Мохаммеда Атты больше нет. Так они говорят. Но на свете еще тысячи Мохаммедов Атта, десятки тысяч, миллионы Мохаммедов Атта. Миллионы. Мировой экономике ни за что не справиться с таким количеством Мохаммедов Атта. Он был даже у меня дома. Мохаммед Атта.

Хофмейстер убрал снимок своей дочери во внутренний карман, поправил пиджак. Медленно нагнулся, чтобы надеть носки и ботинки. В спине у него что-то хрустнуло.

— Вы придете к нам завтра? — спросил бармен.

Хофмейстер кивнул и босиком отправился к себе в номер. Жужжали насекомые. Эта ночь жужжала и гудела, как голова Хофмейстера. Да, Мохаммед Атта был у него дома, людей это будет удивлять. Они еще долго будут задавать ему вопросы об этом.

Ему нужно было обойти здание, чтобы попасть в номер. При каждом шаге ему казалось, что он на что-то наступил, но он не мог понять, что это было. Возможно, какие-то мелкие животные. Муравьи. Листья. Мох.

В комнате он встал на колени перед мини-баром. Достал банку колы и маленькую бутылку белого вина. Банку приложил ко лбу, а вино открыл. Завтра, решил он, завтра он купит новую обувь. Завтра он возьмется за дело.

Прежде чем раздеться, он встал перед зеркалом. Поднял обе руки. Опустил. Снова поднял. И опять опустил. Нет, с ним все было в порядке.

Фотографию он положил на тумбочку рядом с часами. На ней уже появились пятна от жирных пальцев.

В эту ночь он просыпался четыре раза. В первый раз встал, чтобы попить воды. В ванной ему в голову вдруг пришло, что воду из-под крана тут вряд ли можно пить, что от этого можно заболеть, и он снова лег в постель. Он начал что-то понимать. Он понял, что, возможно, случилось что-то ужасное, что-то непоправимое. Что момент, когда вы снова увидитесь, никогда не наступит. Но он понял все это уже во сне.

В последующие дни Хофмейстер приобрел пару сандалий, посетил нидерландское посольство, спокойно и целенаправленно ходил по городу и зашел в несколько дешевых отелей. Где-то он показывал фотографию Тирзы. Где-то начинал разговор о ней. Но никто ее не видел и не мог ему помочь.

Пару раз он заходил в интернет-кафе, но от Тирзы до сих пор не было ни одного сообщения, все только от его супруги.

В одном из отелей кто-то узнал Тирзу на фотографии, но его уверяли, что эта девочка была из группы швейцарских туристов.

— Тогда это не она, — ответил Хофмейстер. — Тогда это был кто-то другой.

В отеле «Хайницбург» тем временем все уже знали, что Хофмейстер ищет свою дочь. За завтраком и ужином его старались подбодрить. Однажды кто-то из персонала предположил, что она могла поехать на север, а в другой раз они решили, что она наверняка отправилась в пустыню на плато Соссусфлей. А на следующее утро кто-то сказал, что она, наверное, поехала автостопом в Кейптаун. Это было очень популярно у туристов.

Хофмейстер все записывал в блокнот, который когда-то принадлежал Тирзе. Но его подробные старательные записи никак не помогали ему удержать исчезающую надежду. Он не знал, что еще ему сделать, не знал, куда еще ему идти, он понятия не имел, где ему искать. Он часами ходил по городу с фотографией в кармане, в шляпе и с портфелем под мышкой. Сотрудница посольства сказала ему: «Тут нужно горы свернуть. И здесь вы ничего не сможете сделать. Возвращайтесь в Нидерланды и спокойно ждите там».

Сворачивать горы — разве не на этом он специализировался всю свою жизнь с самых ранних лет?

В интернет-кафе его тоже стали узнавать. Мужчина в шляпе, который ждет писем от дочери. Ему сочувствовали, как сочувствуют героям в кино, но помочь ничем не могли. И даже в сандалиях ноги у него ужасно болели.

Каждое утро он продлевал свое пребывание в отеле еще на один день. А куда ему было ехать? Вернуться в Нидерланды? Это было исключено. Ему дважды звонила супруга, помимо того что присылала милые, но настойчивые сообщения. Тревога явно слышалась в ее голосе.

— Я рассказала Иби, — сказала она. — Я подумала, какой смысл от нее скрывать.

Хофмейстер только ответил:

— В этом не было совершенно никакой надобности. Через пару дней она вернется. Не нужно волновать людей понапрасну.

Как-то под вечер — он опять несколько часов бродил по городу с фотографией во внутреннем кармане и портфелем под мышкой — он взбирался на холм в направлении отеля «Хайницбург». Уже начинались сумерки.

У Хофмейстера пересохло во рту. Впервые ему показалось, что он стал различать боль и отчаяние. Отчаяние было тусклым и парализующим, оно оглушало. Отчаяние не было чувством, оно было противоположностью, осознанием того, что ты перестал чувствовать, что чувства ускользают от тебя, оставляя тебя в одиночестве.

На тихой улице, недалеко от конторы по прокату машин он заметил, что за ним кто-то идет. Он еще сильнее прижал к себе портфель. Хотя страх первых дней уже почти исчез, он все равно был готов ко всему. Это же Африка.

Он ускорил шаг.

— Вы хотите компанию, сэр? — сказал кто-то у него за спиной по-английски.

Не останавливаясь, он обернулся и увидел девочку лет девяти-десяти в развевающемся платьице.

Он ускорил шаг. В голове эхом отозвалось: «Вы хотите компанию, сэр?» Разве это был вопрос или скорее подтверждение его состояния? Почему до сих пор никто ему этого не предложил? Хотя ведь все так ясно, разве это так трудно. «Вы хотите компанию, сэр?» Четыре слова, всего-то. Четыре простых слова.

На улице никого не было. Даже охранник, который обычно топтался у проката машин, куда-то ушел. Наверное, в туалет. Охранникам тоже надо иногда справить нужду.

Девочка шла рядом с ним, точнее, она бежала рядом с ним. Он свернул на улицу, куда ему было совсем не надо. Эта дорога не вела к отелю. Тут он никогда не ходил. Ему нужно было вернуться. Он растер ноги до волдырей, и глаза щипало, как будто в них попал песок.

— Вы хотите компанию, сэр? — спросила она еще раз.

— Нет, нет! — прошипел он, не замедляя шаг. — Уходи! Иди отсюда!

На перекрестке у светофора он остановился. Достал носовой платок и вытер лицо. Она все еще была здесь. Сначала у него за спиной, теперь рядом с ним.

Когда он снова убрал платок в карман, ребенок схватил его за левую руку.

Она не отпускала его. Она крепко держала его за руку.

Включился зеленый. Он помедлил, чувствуя ее руку. Она должна была его отпустить, но она этого не сделала. Она крепко его держала. Он перешел дорогу. С девочкой.

Они молча пошли в сторону отеля «Хайницбург». Мужчина и ребенок. Белый и чернокожая. Человек в шляпе и человечек без шляпы.

На следующем перекрестке он посмотрел на нее. Быстро и немного стыдясь, как смотрят на запретный плод.

Только сейчас он увидел, что она босая.

Он посмотрел на ее ноги и подумал: на улице столько грязи, тут же может быть стекло, мусор, объедки. И тихонько сжал ее руку.

Она не пожала его руку в ответ. Она просто крепко его держала.

Когда он попросил на ресепшене ключ от номера, она все еще держала его за руку.

Люди смотрели на него и ребенка, но никто ничего не сказал. Как и всем остальным гостям, ему просто отдали ключ и, как у всех остальных гостей, у него спросили: «Вы сегодня будете ужинать в нашем ресторане?»

Хофмейстер кивнул.

В номере он усадил ребенка на стул, а сам сел на кровать. Рука у него была мокрая от пота.

Он снял шляпу и вытер лицо носовым платком.

Девочка смотрела на него не отрываясь, следила за каждым его движением. Она была напряжена, но не нервничала.

Хофмейстер схватился за голову, он понятия не имел, во что ввязался. Он приехал сюда, чтобы найти Тирзу. А теперь у него в гостиничном номере сидел ребенок, черный ребенок в потрепанном платьице и с босыми ногами.

Он открыл мини-бар.

— Воды? — спросил он.

Ребенок кивнул. Он налил в стакан воды и протянул ей. Она стала жадно пить.

Он снова сел на кровать и стал смотреть на нее. Потом снял сандалии. На правой ноге были две кровавые мозоли. Он поискал в косметичке пластыри.

Пластыри были последние.

Он заклеил свои раны и спросил:

— Как тебя зовут?

— Каиса.

— Ка-иса?

Она кивнула.

— Я Йорген, — сказал он. — Йорген Хофмейстер.

Он говорил с ней по-английски, медленно и четко, как будто снова оказался на международной книжной ярмарке и ему надо было рассказать о книгах, которые, честно говоря, не сильно его интересовали. Они ему не нравились, да и кто может тягаться с Толстым?

Они сидели напротив друг друга. Он на кровати, она на стуле.

Он почувствовал надвигающуюся издалека головную боль, как будто он заболевал. Грипп.

Минут через пятнадцать она снова задала ему тот же вопрос, что уже задавала раньше.

— Вы хотите компанию, сэр?

Он покачал головой, открыл портфель и вспомнил, что до сих пор так и не купил точилку. Он что-то искал в портфеле, но что именно?

Ее стакан был пуст.

— Хочешь воды, Каиса? Еще воды?

Она кивнула.

Он открыл мини-бар и протянул ей бутылку.

В этот раз она пила уже не так жадно. Он стал анализировать ситуацию, насколько это было возможно, насколько его жизнь еще позволяла ему анализировать, наблюдать, изучать, делать выводы.

У него в номере был ребенок. Этот ребенок не делал никаких попыток уйти. Он должен был накормить девочку, с этого надо было начать.

— Хочешь есть? — спросил он.

Она кивнула.

Он посмотрел на часы, до ужина оставался еще час.

— Еще один час, — сказал он. — Через час мы пойдем есть. — Он подумал, знает ли она вообще, что такое «один час».

Они опять молча сидели друг напротив друга. Она рассматривала его, но не нагло. Ребенок смотрел на него, как смотрят телевизор, как будто перед ней был кукловод, который вот-вот мог начать представление.

Он достал из внутреннего кармана фотографию. Вытащил ее из конверта и показал Каисе.

— Моя дочь, — сказал он.

Девочка взяла фотографию, посмотрела на нее. А потом опять на него.

Хофмейстер снова сел на кровать, на то же место, где и сидел все это время.

— Тирза, — сказал он Каисе, — так ее зовут. Когда ей было столько же лет, сколько тебе, я читал ей вслух. Даже Достоевского. «Записки из подполья». Немножечко нигилизма не помешает в любом возрасте. Все равно с ним придется столкнуться. И пройти через него. Как поезд через туннель. Она это понимала. Она была… — Он думал, что у него не получится произнести это слово, но все-таки с огромным трудом сказал: — Сверходаренной. — Его голос стал хриплым. — Она невероятно талантливая.

Он снова стал похож на мотор, который вот-вот откажет. У него задрожала губа, но он взял себя в руки, все было под контролем.

В дверь постучали. Горничная. Она хотела приготовить постель перед сном. Он впустил ее в комнату. Они были знакомы, постоялец и горничная. Они виделись уже много раз. Но сейчас ему было немного неловко и непривычно. А в обществе Каисы особенно.

Горничная делала вид, будто не замечает девочку. Хофмейстер отправился в ванную, пока она заправляла кровать. Он почистил зубы.

Когда она ушла, шторы были задернуты. И в отличие от других вечеров, на подушке была не одна шоколадка, а две.

Он не выдержал и ухмыльнулся.

Хофмейстер взял шоколадки с подушки и отдал их Каисе.

Она сразу засунула их в рот. Не сводя от него глаз. Она была начеку.

— У моей Тирзы, — сказал он, — очень живой взгляд. Совсем как у тебя. — Он забрал у нее бумажки от шоколадок и выбросил в корзину.

Еще сорок пять минут. И ему придется идти с этим ребенком в ресторан. Он не знал, как с этим быть. Он и черный ребенок в замызганном платьице.

Он открыл мини-бар и выпил бутылочку водки.

— Хочешь вымыть руки? — спросил он.

Он не стал ждать ответа, а протянул ей руку. Он отвел ее в ванную, открыл кран, протянул ей мыло — она не могла до него дотянуться.

Ребенок мыл руки. Когда она закончила, то посмотрела на него вопросительно.

— Хочешь вымыть и ноги?

Она покачала головой.

— Может, будет лучше их помыть?

Волосы у нее были собраны в хвостик, Хофмейстер только сейчас это увидел. Он до сих пор не мог как следует ее рассмотреть, ему было неловко.

— Ты уверена? Я тоже буду мыть ноги. И ты можешь помыться, если захочешь.

Он набрал ванну до половины, принес девочке бутылку воды из комнаты, а себе — маленькую бутылку белого вина, которую каждый день ставили в мини-бар.

Он посадил ее на край ванны, опустил ноги в воду.

— Не горячо? — спросил он. — Так хорошо?

Она кивнула.

Хофмейстер закатал брючины и сел рядом с ней. Так они и сидели, опустив в воду ноги, мужчина и ребенок. По сравнению с кожей девочки его собственная кожа казалась не просто бледной, а какой-то нездоровой, больной. Тронутой болезнью.

После этой ванны ему стало легче. Хотя он знал, что его проблемы никуда не делись. Впервые со дня приезда его проблемы стали по-настоящему конкретными.

Скоро надо будет идти в ресторан. Как у него это получится?

Вино закончилось.

Он вытащил из воды ноги, достал вторую бутылочку водки из мини-бара и выпил ее поспешно и даже немного с отвращением. Это было лекарство.

— Пойдем, — сказал он. — Поедим чего-нибудь.

Он постелил на полу в ванной большое белое полотенце. Поднял девочку и поставил на полотенце.

Потом встал на колени и тщательно вытер ее маленькие ноги.

— И между пальчиками, — сказал он. — Иначе у тебя может быть грибок. Знаешь, у меня есть две дочки. Они старше тебя. На самом деле я не хотел детей. И жениться я не хотел. Но моя супруга меня переубедила. У меня были планы. Совсем другие планы.

Левая ножка вытерта. Теперь правая.

— Я хотел доказать, — сказал он, — что не Бог и не цивилизация мертвы, а любовь.

Он засмеялся, как будто очень удачно пошутил. Он держал ее за щиколотки и смеялся.

— Готово, — сказал он. — Теперь я тоже вытрусь, и можем идти.

Он зашел за дверь шкафа — он оставался воспитанным человеком — и переоделся. Надел костюм. И поскольку сегодня вечером у него была гостья, он повязал галстук.

Он надел шляпу и быстро выпил маленькую бутылочку джина. Водка закончилась.

Ребенок смотрел на него.

— Это лекарство, — сказал он. — От стыда. — Достал вторую бутылочку джина и тоже опустошил наполовину.

— А знаешь, что такое «стыд»? Цивилизация. — Стоя и с отвращением он допил вторую бутылочку джина. С пустой бутылкой в руке он сел на кровать. — Да, цивилизация, — пробормотал он. — Так и есть. Цивилизация. Цивилизация. Цивилизация.

Сначала он взял свой портфель, потом ее руку. Как и она, он пошел босиком.

Они отправились в зал ресторана.

На него смотрели, когда они зашли. И на ребенка. Взгляды переводили с него на ребенка и обратно.

Девушка, которая обслуживала его уже много раз, спросила:

— Ах, господин Хофмейстер, я вижу, у вас сегодня гостья?

Он кивнул, проводил Каису к ее стулу, снял шляпу. Он думал, что умрет от страха, но не сдавался. Разговоры вокруг стихли.

В отличие от других вечеров, он заказал воду без газа. Он нагнулся к официантке, как будто собирался сообщить ей что-то доверительное.

— Прошу вас извинить нас за босые ноги, — сказал он. — Это все жара. Ноги отекли. Жидкость плохо отходит. И собирается в ногах. Почему именно в ногах? Я не знаю. Но она в ногах, в ступнях, жидкость. Очень прошу вас простить нас. Мы приносим свои извинения. И другим гостям тоже.

— Конечно, — сказала она. — Конечно, господин Хофмейстер. Ничего страшного.

В хлебной корзинке, которую тут подавали, всегда было несколько длинных хлебных палочек.

Он переломил одну пополам и протянул Каисе.

— Ешь, — сказал он.

Она стала есть, не сводя с него глаз.

Он тихонько барабанил по столу указательными пальцами. Разговоры за соседними столиками постепенно оттаяли.

— Так-так, — сказал он. Он не знал, как ему себя вести и что делать. — Значит, так, Каиса, я приехал из Нидерландов, ты знаешь, где такая страна? На севере Европы. Очень далеко. Отсюда нужно лететь до нее четырнадцать часов. А с пересадками все восемнадцать. И я…

Он протянул ей еще одну хлебную палочку, на этот раз не разламывая.

— Или ты хочешь обычный хлеб?

Она покачала головой.

— Мне скоро на пенсию. Точнее, я уже на пенсии, можно и так сказать, потому что я больше не работаю. Меня отстранили. Хотели уволить, но юристы сказали, что из-за моего возраста это невозможно. — Он смахнул со стола крошки.

Каждый вечер тут включали одну и ту же музыку. Только сейчас до него дошло, что он уже сотни раз слышал эти песенки. Каждый раз одни и те же по три-четыре раза.

— Знаешь, я, — сказал он довольно спокойно благодаря принятому «лекарству», но все же немного смущаясь, — я несчастный человек, как ни посмотри. — Он снова засмеялся, как будто удачно пошутил. Он много смеялся в этот вечер. — Но, — продолжил он, — никто этого не заметил. Да и как было заметить? Разве я подавал вид? А когда ты несчастлив, то спрашиваешь себя…

Ему в руки сунули винную карту, и он без долгих раздумий выбрал шардоне из Южной Африки.

— А для юной дамы, — сказал он, — лимонад? Кока-колу?

Она кивнула.

— Кока-колу?

Она снова кивнула. На этот раз увереннее. Даже с настойчивостью.

— И кока-колу, — сказал он. — Для этой юной дамы.

Как будто они путешествовали вместе уже много дней. Как будто они все время только этим и занимались. Ели, спали, просыпались, снова ели. Они как будто отлично понимали друг друга.

Он протянул ей еще одну хлебную палочку.

Она с аппетитом ела.

— Несчастье, — продолжил он. — Мы об этом говорили. Все ведь несчастны. А когда ты это понимаешь, то тебе уже все равно. Счастье — это поза, миф, форма вежливости, на праздниках, на торжественных ужинах. Я несчастный человек, но я не намного несчастнее других людей, так я говорил себе всегда в трудные моменты. Мое несчастье было средненьким. У меня двое детей. Красивый дом. Прекрасный дом. — Вдруг он замолчал. — Теперь твоя очередь рассказывать.

Она перестала есть. В руке у нее все еще был зажат кусок хлебной палочки. Бедняжка, так можно было бы о ней сказать. А Хофмейстер подумал, что это слово отлично подходило и ему самому, когда он еще был другим, когда он еще не определился, когда с ним еще почти ничего или совсем ничего не было понятно. История, которая могла повернуться в любую сторону.

— Да, — кивнул он. — Теперь ты должна что-нибудь рассказать мне. Сколько тебе лет?

Принесли шардоне. Он попробовал вино, не ощущая вкуса. Быстро, небрежно, не слишком воспитанно. Хотя именно таким он не хотел быть. Но ему не хватало терпения.

Он еще подождал, пока девочке принесут кока-колу.

— Ты хочешь лимончик? — спросил он. — Любишь колу с лимоном? Тирза, моя дочь, всегда пила колу с лимоном. С самого раннего возраста. Но мы почти никогда не разрешали ей пить колу. Мы были против колы. Я был против колы.

Она покачала головой. Она не хотела лимон.

— Ну хорошо. Тогда давай выпьем за… За этот вечер, за нашу встречу. За тебя, Каиса, за тебя.

Он чокнулся своим бокалом с ее стаканом.

Она пила так же, как он. С жадностью.

Когда им дали меню, он понял, что она не умеет читать. По крайней мере, как следует. Она смотрела на меню так же, как смотрела на него, — приоткрыв рот. Как будто сейчас что-то произойдет. Как будто меню с ней заговорит.

Он заказал ей куриный суп. Куриный суп ведь тоже можно считать лекарством.

— А что ты будешь на второе? — спросил он. — Рыбу или мясо?

Она смотрела на него, все еще зажав в кулачке последнюю хлебную палочку.

— Рыба или мясо? — повторил он. — Каиса, что ты хочешь?

— Мясо, — сказала она.

Он решил заказать баранину. Вполне подойдет.

Себе он заказал карпаччо из козленка, а потом рыбу.

Официантка удалилась, записав заказ. Он видел, как она шепчется с коллегами, и подозревал, нет, он точно знал, что они сплетничают о нем. Впервые за все время в Намибии он сидел за столом не один. Черный ребенок.

«Говорил, что ищет дочь, — наверняка шептались они. — А сам приехал поразвлечься. Да еще и экзотики ему захотелось».

Он откинулся на спинку стула.

— Ешь, — сказал он.

Она доела последний кусочек хлебной палочки, который держала в руке.

— На чем мы остановились? — спросил он. — Ах да. Сколько тебе лет?

Именно в такие моменты ему на помощь приходило искусство вести беседу. Все эти приемы, презентации, книжные ярмарки, которые ему пришлось посетить, все они не прошли даром. Он многому там научился.

— Девять, — сказала она.

— Тогда у нас с тобой почти пятьдесят лет разницы, — сказал он. — Это почти полвека, можно и так сказать. Половина века.

Снова этот ее взгляд. Спокойный, но изучающий.

— Пятьдесят лет — это половина века. Ты же это знаешь? Сколько лет твоей маме?

Разговор получался односторонний, но Хофмейстер не сдавался. Как будто от этого зависела его жизнь, по крайней мере, так он себя чувствовал. Он сделал еще пару глотков вина. Это было единственное лекарство от стыда.

— Сколько лет твоей маме, Каиса? Ты знаешь, сколько ей лет?

— Мама дома.

Она сказала это тихо и почти вопросительно, но не совсем. Почти так же, как она спрашивала: «Вы хотите компанию, сэр?» Почти вопросительно, но не совсем. Как будто она уже знала, что он этого хочет. Как будто она это увидела.

— Ясно, — сказал Хофмейстер. — Дома. Это правильно. Моих родителей уже нет на свете. Они скончались. Прямо друг за другом. Мои дети тогда были еще совсем маленькими. Но мои родители никогда особо не интересовались внуками. В конце жизни они и дверь мне не открывали. Даже когда мы приезжали вместе с детьми. Тогда нам приходилось возвращаться обратно в Амстердам. Ужасно неприятно для детей, они же думали, что увидятся с бабушкой и дедушкой.

Он подлил ей еще колы.

Подождал, пока она еще что-нибудь скажет, но она молчала. Молчала и молчала. Поэтому он опять стал говорить сам. Ему нужно было говорить. Пока он говорил, у него было чувство, что ничего не случилось, да к тому же в этот раз не имело совершенно никакого значения, что именно он говорил.

— Мои родители не болели. Но и совершенно здоровыми они тоже не были. Хотя, наверное, нет. Они были очень здоровыми, слишком здоровыми. Они были верующими и очень боялись, что в деревне узнают правду. Что они верующие, но что они вообще-то… — Он понизил голос, как будто сейчас последует какое-то ужасное разоблачение. — Они были пустым местом. Никто этого и не знал. Они боялись быть другими, боялись выделиться. Сначала только на улице, а потом даже у себя дома. Это стало их второй натурой. Они ненавидели все, что отличалось. Ты меня понимаешь? Все, что было не белым. Все, что было другим, что отличалось от нормы. Они ненавидели эту болезнь. Потому что все, что не было нормой, было для них болезнью. Для моих родителей не было разницы между сумасшедшими, евреями, неграми, геями, это все были неизлечимо больные. Сами они исцелились от одной болезни, но ужасно боялись, что от нее что-то осталось, какой-то шрам, рецидив, который в любой момент мог превратиться в нарыв и воспалиться. Поэтому мой отец однажды избил до полусмерти одного еврея. Прямо у своего магазина. Лопатой. Чтобы никто в деревне не подумал, что он сам не исцелился. Они очень серьезно отнеслись к этому исцелению. Но в конце жизни перестали открывать дверь. Даже если к ним приезжали мы с детьми.

Он посмотрел на ребенка. «Она видит во мне кукловода, — подумал он. — Я для нее — кукольный театр».

— Знаешь, что мне так нравится? — спросил Хофмейстер. — Я могу с тобой говорить.

Им подали первые блюда, и Хофмейстер предупредил, чтобы девочка ела осторожно, чтобы она сначала подула, потому что суп может быть горячим. Он взял ложку и показал ей, как нужно есть. И она тоже подула на суп.

Так они и проводили этот ужин. Люди за соседними столиками обращали на странную парочку все меньше внимания. А они парочка, подумал Хофмейстер. Может, на время, но все равно как их еще назвать? Парочка. Ведь на самом деле все пары — это временно, даже еще более временно, чем юность.

После второго блюда, которое она почти не тронула, он уговорил ее на десерт, мороженое, а себе по привычке заказал коньяк. Это путешествие оказалось дороже, чем он представлял себе сначала. Но какая теперь разница? Когда ты почти все потерял, тебе уже нечего терять.

Пока не принесли коньяк, он поднялся и пошел в туалет. У писсуара он наступил обеими ногами в мокрое и вдруг вспомнил, что ему предстоит умереть. Что у него остался только один выход, а все остальные выходы для него закрыты. Стоя босыми ногами в чужой моче, он попытался представить себе собственную смерть.

Пока он мочился, он придерживался рукой за стену. У него немного кружилась голова. Ничего серьезного.

Вернувшись за стол — коньяк и мороженое тем временем уже подали, — он снова сказал:

— Мне так нравится, что мы с тобой можем говорить друг с другом, Каиса. По-настоящему говорить. А чем занимается твоя мама? А твой отец?

Она пожала плечами.

— Мама домохозяйка?

Ребенок снова пожал плечами.

И как будто эта мысль только что пришла ему в голову, он вдруг взволнованно спросил:

— Она не будет волноваться? Разве она не ждет тебя дома? Хотя, конечно, ты уже большая девочка.

И пока он допивал коньяк, он вспомнил, что этому действительно нужно учиться и, возможно, для этого даже нужен особый талант — умирать.

Он поднялся и помог девочке слезть со стула. Она схватила его за руку.

Как обычно, он направился к выходу.

Как обычно, персонал пожелал ему: «Хорошего вечера, господин Хофмейстер».

Но, несмотря на все «лекарства», которые он принял, он заметил, что на него смотрели не так, как обычно. В их глазах он стал другим. Он больше не был человеком, который искал свою дочь, он стал мужчиной, который искал особых развлечений. Он искал их, и он их нашел.

Но ведь это было не так, и он хотел все им объяснить. Он хотел сказать: «Это совсем не то, что вы думаете».

У ресепшена он остановился.

— Ну что ж, — сказал он. — Это был прекрасный вечер. Я не знаю, куда тебе нужно, где ты живешь, но я вызову тебе такси.

В Африке ночь издавала столько звуков. Он повсюду слышал насекомых. Жаль, но он совсем не разбирался в них.

Над стойкой ресепшена висела электрическая машинка для экзекуции мух и комаров. Каждый раз, когда муху в ней убивало электрическим разрядом, машинка приветливо гудела.

— Где твой дом? — спросил он. — Он далеко, Каиса?

Она не отпускала его руку. Хотя сейчас настал момент наконец-то ее отпустить. Ему нужно было прилечь. Он хотел спать. Ему нужно было выспаться прежде, чем умереть.

— Ты живешь в Виндхуке?

Она как будто его не слышала. Как и он, она смотрела на электрическую машинку для убийства насекомых.

— Вы хотите компанию, сэр? — спросила она, в этот раз уже не так уверенно, как сначала.

Он еще некоторое время не сводил глаз с машинки над ресепшеном. Потом посмотрел на ребенка.

— Нет, нет, — сказал он. — Но, если ты хочешь, можешь переночевать тут. Если тебе уже поздно идти домой.

Он снял шляпу и вытер лоб. Виндхук был расположен высоко, 1700 метров. По вечерам наступала приятная прохлада, но ему все равно было жарко.

— Ничего страшного, — сказал он, — если ты хочешь остаться переночевать. У меня же двухместный номер. Хотя я не знаю, что тут могут о нас подумать. Но мне кажется, тебе абсолютно все равно, что они тут о нас подумают, да и мне тоже. Я тут чужой. Меня очень долго волновало, что думают обо мне люди, потому что ты — это то, что о тебе думают другие. Но тут, в этой стране? Я же тут просто турист. Чего от меня ожидать?

Взявшись за руки, они пошли к нему в номер.

Он включил свет, повесил на крючок шляпу.

Она села на тот же стул, где сидела до этого.

— Да-да, — сказал он. — Вот мы и пришли.

Он включил свет в ванной комнате.

— У тебя, конечно же, нет с собой зубной щетки? — спросил он. — Нет, у тебя вообще ничего с собой нет. Вот она, молодежь. Отправляются в гости. И ничего с собой не берут. Беспечность. Время придет — всему научитесь. Тирзе я тоже вечно должен был привозить все, что она забывала. Можешь взять мою щетку, я хорошенько ее для тебя вымою.

Он сунул свою зубную щетку под кран и, пока мыл ее, смотрел на девочку.

Она неподвижно сидела на стуле.

— Иди сюда, — позвал он и махнул ей.

Она нерешительно подошла к нему. Он выдавил на щетку немного зубной пасты, опустился на колени и стал чистить ей зубки. Хотя его зубная щетка была великовата для ее детского рта.

Он так давно делал это в последний раз, но, оказалось, не разучился.

Она открыла рот без вопросов и протестов.

Он как следует почистил ей зубы.

— Хорошо, — сказал он. — Мы молодцы. Это важно. Здоровые зубки.

Он отвел ее к кровати и откинул край одеяла. С той стороны, где обычно никто не спал.

Ей нужна была пижама. Можно было спать и голышом, но ему показалось, что это неправильно.

— Подожди, — сказал он.

Он открыл шкаф и достал платье, которое его супруга купила для Тирзы. Осторожно развернул бумагу и убрал ее обратно в ящик.

— Сними свое платьице, — сказал он.

Она в одну секунду выскользнула из платья. Он протянул ей платье Тирзы.

— Это, конечно, не настоящая пижама, — сказал он, — но у нас нет ничего другого. А тебе нужно в чем-то спать. Ночью будет прохладно. Это платье Тирзы.

С некоторым трудом — он давно уже не одевал детей — он надел на нее платье.

Вид у нее был такой, будто она нарядилась для карнавала. Он покачал головой и даже засмеялся.

Карнавал, вот во что все превратилось. Это путешествие. Его жизнь. Всё.

Он уложил ее в постель.

В ванной Хофмейстер разделся, оставшись в одних трусах. Пижамы у него тоже не было.

Потом он лег со своей стороны кровати.

— Вот и ладно, — сказал он. — Спокойной ночи.

Ее голова лежала на большой белой подушке. Забавная, это слово приходило ему в голову, когда он смотрел на нее.

— Ладно, — сказал он снова, — будем спать. Длинный был день.

Она приподнялась.

— Вы хотите компанию, сэр? — спросила она.

— Перестань, — сказал он шепотом. — Каиса, перестань повторять эту ерунду. Хватит на сегодня. Я что, так выгляжу? Как кто-то, кому нужна компания? Нет, совсем нет. — Он потянулся через нее, чтобы выключить свет. — Я не привык делить постель с чужими людьми, — сказал он. — Так что извини меня заранее, если я буду спать беспокойно. Я последние годы спал один. Пока моя супруга не вернулась. Мне нравилось использовать половину кровати как письменный стол, чтобы складывать бумаги, газеты и книги. Но когда она вернулась, все пришлось убрать. Спокойной ночи.

Он выключил светильник со своей стороны. И пролежал без сна еще минут двадцать. Иногда он задерживал дыхание, чтобы услышать, дышит ли Каиса.

Посреди ночи он вдруг проснулся. Ему приснилась Тирза. Они катались на велосипедах в Бетюве. Его родители были живы. Он встал с кровати, включил свет в ванной и присел на край ванны. Мысли еще расплывались. Он с трудом припомнил, что у него в постели спит ребенок, что он почти неделю провел в Виндхуке. Он попытался вспомнить, когда в последний раз слышал голос Тирзы. Это было, когда он звонил ей и телефон переключился на автоответчик. Он стал говорить с ней, совсем тихо.

— Тирза, — сказал он. — Я в Виндхуке. Необычный город, даже не город, скорее, деревня. Я говорю тихо, потому что я не один.

В половине девятого он проснулся. Каиса уже не спала. Она сидела на кровати и смотрела на него.

— Доброе утро, — сказал он.

Он потер руками лицо и взял с тумбочки часы.

— Уже поздно, — сказал он.

Он не стал принимать душ, а сразу оделся.

— Ты часто остаешься в гостях? — спросил он.

Опять тишина.

— Так ты часто остаешься в гостях ночевать?

— Да, — сказала она.

— Ты, конечно, можешь остаться на завтрак, но потом мне нужно приниматься за дела. Я здесь ради моей дочери. Мы ее потеряли. Знаешь, как я ее называю? Царица солнца.

Он вытащил ее из постели. Ей нечего было надеть, кроме грязного платьица. Осторожно, чтобы не порвать, он снял с нее платье Тирзы.

Он снова завернул его в бумагу, убрал в ящик и протянул девочке ее платье. Она не стала его надевать. Он присел перед ней на корточки.

— Мы пойдем завтракать, — сказал он. — Так что тебе нужно одеться.

Ему показалось, что она хочет потереться о его нос своим носом, но она неожиданно прижалась губами к его губам. Он отпрянул в испуге.

— Нет-нет, — сказал он. — Не нужно так делать.

Он снова почувствовал, как тут жарко и что его одежда, которую он снова надел, пахла потом. Но кому было до этого дело? Пахнуть потом в Африке и пахнуть потом на улице Ван Эйгхена — совсем разные вещи.

— Тебе нужно одеться, — сказал он. — Мы идем завтракать.

Хофмейстер натянул на нее платье.

Он еще некоторое время сидел неподвижно, как будто что-то забыл.

— Надо почистить зубы, — сказал он. — Но мы сделаем это после завтрака.

Он увидел на мини-баре фотографию Тирзы. Он убрал ее в конверт, а конверт положил во внутренний карман. А потом все-таки заставил себя надеть сандалии.

Он медленно прошел с Каисой к шведскому столу, который накрывали на террасе.

Два столика было занято. Он узнал людей, которые вчера ужинали в ресторане.

Все разговоры снова затихли, стоило ему появиться с ребенком.

Они сели за столик. Гости должны были сами брать себе еду, но Хофмейстер пока не мог встать. Ему было больно идти.

Девушка, которая обслуживала их вчера, спросила:

— Кофе, господин Хофмейстер?

Он кивнул.

— А для юной дамы, наверное, подойдет горячее какао, да? Горячее какао.

В это утро он не стал надевать шляпу, а портфель все-таки взял с собой. Там было все самое необходимое.

Он уже собрался встать и пойти с девочкой к буфету, как у него во внутреннем кармане задрожал телефон. Это была его супруга.

— Почему я так долго ничего от тебя не слышу? — спросила она.

— Ты что, переживаешь? — шепотом спросил он, хотя его тут все равно никто не понимал. — В этом нет необходимости.

— Не о тебе. О Тирзе.

— Я думаю, она уже уехала из Виндхука. Наверное, поехала к океану или в пустыню. Я поеду поищу ее там.

— Поедешь поищешь? Йорген, это же не игра в прятки. Может, все-таки уже пора пойти в полицию и заявить о том, что пропал человек?

— Я знаю, что это не прятки. Думаешь, я стал бы лететь восемнадцать часов, чтобы поиграть в прятки?

— Я хочу, чтобы ты уже что-то сделал!

— Ты беспокоишься?

— Иби беспокоится. Она звонит Тирзе по два раза в день. Она нервничает и нервирует меня. Я знаю, что это чепуха, но все равно. Ты уже был в полиции?

— В полиции? Это Намибия.

— Я в курсе, но рано или поздно тебе все равно придется пойти в полицию. Или ты хочешь подать заявление в Амстердаме?

— Я потом тебе перезвоню. Все под контролем. Она обязательно появится. Ты же сама сказала, она даст о себе знать. Она просто о нас забыла.

Он захлопнул телефон и убрал его в карман.

Девочка смотрела на него, как обычно, невозмутимо.

— Моя супруга беспокоится, она считает, что нам следует пойти в полицию.

Хофмейстер поднялся и вместе с девочкой пошел к шведскому столу. У буфета ребенок сжал его руку. Она показала пальчиком на круассан. Он положил круассан на тарелку.

— Йогурт? — спросил он. — Йогурт с фруктами?

Когда они вернулись за стол и девочке принесли какао, он сказал:

— Я должен кое-что тебе рассказать, Каиса. Это, в общем-то, даже забавно.

Кофейной ложечкой он попробовал ее йогурт.

Он нагнулся к ней ближе, все еще с ложечкой в руках.

— Моя жизнь подходит к концу, — сказал он. — Мне некуда деваться.

В его голосе был какой-то триумф, он сам это услышал. Как будто это было большим достижением — когда тебе некуда деться. И никуда не сбежать.

Она кивнула. Наверное, его голос заставил ее улыбнуться. Голос, который от души шутит, которым говорят взрослые, когда собираются пощекотать ребенка.

— Люди, — сказал он, — хотят сделать из своей жизни историю. Так они создают порядок. Вот что такое их истории. Создавать порядок. А история, которую создал я… — Он сделал большой глоток кофе. — Она вышла из-под контроля.

Он вдруг почувствовал спокойную печаль, которую помнил по холмам Южной Германии, когда он бродил там, пока его дочь была в клинике.

— Когда тебе некуда больше деться, — сказал он, — игра заканчивается, и ты оказываешься в реальности. Моя супруга и я, мы с ней часто играли. Раньше. Мы притворялись, как будто я был насильник с ножом, а она — девушка на велосипеде. В парке Вондела. В Амстердаме. Ночью. Мы играли, мы с моей супругой, все, что мы делали друг с другом, это все была игра.

Он пожал плечами. Он не знал, что еще сказать.

Когда девушка подлила ему кофе, он понял по ее лицу, что больше не может оставаться в этом отеле. Он увидел отвращение, которое почти не отличалось от злости. Люди не жалуют путешественников, которые ищут особые утехи, и хотя он очень хотел объяснить, что не искал никаких особых утех и даже обычных утех, он понимал, что все объяснения тут бесполезны.

Он поднялся, помог ребенку слезть со стула и пошел к своему номеру. Пока они шли, девочка не отпускала его руку. Он уже не удивлялся, когда она так делала. Как будто так и было надо.

У двери они остановились. Он наклонился.

— Тебе нужно домой, — сказал он. — Где ты живешь, Каиса?

Она не ответила и посмотрела куда-то мимо него.

Он снова повторил свой вопрос. Опять никакого ответа.

— Я должен искать свою дочь, Каиса, — сказал он. — Она пропала. Мы волнуемся. Мы все ужасно волнуемся. Где ты живешь?

Он взял ее за обе руки и легонько их сжал.

— Где ты живешь? — спросил он.

Ее ответ не был неожиданным, но его все равно затошнило от этой фразы:

— Вы хотите компанию, сэр?

Он всегда считал, что это чушь, когда люди говорили, что их тошнит от страха. Он никогда в это не верил. А теперь он сам это почувствовал. Его тошнило от страха, хоть он и не знал, чего именно он так боится и было ли в его жизни еще хоть что-то, чего он мог бы бояться.

Хофмейстер открыл дверь, девочка быстро проскользнула мимо него и села на стул, который уже явно воспринимала как свою собственность.

— Ну хорошо, — сказал он и подошел к мини-бару. — Можешь остаться еще на один день. Мне это нравится, потому что мы с тобой можем так хорошо поговорить. Мы понимаем друг друга, Каиса. А знаешь почему? Потому что мы не отвергаем друг друга.

Он надел на голову шляпу, снова сунул под мышку портфель и взял девочку за руку. У зеркала он на минуту остановился.

— От меня ожидали, что в перспективе я стану издателем, — сказал он Каисе в зеркало. — Но знаешь, что произошло на самом деле? Я не стал издателем. Я растерял свои амбиции, я растерял веру. Мои амбиции были моей верой. А что такое человек без веры? Не много, скажу я тебе. Может, он становится закаленным, это да, у него появляется броня. Как у танка. Посмотри на нас, Каиса. Кто мы такие? Люди без веры. Хотя мы есть друг у друга. Я парю в пространстве, я ни к кому не привязан. Пока ты не взяла меня за руку там, у светофора. Так я оказался привязан к тебе. Вот такие дела. Ты ведь могла взять за руку кого угодно, но взяла меня. О чем ты тогда подумала, Каиса? Что ты увидела, когда я проходил мимо? Ты в тот день говорила со многими людьми?

Он отправился в город вместе с ней. Она босиком, он в сандалиях. Время от времени он останавливался на перекрестке и спрашивал:

— Куда мы пойдем, Каиса?

И она тянула его в сторону, которая казалась ей правильным направлением. Они пообедали на заправочной станции, а часа в четыре выпили колы в бильярдном клубе. Время от времени Хофмейстер рассказывал что-то о своей дочери, своей работе, об Африке. Каиса слушала и ничего не говорила в ответ. Иногда она просила шепотом: «Деньги, сэр, деньги», и он давал ей пару намибийских долларов, но ей некуда было их прятать. У нее было только платьице. В лавке у одного уличного торговца он купил ей яркую сумочку. Он показал ей, как положить туда намибийские доллары.

— Смотри, — сказал он. — Вот так можно открыть, а так закрыть.

Она очень ей шла, эта сумочка, очень ее оживляла. Она тащила ее с собой, как куклу.

В парке в центре города Хофмейстер присел на скамейку у детской площадки. Тут были качели и две горки, одна высокая, другая пониже. Хофмейстер был тут единственным белым. Сначала Каиса вскарабкалась на маленькую горку, но потом, скатившись пару раз, осмелела и забралась на большую. Хофмейстер пошел к ней по песку, он забивался ему между пальцами и царапал ранки.

— Давай, — подбодрил он ее снизу. — Это не страшно.

Он поймал ее внизу и вспомнил, как ловил так когда-то своих детей.

В пять часов он стоял у интернет-кафе на проспекте Независимости. Сначала он сомневался, но потом все-таки спустился по лесенке, которая вела к входной двери. Он сел за свой привычный компьютер и посадил девочку на колени.

— Сюда я прихожу почти каждый день, — сказал он тихо. — Проверяю, не прислала ли она мне письмо.

Он открыл свою почту, но там были сообщения только от его супруги и какой-то спам. Он не стал их читать, даже письма от супруги, но остался просто сидеть у компьютера. И тихонько гладил по волосам девочку.

Его все меньше и меньше волновало окружение. Он позабыл, что окружение что-то о нем думало. Он замкнулся в себе. Что они думали о нем, было совсем неважно. Здесь, в Намибии, они могли думать что угодно.

Потом он открыл свой портфель и достал блокнот Тирзы. Он пролистал записанные ей СМС-сообщения, иногда его взгляд останавливался на каком-то предложении или небрежном рисунке. Наверное, она рисовала, когда болтала с кем-то по телефону. Некоторые люди любят рисовать, когда говорят по телефону, а он так никогда не делал.

Он достал ее ежедневник, пролистал до страницы, где были записаны ее электронный адрес и пароль от ящика.

Хофмейстер посмотрел на них, как будто это было послание. Может, оно предназначалось и не ему, но это было послание.

Тогда он набрал www.yahoo.com, вбил имя пользователя — Тирза, а потом пароль: ibi83.

Он увидел множество сообщений, которые отправил ей он сам, но они так и не были прочитаны, он увидел мейлы от ее друзей и подружек, письма от людей, о которых он никогда не слышал.

Он не стал читать все эти сообщения, а нажал на «Написать».

Компьютер работал очень медленно. Хофмейстер напряженно ждал, пока откроется новое окно.

Он напечатал свой собственный адрес и тему: «Наконец-то».

Ведь так и было: наконец-то.

С ребенком на руках он начал писать письмо.

«Милый папа, — набрал он, — прости, что ты так долго ничего от меня не слышал. Но я сижу в пустыне, а телефоны тут нечасто встречаются. Природа прекрасна».

Он остановился и посмотрел на девочку у себя на коленках.

— Это же правда, как ты думаешь? Природа же там наверняка очень красивая?

Он вытер лоб носовым платком, а потом вытер и голову девочки. Несмотря на кондиционер в интернет-кафе, они оба здорово вспотели.

Он начал печатать дальше: «Мы еще побудем здесь. А как только окажемся в цивилизованном мире, я обязательно позвоню. Не переживай. Я счастлива. Тут хорошо. Я как будто принцесса. Целую тебя, передавай привет маме. Тирза — солнечная царица».

Так она всегда подписывала свои письма и открытки: Тирза — солнечная царица.

А про принцессу она говорила ему, когда он однажды взял ее с собой на длинные выходные в Париж. Ванная у них в номере была невероятно огромная и очень красивая. По вечерам она сидела в ванне и кричала своему отцу, пока тот смотрел на кровати телевизор: «Пап! Я чувствую себя как будто принцесса!» Тогда он вставал и шел посмотреть на свою дочь в ванне. «Это правильно, — говорил он. — Именно так и должно быть!» И тогда он на некоторое время чувствовал себя легко, как будто ничто его не обременяло.

Он еще как минимум дважды перечитал только что написанное сообщение, а потом нажал на «Отправить».

Ребенок так и сидел у него на коленках. Ей было удобно. Она следовала за ним повсюду, наблюдала за всем, что он делал, слушала все, что он говорил, но при этом все как будто проходило мимо нее. Каиса не делала никаких выводов из всего, что видела или слышала.

Теперь он открыл свой почтовый ящик и прочитал сообщение, которое отправила ему Тирза.

— Тирза — солнечная царица, — сказал он. Скорее обращаясь сам себе, чем к девочке у него на коленках. Как будто он очень удивился тому, что сам только что написал. Как будто совсем этого не ожидал.

Он достал из внутреннего кармана телефон и набрал номер супруги, не отрывая взгляда от сообщения, которое прислала ему Тирза.

Она ответила почти сразу. Наверное, сидела в саду или в гостиной на диване. Разгадывала старую головоломку.

— Это я, — сказал он.

— Как дела? Есть какие-то новости?

Ребенок у него на коленках потянулся к клавиатуре. Он мягко убрал ее руки.

— Да, есть новости. Я получил мейл от Тирзы.

Хофмейстер продолжал смотреть на сообщение, которое только что написал сам. Ему казалось, что оно совсем незнакомое, что он еще недостаточно его изучил. Ему хотелось перечитать его еще раз. Выучить его наизусть.

— Она в пустыне, — сказал он.

— И что? У нее все хорошо? Что случилось? Почему она не позвонила и не написала раньше?

Голос у супруги звучал совсем не так, как обычно, как он привык.

— Все хорошо. Ничего не случилось.

Но супруга не успокоилась. Ее отношения с Тирзой всегда были сложными. И ей не стало легче оттого, что ее ребенок был жив. Хотя жизнь, конечно, с трудом можно назвать облегчением. Вот смерть, наверное, можно. Хофмейстеру стоило подумать на эту тему. Когда у него будет время. Он сам не понимал, чем он постоянно так занят.

— И что она пишет?

Хофмейстер прочитал ей сообщение полностью. Он был доволен. Выбор слов, короткие предложения. Сообщение не было слишком длинным, но в нем было все, что должно было быть. Ему понравились слова про принцессу. Они его растрогали.

— И что теперь? — спросила его супруга. — Ты вернешься домой?

Хофмейстер вытер губы. На этот вопрос он не рассчитывал. Он рассчитывал на любые вопросы, но не на этот.

— Сначала я поеду в пустыню, — сказал он. — Я навещу ее, раз уж я тут. Там, наверное, красиво. Пустота, кругом песок; наверное, именно так выглядела жизнь, когда она только начиналась. Жизнь.

Она некоторое время молчала. Как будто его супруге надо было подумать.

— А платье? — спросила она. — Платье, которое я тебе дала, ты отвезешь его ей?

— Конечно! Конечно, я его ей отвезу. Оно у меня в шкафу в номере. Непременно его возьму. Она очень обрадуется. Оно очень подойдет для пустыни.

— Позвони или напиши поскорей, — попросила она. — Только поскорее. Я так рада. И Иби тоже обрадуется. — В ее голосе слышалось какое-то странное сомнение.

«Она сомневается, — подумал он, — услышит ли меня снова». Так сомневаются, когда говорят о ком-то, кто навсегда исчез.

— Обязательно, — сказал он. — Обязательно тебе позвоню. Как только вернусь из пустыни, я сразу позвоню.

— Я по тебе скучаю.

Он переложил телефон к другому уху.

— Что ты сказала?

— Сказала как есть.

— Это совсем ни к чему, — сказал он. — Тебе не нужно по мне скучать. Я обязательно вернусь. И уже поздно, то есть поздно по мне скучать, поздно вообще по кому-то скучать.

— Здесь так пусто. Ты на меня за что-то сердишься?

Он посмотрел на ребенка у себя на коленях.

— Нет, не сержусь. То есть что делать, все происходит, как происходит. Я ни за что на тебя не сержусь. Вот что я хотел сказать. Ни за что.

— Скажи Тирзе, что я ее люблю, когда ее увидишь. — Ему опять послышалось сомнение в ее голосе, но, наверное, просто послышалось.

— Обязательно скажу.

— И еще, Йорген…

— Да, что?

— Все ведь будет хорошо, да?

Он не ответил на этот ее вопрос. Коротко попрощался и закончил разговор.

Он поставил ребенка на пол и расплатился у стойки.

— Как у вас дела? — спросила девушка из интернет-кафе. — Есть новости? Удалось что-то узнать?

— Она нашлась, — улыбнулся он. — Моя дочь, она нашлась, она в пустыне.

— А я ведь вам говорила.

Он кивнул.

— Дети, — вздохнула девушка. — Они же не понимают, как сильно переживают родители. У меня самой двухлетний малыш, и я только сейчас начала понимать мою маму.

— Да-да, это точно. Родителей начинают понимать, только когда сами заводят детей. — Хофмейстеру было все равно, что говорить. Он никогда не понимал своих родителей. А они — его.

Он вышел из кафе. На углу офиса «Южноафриканских авиалиний» он сказал ребенку:

— Людей важно успокоить. Это не всегда честно, но это необходимо. Спокойные люди — счастливые люди. Я не выношу горя, не выношу паники. Я хочу, чтобы люди были спокойными. Ненавижу истерики. Эмоции, это проклятие нашего времени, эмоции… — Он произносил это слово как будто грязное ругательство. — Выставлять их на всеобщее обозрение, гордиться ими, веровать в них, — он перешел на шепот, — безумие, просто безумие. Чувства — это религия, которая должна быть побеждена.

Потом он открыл портфель, чтобы удостовериться, что не забыл в интернет-кафе блокнот Тирзы и ее ежедневник. Все, что должно было быть в портфеле, было в нем. Вот только он до сих пор так и не купил точилку. Он все время про нее забывал. К тому же он никак не мог вспомнить, как будет «точилка» по-английски.

— Мне придется тебя покинуть, — сказал он. — Нам нужно попрощаться друг с другом. Это было чудесное время, но мне нужно двигаться дальше. Я поеду к моей дочери, а ты вернешься к своей семье. Спасибо тебе за все. — Он замешкался, не зная, что еще сказать. Проходившие мимо люди толкали его сумками. — Теперь ты честно должна сказать мне, где ты живешь.

Он взял ее лицо в ладони, присел на корточки и еще раз сказал твердым голосом с нотками отчаяния, как будто боялся никогда не избавиться от нее:

— Где ты живешь, Каиса? Ведь твоя мама хочет, чтобы ты рано или поздно все-таки вернулась домой.

Она покачала головой.

— Мне надо работать, — прошептала она.

Он встряхнул ребенка.

— Где ты живешь?! — крикнул он во весь голос на главной улице Виндхука. — Каиса, где ты живешь?

Люди стали оборачиваться.

Она назвала какое-то слово. То ли название улицы, то ли свою фамилию, то ли район, то ли кафе. Он понятия не имел.

Она назвала слово, которое он не запомнил, да и толком не разобрал. Но это было уже что-то, этого было достаточно.

— Я тебя отвезу, — сказал он.

На проспекте Независимости он поймал такси. В такси он велел девочке повторить название. Он понятия не имел, куда они ехали, но они ехали домой к Каисе. Это было ясно.

Оказалось, это было такси, рассчитанное на нескольких пассажиров. Люди заходили и выходили. Хофмейсгеру пришлось взять девочку на руки. Рядом с ним уселась толстая негритянка с двумя сумками, а рядом с ней еще один мужчина. В маленькой машине быстро стало душно.

— Может, твоя мама тоже волнуется? — тихо спросил он девочку. — Если тебя несколько дней не бывает дома, она беспокоится?

Ребенок покачал головой, а может, Хофмейсгеру просто показалось и это было из-за тряски. На дороге было полно камней и кочек.

— Я беспокоился, — сказал он. — С того самого момента, как Тирза появилась на свет, мне везде мерещились несчастные случаи, я везде видел катастрофы. Стоит на минуту потерять бдительность. Этого хватит, чтобы тебя наказали на всю жизнь. Благодаря Тирзе я увидел этот мир таким, какой он есть, опасным, вдоль и поперек опасным. Необъяснимым и нелогичным. Труба отопления, дверь лифта, ванна — повсюду опасности. Везде боль. Маленьким детям неведом страх. Их нужно учить бояться, в них нужно вбить страх, нужно учить их содрогаться от страха. «Ай-ай!» — нужно говорить им. «Это ай-ай. И это тоже ай-ай. И вон то тоже ай-ай!» Маленьких детей нужно пугать, иначе они могут погибнуть.

Они ехали по кварталам Виндхука, где он еще ни разу не был.

Девочка смотрела в окно со скучающим видом, так показалось Хофмейстеру. Как будто она ездила тут уже много раз. Как будто она все это уже видела.

— А радость, — сказал он. — Это люди так говорят. Радость, жизнь — ведь это радость? Конечно, я знал и радость. Например, раньше. С Тирзой. Иногда я водил ее пешком на уроки виолончели. И по дороге рассказывал ей разные истории или объяснял, что как устроено. Это была радость.

Он произносил слово «радость» так же, как «эмоции». Слово, которое язык не поворачивается произнести. Слово-враг.

— Ты тоже принесла в мою жизнь радость, но кто еще? Ее было так мало, признаюсь тебе честно. Безрадостно, вот как все было. Днями напролет, долгими днями. Неделями. Я не жалуюсь, нет. Наверное, у других людей в жизни больше радости, но не намного. Когда я редактировал рукописи, я всегда выкладывал на стол четыре карандаша, и все они были абсолютно одинаковой длины. В этом для меня была радость. Я искал радость в деталях, в мелочах.

Они вдвоем смотрели в окно. На улице почти никого не было.

— Это было хорошо, — сказал он тихо. — Время, которое мы провели с тобой вместе, это было прекрасное время. Я никогда тебя не забуду. Но мне нужно двигаться дальше.

Толстуха с сумками вышла из машины вместе с мужчиной. Теперь Хофмейстер с девочкой остались в такси вдвоем. Она слезла с его коленок.

Он открыл и снова закрыл портфель.

Они проехали мимо международного аэропорта под названием Эрос, что было весьма странным для аэропорта. Эрос — название аэропорта для тех, кто ищет особых удовольствий.

Ему показалось, они едут куда-то за город.

— Куда мы едем? — спросил он. — Мы же едем к твоей маме, к твоей семье, да?

Она кивнула.

«Все в порядке, — подумал он. — Ребенок знает, что делает». Она же заговорила с ним на улице, значит, должна найти и дорогу домой. Она же не сумасшедшая.

Вдруг они остановились. Резко и неожиданно. На обочине. Вокруг не было ни одного дома. Только дорога, по которой иногда проезжали велосипеды и проходили люди.

— Это здесь? — спросил он у девочки. — Мы приехали?

Она ничего не ответила.

— Что случилось? — спросил он у водителя. — У нас сломалась машина?

Тот пробурчал что-то в ответ, но Хофмейстер не разобрал ни слова. Он взял девочку за плечи.

— Мы приехали? — спросил он. — Скажи что-нибудь.

И опять ее потряс.

Она кивнула и тихо, но отчетливо сказала:

— Да, сэр.

Он заплатил шоферу. Заплатил слишком много, но он не мог ждать сдачу, у него закончилось терпение. Он вышел из машины. Они оказались на обочине того, что в Намибии называли дорогой.

Хофмейстер увидел какие-то хижины на другой стороне, маленькие хижины с крышами, покрытыми чем-то похожим на шифер.

Трое мужчин жарили мясо на двух перевернутых дождевых бочках.

Солнце палило прямо в глаза, он натянул шляпу пониже на лоб.

Девочка ухватила его за руку и потащила вперед, мимо мужчин, которые жарили мясо.

Здесь не было ни одного белого, и он сразу понял, что их и не будет. Это был неподходящий для него район, неподходящее для него место. Они шли вдоль одинаковых строений, которые, возможно, назывались тут домами. Он не был в этом уверен. Но тут жили люди. Это оправдывало название «дом». Но «строения» подходило им больше, это было больше похоже на правду. С домами ведь как с красотой, все зависит от точки зрения. Девочка тащила его вперед все быстрее.

— Подожди! — крикнул он. — Не так быстро! И не дергай мой портфель.

Когда им на пути встречались люди, Хофмейстер опускал глаза. Он понимал, что не вписывается сюда, что его тут ненавидят. Но ему было все равно. Когда тебе некуда деваться, чужая ненависть тебя тоже уже не заботит.

Но ему все равно было страшно. Он боялся, что его закидают камнями или разорвут на части. Он боялся смерти, хоть и сам не понимал почему. Смерть не могла быть еще более безрадостной, чем жизнь, но наверняка она спокойнее, тише. Она казалась более мирной. В смерти он видел то, чего не смог найти в жизни: исцеления.

— Куда ты меня ведешь? — спросил он шепотом. — Тирза, так нельзя.

Только через пару секунд он понял, что назвал девочку Тирзой.

Он не стал исправляться. Она все равно его не услышала.

Ребенок бежал все быстрее. И теперь уже он сжимал ее руку. «Если она меня отпустит, — подумал он, — она исчезнет в какой-нибудь из этих хижин, а я потеряюсь, я понятия не имею, как выйти обратно к шоссе. Они тут разорвут меня, медленно и бесшумно. Они накажут меня за преступления, которые я не совершал».

— Не так быстро, — взмолился он. — У меня очень болят ноги.

Минут через десять они оказались у хижины. Вместо двери была занавеска от душа.

Роль прихожей исполняли три пустые сковороды прямо на земле. За ними была настоящая дверь или, по крайней мере, больше похожая на настоящую.

Внутри было темно. Хофмейстер ничего не видел. Но зато сразу почувствовал вонь. Тут воняло, как на помойке.

Ему стало дурно от этого запаха. Он его взбесил.

Хофмейстер зажмурился, снова открыл глаза, но все равно ничего не смог разглядеть.

Вместо пола был просто песок, он почувствовал его под сандалиями. Ему захотелось позвать на помощь, чтобы хотя бы услышать человеческий голос. У него появилось странное желание — заорать изо всех сил и позвать Бога. Нет, он не был верующим и не собирался им стать. Но мысль, что на него сейчас никто не смотрит, что его видит только эта девочка, а больше никто, ни одна живая душа за ним не приглядывает, была для него невыносимой.

— Каиса, — позвал он. — Где мы?

Глаза начали медленно привыкать к кромешной темноте. В углу комнаты на подобии кровати лежал человек, прикрытый какими-то тряпками.

Женщина.

Ребенок потащил его к ней.

— Это твоя мать? — спросил он. — Каиса, это твоя мама?

Он беспокойно теребил полы своего пиджака.

Потом почесал голову.

— Меня зовут Йорген Хофмейстер, — сказал он, держа в руке шляпу. — Я провел пару дней в обществе вашей дочери. Или, лучше сказать, она составила мне компанию в эти несколько дней. Это были особенные дни. Мы много говорили друг с другом. Это было невероятно приятно. Ваша дочь — очень теплый и душевный человек.

Оказалось, что мать жива, потому что она открыла глаза. И поморгала. Из-за вони Хофмейстеру стало дурно. Ему показалось, что он сейчас упадет в обморок или его вырвет. Что он будет блевать в этой хижине как собака и ползать в собственной блевотине.

— Вы меня понимаете? — спросил он. — Или вы говорите на африкаансе?

Она пошевелила губами, как будто хотела что-то сказать, но изо рта у нее не раздалось ни звука.

— Я не понимаю твою маму, — сказал он Каисе. — Я ее не понимаю.

Каиса тоже молчала.

Он встал на колени у кровати. Брюки у него и так были все в пятнах. В Африке на это было плевать. Это была не улица Ван Эйгхена. В Африке почти на все было наплевать. Другая страна, другие правила.

На лице у женщины сидели мухи.

Он смахнул их.

— Я вас не понимаю, — сказал он. — Но я друг вашей дочери, Каисы, я ее друг из Нидерландов.

Тут она пошевелила руками.

Он посмотрел на ее руки, он смотрел, как они двигались, как будто наблюдал экзотический спектакль в кукольном театре, и ему понадобилось несколько секунд, пока он понял, что это язык глухонемых. Что она говорила с ним на языке глухонемых.

Он поднялся и снова стал неловко теребить полы своего пиджака. Он искал что-то во внутренних карманах.

— Я не владею языком жестов, — сказал он как можно громче и отчетливее.

Но при этом подумал: «Она глухонемая, вот в чем дело. Она глухонемая».

— Что говорит твоя мама? — спросил он. — Я ее не понимаю.

А потом закричал:

— Я не владею языком жестов!

Хофмейстер встал на колени перед Каисой и сказал:

— Мне нужно идти. Мне нужно вернуться в город. Я поцелую тебя на прощание, Каиса. Я не могу тут остаться. Я тебя просто поцелую. Ты знаешь, что говорит твоя мама?

Тишина. Жужжание насекомых. Мухи десятками пикировали на голову и тело матери Каисы. Это тело было аэродромом для мух, не более. Аэродромом.

— Вы хотите компанию, сэр? — спросила Каиса шепотом. — Сэр?

— Нет-нет, — сказал он. — Нет-нет! Она говорит на языке глухонемых, ты разве не видишь? Она говорит на языке жестов. Твоя мать. Она что-то говорит, но мы не знаем что.

Он поискал у себя в портфеле, но там ничего не было. По крайней мере, ничего, что могло бы сейчас помочь.

Он вытащил из карманов брюк все намибийские доллары, которые у него были с собой, во внутренних карманах он тоже нашел немного денег, и этими деньгами он осыпал тело женщины на кровати. Она все еще шевелила руками, маниакально. Может, она сейчас крыла его последними словами на языке глухонемых.

— Вот, — сказал он. — Вот, я вас не понимаю, поскольку не владею языком жестов. Но вот тут немного денег. Вы сможете купить продукты. Или… Или что-то еще.

И потом он бросился бежать из этой хижины. Он мчался что было сил, но ноги у него так болели, что его хватило совсем ненадолго. Теперь он шел вдоль одинаковых строений. Его преследовал мерзкий запах. И Каиса. Она шла за ним по пятам. Она была на удивление быстрой. Молниеносной. Она схватила его за руку. А он схватил ее. Он сжал руку Каисы.

Они прошли мимо мужчин, которые жарили мясо. Те крикнули им что-то вслед, те мужчины, но Хофмейстер не остановился. Он понятия не имел, что они там кричали.

— Такси, — сказал он. — Нам нужно поймать такси. Где тут найти такси?

Он перебрался через отбойник и стал махать портфелем.

На дороге не было ни одной машины.

Он все еще чувствовал мерзкий запах. Смерть в Африке воняла.

— Ты же не расстроилась, что мы оставили твою мать в таком состоянии? — спросил он. — Я дал ей денег. Ей нужно к доктору. Я не знаю, что с ней такое, но ей срочно нужно к доктору, который владеет языком жестов. — Он наклонился к ребенку. — Тебе нужно вернуться домой. Тебе нужно меня отпустить, людей надо отпускать, я отпустил людей. Но ты, конечно, еще слишком мала, чтобы отпускать, тебе надо за кого-то держаться. Поэтому тебе нужно вернуться к твоей матери.

Мимо проехала машина. Он стал махать портфелем.

Машина не остановилась.

Поднялся ветер. В лицо Хофмейстеру летел песок.

— Каиса, — сказал он. — Тебе нельзя со мной. Я поеду в пустыню. Мне некуда больше деться. Я исчезну. Тебе со мной нельзя. Исчезать нужно поодиночке. На самом деле все нужно делать поодиночке и самому, но исчезать нужно только одному. Тут никого нельзя брать с собой, особенно детей, Каиса. Особенно детей.

Он прошел пару метров вдоль отбойника. Мимо промчался грузовик. Начинались сумерки.

Каиса шла за ним. Она взяла его за руку.

— Уйди! — закричал он, сорвал с головы шляпу и стал махать ею, как мухобойкой. — Уходи!

Он наклонился. Встал на колени на горячем асфальте. Шляпа в руке, портфель под мышкой.

— Каиса, разве ты не видишь, кто я такой? — спросил он шепотом. — Разве ты не видишь? Разве ты не понимаешь? Это из-за меня Тирза заболела, я — болезнь белого среднего класса. Я как пищевое расстройство.

Она остановилась. Но его слова не произвели на нее особого впечатления.

— Чего тебе от меня надо?! — заорал он и поднялся на ноги. — Чего ты от меня хочешь?

Она подошла ближе и потянула его за руку, чтобы он к ней наклонился. Он наклонился, ниже, еще ниже.

Она поднесла губы почти вплотную к его уху и прошептала:

— Вы хотите компанию, сэр?

4

В тот же вечер он отправился в офис проката машин и попросил джип. Но джипа у них не было. Даже маленького. Они могли предложить ему только голубую «тойоту».

— Я могу поехать на ней в пустыню? — уточнил он.

— Если будете осторожны, — предупредила девушка из проката, — то на ней можно проехать очень далеко. Но только нельзя ехать, ни в коем случае, если начнется песчаная буря. В песчаную бурю нужно немедленно остановиться. Даже очень медленно ехать нельзя. Это не поможет. Вы убьете этим машину.

— Немедленно остановиться, — повторил Хофмейстер.

Этим вечером он покинул отель «Хайницбург». Из-за того, что он не выписался вовремя, ему пришлось заплатить еще за одну ночь. Но ему было все равно. Кто уже достаточно потерял, в какой-то момент теряет и свою бережливость. Ее откладывают в сторону, как ненужный предмет одежды.

Персонал отеля был с ним вежлив, но сотрудники подчеркнуто соблюдали дистанцию. Ни один из них не спросил, как дела с его дочерью. Нашлась ли она. Или куда он теперь собирается. Чаевые, которые он оставил для горничных на тумбочке, вернула ему начальница службы горничных, пожилая белая женщина. «Вы забыли это, господин Хофмейстер», — сказала она.

Он не осмелился сказать, что вовсе не забыл эти деньги, и, смутившись, сунул их в карман.

Молодой человек, который днем выполнял обязанности садовника, помог ему с чемоданом. Когда вещи были загружены в «тойоту», он показал на свою обувь. Кеды.

— Они очень мне велики, сэр, — сказал он. — На четыре или пять размеров.

Ребенок держал Хофмейстера за руку, она смотрела на мужчину, цвет кожи которого был еще темнее ее собственного.

— Мне подарили их, сэр, но они слишком большие, — сказал садовник. — Я не могу в них ходить.

Дверь уже была открыта. Они были готовы ехать, отец Тирзы и его попутчица.

— У вас есть деньги на хорошие ботинки? — Голос садовника прозвучал так, будто он задал вопрос, который нельзя было задавать. Запрещенный вопрос.

Хофмейстер посмотрел на босые ноги ребенка, потом на кеды садовника и подумал, чем они плохи? Это ведь все равно лучше, чем ходить босиком.

Несмотря на то что он уже дал парню двадцать намибийских долларов, он протянул ему еще сотню. Усадил девочку на переднем сиденье и показал, как пристегивать ремень.

Портфель и шляпу он положил на заднее сиденье. Напоследок он еще помахал садовнику, который один из всего персонала вышел проводить нидерландца, который прожил у них намного дольше, чем планировал сначала.

Хофмейстер ехал в сторону Окаханджи. Было уже темно. Он включил радио, немецкую станцию Намибии. С популярными шлягерами. Эту музыку почти нигде уже нельзя было услышать. «Theo, wir fahr’n nach Lodz. Steh auf, du altes Murmeltier, bevor ich die Geduld verlier. Theo, wir fahr’n nach Lodz»[9]. Хофмейстер тихонько подпевал себе под нос: «Du altes Murmeltier», — бормотал он. Время от времени он поглядывал на девочку на соседнем сиденье, но она как будто не реагировала ни на музыку, ни на его пение.

В тридцати километрах к северу от Виндхука он увидел вывеску: «Ранчо Окапука». Но он уже разогнался слишком сильно, чтобы вовремя остановиться. «Значит, поедем дальше», — решил он. Но километра через три все-таки решил развернуться. Ему показалось, что дальше ничего уже не будет, что ранчо Окапука было единственным местом, где можно было сделать остановку между Виндхуком и Окаханджей.

А еще он устал, слишком устал, чтобы ехать дальше.

У забора ранчо Окапука стоял охранник, который медленно, как показалось Хофмейстеру, слишком медленно подошел к машине.

Отец Тирзы посмотрел на ребенка на соседнем кресле, как похититель смотрит на заложника. Ему нужно было купить ей хоть какие-то вещи: обувь, новое платье. Если он заплатил за ботинки садовника, то почему же он не купил туфельки для нее? Он все время это откладывал. Ему казалось, что это может выглядеть подозрительно, вызвать неправильные ассоциации. Он же не искал особых развлечений. Он искал Тирзу. Вот что можно было сказать о нем. И не более.

— Да? — спросил охранник.

— Мне нужен номер, я хочу тут переночевать. У вас открыто? Ранчо Окапука?

Охранник посмотрел на ребенка рядом с Хофмейстером. Достал из кармана фонарик и посветил в машину.

Потом он спросил:

— Вы бронировали?

Хофмейстер покачал головой.

Охранник никак не отреагировал. Он просто стоял на месте. Еще раз посветил в машину фонариком. На заднее сиденье, куда Хофмейстер положил портфель и шляпу.

Потом он медленно открыл ворота. Табличка на них сообщала, что посетители сами несут ответственность за нахождение на территории. Что тут водятся дикие звери.

До ресепшена снова пришлось ехать по песчаной дорожке в сплошных кочках. Хофмейстер слушал стук камешков о дно «тойоты».

— Бедная машина, мы же ее убьем, — сказал он.

Ребенок никак не отреагировал.

За стойкой администратора сидела темнокожая полная дама.

Хофмейстер объяснил ей, зачем он приехал. Он извинился, что не забронировал номер заранее. Она равнодушно полистала гостевую книгу. Больше тут никого не было, по крайней мере, он никого не видел. Чуть поодаль стоял магазинчик с сувенирами, но и он был пуст.

— Вы хотите поужинать? — спросила она.

— Если можно, да.

Она посмотрела на часы:

— Тогда вам надо поторопиться. — Она показала на девочку. — Вам нужна для нее отдельная кровать? Детская кроватка?

— Она моя племянница, — быстро сказал Хофмейстер. — Двуспальная кровать нам вполне подойдет.

Пока он говорил это, до него дошло, что это звучит как слова человека, который искал особых удовольствий и наконец их нашел. Мужчины, который явился в Африку за тем, что у него в стране нельзя было получить, не нарвавшись на неприятности.

— Домик одиннадцать, — сказала она и протянула ему ключ. — Кухня будет открыта еще полчаса.

До одиннадцатого домика пришлось ехать на машине. Идти с багажом было слишком далеко. Дорога проходила через высохшую речушку. Он снова слушал, как о днище бьются камешки.

Остальные хижины выглядели покинутыми. Видимо, на ранчо Окапука не слишком много гостей. Наверное, был не сезон или ранчо не пользовалось успехом. Он слышал, как в Виндхуке один владелец кафе жаловался: «Намибия стала слишком дорогой для туристов». Хофмейстер тогда из присущей ему вежливости заказал еще один кусок яблочного штруделя. Немецкое прошлое этой страны на первый взгляд таилось в кулинарных особенностях и нескольких названиях улиц, которые как будто забыли поменять: например, Банхофштрассе. Хофмейстер тогда долго смотрел на эту табличку.

Он занес чемодан в хижину. Девочка шла за ним. На потолке висел вентилятор. Кровать была большая, а комната чистая. В ней чувствовался легкий, но приятный запах дерева и дезинфектора. Вот что значила Африка для туристов. Этот мир делился на туристов и персонал. Тех, кто в любой момент мог снова уехать куда угодно, и тех, кто обслуживал туристов. Развлекал. Занимал. И никуда не мог уехать.

Хофмейстер вымыл руки и надел новую рубашку, которую пару раз уже надевал в Виндхуке, но она была не такой измятой, как та рубашка, в которой он проходил целый день. Девочка прошлась по комнате и остановилась у стула. Пока Хофмейстер застегивал рубашку, он смотрел на нее и думал о ее матери. Женщине на кровати. Женщине, которая напомнила ему корову, наверное из-за мух у нее на лице. Мухи всегда ассоциировались у него с коровами. Особенно когда они садились на кого-то и не улетали. Это вообще были мухи? Точно какие-то мелкие насекомые. Десятки мелких насекомых. Он не очень хорошо разбирался в животном мире. Надо было бы почитать об этом какую-нибудь полезную книгу.

— Твоя мама всегда была глухонемой? — спросил он, пока возился с пуговицами. — Она такой родилась?

Девочка как будто слегка улыбнулась, или Хофмейстеру просто показалось? Она покачала головой. Ага, значит, мать оглохла в более позднем возрасте.

— Твоя мама раньше наверняка была очень красивой, — сказал он.

Потом он взял ее за руку.

— Пойдем ужинать. Не переживай о своей маме. Я оставил ей денег. Я положил ей на кровать денег достаточно, чтобы купить продуктов. На неделю. Или на месяц. Ей надо бы выйти из дома. Слишком много спать вредно. Тогда у человека начинается депрессия. Движение, вот что лечит. Даже если не очень хорошо себя чувствуешь, надо двигаться. Но с твоей мамой все будет хорошо. Наверняка так и будет.

Он говорил как старик на чаепитии в доме престарелых, болтал и болтал без умолку, и никак не мог перестать: ему нужно было успокоить и успокоиться.

По высокой траве они прошли к ресторану. Девочка держала его за руку. Она остановилась.

— Сэр, — сказала она.

И показала на зверя.

Он его не заметил. Его мысли были где-то очень далеко. На улице Ван Эйгхена. Рядом с супругой, которая купила для Тирзы платье. Она годами не общалась с ними, а тут вдруг принесла платье перед его поездкой на другую сторону света. Как это было на нее похоже. Непредсказуемая. Импульсивная.

Зверь стоял метрах в двадцати от них. Хофмейстер видел таких только на картинках, на фотографиях в книгах. Сюда хотела Тирза. В Намибию. Ради диких зверей, но прежде всего ради чего-то другого, ради культуры. Культура. Он улыбнулся.

Хофмейстер не верил в культуру, насколько в нее вообще можно было верить. Что такое культура? Его стратегия выживания была в том, чтобы приспособиться, в умении быть незаметным. Или это тоже культура? Чем незаметнее, тем лучше. Незаметные неуязвимы.

Но своих детей он старался воспитывать по-другому, критически настроенными личностями, которые видели бы в обществе не просто ловчую сеть, а клетку, которые блистали бы, были бы самыми лучшими в бассейне, в музыкальной школе, в латыни и греческом, в физике и математике. А тогда сами собой появятся и деньги. Любая настоящая свобода — это деньги, а если деньги не могут дать свободу, значит, их просто мало. Но там, где Хофмейстер видел свободу, Тирза и Иби подозревали капиталистический заговор. Сейчас это снова стало модным. И чем чаще Хофмейстер пытался убедить их, что это не заговор, а свобода, тем меньше они ему верили.

Когда она была еще ребенком, у Тирзы были все основания быть счастливой. Она была сверхвысокоодаренной, она участвовала в соревнованиях по плаванию и выигрывала их, она играла на виолончели лучше, чем все дети ее возраста. Но на пике своей сверхвысокоодаренности она решила заморить себя голодом. Это был смертный грех, преступление.

— Красиво, правда? — сказал Хофмейстер девочке. — Красиво.

Он сам не знал, говорил ли он о звере, которого они увидели, когда он убегал от них по высокой траве, о хижине или вообще о мире в целом.

В ресторане было не меньше восемнадцати столиков, из которых было занято только три. Пожилые гости. Наверное, из Южной Африки, и пара немцев среднего возраста.

Все бросали взгляды на пару, странную даже по местным понятиям. Пожилой белый и юная, совсем юная темнокожая. И каждый раз снова и снова наступал этот острый момент стыда, когда Хофмейстеру хотелось расставить все по местам, со всеми объясниться. Но с каждым днем этот момент длился все короче. С каждым днем он становился все привычнее. Моральные принципы потихоньку разбивались. С каждым днем он все больше и больше становился тем, кого в нем и видели тут: западным мужчиной с нескрываемой тягой к особым утехам.

Но разве именно это не было единственной задачей человека? Стать тем, кого хотят видеть в тебе другие.

Им с девочкой дали столик на краю зала, с видом, который напомнил Хофмейстеру степь. Окон тут не было, они были ни к чему. Все было открыто. Только крыша над головой. На случай дождя.

Меню было очень простым. Салат, филе козленка и десерт.

— Ешь, — сказал он ребенку.

Девочка смотрела на степь, хотя в темноте почти ничего не было видно. Ела она медленно, как будто с неохотой.

Хофмейстеру еда пришлась по вкусу, а вино из Южной Африки сделало ее еще вкуснее. Он дал девочке попробовать. Она сделала пару глотков, но ей не понравилось. Она любила колу.

— Ну, вот мы и опять сидим тут с тобой, — сказал Хофмейстер, когда с филе козленка было покончено. — Опять мы вместе, нам с тобой никак друг без друга, да, Каиса?

Он откинулся на спинку стула, поиграл зубочисткой и заказал вторую бутылку красного вина. А для ребенка еще бутылку колы.

Он вел себя, как будто он в отпуске. А может, так и было. У него ведь, по сути, был отпуск.

— У меня все отняли, — тихо сказал он. — Сначала мою супругу, потом мои деньги. Мохаммед Атта это сделал. Ты знаешь Атту? Знаешь его?

Она покачала головой.

— Да, — сказал он. — Атта. Многие его уже позабыли. А зря. Он отобрал у меня все мои деньги. Больше миллиона. Он сделал еще много ужасного. У других людей он отобрал их детей. А у меня отнял все деньги. Мою свободу.

Он поискал под столом свой портфель, но понял, что оставил его в хижине номер одиннадцать. Как и шляпу.

— И работу у меня тоже отняли, — продолжил он. — И в каком-то смысле моих детей. Мою семью. Но я принял это, как люди принимают погоду. Дождь, снег, ветер, этого же не изменишь, Каиса. Нужно иметь смелость быть неуязвимым, люди позабыли об этом. Кто ни во что не верит, тот неуязвим. Он выше противников, он выше самого себя. Он не знает сомнений, потому что все принимает. Тот, кого можно обидеть, сомневается. Ты тоже неуязвима, Каиса. У тебя ничего невозможно отобрать, потому что у тебя ничего нет. Как бы люди тебя ни называли, тебе все равно, потому что ты — ничто. Даже если бы у тебя отобрали жизнь, тебя бы это не обидело. На самом деле ты уже мертва.

Он взял ее за руку, но отпустил, когда принесли вторую бутылку вина и колу.

После этого он тут же снова взял ее за руку. Он погладил ее по руке. Рука была нежной, маленькой, но не бессильной.

Хофмейстер увидел, как мимо прошел буйвол, огромный африканский буйвол в ярких цветах. Как будто его специально привели сюда в качестве развлечения для гостей.

— У меня была, — начал Хофмейстер, — а точнее сказать, у меня есть домработница из Ганы. Приятная женщина. Нелегалка, но приятная. Когда моя супруга исчезла, у меня начались сексуальные отношения с этой домработницей.

Он держал ребенка за руку. Ему казалось, она его понимает, она понимает все, что он говорит, и сочувствует ему. Больше, чем кто бы то ни было в мире. Что она его знает.

Она прощала его за все. По крайней мере, так ему казалось, так он чувствовал, пожалуй, впервые в жизни. Молча, она прощала ему все.

— С тобой так хорошо говорить, — сказал он. — Я уже это говорил тебе и не устану повторять. Я могу с тобой говорить, Каиса.

В первой бутылке еще осталась кола. Он вылил остатки ей в стакан и долил туда колы из второй бутылки. Он перестал быть экономным, но не перестал быть внимательным.

— Это было просто по-дружески. То, что было между мной и домработницей. Я нашел ей адвоката, приплачивал ей. Это было приятно. Даже очень приятно, — задумчиво сказал он, как будто подбирал слова. Он говорил медленнее, чем обычно, из-за выпитого вина и из-за того, что этот ребенок его понимал. — Я брал ее на диване в гостиной. Всегда сзади. Знаешь, Каиса… — Он чуть наклонился к ней и снова взял ее руку. Такую маленькую, такую нежную ручонку. — Зерно сексуальности взрослых людей — в унижении. По сути, в нем ведь ничего такого нет, в сексе, он ничего собой не представляет, кроме унижения. Вот в чем смысл, на самом деле единственный смысл.

Он еще больше приблизил к ней лицо. Она могла чувствовать его дыхание.

— Когда она слизывала свое дерьмо с моего члена, с меня спадал весь груз, весь балласт, я терял разум, так, что не чувствовал ни стыда, ни вины, я был ничем и всем одновременно, я был животным. Зверем, которым всегда хотел быть, которым всегда был. Наслаждение прячется в унижении. А освободиться — значит избавиться от нашей болезни, выздороветь от болезни, от нашего СПИДа: гуманизма. И от всего, что с ним связано, до сих пор, снова и снова, опять и опять. Ты понимаешь? Это избавление. Избавление таится в унижении.

Он поднес губы к ее голове и поцеловал ее в лоб, перегнувшись через стол.

— Вы уже спасены, — сказал он. — Вы уже мертвы, хоть вы и дышите, тут, в Африке. С вами ничего не может случиться. Вы воистину неуязвимы, неуязвимы, как машина, как продукт, как… вещь. Всякое будущее вы оставили за спиной, а значит, и любое отчаяние.

Хофмейстер выпил вина. Он следил, чтобы и она тоже пила. Остальные гости уже разошлись по своим хижинам. Персонал тоже отправился спать, но Хофмейстеру с ребенком разрешили сидеть, сколько те пожелают. Так им сказали. Никаких проблем. Хоть до полуночи.

Так они и сделали. Воспользовались возможностью. Они сидели и сидели.

Рука в руке. Иногда Хофмейстеру не хватало слов, и тогда он целовал ее в лоб. Она принимала поцелуи, как и его слова, тихо и с пониманием.

Да, они принимали друг друга, Хофмейстер и эта девочка.

— Люди, — сказал он, — станут такими, как мы, неуязвимыми и неприступными. Остальные последуют за нами. Но они пока еще не знают этого, они еще не хотят этого знать, они все еще цепляются за потерянные идеалы. Они все еще надеются и верят, но не видят, что их уничтожат именно эта надежда и именно эта вера. Уничтожат их, Каиса. Уничтожат.

Он снова поцеловал ее, перегнувшись через стол. Теперь не только в лоб, но и в щеки. Он взял ее личико обеими руками. Осторожно, как берут драгоценную вазу.

— Когда мне было столько же, сколько тебе сейчас… — сказал он. — Нет, наверное, я был чуть постарше. Тогда я начал работать над одним проектом. Бог уже был для меня мертв. Оставалась еще любовь. И я решил уничтожить ее. Но он как-то растворился, этот мой проект, растворился в обязательствах, работе, семье, доме, жильцах. Детях. Мне нужно было по-другому его назвать: смерть сострадания, вот как он должен был называться. Я, Каиса, человек без сострадания. Я не знаю, что это такое, я не верю в него, в сострадание, я избавился от него, как от надоедливой мерзкой простуды. Нет, я вовсе не считаю, что люди хотят видеть страдания других людей, как раз наоборот. В общем и целом мы как раз не хотим, чтобы другие страдали, в любом случае не по-настоящему. Но сострадание? Что это такое? Я ведь мог бы тебя изнасиловать, Каиса, такое вполне могло бы случиться, и в самый последний момент, прежде чем войти в тебя, я бы подумал, я бы почувствовал, потому что человек должен это чувствовать, так говорят те, кто в этом разбирается, но бог с ними, я бы тогда подумал: здесь мне надо остановиться. Я мог бы это почувствовать. То есть я бы уже сорвал с тебя одежду, я несколько раз ударил бы тебя по лицу, но вдруг я бы подумал, я бы почувствовал, вдруг, как будто ни с того ни с сего, я бы почувствовал сострадание. Я бы подумал: дальше нельзя. Хватит. Остановись. Теперь ты понимаешь, почему я не хочу иметь с этим ничего общего? Для меня сострадание — это как личное оскорбление. Оно меня оскорбляет. Оно приводит меня в бешенство.

Он снова отпустил ее лицо.

Несколько минут он молчал, только пил вино. А потом вдруг выкрикнул ее имя.

— Каиса! — закричал он. А потом еще раз, громко и хрипло: — Каиса!

Она испуганно посмотрела на него. Но не настолько испуганно, чтобы встать и убежать. Она не хотела убегать.

— Когда моя супруга снова оказалась у меня на пороге, я впустил ее, — сказал он, но уже намного тише, почти шепотом. — Сострадание? Да не смеши меня. Я впустил ее, потому что я принимаю все в жизни. И ее возвращение, даже ее возвращение домой. Потому что я всегда готов приспосабливаться, ассимилировать. Вот нет супруги, вот есть супруга. А Тирза — это другая история. Она была больна, и я был этой болезнью. Вот и вся история. Другие люди могут сказать: «Я болен. Мне нужно выздороветь». Или: «Я не могу выздороветь, как бы мне этого ни хотелось». Но болезнь так не может. Вот разница между прилагательным и существительным. Болезнь должна оставаться болезнью. Я — существительное.

Вино закончилось, но кола еще оставалась. Он взял ее стакан.

— Можно? — спросил он и сделал пару глотков. Вкус ему не понравился, но ему хотелось пить. — История. Да, — сказал он. — История семьи Хофмейстер — это история уничтожения семьи Хофмейстер. Вот и вся история. Моя история. Представить себе мир без сострадания сложнее, чем собственную смерть, поэтому к нему все время возвращаются, поэтому люди от него зависят. В разные моменты моей жизни я мог бы подумать: надо остановиться, надо вернуться. Этот путь не мой, этот путь не самый лучший. Но я не вернулся. Так и было, Каиса, точно так и было…

Он поднялся, подошел к ней, погладил ее по голове, платью, по спине там, где она не была прикрыта платьем.

— Всегда есть выбор, — сказал он. — Есть правильный выбор, есть неправильный выбор, а есть сомнительные случаи. Если высшая форма сострадания в том, чтобы оставить другому жизнь, то я могу подтвердить тебе: я человек без сострадания. Я терял контроль, такое вполне возможно. И только когда я терял контроль, я становился тем, кто я есть на самом деле. Та часть Йоргена Хофмейстера, что вне закона, — это его твердая сердцевина. Поэтому я здесь. Так я тут и оказался. Потому что у меня больше нет сомнений в том, кто я есть.

Ребенок повернул к нему личико. Она посмотрела прямо на него. Она не боялась, да и с чего бы? Она даже улыбнулась. Она улыбалась человеку, который говорил ей то, что она не понимала, слова, которые она, скорее всего, даже не слушала.

Из кухни доносилась музыка. Немецкая радиостанция Намибии. Снова.

Они вдвоем слушали далекое радио, ничего не понимая. И она улыбалась.

И потому что она улыбалась, потому что она наконец-то улыбалась, он спросил:

— Каиса, есть ли разница между прощением и принятием? Я прощаю мир, принимая его. Я принимаю все. Нет ничего такого, что я бы не принял. А ты? Ты увидела меня тогда в Виндхуке, днем, было жарко. Ты увидела человека, который с трудом шел, потому что натер ноги. От жары. Сандалии были такие тесные. А ты шла за мной. Я не знаю почему. Да и какая разница? Ты взяла меня за руку и пошла со мной. Мы можем придать этому особое значение. Что это должно было случиться. Что в этом был какой-то особый знак. Может, так было суждено, а может, и нет. Но главное, что ты здесь. Что мы с тобой теперь оба вне закона. Вот что самое главное.

Он нагнулся, поискал под столом, но в этот вечер он не взял с собой портфель. Он все время забывал об этом. Портфель остался в хижине. Хофмейстер взял ребенка за руку. Она сползла со стула. Он был «сэр», а она — его «компания». Это была их игра. Уже несколько дней.

Было очень темно, наверное, и из-за вина, и Хофмейстер никак не мог найти дорогу к хижине номер одиннадцать. Они шли по высокой траве. Медленно. Каиса не могла идти быстро, и Хофмейстер тоже не мог. Не в такое время, не посреди ночи. Не по высокой траве. Не в Намибии со все еще распухшими ногами.

Скоро оказалось, что они ходили кругами. Хофмейстер заметил это и сказал:

— Мы запутались. Где наш домик, Каиса?

Он посадил девочку на плечи.

— Где наш домик? — спросил он. — Где мы живем?

Теперь он шел еще медленнее, потому что боялся упасть.

Он медленно опустил ребенка на землю.

— Тирза, — сказал он. — Тирза. Да. Проблема Тирзы была в том, что она была сверхвысокоодаренной… была и есть. Сверхвысокоодаренной. В последние годы я жил только с ней. — Он сел прямо на траву. — Ее сестра уехала от нас во Францию, моя супруга отправилась в объятия своей школьной любви. Я остался один с Тирзой, и потом, честно говоря, оказалось, что это было лучшее время в моей жизни. Я готовил для нее. Я старался не лезть в ее жизнь. Я так и делал. Но это было ошибкой.

Он поднялся с земли. Трава больно кололась даже через брюки. Спустя пять минут им все-таки удалось найти хижину номер одиннадцать.

Хофмейстер включил вентилятор. Достал из портфеля айпод Тирзы и показал девочке нацарапанные слова.

— Царица солнца, — сказал он. — Вот, что тут написано: Царица солнца.

Он зарядил айпод и сунул наушники в уши ребенку.

— Эту музыку слушает Тирза, — сказал он. — Это ее музыка.

Хофмейстер сел на кровать, пока девочка слушала музыку Тирзы. Вентилятор крутился под потолком, и на какое-то время Хофмейстер забыл, для чего приехал в Намибию. Он почти ничего не помнил. Собственное прошлое казалось ему чужой жизнью. Кто-то другой прожил эту жизнь, работал редактором отдела переводной прозы, посетил все эти города, кто-то другой хотел отказаться от любви. А он сам всегда был в Намибии с Каисой.

На следующее утро они одним рывком доехали до Свакопмунда, города на берегу океана. Там было много туристов, больше, чем везде. Самых обычных туристов. Те, что добрались сюда из Германии чартером в поисках солнца, моря и капли экзотики. А не те, у которых была особая связь с Африкой. У этих особая связь была только с солнцем, а близкие отношения — с купальниками.

Вместе с девочкой Хофмейстер поселился в маленьком отеле «Эбервайн», недалеко от пляжа. Персонал отлично говорил по-немецки, да и обстановка была абсолютно немецкой.

Госпожа Эбервайн лично восседала за стойкой ресепшена. Морщинистая и высушенная солнцем, но энергичная и даже немного агрессивная. Госпожа Эбервайн была тут начальницей. В этом никто не сомневался. Это был ее отель. Она спросила, нужна ли Хофмейстеру детская кровать. Но и здесь он сказал, что двуспальной кровати им будет достаточно.

— Мы не задержимся надолго, — сказал он. — Это моя племянница.

Он не мог удержаться и положил на стойку фотографию Тирзы.

— Вы случайно не видели тут эту девочку? Может, пару недель назад?

Женщина с кудрявыми и, по всей вероятности, крашеными волосами посмотрела на снимок. Она даже взяла его в руки.

— Нет, — сказала она. — Никогда ее не видела. Кто это?

— Моя дочь, — объяснил Хофмейстер. — Моя младшая дочь.

Госпожа Эбервайн поднесла фотографию ближе.

— Похожа на вас, — сказала она. — Ваш подбородок.

А потом посмотрела на девочку, которая стояла рядом с Хофмейстером. Как будто госпожа Эбервайн намеревалась проверить и ее подбородок.

Хофмейстер отправился с ребенком на пляж, вместе с ней смотрел на рыбаков на пирсе, разделил с ней салат в кафе «Из Африки», а когда она кружилась на карусели, ему позвонила супруга.

Он рассказал ей почти все о своей поездке, о том, где он остановился, о «тойоте», Свакопмунде, обо всем, кроме ребенка.

— Я почти в пустыне, — сказал он. — Я почти у Тирзы. Остался один день пути.

— Иби говорит, что это очень странно, — сказала его супруга. — Что Тирза до сих пор ей не позвонила и не написала.

В ее голосе не было слышно того бодрящего, с хрипотцой сарказма, к которому он привык. С хрипотцой, которую многие мужчины находили возбуждающей.

— Иби не стоит думать, будто она важнее всех на свете.

В разговоре повисла пауза. Карусель замедлила ход. Каиса слезла с лошадки. Хофмейстер кивнул ей.

— А как у тебя дела? — спросил он. — Как ты?

Улица Ван Эйгхена была так далеко. Другой мир. Он уже не был его миром.

— Хорошо, — сказала она. — Тут все в порядке. Йорген, я еще кое-что хотела спросить. Мне звонила мама Шукри. Я сначала не поняла, кто это. Она говорила по-французски.

Каиса подошла к нему. Он показал ей, что она может прокатиться еще разок. А потом еще и еще. Он протянул ей деньги. Но она осталась рядом с ним, прислонившись к нему головой. Как будто она устала. Как будто она ему доверяла.

Как знать, может, она и правда ему доверяла. Это было делом времени, а может, у нее не было другого выбора. Скорее поэтому.

Он не знал сострадания, но ему можно было доверять.

— Йорген, ты меня слышишь?

— Да-да.

— Мать Шукри мне звонила. Она спрашивала, где ее сын. Но я так плохо говорю на французском.

— Я думал, он не общается со своей семьей. Этот парень.

— Вот как? Ну не знаю… Она показалась мне довольно милой, только очень беспокоилась.

— Я же сказал тебе, что они в пустыне. Эти люди что, думают, что в пустыне на каждом шагу расставлены телефонные будки? Они же сами из пустыни!

— Я так ей и сказала, что они в пустыне. И что там нет связи. Я пообещала, что ты передашь Шукри, чтобы он позвонил матери. Там что-то срочное.

Девочка взяла его за руку, похоже, она хотела идти дальше.

— Йорген, ты еще там? Ты как будто все время пропадаешь.

«Атта должен позвонить своей матери, — подумал он. — Атта должен вернуться домой».

— Да, я тут. Да, конечно, я все передам.

— Я купила книгу с фотографиями, про Калахари. И про пустыню Намиб. Господи, что люди там забыли, в этой пустоте? Чем там может заниматься Тирза целыми днями?

— Смотрит, — сказал Хофмейстер. — Она на нее смотрит. Для этого едут в пустыню, чтобы на нее смотреть.

Девочка настойчиво потянула его за руку. У нее заканчивалось терпение.

Теперь, превратившись в развалину, его супруга вдруг ощутила прилив материнских чувств. Фотоальбом про Намибию. Раньше у нее были другие занятия.

— Мне пора, — сказал Хофмейстер. — Завтра я еду в пустыню. Я позвоню тебе через пару дней, может, через неделю. Не волнуйся, если задержусь.

— Йорген, как теперь все будет дальше?

— Ты про что?

— Про нас.

— Мы об этом еще поговорим.

— Может, нам стоит попытаться. Друг с другом. У нас ведь нет другого выбора. Потому что мы состарились.

— Может быть.

— Я сказала домработнице, чтобы она больше не приходила. Я сама буду убирать дом. Мне все равно нечем больше заняться.

Он отключился. Девочка устала. Последний отрезок пути до отеля ему пришлось нести ее на руках. В маленьком номере отеля «Эбервайн» он задернул шторы. Он положил ребенка на кровать, а сам лег рядом. В Намибии было четыре часа дня.

Он проснулся чуть позже шести. Ребенок еще спал. Он осторожно встал с кровати и оделся. Взял свой портфель и шляпу и вышел из комнаты, стараясь не шуметь.

Уже спустились сумерки. Сначала он бесцельно бродил по Свакопмунду. У бюро путешествий остановился и стал разглядывать рекламу экскурсий в пустыню. На джипе или на самолете. Можно было выбрать поездку на любой вкус.

Он посмотрел на пустыню на постере. Вглядывался в людей на заднем плане, как будто среди них могла оказаться Тирза.

В большом супермаркете он купил для Каисы спортивные брюки и футболку. И четыре пары трусов. Он надеялся, что они подойдут по размеру.

В очереди в кассу он обратил внимание, что он тут единственный белый. Но это все меньше его беспокоило.

Вернувшись в отель «Эбервайн», он обнаружил Каису в слезах на постели. Она рыдала навзрыд, такая несчастная в горе подушек и простыней. Он взял ее на руки.

— Не бойся, — сказал он. — Я никуда не уйду. Я правда не уйду. Мне же некуда идти.

Он показал ей футболку, штаны и трусы.

— Тебе нужно переодеться в чистое, — сказал он. — Не то чтобы мне было с тобой противно, но это же гораздо приятнее — быть свежим и чистым.

Хофмейстер сел на единственный стул в комнате. Девочка перестала плакать.

— Сколько вас, таких, как ты? — спросил он, пока она примеряла новую одежду. — Сколько таких детей в этой стране?

Она сидела на кровати и смотрела на него.

— Вы общаетесь друг с другом? Дети, которые предлагают взрослым компанию за деньги?

Она продолжала смотреть на него.

Он развесил в ванной свою одежду и открыл кран с горячей водой в надежде, что пар разгладит измятые вещи.

В тот вечер они не пошли ужинать. Они валялись на кровати и смотрели телевизор. В десять часов Хофмейстер переодел девочку в ночную рубашку: летнее платье, которое купила для Тирзы его супруга.

Посреди ночи Хофмейстер проснулся. Ребенок разлегся поперек кровати и забросил ноги ему на живот. Он осторожно переложил ее и потом еще целый час не мог заснуть.

В половине седьмого они проснулись. Когда они пришли на завтрак, госпожа Эбервайн еще выкладывала еду на шведском столе.

— Вы так рано, — удивилась она. — Хотите чай? Или кофе?

— Кофе, пожалуйста, и какао для девочки.

Завтрак тут был намного скромнее завтрака в «Хайницбурге» или на ранчо Окапука, но им почему-то и не очень хотелось есть.

Когда Хофмейстер расплачивался, госпожа Эбервайн сказала:

— Красивая девочка. Ваша племянница. Очень красивая девочка.

Она выдала ему счет, который Хофмейстер дважды сложил пополам и убрал во внутренний карман.

Он уже хотел уйти, но госпожа Эбервайн вдруг добавила:

— Здесь так много детей без родителей.

Хофмейстер надел шляпу. Его чемодан был уже в багажнике «тойоты». Только портфель был, как обычно, зажат под мышкой.

Ему нужно было что-то сказать ей в ответ. Но что? Что можно сказать о детях без родителей?

— СПИД, — вздохнула госпожа Эбервайн. — Потому что они же совсем без тормозов. Эти черные.

Он очень серьезно посмотрел на женщину с морщинистым лицом. Он не знал, что она сейчас видит перед собой или, лучше сказать, что она сейчас думает о том, что видит.

— Будьте осторожны, — предупредила она. — Это только кажется, что они невинные дети. Они воруют все, что плохо лежит. Но что поделать, я их понимаю. Если бы у меня ничего не было, я бы тоже воровала. Это у них в крови. Вечно обвинять других в собственных бедах.

На стойке стояла ваза с леденцами. Хофмейстер взял один, развернул и сунул в рот. А потом, ни слова не говоря, развернулся и пошел к «тойоте». Девочка шла за ним.

— Мы поедем к Тирзе, — сказал он, когда они уселись в машину. — Мы поедем в пустыню. — Он развернул карту Намибии, которую ему дали в пункте проката. — Соссусфлей, — сказал он. — Вот куда они собирались. В дюны.

Он положил руки на руль. Он понятия не имел, как там все должно выглядеть. Дюны. Он спросил себя, куда он едет.

До Китовой бухты трасса была асфальтирована. А потом началась песчаная дорога. Сначала Хофмейстер не осмеливался ехать быстрее чем сорок, пятьдесят километров в час. Но постепенно набрал темп до восьмидесяти, а то и до девяноста.

К стуку камешков по днищу он быстро привык.

Радио больше не ловило. Телефон тоже потерял сеть. Ничего не осталось. Только он и Каиса.

Время от времени он поглядывал на нее. Она зажала ногами бутылку воды и, когда он просил, протягивала ему попить. Так он мог утолить жажду не останавливаясь.

Он думал, что едет достаточно быстро, но дорога заняла больше времени, чем он рассчитывал. Они приехали в Солитаир только к полудню. На карте точка была довольно крупной и должна была означать небольшой городок. На деле же это было не больше чем отель и заправка.

Он залил в машину бензин и купил два куска яблочного пирога. Ребенок съел свой кусок весь до крошки. Девочка проголодалась.

— Молодец, — похвалил ее Хофмейстер, как будто это было достижение.

Машина была вся в пыли и в песке. Девочка рисовала пальцем полосы на капоте.

— Давай посидим, — предложил он. — Нам нужно отдохнуть.

У заправки стояли столики и стулья. Старые, изношенные непогодой, временем, многочисленными посетителями. Тут было и что-то похожее на настоящее кафе. Но у них не было времени. Так решил Хофмейстер. Им нужно было торопиться.

Он вытер носовым платком свою голову и голову ребенка. Хотя она не вспотела.

Поодаль росло дерево, за ним была водонапорная башня. И больше ничего. Песок, камни, какие то кусты. Забор, разделявший участки. Хотя какие тут могли быть участки?

Они молчали.

— Ты поняла, что я тут делаю? — спросил он через некоторое время. — Ты уже поняла?

Она показала на пыльную «тойоту».

— Нет-нет. — Он покачал головой. — Машина тут ни при чем, хотя, может, и при чем. Я пытаюсь исчезнуть. Вот чем я занят.

Слово «исчезнуть» успокоило его. Оно было гораздо приятнее и легче, чем «умереть». Оно значило то же самое, но без насилия.

Он, вероятно, заснул, потому что его разбудила девочка. Они тихонько хлопала его по щеке. Солнце уже опустилось ниже. Шляпа Хофмейстера упала на землю.

Он протер глаза, подобрал шляпу.

— Да-да, — сказал он. — Поехали.

Им понадобилось еще два часа, чтобы добраться до комплекса «Соссусфлей Лодж». Разноцветные домики посреди пустыни, вот и весь «Соссусфлей Лодж». Но свободных мест не было.

На это Хофмейстер не рассчитывал. Что пустыня окажется такой популярной.

Девушка за стойкой посоветовала ему:

— Попробуйте «Пустыню Куала», может, у них что-то осталось. Хотите, я им позвоню?

— Если можно, да, пожалуйста.

Он стоял у стойки и держал за руку ребенка. Весь в пыли, и ему жутко хотелось пить.

Один из тех туристов, что не подготовились как следует к своему путешествию. Туристы-растяпы.

Девушка набрала номер. В «Пустыне Куала» еще были свободные места. Он вежливо поблагодарил ее за помощь.

Несмотря на усталость и жажду, он быстро поехал дальше. Почти сто километров в час по песчаной трассе.

Когда они наконец увидели табличку с надписью «Куала», было уже темно.

Узкая дорога, ее с трудом можно было назвать дорогой, которая вела туда, растянулась еще почти на шесть километров. Они потратили на нее минут пятнадцать. Единственным источником света были фары «тойоты». Хофмейстеру все труднее было концентрироваться.

Пока он наконец не увидел «Пустыню Куала». Палаточный лагерь. Но только тут были не палатки. Это были хижины в пустыне.

Он припарковал машину. Достал оттуда ребенка, шляпу и портфель и направился к входу. Он шатался от усталости, у него кружилась голова. Может, из-за того, что он почти ничего не ел и почти ничего не пил.

У входа стояла молодая женщина с подносом. Она протянула ему какой-то напиток в бокале. На голове у нее был искусно намотан платок.

Хофмейстер жадно выпил все до капли, по вкусу напиток напоминал чай с алкоголем. Девочке тоже дали попить. Сегодня на ней были новые спортивные брюки.

Она хорошо выглядела. Не такой потасканной, как в своем заношенном платьице, насколько, конечно, ребенок может выглядеть потасканным. Это слово напомнило ему его супругу. «Потасканный» — слово, как игра, в которую давно не играли.

— Меня зовут Йорген Хофмейстер, — сказал он. — Вам звонили от моего имени. Мне нужен ночлег на одну или две ночи. Мне нужно где-то записать свои данные?

— Это все потом, — улыбнулась девушка.

К нему подошел мужчина. Белый. Он оказался молодым французом. Поприветствовал Хофмейстера, сказал, что все формальности можно уладить и позже, и спросил, не хотят ли гости сначала поесть. Багаж они принесут из машины потом. Сейчас нужно отдохнуть. Прийти в себя.

Хофмейстера проводили к столику. Он так сильно устал, что забыл снять шляпу. Слишком устал, чтобы обращать внимание на то, как люди смотрят на него и на ребенка.

Когда на стол поставили хлебную корзинку, они с девочкой опустошили ее за пять минут.

— Каиса, — едва выговорил он. — Мы добрались. Мы почти добрались.

И тут она наконец что-то сказала. Впервые за этот день. С улыбкой на лице, которая казалась почти ироничной.

— Еще хлеба, сэр, — попросила она. — Пожалуйста, еще хлеба.

Он жестом подозвал одну из официанток. Она принесла им еще хлеба. Девушка остановилась у их столика и посмотрела на ребенка.

— Ваша дочь? — спросила она Хофмейстера.

— Племянница, — ответил тот.

Девушка вдруг начала петь. Она пела на языке, который Хофмейстер не понимал, и цокала языком. Голос у нее был красивый, но ему сейчас не хотелось никаких песен. Ему хотелось есть, спать и исчезнуть.

Когда девушка закончила песню, Хофмейстер погладил Каису по руке. Пока она с жадностью доедала кусок домашнего хлеба.

— Не ешь весь хлеб, — шепотом сказал ей Хофмейстер. — А то у тебя не хватит места для другой еды.

Она на секунду перестала жевать и улыбнулась человеку, с которым уже несколько дней путешествовала.

«Ей все равно, — подумал он. — Ей совершенно все равно, кто я такой. Равнодушие тоже может быть прощением».

После ужина он отдал ключи от машины парнишке, который должен был перенести их багаж в хижину. Но через пару минут тот вернулся. Он не смог открыть багажник.

— Я боюсь, что замок забился песком и пылью, — сказал он. — Мы завтра его промоем. Но я боюсь, вам придется провести эту ночь без вашего багажа. Это проблема? Вам что-то нужно?

— Нет, — сказал Хофмейстер. — Это совсем не проблема. Нам ничего не нужно.

Молодой француз проводил их к домику. Хижины были расположены на большом расстоянии друг от друга. Идти нужно было осторожно. Дорожка была обозначена камнями, но освещения тут почти не было. Кругом песок и пыль.

— Осторожней, — предупредил француз. — Обычно наши гости приезжают засветло.

Хижина оказалась такой, как и предполагал Хофмейстер. Кровать, вентилятор, аэрозоль от насекомых и душ.

— Если хотите, можете спать на крыше, — сказал француз. — Там достаточно одеял. Многие любят спать под звездным небом. Удивительные впечатления. Настоящий аттракцион.

Они обошли хижину, с другой стороны действительно оказалась лестница.

Девочка осталась в домике.

Хофмейстер кивнул.

— Вы давно здесь? — спросил он.

— Уже года три, — ответил француз. — На самом деле мне уже пора бы и уезжать. Но я никак не могу расстаться с пустыней. Не отпускает, знаете. Как будто зависимость.

Они оба посмотрели наверх, на крышу хижины, на постель там. «Не могу расстаться». С одной стороны, в этом было что-то знакомое Хофмейстеру, с другой — нет. Что же такого было в этом месте, которое не отпускало людей?

— А как вы тут оказались? — спросил Хофмейстер.

Француз улыбнулся:

— Хотел поменять обстановку. — Он замолчал, как будто ждал других вопросов. А потом сказал: — Ну что ж, я вас оставлю. Завтра мы вымоем вашу машину, и, надеюсь, вы получите свой багаж. А потом сообщите нам, на какие экскурсии захотите поехать.

Хофмейстер вернулся обратно в хижину. Он вымыл руки.

Вода была неожиданно горячей.

— У нас нет зубных щеток, — сказал он. — Наша единственная зубная щетка до сих пор в багажнике, а багажник не открывается. Но это ведь не страшно, правда?

Он разделся и повесил вещи в маленький шкаф.

— Ты хочешь остаться в этом? — спросил он. — Раз у нас нет твоей новой ночнушки? — Он показал на ее спортивные брюки и футболку.

Ребенок кивнул. Она не возражала.

Он посмотрел вокруг. Телефона в домике не было. Здесь было все, кроме телефона. Он достал свой мобильный телефон. Но тут не было сети.

Он остался стоять в трусах, потом откинул одеяло на кровати, но тут ему как будто что-то пришло в голову.

— Может, ты хочешь спать на улице? — спросил он. — На улице. На крыше? Чтобы смотреть на небо. Звезды?

Он показал на потолок, как будто боялся, что она его все-таки не понимает.

— На крыше? — спросил он еще раз.

— Да, — кивнула она. — На крыше.

Немного напуганный этим ответом, он с ребенком отправился за хижину, к лестнице. Песок неприятно колол босые ноги. Он не знал, что ей этого захочется. Спать на крыше. А с другой стороны, почему бы и нет. Это же приключение. Аттракцион. Может, Тирза тоже так делала.

— Лезь ты первая, — сказал он. — Если будешь падать, я тебя поймаю.

Девочка стала медленно подниматься по лестнице. На полпути она остановилась и посмотрела вниз.

— Давай же, — подбодрил ее Хофмейстер и подтолкнул под попу, испугавшись, что она может неожиданно запаниковать от высоты.

Подниматься оказалось намного тяжелее, чем он ожидал. Хлипкие суставы, слабые мышцы, тело в распаде.

Без одеял на крыше оказалось неожиданно холодно. Ночи в пустыне были прохладными.

Он натянул одеяло на себя и хорошенько закутал ребенка.

Девочка все равно дрожала.

— Иди сюда, — сказал он. — Я тебя согрею.

Он обнял Каису и стал смотреть на небо. Звезды. Точно как ему обещали. «Красиво, — подумал он. — Но почему это красиво? Об этом кто-то договорился? Или все люди решили, что это красиво, не сговариваясь?»

Сон никак не шел, хотя Хофмейстер весь день был за рулем и очень устал. Через некоторое время он заметил, что и девочка тоже не спит.

Она лежала с открытыми глазами.

Как и он. Она смотрела на небо или спала с открытыми глазами?

Людям непременно нужно смотреть на небо? В этом был смысл аттракциона? Специально придуманного для западного человека, чтобы тот тоже узнал, что же это такое, открытое небо?

— Каиса, — позвал он. — Ты спишь?

Никакого ответа.

— Тебе холодно? — спросил он. — Каиса?

Ответа снова не последовало. Он почувствовал что-то у себя на щеке. Рука. Рука Каисы.

Она гладила его, так ему показалось. Она положила руку ему на лицо. Но ее голова неподвижно лежала на подушке.

Он не шевелился. Рука осталась у него на лице.

Тишина. Тишина и темнота. Вот чем была пустыня ночью. Время от времени они слышали ветер.

— Знаешь, что было с Тирзой, — тихо сказал он. — Знаешь, что это было? — Ему не нужно было шептать, но он все равно говорил шепотом. Здесь было так тихо, что его голос был слышен далеко вокруг. — Она была похожа на меня. Вот в чем было дело. Она была… Она была…

Рука медленно двигалась по его лицу, как будто рука слепого. Рука не гладила его, а искала. Но что искала эта рука, рука Каисы?

— Я зашел в гостиную… — сказал он шепотом. — В гостиную, которая принадлежала еще моим родителям, а там лежала она. На столе. Тирза. Она не слышала меня. И он тоже меня не слышал. Это так шумно, Каиса, секс — это столько шума, и поэтому он так неприятен для посторонних. Этот шум. Эти звуки. Один сплошной шум.

Рука на лице Хофмейстера не останавливалась. Она трогала его рот, его уши, его нос. Она изучала все.

— На самом деле я хотел тут же уйти. На кухню. Я там что-то делал. Уже не помню, что именно. Наверное, пил вино. Итальянский гевюрцтраминер. Но я остался. Я так удивился, что она меня не услышала. И остался там, и я смотрел. Это было так бездушно, без капли любви, Каиса. Я вдруг это увидел. Насколько это было бездушно. Как…

У него пересохли губы. Ему хотелось пить, но он не взял с собой на крышу воды и слишком устал, чтобы за ней спуститься, чтобы идти и искать в домике бутылку воды.

Рука остановилась у него на носу. Нельзя сказать, чтобы это было неприятно. Она была приятная, эта рука. Нежная.

— В сексе нет любви, — прошептал он. — Вообще, всегда, при любых обстоятельствах, я так думал. И я увидел. Это не должно было меня удивить, но все-таки я удивился. То есть зверям ведь неведома любовь, они знают разве что страсть. Животную страсть. Они чувствуют ее, как голод, жажду, усталость. И я подумал: что здесь происходит? Что тут вообще происходит? Мою дочь хорошенько имеют, вот в чем тут дело, вот что тут происходит. И эти слова, что ее хорошенько имеют, они застряли у меня в голове, стали кружить по ней, они засели в ней, как… как молитва, Каиса. «Ее отымели, — думал я, — ее хорошенько имеют, вот что моя дочь получает от жизни». И я посмотрел на его задницу, на задницу Мохаммеда Атты, и я подумал: до чего она белая. До чего же белая задница у цветного темного парня. Надо же, как забавно. Белая задница. Я стоял там, у камина, я смотрел, как она двигается назад-вперед, эта задница. Как в кино. Я мог бы уйти, как и пришел, тихо и осторожно, но я не ушел. Я не мог пошевелиться. Я стоял там и смотрел на эту белую задницу.

Рука теперь лежала у него на щеке. Пальцы словно играли на ней, как на пианино. Он подумал: она меня щекочет. Мне щекотно.

— Каиса, — шептал он, — ты не представляешь себе, как я стоял там. Мне казалось, это были долгие минуты, но это были какие-то секунды, а они казались мне минутами, часами, как будто прошло полжизни. И хоть я ничего не говорил и ничего не делал, они меня вдруг увидели. А может, услышали. А может, почуяли что-то. Но как бы то ни было, Мохаммед Атта повернул ко мне голову. И тут я подумал: ведь все это уже случилось со мной однажды. Неужели я настолько старый, что теперь все со мной должно случаться по два раза? А Тирза тоже увидела меня и сползла со стола. Она даже не была совсем раздета. Она была… Она была наполовину раздета, даже совсем не раздета вообще-то. И я тогда подумал: почему на моем обеденном столе? Обеденный стол — это стол, за которым люди едят. Слово говорит само за себя. За ним едят. Я подумал: Мохаммед Атта, ты отнял у меня все мои деньги, а теперь ты отымел мою дочь на моем же столе, на обеденном столе, который принадлежал еще моим родителям. Да, они в последние годы даже не открывали мне дверь, но это другая история.

Рука ребенка двигалась теперь по его лбу.

— Каиса, — прошептал он, — твоя рука такая нежная. Такая нежная. Это так приятно. — Он задумался. На пару секунд, на пару минут. — Да, — сказал он. — Она вскочила, Тирза, и она сказала: «Папа, что ты тут делаешь?» Она не рассердилась на меня, она удивилась. Может, немножко возмутилась, что я был там. И может, мне надо было сказать им: «Нет, что это вы тут делаете? Это же обеденный стол. Мы же будем есть за ним вечером». Но вместо этого я подумал: «До чего же она красивая, моя Тирза, до чего она милая. Какое милое у нее личико. Прекрасные глаза и хороший характер. Заботливый. Даже когда она была крохой, она обо всех заботилась. Нам не нужно было с ней нянчиться, это она с нами нянчилась». И я вдруг вспомнил ее первые ботиночки, которые я для нее купил. Они были такие крошечные, их могло поместиться у меня на ладони два, три, четыре. Я их сохранил, первые ботиночки моей Тирзы, они лежат сейчас где-то в шкафу на улице Ван Эйгхена. И я подумал, она же настоящая царица солнца, я подумал, она же только моя царица солнца, моя самая любимая царица солнца, вот кто она. И тогда я взял кочергу и ударил ее. Я ударил ее по голове. Она тут же упала, а я ударил ее еще раз и еще, когда она уже лежала на полу, и я опять ударил ее и еще раз, и пока я бил ее, я все время думал: она моя солнечная царица, я люблю ее больше всего на свете, мою солнечную царицу. И еще я думал о ее первых ботиночках. Синие ботиночки, без шнурков, с застежками на липучках.

Он чувствовал руку у себя на лице и тепло ребенка, его он тоже чувствовал, а больше почти ничего.

— Каиса, — шепотом продолжал Хофмейстер, — какая приятная у тебя рука… Теперь я знаю, кто я такой. Я сам этого не знал. Человек не знает, кто он, пока не потеряет контроль. Только тогда ты это поймешь. А этот Атта, ты знаешь, что он сделал? Он хотел удрать. Герой. Помчался спасаться. Я нашел его на кухне. Он дрожал, весь дрожал. Он стал… от него ничего не осталось. Он превратился в ничто. Какие-то обломки. Рухлядь. Ничто. Не человек. Просто ничто.

Во рту у Хофмейстера пересохло, он пару раз сглотнул.

— Каиса, — прошептал он. — Каиса. Атта стоял на моей кухне, у двери, он даже не потрудился как следует одеться. И знаешь, что он сказал? «Я умоляю вас, господин Хофмейстер. Я вас умоляю» — вот что он мне сказал. И только в этот момент я понял, что у меня в руках до сих пор кочерга. Кочерга моих родителей. А он все умолял и скулил. Разве я скулил, когда Мохаммед Атта отобрал у меня все мои деньги и мою дочь? Я никогда не скулил. Я шагнул к нему, и в этот момент он схватил мой «Штиль», мою бензопилу, которую я оставил там, чтобы просушить и почистить. Это была моя пила. Я весь день работал в саду. Я люблю работать в саду.

Снова поднялся ветер. Эти звуки успокаивали Хофмейстера. Ему казалось, что его никто не слышит, даже Каиса.

— За фруктовыми деревьями нужно как следует ухаживать, — шепотом сказал он. — За садом надо все время ухаживать, убирать сухие ветки, выдергивать сорняки, сеять новую траву. Это моя работа. Я ее люблю. И я никому не позволю отобрать у меня мой «Штиль-MS 170», и уж тем более Атте. Я бросил кочергу и выхватил пилу у него из рук. Он даже не смог как следует ее удержать. Он не знал, как ею управлять, как ее правильно брать. Он растерялся, он был белый, как тряпка.

Хофмейстер почувствовал, как маленькая ножка Каисы касается его ноги, но это прикосновение было даже легче, чем ее рука у него на лице.

— Каиса, — шептал он. — Каиса. Моя Каиса. Он помчался в гостиную как ошпаренный. А штаны так и болтались у него на коленках. Атта. Я пошел за ним. А что мне было делать? Я не мог его отпустить, у меня не было выбора, Каиса. Он был в панике. Не знал, куда бежать и что делать. Он был на грани помешательства. А на столе, на обеденном столе до сих пор лежали «Монополия» и его Коран. Зеленая книга в твердой обложке. Я посмотрел на нее, все еще с пилой в руке. И тут мне все стало ясно. Я все понял об этом заблуждении, этом ослеплении человечества, этой иррациональной ереси, которая носится по всей земле как привидение, как ураган. И я сказал ему: «Атта, а как ты думаешь, кто сильнее, Аллах или „Штиль MS 170“? Молись своему Аллаху, может, он тебе помажет. Или его пророку, может, он примчится к тебе на помощь?» Но он не хотел молиться. Он отказался молиться. Можешь такое себе представить? Тогда я вырвал страницу из его Корана и сказал: «Раз не хочешь молиться, тебе придется его сожрать, Атта». Я запихал страницу ему в рот, и он стал жевать. Он его ел, Каиса. Он ел. Но помощь не пришла. Конечно, никто не пришел ему помогать. Только я мог ему помочь. «Вы непременно узрите ад», — было написано на той странице и еще много разных воззваний из этой серии. А я подошел еще ближе к нему, Каиса, еще ближе к Мохаммеду Атте, я был все ближе и ближе. Я уже чувствовал этот запах. Страх воняет, запах страха сильнее всего на свете, а на полу лежала моя дочь, моя солнечная царица. Она вылечилась от своей болезни, но, видимо, не совсем, не от меня, потому что от меня невозможно исцелиться.

Что я мог сделать? Он стоял со страницей из Корана во рту, Мохаммед Атта, как животное в цирке. Он даже боялся его проглотить. Он не жевал, он только смотрел на меня. Как обезьяна. «И где же Аллах? — спросил я его. — Где его пророк? Почему же они не пришли тебе помочь? Может, ты слишком тихо звал? Может, не слишком одержимо молился? Так позови еще. Аллах! Покричи ему. Позови его, знаешь, как люди зовут собачку в парке. А может, давай позовем вместе, Атта? Может, он придет, если мы будем звать вместе? Может, он просто глуховат?» И знаешь, что он мне ответил? Знаешь, что он сказал мне с этой бумажкой из Корана во рту? «Я не Мохаммед Атта. Я не Мохаммед Атта». — «Конечно, — сказал я, — ты ни за что не признаешься, что ты Мохаммед Атта, конечно, ты скрываешься под другим именем. Кто же сегодня решится открыто сказать, что он Мохаммед Атта?» И потом я включил «MS 170». А когда эта пила работает, то ничего больше уже не услышишь — ни молитвы, ни голосов, ни воплей, какими бы громкими они ни были. Слышно только «Штиль MS 170», как будто музыку. И я крикнул под эту музыку: «Позови еще раз, Атта. Позови как можно громче своего Аллаха. Может, он тебя не понял, у тебя же акцент. А может, он в отпуске, твой Аллах». Но Атта ничего больше не сказал. И я распилил его, как фруктовое дерево. Как больное фруктовое дерево, с мертвыми ветками. Сначала спилил левую сторону, потом правую, потом отпилил низ, а в самом конце распилил верхнюю часть. «MS 170» — очень компактная пила, но она очень мощная. Поэтому начинающие садоводы так ее любят. И бензина расходует совсем мало.

Он повернулся. Рука лежала на его лбу.

— Каиса, — шептал он. — Каиса. Я вымылся на кухне, насколько мог, я выстирал и почистил одежду и надел рубашку моего отца. Потому что мою рубашку уже было не отмыть. Она слишком испачкалась. И потом я поехал за едой в деревню. «Рисовый стол», это индонезийское. Небольшой «рисовый стол», на троих. И побольше крупука. Все это я съел один. Я так проголодался, я вдруг так жутко проголодался, я вылизывал коробочки, в которых была еда. Каиса, ты хоть раз испытывала такой голод? А потом я выкопал яму в саду. Я работал всю ночь. У меня не было времени на две ямы. И я уложил в эту яму детей. Я приволок их туда волоком, честно тебе скажу. У меня уже почти не осталось сил. Мою солнечную царицу я положил целиком, а того, другого, бросил туда по кускам. Как люди выбрасывают на свалку куски распиленного ствола. И потом я забросал яму землей. Я снова привел сад в порядок. Все сделал красиво. Этот сад принадлежал еще моим родителям. И только потом я вымылся сам и вычистил, и вымыл «Штиль MS 170» и весь дом, потому что он весь был залит соком фруктового дерева. Везде валялись мелкие веточки и листики, которые я забыл бросить в яму. Я не знаю, кем был Атта, я не знаю, что бы он мог с нами сделать, если бы у него был шанс. Но тогда все опять стало чисто, все было убрано, только на столе остался Коран. И я стал его читать. Я же вырвал оттуда только одну страницу. Я любознательный человек. И заснуть я не мог. И знаешь, там есть интереснейшие вещи. «Истинно обретут владельцы сада радостное занятие» — вот что я там прочитал. Что-то подобное. И я подумал: это же я, я и есть владелец сада. Но «Штиль» оказался сильнее Аллаха, сильнее нашего Господа, сильнее Иисуса. «Штиль MS 170» — вот кто правитель над нами, Каиса, наш могучий правитель. И пока я думал, я ничего не чувствовал. Может, меня волновали какие-то простые дела. Чисто ли в доме. Ничего ли я не забыл. Я не спал, только подремал немного, а утром я сделал завтрак на троих. Я побрился и намазался мазью, мне ее выписали от сухости кожи. А потом я поехал в аэропорт во Франкфурт. И я попрощался с детьми, я махал им, пока они не скрылись из вида.

Теперь я знаю, кто я такой и зачем я здесь. Потому что я ищу Тирзу, хотя знаю, что ее никогда тут не было. Но самое странное в том, что наступают моменты, когда я сомневаюсь. Когда я в этом не уверен. Когда я думаю: это просто была игра, странная игра в моей голове. Тогда я думаю, что Тирза и в самом деле улетела в Намибию с Аттой, а я просто не помню чего-то. Я ведь не могу представить себе, что я никогда больше не увижу мою Тирзу. Это так странно, но я годами подозревал, что на самом деле я чудовище, что я — зверь. А когда я увидел подтверждение тем моим подозрениям, я не смог в это поверить. Раньше, когда я был молод, мы играли с моей супругой. Мы играли, как будто я — дикий зверь, что крадется ночью по парку. Вот из-за этого всего я и оказался здесь, в Намибии, Каиса, чтобы исчезнуть, чтобы раствориться, потому что мне некуда больше деться. Может, в этом и есть игра, когда ты можешь вернуться к себе, каким ты был до того, как игра началась. Но я не могу вернуться. Я отрезан от того, кем я был, Каиса. Для тебя я человек без будущего, без прошлого, нейтральный, как банковская купюра. Турист с Запада, один из многих, заблудившийся в собственной жизни. Они все говорят, что ищут духовности или покоя, или что-то еще, но они все думают об одном и том же: они хотят исчезнуть. Я хотел… Я хотел сказать тебе, как мне приятно с тобой говорить. Твоя компания… Твое общество для меня так важно. Людям нужна компания, чтобы исчезнуть.

Больше он ничего не говорил, но заснуть не мог. Он лежал посреди пустыни, чувствовал тепло ребенка, копался в своей памяти и чувствовал во рту привкус старого вина. В нем не было ничего от чудовища. Монстр остался похоронен в его памяти. А он лежал там, словно дитя.

Когда Хофмейстер проснулся, ему казалось, что у него затекло все тело. Он полежал еще немного и разбудил Каису. Было семь часов утра.

Он быстро принял душ в хижине, потому что хотел оставить горячей воды и Каисе. Потом оделся.

За завтраком молодой француз спросил, не хотят ли они поехать на экскурсию.

— С удовольствием, — ответил Хофмейстер. — Мы хотим посмотреть пустыню, дюны.

— Я могу организовать для вас индивидуальную экскурсию, — сказал француз. — Вы ведь с ребенком. Большинство туристов приезжают сюда без детей. В половине третьего за вами заедет Элаго.

— Благодарю вас, — сказал Хофмейстер.

— Не стоит, — улыбнулся француз. Он уже хотел уйти, но остановился. — Она тут родилась? — спросил он и показал на девочку.

Хофмейстер кивнул, и француз тогда тоже кивнул, как будто рассчитывал именно на этот ответ. Как будто он его уже знал.

— Если вам еще что-то нужно, обращайтесь, — сказал он. — И да, пока я не забыл, мы вымыли вашу машину, открыли багажник и отнесли багаж в вашу хижину. — И француз направился к следующему столику.

Хофмейстер посмотрел ему вслед. Вежливый парень в камуфляжных штанах. Кто знает, кем он был во Франции, что он там делал.

День они провели у маленького бассейна. Время от времени ребенок заходил в воду по щиколотки. Но плавать она боялась или не умела.

Хофмейстер лежал на лежаке, он расстегнул рубашку, но снимать ее не стал.

В половине третьего к Хофмейстеру подошел высокий чернокожий мужчина. Элаго.

Он приехал на переделанном удлиненном джипе. Сиденья были поставлены как на трибуне, друг за другом, так, чтобы головы других пассажиров не загораживали обзор.

Но других пассажиров не было. Были только Хофмейстер, Каиса и Элаго.

Они отправились в путь, сначала ехали медленно, но потом все быстрее. Элаго много говорил и отпускал довольно плоские шутки, но Хофмейстер смеялся над ними из вежливости.

Пустыня постоянно менялась, меняла цвет, становилась все более красной.

Камней тут почти не было. Только песок и редкие голые кустарники.

— Вы местный? — спросил Хофмейстер, когда они остановились у дюны. Тишина тяжело наваливалась на него.

— Я с севера страны, — сказал Элаго. — Там мои родственники.

— Вы часто к ним ездите?

— Мы работаем по три месяца, а потом у нас три недели отпуска. Через две недели я опять к ним поеду.

Они проехали дальше, а потом остановились возле двух высоких дюн.

— Это Биг Папа, — сказал Элаго. — А это Биг Мама. Биг Мама чуть меньше, чем Биг Папа, но вид оттуда одинаковый. — Он немного помолчал. — Если хотите взобраться наверх, на Биг Маму, я могу посидеть тут с девочкой. Обычно тут много народу, все приезжают к закату. Но сейчас спокойно. Так что дюна в полном вашем распоряжении.

— Да, — кивнул Хофмейстер, — я хочу наверх.

— Возьмите с собой воды, — посоветовал Элаго.

Хофмейстер сунул под мышку портфель. Шляпу он оставил в джипе.

— Вы не хотите оставить ее здесь? Вашу сумку.

— Ничего страшного, я возьму портфель с собой, — сказал Хофмейстер. — Он не тяжелый.

Он выбрался из джипа, взял у Элаго бутылку воды и отправился наверх по песку.

— Вы уверены? — крикнул ему вслед Элаго. — Вы можете спокойно оставить тут сумку. С ней ничего не случится.

Хофмейстер сделал вид, что не слышит.

Сначала песок был довольно твердым и плотным, но постепенно Хофмейстер начал проваливаться в него, глубоко, почти до коленей.

Когда он обернулся, то увидел, что за ним бежит Каиса.

Кругом не было ни души — ни людей, ни животных. Только разноцветный песок.

Они еще даже не поднялись высоко, а джип вдалеке уже стал маленьким и как будто игрушечным.

Каиса карабкалась быстрее него. Очень быстро она его догнала.

— Ты должна оставаться с Элаго! — прикрикнул он на нее. — Останься с Элаго! Он за тобой присмотрит.

Он пошел вперед. Его руки болели, дышать становилось все тяжелее. Сандалии только мешали. Он снял их и пошел босиком.

Через двадцать минут Элаго исчез из вида.

Он сел на песок. Каиса стояла рядом. Он вымотался, во рту пересохло.

— Вернись назад, Каиса, — сказал он. — Дальше я пойду один. Мне нужно исчезнуть.

Он сказал это так просто. Ему не стоило никаких усилий произнести эти слова. Он так часто об этом думал, так часто проживал это в своих мыслях, этот момент. Он поднялся, поцеловал девочку в лоб, отдал ей бутылку с водой, там оставалась еще половина.

Он пошел дальше, собрав все силы, дюна то спускалась, то снова поднималась. Он шел по ее вершине, где ветер приносил песок с двух сторон. Тут не было никакого вида, только песок, только дюны.

Хофмейстер выбросил свои сандалии. Они были ему уже не нужны. Иногда он падал. Проползал несколько метров на четвереньках по песку. Да, он исчезал. Именно так это нужно было делать. Именно так это и выглядело.

Солнце жгло ему глаза, но он чувствовал, что жара спадает.

Он обернулся и увидел, что Каиса все еще в паре метров от него. Она все равно шла за ним по пятам.

Он выругался.

— Уходи! — закричал он и стал махать на нее руками, замахнулся портфелем, чтобы она поняла, что ей нужно вернуться к машине, чтобы она ушла отсюда, ушла от него.

Но она только подходила ближе. Все быстрее, как зверек, привыкший к пустыне, она бежала к нему по песку. Так быстро, что не успевала проваливаться. Она как будто танцевала, танцевала легко и красиво, только публики не было.

Он развернулся и пошел дальше, прочь от Каисы.

Но она была быстрее, она догнала его и схватила за ногу.

Он хотел вырваться, но упал на песок.

— Уйди! — кричал он. — Каиса, ты что, не видишь, что я делаю? Ты не видишь?

Хофмейстер лежал лицом вниз. Везде был песок: у него в ушах, в носу, во рту, в портфеле.

Ребенок сел рядом с ним. Она стала гладить его по волосам.

— Каиса, — прошептал он. — Я же говорил тебе, я говорил, мне надо исчезнуть. Оставь меня одного.

Он сел на песке. Взял девочку за руки.

— Ты считаешь, я болен? — спросил он. — Ты так думаешь обо мне? Но если я болен, то кто тогда здоров, кто нормален?

Он встал на ноги.

— Я же продукт цивилизации! — закричал он. — Вот что получается, когда цивилизация набрасывается на зверя. Это я. Я всегда хотел только одного — быть цивилизованным.

Ветер заглушал его голос.

Он пошел дальше, хромая, но все равно шел. Девочка не отставала. Она схватила его за руку. И потащила в другую сторону. Они как будто боролись, так это выглядело со стороны.

Тогда собрался с последними силами и на пару секунд поднял девочку на вытянутых руках. Ради этого последнего усилия ему пришлось положить портфель на песок.

— Посмотри, — сказал он. — Посмотри, как тут красиво. Ни единого человека. Только песок вокруг. Так красиво. Мир без людей, вот настоящая красота. Тьма — вот что такое человек, и никак иначе, эпицентр тьмы, и единственный свет, который может в нем гореть, — это свет зверя.

Он опустил девочку на песок.

— Я должен остаться здесь, — сказал он ей. — Для меня больше нет места, я отказался от своего места в мире людей. Я отправил себя за пределы этого мира. Я теперь в мире песка. Теперь песок обо мне позаботится.

Хофмейстер прикрыл лицо портфелем, чтобы защитить глаза. Солнце опускалось все ниже.

Он снова сел, взял у ребенка бутылку и сделал глоток.

— Раньше, — начал рассказывать он, — по воскресеньям они всегда приходили к моей двери, свидетели Иеговы. Я всегда открывал им, хотя моя супруга была против. Но я считал, что нужно быть вежливым, даже в тех случаях, когда к тебе на порог приходит кто-то, чтобы спасти твою душу. И тогда они говорили мне что-то вроде: «Господь ищет вас». Что-то такое. Но меня искал песок, ты разве не чувствуешь, как этот песок меня ищет? Может, про это и говорили те свидетели Иеговы. Я не знаю. Что это песок меня ищет. И всегда меня искал. Может быть.

Он открыл портфель, оттуда высыпался песок.

— Смотри, — сказал он. — Я сейчас сяду где-нибудь, неважно где, где-нибудь здесь, тут все дюны одинаковы, и открою мой портфель. Все, что мне нужно, в нем есть. Четыре карандаша, рукопись, которую я читаю, блокнот Тирзы, ее ежедневник, айпод Тирзы, подзарядка к нему. Я все это расставлю вокруг и буду ждать. Я сохраню добрые воспоминания о четырех карандашах. И о Тирзе, царице солнца. И об этом портфеле. Это подарок моей супруги. Так я и буду сидеть с этими вещами, я буду очень спокоен. Я буду смотреть на карандаши, потом снова на блокнот Тирзы, а затем на портфель. Так я себе это представляю. Потом придет песок и сжалится надо мной. А тебе надо потихоньку возвращаться. Не слишком быстро, потому что я не хочу, чтобы меня нашли. «Господь ищет вас» — так говорили свидетели Иеговы. Но я не хочу, чтобы меня нашли. Ни Господь, ни люди. Теперь ты все знаешь. Теперь ты должна вернуться. Здесь наша игра заканчивается, Каиса. Я пройду еще немного вперед, а ты вернешься назад.

Он поднялся. Зажал под мышкой портфель. Но Каиса схватила его за руку и не отпускала. Она вцепилась в его руку, и в тот момент, когда он вот-вот готов был вырваться, она его укусила.

— Ай! — закричал он. — Ты что, с ума сошла?

Звук тут не улетал далеко. Его не услышали бы и дикие звери. Он и сам себя почти не слышал.

Но она воспользовалась его замешательством и все-таки потащила его вниз.

Хофмейстер упал на песок, а она вскарабкалась на него сверху.

Она вцепилась в него, и он в конце концов тоже ее обнял.

Порыв ветра швырнул в них горсть песка, песчинки попали ему в нос, он попытался их выдохнуть.

И тут Хофмейстер вдруг задрожал, его стала бить дрожь, и потом наконец пришли слезы. Не потому, что он собирался исчезнуть, не потому, что он сожалел об упущенных возможностях: если почти все в твоей жизни — упущенные возможности, то к чему сожалеть о чем-то в отдельности? И не потому, что он скучал по своей солнечной царице больше, чем готов был признать, а потому, что он почувствовал, потому, что он вдруг точно понял, что не может оторвать себя от этого ребенка. Что он снова оказался слишком слабым, чтобы оторваться, и что он не исчезнет. Пока нет. Не так, как он надеялся, не так, как он представлял себе, не так, как он придумал.

Он встал на ноги, сделал пару шагов. Но теперь он шел не в ту сторону, которую выбрал для себя сам. Теперь его тянула девочка. Он шел назад, назад к машине, назад к той жизни, которой он больше не хотел.

— Каиса, — сказал он, — что это, что все это значит?

Но это был риторический вопрос. Он не ждал никакого ответа, и никакого ответа не последовало.

На полпути на дюне они остановились и допили остатки воды из бутылки. И Хофмейстер вдруг засмеялся.

— Посмотри на нас, — сказал он. — На кого мы похожи?

Она посмотрела на него, но не улыбнулась. Она взяла его за руку и потащила вниз с дюны, как будто она была осликом, а он тележкой.

— Где вы были? — закричал Элаго. — Я уж решил, что вы никогда не вернетесь. Стал волноваться за ребенка. Ей непременно захотелось к вам, сэр. Никак ее было не удержать.

Тут он заметил, что Хофмейстер босой.

— Ваша обувь, сэр.

— Осталась на дюне, — сказал Хофмейстер, — но ничего страшного. Все равно сейчас слишком жарко, чтобы носить сандалии.

Теперь они оба были босиком, Хофмейстер и девочка.

Он забрался в джип, надел шляпу.

— Хотите пить? — спросил Элаго.

— Воды, — попросил Хофмейстер.

Девочка сидела рядом с ним и, как будто все равно не доверяла ему, как будто Хофмейстер в любой момент снова мог от нее сбежать, крепко держала его за руку. Всю дорогу назад до «Пустыни Куала».

На следующее утро, очень рано они отправились дальше на юг. В пустыне Хофмейстеру больше нечего было искать.

На карте он нашел городок Людериц, он захотел поехать туда. Там он хотел еще раз попытаться исчезнуть.

Он надеялся добраться туда за один день, но дороги оказались очень плохими. На полпути он остановился у фермы, где сдавали комнаты путешественникам.

Фермер и его жена оказались потомками немецких эмигрантов, сами уже были в возрасте, так что придерживались немецких традиций.

Сначала они не хотели давать Хофмейстеру комнату.

— Где ваши ботинки? — спросила хозяйка.

— Я потерял их в пустыне.

— Как хорошо вы говорите по-немецки, — удивилась женщина. — Где же вы так научились? Я слышу, вы не немец, но очень стараетесь.

— Я учил немецкий язык в университете, почти защитил диссертацию.

Этот ответ ее успокоил. Его искусство поддерживать беседу снова ему пригодилось.

Хофмейстер, конечно, понимал, что приличным людям положено носить обувь, но ноги у него слишком распухли. Хозяйка постоялого двора была уже достаточно мудрой и великодушной, чтобы принять тот факт, что некоторые туристы понятия не имеют, куда едут, и поэтому могут потерять ботинки в песке. Но при этом продолжают оставаться приличными людьми.

Ему дали комнату с двумя отдельными односпальными кроватями. Матрас был слишком жестким. Воздух в комнате спертым, а в шкафу обнаружилась футболка кого-то из прежних постояльцев.

За ужином им подали фрикадельки с переваренной капустой, а разговор зашел о Генрихе Эрнсте Геринге, отце Германа Геринга, который был здесь, в Намибии, комиссаром кайзера и добился хоть какого-то покоя и порядка.

Фермер и его жена сами не ели, они уже поужинали, но внимательно следили за тем, что ели их гости, а что оставляли на тарелках.

— Местное население тоже его уважало, — сказала хозяйка.

Хофмейстер ограничился кивками. Напротив него был большой шкаф со стеклянными дверцами, за которыми виднелась фарфоровая посуда. А рядом со шкафом на стене был прибит большой крест.

Они говорили на немецком. На правильном немецком, без заимствованных слов.

— Когда приедете в Людериц, — сказала она, — непременно купите себе крепкие ботинки. А мы вот всегда ездим за покупками в Китмансхуп.

В девять часов они объявили:

— Девять часов — для крестьянина полночь. Мы выключаем свет.

Каиса заснула прямо за столом.

Хофмейстер на руках отнес ее в комнату.

Он слишком устал, чтобы раздеваться и раздевать ребенка. Они так и легли спать, потные и липкие. В самом неприглядном виде.

За завтраком на следующее утро фермер и его жена снова уселись за стол к Хофмейстеру и Каисе. Видимо, они стали достопримечательностью. Туристы нечасто сюда заглядывали, а те, кто проезжал мимо, быстро проезжал мимо.

Заговорили о засухе.

— Нам приходится тратить по два-три года, чтобы откормить корову.

Он сказал это грустно, но в то же время спокойно.

— Наше поголовье уменьшилось, — сказал фермер и показал на свою жену. — А теперь и мы уменьшаемся.

В этот момент Хофмейстер поднялся и расплатился с ними.

Когда они снова сели в машину и он посмотрел на девочку, то вдруг понял, что, сколько бы он ни колесил по этой стране, когда-то ему придется остановиться. Нельзя все время переезжать с места на место. То, что он когда-то сказал о ребенке, касалось и его самого, даже больше касалось его самого, намного больше. Он лишился будущего, но не лишился, как он рассчитывал, отчаяния. То, что он до сих пор не исчез, и то, что он на самом деле не знал, как это сделать, приводило его в отчаяние. Он понятия не имел, как проститься с собственной жизнью. Не могло же это быть настолько сложно.

В шестидесяти километрах от местечка Аус на песчаной дороге у них пробило колесо. Хофмейстер вместе с девочкой вышел из машины. Солнце было ярким и резким.

Им нужна была помощь. В машине нашлось запасное колесо, но Хофмейстер не смог поменять его в одиночку.

Они встали на обочине и начали махать проезжающим мимо машинам. Но мимо проезжало совсем мало машин.

Хофмейстер держал портфель над головой девочки, чтобы защитить ее от солнца.

Они ничего не говорили друг другу.

Но она все время была рядом с ним, она не спускала с него глаз, даже когда он отошел за кусты, чтобы помочиться.

Она все еще не доверяла ему, она боялась, что он снова попытается исчезнуть. И чем больше Хофмейстер проникался ее страхом, чем больше он его осознавал, тем больше он понимал, как сложно ему будет исчезнуть. Что, возможно, он уже упустил свой шанс.

Какими бы ни были когда-то их роли, сейчас он оказался пленником этой девочки.

Двое южноафриканцев на белом джипе наконец-то остановились и помогли им заменить колесо. Они справились за двадцать минут. Хофмейстер предложил им денег, но они и знать ничего не захотели об оплате.

— Мы тут помогаем друг другу, — сказали они. — Нам никак без этого.

Хофмейстер долго и усердно благодарил их, а потом поехал дальше.

У перекрестка он остановился и несколько секунд смотрел на свою попутчицу.

— Я для тебя не решение, — сказал он. — Я проблема, ты же понимаешь?

Но она, по всей видимости, его не понимала, потому что снова взяла его за руку. Она подержала ее, сжала, а потом поцеловала.

После Ауса дорога опять стала асфальтированной. Телефон снова поймал сеть и немедленно начал пищать. Кто-то звонил ему несколько раз. Он увидел, что это его супруга.

В Аусе он заправил машину и вышел, чтобы немного размять ноги и позвонить домой. Девочка осталась в машине, но все время смотрела на него, ни на минуту не выпуская из вида.

Хофмейстер встал под деревом и дозвонился до Амстердама.

Прошло несколько минут, прежде чем его супруга взяла трубку.

— Ты мне звонила, — сказал он. — Что-то срочное?

— Как хорошо, что ты перезвонил. — Голос у нее был взволнованный. Как будто загнанный.

Он забеспокоился. Как раньше, когда по ее голосу он сразу мог понять, что что-то случилось. С ней, как правило, всегда случалось одно и то же: мужчина.

— Ее нашли.

— Кого?

— Тирзу, Йорген. Кого же еще. Ты должен вернуться домой.

Он замолчал и стал смотреть на ребенка в машине.

— Да-да, — сказал он наконец.

— Тебе нужно как можно скорее вернуться домой, Йорген. Ты мне обещаешь?

Он снова сказал:

— Да-да.

— Йорген, ты мне обещаешь? Мы не должны сейчас бросать друг друга. Йорген…

Он нажал на отбой.

И медленно пошел к машине. Служащий с автозаправки смотрел ему вслед.

Хофмейстер сел за руль, провел рукой по щетине на щеке.

— Может, купим конфет? — спросил он у девочки. — Хочешь конфет? Или шоколада?

5

Людериц показался Хофмейстеру скорее скандинавским, чем африканским городишком. Море было холодным. А ветер такой силы, что его шум и завывания невозможно было вынести даже в гостиничном номере с закрытыми окнами.

Порт был в полном запустении. Заколоченные склады. Аэропорт оказался всего лишь маленькой вышкой в пустыне. Взлетная полоса из песка. И больше ничего.

Отель, в котором они с девочкой поселились, назывался «Нест». Хофмейстер не выходил из номера уже три дня. Сидел на кровати, смотрел телевизор, слушал радио. По вечерам заказывал еду в номер. Перед сном вешал на ручку двери листок со списком, что им приготовить на завтрак. Это было всегда одно и то же. Для него тост с джемом, а для ребенка йогурт и фрукты. Кофе и какао.

Заняться было нечем. Вообще ничего почти не осталось, так он чувствовал. Как будто настоящее сжалось до одной гостиничной комнаты, кровати и ребенка. Недостатком будущего был ребенок, это он теперь понял. Для Каисы день длился словно год. В некоторые моменты Хофмейстер чувствовал облегчение. Никаких ожиданий, никакой надежды, отсутствие больших и мелких планов.

В канцелярском магазине он сразу же, как только они сюда приехали, купил цветные карандаши, точилку и альбом для рисования. Обувь покупать не стал. Зато купил конфет и шоколада.

Западный человек с босыми ногами, в шляпе и с портфелем под мышкой. На него не слишком обращали внимание тут, в Людерице. Некоторые западные люди сходили с ума тут, в Африке. Запускали себя, растворялись сами в себе, никогда больше не возвращались домой, сливались с окружением.

Девочка рисовала. Хофмейстер следил за ее движениями. Время от времени он подходил к окну и смотрел на море. Окна были грязные. Мойщикам было сюда не добраться.

У него были воспоминания, но он их больше не контролировал. В основном это были детали, не слишком важные для других деталей. Хедж-фонд, синие детские ботиночки с липучками, бензопила «Штиль».

Когда наступал прилив, волны доставали почти до их окон. Когда вой ветра становился совсем нестерпимым, он включал радио. Здесь тоже работала намибийская немецкая станция.

Он слушал. Музыка и разговоры со слушателями, которые жаловались на плохую работу почты в Намибии или искали себе попутчиков: например, кто-то хотел, чтобы его подвезли до Кейптауна.

Телефон Хофмейстер выключил. Его ждали, его срочно ждали, его, наверное, еще никогда в жизни не ждали так сильно. Но что это для него теперь значило?

Два раза в день он принимал ванну.

Он думал о поэтах-экспрессионистах, о своей книге-исследовании, которая так и не вышла. О любви, что была объявлена мертвой и была отменена, но этот отказ от любви оказался обещанием, которое никогда не было выполнено. Как и книга. Еще теплый труп любви, вот с чем он сейчас остался.

С каждым часом он все сильнее понимал, что не может здесь остаться, что и в Людерице он не сможет исчезнуть. Хотя он знал, что море могло бы сжалиться над ним так же, как и песок. В этом у него не было сомнений. Но он уже упустил свой шанс. Теперь он сидел здесь, в отеле «Нест», с маленькой девочкой. С ребенком, которого больше не мог назвать чужим. Так быстро все менялось. Так быстро чужой человек переставал быть чужим. В Намибии у него теперь тоже было прошлое, тут он тоже был мужчиной с историей. Поэтому он должен вернуться. Туда, откуда приехал. Его позвали. С ним хотели поговорить, хотя бы потому, что мысль о том, что у поступков нет последствий, была невыносимой. Люди презирали все, у чего не было последствий. Хотя игра при этом и заканчивалась.

Он все время откладывал. Вернуться было тяжелее, чем исчезнуть. Вернуться было тяжелее, чем умереть.

— Знаешь, — сказал он Каисе на четвертый день их пребывания в Людерице. Девочка сидела на кровати и рисовала. Губы у нее были перепачканы шоколадом. — Знаешь, — сказал Хофмейстер шепотом, — когда Тирзе было всего три года, мы впервые поехали с ней в отпуск зимой, кататься на лыжах. Мои родители считали зимний отдых полной ерундой. Летом мы на три недели уезжали с ними в соседний Лимбург, на этом все. Этого было достаточно. Зачем выбрасывать деньги? Но я подумал: Тирза должна научиться кататься на лыжах. Ведь чем раньше научишься, тем лучше будешь кататься. Она когда-то даже участвовала в соревнованиях. Тирза отлично каталась на лыжах. Но плавала еще лучше.

Он лежал на кровати на животе. Девочка рисовала. Он не видел, что у нее на рисунке. Наверное, дом или дерево. Солнышко. Человек.

Он спокойно рассказывал, как будто они знали друг друга давным-давно, но он все-таки вспомнил старый анекдот на закуску.

Хофмейстер замолчал и стал слушать радио. Шлягер. Снова шлягер. И опять шлягер.

Он вытер Каисе рот.

— Я сам никогда не катался на лыжах, — сказал он. — Я ждал ее внизу. В отеле. Или на середине трассы, где-нибудь под деревом. Иногда она проносилась мимо меня быстро, как молния. В самом начале, когда ей было всего три года, я бегал за ней. По снегу. Тогда она еще ездила не так быстро. Я боялся, что она упадет, поэтому бегал за ней все время.

Она посмотрела на него, но уже не так, как в самом начале. Она смотрела на него как на старого знакомого.

— Знаешь, — сказал он. — Знаешь, Каиса… Наверное, это прозвучит странно, но я думаю, что мне примерно столько же лет, как и тебе. Я…

Он не знал, что еще сказать, хотя нет, он знал. Конечно, он знал. Он хотел сказать, что его, Йоргена Хофмейстера, взрослого Йоргена Хофмейстера, редактора отдела переводной прозы, на самом деле нет на свете и никогда не было. Это была роль, которую играл ребенок, насколько мог, стараясь изо всех сил, как можно точнее и лучше. Это была игра.

Он обнял Каису, стал покрывать ее поцелуями и слушал радио.

«Laß uns leben, — пел женский голос, — jeden Traum. Alles geben, jeden Augenblick»[10].

Хофмейстер не мог перестать целовать девочку. Он целовал ее и ни о чем не думал, целовал ее, как будто так и надо было. Каждую часть ее тела, всю ее голову, спину, живот, он целовал ее так, будто ему нужно было что-то успеть.

Он попытался вспомнить, почему он не остался девятилетним, но ему ничего не пришло в голову. Он с трудом смог вспомнить себя девятилетним. Как он выглядел? Какую одежду носил? Что тогда говорили ему его родители и что он говорил им? Его память была пустыней.

Он был лишь уверен, абсолютно уверен, он знал это лучше, чем что угодно в жизни, что на самом деле он никогда не был никем другим, а просто девятилетним мальчишкой. Конечно, его тело выросло, его ноги, его голова, его нос, все это выросло, но остальное осталось прежним. Рост его сердца, души, как ни назови, остановился. Как он был уверен в том, что для него закончилось любое будущее, так же он был уверен, что он сейчас, несмотря на его предпенсионный возраст, был ровесником Каисы.

А женщина по радио пела: «Bist du bereit, für unsere Zeit?»[11]

Он подпел ей, ему понравилась мелодия.

— Каиса, — шепотом сказал он, — мне нужно вернуться. Меня ждут.

Он не сказал ей, кто его ждет. Он и сам точно не знал.

Девочка собрала свои карандаши и снова стала рисовать. Он погладил ее по плечу. Он заметил, что на простынях остались пятна от шоколада и цветных карандашей. Ничего страшного, отстираются.

Впервые за сорок восемь часов он оделся. Он даже повязал галстук. Что-то должно было компенсировать отсутствие обуви.

Потом он одел ребенка. Футболка, спортивные штаны. Он постирал их руками.

— Пойдем, — сказал он. — Пойдем на прогулку.

На улице бушевал ветер, он трепал их одежду, волосы, пытался сорвать с Хофмейстера шляпу. Только время от времени они могли спрятаться за дом или стену. Они шли осторожно. На дороге могли быть осколки.

Девочка держала его за руку. А он уже не сомневался, болен ли он. Он знал, что это не так. Больные люди не замечают действительности. Они слышат то, чего нет, видят то, чего не существует. Все, что он слышал, было на самом деле, все, что он видел, существовало.

Ему было приятно идти рядом с Каисой. Его присутствие в ее жизни было естественным и неизбежным. Так и должно было быть.

На террасе торгового центра, который показался ему отвратительно современным, они выпили чая, она — с молоком и сахаром. У него не было надежды, но он не был болен. Возможно, он как раз был здоров. Он был здоровым человеком, Йорген Хофмейстер.

— Я вернусь, — сказал он Каисе. — Я вернусь. Может, у меня получится тебя удочерить. Это не должно быть так уж сложно. И я заберу тебя с собой в Европу. Ты получишь хорошее образование. Я могу ошибаться, я ведь знаю тебя не так давно, но, мне кажется, ты сверходаренная, сверхвысокоодаренная.

Сверхвысокоодаренная, он произносил это слово так, как другие люди произносят имя Бога или пророка.

Они шли по маленькому городу, прошли мимо церкви, мимо вокзала, который уже не был вокзалом, все стены там были изрисованы и исписаны текстами вроде: «Fight aids, not people with aids»[12].

Больше ничего особенного в этом городе не было.

Когда начало смеркаться, они отправились обратно в отель.

— А еще, — начал Хофмейстер, — я могу основать фонд. Фонд для таких детей, как ты. Для беспризорных детей в Намибии, которые торгуют собой. Сколько вас таких? Тысяча? Десять тысяч? Вы знаете друг друга?

Как только спустились сумерки, люди стали исчезать с улиц. Людериц вечером превращался в город-призрак. Еще больше, чем днем, хотя и тогда в нем было что-то призрачное. Покинутый и забытый, и в нем всегда выл ветер. Он сводил Хофмейстера с ума.

— Я уеду ненадолго, Каиса, — сказал он. — Но я вернусь. Мне нужно кое-что уладить. А когда я вернусь, я открою здесь фонд. Может, я смогу жить вместе с вами? С беспризорными детьми. В большом доме или в палатке. Мы можем вместе что-нибудь продавать. Я могу помочь вам создать организацию. Я когда-то работал в профсоюзе литературных переводчиков, они тоже были не слишком организованны. Принцип один и тот же.

Впервые с момента их приезда в Людериц они поели не в номере, а в ресторане отеля. В отель как раз приехала группа туристов. Автобус с мужчинами и женщинами, около сорока человек. В супе с шампиньонами было полно комочков, а креветки оказались сухими. Но Хофмейстеру было все равно.

Когда принесли десерт, он тихо пропел Каисе.

— Па-рам, — пел он. — Па-ра-рам. — А когда допел, то сказал ей шепотом: — Как же мне нравится тут с тобой сидеть. Я без ума от тебя.

Она поиграла с ложкой и сказала:

— Вы хотите компанию, сэр?

Это уже не был вопрос, это было подтверждение их состояния.

После еды они не сразу отправились в номер, а заняли места в баре. Он быстро сходил за карандашами и альбомом для Каисы. Заказал вино и колу и стал смотреть, как она рисует.

Он не чувствовал себя счастливым, нет, это нельзя было назвать счастьем. Но несколько секунд он ощущал радость. Какую-то болезненную и непонятную радость, которая возникла из ничего и, вероятно, так же в никуда должна была исчезнуть.

Прежде, чем они заснули той ночью, он прошептал ей:

— Я вернусь, чтобы удочерить тебя, я еще достаточно молод, чтобы снова стать отцом. Меня еще надолго хватит.

На следующее утро, очень рано они отправились в направлении Китмасхупа. Он думал, что у них получится за один день добраться до международного аэропорта Виндхука, но они только к вечеру доехали до Мариенталя, а оттуда до Виндхука было еще как минимум три-четыре часа. Он решил переночевать в Мариентале.

Там нашелся отель. Везде есть отели. Кровать, ванная, шкаф, несколько вешалок, чтобы развесить одежду. Он мог бы жить так и дальше. Переезжать из одного гостиничного номера в другой. С ребенком, портфелем и шляпой. Стать неуловимым для всего мира. Но ему надо было вернуться в Нидерланды, на улицу Ван Эйгхена. Чтобы удочерить Каису, ему надо было вернуться туда и все объяснить.

Он даже вдруг удивился, почему ему никогда раньше не приходило в голову усыновить ребенка? Но с чего бы усыновлять ребенка, которого не знаешь? Каису он знал. И она его знала. Они подходили друг другу. Они дополняли друг друга. Они что-то видели друг в друге. Эти двое.

В Мариентале он купил обувь себе и девочке. Себе простые черные ботинки, а ребенку коричневые сандалии. Магазин нельзя было назвать обувным, это скорее был супермаркет, но это не имело особого значения. Теперь они уже не были босыми.

Новые ботинки ему жали. Конечно, он понимал, что не может появиться в Схипхоле на босу ногу. Его бы там сразу арестовали. Времена изменились. Люди во всем подозревали опасность.

Каиса гордилась своими сандалиями. В них она даже шла по-другому. Как настоящая дама.

— Я ведь могу, — сказал он, когда они в этот вечер ужинали в маленьком зале отеля в Мариентале, — давать вам уроки. Если я поселюсь здесь. Я могу, например, учить вас немецкому языку. Я могу читать вам вслух. Я могу рассказывать вам про Толстого, о том, что литература и искусство не делают людей счастливыми. И поэтому он от них отказался. Но нам нужно составить план, план — это очень важно. Что вам особенно нужно? Вам, детям, которые продают себя? У вас нет дома, нет обуви. Нужно выделить приоритеты. Тот, у кого нет дома и обуви, в первую очередь нуждается в паре башмаков.

Девочка не отвечала, но снова взяла его за руку, пока еще ела, как будто чувствовала, что он снова хочет исчезнуть, он снова хочет сбежать. Теперь она ела одной рукой, потому что больше его не отпускала.

После ужина он позвонил супруге.

— Я вылетаю завтра, — сказал он. — Я хотел тебе сообщить.

— Ты должен вернуться как можно скорее, — ответила она. — Я все время пытаюсь до тебя дозвониться, Йорген. Они были тут. И… И… — Его голос нравился ему все меньше. Он был такой нервный, такой загнанный, такой неуверенный. — Я все расскажу тебе, как только приедешь. Все тебя ищут, все тебя ждут. Мне даже звонили журналисты. Где ты сейчас?

— Я же сказал, что вылетаю завтра. Значит, прилечу послезавтра днем. Я в Намибии. Где мне еще быть? Не переживай. Все будет хорошо.

— Мы не должны сейчас бросать друг друга. Мы никогда не должны были бросать друг друга.

— Нет-нет, — сказал он, хотя понятия не имел, о чем она вообще говорит. — Я же никогда тебя не бросал.

— Йорген, вернись как можно скорее. Пожалуйста. Если ты вернешься сейчас, мы еще сможем…

— Береги себя, — сказал он шепотом.

На этих словах он закончил разговор и снова отключил телефон. Он не хотел, чтобы ему мешали. В эти последние часы.

Он попросил девушку на ресепшене позвонить в «Южноафриканские авиалинии» и забронировать ему обратный билет на завтра. Это оказалось совсем не просто, потому что он забыл сделать это заранее, но когда сотрудница авиакомпании услышала даже первую часть его истории о пропавшей дочери, она сказала:

— Я постараюсь все для вас уладить, господин Хофмейстер. Я прекрасно понимаю, что в таких обстоятельствах вам было не до звонков нам.

— Каиса, — спросил он, — чем ты хочешь заняться? Хочешь прогуляться перед сном?

Они пошли по Мариенталю. Пустые улицы. Только заправки были еще открыты.

— Я сомневаюсь, — сказал Хофмейстер, когда они покупали в магазине на заправке конфеты. — Я все больше сомневаюсь. То есть что было на самом деле, а чего не было? Насколько серьезно надо воспринимать игру? С моей супругой я тоже играл. Это была ночь, всегда была ночь, и я был зверем, всегда был зверем. А когда родилась моя первая дочь, я стал играть, что я стал отцом. В издательстве я играл, будто я редактор, я всегда играл. Я не мог иначе.

Он присел на корточки и осторожно взял ее лицо руками. В очереди в кассу.

— Потому что на самом деле мне столько же лет, сколько и тебе. Я всегда играл. Только не с Тирзой. Это было совсем другое.

В ту ночь они оба не могли заснуть. Она рисовала, а он смотрел в потолок. У него было предчувствие, которое он не мог понять. Но это было не предчувствие, это была его собственная жизнь.

Его рейс в Йоханнесбург отправлялся днем, в десять минут четвертого. Уже около двенадцати он был в аэропорту Виндхука. Он сдал машину в пункт проката, там тщательно записали все повреждения, даже те, которые были на машине еще до него. Потом он снял все деньги, которые еще мог выдать ему банкомат, и убрал их в портфель. Он зарегистрировался на рейс.

— Вы хотите взять его с собой как ручную кладь? — спросил представитель «Южноафриканских авиалиний».

Хофмейстер посмотрел на чемодан, с которым раньше иногда ездил в командировки.

— Нет, — сказал он. — Я хочу сдать его в багаж.

У него остался только в портфель.

Он бесцельно бродил с ребенком по аэропорту. Они смотрели на пассажиров, съели по бутерброду с курицей, вытаскивая курицу из бутерброда, потому что хотели есть только курицу, но в результате оставили на тарелке почти половину. Они вышли на улицу и сели на лавочку. Перед залом вылета. Мимо проходили туристы с деревянными жирафами, которых везли с собой на память об Африке. Они посмеялись над ними. Надо же, деревянные жирафы.

До тех пор, пока он больше не мог притворяться. Ему нужно было идти на паспортный контроль. Ему нужно было идти. Все закончилось. Это была граница.

В траве он присел на корточки перед Каисой.

— Я сейчас пойду, — сказал он, — мне нужно идти. Но я вернусь. Я обещаю тебе, что я вернусь. — Он достал портфель. — Смотри, — сказал он. — Я оставлю его здесь. Это тебе. — Он открыл портфель. — Четыре карандаша, — сказал он. — Точилка, айпод Тирзы, подзарядка к нему, музыка Тирзы, ее блокнот — может, ты будешь записывать в него что-то важное или рисовать. Ее ежедневник. Рукопись одного автора из Азербайджана. Сама реши, что с ней делать. А вот в этом отделении деньги. Но я вернусь. Я обещаю тебе, что я вернусь. На этом листочке записаны мой номер телефона и мой адрес в Амстердаме. Если захочешь, ты можешь мне позвонить. И да, вот тут еще два пакетика конфет. Но не слишком увлекайся сладким, это вредно. Ты должна…

Он встал и посмотрел на часы. Она взяла его за руку.

Хофмейстер снова опустился на корточки.

— Я вернусь, Каиса, — тихо сказал он ей. — Этот портфель я оставляю тебе в залог. Пока у тебя этот портфель, ты знаешь, что я к тебе вернусь. Вся моя жизнь в этом портфеле. Я должен буду вернуться. Я не смогу иначе. Все, что у меня есть, спрятано в нем. Береги его, пожалуйста. Так, как ты берегла меня.

Он прижал ее к себе.

— Каиса, — прошептал он. — Каиса, я прощаю тебя, я прощаю, что ты не дала мне исчезнуть, я прощаю тебе, что ты заставила меня остаться здесь, я прощаю тебе все. Но теперь мне пора.

Он обернулся.

Похоже, на них никто не смотрел.

— Я не знаю, — прошептал он, — как надо умирать, когда понимаешь, что никогда не играл никакой роли в чьей-то жизни и даже в своей собственной. Как это сделать, когда ты понимаешь, ты знаешь о возможности, ты знаешь о реальной возможности того, что никто тебя никогда не любил, что никто никогда не был по-настоящему важным, что… Я вернусь сюда, чтобы учиться умирать, Каиса, пока я еще не умею, но ты научишь меня. Я научу тебя говорить по-немецки, а взамен ты научишь меня умирать. Договорились?

Он стал для нее петь.

— Unerreichbar, — пел он, — schweres Herz[13]. — Он забыл слова. — Па-рам, — пел он. — Пам-па-рарам.

Он развернулся и пошел от нее.

Она побежала за ним и взяла его за руку.

Он вырвался.

— Мне нужно идти, — шепотом сказал он, не глядя на нее. — Но я вернусь. Иди в город. Я вернусь, Каиса.

Она опять взяла его руку. Уголком глаза он заметил, насколько большим был для нее его портфель. Как настоящий дом. На плече у нее до сих пор болталась цветастая сумочка, которую он купил для нее в Виндхуке, чтобы складывать деньги. Тот, кто продает свою компанию, должен как следует прятать деньги.

Он почти дошел до таможни.

Он обернулся. Ребенка остановил кто-то из охраны.

— Я вернусь! — крикнул он. — Каиса, я вернусь.

Он помахал ей рукой. А потом еще шляпой. Кто-то позади него в очереди подтолкнул его вперед.

— Я вернусь! — крикнул он снова.

А потом он ее уже не видел.

Очередь была не очень длинной.

Он протянул пограничнику паспорт.

И хоть он уже не видел девочку, он вдруг услышал ее голос.

— Вы хотите компанию, сэр! — кричала она на весь зал вылета. Ее голос был громче всех других звуков.

Пограничник поставил штамп в его паспорт и вернул его Хофмейстеру. И тут он снова услышал отчаянный крик Каисы в зале вылета аэропорта Виндхука:

— Вы хотите компанию, сэр? Сэр!

Хофмейстеру пришлось ухватиться за окошко пограничника. Ему показалось, что его сейчас вырвет. Его трясло. Но он держался, чтобы удержать самого себя, чтобы не потерять контроль, чтобы не поддаться импульсу и не броситься обратно в зал вылета. И схватить Каису на руки. Взять напрокат машину. Уехать. Раствориться. Вместе с ней.

Теперь Хофмейстер знал, какая альтернатива есть у смерти, теперь он понимал, что случается с людьми, которые вовремя не исчезли.

Рано утром он прилетел в Цюрих, а днем приземлился в Схипхоле. В Амстердаме была переменная облачность и плюс восемнадцать градусов. На паспортном контроле ему было достаточно просто показать свой паспорт.

Он решил поехать на поезде до станции «Юг / Деловой центр». Там он сел в «пятый» трамвай. В голове почти не было мыслей. «Понравилось бы Каисе кататься в „пятом“ трамвае? — подумал он. — Понравился бы ей вообще трамвай?» Он смотрел на город глазами Каисы.

Чемодан у него был нетяжелый, а идти было недалеко. Он мог бы дойти и пешком, но заметил, что к остановке подходит трамвай номер два, и решил проехать еще пару остановок на нем.

Почему нет? Человеку должно быть удобно.

Все вокруг казалось ему словно чужим. Нереальным. Абсурдным. Декорацией.

На остановке «Улица Корнелиса Схёйта» он вышел. Он был единственным, кто вышел на этой остановке.

У винного магазина он остановился и стал рассматривать витрину. В магазине были люди, но его никто не замечал. Кто-то спрашивал совета, продавец показывал бутылку. Хофмейстер чуть было не прижался носом к стеклу.

На голове у него была шляпа, но без портфеля он чувствовал себя как будто голым.

Ему все время хотелось оглянуться и посмотреть, где же Каиса. Он все время ждал, что она возьмет его за руку.

Он постоял еще пару минут и пошел дальше.

Завернул за угол.

Он оказался на улице Ван Эйгхена.

На улице было много людей. Он обратил внимание, что все они почему-то собрались у его дома. Там была целая толпа. «Наверное, какой-то несчастный случай», — подумал он.

Он подошел на несколько метров ближе. Некоторых в этой толпе он даже узнал. Он увидел, что тут были люди с камерами. Да, некоторые люди были точно ему знакомы. Он видел их по телевизору. У его дома собралось довольно много знаменитостей. А еще он заметил полицейского, но он был тут наверняка затем, чтобы разгонять любопытных зевак.

Так всегда бывает на подобных мероприятиях. Любопытных нужно держать на расстоянии.

Хофмейстер поставил чемодан на землю. Достал носовой платок и вытер голову. На улице было прохладно, но ему стало жарко, ужасно жарко.

От толпы, собравшейся у его дома, вдруг отделилась женщина. Она бежала прямо к нему. Его супруга. Он узнал ее. По тому, как она бежала. Она тоже его узнала.

И тут он вспомнил. Что-то случилось с Тирзой. Но что именно?

Он вспомнил песенку, которую всегда пел ей, когда забирал ее с урока виолончели, после плавания, когда она выигрывала соревнования, или после обычных занятий, или когда они ездили кататься на лыжах, или перед тем, как почитать ей вслух.

«Of all the boys Ive known and I I’ve known some. Until I first met you I was lonesome. And when you came in sight, dear, my heart grew light. And this old world seemed new to те». Да, Хофмейстер вдруг вспомнил.

— Па-рам, па-ра-рам, — тихонько пел он. — Па-рам-па-ра-рам. — Пока его супруга бежала к нему со всех ног.

Он услышал, как кто-то сказал ему: «Вы хотите компанию, сэр?» Но это была не Каиса, это был голос Тирзы. Ему показалось, он слышит голос Тирзы.

Тирза, его царица солнца. Сверхвысокоодаренная королева. Его жизнь. Его надежда. Его будущее.

Он судорожно пытался вспомнить, что же все-таки произошло с его жизнью, с будущим, которое вдруг оказалось так близко, так ужасно близко. Его царица солнца. Он что-то припоминал, но так размыто. Так ужасно размыто.

Йорген Хофмейстер стоял у дверей своей памяти как у входа в рай, в который он никогда уже не зайдет.

Еще метров тридцать — и его супруга окажется рядом с ним.

И тут он резко вспомнил. Наконец-то.

Ее нашли.

Они нашли ее. Тирзу. Одно только это имя. Это слово. Тирза.

Он должен был позвонить ей, чтобы сказать, что ее нашли. Из внутреннего кармана он достал телефон.

Набрал ее номер.

Супруга была всего в десяти метрах. Она вдруг остановилась. Она смотрела на него как будто умаляюще, так ему показалось. Она ужасно выглядела. Как будто она долго не мылась. Как будто ее пытался растерзать дикий зверь.

Она прижала к губам указательный палец. И так и стояла. И смотрела на него умоляюще, прижав к губам палец.

Люди, собравшиеся у его дома, теперь тоже пошли в его сторону. Нет, они побежали. У них были не только камеры, но и микрофоны на длинных палках. Если они хотят, он перед ними выступит. Если они захотят поговорить именно с ним, с Хофмейстером, он с удовольствием расскажет им о фонде помощи детям, который собирался основать. Для детей, которые вынуждены продавать себя.

И тут он наконец-то услышал ее голос, голос царицы солнца, который нельзя было спутать ни с одним другим.

«Привет, это Тирза, — услышал он и крепче прижал телефон к уху. Он не хотел пропустить ни единого слова, ни одной буквы, ни одного ее вдоха. — Меня сейчас нет. Пожалуйста, скажите мне что-нибудь хорошее».

Примечания

1

Террористическая организация, запрещена в России.

2

Знаменитая песня сестер Эндрюс «Для меня ты прекрасен».

3

Есть два варианта написания имени Эстер: Ester и Esther. Вариант без буквы «h» («ха» в нидерландском алфавите) считается более современным.

4

«Что такое искусство?» (нем.).

5

«Пустая забава праздных людей» (нем.).

6

Я ведь отлично понимаю, как легко ты могла бы забрать моего мужчину, но ты не знаешь, что он значит для меня, Джолин (англ.).

7

Пунктуальный (нем.).

8

Вдвоем (фр.).

9

Песня немецкой певицы Вики Леандрос «Тео, мы поедем в Лодзь». «Тео, мы поедем в Лодзь. Вставай, старый сурок, пока я не потеряла терпение. Тео, мы поедем в Лодзь» (нем.).

10

«Давай будем жить каждой мечтой, все отдадим, каждый миг» (нем.).

11

«Готов ли ты к нашему времени?» (нем.).

12

«Боритесь со СПИДом, а не с людьми со СПИДом» (англ.).

13

Недостижимо, тяжелое сердце (нем.).

Content

Арнон Грюнберг
ТИРЗА

I Квартплата

II Жертва

III Пустыня

Примечания