Записи на таблицах

Повести и рассказы разных лет

Лев Виленский

Иллюстратор Лев Виленский

© Лев Виленский, 2022

© Лев Виленский, иллюстрации, 2022

ISBN 978-5-4483-2860-2

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Повести

Ахав

«Он был везде.

Он царил над небольшими террасными полями, над узенькими зимними речками, над болотами, где ночью слышны свирели лягушек, да гулко ухает выпь. Его мягкие старческие ладони оберегали народ, незаметно отодвигая от границ египетские армии и шайки арамейских бандитов.

В Его храме горел огонь, денно и нощно подбрасывали в него душистые кедровые поленья специально приставленные жрецы, и столб ароматного дыма поднимался к голубому, прозрачному и звонкому небу Йерушалаима.

Но жестоковыйным оказался народ. Йешурун утучнел[1] и стал брыклив и горд. По смерти Шеломо[2], царя мудрого, воззвали северные кланы: «Каждый по шатрам своим, Израиль!» И стало так. И ослабела страна, и распалась на две неравные части. И стали называть северную страну Израиль, а южную — Иудея. И усилился Израиль, и воевал с соседями, и поставили израильтяне двух медных тельцов для поклонения, одного на севере, в Дане, где белым снегом покрывается зимой гора Хермон, а другого в Бетэле, откуда в ясные дни виден Йерушалаим. И стали поклоняться израильтяне богам иным, и привели к себе братьев своих финикиян, и стала Йезевель, принцесса финикийская, женой Ахава, царя Израиля.

А Иудея — бедная и слабая родственница ушла в горы, укрепила города свои стенами, мощными воротами, неприступной крепостью стали Йерушалаим, и Кириат Яарим, и Гева, и Шеарим, и Лахиш. И замкнули иудеи ворота крепостей, и молились Господу, и давал он им дождь зимой и прохладную росу летом.

Год был 3000 от сотворения мира, и вот, воцарился Ахав[3] в Шомроне, столице Израиля».

Шевна, старый летописец, с любовью посмотрел на последнюю строчку, которую только что написал на специальной выбеленной коже, аккуратно положил на подставку тростниковое перо, вытерев его тряпочкой. За окном выл ветер, бросая потоки ледяной воды на деревянные ставни. Буря бушевала над Йерушалаимом уже третий день, заливая город дождевыми струями, сменяющимися по ночам снежными рыхлыми хлопьями. Ураган, пришедший с севера, свирепел все больше и больше. Но жители города, запасшиеся на зиму едой, сидели по домам, не выходя даже ненадолго, и радовались потокам воды небесной, распевая молитвы и хваля Господа за доброту его. Добрый дождь — это богатый урожай, процветание, низкие цены на зерно и овощи, вкусные красные яблоки с Хермона, привозимые арамейскими торговцами, толстые тушки засоленных рыб из Ашдода и Яфо, на которые обменивают желтое иудейское зерно высокие светловолосые торговцы — плиштим[4]. А не будет дождя — застонет земля, покроется трещинами ее иссушенная кожа, побледнеет трава и поникнут редкие оливы на склонах гор, и станет горьковатой вода в источниках, и будут умирать дети от голода, и скорбно мычать жертвенный скот в овчарнях Храма. Шевна потянулся, расправив затекшие ноги и выпрямив гудящую спину, отошел от пюпитра, на котором покоились дорогие разлинованные листы кожи, обмакнул суховатую лепешку в оливковое масло, в которое служанка насыпала растертые в порошок сухие листья иссопа и зернышки кунжута, с трудом откусил небольшой кусочек и стал мусолить его беззубыми уже челюстями. «Словно ребенок», — думалось ему, — «в детстве мамка дает пожевать беззубенькому мягкий кусочек лепешки, приговаривая: кушай, кушай, сладенький мой, дитятко мое… а в старости и матери нет, и жена ушла давно к праотцам, дети покинули иерусалимский дом, в котором их крики веселые все звучат и звучат, отражаясь многоголосым эхом от сводчатых стен. Эх, нехорошо быть человеку одному, как сказал Господь, нехорошо». И с мыслями этими, забыв кусок лепешки между усталыми деснами, встал Шевна снова к пюпитру, и обмакнул тростинку в чернила, выводя на светлой коже ровные буквы, шепчущие о делах недалекого прошлого.

«В двадцать седьмой год царствования Асы, царя иудейского» — писал Шевна — «после двух лет царствования в столице своей Тирце, был убит царь Исраэльский Эйла генералом, которого звали Зимри. Негодяй Зимри командовал половиной колесничего войска, был он человеком злым, испорченным, многогрешным, и во всем следовал путями царей Исраэля. И когда царь Эйла пировал у царедворца своего именем Арца, и выпил, и валялся пьяный среди чаш с вином и остатков трапезы, мутными глазами взирая на тирийских танцовщиц, которые веселили пировавших, ворвался в залу Зимри, и длинным бронзовым кинжалом отрезал косматую голову Эйлы. Ставши царем, Зимри показал свое звериное нутро, истребив полностью всех потомков Эйлы мужского пола, вплоть до грудных детей, всех друзей и родичей царя истребил он.

Тем временем, в штаб войска Исраэля, осаждавшее мятежный Гибтон, что в земле пелиштимлян, пришла весть о том, что царь Эйла мертв, и Зимри правит вместо него. Генерал Омри[5], военачальник, был призван на воинский сход. Во время схода, когда безжалостное солнце накаляло доспехи, и птицы падали с неба, опаленные жарой, воины выкрикнули имя его, и потребовали вести их назад — на Тирцу, и стать им царем и заступником вместо убиенного Эйлы. В Гибтоне вздохнули с облегчением необрезанные филистимляне, увидев пыль, постепенно оседавшую за уходящими солдатами, за грохочущими по разбитым дорогам, колесницами, и ночь опустилась со стороны гор на Пелешет, ночь, озаряемая на горизонте сполохами багрового, как заходящее солнце, пламени. Горел дворец в Тирце, и на крыше его метался в пламени Зимри, то проклиная, то славя богов, плевал в сторону обступивших горящий дворец воинов, грозил злобно и беспомощно серповидным ханаанским мечом, и, когда пламя охватило его, заорал во всю мощь: «Будь проклят Омри, и все потомство его»! Злой человек был этот Зимри, злой и испорченный, но, воистину, последующий царь Исраэля превзошел его в мерзости своей. Омри, растлитель малых детей, убийца. Он убил Тивни, любимого народом вождя, который словами своими мог заставить толпу плакать или кричать от восторга, он танцевал нагой, во сраме своем, у обмазанных кровью и жиром идолов Ашейры и возглавлял хороводы в честь ее священной похоти, а после шести лет царствования своего, когда успел обесчестить всех дочерей Тирцы, купил Омри у Шемера гору, за два таланта серебра чистого, и поставил там город великий, и назвал его Шомрон».

***

— А что, Шемер, — улыбнулся Омри, потягивая вино из серебряного кубка, — благоволят ли к тебе боги? Ашейра одарила ли тебя крепостью, дал ли Баал[6] тебе достаточно денег? Слыхал я, ты недавно сына женил, а невеста с хорошим приданым, а?

— Да уж, о, царь, — криво ухмыльнулся Шемер. Он провел ночь в веселом доме, которым заправляла вдова Элифаза. В этом месте, у городских ворот, собирался весь цвет молодежи города Тирцы. Здесь, кроме недурного вина из Иудеи, подавались на десерт — помимо пирогов с мясом, сладких ватрушек с творогом и медовых конфет — сочные молодые девки-рабыни, которых покупала веселая вдовушка на невольничьем рынке в Гате. Плиштим, разбойники морские, не брезговали набегами на побережье, забирая красивых девушек и заламывая за них огромную цену. Только гордецы и святоши иудеи не покупали плиштимской добычи, демонстративно плюя в сторону необрезанных. Да то иудеи, о которых каждый знает — они поклоняются пустоте, хоть и братья они израильтянам, а толку с них никакого вовсе нет. Но воевать с ними — себе в убыток. Эти грубые горцы тренированы в боях, организация у них железная, военачальники опытные. Даже пришлось отдать им Геву Биньяминову, а жаль… хороший городок был у нас, белый, красивый, и вода там вкусная, и девушки какие водились в Геве…

— Чего это ты размечтался, Шемер, Адад тебя порази! Того и глядишь, заснешь с открытым ртом! Приданое хорошее было, говорю?!

— Да ничего там особого не было, о, царь, — протянул Шемер, — мелочь все. Какие-то ткани, посуда, десяток колец серебра. Что там приданое! Сама-то невестка моя — красотка!

При этом Шемер противно чмокнул губами и показал руками размер прелестей своей невестки.

— Вот ведь.., — польстился Омри, — тебе, толстый, зачем такая? Пусть сыну твоему нравится. А ты поменьше о бабах думай. Я тебя не за этим позвал.

После этого Омри загадочно повел глазами в сторону, где, за дымкой жаркого дня, лежали покатые спины гор и зеленели поля между ними. Несмотря на дымку, вид с крыши царского дворца получался весьма и весьма достойным. А после вина, которое щедро наливали Шемеру слуги, тому казалось, что царь показывает ему не менее, чем рай земной. Чего уж там греха таить — таким видом в Тирце никто не любовался, разве что часовые на башнях. Дома в городе возводили из обожжённого кирпича, кровли — из глиняной черепицы, в один этаж возводили дома, а между ними, в узких улочках текли потоки грязной воды да возились полуголые ребятишки. Только царский дворец смело подымался в небо тремя этажами, а на крыше, под навесом из белых тканей, привезенных из Цидона, царь любил отдыхать от ночных похождений своих, принимать послов, решать дела и пить вино, до которого в старости стал охоч. Шемер, который тоже выпить любил, опьянел совершенно, и даже уронил из приоткрытого рта тонкую нитку слюны.

Омри подсел к нему поближе, приобнял за жирное по-бабски плечо и доверительно сказал в ухо, дыша чесноком и луком:

— Свадьба-свадьбой, а вот хочу я у тебя, толстый, землицы купить. Вот ту горочку, что подале будет, по направлению к Шхему. Там у тебя гумно, вроде как?

— Го-о-орочку, — икнул Шемер, — гумно, царь? А на что тебе мое гумно сдалось? У тебя гумен мало?

— А тебе что, Шемер? — осклабился Омри, — ты продай, сукин ты сын, толстый! Надо мне!

— Земля там хорошая, — хрюкнул Шемер, немного отрезвев, — богатая землица. И скотинке там привольно очень, вишь, какие курдюки нагуливает? И есть там роща самородная, древняя, там торчит столб, где осенью хороводы хананейцы водили, священное место! Трава там мягкая, да ручеек есть.

— И ручеек — это неплохо, — согласился Омри, пребольно ущипнув Шемера за плечо, — Толстый, продай, разрази тебя Адад[7], а то ведь отниму!

— Четыре таланта[8] серебра, — четко выговорил пузатый Шемер, хмель которого выветрился моментально.

— Четыре таланта? За кусок выжженной солнцем горы? Четыре? Да чтоб тебе пусто было! Это ты царю своему такое предлагаешь? — заорал возмущенный Омри.

— Четыре, — икнув, подтвердил Шемер.

— А четыре сотни ударов плетьми?

— А если я потом расскажу, что ты мальчиков портишь?

— А если я прикажу тебя.., — при этом Омри выразительно черкнул ребром ладони по шее Шемера.

— А если ты такое сотворишь, — неожиданно серьезно сказал Шемер, — я постараюсь с неба проклясть тебя так, что твой уд превратится в сухую веточку, а глаза вытекут. Ты же знаешь, — при этом Шемер поковырял в носу и нагло вытер палец о ковер, на котором сидел, — мой папа был известный колдун. В Иудее его приговорили к побиению камнями!

— Полтора таланта серебра!

— Три!

— Полтора, и стадо баранов в полторы сотни голов!

— Два с половиной!

Омри внимательно посмотрел в глаза Шемеру. Тому стало понятно, что его не просто убьют, но будут пытать. Возможно, отрежут срамные части. А, может, и бросят в яму со змеями и скорпионами. И земля ему больше не пригодится — со всеми ручейками и гумнами на свете.

Шемер вспомнил, как засовывала ему в рот кусочки жирной баранины красивая рабыня вчера у вдовы Элифаза, как тек вкусный жир по ее тонким пальцам и стекал на пышную грудь, как слизывал он, тряся складками своего живота, этот жир с груди ее и визжал от удовольствия. Ему хотелось еще, и еще, и еще. А тут… Да, гумно знатное, и родник там есть, и трава высокая да пышная, и роща эта священная, но что может быть дороже жизни? И пусть Омри семь раз его друг, но кто, как не он, знает, как дружба царская может в момент стать враждой, и как часто соратники царя по питью и оргиям неожиданно исчезали, а потом находили их трупы обезображенные, либо вовсе никого не находили.

— Два таланта, — бухнул толстяк, и даже пустил ветры от напряжения, — два! Тебе, царь, задешево.

Омри улыбнулся тонкими ниточками губ. Щелкнул Шемера пальцем по лбу.

— Два таланта серебра я тебе дам. А после того, как мы с тобой сделку-то совершим, расскажу тебе, зачем мне земля.

Принесли специально выделанный тонкий обожженный черепок глиняный, писец присел на корточки и, обмакнув тростинку в чернила, аккуратно вывел подробности сделки, искусно нарисовав гору с гумном Шемера внизу документа. Капнул мокрой глины — царь поставил оттиск опаловой печати, Шемер прокатил свою печать, цилиндрическую, купленную у вавилонского купца. Обнялись, выпили и встали около края крыши, где ограда из столбиков в форме листьев позволяла облокотиться и не падать, разглядывая окрестности.

— Так вот, Шемер, толстая твоя шея, — усмехнулся Омри, — я хочу заложить на твоем, тьфу, моем гумне город. И это не будет простой город! Он встанет на караванных путях, на Дороге Отцов от Бет-Шеана и до Иудеи, и по путям пройдут караваны из Бавэля, из земли хеттов, из Египта и земли Плиштим, от финикийцев и арамейцев. Отовсюду пройдут караваны, и богатства стекутся в город. Центром цивилизации сделаю я его, и станет новая столица мощнее Шхема и славнее Тирцы, и Иерушалаим, эта горная деревня, померкнет со своим храмом перед славой нового города! Я позову лучших архитекторов из Финикии, они возведут мне дворец из слоновой кости, более славный и великий чем храм, который построил сам Шеломо! Сюда будут обращены взоры народов, сюда придут поклониться нам послы стран сопредельных! Отсюда я буду править Исраэлем, и расширю его пределы, и покорю отложившиеся Аммон, Моав и Арам[9]! И пусть боги смотрят на меня с завистью, а люди с подобострастием, ибо стану я властелином мира, и богом среди богов! А теперь, Шемер, слушай волю мою, — и Омри выпятил грудь и стукнул ладонью по перилам, — я назову этот город Шомроном! В твою честь, толстый, ты это заслужил!

А про себя Омри подумал, — теперь он никому не расскажет, что я люблю мальчиков, слишком велика честь оказанная ему!

Шемер присел от волнения. В животе забурлило, и толстяка одолело желание сходить на двор. Город — городов названный в его честь? Больше Иерушалаима и сильнее Дамэссека? Центр цивилизации, как сказал Омри? Ах, какой он… настоящий друг!

И, все еще сдерживая спазмы в животе, Шемер прохрипел благодарно

— Я тебе приведу мою новую невестку в постель сегодня же вечером!

И кубарем скатился с лестницы, спеша в дворовые помещения.

***

«Омри возводил стены новой столицы», — писал Шевна, изредка останавливаясь и массируя правую руку левой. Рука стала плохо слушаться в эти зимние холода, — «погоняя строителей и архитекторов, он даже нанял рабов в Араме, чтобы те таскали и рубили камень для стен и башен, для домов, которые, впервые в наших краях, царь приказал закладывать и возводить в два этажа. При этом Омри следовал грехам Йеровоама, сына Невата[10], и закладывал вокруг города высоты каменные, на которых возводил обелиски богам ханаанейским и финикийским. И Ашейру сделал из черного камня, называемого „базелет“, который привозят с гор Голанских, большую Ашейру, стоящую на коне, и вокруг ее стоят идолы улыбающиеся с флейтами и тимпанами. И поставил ее на возвышении у городских ворот, чтобы каждый входящий в них мимо идола проходил и кланялся. А дворец Омри построили мастера из Финикии, в три этажа с высокою башней возвели они дворец ему, с балконом большим на башне, откуда в дни ясные видно было всю землю Исраэля, и Шхем, и долину Хула, и Ярдэн[11], до гор Иудейских видна была земля. И сидел Омри на балконе, где резные перила с женскими ликами, и смотрел на землю свою и радовался, но недолго оставалось ему жить. Вскоре, во время пира, царь неожиданно вскрикнул, и упал лицом в блюдо винограда, поставленное перед ним. Никто не знает, сам ли умер Омри, или ему помогли умереть охочие до перемен придворные его финикийцы. Но похоронили его недалеко от дворца, на специальном месте, выбранном им до кончины — не так как у нас, иудеев, а по обычаю финикийскому, и водрузили над могилой каменный столб. И сел править вместо него Ахав, сын его, и случилось это на тридцать восьмом году правления Асы, царя Иудейского. Йезевель, дочь Этбаала, царя Цидона[12] взял он в жены себе, и ездил в Цидон, и поклонялся там Баалу, мерзости цидонитской, и поставил ему трон в капище, что возвел в Шомроне для себя и нечистой супруги своей, Йезевель. И послал он человека, названного Хиэль, который жил в Бетэле, и приказал ему сделать дело грешное, а именно — восстановить нечистый город Йерихо, дотла уничтоженный более трехсот весен назад Иеошуа Бин-Нуном. И приступил Хиэль к месту, где лежали камни от городских стен, которые, как написано в Книге Иеошуа, упали от звука труб и крика воинств Исраэля. Место это проклято, и даже дикий кочевник не разобьет там стана, там живет муха, чей укус ядовит, и на месте укуса вырастает огромная шишка, гноеточивая и смрадная, и вскоре человек от гноя распухает и умирает в муках. Там гиена и шакал воет по ночам, и птица-сова гулко ухает в долине, где течет к Ярдэну ручей Прат. Но Хиэль, которого вела извращенная воля царя, не потерялся, он принес в жертву Молоху[13] Авирама, первенца своего, и на костях его заложил стену, а младшего сына Сегува, чью головку размозжил во славу того же Молоха, возложил нечистый Хиэль у основания ворот. Так отстроил он Йерихо, и переселил туда исраэльтян из Тирцы и Шхема, всех, кто желал получить землю и дом в этом жарком и страшном краю. Ибо исраэльтяне не боялись проклятия Господа над этим местом, так как большинство из них не знало Господа, а молилось кто кому хотел — кто грому небесному, кто тельцу бронзовому, кто змею медному, а кто богам финикийским Баалу и Ашейре. И первенцев своих несли Молоху, и было так».

***

Ахава разбудили после обеденной трапезы, когда он, прикрывшись легким покрывалом, спал во внутренних покоях дворца, переваривая обильную пищу и наслаждаясь прохладой, которую несли толстые каменные стены. Мясо молочного теленка, обильно приправленное перцем и солью, политое соусом из трав и корений, несло приятную тяжесть желудку и успокоение голове, ни звука не доносилось до ушей царя, казалось, весь огромный город спал вместе с ним, посапывая тысячью носов в унисон. Даже собаки на дворцовой псарне (жена так любит этих грациозных египетских животных) молчали, разомлев от жары, и тоже спали, высунув длинные розовые языки. Вдруг за кедровой дверью усыпальницы раздался чей-то крик, сначала отдаленный, потом становившийся все яснее и яснее, слышались звуки борьбы, словно кто-то очень сильный и решительный схватился с дворцовой стражей, и все громче становился крик неизвестного нарушителя царской неги: «Где Ахав!? Я должен видеть его! У меня важная новость для царя!».

Испуганный начальник дневной стражи деликатно покашлял у царского уха, дескать, незнакомец пришел к тебе, царь, важное слово сказать хочет. Обыскан, оружия у него нет, посох отобрали, да и сам он худ и тонок, непонятно, как не остановили его трое атлетически сложенных стражников. Те ведь и быка остановить могут, а тут…

— Ведите, — пробормотал сонный Ахав, и быстро смахнул кончиками пальцев застоявшиеся грязные катышки из углов глаз, — ведите сюда негодяя этого, шумящего как свинья, которую режут. А потом я решу, что с ним делать и как его наказать.

В дверь втолкнули истощенного мужчину средних лет. Видом своим неизвестный напоминал жердь, на которую опирается пастух, или засохшую ветку теребинта, или старого исхудавшего пса, которому одна дорога, куча мусора за воротами, где даже кости такие сухие, что глодать их — себе дороже. Одет он был просто — измученное худое тело покрывал серый, вытертый плащ, а под ним накинута желтоватая распашная жилетка с кистями на концах, выдававшая в нем иудея. И, словно в подтверждение иудейского его происхождения, косо сидела на голове белая шапочка из грубого полотна, такая же старая как плащ, пожелтевшая от пота. Пришелец переминался босыми загорелыми ногами на каменном полу залы, и, несмотря на жару снаружи и весьма сомнительную прохладу внутри, его била крупная, все возрастающая дрожь. Каждая часть его тела дрожала по-своему. Мелко тряслись руки, ноги дергались, отбивая нагими желтыми пятками чечетку, помаргивали веки, изредка резко вздрагивал угол рта. Незнакомец пристально вглядывался в Ахава умными черными глазами, а Ахав непонимающе смотрел на его, еще не покинув окончательно уютное убежище сна. Это продолжалось недолго, как вдруг посетитель заговорил неожиданно сильным, звучным голосом, подняв указательный палец правой руки к небу, он говорил, и Ахав был не в силах прервать эту речь. Царь сидел, скованный ужасом, и внимал словам неизвестного, понимая, что перед ним пророк. Причем, пророк иудейский, страшный. Такие, бывает, взглядом убить могут, их лучше не злить:

«Ахав, Ахав», — причитал пророк, звенел его голос и эхом отдавался от толстых стен залы, — «зачем тебе… зачем грехи берешь на душу свою? Зачем идешь тропой Йеровоама, сына Невота, бунтаря, смеявшегося над Господом и оторвавшим вас от братьев ваших? И для чего поставил ты идолов, простираешься перед истуканами? Отчего не вспомнить тебе завет с Авраамом, и Ицхаком, и Яаковом, не вернуться к тропе Давидовой, не воссоединить царства наши? Отчего ты делаешь противное в очах Господа?»

Ахав усмехнулся было: «Пророк, я не понимаю тебя», — но на душе лежал страх, тяжелый, липкий, лежал словно мокрый войлок, сковывал, не давал дышать. Куда-то делась та хваленая легкость быстрых слов и фраз, которыми Ахав обыкновенно ошарашивал собеседника, морочил его, доводил до смеха, до плача, до восторга. А ведь речи царя порою звучали так, что старики забывали о своей старости, и молодые девушки бросались в его объятия, что цари соседних народов приносили ему дары богатые, а бедный люд — по кувшинчику масла, рассыпалась речь его подобно речным камушкам, журчала ручейком горным. Но вот — пришел неизвестный, худой, изможденный, пришел иудей, и глаза его, горящие непонятным черным пламенем запечатали царские уста.

«Ахав», — продолжал быстро и монотонно, срываясь на крик, причитать пророк, раскачиваясь, словно былинка на ветру, и полы его плаща раскачивались в такт ему, и развевались белые кисти по углам, — «ты презрел Господа! Ты ненавидишь само имя Его, ибо ты хочешь быть больше и сильнее Его! Ты — словно Паро Египетский, хочешь стать богом на земле — и словно Паро Египетский падешь ты, сраженный железом, и не станет тебя! Посмотри — засуха в Исраэле, черными стали лица людей, птицы падают с неба, обожжённые солнцем, ветер свирепый и жаркий гонит в поля саранчу, и скоро задрожат сильные города твоего, и станет их мало, и потускнеют глаза у глядящих в окна, и встанете вы по голосу птиц, и высоты страшны вам, и на дороге ужасы. И тогда усохнут оливы, и рассыплется в прах стена Шомрона, и придет день, в котором ужас, и гибель, и Малах а-Мавет пройдет с мечом огненным над гордыми зубцами стен дворца твоего! И как жив Господь, Бог Исраэйлев, пред Которым я стою, что не будет в эти годы ни росы, ни дождя; разве лишь по слову моему!»

Ахав не узнавал себя. Храбрый, безрассудно храбрый, охотившийся в одиночку против дикого кабана, прыгавший со скал в горные озера, выходивший один на несколько воинов, скакавший в колеснице, запряженной дикими конями, он, словно ушибленная змея, шипя, медленно уползал в угол, стремясь сжаться в комочек, ощутить себя маленьким, спрятаться на руках матери, ласковое прикосновение которых он помнил. Он отползал по гладкому каменному полу, покрытому коврами и упругими подушечками, отползал в самый дальний угол комнаты, пытался поднять руки, чтобы закрыть уши, но голос пророка становился все выше и выше, пока не перешел в победный вой, схвативши себя за края одежды, истощенный гость подпрыгнул в воздух и воскликнул еще раз: « Ни росы, ни дождя! Ни росы, ни дождя!», после чего скользнул в темный проем открывшейся двери и исчез.

***

«После того, как проклял Элиягу из Тишби[14] Ахава, царя Израильского», — продолжал неутомимо писать Шевна, — «ему пришлось бежать от царского гнева. По слову Господа ушел пророк Элиягу к ручью Керит, что возле Ярдена, и жил в пещере, а вороны носили ему хлеб и мясо, и водой из Керита утолял он жажду, пока — по его собственному проклятию, которое наложил пророк на Ахава, не пересохли ручьи и Ярден не превратился в грязные лужицы глинистой жижи, для питья непригодной. И тогда Элиягу, продолжая скрываться от гнева Ахава, побрел в Финикию. Там выпадали еще дожди, и текла к Великому морю большая река Литани, за которой города финикийские, богатые товарами и торговым людом, привольно лежали на желтых песчаных берегах. Элиягу брел дорогами и звериными тропами ночью, потому что днем солнце палило его голову, и без воды он много не прошел бы. Днем он закапывался в землю как зверь, или прятался в пещерах, в душной тени которых можно было дождаться ночи. А когда на небо поднимался Ярех, месяц — желтый и круглый, светивший в полную силу, ибо настала середина месяца Буль, пророк поднимался с иссушенного своего ложа и начинал быстро и ровно переступать длинными жилистыми ногами. Так он шел семь ночей, пока не добрался до города в округе Цидонской, называемого Царефат».

***

Царефат, небольшой унылый городишко в дюнах, лежал к северу от Цидона. Городские стены не окружали его, кому нужен был этот убогий, полузасыпанный песками, приют бедняков и неудачников, которым так и не улыбнулось счастье в славном своими товарами богатом Цидоне. Здесь существовали на подаяние, изредка морской бог Ямм показывал жителям Царефата свою доброту, и на берег выносила волна мелкую рыбешку, дохлого дельфина, труп чайки, случайно оказавшейся жертвой своего более удачливого соперника — баклана. Как бы то ни было, в Царефате были и те, кто не горевал особо по поводу бедности своей и убожества, потому что просто устали горевать, и не видели проку в этом. Жили здесь как звери — от добычи к добыче, а если таковой не находилось, и цидоняне не давали милостыню — уходили на берег моря, ложились на песок и ждали, пока бог Мот[15] придет за ними. Ждали и звали его. И тот — добрый и полный сострадания — приходил всегда. А трупы смывало морским прибоем, и становились они добычей чаек и рыб.

Вдова Батбаал, еще нестарая, но высохшая женщина, грустно смотрела на маленькую горку муки, лежащую перед ней в широком старом кувшинчике. Кувшинчик из красной глины был с небольшой трещинкой, но красивый. Его вылепил собственноручно муж Батбаал, когда был еще сильным и здоровым рыбаком, ходил в море на ладном смоленом судне, владел которым веселый капитан Урумилки, бородач с рыжинкой в бороде. У капитана багровела на щеке огромная родинка, которая — как он доверительно сообщал всем и каждому — знак от бога Мелека, дарующий счастье и защиту. В ту самую ночь ни родинка Урумилки, ни крепкий смоленый борт корабля не защитили рыбаков от верной гибели. Страшный шквал навалился на берега Финикии, тучи песка взметнулись к небу, завыло, заклокотало море, белыми рваными клочьями заливая набережную Цидона. Застонали корабли в порту, вытирая смоленые носы в щепы о каменную кладку мола, заскрипели их мачты и захлопали паруса, которые не успели свернуть. О тех, кто ушел в море, старались не думать. А там, где бог Ямм[16], вращая над головой огромным посохом своим, взметнул неистовые воды до самого неба, стремясь достать ими до престола Баала, тонул, уходя кормой в пучину, корабль Урумилки, и горькая вода заглушила последние крики рыбаков… Что было в тех криках? Кто звал жену, кто детей, видя свою жизнь от начала и до конца в один последний миг, кто богохульствовал, а кто молил свирепого Ямма о помиловании… Лишь Урумилки, вцепившись в кормовое весло так, что кровь выступила из под ногтей, ушел к Ямму молча, как подобает герою. А ставшая вдовой Батбаал, дочь Баалова, не имевшая милостей от бога своего, перебралась из Цидона в угрюмый, окутанный тучами пыли днем и ночными туманами в полночь, Царефат, где запах гниющей рыбы не давал ей сначала спать и дышать, а потом она привыкла. Как привыкла собирать отбросы моря, идя сильными босыми ногами по полосе отлива, и держа маленького сына своего Эламана за спиной в большом куске ткани. А вскоре Эламан научился ходить, и первые робкие шаги он делал вместе с матерью — по линии отлива, смеясь от щекотки песочных струек, нагоняемых низкой волной. Он собирал пестрые раковины, помогал матери нести собранную добычу, и рос среди таких же тихих, тощих и улыбчивых черноглазых детишек, из которых мало кто удосуживался дожить до совершеннолетия. Мот, суровый бог, забирал их много раньше. Их уставшие худые тела не могли противиться ему, и Батбаал знала, что страшная судьба постигнет и ее сына. И вот — этот день пришел. Море стало словно сухая земля — прилив ничего не выбрасывал на пустой берег, а на дне кувшинчика была горсточка муки, да глоток масла во фляге. Батбаал собралась выйти за хворостом, когда в дверь ее глинобитной лачуги постучал незнакомец.

Она вышла, удивленная, потому что мало кому интересен был уходящий в зыбучие пески Царефат, тем более чужеземцу, облик которого был дик и странен, кожа приобрела бронзовый оттенок, а в спутанных волосах и бороде торчали веточки. Тем не менее, вид у него был царственный — высокий, стройный и широкоплечий, стоял чужеземец у бедного вдовьего домика, и просил у нее — а она с трудом, но поняла его наречие, наречие иудея, близкое к финикийскому — просил кусок хлеба.

— Хлеба? — глаза Батбаал увлажнились, — вот у меня горсть муки, да немного масла. Сейчас, — она потрепала по волосам маленького не по возрасту Эламана, подозрительно рассматривавшего незнакомца, прижавшись к материнской ноге, — мы с ним приготовим лепешку, съедим, и пойдем на берег моря. Я лягу умирать. А он рядом со мной поиграет в камушки. А потом тоже умрет. Ах, если бы жив был мой муж…

— Приготовь лепешку, — голос иудея был глух и тяжел, как бывает тяжелым бронзовый серповидный меч, — и мы с тобой и сыном твоим поедим. А масло и мука у тебя не окончатся до того времени, пока говорю я с тобой именем Господа Бога, царя Исраэльского!

Вдова никогда не слыхала о таком боге, впрочем, если Баал, Мильком, Эл и другие добрые боги не помогли ее мужу, и оставили ее в беде… Она хорошо помнила масленые руки и гадкие взгляды жрецов Баала, которым приносил подношение ее муж в городском храме, их хитрые, похотливые слова, вонь, исходящую от их тел, смрадную вонь козлиную. А от незнакомца пахло немного потом, и чуть-чуть сухим хворостом, а статью своей он походил на баалову статую, которую видела женщина в притворе храма, а глаза… какие же у него были глаза! Из под седых бровей, нависавших над ними, пронзительно вонзались они двумя стрелами прямо в душу ей, но этот взгляд не ранил и не царапал — от него становилось отчего-то просто и хорошо. Батбаал быстро собрала пару веток, замесила тесто на дощечке, добавила масла для вкуса, и ловко бросила круглый блин на выпуклый бронзовый казан, под которым горел огонь. Скоро лепешка прожарилась, и, еще огненно-горячую, разделила она ее — половину отдала неизвестному мужчине, а половину разломила на две неравные части — и отдала большую мальчику, попутно аккуратно утерев ему нос. Эламан радостно зачавкал, роняя слюни от поспешности, а мать грустно держала во рту каждый маленький кусочек последней лепешки, осторожно размачивая его слюной и глотая так, словно бы глотала раскаленный металл.

Неизвестный взял свою половину в руки, осторожно разломил ее, и его губы прошептали что-то, чего не поняла Батбаал, потом он отломил два небольших кусочка и дал их вдове и ее сыну, а остальное свернул трубочкой и аккуратно заработал челюстями, жуя спокойно и не торопясь.

Когда лепешка была съедена, иудей быстрым движением снял с полки кувшинчик и показал вдове. Там снова была горсточка муки. А во фляге, стоявшей рядом, вновь плескалось масло. Причем не разведенное водой вонючее масло, которое было там раньше, а самое душистое, оливковое, такое, которое делают в Исраэле и в Иудее, желтовато-зеленое, терпкое и пряное, от которого немного щиплет язык и становится хорошо в животе.

— Сделай еще лепешку, женщина, — медленно произнес изможденный пророк, — накорми себя и сына. А я… я хочу немного поспать.

И прилег Элиягу-пророк на земляной пол, положив ладонь под голову, и шорох волн, доносившийся с близкого берега, убаюкал его, как ребенка, лишь только успел он произнести благодарность Господу, спасшему его в очередной раз.

А когда солнце вновь встало над пыльными крышами Царефата, Элиягу отправился на берег. Вокруг не было ни души, лишь огненный диск лениво всплывал с востока, поднимаясь над вершиной Хермона, да кричали в небе вездесущие чайки в поисках добычи. Почти неслышно накатывались волны на желтый мелкий песок, отступали, и снова накатывались, оставляя за собой клочки белой пены, водоросли, мелкие ракушки. Пророк обратился лицом на юг, где за невидимыми горами, поросшими лесом, чьи спины изгибались над зелеными долинами, лежал на вытянутом холме любимый Иерушалаим, где золотая крыша с остриями, принадлежавшая Храму, светилась в лучах рассвета, где крик водоносов уже нарушал безмолвие, и гулко шлепали ведра, падая в источник Гихонский, и скрипели блоки, поднимавшие их наполненными самой вкусной водой, которую когда-либо пробовал Элиягу. Слеза, маленькая и дробная, скатилась по щеке пророка, и он говорил с Богом, лишь губы его шевелились, но слов не было слышно:

— Господи, Боже Исраэля, Господь Великий, могучий, страшный в ярости и безгранично добрый к любящим тебя! Ничего не прошу у Тебя, Бог мой и Бог воинств Исраэля, только прими от меня, человека простого, который нагим рождается и нагим в землю уходит любовь мою и благодарность. Когда я был слаб, когда преследовали меня враги мои, чтобы убить меня, Ты поднял меня, Господи, Ты вывел меня из беды и спас меня от ненавидящих меня! Слава Твоя Велика и будет жить она вовеки!

Тут молитву Элиягу прервал неожиданный крик, неистовый, режущий уши, казалось, что море отступило в страхе и изогнулся небесный свод от этой невыносимой боли, которая звучала в женском крике. Батбаал бежала к Элиягу, ее ноги увязали в песке, она спотыкалась, падала, вставала и бежала к нему, не переставая истошно кричать, а на руках ее, беспомощно свесив головку назад, лежал маленький Эламан, и его тонкие ручки болтались безжизненно в такт материнскому бегу.

— Человек Божий! — кричала обезумевшая вдова, ее лицо было покрыто коркой из песка и слез, она беспомощно опустилась на землю, все еще продолжая сжимать тело мальчика, — зачем ты пришел? О грехе моем напомнить мне? За что сын мой, кровиночка моя, солнышко мое, за что он умер?! Где ж твой бог, пришелец?! Где бог!!! Отвечай мне!!! Еще вчера сыночек жив был… а утром гляжу, лежит, не дышит… Где бог твой?! Зачем ты пришел ко мне! Верни мне Эламана, верни…

Она аккуратно положила легонькое тельце мальчика на песок. Эламан лежал тихий, кроткий, словно бы спал, но личико его вытянулось, и рот приоткрылся, и не поднималась худенькая грудка от ровного дыхания. Душа вылетела из тела и ушла к Богу, давшему ее, а телу было суждено обратиться во прах. Элиягу смотрел на ребенка, на его торчащие ребра, на смуглое от загара тельце, на жалкую набедренную повязочку и тонкую красную веревочку-талисман на шее, на песчинки в волосах и на добрые ручки, разбросавшиеся на песке, неподвижные. Мир исчез для пророка, вокруг стало тихо-тихо, все пропало вокруг. Замолчало море, чайки куда-то исчезли, померкло солнце, все пространство сжалось до размеров тела мертвого мальчика, окутало Элиягу коконом, в ушах послышался заунывный свист, и тонкой невыносимой болью пронзило голову от затылка и до лба. Пророк пал на колени и накрыл собой наискосок маленькое тельце, он чувствовал, что мальчик уже холодеет и вот-вот окоченеет, и захотелось ему рыдать, как вдове Батбаал, но что-то внутри словно поднялось и сделало его сильным, и вскричал Элиягу голосом, от которого задрожал, казалось, низкий берег:

— Господи, Боже мой, царь Вселенной! Неужели и вдове, у которой я живу, причинишь Ты зло!? Об одном прошу Тебя я, пусть возвратится душа мальчика этого в него! Пусть возвратится, прошу Тебя! Прошу Тебя, Прошу Тебя!

Трижды воскликнул Элиягу, и трижды простирался над маленьким телом, и весь мир вокруг, замкнутый вокруг детского тельца, простирался вместе с пророком, и когда воззвал он третий раз к Богу, мальчик вдруг дернулся, чихнул от попавшего в нос песка, судорожно привстал и заплакал, испуганный, ища глазами мать и не понимая, отчего вчерашний гость сидит рядом с ним. И мать, рыдая, обняла сына, а потом простерла к Элиягу натруженные жилистые руки свои, не в силах сказать ничего. Пришлец, со лба которого катились крупные градины пота, встал, пошатываясь, его колени дрожали, но губы улыбались, и он тихо промолвил, засмеявшись,

— Смотри, жив сын твой!

Вдова неожиданно бросилась целовать Элиягу ноги, но тот поднял ее с земли. Батбаал, все еще рыдая, запричитала,

— Вижу я, вижу, что ты — Человек Божий, и слово Господне в устах твоих — истина! Твой Бог — бог сильный и страшный, и ты именем его можешь оживить мертвого, ты вернул мне сына моего, моего маленького Эламана! Чем я могу отблагодарить тебя?

— Половиной лепешки да плошкой воды, — ответил Элиягу, — ибо я человек простой, и не ведун, и не волшебник, а вот благодари Господа Единого, Господа Исраэля — ибо Он, Сущий, вернул тебе мальчика, ибо Он, Единый, может все и делает все мудро и справедливо, и славится вся Земля Поднебесная славой Его.

***

Шевна почесал коротко остриженную голову, завил привычным движением клок седых волос за ухом. Поправил шапочку и присел на табурет. Ветер продолжал завывать за ставнями дома, неслышно ступая мягкими толстенькими ножками, вошла внучка писца, серьезная не по годам пятилетняя девочка, поцеловала деду руку и протянула ему несколько вяленых абрикосов да персиков. Шевна погладил внучку по вьющимся волосам, поцеловал крутой задумчивый лобик, и та, засмеявшись вкусным переливчатым смехом, убежала вниз по лестнице, топоча, довольная и спокойная за дедушку.

«Лет моих уже шестьдесят девять, и при крепости я проживу до восьмидесяти, а вот царь Давид, память его благословенна, не прожил до восьмидесяти, уж больно жизнь у него была наполнена событиями, да великими горестями… Авшалома похоронил, сына маленького первенца от Батшевы[17] — похоронил, словно бы первенцами заложил основы Храма, который отстроил сын его, Шеломо. Хотя у нас так не принято, слава Создателю, это только у диких ханаанеев, да перизеев, да йевусеев[18] так, да сколько их осталось под Иерушалаимом? Едва две деревни на запад, куда уходит вечером солнце…». Мысли старика бежали тихим потоком, словно маленький журчащий ручеек, и буря совсем не мешала ему думать.

«А сколько прожил-то Ахав, царь нечестивый и несчастный?», — подумалось старику, — «молодым ушел… эх!». И он положил на специальный низенький столик из оливкового дерева новый лист кожи, и вновь послышалось настойчивое поскрипывание тростникового пера:

«Засуха в Исраэле приняла воистину страшный облик. Ежедневно в столице умирали более десятка людей. Но если поставку питьевой воды удалось кое-как организовать, посылая караваны с большими глиняными кувшинами к озеру Киннерет, то полям, обширным и богатым полям Шомрона пришлось совсем плохо. Они высыхали, шла трещинами еще недавно черная и жирная земля, и вылезали на свет насекомые и ползучие гады, жаля всякого, кто пытался работать в поле. Урожай полег на корню, и не стало хлеба в Исраэле».

***

Йезевель вылезла из огромной каменной ванной, услужливые рабыни окутали немного располневшее тело царицы мягкими льняными полотенцами, впитывая капли драгоценной влаги с ее покатых плеч, тугих тяжелых грудей с лиловыми большими сосками, с черных прихотливо вьющихся волос у ее лона, которые она сама любила аккуратно подстригать бронзовыми острыми ножницами. Вода пахла миррой и ладаном, душистыми травами и смолами, привезенными из Иудеи — Йезевель любила эти запахи. Она потянулась всем телом, сплетя руки на затылке, так, что грудь бесстыдно выпятилась вперед, встряхнулась, как собака (рабыни отскочили от нее, зная о ее крутом и неожиданном нраве) и дала облачить себя в тонкое платье, ткань которого приятно ласкала тело. Она не видела, как дерутся рабыни, зачерпывая каждая своим кувшином воду, в которой она мылась, молча и яростно. Малый кувшин питьевой воды стоил в Шомроне как кувшин оливкового масла, и от людей шел противный запах, запах пота, грязных одежд, немытых подмышек и кала. Вода стала сокровищем, за которое готовы были люди Исраэля платить кровью. Впрочем, царицу это мало занимало.

Ахав, хмурый и насупленный, мерял широкими шагами пол зала для заседаний, вымощенный керамической финикийской плиткой. Узоры на плитке прихотливо свивались в ветви деревьев, на которых сидели птицы, а под ветвями журчали ручьи, и рыбаки ловили в них рыбу сетью. На ветвях качались красные спелые яблоки, искусно изображенные финикийскими мастерами. Стены залы украшали панно из слоновой кости, дорогой, привезенной из далеких земель Первым Западным торговым флотом Хирама — специальным отрядом кораблей особого водоизмещения, с канонической амфорой на крутом носу, смело утюжившем волны Великого Моря. Хирам, царь Тирский, удачно отдал замуж свою дочь — с тех пор, как Йезевель первый раз легла со своим царственным мужем, все морские порты Исраэля были отданы в откуп опытным тирским купцам. В Акко и Доре стояли пузатые корабли Хирама, и оттуда плавал его Второй Западный флот к далеким берегам неведомых земель, где люди ходили под себя как звери, где не знали человеческой речи, и где по ночам на огромных вершинах неведомых гор выпадал снег. Эти земли лежали еще дальше чем побережье далекого Мицраима, и там, кроме слонов с огромными бивнями, водилось необычные звери, и кричали в рощах неведомые птицы с хвостами из цветных перьев. Оттуда шло богатство царям Тира, и толстобрюхий важный Хирам одаривал своего неотесанного и неистового зятя-горца частицей этого богатства — за Йезевель в Шомрон пришло много слуг и рабов. Среди них прихотливо смешались искусные мастера и резчики по кости, гадатели, жрецы Ашейры и Баала Тирского, рабыни и проститутки, поэты, певцы и фокусники. Отец не мог и представить себе, чтобы его черноглазая, мягко ступающая красивыми ногами по земле, дочь жила в тоскливом горном гнезде, где скалы и бездны кругом, и где на покрытых низкими деревьями холмах растет мелкий и кислый виноград. Двор Ахава — и над этим его тесть хорошо поработал — стал одним из самых веселых царских дворов мира. Но засуха, третий год терзавшая страну, наложила отпечаток и на веселье Дома Слоновой Кости. Именно поэтому трепетавший от внутреннего ужаса, смешанного с яростью, мерял шагами Ахав просторную залу заседаний, в ожидании умных мыслей, которые приходили царю в голову именно в минуты полного сосредоточения.

Йезевель подошла к нему тихо-тихо, он ощутил спиной мягкие острия ее сосков, ласковую тяжесть тела, повернулся и обнял ее всю, крепко прижимая к себе родную горячую плоть, жарко пахнувшую травами и душистыми смолами, силой раскрыл губами ее губы и долго и жадно целовал ее. Их языки сплелись и начали вести свои игры, как два шаловливых козленка в густой благоуханной траве пастбищ. Забылось все — смерть широких полей, сухость бывших полноводными рек, предсмертный треск сухой листвы и недовольный ропот народа там внизу, где у стен дворца, у опустевшего бассейна, сидели под навесами горожане. Мягкая податливая влажность губ жены одуряла его. Так простоял Ахав довольно долго, наслаждаясь минутами полного одиночества и покоя. Но царская доля берет свое и в подобных минутах. Ахав с трудом оторвался от пряного поцелуя Йезевель, погладил ее по груди и — совсем невпопад, неожиданно для себя, сказал:

— А много ли воды входит в твою ванну, Йезевель?

Лицо царицы исказилось гримасой, она медленно, нарочно пользуясь своим родным финикийским наречием, ответила мужу

— Так ты предпочитаешь, чтобы я пахла как твои еврейки? Которые уже года три как не могут смыть с себя поганую месячную кровь как следует? Тебе полюбился запах этих коров? Так отчего ты целуешь меня, чистенькую, только что принявшую ванну? Тебе воды жаль?

Ахав примирительно замахал рукой

— Что ты говоришь такое? Да я просто… просто сейчас был совет, на котором мне рассказали, что плохо совсем с водой в Исраэле. И умирать начали люди от жажды и голода, потому что земля не родит как следует, потому что все засыхает на корню….

— Да пусть они все передохнут, твои израильтяне! Отчего они не роют колодцев и не ищут воду?

— Роют, дорогая, роют. Я приказал отбирать особых людей, чующих воду из под земли, но если и находят они место для колодца, вода оттуда выходит солоноватая и вонючая. Поливать ей посевы можно, а вот для питья она не годится.

— Я знаю, родной, отчего все эти беды свалились на твою голову — неожиданно мягко проворковала царица, — не перебил ты всех этих иудейских засланцев, которые приходят с юга в Исраэль и баламутят народ. Они рассказывают им небылицы про иудейского бога, который гневается на нас. Представляешь? Эти низкопробные дикари!

Царица подошла к окну и погрозила кулачком далеким горам Иудеи, чьи спины вздымались далеко на юге.

— Негодные твари, — продолжала она, — тупые, необразованные горцы! Что они понимают и что видели, сидя в своих горах? Грубые, грязные негодяи. Знаешь — она повернулась к мужу — кого они обвиняют в засухе?

— Нет, — покривил душой Ахав. Он слышал от соглядатаев, поставленных следить за народом, что недовольство царицей растет. Что ее ежедневные купания в воде, доставляемой из самого Киннерета, воде, что может напоить пару сот человек в жаркий день, стали причиной проклятий, произносимых людьми в его адрес, что рабыни собирают грязную воду после купания царицы и тайком продают ее.

— Твои тупые подданные говорят, что это я во всем виновата! — крикнула царица, и голос ее эхом зазвучал под сводами залы. — Я, твоя любимая жена! Я, принесшая этим болванам цивилизацию! Ты ведь знаешь, что только благодаря мне они оставили свои дикарские верования, и стали поклоняться Баалу, как делается во всем цивилизованном мире! Ну вот, скажи — тут она придвинулась к Ахаву и страстно зашептала — разве этот невидимый божок твоих предков спасет нас от засухи? Скорее, нет! Если народ будет слушать его пророков — нас ждет смерть. Прикажи выловить их всех и уничтожить!

Лоб Ахава прорезала морщина.

Он не верил в мощь Бога Иудеев. Он вообще не верил в богов. Неужели, думалось ему иногда, боги настолько ревнивы и глупы, что будут вмешиваться в дела людские? Неужели им нужно приносить жертвы? Только одно нравилось ему в культах Баала и Ашейры — те неуемные оргии, которые устраивались в их честь. Ахав любил окунуться в это буйство вместе со своей любимой, и никогда не возражал отведать в ее присутствии плоти одной из рабынь, побуждаемый к этому веселыми криками жены. После такого действа она отдавалась ему с еще большей охотой и жаром. Именно этим радовали Ахава привезенные супругой жрецы и жрицы. А насупленные аскеты-иудеи вызывали раздражение и ненависть своими проповедями, морализаторством и вечным призывом к покаянию. От них зубы сводило оскоминой как от кислого яблока. Мерзость!

Ахав поежился и передернул плечами.

— Так что же ты скажешь, мудрая моя жена? Выловить всех этих бородатых и косматых? Отрубить головы?

— Да, — яростно взвизгнула Йезевель, — всех! Всех до единого! Отруби им головы, разруби животы, отрежь их вялые срамные части и брось собакам! Ни одного иудейского выродка не должно быть в Исраэле! Это они своими воплями мешают молитвам праведных жрецов Баала достичь ушей богов!

Ахав кивнул. Хлопнул в ладоши три раза. Никто не отозвался. Тогда Ахав снова хлопнул в ладоши, раздраженно мотнул упрямой волосатой головой. На зов явился раб с письменными принадлежностями, усердно поклонился и сел, сложив ноги особым образом и положив на них дощечку с куском готовой кожи и тростинку.

— Пиши, — сказал царь, чеканя каждое слово, — именем великих богов Баала, Ашейры, Баал-Зебуба, Ямма, Мелькарта и Анат, я, царь Исраэля, Ахав бен Омри повелеваю сегодня, пятого дня месяца Эйтаним.

Тут Ахав вновь наморщил лоб, промедлил мгновение и продолжил

— Всех пророков так называемого Бога Исраэля и Иудеи — по мере их появления — изловить. Связать крепко, дабы они не могли убежать, бить палками по ногам, дабы перебить кости. Доставить в дворцовую тюрьму, где им учинят подобающую казнь. Каждому, кто скроет у себя пророка враждебной веры — смерть через побиение камнями. Каждому, кто увидит пророка и не сообщит о нем — сто плетей воловьей кожи.

По мере того, как Ахав читал свой указ, губы Йезевель растягивались в улыбке, она испытывала чувство почти плотского наслаждения. Под конец она не вытерпев подошла к мужу и прижалась к нему сзади, словно бы сливаясь с ним единой плотью, и, казалось, губы ее шептали вслед его губам:

— При искоренении ереси иудейской каждому, кто проявил рвение будет наградой три шекеля[19] серебра и шекель золота чистого, и имена этих людей запишут на парадной стеле, которую я, Ахав, прикажу поставить на площади перед дворцом.

И тогда Йезевель запела, неожиданно, глубоким грудным голосом, дрожащим и полным, круглым и нежным, как ее грудь:

Ашейра, Ашейра, красавица с длинными ресницами,

Стоящая на льве, неистовая в любви,

Кровью и соком любовным истекающая,

Ласки и крики в ночи издающая,

Врагов своих наказующая,

Руки твои горячие да обовьются вкруг шеи моей,

Губы твои алчущие да коснутся моих сухих губ,

И пронзит копье твое, карающее и тяжкое,

Вражеские стаи демонов и лжебогов чужих…

Она продолжала петь, и неслышно упала на пол одежда ее, открывая сверкающую наготу и смуглую страстную плоть ее, и Ахав вновь забыл обо всем, невидимой рукой похоти брошенный, словно камень из пращи, к этому роскошному, чисто вымытому ароматному телу.

***

Овадьягу, тихий и незаметный царедворец, ведавший царскими писарями и распространением указов, сидел в своей небольшой комнате в дворцовой пристройке. В его руках дрожал лист тонкой разлинованной кожи, на котором только что умелый раб-писец записал справа-налево — по финикийскому образцу — новый царский указ. Овадьягу снял с себя полотняную белую шапочку и вытер со лба пот. Раскаленное солнечное пятно на полу комнатки медленно ползло к его ногам. Солнце, натворившее бед за день, уходило за пологие холмы, понижавшиеся к далекому берегу Великого моря. Указ царский означал одно — Овадьягу должны были побить камнями. Уже три недели скрывал он в пещере за тысячу и триста локтей[20] от города нескольких пророков Бога Единого, прятавшихся от беды, которую они сами и предрекли себе. «Она убьет нас, Овадьягу» — говорили они ему еще два месяца назад, — «ведь кто будет виноват в засухе, как не народ иудейский»? Тайком ночью носил им добрый Овадьягу воду и жесткий хлеб. Те не роптали на неудобства. Принесенной водой они ухитрялись помыться, выпивая лишь несколько глотков. Хлеб съедали жадно, собирая пальцем крошки. И молились три раза в день. Тихо-тихо, так, что только губы их шевелились.

— Не бойся, Овадьягу, — говорили они начальнику над писцами — скоро придет тот день, когда благодатный дождь пришлет Господь на грешную землю Исраэля. Скоро придет. Только ты молись и не забывай Бога Единого. Ибо защитит он каждого, кто просит милости Его.

«А как мне кланяться финикийской мерзости?» — думал про себя Овадьягу, — «когда как погляжу на жрецов их, гадливо становится. Вот они пляшут, обнаженные, вертясь волчком, припадая к земле как гиены, воя в небеса, словно шакалы? А некоторые делают себе рога железные и бодают друг-дружку, или мечами себя колют и режут до крови… Нет, нехороший у них культ, неправильный, беспокойный, неумный какой-то!»

Овадьягу помнил еще отца своего, тайком молившегося утром, повернувшись в сторону недалекого Иерусалима, помнил мать, отделявшую кусок теста, когда перед святым днем Субботним делала она лепешки. Соседи злобно посмеивались над ними, называя разными браными именами, а как-то донесли о них начальнику царской охраны. С тех пор Овадьягу силой отняли у родителей и не разрешали видеться с ними, взяли на обучение в школу писцов царских, мать вскоре умерла, а от отца, сошедшего с ума и побиравшегося на базаре у южных ворот Овадьягу видел редко, и тот не узнавал в аккуратно одетом и пахнущем благовониями царском чиновнике своего сына. А ведь когда-то, и Овадьягу хорошо это знал, все исраэльтяне молились Богу Единому, тогда, когда были они с Иудеей одним царством, и правили ими мудрые цари Давид и Соломон. Много воды утекло с тех времен, много раздоров и распрей прошли кровавыми годами в среде народа. И стали Исраэль и Иудея ненавидеть друг-друга. А потом пришла царица Йезевель, и с ней — сотни жрецов Баала и Ашейры. Столбы священные поставили они на высотах Шомрона, где приносились жертвы кровавые. По слухам, и детей-первенцев приносили в жертву жрецы Бааловы. И вид у них был непотребный — они гладко брили бороду и голову, и волосы на теле выстригали как женщины, и глаза свои подводили сурьмой и синькой, и лежали друг с другом, как мужчина с женщиной. Тьфу, мерзость!

Овадьягу встрепенулся и тряхнул головой, отгоняя тяжелые мысли. Ослик, на котором он приехал, протяжно закричал, словно подзывая хозяина, и бил себя по бокам хвостом, отгоняя мух. Вечер, сухой и полный безумия, наваливался сверху на Шомрон, мгла спускалась с Моавских гор, сухой ветер свистнул в ущелье, швырнул пригоршней песка, заскрипевшего на зубах. На соседнем холме, где стояла грубо выпиленная из дерева Ашейра, деревянный столб, повторяющий очертания женской фигуры, послышался мерный голос тимпанов и барабанчиков, взвизгнула дудка. Там начиналась ночная служба богине. Овадьягу заторопился к ослику, погладил его теплую морду, с трудом влез на худую спину, поморщился от боли в заднице — хребет ослиный сильно давил на крестец. Ослик перебирал тонкими ногами, щелкал копытцами по камням. Писец ехал, жмурясь от длинных лучей склонявшегося за горизонт солнца. Неожиданно в сухом мертвящем воздухе, в такт взвизгиваниям дудок, раздававшимся эхом над долиной, послышался стук копыт. Навстречу Овадиягу появились трое всадников, лошади шли мягкой иноходью. Остановили лошадей. В одном из освещенных багряницей заходящего солнца людей писец сразу узнал царя Ахава.

Овадиягу кубарем скатился с костлявой ослиной спины, подбежал к Ахаву, задрав лицо кверху, с ужасом вглядываясь в искаженные черты царского лика. От Ахава несло вином и потом, он качался в седле, тонкая струйка слюны сбегала по подбородку. Никогда Овадиягу не видел великого воина в таком жалком и совсем не царском виде.

— Смерть, Овадья, — прохрипел царь, — смерть нам всем наступает. Кровью упился я, и вином молодым[21] — ибо не стало воды в Израиле. К кумирам Ашейры направился я, как сказала мне супруга моя, мудрейшая из мудрых, и там танцевал вокруг статуй вместе со жрецами. А потом они повалили наземь молодого телка, и старший надрезал ему шейную вену, и я пил, и они пили, а кровь такая вкусная!..

Ахав дергался всем телом, голос его сорвался, он завыл по-шакальи и впился ногтями в лицо, разрывая кожу.

— Крови хочу! И они, они все хотят моей крови! Они кругом, они умирают от жажды! Они псы, они сожрут меня и упьются кровью моей, ибо жаждут, солнце иссушило их головы, младенцы их дохнут как мухи — а они ждут!

Он соскочил с коня, шатаясь, доверительно оперся о плечо Овадьягу, задышал ему в лицо гадким кровяным запахом, задергался, запричитал булькающим шепотом

— Жрецы, люди святые, молятся Баалу, Баалу — владыке земли, Ададу — владыке неба, Ашейре, богине войн, молятся, тучных быков закалывают, а дождя нет! Нет дождя, Овадиягу!!! Скоро мы все погибнем, а что делать? Что делать, старый мой писец? Ты, ты, которого я знаю, как человека неглупого, скажи… что делать?

Шепот его стал зловещим.

— Может, нам других жрецов позвать-то? Может, не надо было убивать жрецов Бога Единого? Авось, Боженька смилостивится, дождик пошлет, а? Ну, Овадиягу, найди мне одного хотя бы жреца, или пророка из Иудеи — пусть заклянет и вымолит дождик? А я его — так и быть — не казню, велю помиловать, а?

Глаза Ахава смотрели с прищуром, и, хотя они помутнели от безумия, взгляд царский, словно шило сапожника, входил в кожу, проникал в голову, бродил между ребер и окутывал царедворца слизкой неприятной, почти физический ощутимой, пеленой.

Овадьягу затрясся от страха — если царь узнал про спрятанных в пещерах пророков, долгими пытками будут казнить Овадьягу, отрежут пальцы, бросят в яму со змеями, будут измываться и поливать раны помоями, ох, не дай Бог, не дай Бог, а что же делать? Овадьягу набрал полную грудь воздуха, резко выдохнул, и еще раз пристально взглянул в безумные царские глаза.

— Если я приведу к тебе пророка, о, царь, — спросил он, — ты не велишь казнить меня?

Ахав икнул, с удивлением посмотрел на Овадьягу, и вдруг тело его затрясло словно судорогой, и кровавая рвота овладела царем. Казалось, кровь шла у него из глаз и ушей, словно какая-то древняя мерзость, проклятие выходила из тела и падала оземь, разбиваясь на тысячи брызг. Это продолжалось недолго. Царь выдохнул воздух, снова вдохнул, и тряхнул головой. Утер карминной ладонью рот, выхаркнул свирепое слово:

— Веди!

***

Утро выдалось сухим и холодным. Элиягу шел быстро, и ноги его гудели от прохладной сухой земли, натруженные отвердевшие пятки разбрасывали мелкие камушки, хлестала по лодыжкам высокая высохшая трава по сторонам дороги. Утренний ветер выл, швырял в глаза острую мелкую пыль. Уже девятый день шел пророк неутомимо — зная, что вот-вот встретится ему царь Ахав, исполненный важности, на могучем чалом жеребце своем, в броне, на которой лучи утреннего солнца выжигают невнятные письмена. И будут за ним идти толпой голые в той или иной степени жрецы-заклинатели, и такие же непотребные размалеванные девки, и в руках у них будут плети и кинжалы, и они будут хлестать себя по спинам, и пить свою мочу — потому что воды в Исраэле уже три года как нет. Так и произошло, даже еще драматичней. И подбежал первым к Элиягу бивший себя кулаками в безволосую грудь мерзкий жрец, разрисованный татуировками, с подведенными по-бабьи глазами и закричал тонким голосом, показывая на железный обруч с рогами на своей голове:

— Избодаю тебя, как Баал славен, избодаю тебя, швырну тебя оземь, вырву твое сердце, выпью кровь твою, не быть тебе живым, не быть мертвым, кожу сниму с тебя, волосы оторву твои и бороду вырву!

После этого пророк упал на спину и стал кататься по земле и камням, так, что тело его вмиг покрылось рваными ранами и кровоподтеками.

Элиягу спокойно встал, глядя на катающегося у его ног бесноватого.

Подошел второй, с длинной седой бородой, заплетенной, словно женские волосы, в две косы, уставился горящими глазами, заорал дурным голосом на плохо понятном наречии:

Энума элиш ла Набу Шамаму

Шаплиш амматум шума ла закрат!

Абзу ма решту зерушун

Мумму Тиамат муваллидат гимришун!!![22]

Наклонился, схватил горсть песка, плюнул в него и размазал по груди Элиягу, тот, не отступив ни на шаг, неожиданно продолжил за бородатого:

Мешуму иштениш инекума,

Гиппара ле кушшуру шушала шеу

Энума Илу ла шупу манама!

Бородатый, не веря ушам своим, открыл рот и так и остался стоять, словно идол, посреди дороги, а Элиягу усмехнулся:

— Глупую речь прошедших идольских времен цитируешь, пес! Мерзость заблудших царей Бавеля[23]. А знаешь ли ты, что говоришь? Или повторяешь, словно птица-сорока, бессмысленно и бездумно чужие слова?

Слуга Баала замахнулся на Элиягу палкой, ударил, палка с хрустом сломалась надвое. Удивленный жрец попятился. Налетели стражники, поставили обитые бычьей кожей щиты стенкой, уперлись остриями копий в грудь Элиягу, в шею, чтобы не двинулся пророк.

Ахав медленно подъезжал на сытом и откормленном жеребце, звякали пластины железной, искусно выделанной брони, сверкал на утреннем солнце шлем островерхий, рука покоилась на рукояти длинного серого меча. Царь пах острыми благовониями, цепко глядел в глаза пророку, усмехался чему-то про себя. Презрительно усмехался, недобро. Потом вдруг сказал:

— Ну что, пророк Элиягу. Напугал ты меня когда-то. А покажи-ка мне теперь, надо ли мне бояться тебя?

— Не меня бойся, Ахав, — спокойно заметил Элиягу, незаметным движением руки отодвигая острие копья, больно упершееся ему в плечо, — а бойся Создателя Земли, и кланяйся Ему во все дни жизни твоей, пока не наступят дни, которых ты не хочешь. Я приведу дождь. Только прошу тебя, покажи рвение свое, и отблагодари Бога Иудеев жертвами и обильным всесожжением, и прекрати распри свои с Иудеей!

Ахав с удивлением и нарастающим недоумением смотрел на седого худого человека, стоявшего за стеной щитов и лесом копий, направленных в его горло и спину. Этот старик ничего не боялся. Многих смелых ломал Ахав, неуступчивых делал покладистыми, ретивых — осторожными, отчаянных — тихими. Не привык он, чтобы глядели ему в глаза вот так, спокойно, словно бы не он возвышался над собеседником, а тот стоял с ним наравне. В груди запекло, где-то справа, чуть ниже соска появилась и пропала острая боль, змейкой скользнула потом ниже, дернула головой, укусила в правую ногу, и нога онемела. Ахав попробовал дернуть ногой — тщетно, та не слушалась. С волнением заерзал царь на спине иноходца.

— Вот сто пророков Баала! Это не заклинатели пустых холмов и не шепчущие в ночи — это истинные святые, их любят боги! И они тоже будут вызывать дождь, попробуй, поборись с ними!

С этими словами Ахав почувствовал, что боль отпустила, а толпа жрецов, стоявшая несколько поодаль, одобрительно загудела. Послышались крики и пронзительные звуки флейт. Царь махнул рукой — воины расступились, давая дорогу Элиягу. Тот вежливо подождал, когда шум несколько стихнет. Голос его прозвучал неожиданно звонко.

— Телку жертвенную мне, таких же — пророкам Баала. Ножи острые нам. И разложите кострища для всесожжения, но огня не зажигайте. Я буду молиться своему Богу, а вы молитесь Баалу, и кто есть Бог — тот даст огонь для жертвы!

Телки, молодые и грустноглазые, тоскливо глядели на жрецов. Их валили наземь, под пронзительное мычание, резали им шеи, снимали шкуры, рубили мясо для жертвоприношения. Жрецы обмазывали себя кровью, пили ее, бодали друг друга, бормоча и вскрикивая. Другие складывали принесенные сухие дрова в огромные поленницы, третьи накладывали на поленницы жертвенное, текущее кровью, мясо. Мухи жужжали в воздухе тучами, облепив морды живых и мертвых, потные и липкие от крови тела священников, жалили, садились на крупы царских коней.

Элиягу попросил у одного из стражников длинный прямой меч, держа его за спиной, подошел к своей телке, припал седой бородой к ее красивой глуповатой морде, что-то шептал на ухо, гладил жесткую шкуру, глядел в глаза. Неожиданно нанес удар — быстрый, незаметный, точный. В самое сердце. Что-то прошептал, подняв лицо к небу, а телка, чьи глаза недоуменно моргнули и помутнели, рухнула оземь. Кровь каплями сочилась из раны. Элиягу осторожно передал меч владельцу, вынул из сумки кривой острый нож, быстро и умело освежевал жертву, аккуратно разрезал мясо и сложил на дрова. После этого обратился во внимание.

А в стане Баала забили в бубны и барабаны, обтянутые ослиной кожей, взвыли короткие медные трубы, заныли дудки и заскрежетали трещотки. Жрецы затянули гимн, кто басом, кто надтреснутым тенором, кто пел, кто кричал, кто вопил, кто начал биться оземь и кататься по каменистому склону, некоторые крутились подобно волчкам, и их белые балахоны надулись колоколами. Некоторые раздирали на себе одежды, били себя по голове кулаками, прыгали и сталкивались друг с другом. Поднимали к небу руки и протягивали их к дровам, на которых лежало облепленное мухами жертвенное мясо. Воздух, горячий и сухой, дрожал от их воплей:

— О, Баал, Баал, ответь нам, дай огня жертвенного!

— Ашейра, мать народов, воинственная и прекрасная, спусти нам огонь с небес!

— Адад, восседающий в тучах, метни молнию, зажги костер всесожжения!

Солнце поднималось все выше и выше, наступил полдень. Жрецы продолжали скакать и надрываться у жертвенника. По лицу царя текли струйки пота, он потянулся к серебряному сосуду, выпил три глотка воды. Баал не отвечал, огонь не сходил с небес. Мясо уже портилось, начинало издавать сладковатый гнилой запах. Внутри нарастало беспокойство, сдавливало затылок холодной рукой, от нетерпения Ахав соскочил с коня, начал ходить взад и вперед, изредка подзывая к себе одного из жрецов, спрашивал его о ходе жертвоприношения, топал ногой. Элиягу скромно стоял в стороне ото всех, у небольшого своего жертвенника, спокойно взирая на бааловых слуг. Те скакали все медленней, некоторые в изнеможении валились в пыль и лежали словно рыбины на берегу, глотая воздух. Наконец последний из жрецов, самый ретивый и худой, в изнеможении опустился на одно колено, и музыканты перестали дуть в дудки и колотить в бубны. Наступила тишина, такая неожиданная, что зазвенело в ушах, только коротко заржала лошадь и слышно было жужжание мириад мух.

— Кричите громче, — раздался спокойный голос Элиягу, — ибо может быть бог ваш занят беседой, или он в отлучке, или в пути, а может он спит — так он проснется?

Царь с ужасом посмотрел в сторону пророка. В жгучих лучах полуденного солнца старик стоял как ни в чем не бывало, даже капля пота не стекла по его морщинистому загорелому лбу, только рука, сжимавшая тяжелый, почерневший деревянный посох, немного подрагивала. Ахав судорожно сглотнул ставшую горькой слюну, с трудом, давясь от отвращения, выпил глоток теплого кислого вина из фляги, которую вынул из складок плаща. Жрецы смотрели на царя преданными собачьими глазами, царь махнул им рукой. Вновь, с прежней силой взвыли дудки и трубы и заухали бубны. На сей раз в руках жрецов оказались мечи и копья, и они начали наносить себе порезы. Измазанные звериной кровью тела покрыла кровь человечья, крики сменились стонами и каким-то животным утробным ревом. Земля задрожала от сотен ударявших в нее ног, но сколько не бесновались они, не кричали и не потрясали окровавленным железом, а клонившееся на запад солнце озаряло смердящие куски мяса, праздно лежащие бурыми тряпками на дровах.

Элиягу подошел к Ахаву. Тот отшатнулся от него, словно увидел змею или скорпиона.

— Смотри, царь, — мягко и настойчиво сказал Элиягу — они не способны ни на что, жрецы Бааловы, потому что нет никакого Баала.

— А твой Бог есть? — спросил Ахав.

Вместо ответа Элиягу показал на двенадцать камней, которыми он окружил дрова с лежащим на них жертвенным мясом. Плоть выглядела свежей, словно бы только что пала телка от руки пророка. Вокруг камней Элиягу выкопал ров.

— Наполните водой четыре кувшина, вылейте их на мясо всесожжения и на дрова, — строго сказал пророк.

Слуги царя исполнили приказание этого странного старика. Двигались медленно, словно во сне, с ужасом глядя на прозрачные струи драгоценной воды, стекавшей наземь.

— Повторите, — вежливо и коротко бросил пророк.

Слуги повиновались, и второй, и третий раз лилась нагретая солнцем вода на жертвенник и на мясо, и стекала в ров, наполняя его. А потом слуги обступили жертвенник вокруг, и подошли солдаты, вставши рядом и положив на землю копья и щиты свои, и царская челядь осторожно бочком подобралась к жертвенным дровам, с опаской глядя то друг на друга, то на Элиягу. Жрецы Баала сгрудились кучкой на холме, наблюдая за происходящим издали, обессилившие, но глупо хихикающие и толкающие незаметно друг-друга кулаками.

Элиягу обошел жертвенник, внимательно осмотрел его, присел на корточки и опустил руку в воду. Нагретая влага ласкала пальцы.

— Господи, Боже Авраама, Ицхака и Исраэля! — звонким голосом воскликнул старик. — Да познают в сей день, что Ты — Бог в Исраэле, и я, раб Твой, сделал все по слову Твоему! Ответь мне, Господи, ответь мне! И будет знать народ этот, что Ты, Господи, — Бог, и Ты обратишь к Себе сердце их.

Огромное пламя взметнулось над жертвенником, из ничего возникло оно, желто-оранжевое, жгучее, с шорохом и гулом занялись дрова, языки огня взлетели к самому небу, пожирая куски жертвоприношения, и в треске и шуме исполинского костра с шипением испарилась вода из рва, и камни от жара побелели, а затем стали словно стекло. Огонь, сошедший с неба, был так силен, что от жара в небе птицы падали наземь, и столб дыма поднялся высоко-высоко над вершиной горы Кармель.

Столпившиеся вокруг жертвенника пали на колени, уткнулись лицом в землю. Многие рыдали, и это были слезы радости, словно свалилась с глаз пелена, и плотина, сдерживавшая их столько лет, прорвалась. Крик вырвался из сотен глоток, крик, который давно не звучал в воздухе Исраэля:

— Господь есть Бог! Господь есть Бог! — кричали в едином порыве царские слуги, челядь, конюхи, пожиратели жирной снеди и худых каш, грешные и глупые, обманутые и несчастные. И с ними вместе, набрав полную грудь воздуха, закричал царь Ахав:

— Господь есть Бог!

А потом с немым вопросом взглянул на Элиягу. Старик сдвинул брови, его лицо сделалось страшным. Он провел ребром ладони по шее, резко, приоткрылись сухие тонкие губы и раздался негромкий приказ

— Схватите пророков Бааловых, и не спасется ни один из них!

Жрецы Баала ничего не понимали. Их, властителей людских дум и желаний, волочили по земле, били ногами, им вязали руки, они даже не могли сопротивляться. Вокруг них танцевали лица, ранее подобострастные и улыбающиеся, они горели от ненависти и какого-то странного прозрения, овладевшего покорными еще вчера слугами. У потока Кишон, иссохшего совершенно, у его страшного, покрытого трещинами мертвого русла, жрецов поставили в ряд, и старый Элиягу, сделавшийся неожиданно молодым и сильным, вонзал острый нож в сердце каждому из них, и кровь струилась в сухое русло. Тела швыряли вниз, и те падали, еще теплые и бьющиеся, грудой безмолвной плоти. Окончив жертвоприношение свое, Элиягу посоветовал Ахаву есть, пить и ждать. Царь повиновался.

Тяжело было у Ахава на душе. Не оттого, что зарезаны были, как скот, жрецы — царь никогда не жаловал их. Не оттого, что не помогли казненным ни Баал, ни Ашейра. Ахав не верил до сего дня в заступничество высшей силы, да и пророкам Бога Иудеев их Бог не помогал, когда их, по приказу Йезевели, казнили и истязали. Но взявшийся непонятно откуда огонь словно вылизал языком своим горячим царскую душу, и стало у него в груди пусто, как было в русле потока Кишон, пока не бросили туда обезглавленные трупы. И пока царь с трудом проглатывал ставшие сухими куски хлеба и овощей, Элиягу, вскарабкавшийся на вершину горы Кармель, склонился к земле и прижался к ней лицом, встав на колени и вытянув руки на ее поверхности, как склонялся он когда-то над умершим и воскрешенным сыном Батбаал. Семь раз он склонялся над землей, и на седьмой раз мальчик-слуга, увязавшийся за старым пророком, испуганно пробормотал

— Дедушка-пророк, а, дедушка… Там, далеко, там такое, темненькое… Облачко, маленькое совсем…

— Скажи царю, чтобы запрягал коней в колесницу и спускался с Кармеля, чтобы дождь его не настиг! — сказал Элиягу, и в глазах его блеснули слезы. Он еще раз повернулся к небу лицом, запрокинул голову высоко-высоко, порывы ветра, холодного и сырого, развевали седую бороду, теребили волосы, пытались сбросить с головы шапочку. Но Элиягу было тепло, даже жарко. Он почувствовал, как с неба опустилась к нему огромная красивая рука, потрепала его по щеке, погладила по волосам. И в восторге закричал старый пророк голосом, в котором утонул шум приближавшейся бури:

Господь есть Бог!!!

Небо покрылось тучами, серыми, рваными, с тяжелыми краями, и дождь, о котором три года не было слышно в Исраэле, полил с неба, и его тугие струи, несомые сильным ветром, хлестали царя и его свиту по головам. Кони едва тащили колесницу, в которой холодный дождь стекал по стенам, образуя лужицы, грязь облепила колеса, те чавкали сыто по напоенной земле, скрипели оси, радостно шли, ступая по мокрой, пахнущей влагой грязи, слуги и воины, подымая лица кверху и ловя открытыми ртами чудесные сладкие и холодные водяные струи. И впереди царского кортежа быстрыми шагами двигался, словно летел, старый пророк Элиягу, утирая рукой со щек слезы, смешанные с дождем, повторяя скороговоркой и улыбаясь кому-то невидимому:

Господь есть Бог!!!

История одного первородства

Принесенный в жертву

Он уже ничего не ждал. Он смирился.

Авраам, патриарх огромного рода, самый богатый человек во всем Кнаане, чьи шатры раскидывались от Шхема до Беэр-Шевы, чьи стада исчислялись десятками тысяч голов… он был несчастнейшим человеком, Авраам.

Он любил жену свою — Сарру. Он продолжал любить ее и в старости, но она не принесла ему потомка. Господь не отворил ее чрево, и она оставалась бесплодной. Вот уж закончилось у нее — как было принято говорить — обычное женское, стала она сморщенной и некрасивой. Высохли и повисли груди двумя тряпочками, лицо — красивое и родное — стало морщинистым и похожим на сушенную фигу, сединой покрылись прекрасные и густые черные волосы. Но не переставал любить ее Авраам, и входил к ней каждую ночь, могучий и неутомимый как прежде, любвеобильный и ласковый, еще более, чем был в дни молодости своей. Сарра молча отдавалась ему, не в силах противоречить. Она не могла совладать с той болью, которая грызла ее все годы, болью бездетности, острым ощущением собственного унижения даже в глазах рабынь своих. Те рожали детей, как хорошие овцы или коровы, раз в год, а ей, госпоже всего рода, не дано… не дано…

А сколько ночей выплакала Сарра, моля Господа Всевышнего подарить ей возможность родить любимому мужу сына, похожего на него, красивого, ладного, стройного. Сколько жертв принес Авраам из стад своих, молодых бычков и телок, коз, овец, специально откормленных старых быков, тщетно. И ходил Авраам, точно во сне, выполняя каждодневный ритуал обхода своих владений, тучных стад, опроса пастухов. Все текло по заведенному порядку. Только сына не давал ему Господь. Да хоть бы дочку, думал Авраам иногда, теребя седую бороду крепкой рукой, обветренной и мозолистой. Никто не видел его слез. Мужчина, старый как мир, обветренный ветрами, дующими с Евфрата, холодным дыханием ночной пустыни, сухим воздухом Египта, он плакал старческими немощными слезами, уходя далеко-далеко от стана своего. Он рыдал, стоя на коленях, и острые камни впивались ему в кожу, но он не ощущал их. Он просил Господа, он спорил с ним, он молил Его о ребенке.

Сарра позвала к себе рабыню свою, египтянку Агарь, смуглую, с похотливым взглядом и толстыми губами. Агарь прибежала быстро, уверенно ступая босыми ногами, склонилась перед госпожой, тая лукавую ухмылку.

— Скажи, Агарь, — спросила ее Сарра, — как я выгляжу сегодня?

— О, госпожа моя, — ответила, прищурившись, рабыня, — ты прекрасна, как всегда!

— Да уж, — молвила Сарра, нахмурившись, -полно тебе врать-то. Я знаю. Я — старуха. Противная морщинистая жаба, вроде тех, что обитают на болотах Хацора. Мне скоро стукнет 80 весен, а ты льешь ненужную лесть.

Сарра внимательно осматривала Агарь, словно скотину, выставленную на продажу. Египтянка была полновата, бедра ее раздались вширь, грудь задорно вздымалась под полотняной пестрой сорочкой.

— Послушай-ка, Агарь… Я не могу родить моему господину. Я стара. Мне пора скоро увидеть мир иной. Я решила, что господин мой — и твой — Авраам войдет к тебе нынче вечером. Ты будь послушной и постарайся ему угодить. Он мужчина крепкий и в любовных делах искушенный. Я никого не любила кроме него, и тяжко мне будет отдать его тебе этим вечером, но я сделаю это — а ты родишь ему сына, которого я сделаю своим, да успокоится душа его. Великую жертву принесу я для любимого, свою любовь оттолкну я на эту ночь, забуду о ней. А ты, рабыня, роди ему. Роди. Иначе не могу я отойти к отцам своим, не выполнив долга супружеского, — так говорила Сарра, а Агарь облизывала губы острым своим язычком, предвкушая ночь с Авраамом.

И ночь пришла, и прошла ночь, густая от аромата полевых цветов, крика ночных птиц и любовного томления. И через девять месяцев родила Агарь мальчика. Некрасивого, с маленькой головой и длинными руками. И нарекла его Ишмаэль, что значит — «услышит Господь», и сказала себе:

«Прижила я сына с Авраамом. Теперь возвысит он меня надо всеми людьми рода своего».

И так произошло. Долгожданный сын, сын старости его. Авраам не мог налюбоваться ребенком, играл с ним у входа в шатер, а когда Ишмаэль подрос, стал брать его с собой, рассказывать ему все, что знал, показывать ему, как встает солнце, как выводят пастухи стада на травянистые луга, как журчит весенний ручеек. Он, старый седой мужчина, радовался смеху ребенка, и тайком даже от самого себя хотел стать ему не только отцом, но и другом, большим другом маленького родного человечка.

Не замечал старый человек, что сын почти не слушает и не слышит его. Мальчишка пошел в мать, глупый, рассеянный, ленивый, он целыми днями играл с товарищами в догонялки, воровал яйца из птичьих гнезд, строил рожи пастухам. Ел он много, и уже годам к десяти обзавелся животиком. Иногда слуги и домочадцы пытались жаловаться Аврааму, но он ничего не хотел слышать.

Но услышал он Сарру, добрую старую Сарру, когда та сидела и плакала позади шатра. Он почувствовал ее плач ее до того, как услышал его, он вспомнил о ней. Авраам видел и познал так много за свою долгую жизнь, стук глиняных таблиц, звон оружия, блеяние скота, видел пески Египта, горы Арама, помнил мутные серые воды Евфрата. Он говорил с Богом, он знал судьбы людей и понимал язык птиц, но впервые он услышал, как плачет его жена. Он любил ее больше всех на свете, он знал о ней самое сокровенное. В тиши горячих ночей он любил ее, и они шептались друг с другом на ухо, рассказывая о тайнах и секретах, делясь скрытым и обсуждая обыденное. Но никогда, никогда он не знал, что его Сарра, сильная и красивая Сарра, умеет плакать. А ведь он забыл о ней в последние годы, стал говорить с ней рассеяно, глядя куда-то мимо ее старого доброго лица, он возвысил египтянку, за то, что та родила ему сына. А теперь, теперь старая женщина тихонько плакала, и Авраам почувствовал, что Бог лишил его рассудка. Он бросился к ней, задыхаясь на бегу, сел рядом, запыхавшись, теребя седую бороду. Старушка сидела перед Авраамом, высохшая от старости женщина, и даже слезы текли по ее лицу медленно и устало, словно слезам ее было столько же лет, сколько ей самой.

— Сарра, милая, милая, что с тобой? — только и мог сказать Авраам, сраженный подступившей под самое горло нежностью. Он гладил ее сухонькие плечи, целовал усталые руки, вспоминал, как эти руки ласкали его самого, наливали ему прохладную воду из глиняного кувшина, подавали ему приготовленную еду, которую он любил, расчесывали его черные густые волосы. Он смотрел на тоненькие ноги старой женщины, он помнил их еще полными и красивыми, легко несущими к нему жену, когда та бежала ему навстречу после победы над касдим[24]. А глаза, глаза, в которых стояли маленькие озерца слез, глаза Сарры были такими же большими и ясными, как в ту первую их встречу, и так же светились умом и нежностью. Авраам припал к ним губами, высушивая слезы, потом сам стал плакать, и не мог остановиться, пока жена не сказала ему

— Ты совсем забыл меня, мой Авраам, совсем оставил меня. Ради этой египтянки? Что она тебе? Рабыня. Сына тебе родила, вот и вся заслуга. А я… я проклята Богом, а теперь и тобой, мой супруг. Теперь и тобой. Только за то, что не смогла сделать этого, не смогла стать матерью твоего ребенка. Вот и плачу, видишь. Ведь никогда, слышишь, никогда ты не мог заставить меня плакать. Никогда не забывал обо мне. А теперь… мне все равно.

Авраам сидел неподвижно. Солнце стояло высоко и жарко грело ему голову и спину, но он не замечал его, обнимая Сарру левой рукой, чувствуя косточки ее маленького сухого тела, ставшую шершавой, некогда шелковистую кожу.

Неожиданно мальчик слуга прибежал к ним, сидевшим уже так долго, что солнце стало склоняться к побережью.

— Гости к Вам, господин. Трое. Странные они какие-то. Одежда на них белая-белая, а как посмотришь им в глаза, так больно глядеть. Вас кличут.

Авраам помог Сарре подняться на ноги, обхватив ее, повел в тень шатра. Гости стояли чуть поодаль. Белые фигуры в винно-красных лучах заходящего солнца. Они появились из пустыни, с юга, где ветер так силен, что несет песок на тысячи локтей, сдирая с путника кожу. Но лица троих были свежи и румяны, глаза светились, словно драгоценные камни. И понял Авраам, что это ангелы Господни, принявшие людское обличье.

— Мир вам, — поклонился Авраам, — вы, верно, голодны, садитесь же, ешьте.

Тут же служанки разостлали на песке у шатра пеструю узорчатую ткань, неслышно ступая, принесли свежий хлеб, масло и творог, а позади шатров послышалось короткое жалобное мычание — лучшего молодого бычка зарезали для гостей, и вскоре запах свежего жаренного мяса достиг ноздрей пирующих.

Авраам не знал, будут ли ангелы есть пищу людскую, но, к его удивлению, они чинно уселись на землю у заставленной подносами скатерти, омыли руки и принялись за угощение совсем как настоящие, очень усталые и очень проголодавшиеся путешественники.

— Авраам, -сказал старший ангел, когда трапеза подходила к концу, при свете факелов и плошек с маслом, — ты удостоишься сына от жены своей, Сарры.

Сказал небрежно, опираясь на локоть и осторожно пригубив вино из золотой египетской чаши. Авраам, застыл на месте, кровь застучала в висках. Сын? От Сарры? Сын? Слова проносились в голове его снова и снова, мысли лихорадочно скакали, во рту стало сухо и закружилась голова. Ноги отказывались служить, и старик тяжело опустился на землю.

— Сын, Авраам. Да. От Сарры. От него произведу я народ твой. А Агар и Ишмаэля — да, вот этого, который ухмыляется, сидя на корточках позади тебя, отошлешь от себя подальше. Ты не бойся. Он — семя твое. Он вырастет, станет знатным стрелком из лука, мать подыщет ему египтянку в жены, и произойдет от него народ многочисленный, чья рука будет на всех, и рука всех на нем. Но не в нем благословение твое, Авраам. А от сына Сарры — и тут ангел снизил голос до едва слышного шепота — произойдет твой народ, народ великий, который будет четыре сотни лет в плену египетском, как во тьме ночной, а потом выйдет оттуда и станет народом святым, служащим Господу. Да, Сарра твоя, мудрая старушка, смеется сейчас в шатре, слушая нас, у нее уже нет обычного для молодых женщин… ну ты понимаешь, о чем я, так приведи-ка ее сюда.

— Сарра! -воскликнул Авраам, — иди ко мне, женщина моя. Иди же, милая, и перестань смеяться.

Сарра, смущенная, вышла из шатра, она шла медленно, в страхе опустив лицо свое.

— Я не смеялась, — тихонько сказала она, дрожа от страха и от неожиданно наступившего восторга, которого ждала всю жизнь. Она станет матерью. Она родит, родит мальчика любимому своему.

— Нет, смеялась, — улыбнулся ангел, — да ты не бойся. В память об этом смехе назови сына Ицхаком[25], и пусть он тоже смеется и радуется этому миру. А нынче вечером ты станешь способной к рождению, как способна ты печь столь вкусный хлеб.

У Сарры не было сил благодарить гостя. Она поклонилась головой до земли, и тихонько удалилась, тайком гладя себя по животу и груди, и радость, огромная всепоглощающая радость овладела ей так сильно, что она снова засмеялась. А ночью, когда Авраам спал рядом, она ощутила давно забытую лёгкую боль в животе, и сладкую тяжесть в груди.

Сто лет было Аврааму, когда родила ему Сарра первенца. Сто лет прожил Авраам на земле и был еще крепок, и взор его не затуманился.

Вечер, душный и раскаленный, опустился на горы Хеврона. Закат был фиолетово-алым, словно полыхало вдали над Великим морем зарево уходящего солнца. Авраам лежал на ковре у входа в шатер, рука его привычно рисовала клинописные знаки на пузатой глиняной табличке, повесть творения мира, сложившаяся в сознании Авраама, ложилась чередой странных значков на красноватую глину. Порыв ветра, горячего и тлетворного, бросил пригоршню песка на старческую руку, немного дрожащую, но все еще достаточно сильную, чтобы сдавить горло врага и удушить его. Авраам брезгливо поморщился, сдул песок с только что написанного текста, повернулся на звук шагов, прозвучавший в разреженном воздухе гор как барабанная дробь. Ишмаэль подбегал к нему, громко и властно топоча босыми ногами по сухой и растрескавшейся земле.

— Что ты делаешь, отец? — сын согнулся в почтительном поклоне, но на пухлых губах (точь в точь как у матери, подумал Авраам) играла спесивая усмешка. От Ишмаэля исходил густой и острый запах пота, немытых ног, прогорклого масла, которым он мазал свои длинные волосы, чтобы те блестели.

— Я пишу, сынок. Знаешь, что это такое?

— Откуда мне знать такое, папа. Вот как гонять скот на пастбище, или как охотиться — это по мне. А эти значки, словно птичьи следы, которые ты выводишь соломинкой по глине… глина хороша для того, чтобы сделать из нее добрый горшок, да это занятие для баб и рабов. Вот гляжу я на тебя, отец мой, и дивлюсь тому, что ты делаешь. Поехал бы лучше на пастбище, поглядел, как славно я завел в загон этих новых коров, которых ты купил у Авимелеха. Ни одна не поранила ноги, ни одна не боднула никого. Просто любо дорого взглянуть.

— Эти значки, сын, — пытался объяснить Авраам — передают то, что ты говоришь словами. Вот, например, рассказал ты мне про коров. А мог бы написать на глине и передать с рабом. Я бы прочел и возрадовался успехам твоим!

— Чего то я не понимаю, отец! — взгляд Ишмаэля стал напряженным, — как вот эти вот… палочки, означают «коровы», «загон», не понимаю. Тут же корова не нарисована!

«Глуп,» — подумал про себя Авраам, — «глуп и самоуверен». Весь пошел в Агар, мать свою.

А вслух добавил: «Что там случилось сынок? Ты ведь не просто так пришел ко мне?»

Ишмаэль усмехнулся открыто, дернул плечом.

— Да Сарра родила только что, и мама просила тебе передать, что сына родила старуха. Да только маленький он, и не выживет. Вижу я часто, как рожает овца такого ягненка, так или помрет сам, или ходить будет с трудом, и гляди за ним, чтобы не затоптали, да зверь какой не унес!

— Злой ты, сынок, — сказал Авраам, медленно и с трудом поднимаясь на ноги, — у тебя брат родился, а ты ему смерти желаешь? Разве так можно? Разве учит нас Господь желать смерти малого дитяти? Как ты можешь говорить такое мне, отцу своему? Тебе радоваться надо! Ты же знаешь, как долго Сарра ждала сына…

— Я твой первый и любимый сын, папа, — буркнул Ишмаэль, — и мне ты отдашь все стада свои, и рабов и наложниц. А этому ничего не давай! Ничего, что я сын рабыни, я у тебя первый, я!

Авраам не выдержал, слезы набежали на глаза его неожиданно, как первый осенний дождь приходит после горячих летних дней. Он ничего не сказал Ишмаэлю. Радость и горечь смешались в нем, медленной старческой походкой шел Авраам к шатру жены своей, не веря еще в то, что его Сарра, его прекрасная и любимая Сарра принесла ему сына. Столько лет прошло, столько дождей пролилось над ликом земли, так много всего приходило и уходило в жизни его. Дыхание Авраама стало частым, слезы медленно катились по лицу. Он шел к Сарре, любимой доброй Сарре, он благодарил Бога Всевышнего за дарованного ему дитятю, сухими губами шептал слова молитвы, беззвучно и тихо.

И рос Ицхак, и налились молоком высохшие груди Сарры, и она кормила его, неумело придерживая головку сыну морщинистыми руками, шепча ему на крошечное ухо, то, что обычно шепчут матери своим маленьким детям. И годы проходили, и вырос Ицхак, став красивым юношей с добрым задумчивым взглядом, и взглянул на него Господь и обратился к Аврааму:

— Авраам, — позвал Господь старика, когда утро только начинало освещать розовыми рассветными лучами горы хевронские.

— Вот я, — молвил Авраам.

И сказал ему Господь, что жертву должен принести ему Авраам, искупительную жертву, сына своего, любимого, младшего, Ицхака.

«Ицхак, маленький кудрявый мальчишка, худенький как степная былинка, с глазами ясными и черными, как у матери, красивый и добрый… Как ждал я тебя, молил Господа о тебе, приносил ему жертвы, простирался ниц на пыли дорожной. Ицхак мой… когда ты родился, мама твоя смеялась, превозмогая доселе неизвестное ей чувство боли, имя твое «смеющийся», а ты только улыбаешься застенчивой и робкой улыбкой, ты умный, такой умный, мой маленький. Ты начал говорить рано, раньше, чем твои худые ножки уверенно держали тебя, ты мало ел и почти не капризничал. Помню, когда пыльные бури бушевали над лицом земли, я посадил тебя в мешок и взвалил на спину, чтобы не ранил тебя песок, несомый ветром, чтобы не сбил тебя, слабенького, суховей и не унес от меня. И ты тихо сидел в мешке, только иногда хныкал жалобно, а ветер ревел вокруг, и острые песчинки кололи мое лицо. Мы шли тогда из Хеврона, он же Кирьят-Арба в Беэр-Шеву, где выкопал я колодцы, и скот мог пить там воды вдоволь, ибо засуха была в горах хевронских, и ты шел со мной, мое счастье, мой наследник. Ты рос возле меня, не отходя от меня, я учил тебя всему, что знал сам, я рассказал тебе о Боге Всевышнем, добром и хорошем Боге.

А теперь Бог приказал мне принести тебя в жертву ему. Тебя, моего сына, любимого, Ицхака. И вот — мы поднимаемся с тобой на эту гору, возле города древнего Урусалима, где правит мой учитель царь Малхи-Цедек, карабкаемся на острые камни, и ослик с вязанкой хвороста на спине еле плетется за нами. И я оставил его внизу, а вязанку хвороста отдал тебе, чтобы ты сам нес ее… дрова, на которых я принесу тебя в жертву. А ты спрашиваешь меня, где же молодой барашек для жертвы. Ицхак мой, меня душит ужас, я хочу упасть вот здесь, на эти серые камни с редкой травой вокруг и умереть, я не хочу больше жить, сынок…«Господь сам усмотрит себе жертву для всесожжения»…а что мне сказать тебе? Что я могу сказать тебе, самому любимому моему, сыночек, сыночек мой, я должен принести в жертву тебя, тебя, ты понимаешь? Почему он не пытается даже убежать от меня? Почему сам, безропотно, спокойно ложится на плоский камень, почему? Сын мой… сын мой, я не могу, не могу, я должен… Господи, страшный и карающий царь Вселенной! Бог мой! В жертву тебе отрока своего, единственного своего, любимого своего приношу я. Жесток ты, Господь, но люблю я тебя больше дитяти своего родного, тобою данного, так забери же его, Бог Воинств, а потом… потом забери и меня!

Кто схватил меня за руку, держащую нож бронзовый, острый? Кто держит меня? Ицхак, ты жив, жив, кто это держит меня? Ангел! Ангел Господень, посланный Им, Владыкой вселенной… Он не принял жертву, о которой просил сам. Он… он жесток и добр, Господь. И вот, слова ангела слышу я с небес».

И сказал ангел Аврааму — вот, Господь испытал тебя страшным испытанием. Не заноси более руки своей на отрока, ибо видит Бог, что не пожалел ты сына своего единственного для Него. Погляди, вот баран молодой запутался в ветвях куста рогами. Принеси его Господу для всесожжения, а отрок пусть стоит с тобой. Душа его сегодня отдана Богу, от него произойдет народ великий, народ, принесенный в жертву Господу, народ, принадлежащий Богу. Как и Ицхак, будет народ сей стоять на краю гибели многие разы, но каждый раз Господь протянет руку свою, и спасет его, каждый раз уцелеет Ицхак, и умножая умножит Бог потомство твое, как звезды небесные и как песок на берегу моря; и овладеет потомство твое вратами врагов своих. И благословятся в потомстве твоем все народы земли за то, что ты послушался голоса Его, и любил Его больше, чем родное дитя свое.

Так говорил с неба голос. И Авраам стоял, крепко держа за руку сына своего, любимого своего, Ицхака, и плакал.

Сарра

Она умирала.

Сто двадцать семь лет, огромный срок прожила она на земле. Она видела, как рушились государства, как отступала пустыня Беэр Шевы перед оросительными каналами, как восходило и заходило солнце.

Теперь ей пришел срок уйти к отцам и матерям своим. Ей, матери нового народа, матери Ицхака.

Сын ее потерял разум от горя. Он застыл без движения у шатра, где умирала мать, слезы не переставая лились по его умному узенькому лицу, ясными каплями застревая в реденькой рыжей бородке. Обритая голова была расцарапана ногтями, глаза, красные и опухшие, казались безумными.

Таким застал сына Авраам, которому передали горестную весть, когда он обходил стада свои на дальних пастбищах. Старик поспешил в кочевье, соскочил с мула, бросился к шатру, обнял Ицхака и силой заставил его встать. Удивился Ицхак, какие сильные у отца руки, руки, способные задушить молодого быка, и эти руки дрожали, несмотря на свою силу.

— Сынок, сыночек… не плачь, успокойся. Это доля всякого смертного под солнцем! Род уходит и род приходит, и никто не живет вечно, — увещевал Ицхака Авраам, а сам с трудом давил в себе отчаянное желание заплакать.

— Мама, мамочка, — причитал Ицхак, — зачем ты уходишь от меня? Что я делать буду без рук твоих ласковых, без улыбки твоей, без твоих разговоров со мной?

— Успокойся, сын, говорю тебе! — вскричал Авраам. Есть в мире заведенный порядок вещей, по которому мы уходим в мир иной, и плакальщики кружат вокруг, распевая хвалу Господу, установившему мудрое правление свое. Перестань плакать, ну же! Будь сильным!

Но не слышал его Ицхак, присел и стал размазывать сухую землю по лицу, причитая про себя.

Авраам с сожалением глянул на сына, откинул полог шатра и зашел вовнутрь.

Сарра лежала на коврах посередине шатра. Крошечная ссохшаяся старушка. Жалкие прядки седых волос едва прикрывали белую кожу ее головы, глаза, тускнеющие глаза Сарры, некогда большие и блестящие, прятались в морщинах. Мертвая желтизна щек, маленькие сухонькие ручки, перебирающие наброшенное на нее тонкое шерстяное одеяло, сиплое дыхание, с трудом вырывавшееся из груди ее, вот что увидел Авраам. Это была та Сарра, его любимая Сарра, его жена, его подруга, с которой он прожил жизнь свою, и без которой жизнь его заканчивалась. Многие в такие моменты вспоминают картинки из жизни, вспоминают, какой была жена в молодости, но Авраам не мог вспомнить ничего, хотя Сарра вошла в его жизнь навсегда. Он видел любимую маленькую старушку. Она узнала его, слабо дернулись уголки запавших губ, чуть приоткрылся беззубый рот. И блеснули неожиданно глаза, как блестели они раньше. Сарра силилась говорить.

— Скажи, родной, — прошептала она, — что же с тобой теперь будет? Я же тебя одного оставляю, несмышленого…

— Сарра, милая, — ком стоял в горле Авраама, но он крепился и сдерживал слезы, — это я, муж твой, не Ицхак, не ребенок. Я же стар, как стар этот мир вокруг. Не маленький я уже, Сарра, не маленький.

— Оставь, любимый, — голос Сарры был так слаб, что Авраам с трудом различал, что она говорит, — ты совсем как младенец, хоть и умный очень. Кто теперь накормит тебя, на напоит, кто говорить с тобой будет, ах, рано я ухожу, рано… ты …послушай, милый, я тебе хорошей женой была, потому что ты был лучшим в мире мужчиной, о таком женщины мечтают все годы, да не находят, а мы с тобой друг-дружку нашли, ведь так? Так Господь хотел. Лучше тебя быть не могло, самый красивый, самый сильный, самый любящий, сколько мы с тобой вынесли…

— Сарра, — слезы бежали уже по щекам Авраама, он не в силах был остановить их, — жизнь моя, моя жизнь, ты сделала меня счастливым. Для тебя шел я сквозь жизнь, для тебя был я красивым и сильным, голубка моя, ты и сейчас красива, очень, я и сейчас люблю тебя и буду любить, даже когда уйдет душа твоя к Господу Всевышнему!

— Правда, я красивая, милый? — Сарра еле заметно улыбнулась, — возьми меня за руку, посиди со мной немножко.

Авраам осторожно взял в руку костлявые пальчики Сарры, грел их, холодеющие, своим дыханием, гладил второй рукой жену по щеке, пока не померк взгляд ее, не высохли маленькие озерки ее глаз, не прозвучал в ночной прохладной тишине шатра последний вздох. И тогда медленно вышел из шатра Авраам. Розовела кайма вокруг моавских гор на востоке, ночь, полная дыхания горных лугов, стонов зверей и треска цикад уходила, уступая место еще одному дню, так было заведено Господом, таков был порядок с тех пор, когда Всевышний сотворил день первый.

И закричал Авраам, закричал страшно, навзрыд закричал, так, что содрогнулись горы Хевронские.

— Сарра, Сарра, Саааааррраааааааа! Господи, забери и меня за ней!

Умерла мать народа. Тело, завернутое в белую чистую ткань, медленно несли на носилках домашние. Плакальщицы шли чередой за носилками, истошным плачем будя рассвет. На поле, купленном у Эфрона, хетта, в пещере Махпела, вырыта была могила, опустили туда легкое тело матери, покрыли могилу каменными плитами. Положили сверху аккуратно отесанную глыбу желтого камня хевронского. Ицхак плакал, обнимая камень могильный. Подошел Ишмаэль, которого нашли и позвали полмесяца назад, чтобы пришел проститься с Саррой. Стоял, раскаиваясь в душе, угрюмый, грузный, в белом плаще, с обручем египетской работы в черных волосах с проседью, кривились толстые губы. Подошел к отцу, опустился перед ним на колени, поцеловал руку.

— Отец, мне больно от твоей боли. Я плохо себя вел с мамой Саррой, когда был молод. Прости.

— Простил я тебя давно, сынок, -ответил Авраам, — успокой брата, гляди, что он с собой делает!

— Эх, отец, слаб-то Ицхак, ну да ладно, нет у меня зла на него. Я свою жизнь уладил, жен у меня три, египтянки, живу хорошо, всем богат.

Ишмаэль подошел к Ицхаку, присел возле его, потрепал по плечу.

— Брат, ты держись. Не плачь. И прости мне обиды.

Ицхак поднял голову, обнял и поцеловал Ишмаэля.

— Маму жалко, брат, никак не могу я успокоиться… Тяжко мне без нее будет.

— Жениться тебе, брат, надо, — буркнул Ишмаэль, крепко обнял Ицхака на прощание и, круто повернувшись, вышел из пещеры, утирая маленькую слезу.

А через неделю послал Авраам раба своего Элазара за женой для сына своего, для любимого, для Ицхака.

Ривка

Харранская родня Авраама была обширна и богата. С тех пор, как покинул скиталец город свой, у брата его Нахора, названного так в честь их общего деда, и жены его Милки, дамы капризной, но плодовитой родилось восемь детей. Уц, первенец, и Буз, и Кемуэйл, отец Арама, и Кэсэд, и Хазо, и Пилдаш, и Идлаф, и Бетуэль. Восемь племянников подрастало у Авраама, восемь веселых и озорных мальчишек, любящих подразнить чужестранца, содрать шаль с зазевавшейся соседки, бросаться камнями в воробьев на пыльных харранских улицах.

Зима в Харране[26] мягкая и малоснежная, лето жаркое, засушливое. Река Евфрат превращается в маленький ручей, который едва бежит по гладким камням. Тут-то и впрягаются сыновья Нахора в водоотливное колесо, наравне с быками, вращающими его, работают они. И течет вода по деревянным трубам на поля Нахора, и наполняет каменные бассейны, из которых пьет скот. А восемь братьев растут, и наливаются силой их мышцы. Только младшенький, Бетуэль, хитро отлынивал от поручений домашних. Был он ленив немного, но добродушен. Любил лежать на покатой глинобитной крыше дома, и глядеть куда-то вдаль, где за желтыми горами пролегала Царская дорога, откуда приходили караваны из Египта, Пятиградья и Бавэля, смотрел он и в соседний двор, где хлопотала по хозяйству стройненькая девочка, дочь соседская, та чуяла взгляды Бетуэлевы и стыдливо прятала глаза, но парень не отставал от нее. Как-то раз, когда вечер лег на сероватые дома, и тени сделались длинными и прохладными, Бетуэль спрыгнул со стены, разделявшей их дворы и неторопливо, вразвалочку, подошел к девочке.

— Что, помогаешь матери? — спросил он деловито, не зная, что еще сказать ей.

Та прикрылась головным платком и тихонько ответила

— Да, мама просила посуду вымыть, и муки намолоть на завтра. Вот я и заработалась.

— А ты… это… хорошо муку молоть умеешь? — запинаясь, промямлил Бетуэль, глядя на босые ноги девочки, и чувствуя, что она ему нравится. Скромностью своей, домовитостью. Тем, что не стала кричать на него во весь голос и звать родителей.

— Я все умею, — ответила соседская девочка, — а ты сам — то чего делаешь целыми днями на крыше? Голубей считаешь?

— Да нет, вроде как, — пробормотал Бетуэль, начиная краснеть, — я …это… на тебя смотрю, вот.

Девчушка прыснула со смеху, и Бетуэль заметил, что зубы у нее ровные и белые, а смеется она задорно и весело, так, что ему самому пришлось рассмеяться.

Тут из дверного проема во дворик вошел отец девочки, поглядел на Бетуэля, беззлобно, но с опаской.

— Что пришел, сын Нахора и Милки, — спросил он, — чего тебе надобно? Отец послал?

— Да, то есть, нет, то есть… я вот, так… поболтать зашел, — заплетающимся языком пробормотал Бетуэль и покрылся испариной.

— Нечего тут болтать с моей дочерью, сосед, иди ка перелезай к себе во двор. Я сам приду поговорить с твоим отцом.

Бетуэля как ветром сдуло, быстро перебирая босыми ногами, полез он по стене, легко перепрыгнул во двор и спрятался в кухне, где Милка готовила ужин — пшеничные круглые лепешки, нарезанные овощи, козий сыр. Стараясь не мешать матери и не отвечать на ее расспросы, Бетуэль запихал в рот ломоть лепешки, и принялся чавкать, всем своим видом показывая, что доволен. В это время калитка в стене распахнулась, и сосед — отец девочки — вошел во двор и поднялся по лесенке на второй этаж, где в галерейке сидел Нахор, ожидавший, когда его позовут ужинать. Они поздоровались и сели беседовать. Говорили недолго, тихо. Милка звала их ужинать — отказались. Нахор привстал, перегнулся через перила, и не своим голосом заорал:

— Бетуэль, иди сюда, порождение Нергала[27]! Иди, кому говорю!

У мальчишки кусок лепешки встал поперек горла, он поперхнулся, закашлялся, выпил воды из вовремя поданного матерью кувшина и на негнущихся ногах поднялся к отцу на галерейку.

— Ага, сынок. Явился. Тут вот сосед наш пришел, говорит, что дочь его тебе приглянулась. Что скажешь?

— Да я… да я это…, — начал заикаться Бетуэль, — я, как бы, да… вот… смотрю, хозяйственная она и пригожая.

— И я так думаю — засмеялся Нахор, — мы тут с нашим почтенным соседом все уже обсудили. Ты парень хоть и ветреный, да честный. И она девушка хорошая, трудолюбивая. Поженим мы вас, пока чего не выйдет между вами нехорошего. Ты ведь сам знаешь, что к девицам порядочным пристают только разные бездельники да люди глупые. А мы вам дом построим, дам тебе участок поля, да и сосед за дочерью не поскупится — она одна у него. И заживете вместе. Внучат мне приведешь, да внучек.

Бетуэль не знал, провалиться ли ему сквозь землю или заплакать от неожиданности. Он ведь о свадьбе не думал, а просто девочка приглянулась ему. Ну вот, доигрался. Теперь поженят, и придется заняться скотом, полем и торговлей, да дети еще пойдут. Но воля отца некрушима, да и невеста, невеста хорошенькая! Не как та уродина, которую привел старший брат Уц, да и не крикливая, как жена Пилдафа. Бетуэль мотнул головой утвердительно и побежал прочь, в свою комнату, где на тюфяках храпели уже братья, где пахло потом и людскими испарениями, где на полочке стояли рядком статуи богов и таблички с молитвами. Там он уткнулся с головою в свой тюфячок и заплакал, и от горя, потому что в этот день кончилось его детство, и от счастья, потому что стал он в этот момент женихом, значит, взрослым стал. А быть взрослым, это всегда неплохо. Только бы поменьше работать. Да ничего. Выпросит у отца серебра на пару домашних рабов.

И женился Бетуэль, и родились у него дети. Мальчик и девочка. Лаван и Ривка.

Ривка была похожа на мать. Она говорила немного, была задумчива, но проворна. Помощницей и второй хозяйкой стала она в доме Бетуэля. Не мог он нарадоваться на нее, всем напоминала она ему мать. Такая же полненькая, с черными длинными косами, расторопная и чистоплотная, бегала Ривка по дому, топоча полными ножками. Часто подбегала к отцу и утыкалась лицом ему в колени, обнимая его мягкими ручками. Ласковая и добрая росла девочка, лишь иногда замечали домашние хитрый исподлобья взгляд ее, полный тревожных размышлений.

Лаван, сын, рос говорливым и ленивым (весь в отца пошел, думала мать). Любил поесть сытно, ходил неторопливо, вразвалочку.

Как-то раз, когда Ривка уже подросла, она вышла с подругами за водой к колодцу. Был весенний вечер, уже жаркий по-южному. Стрижи носились над стенами города, черными молниями пронизывая голубой небосклон и громко крича о чем-то своем, птичьем. Смеркалось. Из недр южной степи, желтой и пыльной, по дороге, вытоптанной копытами караванов, мерно раскачиваясь на ходу, шли длинной шеренгой десять верблюдов. Их ноги были кое-где перевязаны грязными тряпицами, на спинах болтались увесистые тюки. На первом верблюде сидел старик, смуглый и морщинистый, словно все годы, которые он прожил, оставили свой след на лице его, обветрив его песками пустынь и написав неразборчивые строки летописи на коже. Он гортанно вскрикнул, верблюды послушно встали и опустились на задние ноги, давая усталым караванщикам слезть и немного размяться. Старик подошел к колодцу и обратился к девушкам-черпальщицам.

— Мир вам, женщины, населяющие великий Харран! Да хранят вас боги, Суэн, Адад, Эа и властелин Энлиль! Не дадите ли вы напиться мне, страннику старому, уставшему от пути длинного. Элазар зовут меня. Из Кнаана[28] идем мы в Харран, господин мой Авраам, слуга Бога Всевышнего послал меня сюда.

Ривка первая подбежала к старику, протянула ему серебряный кувшин с водой и чашу, чтобы тот напился, а пока пил старик Элазар, быстрыми руками вытащила из колодца несколько ведер воды и вылила в глиняное корыто, и верблюды Элазара, медленно ступая истертыми ногами, подошли и пили, радостно фыркая и обдавая девушку брызгами. А старик долго смотрел на нее, красивую и ладную, полную жизни и веселости, и слеза потекла по лицу его. Подошел Элазар к Ривке, вынул из складок своего дорожного одеяния два золотых кольца грубой работы, но увесистых, и спросил ее:

— Ты ли дочь Бетуэля, Ривка? Мой господин Авраам завещал мне искать тебя в Харране.

— Я Ривка, дочь Бетуэля, — потупившись, молвила девушка, — а почему ты даришь мне кольца эти? Ведь я ничего такого не сделала, чтобы дарил ты меня, чужестранец, говорящий на моем языке?

— Я пришел за тобой, — торжественно сказал Элазар, — ибо по слову Господа и хозяина своего Авраама пришел я взять тебя в жены для сына его, а тебе он дядею приходится, для Ицхака, сына Сарры и Авраама.

Тут подбежал Лаван, давно сидевший неподалеку и наблюдавший за сценой, не зная, о чем говорит этот старый чужеземец с его сестрой. Он уже недоброе подумал, сестра-то красива и собой хороша, а вдруг украдут ее караванщики? Но блеск вечернего солнца на золотых кольцах, тяжелая начинка тюков на спинах верблюдов и расшитые серебряными нитями седла их сразу же убедили Лавана, что перед ним не нищий караван разбойничающих купцов. Да и Элазар не был похож на разбойника. Но коленях стоял старик перед сестрой его и протягивал ей два золотых кольца.

— Почтеннейший, — закричал Лаван, приближаясь, — встаньте с колен, прошу вас. У нас дома вы можете поставить верблюдов в стойла, мы накормим их превосходным сеном. Да и вам самим надо бы поесть с дороги. Идемте, потолкуем, поговорим …да и пиво у нас в доме преотличное, матушка варит сама. Вы ведь не откажетесь, правда?

Проворный юноша, подумал Элазар, любезник и лжец, ведь за разбойников принял нас поначалу, а сейчас чуть ли не копыта верблюду целует. Ну и брат у Ривки, ну и брат. Впрочем, девица и вправду хороша собой, да и характер, видно, покладистый, добрый. И хозяйственная. Благодарение Всевышнему Богу, будет хозяйскому сыну жена пригожая да милая, а то исстрадался Ицхак после смерти матери, все скорбит, да плачет. Уж отец его успокоился, а сын все лицо исцарапал, да голову обрил и землей присыпал. Ну да ничего, образумится.

Караван Элазара вошел в ворота Харрана, и те затворились за ним.

Разнузданы были уже верблюды, сытно и громко жующие жвачку, сброшены с их спин тяжелые тюки, и Элазар прилег, облокотившись на локоть, у уставленной праздничной едой скатерти, расстеленной на кирпичном полу дворика. Слабое пламя масляных светильников выхватывало из темноты любопытные лица домочадцев. Лаван прилег рядом с Элазаром, предлагал ему финиковое вино, белые лепешки с маслом из оливок последнего урожая, но Элазар отказывался, ждал чего-то. Постепенно замолкли голоса, и тогда гость заговорил, медленно, задумываясь над каждым словом, и Бетуэль с Лаваном внимали ему, их лица становились все более оживленными, иногда отец незаметно похлопывал сына по спине, как бы давая ему знак одобрения.

Я — раб Авраама, — сказал Элазар, — Господь весьма благословил господина моего, и он стал великим. И Он дал ему овец и волов, и серебро и золото, и рабов и рабынь, и верблюдов и ослов. Сарра, жена господина моего, родила сына моему господину уже состарившись; и отдал он ему все, что у него. И заклял меня господин мой, сказав: «не бери жены сыну моему из дочерей Кнаанейца, в земле которых я живу. А только в дом отца моего и к семейству моему ты пойдешь и возьмешь жену сыну моему». И сказал я господину моему: «может быть, не пойдет та женщина со мною». И он сказал мне: «Господь, пред лицом которого я ходил, пошлет ангела Своего с тобою и осчастливит путь твой, и ты возьмешь жену сыну моему из моего семейства и из дома отца моего. Тогда будешь чист от клятвы моей, когда придешь к семейству моему; и если не дадут тебе, то будешь ты чист от клятвы моей». И пришел я сегодня к источнику, и сказал в сердце своем: Господи, Боже господина моего Авраама! Если Ты осчастливишь путь мой, по которому я иду, то вот, я стою у источника воды, а будет: девица, выходящая начерпать, которой я скажу: «дай мне испить немного воды из кувшина твоего», и если она скажет мне: «и ты пей, и верблюдам твоим я начерпаю», — вот жена, которую Господь определил сыну господина моего». Еще не окончил я говорить сам с собою, и вот, Ривка выходит, и кувшин ее на плече у нее, и сошла она к источнику, и зачерпнула; и я сказал ей: «напои меня». И она поспешила снять с себя кувшин свой, и сказала: «пей, верблюдов твоих я тоже напою». И я пил, и верблюдов она также напоила. И я спросил ее, и сказал: «чья ты дочь?». А она сказала: «дочь Бетуэля, сына Нахора, которого родила ему Милка». И я вдел кольцо в ноздри ее и браслеты — на руки ее.

Лаван кивком головы указал отцу на золото, тускло блестевшее на полных руках Ривки. Та слушала пришельца, приоткрыв рот от изумления, чувствуя, что день сегодняшний для нее станет днем, который она запомнит, и будет помнить до самой старости, днем, когда она поняла, точнее ощутила, что весь дом и семья ее стали чужими и малыми.

Элазар продолжал, усталый, рот его пересох, но он не просил воды. Он говорил на одном дыхании.

— И преклонился я, и поклонился Господу, и благословил Господа, Бога господина моего Авраама, который навел меня на путь истины, чтобы взять дочь родни господина моего за сына его. А теперь, если вы намерены сделать милость и верность господину моему, скажите мне; и если нет, — скажите мне, и я обращусь направо или налево.

Смиренно сложив руки на груди, ждал Элазар ответа.

— Сын, это от Господа Всевышнего знак, -прошептал Бетуэль Лавану, — и нам нельзя не согласиться.

— Уж не знаю, отец, о каком таком господе ты толкуешь, — так же шепотом прошипел Лаван, — но ты погляди-ка… один браслет на ривкиной руке стоит половины твоего стада. А когда с верблюдов разгружали тюки, там еще позвякивало да позвякивало. Ты понимаешь, какую выгодную сделку предлагает тебе этот чужестранец, который утверждает, что пришел от дяди твоего Авраама? Да кто за нашу Ривку даст такой выкуп в нашем-то городишке? Соглашайся, папа, скажи ему да! А то уйдет!

Бетуэль задумался. Он хотел бы видеть жениха, его душа плакала по дочери, которая уйдет с караваном в далекий Кнаан, и он более не увидит ее, не услышит ее грудного смеха, не посмотрит в блестящие глаза. Какая жизнь уготована ей там? Будет ли любить ее сын Авраамов? Будет ли она счастлива? Но в Харране женихи все идолопоклонники, да и сын его собственный давно уже молится идолам, а тут, можно сказать, в семью хорошую и праведную дочь отдается.

— Прости меня, Ривка, -подумал Бетуэль, а вслух добавил, — я… как отец, согласен. Да! Согласен я!

Тяжело дались ему эти слова.

А сбоку Лаван одобрительно хмыкнул и ткнул отца локтем в бок.

— И я согласен, — закричал он, — Ривка девочка хорошая, работящая, прилежная, и собой пригожая. Господин ваш Авраам доволен останется невесткой, да и сын его не в накладе будет, — а про себя подумал, — да и мы в накладе не останемся. За такой выкуп можно еще стадо баранов купить, да дом построить. И улыбнулся Элазару, жестом приглашая его отужинать.

Ривка тихонько отошла в сторону. Она гладила полной ладошкой глиняную стену дома, в котором прошло ее детство, где каждая трещинка в стене, каждый камушек, каждый клочок земли рассказывали ей свои истории. Она вспоминала, что должна отдать подруге костяной гребешок, который взяла у нее три дня назад, пустяк, вроде, но мысль о том, что ни гребешка ни подруги она не увидит больше, поразила ее сильно и остро, так, что заболела грудь, и сердце начало прыгать быстро-быстро. А потом Ривка зарыдала, в голос, закрыв лицо руками, на которых блестели золотые браслеты и кольца — дар ее будущего мужа.

Наутро десять верблюдов вышли из ворот Харрана.

Дорога, Царская дорога уходила на юго-запад, пересекая великую степь, безводную и сухую в летние месяцы, заливаемую паводками зимой, зеленую и цветущую весной. Сколько знает эта дорога, сколько могла рассказать, если бы могла говорить. Караваны бредут по ней утром и вечером, когда солнце не стоит высоко, а в полдень останавливаются в тени, у редких источников воды, в еще более редких городках, пыльных и серых, пара-тройка домов, да шатры, такие же серые как окружающий мир. У шатров возились грязные дети, и их не менее грязные матери занимались нехитрыми работами. При приближении каравана, все бросали повседневные дела и бросались вслед за мерно идущими верблюдами, ожидая подачки каравановожатых, или просто из праздного любопытства пустынных обитателей, которым редко выпадает видеть что-то более интересное, чем вечный полет ястребов в безоблачном небе.

Ривка со страхом и недоверием смотрела сквозь приспущенный на глаза платок на проходящий мимо, качающийся в такт верблюжьей походке странный мир, так непохожий на людные улицы родного Харрана. Ночами, когда спала вся вселенная, храпели погонщики, сонным теплом дышали верблюды, думая о своих верблюжьих делах, девушка тихонько плакала, и некому было ее успокоить. Старый Элазар обращался с ней подобострастно и вежливо, как подобает верному слуге, остальные обходили ее стороной, вежливым кивком отвечая на приветствие. Она была для них молодой госпожой, невестой Ицхака, сына Авраама, не более. Ей подобало служить, и не говорить лишних слов. Ее надо было охранять, как сосуд с благовониями.

Постепенно Ривка начала любить дорогу. Степь не пугала ее больше своей жаркой пустотой, она почувствовала то, что никогда еще не ощущала — свободу. Дом отца, где скупой и пронырливый Лаван заправлял всеми делами, желтые улицы Харрана, пустые и гулкие, где ее шаги отдавались эхом от глухих стен домов, однообразная работа по дому, да болтовня с подругами, все уходило куда-то назад, покрывалось пеленой забвения.

А дорога бежала вперед и вперед, позади остался Харран, а потом и торговый богатый Кархемиш, встали голубоватой дымкой на горизонте горы сирийские, за которыми лежала земля Кнаанская, будущий дом Ривки. Они становились ближе и ближе с каждым днем, пока караван не вошел в ущелье, где горы смыкались, и только голубая полоска неба была видна над головами путников. А потом ущелье закончилось, и Ривка, совершенно неожиданно, увидела внизу свою землю, Кнаан, чашу озера Киннерет, маленькие белые городки, окруженные крепостными стенами, рощицы оливковых деревьев, редкие поля и узенькие смешные речушки, прихотливо извивавшиеся по лицу земли, словно старушечьи морщинки. Через два дня караван, пройдя мимо Хацора, подошел к Шхему.

Шхем, город древний и большой, поразил Ривку своей непохожестью на города Арам-Нагараима. Глухие стены окружали его со всех сторон. Низенькие одноэтажные домики живописно лепились по склонам горы, в радующем глаз беспорядке. Сады яблоневых деревьев окружали город, спелые яблоки краснели сквозь сероватую от пыли листву, маня прохожего сорвать их и надкусить сочную мякоть. Из ворот города вышла процессия красочно одетых людей — это царек Шхема пришел приветствовать караван, приветствовать невестку самого Авраама. Царек был стар и гладко брит. На лысой голове у него красовалась золотая диадема с большими неправильной формы кусками лазурита. Он пристально посмотрел прищуренными маленькими глазками на Ривку, та ответила ему приветливой улыбкой. Царек заговорил, язык его был похож на тот, на котором говорили в Харране, и девушка понимала его.

— Да сохранит тебя Баал, о прекрасная девица, о которой молва идет по земле нашей! Да сделает тебя Ашейра желанной и любимой для Ицхака, сына Авраама, — говорил старик, почтительно сложив руки на округлом животике, — большая честь для нас, жителей Шхема, города великого и славного традициями, приветствовать тебя, о невестка победителя царей Бавэля! Супруг твой нареченный, благородный Ицхак, человек большого ума и праведности, будет рад тебе. И мы, жители земли этой, возрадуемся, если госпожа не забудет наш город.

Ривка покраснела и улыбнулась старику. Его витиеватая и хитрая речь напомнила ей речи Лавана, которые тот любил произносить к случаю или просто так.

— А где тесть мой, Авраам, — спросила она царька — увижу ли я его сегодня?

Почтительный шепот пробежал по толпе придворных. Они стали переглядываться в удивлении. Расступились, давая дорогу статному человеку, с длинной бородой, белой, как шерсть молодых овец. Царек Шхема отошел немного в сторону, сдержанно поклонился, завистливо глядя на пришельца.

Авраам, который хотел только издали поглядеть на Ривку, и, убедившись, что она под стать его сыну, тихо удалиться, теперь шел к ней, широкими неторопливыми шагами.

Ривка соскользнула с верблюда и побежала навстречу Аврааму. С каждым шагом она смотрела на него и замечала, что он очень стар, стар, как мир, морщинистый, с обветренной смуглой кожей, белые космы густых еще волос, покрытые шапочкой, развевал ветерок, могучая некогда рука сжимала посох, отполированный ее прикосновением до блеска. Глаза Авраама смотрели на нее строго, изучающе, но на дне их таилась теплая и большая любовь, любовь одинокого старика к сыну своему, переносимая им и на красивую невестку. Она хотела стать на колени перед ним, но Авраам удержал ее, посмотрел на нее еще раз, испытующе, долго. Казалось, время остановилось, ветер перестал дуть и развевать бороду старика, замолкли птицы в окрестных деревьях. Потом Авраам улыбнулся, показав крепкие еще желтоватые зубы, сказал

— Благословляю тебя, дочка. Теперь я могу уйти. Хорошую жену получит сын мой, и успокоится по матери своей. Будь же счастлива с ним, поддерживай его во всем, а он не оставит тебя и прилепится к тебе душой, и быть вам плотью единой и душой одной. Да хранит тебя Бог Всевышний.

С этими словами он погладил Ривку по голове, повернулся и медленно пошел к воротам города.

Больше Ривка никогда не видела Авраама. Но этот испытующий взгляд, глаза лучащиеся добротой и сухую ласковую старческую руку она будет вспоминать всю жизнь, пока ей самой не придет черед стать древней старухой.

Ицхака она увидела через четыре дня, когда караван дошел до Беэр-Шевы, и Элазар вознес благодарственные молитвы перед Богом Всевышним, чьим именем он шел в Харран и клялся в доме Бетуэля. Худой, высокий, как и его отец. Но не было в нем отцовского величия, он казался бледной тенью, неумело слепленной пародией на Авраама. Она пала перед ним на землю и поцеловала ноги его, послушная жена господина своего, и он присел рядом с ней на утоптанную землю, несмело коснулся ее длинными добрыми пальцами. Глаза у Ицхака были опухшие и красные, он не спал ночь, волнуясь.

— Как прошло путешествие Ривка? — спросил он, и ей вдруг стало тепло и уютно, от того, что он спросил именно так. Спокойно и с интересом. И она стала рассказывать ему, сначала смущаясь, а потом все веселее и веселее, разражаясь иногда вкусным звонким смехом, копируя повадки встреченных ею людей. Ицхак смеялся с ней, и они говорили долго, пока ночь не пришла на Кнаан, и Беэр-Шева перестала быть видна в быстро спускавшихся сумерках. Тогда зажглись костры по всему стану, и Ривка услышала скрип деревянных засовов, запиравших коровьи загоны, ощутила запах навоза и молока, смешивающийся с запахом свежих лепешек, и с тем особым, почти неуловимым сухим и терпким ароматом пустыни, который доносит ночной ветер. Ицхак провел ее в шатер, приготовленный для нее, сел рядом, протянул ей большое блюдо фиников и винограда, вошла служанка, поклонилась, принесла кувшины с водой и чистую полотняную ткань.

— Ривка, — сказал Ицхак спокойно, и в его умных глазах светилась тихая радость, огромная как хермонские горы, — я так рад, что ты, наконец, пришла ко мне.

И Ривка, отбросив все правила приличия, принятые у нее в Харране, бросилась на шею своему жениху, обняла его и ей хотелось смеяться и плакать одновременно.

Близнецы

Она носила их с трудом, Ривка, дочь Бетуэля из Харрана. Долгожданные дети, как долго не могла она зачать и родить мужу своему, доброму своему супругу. Он был такой худой и грустный, когда Ривка впервые увидела его, и глаза его смотрели вдаль, словно бы следили за ее караваном еще до того, как он появился на горизонте, черной точкой на желтом фоне песков и кубово-синем небе Бэер-Шевской степи. Он был ласков с ней, чуток и послушен ее самым малым желаниям, которые угадывал с поразительной проницательностью. Сын Авраама, похожий на отца умением любить и ощущать сокровенное, он был прекрасным мужем и добрым другом, но его физическая немощь, иногда заставлявшая его лежать днями напролет в прохладе шатра сначала волновала и пугала Ривку, а потом стала немного раздражать ее. Пылкая и быстрая девушка, у которой все горело в руках, чувствовала себя потерянной. Огромное бремя свалилось на нее, бремя быть матерью целого народа, а зачастую и отцом его. Часто приходил к ней добрый Ицхак и спрашивал ее, и советовался с ней, и она говорила ему, куда лучше гнать скот на пастбища, как решить тяжбу между двумя пастухами, кому продать шерсть овечью. А чаще всего она слушала его длинные и интересные разговоры о Господе Всевышнем и мудрости Его, которой он создал круг земной. В такие моменты Ривка ощущала себя главой всего племени, матерью народа, но как хотелось ей быть просто матерью.

Она стала ей в ту ночь, когда Ицхак вернулся из Хеврона. Он хоронил отца своего. Авраам, отец народа, говоривший с Богом, скиталец из Харрана, победитель царей Арам Нагараима, старый и сытый днями, ушел к Господу. Сто семьдесят пять лет прожил он. Две недели не хоронили его, ждали Ишмаэля, за которым послали сообщить о смерти отца. Две недели лежал Авраам посреди шатра своего в Хевроне, и тело его не подвержено было тлению, и приходил в шатер народ его, и царьки городов кнаанских приходили, чтобы проститься с ним. Ласковая осень стояла тогда, дни становились все короче и прохладней, урожай был уже убран с полей. Женщины сидели у входа в шатер и плакали об Аврааме, и раздирали ногтями лица свои, и горестный плач их слышен был издалека. И вот, пришел Ишмаэль в Хеврон, сам уже старый и уставший от жизни, медленно ступая больными ногами, подошел к Ицхаку, стоявшему у изголовья отца. Обнял брата, заплакал на груди у него.

— Ицхак, брат мой, болит душа моя. Забыл я отца, не приезжал к нему вот уже долго. Все думал, навещу папу, да вот не пришлось увидеть живым его. И про тебя забыл я, а вот, гляжу, совсем другим ты стал. Не узнал бы я тебя, если бы встретил. Такой спокойный, даже не плачешь.

— Много дождей пролилось на землю, брат, -отвечал Ицхак, положив Ишмаэлю свои тонкие руки на плечи, — мы умнеем с годами, ты же знаешь. Но ведь подумай, брат… вот не стало отца, целый мир прекратил существование, понимаешь? Отец сам по себе был миром, со своим содержанием. Он столько знал и столько видел, и города Арам-Нагараима, и Египет, и Бавэль… он царей победил Бавэльских и Эламских, он с ангелами говорил и с самим Господом, при нем Господь уничтожил Пятиградье огненным дождем. Все местные правители приходили к нему на поклон и за советом. Все его знали, и не было мудрее его во всем земном круге. А теперь… прах его уйдет в землю, а дух к Господу вернется, ибо Господь дух дает нам, а без него мы хуже глины, из которой гончар лепит свои горшки.

Ишмаэль перевел дух. Сказанное братом было почти непонятно, но душа его взволновалась. Все вместе — его собственная старческая дряхлость, бездыханный покой отцовского тела, постаревший и умный брат — обрушилось на него и придавило к земле. Ишмаэль знаком поманил раба, тот принес ему скамеечку, и Ишмаэль грузно опустился на нее, поставил посох между колен.

— Отца, — выдавил он из себя, и вдруг разрыдался, — не стало, нету папы, нету больше папы… Скажи, Ицхак, он не мучился перед тем, как душа его ушла к Богу?

— Нет, брат, — грустно прошептал Ицхак, — папа ушел во сне. Утром нашли его лежащим на ложе, руки сложены на груди, лицо обращено вверх, а губы его улыбались, он сейчас там, с мамой, и с твоей мамой, ему хорошо там. Ты не плачь, брат. Будь сильным. Жизнь наша как день один, а потом уходим мы в вечный дом свой, и плакальщицы сидят у шатра. Там, куда уходят души, мы встретимся, снова встретимся и не разлучимся более никогда. Ты помнишь мост у пограничной крепости Египта? Перейди через него — и ты уже там, вот так и жизнь наша с тобой. Только перейти, перейти мост. Не плачь, брат мой. Ты всегда был хорошим братом и сыном. Отец вспоминал тебя часто, как мы с тобой в детстве играли в догонялки, помнишь?

— Помню, — улыбнулся старческими пухлыми губами Ишмаэль, — я тебя всегда ловил, ты был младше и бегал медленно.

— Точно, — рассмеялся Ицхак, — ловил. Идем, положим отца возле мамы. Там уже все готово, я распорядился специально вытесать каменную плиту на папину могилу. Пусть лежит спокойно, а мы с тобой будем приходить к нему и говорить с ним.

И они шли за носилками, запряженными двумя быками, и процессия плакальщиц шла за ними, и положили Авраама рядом с Саррой, вновь легли они рядом, любящие и любимые, не расставшиеся после смерти своей, на веки веков, пока вращает рука Господа исполинское колесо Вселенной, созданной Им всего за шесть дней.

После похорон отца Ицхак понял. Понял остро и сильно, он старший в роду, отец племени. Он сам стареет, а сыновей у него нет. И взмолился он Господу, и вошел в эту ночь к Ривке, и любил ее всю ночь напролет, а за тонкими стенами шатра первый осенний ветер, холодный и пронизывающий, нес грузные тучи от моря, завывая и бросая пригоршни песка. И Ривка была счастлива в эту ночь, и вот, вскоре ощутила она, как новая жизнь толкается под сердцем, и поняла, что носит в себе не одного, а двоих сразу. И дети не давали ей покоя, толкая друг-друга ножками и ручками, так, что живот ходил ходуном. Ицхак любил в такие моменты класть ладонь на чрево Ривки и ощущать легонькие, но поразительно частые удары.

В ту ночь Ривка спала с трудом. Дети особо разошлись в животе ее, казалось, что еще немного, они выскочат наружу, пробив тонкую плоть. Сон пропал совсем, жаркий пот заливал лицо, было тяжело дышать. Ривка посмотрела на безмятежно спящего Ицхака, думала разбудить его, но потом отбросила эту мысль, медленно и тяжко поднялась с ложа, откинула полог шатра и вышла наружу. Ночь, звездная и черная кнаанская ночь стояла над станом. Луна заливала окрестности бледным светом, ветер, поднявшийся было к вечеру, стих. Ривка, легко ступая босыми ногами и внимательно вглядываясь в землю, нет ли где скорпиона, или ядовитой многоножки, каких много в пустыне, пошла по направлению к загону для овец. Овцы спали, подергивая ушами во сне и изредка блея. Им снился их овечий, простой и бессмысленный сон. Теплое дыханье овец почему-то не успокоило Ривку, живот ее болел и ныл, а дети в нем разыгрались не на шутку. Она посмотрела на небо, и произнесла вслух:

— Дети толкаются в утробе моей… нет сил у меня. Зачем мне носить их, видно, не суждено быть добру от них… зачем живу я тогда?

И вдруг она услышала голос. Он говорил ниоткуда, но был везде. Ветер неожиданно подул ей в лицо, обдав ее запахом весенних цветов и соленым ароматом моря…

— Два народа в чреве твоем, Ривка. И враждовать будут они, и воевать, и разойдутся дороги их, но старший будет служить младшему.

Ривка коротко вскрикнула, неожиданно мир закружился вокруг нее, как огромный волчок… Она упала на колени, понимая, что Голос принадлежит Ему, Господу, царю Вселенной, а потом ей стало дурно, и свет луны померк вокруг.

Наутро ее нашли пастухи, она спала у ограды овечьего загона. Разбудили осторожно, почтительно спросили, что случилось с госпожой.

Ривка не ответила, только слабо улыбнулась, встала. Пошла в шатер, откуда уже бежал ей навстречу Ицхак.

Если я скажу ему, — думала Ривка, — если я скажу ему про то, что сказал мне Господь, он же такой чувствительный, мягкий, волноваться начнет, когда он волнуется, у него пот на лбу выступает и руки начинают дрожать. Ицхак, бедный, такой слабый, такой нерешительный, и седеть рано начал, уже бородка седая, и виски поседели, а волосы редеют, и лоб у него высокий такой, а он все хмурится, когда думает, а думает он все время, только не может ни на что решиться. Все думает себе, каждое маленькое событие обдумывает, теряется, не видит конца и не знает, что предпринять. Да для него шерсть продать… вот позавчера приходили купцы из Шхема, и хорошую цену давали, и из уважения к его покойному батюшке готовы были еще уступить, так не продал бы, если бы не я. Вот отец его — тот был мужчина могучий, старый такой, а как посмотрел на меня, у меня дыхание прервалось… как смотрел… и Сарру, свекровь мою покойную, любил, говорят, до самой смерти ее входил к ней каждую ночь, если у ней не было обыкновенного нашего женского, когда кровью истекаешь, как овца, которую режут, и сил ни на что нет, а мой-то… ему всю ночь сидеть и думать, но я люблю его за это, он такой теплый, и, бывает, обнимет меня вот так, Ривка, дорогая, как хорошо, что ты у меня есть… ведь любит… мало кто так любит жену свою так, сколько мужчин ходит к блудницам, тут у каждого в любом городе женщина, а Ицхак не такой… но как я ему скажу про то, что у меня два народа во чреве, и дерутся уже сейчас, и младший победит старшего, а ведь старший первородный, ах, что делать-то, ведь воли мужа не нарушишь. Да что это я, пусть родятся сперва, пусть родятся… больно это, двух рожать, ну да я женщина крепкая, бедра у меня широкие, рожу, как корова телят рожает, ничего, раз Господь говорил, что они родятся, так нечего мне беспокоиться, рожу как-нибудь, а там поглядим, какие они будут, я их назову так, как на ум придет, когда они из меня выскочат, глядишь, и имя будет хорошее, и сыновья мои станут богатырями, и мне на старости помогут.

Так думала Ривка, и молчала, молчала, когда необычно нетерпеливый Ицхак расспрашивал ее, волновался, заламывал руки, никак не мог понять, что же случилось с ней этой ночью, он просил ее во имя Господа рассказать, что открылось ей, когда она потеряла сознание у овечьего загона, но Ривка была непреклонна. Она успокоила мужа, гладя его по редеющим волосам, прижала голову его к груди, и положила руку его на живот, а он ощутил сонное толкание малышей в утробе жены, и успокоился.

Лето пришло в Кнаан, и пришло время детям явиться на свет. Вечером Ривка ощутила, неожиданно, что льется по ее бедрам теплая жидкость, и живот ее начал волноваться и дергаться, тяжелой болью отдавались толчки во всем теле, она не могла стоять. Прибежали служанки, запричитали радостно, смеясь, не стесняясь госпожи, а та вцепилась в края ковра, на котором лежала в шатре, до боли в пальцах судорожно стискивала его, только бы не кричать, но вскоре боль стала нестерпимой, словно ножом режут. Ривка вопила в голос, пока повитухи раздвинули и держали ноги ее, звала мать, отца, мужа, а потом только одно имя шептали губы ее: «Господи, Господи Всевышний», а служанки молились, сидя у нее в головах и вытирая ей лицо мягкими тканями, смоченными в ароматной воде. Ицхак, не в силах успокоиться, быстрыми шагами ходил у входа в шатер, прислушивался к крикам жены, кусал руки, чтобы не закричать вместе с ней, а потом Ривка стала уже не кричать, а реветь, хрипло, на губах у нее выступила кровь, глаза закатились, и в этот момент первый слабенький детский писк, почти неслышный за завесами шатра, огласил горячий сухой воздух, младенец, фиолетовый от напряжения, выпал из окровавленной матери, пища в голос, младенец, волосатый как плащ, который пастухи одевают зимою, а его ножку держала рука второго, за пяточку, крепко, не разжимая малюсеньких пальчиков, брат его, близнец, столь непохожий на него, розовый и мягкий, упорный и деловитый, он тоже закричал сразу, и малюсенькая ручка не разжималась, и повитухе едва удалось разжать пальчики и освободить ножку первенца от хватки брата.

— Ривка, — сказала ей повитуха, — Ривка, очнись! Вот сыновья твои!

Ривка еще не пришла в себя от страшной боли, глаза ее видели плохо, словно в тумане, пот стекал в глаза и жег их, только странное ощущение полного облегчения в животе… как будто свалилась с нее огромная тяжесть, придавившая ее как каменной плитой… вот так, открой глаза, открой, Ривка… вот они… дети мои, сыночки мои.

Ой, какой страшненький, волосатый… это первый? Да, волосья как трава полевая, я назову тебя, слышите, позовите Ицхака, где он, а …вот, вбежал, хороший мой, волновался, лица на нем нет, Ицхак, повелитель мой! Ничего, видишь, я уже могу говорить с тобой… да, мне было больно, немножко больно… я волновалась… Слышишь? Вот они, дети наши, смотри! Этот волосатый, страшненький, правда, но крепенький, а? Я назову его Эйсав[29]! У него волосы по всему телу, как трава, да, именно так назову, я знала, что тебе понравится, любимый, а этот, смотри, какой красивый, Боже, какой красивый! Розовый, умный, глянь, как смотрит на тебя, смотри глазки какие, как уголья, горят пламенем, какой ум светится в них… как похож на деда своего, вылитый Авраам, папа твой покойный, мир ему… он держал Эйсавчика за пяточку, не отпускал. Он шел за ним, я назову его… Яаков[30]! Идущий восслед! Он пойдет восслед брату своему, первенцу… и восслед Господу, по воле Его. Что? Неважно, не обращай внимания, это я о своем, а теперь идите, дайте мне побыть с ними, только пусть служанка моя останется; да, Ицхак, любимый, поцелуй меня, конечно… да, спасибо, родной, спасибо, иди… иди.

Вот они, маленькие. Покряхтывают, есть просят, поднеси-ка мне их, ох… повернуться, и то тяжело… сколько крови вытекло из меня… как странно, они только что были внутри меня, велик Господь, даже в малом творящий великое чудо… вот они смотрят, только Эйсав-то и не видит меня, глаза косенькие, смешной, а Яаков, Яаков, хороший мой, чистый, умный… иди ко мне, вот так, вот так они грудь берут, больно… странно как-то, щекотно и больно, и так сладко пахнет молоком… от меня как от коровы пахнет. Едят, маленькие… ешьте, хорошие мои… а я пока… отдохну… благослови вас Господь…

Ривка погрузилась в полудрему, и близнецы сосали ее грудь, легонько всхлипывая от усердия. Утро уже наступило, кричал ослик в загоне, пастухи выгнали овец и коров на пастбища, и Ицхак мирно дремал у шатра Ривки, подложив под голову свернутый коврик. И хотя никто не заметил этого, даже сама Ривка, лицо мира изменилось в этот день.

Чечевичный суп и жаркое из козлятины

В тот день Эйсав ужасно устал.

Он встал, как обычно, поутру, плеснул в лицо воды из глиняного кувшина. Солнце только начинало выглядывать бордовым краешком из-за Моавских гор, пела утренняя птичка, угнездившаяся на одиноком дереве. Эйсав взял лук и стрелы, засунул за пояс бронзовый кинжал с рукояткой, обмотанной веревкой, зевнул во все горло, и, испугавшись громкого звука своего зевка, тихонько, на цыпочках, вышел из шатра, стараясь не разбудить отца с матерью. У выхода он остановился, пнул легонько ногой спящего Яакова, мирно посапывающего во сне и шевелящего губами, безмолвно разговаривая с кем-то. Яаков застонал, просыпаясь, приоткрыл один глаз, взглянул на брата непонимающе.

— На охоту пойдешь со мной, баба? — вполголоса проговорил Эйсав сквозь белые крепкие зубы и, наклонившись, сдавил щеки брата волосатыми пальцами, — вставай, лентяй, маменькин сынок! Пойдем, пробежимся по окрестностям! Принесешь хоть разок добычу, отец обрадуется тебе, слюнтяй!

— Эйсав, дурень, не видишь разве, я спать хочу, -промямлил с трудом Яаков, безуспешно пытаясь освободиться от братской ласки.

— Тьфу на тебя, олух! — плюнул в сердцах Эйсав, и продолжал сердитым шепотом, — не брат ты, а сестра мне, баба натуральная! Вот я принесу сегодня горного козла, мама сделает отцу его любимое жаркое. Отец поест и похвалит тебя. Он любит козлятину, наш старый слепой отец. А ты его даже порадовать не хочешь! Лежишь до полудня, а потом шатаешься между шатрами, как девка!

Яаков ничего не ответил, только оторвал руку брата от своих щек, повернулся на другой бок и заснул как ни в чем не бывало.

Эйсав пожал мохнатыми плечами, рыгнул, вылез из шатра и быстрыми шагами пошел от стана на восток, где в невысоких горах водились дикие козлы, где в расщелинах скал маленькие злые пчелы скрывали в своих сотах приторно-сладкий мед, где змеи отдыхали на остывших за ночь камнях, где веселые ручейки стекали со скал. Эйсав любил охотиться. Он знал, что такое бесконечный бег по острым скалам за диким козлом, увернувшимся от первого выстрела, он дрожал всем телом, как в лихорадке, когда разделывал еще горячее полуживое мясо, снимал ножом шкуру, отрезал рогатую голову и привязывал ее толстой веревкой к поясу. Тыква, наполненная водой, да кусок вяленого мяса и лепешка составляли его дневное пропитание. Покрытый пылью и кровью, исцарапанный осколками камня, а иногда и звериными когтями, с добычей на плечах возвращался он домой, порою же шел в Беэр-Шеву, где выменивал дичь на пестрые ожерелья и дешевые ткани. С этими безделушками он шел к проституткам, или начинал приставать к местным девушкам прямо на базарной площади. Дочери Кнаана, туповатые и смазливые, томные и ненасытные в любви, часто уступали косматому великану, и Эйсав мог ночь напролет любить то одну, то другую, то третью, а иногда брал себе сразу двух девиц. Звал пару раз и Яакова:

— Братец, пойдем со мной вечером в Бэер-Шеву, проверим, баба ты или нет! А то, сдается мне, у тебя между ногами ничего путного нет… так, палочка маленькая, — и разражался громким смехом.

Яаков стыдливо краснел, опускал глаза. Ему хотелось ударить брата кулаком в бородатое, ненавистное лицо, разбить ему широкий нос, из которого волосы росли пучками, так, чтобы кровь хлынула потоком, но он уже знал, точнее чувствовал, что произойдет потом. Брат избивал его с раннего детства, в ответ на острые словечки и издевательства, бил смертным боем, и если бы не мать, защищавшая Яакова, наверное, давно бы уже убил его. Яаков ненавидел Эйсава с колыбели, их никогда не клали рядом, не давали играть вместе. Ни разу братья не могли находиться друг с другом и не поссориться до драки. Эйсав был всегда сильнее и проворней, и Яакову ничего не оставалось, как острить язык свой и источать яд. Ривка любила Яакова, за что Ицхак часто стыдил ее, но она оставалась непреклонной

— Ицхак, родной! Ты за что любишь Эйсава? За вкусное мясо, которое он приносит с охоты? Ты думаешь, что он тебя любит? Да на него весь город жалуется, он девиц местных портит, за кнаанейскими женщинами бегает, а ты его защищаешь? Яаков наш — сокровище, тихий, добрый, ласковый… а ты его от себя гонишь порой! Почему, Ицхак? Чем тебе Эйсав полюбился?

— Он мне нравится, — отвечал уже ослепший от старости Ицхак, ласково гладя руку жены, — потому что он настоящий мужчина! Сильный, крепкий, настырный… Я вот таким не был, а он — он, Эйсавчик, в деда пошел, в отца моего, Авраама! Быть ему первым в роду!

— Ицхак, — вздыхала Ривка, — да ведь отец твой никогда не путался с шлюхами, будь они прокляты, ходил дорогами Всевышнего, почитал Закон. А наш старший даже слушать не хочет тебя, когда ты ему о Боге говоришь! Молчит из вежливости и почтения сыновьего, а сам думает, как бы поскорей удрать на охоту или к девкам! Ты ведь лица его не видишь, муж мой добрый. А он, как ты рассказывать ему начинаешь о Господе, да о деде его Аврааме, ухмыляется… и глаза у него тупые и ничего в них прочесть нельзя, кроме похоти да жажды крови. Ну как ты ему отдашь главенствовать над родом нашим?

— Ривка, милая, да ведь как ты говоришь такое? Он — плоть от плоти твоей, и любит нас, и почитает нас, как должен почитать хороший сын. Что же ты, женщина моя, зла ему желаешь?

— Мало почтения к родителям, дорогой. Надо еще ум иметь. Ум, понимаешь?

— Много ли мне дал ум мой, — горько вздыхал Ицхак, — от большого ума много горя.

Ривка всплескивала руками, целовала мужа и уходила хлопотать по домашним делам, а Ицхак долго еще лежал в тени навеса, сжимал в кулак седенькую бородку, думал и не мог согласиться с женой. Тяжким бременем лежало отданное первородство на слабых плечах принесенного в жертву. Он многое отдал бы, чтобы передать его Ишмаэлю, старшему брату своему. Но решение отца было непоколебимо. Что ж, его собственного решения не в силах поколебать даже любимая жена. А он решил твердо, скорее, сердцем, а не разумом, и не в силах был видеть ничего, что могло изменить это решение.

В этот день охота была неудачной. Солнце уже стояло высоко над головой, пот тек по лицу Эйсава, затекал в глаза, жег их нестерпимо. Кончилась вода во фляге, съеден был хлеб, взятый из дому. Эйсав устал. Он уставал редко, но сегодня… ноги отказывались слушать его, в ушах стучало, желудок урчал и не давал ему покоя. Ополоумевший от голода и жажды, охотник несся огромными прыжками домой, где ждала его еда, кувшин холодной воды и отдых в тени. Жаль, что отцу сегодня придется есть пресную козлятину, разве у домашних коз мясо? Это не мясо.

Как песчаный вихрь, влетел Эйсав в стан, пробежал к корыту, из которого поили скот, опустил лицо в мутную воду и пил, не отрываясь. Вода несколько приглушила боль в животе, но голод остался и властно напоминал ему, что с утра Эйсав съел лишь лепешку.

Во дворе у шатра Яаков мешал ложкой аппетитную красноватую похлебку из чечевицы и бараньего мяса. Ривка доверяла ему помогать себе в этой женской работе, причитая иногда, что Господь не дал ей дочь, но тут же восхваляя Его за данного ей сына. Дымок, поднимавшийся от бронзового котла, пах бараньим жиром и травами, манил Эйсава.

Яаков увидел Эйсава издали, по туче пыли и песка, которую брат поднимал на бегу. Он сразу понял, что брат возвращается без добычи и в плохом настроении — в день удачной охоты Эйсав шел медленно и степенно, неся на плечах дичину. Яаков распрямил согнутую над котлом спину и пристально наблюдал за Эйсавом. Неожиданно в груди его шевельнулась жалость к брату, уставшему от бега, разморенному жарой, огорченному неудачной охотой.

— Дай мне этого красного-красного! — зарычал Эйсав, подбегая к котлу, — залей мне его большой ложкой в рот. Я проголодался!

— Брат, погоди, — смирно отвечал Яаков, — похлебка только с огня, горячая, смотри, дымится вся. Обожжешь рот почем зря и не наешься, больно ведь будет…

— Да плевать я хотел на то, что горячая, — голосил Эйсав, — я жрать хочу, понял, ты, кухарка! А ну зачерпни-ка мне этого красного и вливай в глотку, клянусь Ваалом, все съем и тебе не оставлю!

— Эйсав, — продолжал Яаков, внешне спокойный, но дрожащий всем телом от неожиданно напавшего на него страха, — подумай, брат, похлебка-то как огонь горяча! Я знаю, ты голоден, я вот тебе в миску налью, в большую, погоди, остынет, и ешь себе на здоровье…

— Ничего мне не жалко отдать за эту похлебку, — ревел Эйсав, силой выдирая у Яакова миску и хлебая из нее большими глотками, обжигаясь и сопя носом, — хоть самого жирного горного козла!

— Ты, эдак, и первородство свое отдашь, братец -неожиданно сам для себя сказал Яаков, брезгливо стирая с рубахи красные капли похлебки.

— А на кой мне это первородство сдалось? — давясь похлебкой, пробулькал Эйсав, — дай-ка еще миску, Яаков, раздери тебя Ваал! Какое там первородство? Быть главой рода? Да что я, буду жрать это первородство? Пить его буду? — и принялся жадно хлебать из миски.

— Так вот что, Эйсав, — голос Яакова дрожал, как струна, стал тонким звонким, — поклянись мне светом ясного дня, что ты отдаешь мне первородство свое за вот эту миску чечевичного супа!

Эйсав потер рукой заросшее космами темя.

— Да бери его, конечно, баба, — сказал он почти добродушно, — подавись ты им, если им можно подавиться. Мне дай поохотиться, кровушки испить свежей да сисястую бабу из местных. Чтобы когда дашь ей рукой по заду — зад колыхался. А тебе, худому, и первородства достаточно, — после чего расхохотался, довольный шуткой, и, оттолкнув Яакова левой рукой, погрузил опустевшую миску в котел.

Яаков не верил тому, что слышал. Конечно, Эйсав с голоду что угодно сказать может, а может и не говорить, а просто дать ручищей по спине так, что потом не отдышишься. Но теперь, когда тупой брат за миску похлебки отдал то, о чем Яаков мечтал всю жизнь, вот так, просто, как отдавал он за связку дешевых бус хороший кусок дичины? Это невозможно… но это так. И словно живые, звучали в голове Яакова слова «Да бери его…».

Ривка слышала их разговор, укрывшись за откинутой завесой шатра. Она притоптывала ногой от радости, желая выскочить и расцеловать обоих — Эйсава, потому что он так глуп, что сам отдал брату то, что принадлежало ему по счастливой случайности, Яакова, потому что он нашел нужные слова в нужный момент, не струсил. Да это сам Бог Всевышний, которому она молилась каждый вечер, отходя спать под бок своему мужу, подсказал ему эти слова. И пусть завтра Эйсав забудет, что он говорил, но светом дня клялся он, а день был светел и ясен, и Господь свидетель клятве его.

Через год Эйсав взял себе двух жен из местных, обеих он успел обрюхатить до свадьбы, разгневанные родители пришли к Ицхаку, и старик, слепой и совершенно беспомощный, не стал перечить, и Ривке не дал слова сказать, хотя та и предлагала ему заплатить соседям за испорченных дочерей. Какая разница — говорила Ривка, — кто их испортит? Ведь сами же легли с ним, шлюхи кнаанейские! Нравы-то у местных женщин сам знаешь… заплати им, или подарок дай — и она твоя! Зачем сыну нашему местная мерзость, ведь через жен таких он оставит Господа и начнет их божкам поклоняться! Для тебя отец твой за мной в Харран посылал, а ты… ты сына своего отдаешь за них! Но старый Ицхак сделался упрямым и непреклонным, раз обрюхатил, пусть женится, как честный человек, а не откупается, как местные жители. И стал Эйсав совсем отдаляться от дома. Жены его совращали на служение Ваалу, и Эйсав с радостью скакал козлом на праздниках в Беэр-Шеве, голый и похотливый, предаваясь грехам и мерзости. Перестал почти навещать отца.

Ицхак, огорченный, молчал, только думал свою слепую думу, и чувствовал, как слабеет. Становилось тяжело дышать, в груди булькало что-то, как-будто каменной плитой давило грудь, ноги распухли, и он не мог ходить, а потом надулся живот, и раны появились на ногах, и понял Ицхак, что вот-вот уйдет он в вечный дом свой. И, хотя огорчался он из-за Эйсава, призвал его к себе и попросил принести хорошего жирного горного козла, для жаркого, вот поест он, и благословит сына на старшинство, на первородство его. Вид отца, распухшего от водянки, слепого и жалкого, тронул охотника. Быстро собрал Эйсав свой лук, стрелы с бронзовыми наконечниками и пошел в горы.

Ривка, пока еще не осела пыль, поднятая Эйсавом, бросилась искать Яакова. Тот сидел под соломенным навесом и читал глиняные таблички, записанные Авраамом. Яакова учил грамоте отец, и умный мальчик быстро овладел клинописными знаками, которыми писали в Харране и Арам-Нагараиме, теперь он мог и сам писать, да только не знал о чем. Вот и сейчас, сидя в тени, размышлял Яаков, и хотел записать свои размышления — пригодятся для будущих детей его, когда мать, запыхавшись, подбежала к нему, и по глазам ее Яаков понял, что случилось что-то такое, что надо бросить таблички, и что сейчас, именно сейчас, жизнь его изменится, быстро, безжалостно, неумолимо. Он встал на ноги и посмотрел на мать. Ривка уже не походила на ту полненькую девочку, которую привезли Ицхаку в жены из далекого Харрана. Тучная седоватая дама, с золотыми браслетами на руках, которые позвякивали в такт ее движениям, обрюзгшая, но все еще красивая и осанистая, стояла мать перед сыном, и в глазах ее светился огонь.

— Отец твой при смерти, — сказала она, — готовься. Пока Эйсав бегает за дичью для последней трапезы, я сама заколю двух козлят и сделаю папе такое жаркое, которое он любит. А ты принесешь ему поесть — и он благословит тебя на первородство.

— Мама, — голос Яакова сорвался, он всегда помнил, что говорил ему Ицхак, обучая путям жизни по слову Божию, — мама, что с тобой? Обмануть старого слепого отца? Грех страшный! Не могу, не могу я…

Мысленным взором видел Яаков старенького, страдающего от водянки Ицхака, добрые слепые глаза его, дрожащие слабые руки. Слезы наворачивались на глаза, щипало в горле, хотелось отвернуться от пронизывающего взгляда Ривки и бежать, бежать подальше, скрыться, или же побежать к старику, рассказать ему все, броситься под защиту его старой руки… как можно, как можно, мама, мама, ты же никогда не солгала, ты же молишься каждый день Господу, грех ведь это, содеять такое, мама!

— Яаков! — Ривка крикнула на него первый раз в жизни, и сын понял, какая страшная сила читается в глазах матери, он понял, что сделает так, как скажет она, он почувствовал, кто есть истинный глава племени, уже много лет, — Яаков! Бог Всевышний, когда ты с братом твоим толкались в утробе моей, сказал мне, что ты возобладаешь над старшим братом своим! Эйсав глуп, кровожаден, неистов, женился на шлюхах! — голос Ривки стал глубоким, и Яаков задрожал, понимая, что не узнает мать, — Эйсаву плевать на народ его, на Бога, на всех. Он сам продал тебе первородство — возьми же его сегодня! А грех, — тут кривая зловещая улыбка исказила губы Ривки, обнажила белые крепкие не по возрасту зубы, — грех на мне! На мне грех будет, и мне носить его, как носила я на себе отца твоего всю свою жизнь!

Оставался последний довод, и Яаков уцепился за него, как за соломинку, губы его онемели от ужаса, но он смог все же выдавить из себя:

— Я …я человек голый, а папа меня ощупает, и не почует волос, как у Эйсава… волосат Эйсав, вот и не поверит…

— Я обмотаю тебе руки шкурками козлят, сыночек, — тихо сказала Ривка. Иди. Будь достоин деда своего, Авраама. Иди. С тобой Бог Всевышний.

Ицхак лежал на ложе, убранном по-праздничному. Он приказал принести себя сюда, готовясь отойти в мир иной достойно, чтобы пришли попрощаться с ним и видели, что он не боится смерти, и даже доволен в душе, что уходит из жизни. Так и было — слепой и слабый, Ицхак прожил больше отца своего — сто восемьдесят весен он прожил, был Принесенным в жертву, отцом народа своего, много видел, пока видели глаза его, много думал, и много постиг для себя. Только не дал ему Господь сил исполнить постигнутое. Ну, ничего. Он благословит сына своего, первородного, Эйсава. Пусть охотник станет щитом народа и его опорой, а против отцовской просьбы предсмертной он не пойдет, попросит он у него взять себе новую жену, из колена Нахорова, там у Ривкиного брата две дочки, вот возьмет себе старшую и, глядишь, прозреет душа его.

Шаги у входа в шатер раздались, и Ицхак услышал их, напрягся всем телом, попытался приподняться, чтобы встретить сына сидя, слабой рукой силился подвинуть подушку, положенную под голову, тщетно. Как быстро пришел сын, пронеслось в мозгу у Ицхака, или я спал, пока он охотился, возможно. Запах шкур, пота и засохшей крови, шедший от сына ударил ему в ноздри, наполнил легкие, трепещущие от частого быстрого дыхания, остро заболела спина от напряжения. Эйсав, вернулся, сынок. И тут другой запах заглушил вонь козлиных мехов — властный острый, сладковатый запах хорошо прожаренного козлиного мяса с подливой, сочной, с травами, которые Ривка собирала особо — для мужа, так любившего вкусно поесть, ибо это осталось последним утешением его. Козье жаркое. Сейчас Ицхак подкрепит силы свои, выпьет немного вина, сейчас, еще немного. Он должен держаться, он должен, помоги, Господи, передать свое проклятое первородство сыну. Эйсав сильный, большой, он выдержит эту тяжесть и понесет ее, гордо подняв косматую голову, новый отец народа.

— Счастливый случай, сынок? — спросил Ицхак, улыбаясь уголком губ, — быстро добыча попалась?

В ответ Эйсав пробурчал что-то непонятное, и Ицхак почувствовал странные ноты в голосе сына. Хоть слух старика и стал слабеть, но все же оставался ясным, и голос Эйсава напомнил ему голос Яакова.

Яаков держал обеими руками серебряную миску, в незапамятные времена купленную отцом у египетских купцов. Миска была горячей, обжигала нежные ладони Яакова, руки тряслись как в лихорадке, он боялся расплескать кушанье. Ноги дрожали и подгибались, внизу живота стало пусто и легко, каждый шаг давался с трудом. Воздух в шатре был спертым и пах мочой и потом. Отец лежал перед ним — на ложе, одетом пестрыми калахскими коврами, с узорчатой подушкой под головой, силился подняться, руки не слушали его, с трудом двигались распухшие ноги под цветастым, наполовину съехавшим одеялом, дыхание от усилий стало частым и поверхностным, грудь ходила ходуном и жалко вздувался под ней вспухший живот. Ицхак повернул к нему голову, слепые добрые глаза смотрели на сына, не видя его, приоткрылся усталый рот, отец звал его.

Яакову хотелось кричать. Во весь голос. Броситься на колени у ложа отца, обхватить его руку, слабую и безвольную и прижаться к ней губами. Бросить в угол глупое блюдо с мясом. Ему не хотелось, чтобы отец уходил вот так, немощный, обманутый, преданный своим собственным сыном. Но в голове, словно страшная песня без мелодии, звучали слова матери:

— На мне грех будет, и мне носить его, как носила я на себе отца твоего всю свою жизнь!

И почти воочию видел Яаков черные глаза матери, полыхающие огнем огромной, затаенной в них силы, глаза, посылающие его на это.

— Господи, Господи святый, Великий отец наш, Царь Вселенной, покарай меня, а ты, отец мой, любимый мой, прости, прости меня, если можешь. Волею матери и именем Господа делаю я то, что делаю, и если Господь любит меня — он сохранит меня, — зашептал Яаков про себя и маленькими шажками двинулся к отцу. В ушах звенела кровь, голова кружилась, но Яаков крепился, опустился перед ложем на колени, осторожно помог отцу приподняться немного. Положил ему подушку под спину, ласково погладил по лицу, прикрыл грудь белым полотенцем, чтобы отец не запачкался.

Ицхак крепко взял сына за руку, провел по ней чуткой ладонью. Яаков замер, застыл, закрыл глаза от страха… вот сейчас отец поймет, кто перед ним.

— Лохматый мой Эйсав, косматый сынишка, — ласково улыбаясь, пробормотал Ицхак, — а мне показалось, что слышу голос Яакова…

Яаков, все еще дрожа, взял кусок мяса, смочил его подливой и осторожно положил в рот Ицхаку. Старик обрадовался, затряс головой и принялся жевать, быстро, жадно, подлива текла по бороде, стекала на полотенце. Ицхак в этот момент забыл, что перед ним сын. Он чувствовал только вкус мяса, острый, пряный, бьющий в нос, от которого в груди становилось тепло, ласковые волны сытости колыхали живот, и рассудок начинал действовать спокойней. Еще кусок, и еще, полотенцем вытер бороду сын, еще.

Яаков кормил отца, жадно жующего, как кормят ребенка. Содрогалась душа от жалости, слезы текли по лицу. Все мысли молодого человека свелись к одной — скорее бы, вот поест, благословит, а там, там предам я душу свою в руки Господа…

Ицхак устал жевать, приподнял руку, отер губы, попросил вина. С трудом выпил несколько глотков, упал в изнеможении на подушки. В тишине раздавалось его частое дыхание. Вдруг он положил руку Яакова себе на грудь. Сын ощутил неровное, слабое биение сердца старика, слабенькие толчки сердца Принесенного в жертву.

И сказал Ицхак:

«Запах сына моего- запах поля, которое благословил Господь.

И даст тебе Бог от росы небесной и от туков земных и от хлеба и вина.

Служить будут тебе племена и тебе поклоняться народы.

Будь властелином для братьев твоих и поклонятся тебе сыны матери твоей.

Кто проклинает тебя — проклят, а кто благословляет, благословен.

Будь благословен сын мой, первородный. Да пребудет с тобой слава Господа».

А потом прибавил, смущенный:

«Брось своих жен и возьми себе жену из Харрана. Там у Лавана две дочери — бери одну из них. Иди. Иди, сынок.

Яаков выскочил из шатра, не забыв прихватить блюдо с остатками жаркого. И хорошо сделал, что быстро выскочил. В сотне шагов от шатра уже шел Эйсав, за ним — в пестрых платьях. шли две его жены-кнаанейки, с миской приготовленного ими мяса. Пусть жены приготовят мясо — думал Эйсав, — какая разница? Мать уже стара, готовит с трудом. А отцу ничего не скажу. Пусть благословляет меня скорее, и помирает. Сколько можно жить, зажился, все ругает меня за жен моих.

Ривка появилась из-за шатра незаметно, тонкими сильными пальцами стиснула руку сына.

— Первородный, — шептала она, — сынок мой, мое счастье, мой красивый. Идем, я спрячу тебя у себя в шатре — на женской половине тебя никто не найдет. А вечером… вечером ты уйдешь в Харран, к дяде Лавану, иначе убьет тебя Эйсав.

В подтверждение материнских слов, раздался из шатра Ицхака дикий рев, подобный вою раненного медведя. Это Эйсав кричал, потрясая над косматой головой огромными кулаками:

— Падаль! Гниль! Змея! Почему ты отнял у меня мое первородство! Хитрая тварь… сука, ублюдок! Порвать бы тебя на куски, гадина! Убью, убьюуууууууууууууууу!

Он выбежал из шатра, швырнул миской в одну из жен, ударил другую ногой так, что та упала в дорожную пыль, понесся прочь от стана, свирепый, страшный и неудержимый.

Ривка схватила Яакова за руку и быстро вошла в шатер к мужу.

— Это я, — сказала она просто, — я устроила этот обман, Ицхак. Я не допустила, чтобы ты благословил идолопоклонника, тупого зверя и любителя чужих жен. Я. Я решила за тебя. Прокляни меня, если хочешь.

Ицхак неожиданно улыбнулся, поманил Ривку и Яакова.

— Всю жизнь свою я видел пути людей и явлений, — сказал он тихо, и не мог решиться сделать что-то, и вот, только благословить Эйсава хотел я, вопреки тому, что говорил мне разум. Ведь должен был я сделать хоть что-то важное, но и тут Господь распорядился за меня. Нет, я благословил Эйсава, и сказал ему, что оружие прокормит его, а брат его будет властвовать над ним. Я сделал по воле Господа, царя Вселенной. Я не сержусь на тебя Яаков, ибо ты достоин первородства. Я не злюсь на тебя, любимая жена моя, ты сделала это по воле Господа. Яаков, сынок, любимый, иди в дом Бетуэля в Харране. Женись на его дочери. Беги сейчас от гнева Эйсава. Беги. Я люблю тебя, сынок, и в тебе народ наш найдет благоволение у Господа. Прощай, сынок, хороший мой Яаков, и помни — никогда не сомневайся, если душа твоя говорит тебе сделай то или это.

Яаков плакал и целовал отца, понимая, что больше не увидит его старое морщинистое лицо, не услышит его глуховатый голос, не почувствует легонькую руку у себя на плече. Яаков рыдал, и тихо всхлипывала рядом старая Ривка, уткнувшись лицом в грудь мужа, уходящего от них к Богу.

Рахель

Яаков бежал.

Он знал твердо — Эйсав вознамерился убить его.

Если бы не материнская ложь, а она соврала Эйсаву, что Яаков бежал в Египет, и косматый брат кинулся догонять его по дороге Царской вдоль оазисов пустыни, — быть бы ему сейчас кормом для тех самых ворон, которые сидят на кустах придорожных и провожают его черными умными глазами. Брат-убийца не удержался бы… он кулаком может льва с ног свалить, а уж Яакова ударил бы изо все силы… убил бы и не пожалел. Как он страшно кричал, когда выбежал из отцовского шатра! Даже издали было видно, как налилось кровью его лицо… лицо убийцы. Он только маму и отца не смог бы убить, а уж его, Яакова, легче, чем горного козла.

Теперь он шел быстрыми шагами по дороге из Беэр-Шевы в Хеврон, и дальше — к Урусалиму, Шхему, Кархемишу, в Харран, в город, где обитала его родня, где у дяди Лавана дожидались его две дочки — каждая на выданье, каждая красавица, так говорила ему Ривка, поцеловав его на прощанье. Он не увидит ее больше — думалось ему, но Яаков гнал эту мысль и шел вперед. Иногда вспоминался ему старый умирающий Ицхак, и Яаков стискивал зубы, чтобы не заплакать, так, что болели челюсти и язык сводило судорогой.

Еще издали слышал Яаков топот копыт мулов или мерную поступь верблюдов. Заслышав эти звуки, он прятался за придорожным камнем, осторожно наблюдая, не за ним ли погоня от Эйсава. Но все было тихо. Эйсав, видно, уже не стал его преследовать, или поверил матери (мама, ты снова обманула Эйсава, чтобы спасти меня, — думал Яаков), и послал своих людей в направлении Египта.

А дорога все шла в гору. Показался Хеврон, Яаков осторожно обошел стороной желтые стены города, здесь слишком хорошо знали отца и деда, сюда часто приезжал Яаков с родителями на местный базар, вся округа знала его, и мало ли кому придет в голову выдать Эйсаву, что брат его проходил здесь? Нет, дальше, надо уходить дальше, болят ноги, стоптанные за день и непривычные к ходьбе, голова наливается свинцовой тяжестью и пот заливает глаза… Жарко, Солнце палит голову даже через головной платок, аккуратно прихваченный простым деревянным обручем… надо сесть в тень и отдохнуть, пока вечер наступит, спадет эта невыносимая жара, можно будет идти по дороге, даже в лунном свете ясно видной Царской дороге — пути из Египта в Арам-Нагараим… да хранит меня Бог, Всевышний…

Вот приду в Харран, — думал Яаков, если будет на то воля Божья, приду и поглядим, какая из моих кузин мне больше понравится, старшая, которую, наверное, Эйсаву хотели отдать, или младшая? Да Эйсаву то на что жена из нашего племени, ему распутные кнаанейские бабенки по нраву. С этой мыслью Яаков улыбнулся, вспомнив двух жен брата. Потом лицо его помрачнело, ведь он бежит из дому, бежит по милости того самого братца, охотника, убийцы и идолопоклонника, ну да ладно. Глядишь, поживет немного у дяди в Харране, а там брат и забудет про обиду, благо память у него короткая, да голова тупая. Так размышлял Яаков на разные лады, пока ночь не спустилась быстро и ласково, потемнели окрестности, в прохладном сумраке луна засветила маленьким серпиком, звезды растянулись над головой странника, и казалось ему, что каждая из них смотрит на него со свода небесного и говорит ему:

— Спать пора. Спать. Завтра утром, как солнышко забрезжит — дальше пойдешь!

Яаков устал идти, ноги подкашивались. Он присел на камень, сиротливо лежащий вдоль дороги, и огляделся по сторонам. Позади светилось несколько слабых огоньков города Урусалима, впереди чернота ночи, непроглядная и прохладная, звучала криками ночных птиц, похрустыванием кустарников, через которые продирался дикобраз, свистом цикад в кроне кривого деревца слева от дороги. Яаков зевнул, громко. Звук собственного зевания испугал его почему-то, и он снова зевнул потише, прикрыв рот ладонью. Чернота начала давить его, далеко позади остался родной дом, теплый шатер, вкусная похлебка, поданная матерью, блеяние овец и коз, запах молока, даже утреннему пинку Эйсава Яаков был бы рад сейчас, но никого рядом не было. Только пролетела летучая мышь над головой.

Яаков собрал несколько десятков камней и устроил себе изгородь вокруг себя, чтобы змея не пролезла, или другая какая живность. Лег в середину каменного ложа, положил под голову удобный булыжник, накрытый дорожной сумкой для мягкости, и закрыл глаза, очень хотелось спать, сон начал одолевать его.

Вдруг странные звуки и легкий голубоватый отсвет сквозь смеженные веки разбудили сонного странника. Он посмотрел прямо перед собой и замер.

Там, где совсем недавно была почти беззвездная чернота, он увидел огромную лестницу, уходящую в небеса. Лестница была полупрозрачной, словно сложенной из водяных брызг, конец ее уходил далеко в черное ночное небо. Белые, светящиеся фигуры поднимались и спускались по ней. Звонко отдавались шаги по ступеням странной лестницы, на всю округу слышались они в прохладном ночном воздухе, и ни звука больше… И уходили в небо белые ангелы — а то, что это ангелы, Яаков понял сразу, и спускались с неба, посланцы Господни, и молодой человек ущипнул себя тайком за локоть, стремясь понять, не спит ли он, но он не спал, видение не исчезло, а локоть заболел.

Долго смотрел Яаков на лестницу и ангелов, совершающих свой путь по ней. Потом упал ниц и поклонился.

— Как страшно место это, — пробормотал он в священном ужасе, — это Дом Божий! Ангелов своих посылает Господь, царь вселенной, на землю. Ангелы ведут меня в Харран, это знамение, и Господь со мной… Я должен отметить это место, ибо когда-нибудь заложится тут город во славу Божию, и назовут его Бет-Эль, Дом Божий!

И взял Яаков булыжник, на котором покоилась голова его, и поставил его стоймя, вокруг насыпал еще камней. Долго трудился он, сооружая каменную пирамидку, которая отметит это место, место, где Господь явил ему знак, где он понял, что нечего бояться ему на пути в Харран, и в самом Харране… где бы не ступила нога его, Всевышний пребывает с ним. А когда работа была окончена, прилег счастливый странник рядом, и тут же заснул на несколько часов, пока не показалось солнце над моавскими горами, не наступил новый день, и снова Яаков шел вперед по Царской дороге, шел в Харран. И Господь был с ним.

Путешественник, последовавший за Яаковом, удивился бы двум, непонятным но явным явлениям, которые сопутствовали любому на Царской дороге — ее почти полное безлюдие, и система отличных колодцев и облицованных камнем родников по сторонам дороги. Поэтому Яакову не грозило умереть и страдать от жажды, а то, что ему не попадалось спутников, только радовало его, потому что ничего не нарушало его мыслей. После недельного пути, когда вдали показались желто-бурые стены Шхема, Яаков перестал вспоминать о Эйсаве и бояться погони за собой. В Шхеме ему удалось выменять два медных кольца на связку сухих лепешек и кусок засушенной баранины, кроме того на местном базаре, грязном и неуютном, кривой сапожник согласился подлатать сандалии за голубой дешевый камушек, который Яаков нашел как-то в пустыне, и дорожил им до поры до времени, когда понял, что исправная обувь куда важнее непонятно откуда взявшегося камушка. Только золотое тоненькое колечко, данное ему на прощанье Ривкой, Яаков хранил и не собирался с ним расставаться никогда. Мать была единственной женщиной, которую он любил. Не знал еще путник, что ждет его впереди другая женщина, точнее, девушка, к которой он прилепится сердцем и плотью, и которая станет его жизнью.

А дорога все вилась между холмами, уходила в горы, переходила в степь, и вот, наконец, Яаков очутился у ворот Харрана.

Был тот поздний утренний час, когда солнце почти поднимается на высшую точку в лазурном небесном куполе, чтобы оттуда жарить и печь головы неосторожным путникам, и в этот час пастухи и стадовладльцы харранские подгоняли стада свои к источнику, журчащему и наполняющему глубокий колодец, от которого шли глиняные желоба, в которых мутноватая вода поила страждущих овец и коз. Огромный камень закрывал отверстие в стенке колодца, и нужны были сильные руки пастухов, чтобы сообща отвалить его и напоить сразу несколько стад вместе. Так пастухи избегали ненужных споров, кто первый будет поить стадо. Только вместе и одновременно могли они напоить стада свои.

Яаков присел у этого замкового камня, с явным сожалением наблюдая за безлюдной еще площадью перед желобами, истоптанной копытами коз и овец и щедро удобренной навозом. Вдруг раздалось треньканье бубенчиков. Молодая совсем девушка, почти девочка, вела десяток коз к водопою.

Яаков лениво посмотрел на нее сквозь полуопущенные веки, и дыханье его стало прерывистым.

Он никогда не видел такой девушки.

Она была небольшого роста, ловкая, тоненькая, но сильная. Белая одежда шла ее смуглой коже, из под платка шаловливо торчали наружу курчавые рыжеватые волосы, необычайно густые и пушистые, в них хотелось зарыться лицом… Девушка шла быстрыми легкими шагами, ее зеленоватые, темные глаза, в которых плясали золотые искорки, задорно, без тени боязни, глядели на незнакомца. Яакову показалось, что девушка улыбнулась ему, уголком полных мягких губ. Он поклонился ей, спросил, голосом охрипшим от жажды, а, может, и от неожиданного волнения:

— Как тебя зовут, пастушка?

Та зарделась, щеки ее порозовели, но глаза она в сторону не отвела и продолжала внимательно разглядывать незнакомого молодого человека, в ободранном дорожном плаще, в стоптанных, еле держащихся на ногах, сандалиях, чье лицо нравилось ей и чей голос ласкал ее.

— Я Рахель, — ответила она смело, и голос ее зазвучал так же звонко, как бубенчик на шее у маленького козленка, тершегося у ее ног, Рахель, дочь Лавана, внучка Бетуэля!

— Рахель, — повторил Яаков за девушкой. А потом снова сказал: Рахель! Словно попробовал имя на вкус.

В груди его защемило, слезы хлынули из глаз сами, потоком, он не удерживал их, только отирал истрепавшимися рукавами, он бросился к девушке, взял ее маленькие сильные руки в свои ладони, сжал немного и поцеловал смуглые, пахнущие козлиной шерстью и чем-то неуловимо сладким, пальчики.

— Рахель, родная, — пробормотал он через слезы, душившие его, — я Яаков, сын сестры твоего отца, Ривки, твой брат, я твой брат, любимая моя, родная моя сестричка…

Рахель не пыталась выдернуть руки, хотя такое поведение незнакомца должно было бы смутить ее, но она все смотрела в черные бездонные глаза молодого человека, и не могла отвести взгляд. Брат… Яаков…?

Яаков тем временем встал с колен. Руки его легли на царапающую поверхность замкового камня. Жаркое солнце раскаляло голову. Пот заливал глаза, и рядом смотрела на него любимая, чьи козы ждали водопоя.

Одним движением, набрав воздуха в легкие и выдохнув, сильно, яростно, повернул Яаков камень, который поддавался только нескольким сильным пастухам. Поток воды, холодной и прозрачной еще, хлынул в желоба, зажурчал в них, неся пыль, сор и катышки навоза, наполнил собой все. И пили козы Рахели, и сама девушка зачерпнула воды горстью и поднесла новому брату — чтобы он напился с дороги, и снова посмотрел на нее. И со священным ужасом смотрели на молодого человека только что подошедшие со стадами пастухи. И спешил к нему отец девушки, дядя его Лаван, тучный, укутанный в плащ дорогой ткани. Спешил, вспоминая золото, купившее его сестру.

Лаван

Много лет прошло с тех пор, как караван, ведомый Элазаром, забрал Ривку из дома отца ее в Кнаан, к неизвестному, но богатому жениху.

Все эти годы вспоминал Лаван, как тускло блестели толстые золотые браслеты на смуглых руках его сестры, как побрякивали они в такт ее движениям, когда она садилась на верблюда, и повернулась к брату, чтобы проститься с ним.

Он был доволен тогда. Очень доволен. Золото, отданное за его сестру, сделало семью Бетуэля богатой. Лаван стал вхож в дома городской знати. Он быстро учился у них учтивым и хорошим манерам истинного сына Аккада, и вскоре у него самого в домашней божнице стояли дорогой работы статуэтки богов и героев, как принято в хороших домах. И хотя вздыхал Бетуэль по сыну, но и сам не возражал особо. Теперь их семья стала одной из славных городских семей, многие пытались сватать дочерей Лавана — Лею и Рахель, но Лаван ждал другого зятя, не раз посылая сестре в Кнаан устную весточку о том, что неплохо было бы поженить ривкиных сыновей и его дочерей.

— Ицхак, этот задумчивый малый, богат необычайно, — говорил Лаван сам себе, — он даст за моих дочурок такой выкуп, что я смогу потом купить себе место в городском совете. А там, — и тут он облизывался, — видно будет, авось, стану главой города нашего.

И тут судьба сама послала Лавану знак — только вышел он поглядеть исподтишка за дочерью, не случилось бы с ней чего, как увидел рядом с ней молодого еще человека, статного, в простой одежде, ласково держащего Рахель за руки. Сразу же мелькнула в голове картинка — верблюды, Элазар, склонившийся к ногам Ривки, сытный ужин в отцовском доме и золотые украшения. Быстрыми шагами пошел, почти побежал Лаван к пришельцу, удивляясь, подходя ближе, что у того нет богатого платья и верблюжьего каравана за спиной. Но мало ли — думал Лаван, — а вдруг караван поотстал? Да кто этот пришелец?

Мир тебе, странник, — пробасил Лаван, стараясь сделать свой тонковатый голос более внушительным, и незаметно оттесняя Рахель в сторону, — как зовут тебя?

Я — Яаков, сын Ицхака, сына Авраама, моя мать — Ривка, дочь Бетуэля. А ты — стало быть, мой дядя Лаван, брат мамы моей, — воскликнул Яаков, улыбаясь дяде.

Племянничек, — толстые губы Лавана расплылись в улыбке, — подойди, родной, дай мне обнять тебя, кровь моя и плоть моя!

И Лаван обнял Яакова, незаметно ощупывая его мускулистую спину через ткань одежды — не обвязал ли себя молодой человек нитками с драгоценными камнями? Не висят ли под одеждой золотые тонкие кольца и браслеты? Что принес сын его сестры, будь она неладна вместе со своим скаредным мужем? Щупали волосатые пальцы, не находя ничего, быстро сбегала улыбка с лица Лавана.

А Яаков, язык которого от радости развязался, Яаков, не отводящий взгляда от смуглого живого личика Рахели, продолжал рассказывать, взмахивая руками, в лицах изображая самые интересные сценки. Рассказал все, и про Эйсава рассказал, и про Ривкины хитрости.

— А, скажи, племяшка мой драгоценный, — голос Лавана стал неожиданно сухим, — братец-то знает, что ты сюда направился от него?

— Да что ты, дядя, — беззаботно сказал Яаков, и скорчил туповатую рожицу — этот волосатый увалень знать ничего не может, да и мозгов у него маловато. Успокоится и пойдет охотиться. Кроме того, со мной Бог, Господь наш, царь Вселенной, а против него никто не может пойти!

Лаван от неожиданности присел и издал звук. Ну и дурак же его племянник! Суеверный кочевник… Позор семьи! Вот забыла бы Ривка о своем брате — как было бы хорошо, так нет, присылает к нему на проживание этого идиота, племянника, да разразит его гром.

Тут Яаков заговорил по-другому, лицо его стало спокойным и торжественным, в глазах вспыхнул огонек:

— Дядя. Я буду работать на тебя, потому что старший ты родственник мне, а я пришел безо всего. Буду пасти коров и коз твоих. Но одного прошу у тебя — дай мне в жены дочь свою, Рахель!

С этими словами Яаков повернулся к стоящей в сторонке девушке, встретил ее восхищенный зеленоглазый взгляд, кивнул ей головой и прочел во взгляде:

— Любимый, какой ты молодец!

Лаван хмыкнул, довольный.

— Ну что ж, племянничек. Хорошо. Отдохни пару дней. И начинай пасти скот. Рахель -девица красивая, умная, работящая. За нее полгорода сватаются и хороший выкуп предлагают. Так поработай семь лет за нее, а потом бери ее в жены. Свадьбу сыграем, да внуков мне, старому, подарите.

И хлопнул Яакова по плечу пухлой женской рукой.

Яаков не слышал дяди. Семь лет показались ему совсем малым сроком, ведь он проведет его в доме, где живет его Рахель, его девочка-пастушка, его невеста, его жизнь. Он мечтал о ней, пока шел из Беэр-Шевы в Харран, он воображал, как встретит ее. Он уже любил ее, невидимую пока, но любовь его вспыхнула и заполыхала пожарищем невиданным, когда он первый раз взглянул в глаза девушки и прочел в них то, что хотел прочесть — восторг.

— Хорошо, дядя, — пробормотал Яаков, все еще глядя в глаза любимой, — проведи меня в дом и покажи мой угол… устал я с дороги…

Возвращение

Семь лет, они летели быстро.

Яаков и Рахель любили друг-друга все сильнее. Они тайком встречались, когда никто не видел их, их губы сливались воедино, руки обнимали друг-дружку, они говорили шепотом всякую всячину на ушко.

Яаков работал на дядю, не покладая рук, пас огромное стадо, а в сезон зимних дождей проводил дни и ночи со скотом в хлеву, знал каждую корову, изучил повадки коз и баранов. Ноги его были сбиты до крови, руки огрубели от пастушеского посоха, голос становился хриплым и грубым. Но каждый день он встречался с Рахель, и не чувствовал ни усталости, ни боли в сбитых ногах. Любимая приносила ему вкусные лепешки, которые пекла сама, сладкие пирожки с яблоками, холодное пиво в кувшине. Садилась рядом, смотрела молча, как он ест и пьет, сосредоточенно пережевывая и глотая. Она любила каждое его движение, упивалась, как медом, каждым его словом, и он отвечал ей тем же. Яаков говорил мало, слушая веселую болтовню Рахели. У нее был чудесный голос, немного хрипловатый и низкий, но такой теплый, что, казалось, слушая ее, Яаков согревался. А говорила она очень занятно, умела сказать что-то веселое в такие моменты, когда Яакову было тяжело на душе, и он сразу же начинал улыбаться, заглядывая в любимые зеленые бездонные глаза. А летом Рахель приходила к жениху в поле и помогала ему пасти стада отцовские, и стада умножались и тучнели под присмотром влюбленных, у которых все спорилось в руках.

Иногда приходила посидеть с ними и старшая сестра Рахели — Лея. Она была тихой, бесцветной, уже увядающей девушкой. Похожая на младшую сестру внешне, Лея совсем не походила на нее душой. Аккуратная, скучная, молчаливая. Глаза ее с детства были красными и гноились, и поэтому Лея часто прикрывала лицо платком, чтобы никто не видел желтых потеков гноя на ее ресницах. Злая служанка как-то рассказала Яакову, что, дескать, Лею должны были отдать замуж за Эйсава, а Эйсав, как известно, человек яростный и злобный, вот Лея глаза свои и выплакала от страха перед грядущей долей. Яаков поежился, вспоминая подзабытого уже брата, холодок пробежал у него по хребту, и он пожалел Лею, потерявшую здоровое зрение из-за недостойного брата его. Впрочем, Лея не была такой уж плаксой. Несмотря на то, что глаза ее глядели с трудом, она была девушкой решительной и рассудительной. Первой дочерью была она у Лавана, и первым ребенком в семье.

Вечером одного дня, когда близились уже семь лет Яакова к окончанию, когда сидел он с Рахелью под деревом во дворе дома, Лея не пришла к ним как обычно, посидеть и потолковать о городских слухах, а поднялась по лесенке на второй этаж дома, прямо в комнату отца, где тот сидел, разморенный жарой дневной, наслаждаясь начавшим дуть из пустыни прохладным ветерком вечерним, перебирая таблицы с клинописным описанием хозяйственных приобретений за день. Лаван любил вечера, в которые никто не мешал ему. Домочадцы занимались своими делами, а он мог спокойно обдумать, сколько голов скота продать, и другие интересные мысли приходили ему в голову, часто не связанные с хозяйством. Последнее время он все чаще думал о Яакове. Племянник, нищеброд, непонятно откуда взявшийся на его голову, и пригретый им только в память сестры своей, Ривки, постепенно начал захватывать в доме все больше власти. С ним считались, его слушали, он решал споры между домашними.

Скоро он меня, эдак, заменит, — подумал Лаван, наморщив лоб, — не пристало племяннику так отодвигать дядю в сторону. И какого дядю! Я ведь не дурак-кочевник, со своим нелепым «богом»… я человек цивилизованный, культурный, умею клинописью писать, считать, даже шумерский язык знаю! А уж богам я служу истово, лучшие статуи купил, и установил в божнице как положено — вот стоят прямо передо мной… Суэн, Адду, Шамаш, Эа, Иштар… да, кстати об Иштар… пора бы принести жертвы этой богине. Скоро седьмой год закончится, Рахель надо бы выдать за этого голодранца Яакова, хоть и не хочется, да куда бы мне Лею пристроить? Из-за ее глаз трахомных красных и опухших ни один порядочный жених в городе не поглядит на нее. Бедная девочка, куда бы ее сбыть-то? Олух мой старший племянничек, Эйсав этот (ну и имечко дала ему Ривка, раздери ее Нергал!), взял себе каких-то местных шлюх в жены, а ведь мог бы Леечку, заодно и я бы сбыл ему такой товарец… А все-таки бедняга, и ведь умна, и фигурка недурна у нее, сам заглядываюсь порой, хоть и отец я… грех-то какой, но глаза эти, глаза…

Бог наш Суэн, бог лунный! Как это я раньше -то не подумал! Не Эйсав, так Яаков! Ну и что, я ему Рахель пообещал? И Рахель ему отдам, но пускай племянничек возьмет ее с довеском, с довеском, иначе, какой тут мне выгодой пахнет? Ну, поработал он на меня почти семь лет, а работник он… да, отличный работник, и за стадами так усердно смотрел, что они у него в два раза увеличились, ну, это ясно, там у них в Кнаане диком он только этим и занимался. Тут я не прогадал, что взял его на службу. Да только болван неотесан, некультурен, примитивен в вере своей, ну да ничего. Дам я ему Лею для начала, а потом и Рахель получит, только пускай еще послужит столько же, за Рахель… еще семь годков. Он в нее так втрескался, что согласится, да и в Кнаан ему дороги нет. Слыхал я, племяшка мой старший Эйсав сильно лютует против брата своего. Убьет, точно. Ничего, кто четырнадцать годков прожил в Харране, станет коренным харранцем! Забудет Яаков про свой Кнаан, да про эти пережитки прошлого, станет у меня хорошим управителем пастухами, дочки мои рядом останутся…

А вот и Лея, легка на помине! Чего тебе, доченька!?

— Отец! — вскричала Лея, забегая в комнату, где почтенный Лаван от мыслей своих улыбался, как статуэтка бога Аб-у на полочке над его головой, — отец! Так ведь несправедливо! Нечестно так! Ты отдаешь Яакову Рахель — так позволь мне уйти с ними в Кнаан, пусть я стану второй женой Яакову, а не захочет, пускай найдет мне мужа из племени нашего! Не могу я ходить опозоренной, незамужней, а сестра моя младшая, хоть и пригожа она собой, а я уродина, но не должна она вперед старшей вот так… Отдай меня, отец, за Яакова!

И Лея заревела по-бабски, навзрыд, и начала раздирать ногтями лицо.

Лаван, довольный, встал со скамеечки, подошел к ней, отечески похлопал по бедру.

— Лея, сердце мое, да хранит тебя Иштар! — начал он, облизывая губы и подмигивая дочери, — ну зачем нам так глупо поступать! Я тут поговорил с богами, — тут Лаван сделал почтительный жест, указывая на божницу, в которой кривились и улыбались статуэтки божков, — и вот что они мне сказали. Негоже, говорят, первородную отдавать после младшей! Мы тебя сперва Яакову в жены отдадим… ты не пугайся, мы ему и Рахель отдадим, но потом. А он — что ж его в Кнаан отпускать, пускай еще семь лет поработает на нас. Там, глядишь, нарожаете вы ему деток, он и забудет про свой Кнаан, и с нами останется, не так ли?

— Отец, но как… ведь обманом же женишь ты его на мне? — пробормотала испуганная Лея

— На свадебном пиру, девочка моя, — важно молвил Лаван, подняв толстый палец — он так напьется на радостях, что ты ему за Рахель сойдешь, а ты девица крупная, интересна собой, грудь у тебя — тут Лаван не удержался и присвистнул, как базарный торговец, хвалящий свой товар, — это грудь, ему понравится!

Лея покраснела. Ей стало противно. И отец, с его масляным голосом и потными руками, воняющий чесноком и луком, и сама мысль о том, что придется обмануть Яакова, а она, стыдясь признаться себе, любила его, пусть не так, как Рахель, но он нравился ей, мужской своей статью, рассудительностью, умением сказать теплое слово, и обмануть его казалось ей немыслимым, и то, как заплачет ее обманутая сестра, любящая Яакова как душу свою. Но страх остаться в девицах, страх позора, страх перед тем, что отдадут ее за самого бедного старика в городе, лишь бы не быть ненужной, страх гнал ее вперед, к обману. Тем более, что от мысли оказаться с Яаковом в постели, Лея чувствовала истому во всем своем полном и красивом теле, начинали ныть груди, ноги сводило судорогой. Она женщина, и красивая станом, как говорят, она заставит Яакова полюбить себя, и родит ему сына, нет, двух! Пусть будет так.

И прошло семь лет, и пир свадебный гремел во дворе дома Лаванова, и пил вино Яаков, молодое вино, и запивал ячменным пивом, не чувствуя ничего, кроме странного ощущения, что с его спины свалился огромный и тяжелый камень, ноша, которую он нес семь лет, а впереди ждала его любимая Рахель, стыдливая смуглая пастушка, чьи зеленые глаза он видел перед собой всегда, даже ночью в темноте, даже в знойный полдень, когда от белого солнечного сияния глаза слепли… вот она, сидит рядом с ним, горячая и терпко пахнущая дорогими ниппурскими благовониями, его невеста, завернутая в покрывало, так, что не видно лица…

И ночью, когда она вошла к нему в опочивальню, специально приготовленную молодым, и они легли в полной тьме на ковры, мягкие и пушистые, и он овладевал ею, и падал в изнеможении, и снова овладевал, ожидавший ее семилетие, он накопил огромную силу мужскую, и входил в нее, словно молодой баран, овладевающий овцой, буйно, неутомимо, крича: «Рахель, Рахель… я люблю тебя!».

А утром он повернул лицо к ней. Она спала, она… это была Лея. Утомленная, улыбающаяся, красные глаза с желтой гнойной каймой закрыты, большая грудь поднимается тихонько в такт дыханию, Лея, с красными глазами и усиками над верхней губой, то-то чувствовал он ночью… что слишком велика она телом… слишком…

Нет, не то, чтобы он совсем не хотел Лею. Она нравилась ему иногда своей коровьей полнотой, своим тяжелым и пряным женским запахом, колыханием больших упругих грудей. Она была по-своему неглупа, и даже чем-то притягательна, но столь проста и неинтересна ему… Он чувствовал, что она любит его — мутной любовью самки, скорее хочет, нежели любит, как корова хочет быка. Но она не была любима им, а Рахель, Рахель была его жизнью, стала его частью, он говорил с ней, и она заканчивала его мысль так, как он сам того хотел бы, он начинал смеяться, и она подхватывала его смех, по одному ее слову он знал, что она чувствует, она была его, его, а эта полная девушка… за что, Господи!

Неужели за обман отца моего обманули меня теперь? За то, что хитростью взял я братово первородство, мне и невесту его подсунули? Что же теперь?

Ноги плохо слушались Яакова, во рту было сухо, словно пролежал он во время пыльной бури, засунув голову под кошму, глаза разъедали непрошеные слезы. Он вышел из спальни, стараясь не будить Лею, на цыпочках спустился во двор. Там уже стоял Лаван, победоносно глядя на племянника.

— Знаю, племянничек, знаю, умненький ты мой, — заговорил он, подняв руку, словно пытаясь огородиться от пылающих глаз Яакова. Да ты не бойся. Это у нас обычай такой, обычай… Сначала старшую…

Яаков молчал, медленно наливалось кровью лицо, кулаки сжимались. Еще слово, и он задушит дядю, задушит вот этими жилистыми руками…

— Да ты и Рахель получишь, племяш, — сказал Лаван, — через семь дней, как положено, сыграем вторую свадьбу.

Яаков неожиданно поперхнулся, кулаки разжались. Конечно, дядя плут, но все же… через семь дней Рахель войдет к нему в спальню, а пока пусть Лея убирается куда-нибудь. Он найдет, что с ней сделать. Ну будет еще жена, помогать будет. В хозяйстве. Да и женщина она хорошая. Все это мелочь. Рахель, его Рахель, она будет с ним, а он с ней, через неделю, что там неделя…

— Да, Яаков, — голос Лавана стал жестким, — но за это ты поработаешь еще семь лет. На меня. Подумай над этим. Или… бери Лею и убирайся в Кнаан — хоть сегодня.

Яаков вдруг услышал словно бы голос… сверху, словно ветерок прохладный взъерошил его волосы. Он посмотрел, скосив глаза, в сторону. Там стояла Рахель, и слезы текли по ее смуглому милому личику.

— Я остаюсь, дядя, остаюсь, — и Яаков обернулся к Рахели, и побежал к ней, и ее сильное маленькое тело прижалось к нему, и он ощутил ее горячую упругую грудь сквозь тонкую ткань сорочки. Он снова повернулся к дяде, сжимая Рахель в руках, —

— Ты пожалеешь об этом, Лаван, — сказал он.

Семь лет. Прошли и они. И родились сыновья у Яакова, и Лея родила ему многих, и рабыни Зилпа и Баала, и Рахель родила ему сына, любимого Йосефа…

И ушел Яаков из Харрана, и жены с ним, и дети его, и шел он в Кнаан.

И вот — брат его Эйсав шел навстречу ему с вооруженными людьми. Обманутый первородный, потерявший первородство.

Седой, угрюмый, покрытый шрамами. Потом пахнущий волосатый Эйсав. И ждал его Яаков, и ужас сжимал сердце его.

Братья встретились.

И поцеловал Эйсав Яакова, обнял и поцеловал брата своего, и пронеслись перед их мысленными взорами ушедшие к Богу Ривка и Ицхак, и многие многие другие люди, жившие с ними, которых они схоронили.

И сидели братья долго, до вечера, и вспоминали детство, и хлопали друг-друга по плечу, довольные встречей, и плакали о родителях, и познакомил Яаков Эйсава с его племянниками и невестками, и дал Эйсаву богатые подарки.

И поделили они землю Кнаанскую.

И любил Яаков Рахель, любил ее так, как ни один мужчина не любил женщину, любил ее, и когда она покинула его, оставив ему новорожденного сына его, последнего, сына старости, Беньямина, то не жил более Яаков…

Малы и злы были дни его, и не достигли они дней отцов его. Он увидит еще цветущий Египет, и сына своего Йосефа, сына Рахели, у правой руки Паро[31] Египта, он увидит и благословит сыновей и внуков…

Но он никогда не забудет Рахель.

Иерусалим, 2009

Град Божий

Пять городов лежало в долине Сиддим у берега Мертвого моря…

Пять городов. Древние и великие, союз, Пятиградье, торговое и военное…

Звали их Сдом, Амора, Цвоим, Адма и Цоар, вдоль западного берега моря протянулись они.

Богат был край этот, земля давала обширные урожаи, а в ямах у берегов морских скапливались смолы и благовония, за каплю которых давали золота более, чем весила капля. Караваны со всех краев земного круга приходили к Пятиградью, Царская дорога вела к нему из дальнего Арам-Нагараима, и через него в Египет. Купцы египетские прибывали сюда по поручению Паро Египта — за особыми благовониями для мумий царских.

Благословенным оазисом лежало Пятиградье на перекрестье караванных путей. Все товары стекались сюда, все знания, тайные и явные, слухи и сплетни со всех краев земли. И цвела в городах у Мертвого моря особая цивилизация, цивилизация быстро живущих и много желающих людей, накопивших все земные богатства, славившихся своим криводушием и ложью, давно забывших закон, и говорящих себе — «Нет славнее нас во всем краю земном».

В те дни странник шел из Харрана в Кнаан[32], Авраам было имя ему. Он родился в Уре, где, у реки Евфрат человечество умножалось необычайно, где славили бога Луны Суэна. Странник презрел лунного бога в сердце своем, он знал, что не Луна, и не Солнце не могут быть богами и править Землей и управлять путями человеческими. В Харране он обрел истинную мудрость. Там, в невзрачном здании в закоулках древнего города помещалась тайная школа, где только избранные посвящались в Знание. Знание о том, что все, что есть в мире, малое и великое, тайное и явное, красивое и уродливое было, есть и будет по воле Бога Единого, создавшего этот мир и вдохнувшего в него жизнь. Знание это, недоступное многим, охранялось в тайне. Но Аврааму разрешили остаться и изучать его, ибо был в молодом человеке особый разум, отделявший зерна от плевел, разум, равным которому не владел ни один человек из его поколения. И изучал Авраам Знание, и научился постигать Бога, и все чаще и чаще ощущал, что Бог вот-вот заговорит с ним.

Как часто, в один день и даже в один миг жизнь может стать совсем другой, измениться до неузнаваемости, поменять цвет, вкус и запах — в один день подошел к нему наставник и сказал: «Нам больше нечему учить тебя, Авраам! Ты знаешь все, не меньше моего овладел ты наукой постижения скрытого. Теперь возьми семью свою, жену свою, брата своего Лота с женой его и иди по направлению к Египту, а там Господь сам укажет тебе знак, разъяснит, для чего живешь ты. Ибо мало кто из сынов человеческих досконально знает, зачем живет он на земле этой.»

И Авраам взял с собой всю семью. Жена его была бездетна, и не могла родить, но Авраам любил ее и не гнал от себя, как поступали с бесплодными женами в его родном Уре. Сарра была красива собой, очень добра и покладиста. Она любила мужа так же сильно, как в самой ранней юности… когда ее сватали за Авраама, по обычаю, родители привели ее в дом жениха и оставили молодых наедине, только сваха сидела в углу комнаты, поглядывая на парочку, чтобы не случилось чего не предусмотренного брачным кодексом. Авраам поразил Сарру, совсем тогда молодую девочку, тем, что, совершенно не стесняясь их первого знакомства, начал рассказывать ей какую-то историю, смешную, как ему казалось, а потом, неожиданно замолкнув и покраснев, сказал, стараясь спрятать черные и большие глаза свои: «Как ты красива, Сарра… я отдам тебе сердце свое, потому что вижу в глазах твоих все, что ты хочешь сказать мне, и что я хотел услышать. Только ты можешь сказать мне это вот так, молча, глядя в глаза…». Не ожидавшая такого, девушка заплакала от счастья, вскочила со скамеечки, на которой сидела, и выбежала во двор, где Тэрах, отец Авраама, договаривался с ее отцом о приданом и о выкупе за невесту. Там, стоя посреди двора, она воскликнула, забыв все правила приличия, забыв о том, что когда мужчины разговаривают, тем более, когда они разговаривают о столь важном деле, женщина должна молчать: «Отец! Я хочу быть женой Авраама, договаривайтесь скорее, ибо его сердце принадлежит мне, и я вижу, что и мое тоже тянется к нему, и быть нам мужем и женою, ибо мы хотим этого!» Изумленные старики переглянулись, замолчали, и Тэрах, огладивши бороду крупной рукой, улыбнулся: «Что ж, дочка, раз ты заговорила, прервав речь отцов своих, быть тебе женою сына моего, ибо непокорностью ты под стать ему, а что будет с вами, негодниками молодыми и непослушными, только богам известно, ибо вместе вы можете даже Луну с неба спустить». А потом была свадьба, когда Сарру, закутанную в калахские покрывала, подвели к Аврааму, и он целовал ее, а потом, когда гости уже напились вина и пива, и Луна стояла высоко-высоко, молодых проводили в верхнюю опочивальню дома Тэраха, и Сарра познала сладость первых поцелуев, тепло рук любимого, горячую и острую боль, которая быстро прошла и сменилась радостным и ни с чем не сравнимым ощущением, как-будто тело ее несли куда-то в даль быстрые прохладные волны Евфрата… вверх-вниз, вверх-вниз, и она летела, как птица, как ей казалось, над крышами Ура, над ступенчатой громадой зиккурата Суэна, над оросительными каналами, дальше, дальше, дальше… где пустыня смыкается с последними полями, где караванные дороги ведут в Пятиградье и Египет. А потом было словно бы падение вниз, на жаркое ложе, которое еле освещал светильник, и Аврам, муж ее, лежал с ней рядом, нагой и счастливый, и плакал, как дитя, приговаривая: «Любимая моя, голубка моя, родная моя душа…», и Сарра губами высушила ему слезы, и он снова взошел на нее, а за дверью спальни радовалась родня невесты, посмеиваясь и хваля мужскую стать их нового родственника.

Так проходили ночи их, и дни их текли подобно воде великой реки Евфрат, неспешно и размерено. И ушли они в Харран, и жили там, пока не умер престарелый Тэрах, и похоронили его у стены храма Суэна. В тот самый день, радостный, бежал к отцу Авраам, рассказать ему о словах, сказанных ему учителем, поделиться великим счастьем своим, счастьем Знания. Но отца не стало. Он ушел в мир иной, сидя на глинобитной скамье с кувшином пива у ног своих, наклонился взять кувшин, но пальцы его ослабели, кувшин разбился, вытек на пол напиток, и упал Тэрах на прохладные глиняные плиты дворика, так и не поняв, что душа его отлетает к Богу, который правит всем миром, к которому стремился душой и разумом мудрый не по годам Авраам.

Аврам оплакал отца, и Лот, сын брата его, плакал рядом, а потом взяли они скот свой, жен своих и пошли на север, а потом свернули на запад и на юг, по древней Царской дороге, на пути к Пятиградью. Где-то там (говорил Аврааму голос сердца его) ждало его новое Знание.

Совет Амрафела

Было это в те дни, когда весь Арам-Нагараим[33] дрожал от стука копыт и грохота колес колесниц царя Бавэля[34] Амрафела[35]. Молод был царь, но одержал множество побед и склонил под ярмо власти своей все города приевфратские, и Ур, и Урук, и Киш, и Лагаш признали его царем, а правители областей соседних и стран устремились в Бавэль, заключить договоры союзные, говоря в сердцах своих: «Как бы не направил на нас царь Бавэльский меч гнева своего. Так изъявим же ему покорность, принесем дары богатые, станем данниками его, ибо лучше платить ему дань, нежели погибнуть в бою с ним».

Кедорлаомер, царь Элама[36], царь Авана и Симашки, повелитель нагорья и Шусим, Арьох, царь Ларсы, города богатого у реки Евфрат, и Тидал, царь хеттов[37], трое царей пришли к Амрафелу, трое царей поклонились ему, принесли с собою подарки, много золота, серебра и благовонных смол, драгоценные узорчатые ткани… Во дворец сына Мардука явились они, и пали на колени при его появлении.

Амрафел, царь Бавэля, Шумера и Аккада, царь-царей, сын Мардука, великий законодатель и защитник праведных на трон свой сел, жестом велел царям встать с пола, усадил их на скамьи возле трона своего.

Угрюмо и страшно было лицо царя Бавэльского. Черная накладная борода, завитая мелкими кудрями, ниспадала на его узкую грудь. Свирепые узко посаженные глаза горели безумным огнем. Костлявые руки нервно сплетались и сжимались, пока царь говорил.

Воины стояли у трона его, люди бавэльские, смуглые и жестокие. Копья длинные в руках их, и щиты плетеные, медью окованные. Шлемы медные остроконечные защищали их головы, а за поясами поблескивали длинные прямые кинжалы бронзовые.

Львы вздыбившиеся каменные у трона его, золотом и серебром украшенные, глаза из каменьев драгоценных, хвосты их обвивают сидение, и, кажется, вот -вот зарычат.

Всем Аккадом и Шумером повелевает великий Амрафел. Слава его — как слава Гильгамеша, сила его — как сила царей древних, бывших до него, и превзошел он их, издав законы царские, законы справедливые.

И возвысил он Бавэль, город молодой и безвестный ранее. Стены возвел новые, велел перестроить зиккурат Бэл-Мардука, до небес вознесся храм гордый, золотом выложенный.

Когда восходит Шамаш над Великой горой, над фундаментом неба, в храм идет Амрафел богоподобный, говорит с отцом своим Мардуком, и дает Мардук ему силу, мудрость и удачу, и идут войска царские, покоряя новые и новые области, вводя везде порядок бавэльский, законы царские.

«Что ж, видел я дары ваши», — молвил Амрафел тусклым и невыразительным голосом, — «рад я им, хоть и малы они, но рад… рад я рвению вашему. Столь приятно видеть братьев моих, царей областей пограничных, тебя, Кедорлаомер, эламит доблестный, тебя Арьох, мудрый царь Ларсы, тебя Тидал, царь хеттов, в горах высоко сидящий, орел могучий Азунд! Да хранит вас Мардук и великие боги — слуги его. Но мне от вас не дары нужны, я и так богат предостаточно. Мне необходимы воины ваши, эламские колесничие, хеттские лучники и пращники из Ларсы. И знаете, зачем они мне?»

Не дожидаясь ответа, он продолжал: «Есть в долине моря Соленого, на дороге Царской, пять городов, богатых и славных. Их богатства затмевают мои, как Солнце затмевает Луну и звезды. Их шпионы постоянно находятся в городах наших. Их люди не знают, что такое закон, нет у них богов, живут они, как звери, вперемешку, порой и мужчина там ложится с мужчиной, и женщина с женщиной, и отец с дочерью, и мать с сыном. Иштар — богиня совокупления, хранила страну эту, вотчину свою… Но не это помеха нам, о союзники мои, и не гнева Иштар нам бояться. Возьмем мы статую ее и перевезем в Бавэль, и найдет богиня здесь новый и радостный дом для себя. Нам любо богатство Пятиградья, золото, накопленное там за многие годы торговли, смолы благоуханные из ям смоляных, вот, что любо нам, братья мои возлюбленные. Благословен Бэл-Мардук[38], отец богов, славою его мы выйдем весной в поход на Пятиградье, и жду ваши войска, да присоединятся они к войскам моим. Богата будет добыча, велик будет поход. И разделите вы славу мою со мной, ибо так угодно богам».

С этими словами Амрафел поднялся с трона, оправил подол богатой, вышитой серебром, рубахи, давая понять, что аудиенция закончена. Он знал, что у гостей его нет выхода — им придется посылать свои войска туда, куда укажет царь Бавэля, пусть это будет непосильно и далеко, но они не откажут ему. Иначе, ему не остается ничего, кроме как ввести колесничие и пешие корпуса своей армии в Элам, в Ларсу и добраться до хеттских гор, чтобы занять трон Тидаля. Когда-нибудь, в недалеком будущем, он сделает это, сделает безо всякого зазрения совести, но пока его главная цель — Пятиградье. Богатые, беспечные города, наполненные золотом, пряностями и благовониями, славные своим торговым искусством, гордящиеся развитой цивилизацией… ничего, скоро по дорогам, ведущим на север, поднимутся облака коричневой пыли, закрывая палящее солнце, двинутся всадники, пехота пойдет колоннами, колесницы загрохочут окованными колесами своими, и выступят цари, и разрушат города грешные, и сокровища их и пленников приведут в Бавэль, во славу Бэл-Мардука. Так было со многими покоренными городами, так случится и на сей раз.

Царь вышел на террасу дворца. Влажная и душная ночь окутала Бавэль, костры на башнях горели тускло и не освещали почти ничего вокруг. Тьма, поднявшаяся со стороны Элама, царила над городом. Безумные глаза царя смотрели вдаль, видя за ночной чернотой богатые города Пятиградья, горящие в пламени пожаров, зажженных воинами Бавэля. Такой славной победы, думалось ему, еще никто не одерживал ранее, никто не отваживался выйти за пределы Шумера и Аккада для покорения новых земель.

Никто. Он будет первым. И он сделает Иштар супругой Бэл-Мардука.

Весной Амрафел, царь Бавэля, Кедорлаомер — царь Элама, Арьох — царь Ларсы — выступили из Бавэля и двинулись по Царской дороге с 12000 воинов, 500 колесницами и конными отрядами в сторону Пятиградья, вдоль течения Евфрата, пройдя Харран, они остановились у Эблы, ожидая вскоре подошедшего Тидаля — царя хеттов с 2000 воинов, отобранных им из самых свирепых и злых горцев, настоящих убийц. Объединенная армия, которой командовал Амрафел, двинулась от Эблы на юг, вдоль хребтов горных, по Царской дороге, направляясь на Пятиградье. По дороге никто не осмеливался оказывать сопротивление, так велик был страх перед огромной армией, и перед именем Амрафела, о котором слышали во всем подлунном мире — от Египта до Элама, от Ашшура до островов Южного моря.

Один против четырех

Авраам стал кочевником. Таким вот кочевником был дед его, Нахор, пришедший в Ур из степей северного Приевфратья. Небо, покрытое звездами, и лишь изредка заволакиваемое тучами, стало той картой, которую читал Авраам, путешествуя из Харрана на юг, в землю, где обитали кенанеи и перизеи, народы дикие, поклонявшиеся многим богам, где длинные корабли египетские подходили к портам Яфо и Тира, перевозя в Египет драгоценные кедровые доски, где, совсем недалеко от побережья, за цепью сухих и голых гор сиял оазис Пятиградья, окруженный зеленью полей, плантациями финиковых пальм, центр мира, куда стекались богатства и знания. Туда шел Авраам, еще не понимая еще какая сила движет им. И Сарра была рядом, и каждую ночь они предавались любовным утехам под звездами, и росло племя Авраама, приходили к нему дальние родственники, и Лот, сын братa его, шел по правую руку от него со своими стадами, но не давал Бог Аврааму самого главного — наследника, сына, первенца. Прекрасная и нежная Сарра не могла забеременеть, хотя Авраам был силен — много внебрачных детей бегало в стане его, и многие рабыни, стыдливо краснея, улыбались вслед господину, а потом говорили друг-другу: «Мы дали ему детей, но не быть нам женами его». Дни проходили чередою, и бесплодие мучило Сарру, плакавшую по ночам тихонько, чтобы супруг, уставший от любви, не проснулся и не услышал ее. Но любовь их, крепнувшая день ото дня и год от года, ставшая крепче редкостного египетского базальта и благоуханней смол из Пятиградья, была искуплением всему. Авраам мог часами любоваться Саррой, хотя знал ее уже так долго, но она каждый раз виделась ему по-новому, и он снова и снова влюблялся в нее, как было в тот день, когда ее привели в дом отца его для помолвки. Он улыбался ей, счастливый от того, что она рядом, улыбался и гладил ее по руке, когда она подносила ему лепешки с кунжутным маслом и кувшин молодого вина, когда поливала ему руки водой из серебряного кувшинчика, когда обнимала его, прижимаясь к нему всем телом.

Он обнимал ее, уставшую от жары, лежа в шатре после обеда, когда завеса откинулась и отрок из пастухов упал на земляной пол перед господином, с криком: «Лот в плену! Лот в плену!».

Амрафел принимал донесения от гонцов. В шатре, раскинутом на склоне небольшого холма, было душно и пахло потом, благовониями и тем странным кислым запахом, который издает ношенная несколько дней кожаная кольчуга, покрытая позеленевшими бронзовыми бляхами. Недалеко у шатра стояла царская колесница, четырехколесная тяжелая колесница старого образца, окованная спереди листами бронзы. Во время боя в не впрягали двух лошадей, и к царю подсаживали щитоносца, который прикрывал его огромным квадратным щитом. Амрафел сидел на небольшом возвышении посередине шатра, его приставная, завитая кольцами, борода несколько съехала на бок, но царь не замечал этого. Он был слегка пьян-и от легкого местного вина, которое ему подносили в кубке из ляпис-лазури, и от самих донесений, в которых ясно слышались победные кличи воинов, треск доспехов, ржание коней, страшное дыхание горящих городов, крики людей, уведенных в рабство. Кедорлаомер с колесницами своими был принят местным населением за какое-то страшное божество, ибо колесницы не были известны в Пятиградье и окрестностях, а конь считался диким и неукротимым животным. Череда побед сопровождала его поход, не менее удачным было продвижение Тидаля и Арьоха к границе Египта, где они разграбили и почти уничтожили город в оазисе Кадеш, и, если бы не пыльная буря, они двинулись бы на Египет. Последний гонец начал рассказывать о победе Кедорлаомера над городами Пятиградья, голос его дрожал, на высоких нотах пел гонец старательно заученное донесение:

Вот пришел Кедорлаомер, царь Элама

Царь Авана и Симашки, правитель Шусим,

С воинами отборными

С колесницами,

Могучий, словно лев,

Любимец Нинурты, младший сын Мардука,

Богини Лагамар слуга верный —

Против пятерых царей пяти городов,

Пяти городов могучих,

Сразился с ними, лев рычащий —

C Бэрою, царем Сдомским,

Биршей, царем Аморы,

Шинавом, царем Адмы,

Шэмэйвэром, царем Цвоима,

Бэлой, царем Цоара

Вышли против них цари пяти городов

Вышли с воинством своим,

С отроками своими,

С латниками и пращниками своими,

В долине Сиддим цари встретились

С воинами Амрафела, да хранит его Бэл-Мардук

И воинами Кедорлаомера, да охраняет его Лагамар,

И с воинами Тидаля

И воинами Арьоха

Встретились пятеро против четырех

Боги великие, боги Бавэля,

Боги Элама, Хеттов и Ларсы,

Боги царей хранили,

Боги даровали победу.

Бэра и Бирша — цари Сдома и Аморры

Бежали, как бегут от охотника звери

В соляных ямах под Сиддимскими горами

Спрятались, трусливые жалкие.

Города Пятиградья ворота открыли,

Вошли в города воины Бавэля.

Много взято добычи, скота

Золота, серебряных слитков

Ляпис-лазури, каменьев драгоценных,

Сосудов с благовониями, смол и бальзамов

Угнаны пленники многие

Стада огромные гонят пастухи в Бавэль!

Амрафел улыбался, довольный, трепал бороду узловатыми пальцами, прихлебывал вино. Он чувствовал себя подобным Мардуку, богу Бавэля. Три месяца продолжался поход, на диво слаженно и быстро шли войска его, и цари, подвластные ему не роптали ничуть. А вот теперь пала к его ногам вся долина Пятиградья. Богатые города купеческие, слава о которых разносилась по всему миру, чьи караваны доходили до гор Элама и берега Северного моря, чьи храмы были местом паломничества, чей разврат и мерзость вошли в пословицы — стали добычей царя Бавэля, драгоценным камнем в его головном обруче.

В шатер, неслышно ступая босыми ногами, вошел Ур-Нинурта, старый лысый сановник, служивший еще отцу Амрафела, потомок последнего шумерского царя Ибби-Суэна. Старик гордился своим высоким происхождением, что не мешало ему, впрочем, быть верным царям Бавэля и сгибать голову перед ними — в противном случае голова его отделилась бы от шеи легко и быстро. Впрочем, Ур-Нинурта привык служить, и делал это с рвением, достойным поощрения. Он давно уже стал правой рукой Амрафела, верным советчиком и преданным другом. Ур-Нинурта согнулся в поклоне и, подойдя к царю поближе, прошептал ему на ухо:

«Среди пленников есть странный человек, говорящий по аккадски. Он жил когда-то в Харране, но предпочел жизнь городскую оставить, удалился в странствия. Не нравится мне этот человек, чует сердце мое, навлечет он беду на нас. Не отпустить ли нам его — вместе со стадами его — прочь?»

«Харранец, говоришь?» — задумчиво протянул Амрафел, — «а много ли скота у харранца этого?»

«Три тысячи голов скота», — улыбнулся Ур-Нинурта, — « и скот без изъяна, прекрасный скот! Во всем Шумере и Аккаде не сыщешь подобного. Как на подбор. Но, что тебе, о царь, до скота? Если гнев богов навлечется на нас из-за этого харранца…»

«Вздор», -пробормотал Амрафел, — «боги предали в наши руки всю страну, Пятиградье разграблено и более не существует! Велика слава наша, и добыча наша огромна. Да и Кедорлаомеру обещал я часть добычи, а, Мардук свидетель, не хочется мне с ним делиться, ох, как не хочется! Придется всё же отдать ему часть скота… А харранца мы сделаем слугой нашим, авось и боги умилостивятся!».

Шли цари дорогой обратной, дорогой царской… Утомленное, шло войско, растянувшись на два дневных перехода. Шли утомленные пращники, медленно катились колесницы, пехота, переложив оружие в обоз, брела, поднимая тучи пыли.

Лот, со связанными руками, и семья его ехали в отдельной, запряженной ослами повозке. Лот был спокоен внешне, и молчал, хотя сердце его тревожно билось. Уже прошли долину узкой реки, обогнули озеро, мирно лежащее к северу от Шхема… Показались хребты гор, через перевал шло войско, медленно, мерно, шли победоносные солдаты царя Бавэля.

Авраам шел за ними следом. 600 вооруженных воинов вел с собой Авраам, набранных из воспитанников его, они двигались быстро, устраивая только короткие остановки — дать ослам напиться, отдохнуть немного в тени редких деревьев. Лот, племянник, не должен возвращаться в Харран, не должен возвращаться назад тот, кого Господь уже взял для служения себе. И Авраам вернул его.

Ночью, когда на ночлег расположилось войско Бавэльское, напал Авраам на лагерь. Бежали солдаты бавэльские от меча Авраама. Падали, сраженные стрелами, не понимая, откуда взялись враги. Авраам нашел Лота и всю семью его, а люди Авраамовы перебили стражу и угнали скот, взятый у Лота. Ночной порой по тропам тайным уходили они назад, к Шхему, и погнавшиеся за ними пращники не нашли их, а колесницы не смогли проехать в узких ущельях.

Великую победу одержал Авраам над четырьмя царями, над войском, равным которму не было ни у кого. И возрадовалась душа его, и произнес он хвалу Господу, говоря:

«Господь великий, Господь высший! Слава твоя велика! Десницу свою простер над войском касдим, и убоялись они. Шести сотням людей дал ты силу свою, унизил врага грозного, поднял меч, пустил стрелы! Именем Твоим славным сражались мы, победу даровал ты нам, и Лота вернули мы к народу его! Хвалите Господа, горы Леванона, хвалите Его, народы земли!»

Сарра ликовала, когда Авраам вернулся, уставший, пропахший потом и покрытый дорожной пылью, но невредимый, вернулся с победой. Она ждала его на дороге, ведущей к кочевью, все еще крепкая, красивая, стройная женщина, ее черные волосы были охвачены золотой диадемой египетской работы, полные губы, раскрывшиеся в радостной улыбке, были подведены кармином, она простерла руки навстречу мужу, и он, великий воин, слуга Господа, победитель самого Амрафела, соскочил с осла и крепко сжал ее в объятьях, вдыхая запах ее кожи, захлебываясь слезами от внезапно нахлынувшей на него нежности… Шатер уже ждал их, и гора подушек, вышитых искусными служанками манила их, но тут раздался звук рога, и кавалькада всадников медленно въехала в стан, в поисках великого победителя.

День, жаркий и сухой, стоял над кочевьем Авраама, над городскими стенами Шхема курился дымок. Огненное солнце палило с лазурно-голубого неба, и непонятная тишина стояла вокруг. Авраам откинул полог шатра и вышел к гостям. Их было трое, одетых в белые одеяния, молчаливых и угрюмых человека, с лицами невзрачными и морщинистыми, у одного из них на шапке седых курчавых волос сверкал гладкий золотой обруч.

«Авраам», -произнес он, — «я — Малхи-цедек, царь праведный, царь Урусалима, города великого, что в двух днях пути от Шхема, мне донесли о твоей победе над Амрафелом, царем Бавэля, и Кедорлаомером, царем Элама, и Арьохом, царем Ларсы, и Тидалем, царем хеттов. Господь Всевышний направил оружие твое. Так приди же в Урусалим, город мой, ибо желаю я говорить с тобой. Приди один, без жены своей, без слуг и рабов твоих, не бойся, вспомни ту школу в Харране, где учился ты Знанию. Это Господь Бог Высший послал тебя сюда, в землю Кенаанскую. Это он даровал тебе победу, а мне осталось лишь сказать тебе то, что ты еще не знаешь, после чего ты станешь мудрейшим из живущих. Я жду тебя. Собирайся в путь.»

С этими словами Малхи-цедек повернул своего осла, и его слуги последовали за ним. Авраам смотрел им вслед, пока пыль из под копыт ослов не перестала висеть в знойном воздухе.

Урусалим[39]

Путь в Урусалим был недолог, Авраам ехал по ночам, глядя на звезды и сверяя с ними дорогу свою, днем, когда безжалостное хананейское солнце палило спину и голову, и пот заливал глаза, путник устраивался под тенью скал, или случайного дерева. Дорога из Шхема в Урусалим была хорошо видна, вытоптана копытами проходящих караванов, она уходила в горы, петляя по склонам, спускалась в долины высохших речушек, поднималась на террасы полей, на которых уже сняли урожай. Город открылся Аврааму неожиданно. С удивлением смотрел путник на незнакомую ему архитектуру. Урусалим не походил ни на один из знакомых Аврааму городов. Расположенный на почти отвесной скале, окруженный неправильным кольцом стен, Урусалим напоминал орлиное гнездо, дорога к нему проходила вдоль стен, заворачивала к югу, где были единственные городские ворота. Враг, решивший подойти к воротам, мог быть расстрелян из луков в упор, пока проходил бы дорогой возле стены. Вокруг Урусалима желтые безлесные горы лежали в солнечном мареве, да на востоке среди низких холмов серело Мертвое море, и поднимались еще дымы сожженных городов Пятиградья. Южнее лежали Хеврон и Беэр-Шева, города, знакомые Аврааму, а за ними дорога сворачивала к Египту.

Авраам вступил в открытые ворота, ладно сбитые из толстых деревянных брусьев, стражник взглянул на него нехотя, сплюнул в приворотную пыль и спросил, куда направляется странник, и что несет он в своей дорожной сумке. Авраам ответил, что, дескать, идет по зову Малхи-Цедека, царя Урусалимского, а зовут его Авраам. Стражник попросил обождать, и не входить пока, заложив два пальца в рот, свистнул. Из узкой улочки появились еще двое — с кривыми бронзовыми мечами у пояса, поклонились Аврааму и просили следовать за ними, ко дворцу. Через весь город шел харранский скиталец — поднимался в гору, между домами, сложенными из грубых камней, мимо восточной стены, в которой небольшой проход вел к источнику в долине, мимо пальмовых деревьев, покрытых сероватой пылью, шел вдоль стены, преградившей путь — за людьми царскими, к воротам дворцового двора, и вот — ворота распахнулись по условному стуку, и Авраам вступил во внутренний двор, вымощенный камнем, внутри которого стоял небольшой двухэтажный дворец, окруженный сикоморами и виноградными лозами. Плющ вился по фасаду здания, на увенчанной зубцами крыше стоял Малхи-Цедек, царь Урусалима, в ожидании. Отворив двери в стене, где по сторонам стояли два грубой работы каменных льва, стражник с мечом сделал приглашающий жест, и Авраам вошел в темную залу, предназначенную для приема гостей. У стен стояли простые деревянные скамьи с набросанными на них подушками, да стоял высокий кувшин с водой. Авраам сел на скамью, зачерпнул горстью воды, напился. На галерее сверху зала распахнулась узкая дверь, и Малхи-Цедек медленной походкой старого человека начал спускаться по скрипучим ступеням. Только сейчас Авраам заметил, как стар царь Урусалима. Лицо его было покрыто морщинами, глубокими и темными, как ущелья сопредельных гор. Нос с горбинкой выделялся в массе седых волос, которыми было покрыто лицо Малхи-Цедека. Борода царя, седая и длинная, заплеталась в косичку, украшенную золотым кольцом, а на густых, почти белых волосах его сверкал тусклым красным золотом обруч — символ верховной власти. Но более всего Аврааму запомнились глаза Малхи-Цедека, широко расставленные черные глаза, которые казались бездонными ямами на властном лице, глаза, которые живо напомнили Аврааму глаза Эвера[40], его наставника и учителя в харранской школе…

«Да, Авраам, я внучатый племянник Эвера», — промолвил царь, и скиталец вздрогнул, ибо старец читал его мысли как открытый свиток. «Не удивляйся, ты скоро сам так сможешь! Знание, полученное тобой в Харране, достаточно для этого, но в нем нет одного. И это одно я скажу тебе… но сначала подкрепись», -и царь указал жестом на поднос с финиками, виноградом и стручками дерева харув, сладкими и утоляющими голод. «Я не ем мяса», — продолжал Малхи-Цедек, — «так завещано было Ноаху, отцу всех народов, Богом Всевышним, поэтому ешь от плодов земли нашей… скоро земля эта станет твоей».

— Я знаю про Ноаха, — сказал Авраам, беря финик и удивляясь его сладости. Таких фиников не было в Арам Нагараиме. — Только вот, о царь, ты говоришь мне о том, что земля эта станет моей, но у меня нет даже сына, умру я — кто наследует мне?

— Скоро родит тебе сына служанка, но не ему наследовать тебе. Сарра, любимая твоя жена даст тебе отрока, и он будет любим тобой, и от него родится народ великий, народ, который будет служить Богу Всевышнему, и будет земля эта его землей, и город этот — главным городом земли этой, — медленно произнес Малхи-Цедек, — но трудным и злым будет путь жизни народа твоего! Жертвами будет усеян он, и кровью залита будет земля его.

— Как знать мне, о царь, — молвил Авраам после долгого молчания, — что будет так?

— Поднимись со мной на крышу, -сказал Малхи-Цедек.

Они поднялись по ступенькам на крышу дворца. Жара была в разгаре, но они не чувствовали ее. Малхи-Цедек жестом велел Аврааму сесть на низкую глинобитную скамью, а сам стал говорить что-то на непонятном языке, потом, после некоторой паузы сказал:

«Ты веришь в Бога Всевышнего, Авраам?»

— Верю верою полной и полновесной, что Он есть Бог, — выдохнул Авраам.

— Научись же любить Его. Не просто знать, что Он есть. Любить. Всем сердцем. Ты умеешь любить, как никто на круге земном. Ты любишь Сарру, жену свою, Лота, племянника… не побоялся отбить его у Амрафела… ты и меня, старого, любишь, как учителя своего. В твоем сердце столько любви, Авраам… Полюби же Бога!

Авраам посмотрел по сторонам. Он видел желтые горы, поля, с которых уже собрали урожай, долину Сиддим у Мертвого моря, синее небо и горячее солнце… мир, сотворенный Богом Всевышним. И рядом с ним стоял похожий на его отца старик, мудрый и древний как этот мир, и незнакомый, но ставший родным, жаркий и сонный полуденный город, казалось, улыбался Аврааму, манил его…

И понял уставший странник, что он любит все вокруг, все сотворенное Богом… и расцвела в душе его огромная любовь, любовь к Тому, Кто дал ему постичь и понять это чувство…

Лот

Сожженное войсками Амрафела, Пятиградье медленно оправлялось, возвращались в города беженцы, торговые караваны продолжали свой путь во мгле пустынных ночей, покорные воле караванщиков. Зима была благостной и дождливой, падала с неба живительная влага, а по весне зазеленели поля у Мертвого Моря, и люди славили богов, давших им дождь, напоивших землю, вернувших жизнь в разоренные города. По весне заводили они хороводы вокруг священных деревьев, до ночи гуляли и плясали, били в тимпаны и дули в свирели, а ночью, когда сгущалась сухая и почти осязаемая темнота над мутным зеркалом моря, опьяненные вином, бросались в объятия друг-друга — женщины и мужчины, мужчины с мужчинами, отцы с дочерьми и матери с сыновьями, как было заведено в богатом и великом Пятиградье. Стоны и хриплые крики стояли в воздухе, резвились женщины, наряженные мужчинами, мужчины, с гладко бритыми лицами, в женской одежде, пары сливались и распадались, словно бы живой ковер людей лежал под деревьями, шевелясь и издавая звуки…

Лот, племянник Авраамов, еще не совсем оправился от плена бавэльского. Он сидел у себя дома, не выходя из него, и дочерей своих не выпускал, в страхе, что повлечет их под деревья священные молодая и глупая плоть. Духота давила его, сжимала голову медным обручем. В один вечер, чувствуя, что невмоготу ему более сидеть вот так, вышел Лот к воротам городским, а ворота в Сдоме, где Лот проживал, были местом многолюдным, там, в толчее и гаме вечернем, торговцы продавали свой товар, проходили путники, горожане выносили к воротам больных и хворых, надеясь испросить совета у заезжего врача или жреца, тут же стояли проститутки, мужчины и женщины, постреливая похотливо глазами, подведенными сурьмой, дожидаясь одинокого мужчину, прелести свои показывая. В этой веселой и развязной толчее Лоту стало немного легче. Он присел на каменного льва, украшавшего ворота, купил у пробегавшего торговца финиковой тянучки и погрузился в спокойное раздумье.

Двое путников появились на дороге, ведущей к воротам, двое, непохожие на толпу горожан, не похожие ни на кого из виденных Лотом ранее… Они были одеты в белые, чистые одежды, головы их прикрывали аккуратные полотняные шапочки, белые, без узора. Ноги странников были босы, но как-то странно чисты — не было на них дорожной пыли, грязи, и даже кожа их была чиста, как если бы путники никогда не ходили по земле. Отмахнувшись от назойливых мальчиков-проституток, подошли они к Лоту, и тот понял, кто эти люди.

Ангелы… посланцы Господа Всевышнего.

Лот молча взял их за руки и провел через праздную толпу зевак, нагло поглядывающих на красивых и статных чужестранцев, облизывая похотливо губы… Они отдохнут у него дома, там, за толстыми глинобитными стенами прохладно и безопасно, он испечет им лепешек из свежезамешанного теста, омоет им руки, подаст спелые финики, толстокожий зеленый виноград, яблоки со склонов Голанских гор, лучшего барашка из стад его отборных зарежут во дворе, испекут мясо и поднесут гостям на золотых блюдах египетской работы… Они пришли, и Лот догадывался, зачем. Вслед за мечом Амрафела придет меч Божий, карающий, и тьма, и смертный жар покарают жителей грешного Пятиградья…

Но Лот, чужак, был единственным, кто знал, зачем вошли в украшенные львами ворота Сдома эти белолицые люди, а люд сдомский уже собирался толпами, выходил из узких зловонных переулков восточных кварталов, ехал в паланкинах, несомых слугами, из кварталов западных, все мужчины Сдома, от мала до велика… медники, кожевенники, водоносы, проститутки, продавцы колдовских снадобий, торговцы искусственными волосами, богачи, денежные мешки и содержатели домов терпимости. Все они шли, мутными и зловонными потоками стекаясь к дому Лота. Вечер наступил, в толпе зажигались смоляные факелы, огонь выхватывал из темноты причудливые лица, напомаженные, с подведенными бровями и набеленными щеками, женские наряды на бородатых похотливых старцах, золото перстней и головных обручей, разъеденные язвами тела… Наконец, кто-то выкрикнул из толпы:

— Эй, Лот, чужак, чертов кочевник, открывай нам дверь! Тут у тебя двое новеньких мужчин, красивых, беленьких и сладких, дай нам их, а мы уж побалуемся с ними, как у нас заведено. Только сам не выходи, твоя задница сухая и уродливая, ты нам не нравишься!

— Лот, Лот, — заревела толпа, — дай нам их, дай, дай пришельцев, выдай их, Лот!!! — Громом отдавался рев толпы в отдаленных горах, факелы смоляные качались, неверным светом освещая стены домов, грязную мостовую и черную деревянную дверь Лотова дома.

Бледный, но спокойный, вышел Лот на крыльцо дома, оттолкнул жену, вцепившуюся в него мертвой хваткой, взялся за перила большими, натруженными руками, стиснул их так, что костяшки пальцев побелели.

— Мерзкие жители Сдома, — воскликнул Лот, — вы забыли закон гостеприимства! Гость в моем доме неприкосновеннен, жизнь его священна!

— А мы и не будем их убивать! — хихикнул кто-то, — мы их ублажим и себя обрадуем! А ты, старый осел, зайди-ка в дом и выведи к нам этих двух, а если не выведешь, мы уничтожим тебя!

— Я не выдам гостей, -завопил Лот что было сил, пытаясь перекричать толпу, — возьмите моих дочерей, девственниц, двоих моих дочерей возьмите и делайте с ними, что захотите! Изнасилуйте их, пустите по кругу, надругайтесь над ними… Но не отдам я гостей своих вам, срамные вы люди!

— А на кой нам сдались твои кобылы, Лот, — заорал похотливый старик из толпы, — нам баб не надо… когда такие знатные мужчины у тебя в доме, а ты, чужак, и сам не наслаждаешься и нам не даешь!

— Да чего там болтать с ним! — заорал кто-то, — сожжем его вместе с домом, а чужестранцев возьмем силой, не так ли, сограждане?

И толпа, загудев в один голос, бросилась единым порывом к дому Лота, страшная в своей похоти, распаленная своим единством, словно голодные волки, кинулись они на дом Лота, как волны морские, заливающие берег.

Дверь позади Лота открылась, и гости возникли, словно две бледные тени, в дверном пролете, осторожно взяли они Лота за плечи и ввели в дом, а потом простерли могучие белые руки вперед, как крылья… стояли они на высоком крыльце дома, высокие, страшные и спокойные, и вой, многоголосый и жалобный, пронесся над скопищем народа внизу, никогда еще в горах сиддимских не слышалось эхо, подобное этому. Все — от мала до велика — скопившиеся перед домом Лотовым — ослепли, погрузились во мрак, кружились и падали, не находя ничего вокруг, судорожно хватались друг за друга, сливаясь в похоти своей. Ночь наступила для них, последняя ночь.

Ангелы вывели Лота из дому, вся семья шла за ним, жена шла в конце длинной вереницы домашних. Не оглядываться назад, только не оглядываться, вперед, гляди вперед, в ночь, чьи звезды заволакиваются мглой, луна закрылась тучами, как замужняя женщина покрывалом, блестят соляные кристаллы на дороге горной, в горы сиддимские Лот уходит, и дочери его, и домашние, и жена идет следом… ленивая, толстая дама, идет и проклинает про себя гостей, оторвавших ее от вечерней неги, мужа, готового отдать дочерей на посрамление, ночную темь и острые камни дороги. Выше и выше взбирается тропа, петляет в ночных горах тропа, звезд не видно, но небо светится мрачным красным отблеском, огненные тучи идут на Пятиградье, огромные огненные тучи, сверкают в них молнии, призрачным светом наполняя на миг все вокруг, и снова темно… не оборачивайся, так говорят ангелы. Воздух стал горячим, обжигает кожу на лице, волдырями покрывается кожа, огненный ураган подхватывает в воздух столбы соляной пыли, она разъедает раны, пот течет градом, жжет лицо, выедает глаза, не оборачивайся же… иди, иди. И вот, гул раздается, стонет земля, колеблется, горы дрожат в танце ужаса, скорчились горы, небо ослепло, пыль соляная в воздухе, дождь идет из кровавых туч, дождь горящий, сера падает с небес, огневые потоки льются, сжигают все, горит соль, горят камни на дороге, плавятся. Серный дождь пролился на Пятиградье, Сдом и Амора горят, плавятся стены, колонны, львы на воротах, храмы и дома, люди… люди уже стали пеплом, глиной стали дома, сгорели посевы, огненный дождь льет, и рев исполинского рога слышится. Гнев Господа Высшего пришел на Сдом и Амору, за грехи их не простил Господь, не простит он грехов их во веки веков. Пустошью стало Пятиградье, где цвела великая цивилизация, где возвысились люди и стали мнить себя богами, не стало более Сдома и Аморы, столиц древних, кичащихся богатством своим. Ушел целый мир, гордый и развращенный, и воды Мертвого моря, тягучие, мертвые воды, сомкнулись над оплавленными развалинами городов Пятиградья.

И оглянулась назад жена Лота, глядя, как горит Сдом, в котором она родилась и прожила всю жизнь, древний богатый Сдом, чьи стены от серного жара стали как вода, чьи боги не защитили его, чьи люди превратились в пепел, грешные, плохие люди, среди которых она жила, которых любила, пока ее не отдали за пришельца, которого она не любила. Оглянулась… Опалил серный ветер волосы ее… вонь горящей плоти удушила ее… и застыла она на месте, став соляным столпом…

Лот поселился в пещере. Вечерами он выходил из нее, садился на камень, лежащий у порога, смотрел на восток, на горы, лежащие за Мертвым морем, озаряемые последними темно красными лучами заходящего Солнца, ждал, пока их серые склоны не сольются с вечерней тьмой, а потом шел назад в пещеру — к огню, заботливо поддерживаемому дочерьми, к нехитрой просяной каше, которую они готовили для отца, к копне соломы, на которой он спал, пока дочери сидели у огня и разговаривали, вспоминая погибшие города, жизнь, которой не стало в один миг. Они с тоской поглядывали на пустынную и безлюдную Сиддимскую долину, на серо-желтую обгорелую землю, на матовое зеркало моря, такого же мертвого, как все вокруг. Никто не возьмет их в жены, двух дочерей полубезумного старика, ни одна крепкая рука не сдавит, лаская, молодые налитые груди, не услышат они тимпанов и дудок свадебных, и не примет их лоно плоть мужа, не нальется крепостью живот, не будет детей у них, невольных нянек старого отца…

Отец… единственный мужчина, родной старый отец. Он не оплакивал мать, не думал о погибших городах, не мешал им жить… они видели, как он ворочается ночью на соломе, беспокоясь во сне от нахлынувшей мужской силы, но ему некуда было потратить ее. И сказала старшая дочь младшей: «Нет у нас человека, кроме как отец наш, так напоим его вином, и ляжем с ним, ибо не сможем мы стать матерями и женами». Вечера становились все темней, Лот, принявший из рук дочерей глиняный кубок вина, напился вдосталь, обрадовался чему-то далекому, ушедшему вместе с погибшими городами, лег на солому и заснул. И в эту ночь старшая дочь легла с ним, долго возилась во мраке пещеры, потому что не знала она мужчины до этого, но потом ее хриплое дыхание стало прерывистым, и младшая поняла, что свершилось то, о чем они мечтали. И на следующую ночь они поменялись — и старшая шепотом направляла младшую, и та легла с разморенным и сонным Лотом, и тоже стала женщиной. И забеременели они, и родила старшая сына, и назвала его Моав, а младшая назвала новорожденного сына своего Аммон… дети греха, сыновья кровосмешения, семя от семени Лота, павшее на плодородные чресла дочерей. И ушли дочери Лота за Мертвое море, жить в горы, на которые смотрел Лот еще долго, пока глаза его не закрылись.

Моавитянка

В те дни, когда народ иудейский вернулся из Египта и пришел в землю Кенаанскую, когда чудеса сопровождали воинство Иешуа Бин-Нуна, когда пали перед сынами Израиля города Кенаанские, правили в земле этой судьи. Вершили они суд праведный, по путям Бога Всевышнего идя, соблюдая завет Авраама, Ицхака и Яакова.

Каждую зиму, еще с месяца Зив, начинали лить дожди, порой ласковые и теплые, а порой серая пелена покрывала все вокруг, дул неистовый ветер с запада, тучи грузно шли с моря, мягкими животами своими закрывая окрестные горы, вода была везде- в воздухе, на земле, она затекала через щели в крышах, заливала террасы полей на склонах холмов, скапливалась в водоемах. Высохшие за лето реки наполнялись бурными коричневыми потоками, несущими с собой сухие ветки, небольшие валуны и всякий мусор, скопившийся в вади. А иногда, когда воздух становился особенно холодным и пронизывающим, дождь сменялся мокрым и липким снегом, покрывающим горы белой и чистой пеленой.

Иудеи любили дождь, молили о нем Бога Всевышнего. Дождь был жизнью, дождь был всем. Безречный и сухой Кнаан становился пустыней, если дождей выпадало мало. Но если они шли, то весной, когда тучи уходили на восток и Солнце вновь освещало землю, в пустыне идумейской распускались ковры разноцветных цветов, и голос горлицы слышался в стране, наступало время пения и посева, и выходили на поля иудеи, поправляя каменные ограды, размытые дождями, сеяли пшеницу и просо и пели песни весны, песни урожая, воздавая хвалу тому, Кто создал мир.

В тот год дождей было мало. Так мало, что даже вади остались сухими, а выпавшие с неба скудные капли впитывала в себя сухая, растрескавшаяся земля. Тяжелая зима выпала жителям Бейт-Лехема, называемого также Эфрата, солнечная, теплая и сухая. Земля не могла прокормить всех, не слушалась плуга, крошилась в пальцах. Семена, брошенные в землю, не нашли воды и погибли. Голод наступил а горах иудейских, такой голод, которого не знали уже много лет. Жаркое солнце палило безжалостно, сохли виноградники, оливковые деревья простирали к небу сухие ветви свои, иссякала вода в цистернах. Дети пухли от голода и жалобно просили есть, их крики становились все громче, а потом затихали, люди лежали в тени навесов, облепленные мухами, и умирали от голода и жажды.

Элимелех, землепашец из Бейт-Лехема, грустно смотрел на сухую землю, тихо проклиная веселое солнце. Его нехитрый скарб был уже сложен в телегу, запряженную отощавшими волами, жена его Наоми и сыновья — Махлон и Кильон, крупные юноши, с крепкими мышцами и толстыми загривками, сидели в телеге, озорничая, ссорились из-за какого-то пустяка. Элимелех был уже стар, руки его высохли от голода и обильной работы на земле, в груди что-то клокотало, когда он наклонялся, или с силой вонзал лемех плуга в высохшее поле свое. Он знал, что скоро призовет его к себе Господь, а сыновья его глупы и беспечны, и жена, любимая его жена, состарившаяся вместе с ним, не будет иметь от них поддержки. Недолго тужил Элимелех, от бродячих пророков слышал он, что за Иорданом, за Мертвым морем дожди выпали, и есть там много свободной земли в стране моавитян. Ну и пусть они язычники, пусть молятся Кемошу, но они говорят на одном языке с Элимелехом. Среди них можно пожить, покуда не наступят времена иные, когда снова сойдет благословение Господне к народу Израиля, пока не польют снова дожди. И решил Элимелех идти к моавитянам, и так случилось, что не возразили ему ни слова домашние. Он прикрыл дверь дома своего, встал у воловьей упряжки, бросил внимательный взгляд на сухое желтое поле, на покатые спины эфратских холмов, на купы оливковых деревьев, вздохнул, понимая, что не увидит больше этой земли, на которой родился и рос, и стегнул волов кнутом. Скрипнули сплошные деревянные колеса телеги, запричитала Наоми, заплакала, повернувшись лицом к дому, становившемуся все меньше и меньше, и так и лила она слезы, пока не исчез вдали дом, и стены Бейт-Лехема, лишь тогда она повернулась и увидела, как медленно и неуклонно растет перед ними громада Моавского плоскогорья, серым хребтом поднимаясь над бурыми горами Иудейской пустыни, над тусклым зеркалом Мертвого моря.

Четыре дня шли они, останавливаясь на ночлег то в поле, то в бедной придорожной харчевне, то в тени маленькой рощи. Вскоре земля Моава приняла их, напоенная водой за зиму, распряг Элимелех волов, чтобы впрячь их в плуг, и пошел за плугом, вспахивая борозды в ничейней земле, неподалеку от Кир-Харесета, города моавитского.

Сыновья помогали отцу нехотя, таскались за моавитскими девицами, и, вскоре, невзирая на уговоры матери, привели в стан Элимелеха двух молодых жен-моавитянок, одну, неказистую, но крепко сложенную, звали Орпа — Наоми все звала ее на иудейский манер — Офра, а другую — тихую худую девушку с огромными глазами-колодцами — Рут. Девицы, невзирая на веру отцов своих, были послушные и покладистые, быстро выучились готовить по-иудейски, чтобы молоко с мясом не смешивалось, и посуда мылась и хранилась отдельно, начали помогать Наоми по хозяйству. Но усталый Элимелех уже не увидел невесток, его нашли лежащим на меже, и волы стояли неподалеку, жуя свежую траву, пристегнутые к плугу, чьи рукоятки до блеска были вытерты руками Элимелеха. Вдова сначала не проронила ни слезинки, она чувствовала давно, что муж собрался покинуть ее, чтобы встретиться с Всевышним, но когда его. завернутого, по обычаю иудеев, в покрывало с кистями, опускали в яму, грянулась оземь и стала биться лицом о камни, раздирала на себе одежду, причитала так громко, что невестки ее испугались. Муж ушел… она, старая мудрая женщина, осталась одна. Больше не придет Элимелех домой, усталый, с ногами, разодранными в кровь комьями земли, пропахший потом — своим и воловьим, не ляжет на пол возле стола, где в глиняной миске она подаст ему кашу из зерен, лук и большой ломоть хлеба, не услышит она его сытого дыханья рядом с собой, когда он обнимет ее огромной своей рукой, не прижмет к себе… Холодная постель ждет ее, глупые сыновья, да чужеземные невестки. И хотя еще целы у нее зубы, и зорко глядят черные и печальные глаза меж покрасневших от плача век, никому не нужна она, вдова старая да безутешная. Даже внуков нет у нее, внуков маленьких, курчавых и веселых, смуглых детишек сыновей ее. Так вот и жизнь проходит… год за годом, десять лет уже как.

В ту зиму, когда успокоилось немного сердце Наоми, умерли сыновья ее, Махлон и Кильон. Неизвестная доселе болезнь пришла в Моав вместе со стадами, которые гнали арамеи на юг, продавать в Египет. От этой болезни опухали ноги и руки, ужасная слабость разливалась по всему телу, острый, как нож, кашель раздирал грудь, пока не появлялась на губах кровь, и умирали люди, тщетно призывая богов, в метаниях и криках, сводило тела судорогой от страшной боли, темнел мир вокруг, и только ангел смерти избавлял несчастных от страданий. Четыре дня умирали Махлон и Кильон, вопли их становились все громче, они вспоминали и молили Бога Всевышнего, проклинали Кемоша, бога моавского, звали мать и жен, на пятый день, после восхода солнца над серым плоскогорьем Моава, их души устремились к тому, кто дал их, а тела опустили в ямы, рядом с отцом их Элимелехом. Наоми уже не плакала, слез не было у нее в высохших глазницах. Она молчала. Страшным было молчание, словно окаменела Наоми, стояла над могилами сыновей, и взгляд ее был устремлен на Запад, туда, где за водами Мертвого моря желтели горы Иудейской пустыни, а дальше поднимались зеленые холмы Эфраты.

Вечером она поцеловала землю у могил, вернулась в шатер, обратилась к невесткам. Коротко, в нескольких скупых словах, поблагодарила их и сказала, что хочет вернуться в землю Иудейскую. Господь Бог Иудейский, как слышала она от купцов, дал благословение земле, и дожди шли уже несколько зим, и утучнела земля. А, кроме того, она больше не может жить в земле Кемоша, ибо проклятие языческого божка на семье ее. Поэтому- предложила Наоми Орпе и Рут — уходите к народу вашему, ибо вам нечего будет жить со мной, старухой, в чужой земле. Не мне ли — говорила Наоми — знать, что это, жить на чужбине.

Невестки, женщины добрые и мягкие, заплакали громко, просили Наоми не гнать их, дать им уйти с нею, вспоминали любимых мужей, клялись Кемошем в вечной преданности свекрови. Но та была непреклонна. Утром старуха запрягла волов в старую телегу, положила на нее нехитрый скарб — немного посуды для мясной и молочной еды, особое блюдо для опресноков, три холщовых платья, да коробочку с золотым кольцом, подаренным Элимелехом. Взяла еще три хлеба круглых, да мешочек муки и бурдюк с водой, села в телегу, и хлестнула волов по спинам. Те медленно пошли к дороге, петляющей по склону Моавских гор прямо к Мертвому морю, к той его части, что залила погибшие Сдом и Амору, там дорога круто уходила в пустыню, и через Хеврон вела к Бейт-Лехему иудейскому.

Невестки еще спали в шатре, не зная, что свекровь уходит, Орпа спала крепко, похрапывая во сне, но Рут не спалось. Она услышала скрип колес, выскочила из шатра и бросилась вслед за Наоми, вниз по склону горы, раздирая в кровь босые ноги о колючки и острые камни, перескакивая через низкие каменные изгороди полей, забыв про змей и скорпионов. Пока телега Наоми ползла по извилистой дороге — петля за петлей, Рут неслась напрямик, упала, разбила коленку и разодрала платье, поднялась и снова побежала. На одном из поворотов, где стоял межевой камень, ей удалось догнать Наоми, она выскочила перед телегой на дорогу, схватила волов за узду и остановила их.

И сказала Наоми: «Вот, вторая невестка моя вернулась к народу своему и к идолам своим., к Кемошу, Ашейре, Баалу. Возвращайся и ты за Орпой! Но сказала Рут: «Не проси меня покинуть тебя и уйти от тебя обратно, потому что куда ты пойдешь — пойду и я, и где ты заночуешь, там заночую и я. Твой народ это мой народ и твой Бог — мой Бог. Где ты умрешь, там и я умру, и там похоронена буду. Пусть воздаст мне Господь, но с тобой разлучит меня лишь смерть!» И увидела Наоми, что она настаивает на том, чтобы идти с ней, и перестала уговаривать ее. Она поняла все… она чувствовала то, что чувствовала сейчас Рут, огромное и страшное одиночество, навалившееся на нее, и Рут стала одинокой после смерти Кильона, бездетной, никому не нужной и проклятой в среде народа своего, за то, что вышла замуж за чужеземца. И Наоми слезла с телеги. Волы стояли спокойно, пережевывая жвачку, ярко светило неистовое солнце, ветер, дувший поутру с плоскогорья, утих, и не катил больше кустики перекати-поля, не шевелил листвы редких низких деревьев. Наоми оглянулась назад, на землю Моава, на горы, где лежали ее муж и сыновья, посмотрела в заплаканные глаза дочери Моава, стоящей перед ней, опустила взгляд ниже, на ее изодранный подол платья, на бедные израненные ноги, ходившие еще недавно по меже рядом с ее сыном, когда они сеяли ячмень… И обняла Наоми невестку сухими, слабыми руками, и помогла ей подняться в повозку, потому как Рут почти не могла стоять после неистового бега по склону горы.

Так и прибыли в Бейт-Лехем две женщины, свекровь и невестка-моавитянка. И не узнавали Наоми ее соседи, ибо прошло много времени с тех пор, как она покинула Бейт-Лехем, и дивились, и спрашивали ее: «Ты ли Наоми?», но она отвечала им: «Зовите меня Мара — Горькая, ибо ушла я с Элимелехом, мужем, с двумя сыновьями, и вот — вернулась одна, только вот гойя вот эта пришла со мной, ибо уверовала она в Бога Всевышнего и готова забыть мерзостных идолов моавских, и вот я взяла ее с собой».

Была пора жатвы ячменя, вечера становились все холодней. Жнецы шли по меже, бронзовые срепы в руках их, а за ними шли женщины, старые, молодые, почти еще девочки, подбирали колосья ячменя, спелые, тугие колосья, пели песню, древнюю песню иудейскую, сложенную еще, когда сорок лет шел народ по пустыне, и не пришли певцы в Кнаан, лишь дети их и дети детей их…

Кладезь, излейся!

Пойте ему!

Кладезь! — повелители ископали его,

Добрые из народа изрыли его,

Посохами своими, своим жезлом!

Боаз, брат Элимелеха, статный и крепкий мужчина, не переживший еще свой юбилей, шел одним из первых, бронзовый серп огромный в руке его, и каждый взмах серпа оставлял за собой большую копну ячменных колосьев, свежесжатых, остро пахнувших своим особым, так хорошо знакомым жнецу, запахом. Рут сразу увидела его, еще издали показался он ей похожим на Махлона, и острая боль всколыхнула сердце ее. Как шла она за мужем, чье тело покоилось в моавитских полях, так пошла она и за Боазом, ловко собирая и перевязывая снопы ячменя, не забегая вперед, и не отставая, изредка поднимая взгляд, чтобы увидеть могучую спину, широкую, всю в буграх вздувшихся мышц, взмах позеленевшего лезвия серпа, копну черных с проседью волос, покрытую цветной шапочкой. Она работала быстро, сноровисто, пот заливал ее глаза, их нестерпимо жгло, спину пекло солнце, но Рут продолжала собирать колосья, споро связывая их в аккуратные снопы.

Слуги Боаза, стоявшие поодаль, с удивлением глядели на неизвестно откуда взявшуюся женщину, молодую и крепкую, в простом платье и косынке на голове, завязанной так, как положено было вдовам иудейским. Один из слуг узнал ее, подбежал к хозяину, и начал что-то шептать ему на ухо, отшатываясь назад при взмахах серпа. Боаз неожиданно остановился, перестал жать, обернулся и поманил к себе Рут. Та подошла, потупив глаза в землю, усеянную спелыми колосьями ячменя. Вблизи Боаз был еще больше похож на Махлона, только лицо у него было совсем другое, умное, доброе, усталое и грустное лицо, с румяными щеками и окладистой поседевшей по краям бородой. Он улыбнулся Рут уголками губ, и промолвил

— Невестушка, благослови тебя Господь! Слышал я о тебе от Наоми, жены брата моего, слышал… Как была ты верной женой Кильону, да упокоит Господь душу его, какой невесткой ты была и есть для Наоми, как бросила ты отца и мать, и отчую землю, и народ свой, и стала теперь иудейкой… Знай же, воздаст тебе Господь Бог добром за это, за это, что пришла ты к народу, которого ранее не видела, и стала одной из нас. Тебя Рут зовут, верно?

— Рут, — прошептала она, поклонившись Боазу в ноги, — я рабыня твоя, господин!

Он осторожно взял ее за руку, поднял с земли...Рука у Боаза была крепкая, сильная, но неожиданно ласковая. Вблизи от него пахло скошенным ячменем, немного потом и чуть-чуть вином, потому что он выпил с утра, собираясь в поле. У Рут захватило дух, она боялась поднять глаза на Боаза, но он взял ее осторожно ладонями за обе щеки и чуть приподнял ее лицо, потрепал ласково по щеке, отер ладонью начинавшие было течь слезы.

— Вот что, милая, — сказал Боаз, — ты оставайся на моем поле, иди за мной и подбирай колосья. Не видел я еще такой,… — и тут он помедлил. — искусной собирательницы колосьев. Так что собирай, а пить захочешь — вон рядом со слугами моими два кувшина больших с водою, а как солнце припекать начнет, мы с тобой поедим да отдохнем немного, а потом опять жать будем. Серп -то у меня острый, управимся быстро.

Боаз улыбнулся Рут еще раз, повернулся к жатве, и воздух засвистел под взмахами серпа, и зашуршали сжатые ячменные колосья.

В полдень, когда тени стали совсем короткими, а жар — немилосердным, прервали жнецы работу. Слуги расстелили прямо на меже толстые покрывала, Боаз уселся, рядом посадил Рут, слуги сели с ними в кружок. Боаз разломил хлеб, благословил Всевышнего, и трапеза началась. Рут ела мало, с трудом, ей было непривычно есть с незнакомыми людьми, но Боаз потрепал ее по волосам и дал ей самый толстый ломоть хлеба и пучок дикого чеснока, подвинул миску с бобами, приправленными травами и жаренными ячменными зернами: «Ешь, ты работала много, надо хорошо подкрепиться», а глаза его скользили по ее лицу, и, встречаясь с ее глазами, казалось, улыбались. Рут доела обед, утолила жажду из красного глиняного кувшина, подремала в тени навеса, поставленного у межи. Ее разбудила уже знакомая ласковая рука Боаза, погладившая ее по плечу, и она снова пошла за ним, глядя на его могучую спину. Работалось легко, снопы у Рут ложились на землю один за другим, упругие, остро пахнущие свежесрезанным ячменем. Солнце село быстро, стемнело, женщины уже с трудом различала колосья, ставшие темными и незаметными в свете звезд. Уже давно ушли с полей люди, к домашним очагам, где варились нехитрые припасы, где плакали детишки и старики рассказывали им истории из Торы. Рут обнаружила к своему испугу, что она осталась одна — с семью мужчинами, которые решили переночевать в поле, чтобы засветло закончить жатву. Они помолились на ночь и легли спать, укрывшись овечьими шкурами, холодный ночной ветерок подул, кричала где-то невдалеке неугомонная птица. Рут, не понимая до конца, что делает, подошла к спящему Боазу. Он лежал на боку, огромный и теплый, дышал шумно и с присвистом. Она откинула овчину и легла в ногах его, чтобы греть его своим телом и согреться самой. Боаз заворочался во сне, ощутил теплое женское тело, прильнувшее к его коленям, лег пониже, обняв ее огромной ручищей. Она почувствовала, как внутри ее поднялось что-то большое и доброе, ощутила любовь к этому прямодушному человеку, который накормил ее и вот, сейчас. греет ее своим телом, любовь к народу, который принял ее к себе.

Боаз женился на Рут. Он выкупил ее у Наоми, вместе с имуществом покойного брата. Она родила Овэйда, первенца, а тот породил Ишайя, а Ишай породил Давида. Кровь Лота, ушедшего от народа своего, через семь столетий снова влилась в жилы народа иудейского.

Бой

Шеренга за шеренгой, уперев в землю продолговатые щиты и выставив длинные копья, стояли они, и ветер раздувал перья на шлемах. Железные панцири нагревало солнце Аялонской долины. Напротив них, прикрывшись круглыми щитами и ощетинившись копьями, стоял враг…

Их звали Плиштим. Их родина — на островах Великого моря, была занята другими племенами, жестокими, дикими, одетыми в шкуры. Изгнанные плиштим ушли на восток, к близкому берегу, где их корабли приняли песчаные пляжи, где земля была плодородной и мягкой, где хорошо росла пшеница и весело вился дикий виноград. Там основали плиштим союз пяти городов — Азза, Экрон, Гат, Ашдот, Аскалон.

Они были людьми моря, пришельцы с островов, их божество — Дагон — рыба с головой человека, украшало стены домов, искусно сделанную посуду, щиты воинов. Были они высокими, светловолосыми и стройными, любили соревноваться в беге, метать копья, пить ячменное мутное пиво и петь песни о битвах древности, о походе на Трою, о храбрых царях и могучих мужах. Им неведомы были обычаи земли, на которую ступила их нога, они смеялись над аборигенами, называя их черноголовыми, они порабощали их и заставляли служить себе. Железо, которое они плавили с удивительным искусством, было их вторым богом. С помощью железных орудий они вгрызались в землю, железными мечами разили они врага.

Враг пришел из пустыни, многочисленный и страшный. Пришел народ, отдельно живущий и не числящийся меж народами, народ сильный и упорный, угрюмый и безбожный. Не было у них ни статуй, ни изображений богов, лишь шатер походный служил прибежищем их неведомого бога, бога грома и молний, карающего и жестокого. Народ сей, звавший себя иврим, занял горы и проходы к морю, плодился и размножался, и заселял землю эту, зная, что она дана им Богом… Плиштим сталкивались с ними в боях, побеждали и вырезали целые селения иврим — но те лишь крепли день ото дня и час от часа, непонятные и таинственные люди, подобных которым плиштим не дано было видеть раньше. Словно многоголовая гидра из сказаний плиштимских был этот народ — вместо отрубленной головы появлялось две.

Вот и теперь стояли армии друг против друга, плиштим, пришедшие из Пяти Городов своих, и иврим — войско сильное, многочисленное, их вели Шаул, царь, да сын его Йонатан, оба воины искусные, хитрые и могучие…

Две армии стояли друг напротив друга.

Из рядов плиштим вышел человек огромного роста, чьим искусством был бой, чьей жизнью была война, чьи глаза становились зоркими лишь тогда, когда смотрели сквозь щели медного шлема. Гольят из Гата, лучший боец на копьях, на длинных мечах и лучший метатель дротика — стоял он, огромный, как башня, перед войсками и вызывал на бой богатыря из иврим. Он поносил врага бранными словами, обещая предать их птицам степным и зверям полевым на растерзание. Огромное копье держал в руке Гольят, и щитоносец-юноша нес его продолговатый щит, на котором изображена была голова чудовища со змеями вместо волос.

В стане иудейском стояла полная тишина. Воины поглядывали друг на друга, и опускали глаза в землю. Даже могучий Шаул, опытный в бою рукопашном, понимал, что не продержаться ему против Гольята…

Ветерок, прохладный и неожиданный, подул с иудейских гор, со стороны Хеврона дул ветерок, ласковый, несущий с собой горную вечернюю прохладу, благоуханный дым жертвенных огней от Шило, где стоял Ковчег Завета, запахи дома, где жены, истомившиеся от волнения, готовили нехитрый обед, ожидая мужей, возвращающихся после сражения. Шаул неожиданно ощутил на спине своей пристальный взгляд, обернулся. За ним стоял невысокий коренастый юноша, румяный и красивый, в пастушеской одежде, с сумкой на плече и пращой, омотанной вокруг пояса… пастушок, лицо которого было знакомо Шаулу, но он никак не мог в точности припомнить, где он видел его. К пастушку уже бежала группа людей, обеспокоенная тем, что он подошел к царю так близко, они кричали ему: «Давид, Давид… хоть на колени-то встань! Это же царь наш, помазанник Божий, а ты перед ним стоишь, негоже так!»

Шаул шагнул к Давиду — теперь он знал имя юноши — и сказал ему угрюмо-

— Что, пастушок, пришел? Молод еще, не закален в боях… убьют тебя здесь…

— Братьям своим принес я гостинцы из дому, свежие лепешки, сушеную козлятину, да начальникам их десять сыров овечьих, дабы возрадовался их желудок и душа запела. Я, Давид, сын Ишайи, отец мой с тремя братьями старшими в войске у тебя, царь, вот они подбегают, чтобы наказать меня.

Шаул жестом остановил братьев Давида, подбежавших уже и схвативших младшего брата за одежду, готовясь основательно потрепать его. Сыновья Ишайи все были невысокого роста, но коренастые и плотные телом, от них пахло потом — своим и овечьим. Уже начали они было бить и толкать Давида, как, остановленные царем, отпустили брата и стали поодаль, тяжело дыша, злобно уставившись исподлобья.

— Давид, значит, — пробормотал царь, — и что же, пастушок молодой, неокрепший, хочешь сказать ты Шаулу? Чего я не знаю еще? Может, ты с необрезанным плишти хочешь сразиться? — с этими словами саркастическая улыбка заиграла на сухих обветренных губах Шаула.

— Да, царь, -спокойно сказал Давид, глядя прямо в узко посаженные зеленовато-серые глаза Шаула, — я выйду на этого необрезанного, и, во славу Господа Цеваота, Царя воинств Израиля, положу его голову к ногам твоим еще перед заходом солнца!

За спиной Шаула братья Давидовы испустили вздох сожаления, смешанного с завистью, сам Шаул был поражен спокойствием, которым веяло от пастушка. Но, была не была… парень еще слишком наивен, в груди у него огонь, ему не терпится проявить себя в бою… жаль, погибнет, погибнет ведь, румяный, красивый иудейский юноша… и ведь не убоялся… а сколько воинов опытных даже взглянуть на Гольята не могут, ноги у них подгибаются… эх, храни его Господь… Юноша, поди сюда, вот доспех мой боевой- шлем медный, тяжелый, панцирь чешуйчатый редкой работы — из Бавэля, меч мой, бронзовый, серповидный… одевайся… да, вот так… помогите ему, чего стоите, да, он выйдет против плишти необрезанного, выйдет. Богатырь, не вам чета! Да помогите вы ему ремни затянуть, глупые вы ослы, не видите, панциря юноша еще не носил ранее… да, тяжело парню, не сможет и двинуться, доспех не носил ранее, а что уж сейчас… эй, Давид, что ты хочешь сказать мне, сынок?

— Непривычен я к доспеху, давит он меня, движения мои медленны… а я отрок сильный, и бывало, пас я овец отца моего, и приходил лев, или медведь задрать овцу, так гнался я за ним, из пасти добычу вырывал, и брал зверя за космы и бил об землю, пока он не падал замертво, и сила моя в быстроте моей, — ответил Давид, с облегчением снимая шлем, пока оруженосцы Шаула стягивали с него непривычные доспехи. — А вот Гольят, хоть и силен, о царь, но погляди на него. У него кольчуга медная, тяжелая, сиклей на пять тысяч, и поножи медные, тяжкие, и шлем, всю голову покрывающий, а неповоротлив он, этот необрезанный, как медведь осенью, а медведя убивал я рукой своей. Так и убью я необрезанного плишти, который поносит строй воинов израильских, именем Господа Цеваота я убью богатыря плиштимского, и Господь, спасавший меня от льва и медведя, спасет и от Гольята!

И побежал Давид по склону хоры, расступились воины израильские, пропуская его, быстро бежал Давид. Остановившись, набрал пять гладких камней из высохшего русла ручейка, журчавшего в долине зимой, а ныне безмолвного. Раскрыл сумку пастушью и, вложив в нее камни, пошел на Гольята.

Гольят, рожденный в Гате, с детства был отдан в школу, где его обучали искусству боя, метанию копья, владению мечом, борьбе, в которой он преуспел особо, ибо сила его превосходила силу любого плишти во всех Пяти Городах. Он мог, сдавив молодую ветвь дерева, выжать из нее сок, сгибал руками бронзовый меч, шутя поднимал двух воинов в полном боевом облачении и бегал, держа их подмышками. Он был туп, и с трудом понимал, когда с ним говорили, под низким лбом горели угольями два черных глаза, злобных и пустых, светившихся радостью только тогда, когда силач метал копье, обгонял товарищей на соревнованиях по бегу, или занимался любовью с женщиной, а женщин ему приводили ежедневно, если такое не делалось, Гольят зверел, и мог изнасиловать товарища по школе, оруженосца, не брезговал он и скотом. Вот и теперь он с тупым интересом наблюдал за приближающимся Давидом, раздумывая, что с таким мальчишкой недурно было бы побаловаться, жаль, что придется убить его. Жара душила Гольята, он поднял забрало шлема, украшенного конским хвостом, и хрипло заорал

— Мальчишка, красавчик, иди сюда! Я изорву тебя в клочья, и брошу зверям полевым твое безволосое тело, ты, баба! Клянусь Дагоном, тебе не пережить этого дня, щенок иудейский! Что я, зверь какой, что идешь ты на меня с палкой? Будь ты проклят, ублюдок, продажная девка, иди ко мне, в мои объятия, и я тебя побалую! —

Тут Гольят расхохотался во всю глотку, ему ужасно понравилась собственная шутка…

— Ты выходишь на меня с мечом и щитом — закричал в ответ Давид, — а я выхожу на тебя во имя Господа Цеваота, Царя воинств Израиля, которые ты поносил сейчас, необрезанная тварь! И предаст тебя Господь в руку мою, и сниму я с тебя голову твою, пустую похвальбу свою проглотишь ты, гой! И трупы всего войска Плиштимского отдам я сегодня птицам небесным и зверям полевым, и узнают плиштим, сброд необрезанный, что не мечом и щитом Господь спасает, и успех войны от Господа, и в руки мои предаст он всех вас, нелюди! Будьте прокляты, мужеложцы и совратители малолетних!

Гольят, взревев от обиды, побежал навстречу Давиду, каждый огромный шаг приближал его к цели, могучая рука подняла огромное копье, метя в Давида, но не успел Гольят метнуть его.

Давид опустил руку в сумку, висящую на боку, ощутил холодок гладкого камня во вспотевшей руке, камень лег в петлю пращи, засвистел воздух, разрезаемый ремнем пастушеского оружия… и вот, камень, вылетев из пращи, с треском ломаемых костей, вонзился в лоб Гольяту, не опустившему в ярости забрало шлема,…гигант рухнул вперед, окованный бронзой щит зазвенел по камням, отлетело в сторону чудовищное копье… Облако пыли поднялось над местом падения тела, и к облаку пыли устремился Давид, выхватил у обездвиженного Гольята меч из-за пояса, и одним страшным взмахом отрубил голову поверженному плишти, так что меч вонзился в землю, черная кровь залила серый песок Аялонской долины… И поднял пастушок Давид голову врага, и высоко держал ее над головой, а мимо бежали иудейские воины, кинувшись в атаку на плиштим, бегущих в ужасе…

Годы шли. Пастушок стал помазанником Божиим, стал царем Израиля, после того, как пал Шаул в битве, после того, как убит был преемник его Ишбаал. Хеврон, город древний, город, где покоился Авраам, был столицей Давида.

Ночью, когда звездное небо над Израилем сверкает драгоценными каменьями звезд, когда прохлада гор Иудейских сменяет знойный полдень, стоял Давид, царь Израиля у пещеры, что в долине Мамре. Шесть могильных плит белели в лунном свете. Авраам и Сарра, Ицхак и Ривка, Яаков и Лея… любящие и любимые, они не расстались и после смерти, они лежали рядом друг с другом, на священной земле Хеврона. Но Хеврон Иудейский был далек от земель Иссахара, Меннаше, Реувена и Дана, трудно было править царством, находясь в Хевроне. Каждую ночь приходил Давид к пещере, где покоились предки, говорил с ними, просил совета. В эту ночь, как казалось ему, должно было произойти что-то, что изменит жизнь его. И это произошло. От могилы Авраама отделилась белая, мерцающая в лунном свете тень, бестелесная и почти невидимая. Давид пал на лицо свое в страхе, он не боялся ничего, но вид бесплотной тени предка поразил его так сильно, что холодок пробежал по спине, ноги задрожали и в ушах застучала кровь…

Тень Авраама молчала. Потом, перед тем, как она растворилась в воздухе, Давид услышал одно слово, тихое, как последний вздох: «Йерушалем…».

Йевус

Город иевусеев, Йевус, называемый также Иерушалаимом, не покорился иудейским завоевателям. Могучая крепость, горное гнездо, лежал он на хребте высокого холма, неприступный и молчаливый. Войны обошли его стороной, иевусеи платили небольшую дань царям Израиля, и те оставляли их в покое. А народ иевусейский жил себе дальше, не отдаляясь без надобности от стен города, неторопливой и скучной жизнью, нарушаемой только церемониями в честь Баала, редкими свадьбами, да частыми похоронами. Весной женщины водили хороводы вокруг редких деревьев за стенами, где журчал Кидрон, а потом, душными вечерами, к ним приходили мужчины, и начинался свальный грех вокруг деревьев, бешеные оргии, совершенно разнузданные и дикие, после которых рождались дети, отцов не знающие. И в этом было их счастье, ибо первенцев своих отцы приносили к жрецам Баала, и те проносили их сквозь огонь, и умирали в муках маленькие первенцы иевусейские, а кости их хоронили под порогом дома в кувшине, считая, что это приносит счастье дому.

Тишину, царившую над городом, нарушали только крики осликов, несших на спинах кувшины с водой из Кидрона. Возле восточной стены города был прорыт тайный ход, по которому спускались к речушке во время осад, набирали воду, и тем спасались от жажды, пока враги под стенами изнывали от жары, или страдали от проливного зимнего дождя.

Дворец царька иевусеев, стоящий на фундаменте древнего дворца Малхи-цедека, был обветшалым одноэтажным зданием, во дворе которого помещались казармы, в которых жили почти безвыходно горстка солдат, изнуренных жарой и побоями. Иевусейский царек иногда устраивал развлечения для придворных, заставляя солдат драться друг с другом, остальное время они проводили в игре в кости, да сплетнях о городских делах, которых было маловато даже для нелюбопытного человека — кто женился, кто умер, у кого крыша дома упала и придавила семью, кто сломал ногу… о женщинах уже не говорили, потому что открытые и похотливые горожанки спали со всеми без разбору, даже с прокаженными и увечными, и надоели всем до одурения. С горя солдаты начали уже заниматься мужеложеством, впрочем, безобидным баловством, по мнению горожан.

Если бы неожиданно появился древний старец, проживший более полувека, и помнящий еще Сдом и Аморру, он бы несомненно нашел сходство Иевуса со столицами Пятиградья, только сравнение было бы не в пользу первого. Не хватало Йевусу блеска и пышности Сдома, эклектичной архитектуры Аморры, спокойного величия могучей цивилизации, развратившейся, деградировавшей, но великой. Век города подходил к концу- и это было понятно даже глуповатому царьку его… Новый народ, пришедший из-за Иордана, народ гордый, свирепый и необычный, непохожий на все остальные народы, покрыл лицо земли, затопил народ иудейский, как воды дождевые, землю Кенаанскую. Один за другим падали перед ним города, цари, обнажавшие против него меч, исчезал бесследно вместе с воинствами своими, воевавшие с ними уходили в обитель богов. Одна надежда была у иевусеев- на плиштим- но и те, столкнувшись с иудеями, и даже побеждая поначалу, медленно и неуклонно оттеснялись на побережье, где, прижатые спиной к морю, занимались торговлей и почти более не помышляли о войнах.

Тем не менее, жителей Йевуса не испугало иудейское войско, появившееся под стенами города неожиданно, в одну ночь пришли они, и наутро стали на склоне холма, противоположном городу. Иевусеи равнодушно глядели на развертывающийся перед стенами лагерь, быстро возводились стены из плетеных щитов, поднимали свои белые головы шатры, слышалось ржанье лошадей… солдаты сновали, как муравьи, организованно и быстро, почти бесшумно, иногда раздавался в прохладном утреннем воздухе хриплый рев рога, и тогда то одна, то другая сотня иудейских солдат замирала в правильном строю, а мимо них проходили, возжигая благовония в небольших кадильницах, жрецы в белых одеждах и полотняных шапочках. Посреди лагеря солдаты строили жертвенник из крупных неотесанных камней, большой квадратный стол, с четырьмя каменными рогами по бокам, жертвенник невидимого иудейского бога, так не похожий на причудливые, украшенные изображениями Ваала, Ашейры и Азазеля жертвенники иевусеев. Вот уже поставлен жертвенник, и зажжен огонь на нем, вот замычал жалобно пятнистый откормленный бык, которому режут глотку ножом… дым всесожжения поднялся над лагерем, и хрипло заиграли рога… Царь иевусейский, наблюдая за происходящим с левой восточной башни, поежился, вспоминая ходящую в народе легенду, как пали стены Йерихо под звук иудейских труб… но стены Йевуса не содрогнулись… легенда… глупые люди рассказывают всякое… уже не раз подходили войска этих странных людей под наши стены, да так и отступали ни с чем… ну, выдам им дань, поменьше, навру в три короба, что урожай плох, торговля…

И насмехался царек иевусейский над воинами Давида. Со всего города собрали по его приказу слепых, хромых, увечных, безногих… дали им оружие и поставили на стены- охранять Йевус. «Даже такие стражи отобьют вас, иудеи», — смеялись горожане над безмолвным, затаившимся в молчании, лагерем на склоне холма…

Пока ночь не наступила, Давид сидел на постеленном на землю плаще и принимал донесения лазутчиков. Все они в один голос сообщали. что Йевус неприступен, понадобится долгая осада. Лестницы коротки, до венца городских стен не достанут. Но продовольствия в лагере вдоволь, а в Йевусе — на их взгляд -скоро начнется голод. Тут Иоав, генерал армии Давидовой, попросил слова. Он говорил неспешно, смакуя каждое слово, в глазах его играл огонек.

— О, царь! В младость свою, я сам был лазутчиком в Йевусе. Я по приказу царя Шаула исследовал этот город вдоль и поперек — нет тут ни одного здания, которого я не знаю. Так вот, Давид, есть под землей неподалеку отсюда вход в пещеру, которая ведет к источнику, откуда иевусеи берут воду для города. На том берегу потока Кидрон, там, где кусты погуще, — и он указал рукой на тонущий в сумерках склон горы, — видишь? Я возьму с собой 30 человек, лучших бойцов твоих, тренированных в битве на мечах, кинжалах, бросании дротика и рукопашной борьбе голыми руками. Мы пройдем пещерой, поднимемся в цитадель Йевуса, и город твой, о, Давид! Еще никто не брал его приступом, так мы возьмем его, во славу Всевышнего, хитростью!

Давид вскочил на ноги, вскрикнул

— Приведите 30 отборных воинов из моей гвардии. Йоав, брат мой, веди их с собой. Именем Господа Цеваота, я предаю в ваши руки этот город. Не щадить никого из солдат иевусейских, убивать всех! Как поступил Иешуа Бин-Нун с Йерихо — так Давид поступит с Йевусом.

Наутро в открытые ворота Йевуса вошли воины иудейские. Йевус окончил существование свое. Он снова назывался Йерушалаим, как было во времена Авраама, Ицхака и Иакова. Давид вступил в ворота дворца, еще вчера бывшим пристанищем иевусейского царька. Вокруг царило запустение. Плющ, обвивавший стену, высох и стал бурым, валялись отбросы вчерашней еды, трупы иевусейских солдат, их оружие было сложено кучкой в углу. Царь оглядел обветшавшие стены, выщербленные ступеньки, ведущие вовнутрь, вошел. Вонь ударила ему в нос, запах человеческих испражнений смешивался с запахом гниющих фруктов и немытых тел. Иоав уже находился внутри с десятком солдат, сторожил правителя Йевуса. Тот пал перед Давидом на колени, целовал грязный пол, клялся в верности, просил оставить в живых семью. Давид утвердительно махнул головой, живите, мол, спросил ядовито: «Что же это ты так загадил дворец свой? Да и город в ужасном состоянии. Дома обветшали, того и гляди, упадут. Жители мне на тебя жаловались, говорят, развлекаешься ты здесь, в хлеву своем, а они голодают. Что же это ты?» Иевусей безмолвствовал, только таращил тупые бараньи глаза на Давида, и слюна текла из его раскрытого от страха рта.

Царь вышел на дворцовую крышу, прошел по ней, обойдя труп иевусейского солдата, вышел на крытую галерейку, ведущую на башню. С крыши башни открывался вид на иудейские горы, голые и желтые вблизи Иерушалаима, зеленые и покрытые рощами с юга и севера, где находились иудейские поселения, где жили биньяминиты, по дороге на Гиву и Шхем. Всю землю свою обнял Давид взглядом. Она лежала перед ним, земля Израиля, родная земля его, народ его умножался, заселял и засеивал землю. Плиштим отошли на запад и прижались спинами к морю. На севере, в дымке, можно было увидеть вершину Хермона, за которой лежали Арам и Хамат, а дальше дорога Царская змеилась к Харрану и Арам-Нагараиму. С юга горы поднимались круче и круче, поотдаль от горы, напоминавшей женскую грудь, виднелся Бейт-Лехем, за ним угадывались сады Хеврона, еще недавно бывшего столицей Давида, где-то там, на юге, лежала в оазисах Беэр-Шева, от которой дорога сворачивала в Кадеш-Барнеа и Египет. На востоке, ниже стен, за речкой Кидрон, просматривался иудейский лагерь, а над ним, за желтым горами Иудейской пустыни, синевато-серое Мертвое море, за которым серело Моавское плоскогорье. На западе горы, обросшие лесом, понижались от Кирьят-Яарима до Бейт-Шемеша, за которым затаилась в ожидании Филистия. Все колена израильские были вокруг Иерушалаима. В центре лежал он, город великий, город Давида. Царь спокойно вздохнул, встал на колени и вознес хвалу Господу Всевышнему. Он смотрел на Землю Израиля, он видел многое, сокрытое от глаз простых смертных, на один лишь миг дал ему Господь этот дар, узрить Иерушалаим во всех поколениях его, смотреть на возведение Храма Господня, который построит сын его Шеломо, пламя войн, не прекращавшихся вокруг Города Святого, царя Бавэля, разрушившего Храм, и народ его уведший в рабство… Но и там, у рек Бавэля, сидели иудеи, плакали, вспоминая о Иерушалаиме, и вскоре вернулись они в Город, и отстроили его, и прошли по земле этой неведомые Давиду народы, вновь разрушавшие Город, и вновь, после долгого запустения увидел царь, что расцветет Град Божий и станет центром земли, и народы потянутся к нему, и будет народ иудейский жить в Иерушалаиме — до окончания круговорота лет на земле. И придет потомок Давидов царствовать над Израилем, и настанет мир. И в тот день перекованы будут мечи на плуги, а копья на садовые ножницы, и станет дитя играть со змеей, и ляжет волк рядом с ягненком, и не будут больше убивать… И видел это Давид, и слезы медленно стекали по лицу его, прячась в густой бороде.

Эпилог, год 1990

Самолет компании Эль-Аль грузно оторвался от взлетно-посадочной полосы, взял курс на Израиль, в ночную тьму уходили огни Варшавы, через которую я летел из Москвы, с еще двумя сотнями таких же странников и скитальцев.

В Иерушалаим я попал вечером, был теплый ноябрь, раскаленные за день стены дышали жаром, в воздухе — ароматы цветов, тишина и покой спального района, сон, в котором ревели двигатели самолета… я еще был в пути.

Утро разбудило непривычным для ноября солнцем… На кубово-синем небе ни облачка, желто-белые стены домов…

Я пошел к тебе, Господь, в место, где ты обитаешь, в Граде Святом, к стене Храма, пережившей два тысячелетия; шел я по пестрым улицам, вокруг — я не верил глазам своим — народ мой, мой народ жил своей жизнью, которая стала теперь моей. Шли евреи в черных шляпах и с пейсами, шли потоком по улице Меа-Шеарим, я шел среди них, заглядывая в лавочки, улыбаясь прохожим, удивляясь жаре и суете Города. Я дома… дома, шел дальше, вошел в прохладную темноту Яффских ворот, вперед, дальше, неведомое чутье вело меня туда, куда я мечтал дойти, хоть когда-нибудь, хоть ненадолго.

Стена Плача, древняя стена, окружавшая Храмовую Гору, открылась неожиданно. Я не мог поверить в это. Я видел ее только на фотографиях. Желтые исполинские камни… и молящийся народ мой у подножия ее… я шел медленно, каждый шаг давался с трудом, и вот, по каменным плитам, отполированным ногами сотен тысяч молящихся, подошел, подошел к Стене Плача… последние несколько шагов...рухнул, как подкошенный, на колени перед ней и заплакал, заплакал навзрыд, как плачет ребенок, которого возвращают к матери, моряк, увидевший землю на горизонте. Круг замкнулся. Две тысячи лет изгнания, в котором мы не забывали Град Божий, две тысячи лет, носимые по лицу мира, как желтый лист носится ветром, и нет ему нигде пристанища, и каждый каблук норовит раздавить его желтую хрупкость… Две тысячи лет, которые прошли для нас, как вечность, когда мы плакали, вспоминая Сион, отдавая десницу нашу и язык наш на уничтожение, если забудем его… Три тысячи лет с тех пор, как воины Давида вошли в город через туннель в скале, почти четыре тысячи лет после прихода сюда Авраама… Круг замкнулся. Я плакал у древних камней, каждый из которых пел мне свои псалмы, мне светило иерусалимское горячее солнце, для меня летали в небе стрижи, и я чувствовал себя спокойным, наконец-то, спокойным, ибо сбылось пророчество Иехезкииля, о костях сухих, которые обрастут плотью и придут в Град Божий, потому что скоро… скоро Третий Храм будет отстроен, и я увижу воочию, как поднимется дым жертвенный у притвора Храма. И Господь Бог, открывшийся Аврааму, улыбался мне с небес, и сквозь слезы я смотрел на Него, и полюбил его, и народ мой молился со мной рядом, мерно покачиваясь при чтении древних, как мир текстов…

Иерусалим, 2009

Хизкиягу, царь

Пролог

Последние раскопки экспедиции Иерусалимского университета в районе Веред Йерихо (Иудея) обнаружили интереснейшее погребение, датируемое примерно началом шестого века до н. э. В нем — вместе с костями пожилого мужчины (состояние костей и зубов позволяло предположить, что он умер на шестом десятке лет) — находился длинный железный меч, прекрасно сохранившийся в сухом климате Восточных Иудейских гор. Подобные мечи не находили ранее в районе нынешнего Израиля, но изображения этого грозного оружия донесли до нас ассирийские барельефы. Меч выставили в Музее Израиля. Дополнительной находкой — намного более ценной — был большой кувшин из хорошо обожженной глины, типичный для этого периода, в котором к своему удивлению археологи обнаружили более ста глиняных табличек, сохранившихся неплохо, за исключением небольших лакун на десятке из них. Текст табличек был написан клинописью на ассирийском диалекте аккадского языка, но три последние таблички содержали ивритский текст, неумело выписанный на глине, со многими орфографическими ошибками. Создавалось впечатление, что автор текста изучал иврит в сравнительно позднем возрасте. Поначалу археологов удивило это явление, но после дешифровки таблиц, все стало на свои места. Ниже мы приводим перевод текста (в скобках даны пояснения непонятных мест).

Надпись на кувшине) Таблицы Синнар-этель-илани, генерала войск царя Ашшура Син-ахер-риба[41], да пребудет с ним слава богов!

— Я, Синар-этель-илани, генерал царя Син-Аххер-риба, да сохранят его Ашшур, Нинурта, Абу, Энлиль и другие великие боги! В день пятый месяца нисану Царь (да будет славиться имя его во веки веков) собрал нас на военный совет в своем дворце в Нинвэй[42]. Кроме меня присутствовали еще полководцы, а именно — Шамашмузи, начальник легкой пехоты… (лакуна в тексте) и сыновья Великого Царя Ардамалик, Сарассар и Ассархаддон. Я видел церемонию лобызания правой руки царя сыновьями, из которых Ардамалик — первенец — наиболее почтителен к отцу, Ассархадон был грустен и что-то видимо терзало его. На вопрос Царя, что произошло, он сказал, что потянул связки на левой ноге во время последней охоты на львов, и, несмотря на искусство придворных врачей, нога болью своей не дает покоя царевичу. Царь усадил Ассархадона по правую руку от себя, оказав ему внимание.

— Царь обсудил с нами международное положение Ашшура (да хранят страну нашу великие боги!). Он упомянул, что мятежный царек Бавэля Мардук Аппал Иддин мечтает отторгнуть свое царство от Ашшура, несмотря на недавнее страшное поражение, нанесенное ему нашим экспедиционным корпусом; что, дескать, есть связь между последними волнениями на эламской границе (мне лично пришлось участвовать в небольшой стычке с колесницами Кудур-Наххунте, повелителя западных пограничных областей Элама. Мы, хвала Нинурте, вышли из нее, как всегда, с крупной победою) и поездкой оного Мардук Аппал Иддина в Яхуд и Мицраим. Царь считает, что как всегда враги замышляют недоброе против великих богов Ашшура, но силою руки своей он уничтожит врага. «Так было, есть и будет!» — провозгласил царь — «как говорит пословица — роющий ближнему яму сам в нее и попадет!». Эпильсуэн, начальник службы лазутчиков сказал, что ему известно о замыслах коварного царя Мицраима, вступившего в переговоры с послами Мардук Аппал Иддина в покоях дворца своего в Но-Аммоне[43].

— Однако, возразил я, Царь, да продлятся его дни на земле, пусть обратит внимание на недостаточно усмиренных его отцом Шаррумкеном урартов, ибо последние все еще представляют опасность пограничным областям Туме и Килхи. Да и Элам скорее претендует на роль врага, нежели далекий Мицраим! Тем более, что мы имеем с ним общие рубежи, а эламиты всегда были воинствены и завидовали нашей славе. Их войско достаточно боеспособно, а царь Элама жаждет реванша. На это Сарассар возразил мне, что урарты ослабели достаточно, чтобы не принимать во внимание угрозу с их стороны, а Элам после того как мы разбили армию Мардук Апал Иддина убоялся силы ассирийского оружия, тем более, что низкие урожаи этого года вызвали голод в Шушим, Аване и Симашки — областях эламских. Он, Сарассар, дескать, более беспокоится о народе Яхуд[44], владеющим малыми и неплодородными землями в горах и берегом Соленого Моря. Земли эти, однако, лежат точно на скрещении всех караванных путей из Ашшура в Мицраим! Яхуд, по его мнению, представляют опасность не только военную, сколько торговую (их торговцы всегда ухитряются обвести наших тамкаров (торговые агенты — прим. Редактора) вокруг пальца и выгодно сбывать свои товары и покупать ассирийские по бросовой цене. Это (по мнению Сарассара) угрожает нашей торговле в Араме и

— Мицраиме. Кроме того — по словам Сарассара (не в пример отцу, набожного, как старуха!) — этот народ страшен тем, что не признает наших богов, ни богов Мицраима, ни богов Аххиявы, ни Хатти, но верит в какого-то невидимого бога, которого не именует иначе, как «Бог Воинств», «Бог Великий» — одно это говорит об агрессивном характере, злобной заносчивости и нетерпимости Яхуд к другим народам! Кроме того — Яхуд, это то последнее царство (если, о Мардук, можно назвать царством этот выжженный клочок земли, недостойный даже названия провинции великой Ашшурской Империи), которое отделяет нас от границы с Мицраимом, и для подготовки плацдарма для похода на Мицраим надо бы его покорить и внушить строптивым яхуд ужас перед имперским войском. Но — возразил Ассархаддон — как может столь малое и ничтожное государство угрожать империи, которую сам Ашшур и другие великие боги почтили своим благом? Или народ яхуд отличается от других покоренных Царем народов? Или его не сможет уничтожить меч Царя множеств?

— В совет для дачи разъяснений Эпильсуэн приказал привести некоего Нериягу, принадлежащий племени яхуд, той части его, которой правил Бит-Омри (династия Омри, то есть Израильское царство — прим. Переводчика), которую великий Шаррумкен (благословенно имя его!) сумел недавно покорить и изгнать в северные провинции Империи. Когда Нериягу вошел, меня поразил его вид. Конечно, нам ассирийцам не в диковинку видеть представителей различных народов, ибо мы владеем почти всем известным миром. Да и проклятый яхуд вроде бы не отличался от арамейца или тирянина, но его взгляд говорил о полном отсутствии почтения к властелину Ашшура и его высшим сановникам. Даже гордые послы Элама не вели себя так, как раб из ничтожного племени. С трудом двое стражей повалили его на пол, чтобы он целовал пыль у ног Великого Царя… Речь Нериягу отличалась множеством странных выражений — видимо он пытался перевести со своего примитивного языка некоторые понятия, которые отсутствовали в аккадском. Голос его был гулок и неприятен для слуха, слова, казалось, с трудом выходили из дыры между клочковатой бородой и густыми усами. Еще удивили меня длинные космы, растущие над ушами яхуд и тщательно завитые в какие-то подобия косиц. На помятой и грязной рубахе пленник нёс небольшую квадратную накидку с дырой для головы, с концов накидки свисали странные веревочные кисти, в которых голубые веревочки переплетались с белыми[45].

— Мы, — начал он, — народ, что отдельно живет и меж народами не числится (признаюсь, я никогда не слышал более странной фразы, и непонятный холодок прополз у меня по животу!). Кто исчислит нас, народ, избранный Богом (он как-то странно произнес наше «Илу» (божество — прим. Редактора), при этом казалось, что он корит себя за святотатство, интересно, какого «Илу» имеет в виду яхуд?). Предки наши вышли из Мицраима (Сарассар радостно прищелкнул языком, глядя на меня, наглец!) и наш вождь Моше говорил с Богом лицом к лицу… Тут его остановил Ассархаддон. Кто ваш Бог!? — спросил принц, глядя прямо в глаза яхуд. Тот пустился в пространные рассуждения, из которых следовало, что их бог, дескать, не имеет ни лица, ни формы, ему нельзя ставить статуй в храмах, но он любит жертвы, а народу, который он избрал, он даровал вечное существование и в будущем — власть над миром.

— Царь Царей рассмеялся в лицо яхуд — «Ты говоришь, презренная тварь, что твой убогий народец будет владеть нами?». «Вас не станет, как не станет многих других народов, чьи имена появятся и сотрутся!» — отвечал наглец, — «Израиль же вечен!» Ардамалик вскочил с места с криком: «Убить наглеца!». Синахерриб остановил сына со смехом. «Они все таковы, сынок!», -сказал он, -«пусть он говорит о вечности Израиля, ты ведь знаешь, что их главный город Шомрон разрушен до основания и народ его переселен в наши северные области, говорят, что они плохие работники и слабы костью, мрут как мухи…". «А все равно убить его!» — кричал красный от гнева Ардамалик. Но Царь царей (да будет имя его благословенно) с истинно царским благородством знаком приказал увести пленника и предложил нам угоститься блюдами с царского стола. Поданы были барашек на вертеле, мясо молодой серны и множество сортов пива — местного и вавилонского, и ниппурского, и урского. Воистину, мудры были предки наши шумеры, и только истинный гений из них мог понять, что вкус этого напитка из перебродившего ячменя может не только радовать душу, но и врачевать тело (видимо, генерал знаком с шумерскими рецептами, в которых пиво является одним из ингридиентов для изготовления лекарств — прим. Редактора).

— После трапезы, когда животы приятно наполнились, а возмущение наше несколько улеглось, Царь царей продолжил прерванное собрание, объявив, что он желает заслушать придворного летописца. Надо сказать, что мы — ассирийцы — любим историю народа нашего и при каждом царе поощряли ведение летописей, описывающих героические деяния наших царей и героев. Некоторые из них я успел прочесть, благо архивы храмов и дворцов открыты человеку моего ранга, а отец мой не жалел серебра для моего обучения чтению и письму. Натурально, что зачастую летописцы угождают царям, но, в целом, излагают интересно и содержательно. Итак, царский летописец Пузур-Суэн был вызван в собрание для рассказа о народе яхуд. Вот что я понял из его изложения. Яхуд появились неожиданно из степей и перекочевали в земли, где ныне живут. Они управлялись вождями, под руководством которых проводили мудрую политику истребления жителей покоренных областей (мы, сыны Ашшура, делаем то же, чем достигается спокойствие и процветание ашшурских колонистов в чертогах Великой Империи). Однако, как сообщил наш летописец, слабость Яхуд в их вере — они верят в некое божество, совершенно отличное от наших Аннунаков (собирательное название богов аккадского пантеона — прим. Редактора), причем их жрецы совершенно не допускают существования других богов, считая это грехом. Такая однобокость и примитивизм веры яхуд свидетельствует, по словам Пузур-Суэна, о слишком простом нравственном устройстве народа, как видно, недалеко продвинувшегося в своем развитии по сравнению с могучей цивилизацией Ашшура. Мне совсем непонятно, как можно не видеть логики и гармонии в существовании многих богов, олицетворяющих собою все природные силы и явления, которые иногда щедры к нам, а иногда насылают всяческие беды, которые дружат и ссорятся меж собою, являя этим пример общества, мало отличного от нашего и поэтому столь близкого нам. Смешно представить, скажем, что столь разные светила как Шамаш (Солнце — прим. Редактора) и Суэн (Луна — прим. Редактора) могут управляться одним только богом. Натурально, Шамаш есть царь богов, так же, как есть Царь у народа ашшурского, но как может быть царь без подданных? Впрочем, хотя меня можно назвать человеком образованным, болтовня и пустословие — не моя стихия, а суеверия я представляю старым ведьмам, собирающим милостыню у храмов, и иеродулам (жрица, занимающаяся при храме «священной» проституцией — прим. редактора). Я- воин, устроен я просто, и мне приятнее обсудить диспозицию войск, нежели спорить, кто из богов более мудр. В этом я весьма похож на нашего Царя, прагматика и реалиста, который ведет ожесточенные споры с жреческой верхушкой, выпестованной его отцом Шаррумкеном. Син-ахер-риб (да славится имя его!) мудро доверил армии главные посты в государстве, прекрасно понимая нашу роль в строительстве могучего государственного организма. Для владения империей недостаточно молитв и жертв — потребны многочисленные войны, для устрашения врагов и попрания пятой Ашшура всех земель от Верхнего до Нижнего моря. Впрочем, поток военной добычи, из которого лишь малый ручеек вливается в храмовые хранилища — вот основная причина жалоб наших жрецов.

— Итак, яхуд владели ранее частью Арама, Финикией, землями вокруг соленого озера, и малой частью южной пустыни, гранича с Мицраимом с одной стороны и со страною Хатти — с другой. Одно время ими правили вожди, потом народ избрал себе царя, при котором яхуд начали экспансию в пределах своей смехотворно — малой территории и захватили Арам, Моав, Амон и другие сопредельные государства (если можно назвать государством городишко с куском земли вокруг; впрочем, и Ур, и Бавэль были когда-то такими «Государствами»). Однако, царство их быстро ослабло и развалилось на две провинции. Северная — Бит-Омри — нанесла нам немало бед в битве при Каркуре, где мы впервые столкнулись с тяжелыми колесницами и великолепно обученной конницей яхуд, нанесшей нам огромные потери. Впрочем, слава Нинурты не дала врагу победить нас, хотя с ним плечом к плечу стояло мощное войско Арама[46]. Совсем недавно, после трехлетней осады нам удалось взять столицу Бейт-Омри, которую яхуд называли Шомрон (тут по лицу Царя царей пробежала тень, он знал, каких потерь стоила эта осада, и сколько войска и стенобитных машин нам пришлось переправить для взятия города).

— По мнению летописца… (лакуна), но следует отметить их упорство, воинскую доблесть, умение наносить неожиданные удары и стойкость в бою. Их армия может стать сильным соперником, хотя она перед армией Царя Царей мала, как горсть пыли перед песками пустыни. «Чушь!» — воскликнул Сарассар — «если мы разбиваем войска Элама и Бавэля, что нам Яхуд! Если нам покорились горные гнезда урартов и страна Эллиппи — нам ли бояться крепостей … (лакуна). Ассархаддон устало возразил, что можно было бы обойти Яхуд по берегу Великого моря, тем более, что тирийцы обеспечат нам поддержку флотом, а филистимские города Экрон и Аза откроют ворота при нашем виде. А далее — и тут он привстал, и голос его загремел — надо разрушить Мицраим, захватить его богатые города и навсегда положить конец его поползновениям на гегемонию над Арамом! «Мы не можем владеть миром, пока Паро Мицраима сидит на троне своей страны. Дай мне войско, отец, и титул твоего наместника в Но-Аммоне, я положу Мицраим к стопам твоим, как жнец кладет сноп сжатых колосьев у ног своих!» — воскликнул горячий юноша. Я преисполнился радостью, и подумал, что был бы непрочь служить Ассар-Хаддону так же верно, как я служу его отцу.

— Тут Царь Царей хлопнул в ладоши, и установилось молчание. Он сказал, поглаживая рукой свою роскошную завитую бороду: «Я решил уничтожить и совершенно истребить Яхуд! Так как отец мой поступил с Шомроном, я поступлю с Урусалимом! И если надо, я буду осаждать его 30 лет! Нет оправдания существованию такой мерзости, как этот нечестивый народ, который ниоткуда пришел и в никуда вернется! Дабы убить змею, гнездящуюся в доме Ашшура, следует раздавить ее поганую голову!… (часть таблицы отстутствует).

— Объявленная назавтра мобилизация войска длилась 17 дней. Мне пришлось спать совсем немного, так как главнокомандующий направил меня в инспекционную поездку на царские кузницы, где ковалось многочисленное новое оружие. Страна Хатти, которую мы простертой десницей Ашшура покорили, дает хорошее железо, из которого мечи в меру упруги, а панцири прочны. Так, побывал я и на колесничном заводе, где видел новые модели колесниц, в которых три воина помещаются с удобством, а также есть в них специальные колчаны для метательных дротов и, против старых колесниц, новые бронированы тонкими листами железа и бронзы спереди и с боков, что делает их неуязвимыми. Тройка лошадей мчит такую колесницу без усилий и на огромной скорости врывается в ряды врагов, которые как спелые колосья пред серпом, валятся по обе стороны, пораженные метательными орудиями. Окованые колеса гремят, словно гром, по каменистой почве, и один их грохот наводит ужас на врага. Коней для таких колесниц мы выращиваем особо, выбирая наиболее рослых и сильных, но пождарых, дабы несли они колесницу быстро и не утомляясь от резвой скачки. Меня потянуло попробывать новую модель колесницы на львиной охоте, и вот, в выдавшееся свободным утро, мы с царскими сыновьями и многочисленной свитой выехали в степь, а к полудню возвратились с трофеями, убив трех крупных львов и одну львицу. К сожалению, поголовье этих красивых, хищных богоподобных тварей стремительно редеет, благодаря охотничьим забавам царского двора…

— Войско в походе. Пыль поднимается к небесам. Земля дрожит под ногами наших воинов. Города открывают ворота, и их правители изъявляют знаки покорности. Кажется, что даже горы склонили головы и реки расступаются перед войском. Слава тебе, повелитель мира, великий Царь Царей Син-аххер-риб. Дивное величие твое окутало твои воинства. Царства склоняют пред тобой головы! Тир и Сиддон, Экрон и Азза, паро Мицраима разбит с войском своим у Аззы! Десницей простертою уничтожаешь ты врага, склоняешь под ярмо головы непокорных.

— Войско паро Мицраима встретило нас южнее Аззы. Сомкнутым строем стояли солдаты, выставив вперед лес длинных копий, прикрывшись огромными высокими щитами. Я прикинул их число около 15000, строй данного вида, хорошо разработанный генералами Мицраима, довольно тяжело сокрушить На флангах паро держал отборные колесничие части, но мицраимская колесница очень легка, запряжена двумя лошадьми и в ней умещаются лишь возница с копьеметателем. Кроме того, в Мицраиме не любят защитного вооружения, из-за ужасной жары, царящей в этой безбожной стране, поэтому ни колесницы, ни пешие воины не прикрыты как следует бронёю, чем уступают одетым в кольчуги солдатам ашшурской тяжелой пехоты и нашим закованным в железо колесницам. Тем не менее, невзирая на веру в силу войска своего и надеясь на помощь богов, я не стал торопиться и избрал тактику выжидания. К полудню нетерпеливый паро ударил на нас первым. Мы легко остановили натиск его колесниц, после чего правое крыло войска ашшурского, где я предусмотрительно поставил митаннийскую конницу, сумело обойти паро с фланга, после чего его воины дрогнули и показали тыл. Мы преследовали их до того времени, когда солнце стало склоняться за горизонт Нижнего моря. Этим мы достигли полного рассеивания сил врага — теперь паро не сможет придти на помощь своему союзнику — царю Яхуд, и тому ничего не останется, как смириться с мудрой политикой Ашшура.

— Яхуд, день первый. Благодарение великим богам Нинурте, Адду и Суэну мы, пройдя форсированным маршем из Ашшура через покоренные нами Миттани, Хатти и Арам, Тир и Экрон прибыли в недавно еще населенную землю Яхуд, где, в районе их разрушенной северной столицы был организован первый лагерь. Я восхитился искусству нашего оружия, глядя на огромные руины стен города Шомрон, уничтоженного царем Шаррумкеном. Толщина стен достигала в отдельных местах 10 локтей, а желтый камень, из которого были построены эти сооружения, обладал чудовищной твердостью. Я совершенно затупил острие своего меча, пытаясь отковырять себе на память осколочек от стены. Тем славнее победа Шаррумкена! Три с половиной года осаждали наши воины непокорный город, прежде чем исхитрились пробить таранами брешь в стене. Я не видывал таких искуссных фортификационных сооружений ни в Араме, ни в Урарту, ни даже в славных городах Элама (где в молодости своей служил лазутчиком царя ашшурского). По донесениям разведчиков, Урусалим — столица яхуд — еще неприступней. Царь яхуд — Хизкиягу — приказал отстроить заново стены Урусалима. Сколько же мы будем осаждать его? У меня нет сомнений, что боги даруют победу, но какой ценой?

— Свершилось! Оставив часть войска в Бит-Омри, мы выступаем против яхуд. Войска нашего 130 тысяч, из них колесниц 2000, отборной конницы 20000, фортификационных войск 3000 с 14 баллистами и 5 таранными машинами, 45000 легкой и средней пехоты и лучшие отборные отряды тяжелой пехоты — 20000. Остальные — лазутчики, повара и прислуга — тоже вооружены и могут ринуться в бой по первому приказанию. Лагерь охраняет 5000 человек легковооруженных и 1000 отборных всадников. Оружие наше наточено, луки натянуты, запас камней для метательных машин готов. Лагерь являет собою зрелище, потрясающее сердца. Лучшие полководцы командуют войсками. Не забыта и помощь богов — на алтари возносятся жертвы, жрецы молят Нинурту и Ашшура о заступничестве и даровании скорейшей победы могучему воинству. Сарассар с корпусом в 30000 послан взять крепость Лахиш — ключ к городам побережья.

— Яхуд, 25 день. Сарассар вернулся с победой. Он принес трофейное оружие яхуд и много пленных — от мала до велика, в основном, женщин и детей. Мы уведем их в горы Урарту, где они будут добывать камень. По словам сына Царя, осада Лахиша была крайне тяжелой. Яхуд прекрасно стреляют из луков. Они сражаются до конца, женщины и дети дерутся наравне с мужчинами. Я смотрел на пленных — часть из них держала в руках музыкальные инструменты, они плакали и играли грустные песни, языка которых я не понимаю. 4000 войска легло под стенами Лахиша, мы потеряли один таран, сожжены 3 баллисты. В моем сердце волнение. Небольшая крепость отняла столько жизней! Что за баба этот Сарассар! Жрец, а не полководец. Ему бы быть служкой при иеродулах в капище Иштар-блудницы. Царский сын… Только бы не стал царствовать.

— Я жду похода на Урусалим. Да помогут Великому Царю боги! (написано дважды, в табличке имеется дырка для ношения на шее, в качестве талисмана. Внизу оттиски печати — бык и лев сражаются друг с другом. Прим. редактора)

— День двадцать седьмой. Войско на марше было атаковано конными отрядами яхуд. 127 раненных и 42 погибших. Все отряды яхуд уничтожены. У убитых яхуд отличная экипировка — кожаные панцири с железными бляхами, полукруглые шлемы, очень тугие луки из рога. Кони их в целом хуже наших, но сыты и сбрую имеют довольно прихотливую. Мы прошли через город, который на языке яхуд зовется Бетэл. Город предан огню, добыча невелика. Мало питьевой воды. Посланы особые отряды фуражиров к источникам воды. Жара стоит как в Бавэле, ночью становится прохладно. Войско преследуют стаи птиц, криком своим будящих спящих воинов. Что-то странное творится с людьми. Сегодня мне показали группу солдат тяжелой пехоты, родом из Арама. Они отказываются идти дальше. Они говорят, что бог Яхуд простер над нами свою десницу и с пальцев его капает наша кровь. Вздор! Их повесят на рассвете следующего дня. Мятеж должен быть подавлен. У местных оливок странный терпкий вкус, после которого еда кажется пресной. Местный козий сыр горчит немного, но приятен. В лесах множество диких кабанов — яхуд, по странным своим суевериям, не едят мяса этих животных. Города малы, но аккуратно построены, во многих домах бассеины для омовения! Удивительно видеть, что этот непонятный народ цивилизован…

— Донесение лазутчиков: «Мы ночью подошли к стенам Урусалима. Город воистину неприступен. Стена высока до сотни локтей в высоту, башни крепки, имеют многоугольную форму, из их бойниц хорошо простреливается из луков местность на 300 локтей от стен. Стены окружает ров. На стенах через каждые 50—60 локтей — баллисты, меньшие размером, нежели наши, дальность полета их снарядов неизвестна. Вокруг города совершенно нет воды. Окрестные городки разорены, и жители их ушли в Урусалим. С восточной стороны нет смысла атаковать стену, хотя можно расставить артиллерию на холме, что против восточных ворот. Южная стена кажется ниже остальных (около 50 локтей в высоту), но там больше баллист. Стража сменяется 4 раза днем, 5 раз ночью. Город, несомненно, готов к долгой осаде, простым приступом взять его невозможно. Подкоп труден для исполнения из-за необычайно каменистой земли».

Отступление первое: царь праведный

Он был необычным мальчиком, Хизкиягу. Слабый телом, он родился таким крошечным, что повитуха сказала: «Нет ему жизни». Мать, еще багровая от усилий, заплакала горько, глядя на курчавые волосики младенца: «Господи, Боже наш, Царь Вселенной, даруй мальчику жизнь! Дай ему силы и разум, дабы был он под стать отцам своим, пусть подобен будет Ицхаку, человеку слабому телом, но сильному духом, с которым ты говорил и поставил его над сыном рабыни!». Малыш иногда тихонько похныкивал, но грудь брал и сосал с удовольствием. Он был обрезан — как и все его сверстники — на 8 день своей жизни и вступил в Брит Авраам. Его нарекли Хизкиягу, что значило «Укрепил меня Господь». Мальчишка был высоколобый с умными черными глазами. Он поздно научился ходить, и рано — читать. В три года он уже знал все 22 буквы, а в 5 лет читал Тору Моше и внимал учителям, говорившим с ним о праотцах его — Аврааме, Ицхаке и Йакове, о том, как Моше Рабейну говорил с Господом лицом к лицу, о шофтим и первых царях Израиля. Каждый камень Йерушалаима был знаком мальчишке по книгам — вот здесь Давид тайком наблюдал за моющейся в Кидронских водах Бат-Шевой, а тут был заложен фундамент Храма, который и поныне высится над Ерушалаимом, а тот водоем вырыл царь Шломо для того, чтобы поить своих коней.

Времена наступили тяжелые. Иудея стала маленькой страной, со всех сторон окруженной врагами. Дух народа был слаб, иудеи отворачивались от Бога Истинного. На холмах, покрытых лесом, стояли грубые деревянные столбы — Ашейры, а в долине Инном — огромная бронзовая статуя страшного божка Молоха, которому приносили в жертву новорожденных младенцев, бросая их в печь, день и ночь пылающую в ненасытном брюхе идола. Столб черного дыма поднимался из жуткой долины Инном, и матери прятали своих детей, когда по улицам проходила процессия нарумяненных и завитых жрецов Молоха. Даже во дворе Храма была небольшая статуя Ваала, тонкой финикийской работы, которую поставили при прежних царях. А еще где-то в притворах Храма прятали Нехуштана — медного змия, которого по преданию изваял сам Моше Рабейну. Ему молилась маленькая секта змеепоклонников, людей отвратительных, склонных к содомскому греху. Отец Хизкиягу — царь Ахаз, был человеком праведным, старался придерживаться веры отцов своих и искоренял, где возможно, ереси, казня ересиархов и побивая камнями лжепророков. Этих «служителей богов» расплодилось в Иудее великое множество. Они ходили из города в город, издавая гортанные крики и кружась в танцах, некоторые бились в припадке падучей, иные глотали змей и ящериц. Иные из них, плюя в сторону храма, вещали: «Быть граду сему пусту!». Их казнили публично. Ахаз, человек мягкий, в искоренении ереси не был последователен, поэтому змеепоклонников не трогал, а жрецов Молоха, как говаривали злые языки, даже побаивался, зная их богатство и могущество, их связи с Тиром и Сидоном, их тайные собрания, где среди безудержного разврата обсуждались планы крушения иудейского трона. Поэтому жрецы Бога Единого не любили Ахаза, и молодой царевич жил в постоянной атмосфере раздвоенности и страха. Учителя нашептывали ему одно, отец, метавшийся между разными конфессиями — другое. Смутные времена наступали, как — будто большая и серая волна подкатывала с севера к подножиям древних стен Ерушалаима, грозясь смыть все на своем пути. Жизнь в Ерушалаиме сделалась неспокойной. Боялись ассирийцев. Непобедимые армии Империи подбирались уже к Иудее, стремясь поглотить этот последний клочок независимой земли, как кость в горле сидевший между Ассирией и Мицраимом. С юга приходили отряды воинственного Паро, ночью врывались в незащищенные города, уводили иудеев в плен египетский. Вокруг городов Ахаз приказал строить стены, возводить башни, готовить гарнизоны к отражению неприятеля. Вскоре он умер. Два дня болел царь, метался на ложе своем, освещаемый неровным светом масляных светильников, и жена его Авия утирала ему пот со лба. За окнами бушевал зимний ветер, дико выл в узких улочках. Грозовые тучи собрались над Ерушалаимом и молнии яростно били в бронзовые острия на крыше Храма. В ту ночь молодой принц стал царем. Он сидел в дальнем уголке своей спальни, укутавшись в талит, и читал древние псламы, по преданию написанные Давидом. Вера в Господа проснулась в эту ночь в его сердце, он видел, как рушится мир, окружавший его, чтобы уступить место новому, еще более страшному миру. Когда в спальню вошла мать, вся в слезах, Хизкиягу понял — свершилось. Его отец, смиренный слуга Бога, царь иудейский, ушел в новый, лучший мир, где нет ни страданий, ни болезней, ни проклятых жрецов Молоха. Царство перешло в слабые руки молодого Хизкиягу, как яблоко, неожиданно упавшее с дерева. Новый царь, совершенно неожиданно для придворных, сразу же показал львиные когти. По его приказу был уничтожен Нехуштан, а всех змеепоклонников отдали на растерзание черни, которая с особой радостью забила камнями жрецов змеиного бога. Та же судьба ждала жрецов Молоха, чьи несметные богатства пополнили уже оскудевшую храмовую казну. Придворные дивились на лицо царя, еще недавно такое радушное и немного даже виноватое, оно сделалось страшным. Хизкиягу понял один древний принцип, по которому можно было править его жестоковыйными и своенравными подданными — массовые репрессии, публичные казни, твердая рука и безжалостное сердце. Кроме того, народу был необходим единый государственный культ, не языческие шашни с баалами и ашейрами, но тот древний и страшный культ Единого, с его тайными мистериями, с его школами, где дети и взрослые денно и нощно изучали Тору Моше, с его веселыми праздниками и неутомительными постами, с его четкой централизацией власти. Храм, выстроенный по приказу Соломона Мудрого, за многие годы пришел в ветхость, во дворе его, полном мусора и скотского навоза, жрецы отгородили себе места под курятники, и часто петух пел во время молитв, нарушая пение левитов. Да и жрецы стали уже не те, строгий отбор коэнов, как было принято во времена первых царей, канул в небытие, и частенько жрецами становились хитрые тороватые мужички, которым не терпелось набить карманы деньгами из жертвоприношений, которые стекались в Храм от богобоязненных и трусоватых иудейских купцов.

Но были еще достойные люди в Иудее, были сановники, происходящие из древних родов, которые оплакивали происходящее в государстве. Не перевелись еще юноши, верные Господу, изучавшие Тору Моше и готовые пойти за царем для очищения государства от языческой скверны. Войско -свежее, бодрое, готовое к подвигам, было послано в филистимский Экрон, давно уже не плативший дани, завязавший связи с Ашшуром, войско — первый раз за долгое время — вернулось с победой!

Но как мала и ничтожна была эта победа! Уже севера скакали всадники, одетые в чешуйчатую броню, сверкающую на Солнце. Их вел Шалман-ассар, царь Ашшура, неукротимый в ярости, жестокий в бою, свирепый к побежденным. За всадниками шли бесчисленные отряды пехоты, гремя колесами, неслись по пыльным дорогам колесницы, скрипя ползли запряженные волами грозные боевые машины — баллисты, катапульты и тараны. Царь Израиля Ошеа отказался платить дань Ашшуру, его казна опустела, его царство стало крошечным, и войско превратилось в горсточку плохо вооруженных людей. Но он решил биться, чувствуя, что ему суждено остаться последним царем Израиля, биться, не имея даже малейшего шанса на победу. Шалман-Ассар принял вызов. Не прошло и трех лет, как пал Шомрон, город великий, укрепленный искусно, чьи стены, сложенные из самородных камней, поднимались на 30 локтей, чей дворец, украшенный слоновой костью, почитался за чудо архитектуры, чьи грехи были красны, как кармин. Пал город греха, где Баал и Ашейра почитались богами, где псы лизали кровь Ахава, когда привезли его умирать после битвы в Рамат-Гилеаде. Шалман -ассар не увидел падения Шомрона. При свете факелов, метался он ночью на походном ложе своем, снедаемый лихорадкой и на рассвете Нергал забрал душу его. Царь — Шаррумкен — продолжал осаду с возрастающей яростью, бросая на неприступные стены новые и новые штурмовые отряды, днем и ночью сменялись солдаты у таранов, мерно бьющих в неприступные стены. И когда кончилась вода в цистернах, а жители Шомрона съели уже последних крыс и питались трупами, Ошеа дал приказ открыть окованные бронзой ворота, ибо некому более было оборонять многострадальный город. Ашшурская армия, как саранча, опустошила многострадальную землю Израиля, уводя в плен исраэльтян от мала до велика. Была пора сбора плодов, яблоки отягощали ветви, черные маслянистые оливки устилали ковром землю под деревьями, но некому было собрать урожай. Вереницы пленных, мужчин, детей, женщин, связанные веревками шли под охраной ассирийцев в страну, откуда не было возврата. Некоторые исраэльтяне бежали на юг, в Иудею. Их встречали, где молчанием, где надрывным плачем, обнимали, приносили нехитрую еду, селили в своих домах. Пост великий двухдневный был объявлен священниками в Ерушалаиме. Забыты были столетние распри между царствами, брат обнимал брата, брат брил наголо голову и посыпал ее пеплом, скорбя о Шомроне.

Царь перестал спать ночью. Его мучил неведомый доселе ему страх. Прохладные ночи Ерушалаима не несли облегчения, воспаленными глазами вглядывался Хизкиягу в горизонт, стоя на северной башне дворца своего. Там, за холмами Бетэла сгущалась гроза. Там стотысячное войско Ашшура, полное сил и жаждущее убийства, словно волны морские набегало на земли Иудеи. И даже после того, как Шаррумкен неожиданно ушел назад в Ашшур, камень остался лежать на сердце Хизкиягу, тяжелый, царапающий до крови острыми краями своими, камень. Царь знал — они вернутся… Царь боялся жить дальше… Царь понимал, что ждет народ его.

Только одно чувство несло облегчение Хизкиягу, наполняло его силой и давало желание жить. Простая земная любовь, которой подвластен и отрок и старец, и водонос и царь. Женатый на дочери вельможи, Хефцибе, царь не любил ее. Царица была глупа, сластолюбива, часто умащалась египетскими благовониями, от которых у Хизкиягу выступали на глазах слезы. Но хуже всего был их сын — Меннаше, злобный и плаксивый мальчик, унаследовавший у матери ленность и распущенность, не слушавший учителей, заводивший драки со сверстниками и гонявший голубей по крышам. Хизкиягу желал видеть в нем продолжение своей династии, достойного и богобоязненного отрока, но все надежды его разбивались как морская волна о берег…

А царь любил другую… С ним случилась та же история, которая произошла с предком его Давидом. Ему приглянулась жена одного из вельмож, Шуламит, дочь Авнера, высокая, стройная, необычайно красивая. Ее рыжие роскошные волосы сводили царя с ума, он вспоминал о ней, даже когда приходило время молитвы, становился невнимателен, уходил в грезы и мечты. Ночью царь перечитывал свиток «Песни Песней Соломоновых», думая о том, что сделал бы на его месте сам Соломон Мудрый, но ответ, сам собой напрашивающийся, таил в себе грех и нарушение заповедей, что томило Хизкиягу еще больше. И он удерживал себя даже от разговора с ней, даже от взгляда на нее, потому что, взглянув на ее слегка удлиненное, благородное лицо, с точеными чертами, с нежной матовой кожей, напоминавшей по цвету персики из Бетлехема, на ее прекрасные полные губы, которые так часто улыбались ему, на гибкое сильное тело, которое не могла скрыть узорчатая ткань, на тонкие грациозные руки, унизанные дорогими золотыми браслетами, терял совершенно рассудок и радостно улыбался, глядя куда-то в сторону, а как можно было терять рассудок, когда сгущались тучи на горизонте, когда войска Ашшура вновь шли в поход на Арам и Цор, когда поднимала голову Филистия… Как можно было терять голову, когда муж любимой был праведным царским слугой, да еще и ревнивцем впридачу. Постепенно Хизкиягу привык к своему чувству, и, когда все вокруг становилось невмоготу, когда учителя жаловались на новый проступок Меннаше, когда Хефциба устраивала сцену с рыданиями, прося мужа уделить ей хоть немного внимания, он поднимался на крышу дворца, как делал некогда Давид, и вспоминал о своей возлюбленной, перебирая бережно в памяти каждую черточку ее облика, мысленно разговаривая с ней, и боль на душе становилась все легче, все дальше уходил мир, куда-то вниз, туда, где звенел под древними желтыми стенами Кидронский ручей, где пасли стада пастухи Ерушалаимские, где за стенами виднелись вершины гор Моава и блестело сквозь дымку свинцово-синее зеркало Ям-Аммелах… Он не знал, любит ли она его, когда-то знать это было ему необходимо, но вскоре он смирился, повзрослел, и понял, что мал человек и ничтожен, и ничего своего не имеет в мире этом, куда приходит голым и голым уходит из него, и, хотя в руках его власть над народом, но не имеет он власти над сердцами женскими, и пусть течет время, вновь и вновь зацветает миндаль, и горлица поет в земле иудейской, а путь мужчины к сердцу женщины останется, как писал Соломон Мудрый, непонятным.

(продолжение таблиц Синнар-Этель-Илани)

— Хвала Ашшуру! Осада началась по всем правилам, выработанным еще при царях древних. Мы выстроили два лагеря у восточной и западной стены Урусалима, окружив их частоколом. В большем лагере 60000 войска, он расположен с запада, откуда дорога ведет к морю в Яффо, Асдот и Аскалон — там наши базы снабжения, оттуда привозится каждый день достаточно зерна и иной пищи. С востока лагерь меньшего размера, но там находятся отборные силы, сам Царь Царей Син-Ахер-Иб обитает в этом лагере в своем походном шатре, а рядом шатры сыновей его. От обоих лагерей до стен Урусалима — 5 полетов стрелы. У восточного лагеря, как и указали лазутчики, удобно установили артиллерию, обстрел стен Урусалима ведется почти беспрерывно, но не дает видимого результата. Каждый день мы высылаем карательные отряды в близлежащие местности для планомерного уничтожения местного населения, такие конные отряды числом в 500—1000 человек полезны, ибо могут за короткое время внушить яхуд страх перед Ашшуром. В плен, кроме жителей Лахиша, угнано уже 20000 человек, десятой части из них Царь приказал вырвать глаза, как принято у нас делать с волами, вращающими водоподъемные колеса у оросительных каналов. Везде мы встречаем отчаянное споротивление. Яхуд, как кажется мне, совершенно не ценят собственную жизнь. Матери убивают своих детей, а потом закалывают себя, чтобы не попасть нам в плен.

— Вчера я посетил одно из разрушенных селений, где с интересом наблюдал, как живут яхуд. В их селениях нет храмов. Самым большим домом является школа, в которой на стенах начертаны знаки их странного письма. Надо заметить, что яхуд поголовно грамотны и учат своих сыновей и даже дочерей читать и писать с раннего детства — все это принижает великую науку письмен, которой в Ашшуре занимаются только избранные или очень богатые люди. Осмелюсь предположить, что письмо яхуд очень примитивно, в нем, как рассказал мне один пленник, всего 20 или 22 знака. Что можно записать и передать столь малым количеством знаков — наверное только очень примитивные понятия! Несколько сот знаков развитой и совершенной аккадской клинописи могут передать намного больше слов и понятий, лишний раз подумалось мне, насколько примитивен этот странный народец! Один единственный небольшой храм в Урусалиме, который ясно виден из восточного лагеря, имеет малый размер, форма его напомнила мне подобные сооружения в Араме и Финикии, на крыше этого с позволения сказать, строения, торчат золотые острия, которые, по рассказам местных жителей, притягивают молнии.

— Еще могу добавить в пользу яхуд (я, кажется, уже писал об этом), что народ этот очень чистоплотен, и, несмотря на нехватку пресной воды, проводит ритуальные омовения почти каждый день. У них много праздников… (лакуна в тексте)

— Осада длится уже пятый месяц, подходит сезон дождей, неблагоприятный для войска, а результат пока весьма и весьма невелик. Яхуд отбивают атаки штурмовых отрядов, им удалось сжечь две баллисты. Но урон войску Ашшура не нанесен, солдаты жаждут победы. Тем не менее, Царь Царей выслал сегодня Сар-Ассара со свитой вести переговоры о сдаче Урусалима. В учтивых выражениях, Сар-Ассар сообщил яхуд, что бесполезны их усилия, ибо их бог — ничто по сравнению со славой богов Ашшура, давших в руки наши победу над богами Хаммата, Аррапхэ, Арама и Тира, войско яхуд столь ничтожно, что и двух тысяч воинов не выставит против нас царь Хизкиягу, что надежда его на Мицраим не оправдалась, ибо войско паро разбито. Взамен на капитуляцию, Царь Царей милостиво сохранит яхуд самое ценное, что у них есть — жизнь, и поселит их в Ашшуре у реки Гозан, где уже несколько лет живут их братья из Бит-Омри. Хитрый Раббасакай, вельможа Царя, передал слова эти, пользуясь языком яхуд, чтобы слышали его в Урусалиме и убоялись мощи Син-Аххер-Иба, и не полагались на бога своего больше. После передачи послания, Сар-ассар повернул коня к лагерю, довольный похвальбой своей, и за ним ехала свита, предвкушая близкую победу над презренным народом яхуд.

Отступление второе: Разговор с Богом

Царь Хизкиягу, осведомленный об ассирийском вторжении, созвал во дворце своем главных сановников и генералов, хотя в душе он знал, что никаких добрых новостей и правильных советов не услышит. Стояло жаркое лето, ночи были душными и темными, со стороны моря часто поднималась мгла, окутывая к полуночи стены Ерушалаима, так, что даже огни костров на башнях были едва видны. Всюду виделись царю зловещие предзнаменования — так, бык, приносимый в жертву вчера, неожиданно грузно осел на каменные плиты двора, на глазах его выступили слезы, животное замычало и околело, не дав принести себя в жертву. Кроме того, произошло землетрясение, от которого дала трещину стена малой дворцовой цистерны, и часть воды успела просочиться и уйти в сухую и истомившуюся от жары землю. Зима в этом году выдалась сухая, дожди лили вяло, Кидронский ручей едва журчал под стенами города. Солнце на закате было огненно-красным и повисало на зубцах стен, как отрубленная, сочащаяся кровью, голова.

В восточной комнате, окна которой смотрели прямо на горы Моава, вместе с царем сидели на брошенных на пол подушках шестеро. Царь созвал только самых близких людей, опытных в жизни, искусных в делах военных и дипломатических. Молчание давило тяжелой ношей. Никто не пытался начать разговор. Наконец, заговорил Эвьятар, генерал конницы, сухощавый, со страшным изуродованным ударом египетской палицы, лицом: «Ассирийцы наступают с двух направлений, о Хизкиягу. С северо-востока, со стороны покинутого жителями Бэт-Эля идет сам Санхерейв, царь ассирийский, и с ним отборные части миттанийской конницы и тяжелая пехота. С юго-запада, взявши Лахиш, подошел к стенам Сарэцер, сын Санхерейва, да сотрется имя его, с колесничими войсками и пехотой. У ассирийцев много осадной артиллерии, мы насчитали, по меньшей мере, четыре десятка баллист, впрочем, царю уже известно об обстреле стен города. Ассирийский воин воистину неуязвим! Их броня состоит из бронзовых чешуек, нашитых на толстый кожаный панцирь, щиты окованы медными пластинами, шлемы целиком из бронзы, хорошей работы. Кроме копий, мечей и боевых топоров, ассирийцы вооружены пращами и луками, луки у них хуже наших, но достаточно совершенны, чтобы послать через стены десятки тысяч стрел. Ассирийская колесница окована толстой броней и неуязвима ни для метательных снарядов, ни для копий. Наши конные вылазки против ассирийской армии увенчались разгромом, хотя я по твоему, о царь, приказанию выбрал самых отчаянных воинов. Вот теперь, когда ассирийцы построили два лагеря вокруг Ерушалаима, нам ничего не остается, как признать поражение. Мы не выстоим более года. Несмотря на то, что воды в городе достаточно, запасов продовольствия не хватит на год, число беженцев, скрывшихся в Ерушалаиме, доходит до пятидесяти тысяч.»

Шевна, писец царский, комкая бороду в кулаке от волнения, прошептал «Но ведь если мы откроем ворота — нас просто выведут в рабство. Вспомните, что стало с Шомроном, когда Ошеа приказал открыть ворота!»

Никто не проронил ни слова более. Сгущалась темнота в узких окнах. Неожиданно поднялся холодный, пронизывающий ветер, выл в узких улицах Ерушалаима, бросая горсти пыли в глаза прохожим, сметая с крыш голубиный навоз. Луна — кроваво-красная, огромным диском вставала из-за хребта Моавского плоскогорья на востоке. С холмов, окружающих Ерушалаим, слышался беспрерывный гулкий шум, производимый огромным войском ассирийцев. Днем, в моменты яростных штурмов, этот шум бывал так силен, что в городе невозможно было разговаривать иначе, как крича друг другу в ухо. К вечеру этот страшный гул становился тише, и напоминал басовитое жужжание шершня. Иудейские воины, видимые на стенах из окон зала совещаний, тихо сидели группками, чиня помятые панцири, точа затупившиеся наконечники копий, перебирая стрелы. Среди них было много еще юных, почти безбородых отроков, только что ставших совершеннолетними, кое где поднимались на стену жены и матери защитников города, приносили нехитрый ужин, перевязывали раны и молча сидели рядом с мужчинами, стонов и причитаний, столь свойственных иудеям, не было слышно. «Пойдет ли в рабство народ Ерушалаимский?» — спросил царь негромко, словно бы обращаясь сам к себе-«смотрите, как серьезны и сосредоточены эти люди! Они не боятся смерти. Они боятся позора! Нам нельзя сдавать город, что бы не случилось! Молитесь Господу, ибо Он, господь Цеваот, Бог воинств Израиля, единственная надежда наша, последнее убежище силы нашей. Помолившись, идите говорить с ассирийцами. Может статься, Господь смягчит сердце злобного Санхерэйва. Если же нет — ни слова о сдаче Города. Значит, Богу угодна смерть наша у стен Храма, Обители его святой, за грехи отцов и дедов наших! А теперь, друзья мои, давайте пойдем на вечернюю молитву, ибо время уже пришло, три звезды давно стоят на небе!»

Хизкиягу проводил царедворцев до дверей, задернул узорчатую завесу за ними и еще долго мрачно смотрел перед собой, и в голове его проносились слова древнего пророчества: «Трубите в рог на Цийоне и поднимите тревогу на святой горе Моей, пусть трепещут все жители этой земли, ибо наступает день Г-сподень, ибо он близок. День тьмы и мрака, день пасмурный и туманный; как заря растекается по горам народ многочисленный и могучий, подобного которому не бывало от века и после него не будет во веки веков. Пред ним пожирает огонь, а за ним сжигает пламя; пред ним земля, как сад Эйдэнский, а за ним — пустыня необитаемая, и нет от него спасения. С виду похож на конницу, и мчатся они, как всадники. Будто с грохотом колесниц скачут они по вершинам гор, будто с треском пламени огня, пожирающего солому, как могучий народ, готовый к битве. При виде его трепещут народы, все лица мрачнеют. Как воины бегут они, как ратники взбираются на стену; идут они каждый путем своим, не смешивая путей своих. И не теснят они друг друга: каждый идет своим путем; и бросаются они сквозь мечи, но остаются невредимы. Снуют по городу, взбегают на стену, взбираются в дома; как вор входят они в окна. Трепещет пред ним земля, содрогаются небеса; солнце и луна тускнеют, и звезды теряют свой свет…» Оно исполнялось на глазах, это пророчество. Ерушалаим, обложенный с двух сторон, был обречен. Дань, тайком выплаченная Санхерэйву, не удовлетворила ассирийского деспота. Он должен был взять Ерушалаим во что бы то ни стало. Если того хочет Бог…

Царь Хизкиягу стоял на стене Ерушалаима, вглядываясь в две группы людей, стоявших у Восточной башни, слушая их переговоры. День был тихим, ашшуряне не атаковали сегодня город и из баллисты перестали метать камни. Но подходило уже к концу продовольствие, воины устали оборонять стены, много было раненных. Бог отвернулся от Ерушалаима.

Когда к воротам подъехали несколько всадников и просили говорить с царем, Хизкиягу оробел и не мог спуститься к ним. Тщетно призывал он Господа дать ему силы, пытался уговорить себя спуститься со стены. Он знал, какое послание несли ашшуряне. Он воочию видел, как открываются ворота Ерушалаима, и из них вереницей выходит весь народ и идет под присмотром солдат Санхереэйва в изгнание, так как уже изгнаны были их братья-израильтяне. И послал Хизкиягу Эльякима, сына Хилькиягу, ведавшего дворцовым управлением, Шевну — писца своего, человека многомудрого и искусного в переговорах, и Йоаха, сына Асафа, царского летописца для переговоров с ашшурянами, надеясь, что они смогут отвести беду от Ерушалаима.

Вот, что сказал им Равшакэй — визирь Санхерейва, грузный евнух, с трудом сидевший на жестком седле коня своего: «Слушайте слово царя великого, царя Ашшура! Так сказал царь: Что это за надежда, на которую ты так надеешься? Ты говоришь, что одного слова уст довольно для совета и силы в войне? На кого же ты ныне надеешься, что восстал на меня? Вот, ты теперь полагаешься на опору, на эту трость надломленную, — Египет, — которая, если кто обопрется на нее, вонзится ему в ладонь и проткнет ее. Таков Паро, царь Египетский, для всех, полагающихся на него… Пусть не уговаривает вас Хизкийау, ибо он не сможет спасти вас от руки моей; И пусть не обнадеживает вас Хизкийау Господом, говоря: „Спасет нас Господь, и не будет город этот отдан в руки царя Ашшурского“. Не слушайте Хизкийау, ибо так сказал царь Ашшурский: заключите со мною мир, и выйдите ко мне, и будет каждый есть плоды виноградника своего и смоковницы своей, и будет каждый пить воду из колодца своего, пока я не приду и не возьму вас в страну такую же, как и ваша страна, в страну зерна и вина, в страну хлебов и виноградников, в страну олив, дающих масло, и меда; и будете жить, и не умрете. И не слушайте Хизкийау, который подстрекает вас, говоря: „Господь спасет нас“. Разве какое-нибудь из божеств народов спасло свою страну от руки царя Ашшурского? Где Боги Хамата и Арпада? Где Боги Сефарвайима, Эйны и Иввы? Спасли ли они Шомерон от руки моей? Кто из Богов всех этих стран спас страну свою от руки моей, чтобы спас и Господь Йерушалаим от руки моей?». Равшшакэй говорил на иврите, который выучил от израильских изгнанников, говорил громко, почти кричал тонким и звонким бабьим своим голосом, обратив лицо свое к царю и к народу, высыпавшему на стены, чтобы лучше слышать. Молчание, тягостное и страшное, повисло в воздухе. Хилькиягу, Шевна и Йоах молчали, помня завет Хизкиягу — не отвечать на предложения о сдаче. Но сыны Ашшура и не ждали ответа на свой ультиматум — они развернули коней у удалились с лагерю, где уже пришли в движение солдаты у баллист, готовясь послать град смертоносных снарядов на лежащий перед ними город.

Хизкиягу отошел под прикрытие каменного карниза и спрятал лицо в ладони. Он тихо плакал, как плакал в тот день, когда отец его Ахаз ушел в мир иной. Растерянный, потерявший почти рассудок, царь мог думать только о Шуламит. Она как живая стояла перед его взором, ветер развевал ее рыжие роскошные волосы, и на ее губах, подведенных кармином, сияла улыбка, нежная, теплая улыбка, от которой Хизкиягу становилось так хорошо, как-будто бы к его пылающему лбу прижалась ее прохладная ладонь, и ее губы прошептали ему: «Любимый, все хорошо, ты можешь справиться с кем угодно, в тебе сила Господня, и я буду стоять рядом с тобой, чтобы ты не боялся!»…

Хизкиягу отер слезы и спустился со стены, опоясался в вертище и пошел в Храм. Он начал молиться, читая вслух все молитвы, которые знал, бился о каменный пол, посыпал пеплом голову. К вечеру ему принесли немного хлеба и кувшин вина, но он не притронулся к ним.

Ночью, когда луна светила кровавым светом из-за поднявшихся с запада туч, неслышно ступая, в Храм вошел Иешая, сын Амоца, пророк. Низкий, худой, с клочковатой серой бородой, он казался невзрачным, но его глаза, блестевшие на смуглом лице, поражали каждого, кто мог хоть на мгновение выдержать их взгляд. Он присел на корточки возле лежащего на полу царя. Он начал говорить, голос его был глух и низок, и, казалось, шел откуда-то свыше: Так сказал Господь, Бог Исраэйлев: «То, о чем ты молился Мне из-за Санхэйрива, царя Ашшурского, услышано Мною». Вот слово, которое изрек о нем Господь: презрела тебя, посмеялась над тобою девствующая дочь Цийона, покачала головою вслед тебе дочь Йерушалаима. Кого ты поносил и хулил и на кого поднял ты голос и вознес высоко ты взоры свои? На святого Исраэйлева! Через послов своих ты поносил Господа и сказал: «Со множеством колесниц моих взошел я на высоту гор, на пределы Леванона; и срублю я рослые кедры его, прекрасные кипарисы его,» и приду к самому крайнему пристанищу его, в лес цветущий его; Копал я колодец и пил воду чужую; и осушу ступнями ног моих все реки Египетские. Разве не слышал ты, что Я давно сделал это, в древние дни Я это предначертал? А ныне выполнил это тем, что опустошаются укрепленные города и превращаются в груды развалин. И жители их стали слабыми: разбиты и смущены; стали они травой полевою и зеленью трав, былинками на крышах, колосьями, иссохшими прежде, чем налились зерном. И жизнь твою, и выход твой, и приход твой — знаю Я, и дерзость твою против Меня. За гнев твой на Меня и из-за шума твоего, что дошел до слуха Моего, вложу Я кольцо Мое в ноздри твои и удила Мои в рот твой; и возвращу тебя тою же дорогою, которою пришел ты. И вот тебе, Хизкийау, знамение: в этом году будете есть выросшее из осыпавшегося зерна, и на следующий год — самородное, а на третий год сейте и жните, и сажайте виноградники, и ешьте плоды их. И уцелевший остаток из дома Йеуды опять пустит корень внизу и принесет плод вверху. Ибо из Йерушалаима выйдет остаток и спасение — от горы Цийон. Ревность Господа Цеваота сделает это. Поэтому так сказал Господь о царе Ашшурском: «Не войдет он в этот город, и не бросит туда стрелы, и не приступит к нему со щитом, и не насыплет против него вала. Тою же дорогою, которою он пришел, возвратится, а в город этот не войдет», — говорит Господь — «И буду Я защищать город этот, чтобы спасти его, ради Себя и ради Давида, раба Моего».

продолжение таблиц Синнар-этель-илани

— После того, как Сар-ассар вернулся от стен Урусалима, он был вызван к Царю Царей Син-Аххер-рибу, да будет прославлено имя его, царь говорил с сыном и Рабба-сакаем, визирем, чтобы уяснить себе, какое впечатление произвел ультиматум на вконец запуганного нашей славой, Хизкиягу. Син-Аххер-риб уезжает ночью из лагеря, с отрядом из 15000 воинов для окончательного покорения восстания в Араме, и считает, что оставшегося войска будет вполне достаточно, чтобы принять капитуляцию Урусалима, пересчитать яхуд и вывести их в приготовленные земли на реке Гозан, после чего часть воинов получит земельные наделы в Яхуд. Так принято поступать при завоевании любого города и любой страны. Благодаря этому мудрому правилу мы достигаем замирения наших провинций и даем их населению вкушать блага ашшурской цивилизации.

— В конце разговора с Сар-ассаром, царь внял просьбам сыновей и взял их с собой в поход на Арам. Видимо, сыновьям не терпится показать перед отцом свою удаль и перещеголять друг-друга. Ничего хорошего это не несет. Начальником войск назначен Рабба-сакай. На ночь, как обычно, были расставлены караулы, опасаясь подлой выходки со стороны яхуд, которые, по мнению некоторых генералов, способны совершить самоубийственное нападение на лагерь, предпочтя смерть рабству. Впрочем.. (лакуна в тексте)

— Ночью я разбужен, пишу при свете факела, ужас душной ночи, бог Эрра — бог чумы посетил нас, огромный лагерь стонет от боли, как единое тело, люди катаются по земле, изрыгая кровь, не могут дышать, умирают один за другим. Тела их покрывают красные нарывы, сочащиеся гноем, они падают рядом и умирают, падают и умирают!! Жрецы у алтарей возносят жертвы и молитвы богам, Ашшуру, Суэну и Нинурте, но тщетно, они валятся тут же у алтарей в судорогах и отдают свои души тем богам, которым молились! В небе светят две луны, обе кроваво-красного цвета, Суэн раздвоился и окрасился кровью! Это наша кровь, это наши стоны и крики достигают лунного бога. Но он бессилен. Возле меня лежит солдат, изо рта его течет струйка крови, неожиданно он говорит мне, и я с трудом слышу голос его сквозь ужасный шум: «Бог яхуд простер на нас руку свою! Многие видели руку в небе, а в ней -меч Яхуд, как серп бронзовый, жнущий как колосья, людей наших! Не надо было гневить его!». Дальше я ничего не помню, точнее, помню отрывками, как-бы в тумане, что лежу на земле, а вокруг тишина, и страшная вонь и смрад, и какие-то желтоухие дикие собаки рыщут среди трупов, и стервятники кружат в белесом небе стаями, ибо лагерь превратился в одно огромное царство мертвых, и один я остался, пощаженный злобным и страшным, невидимым и неосязаемым богом Яхуд!..

Отступление третье: Лунный бог

Тэрах нервничал. Огромный, грузный, рано полысевший, он сидел во дворе дома своего на улице Водоносов, ерзая на глинобитной скамье, раскаленной летним солнцем Арам-Нагарима. В полуденный час, когда жара выпивает человека заживо, когда змеи, по глупости заползшие на камень, моментально зажариваются, когда иссякает вода в болтливом фонтанчике во дворе, ничего не остается делать, кроме как сидеть вот так во дворике, подливая себе из кувшина пиво, и думать. Думы не несли покоя Тэраху. Внешне все было благополучно. Вчера на закате вернулись из Киша просмоленные плоты, нагруженные калахскими тканями, медленно подплыли к пристани, расположенной у базарной площади. Сегодня поутру караван, движимый железной волей Тэраха вернулся, пройдя песчаные бури и суховеи, из далекого Кархемиша с грузом меди и самородного железа, столь ценимого у кузнецов Ура. Серебро и золото текло в казну, склады ломились от товаров, и каждый житель Ура, кто знал Тэраха лично, а знали его многие, говорил о нем: «Он очень богат, этот купец!»

Но богатство, столь желанное в молодости, не несло счастья патриарху.

Он вспоминал плетеную из веток корзину, в которой сидел шестилетним младенцем, покачиваясь на спине мула; в соседней корзине, перекинутой через спину животного помещался нехитрый скарб, поверх которого лежала лира, струны которой пели мрачную песню пустыни, тревожимые сильным горячим ветром. Впереди мула шагал отец его — Нахор, пот выступал на спине его темными пятнами, высыхая белою коркой на буром и выцветшем плаще. Вдруг отец остановился и показал рукой вперед — там, среди желтой песчаной равнины Арам-Нагараима, окруженный сетью каналов и зеленью полей и фруктовых садов, лежал великий город, посреди которого на платформе, обмазанной асфальтом, высилась рукотворная гора — зиккурат Сина, Лунного Бога Шумера и Аккада. Город напоминал огромное чудовище, хребтом которого являлась серая лента реки Прат, лениво катившая воды свои с далеких северных гор, а головою — храм Сина. Стена, ощетинившаяся кирпичными зубцами, окружала Ур-Касдим (так, по словам отца назывался город), три дороги вели в него, по ним, как кровь по жилам двигался поток караванов, пеших людей, воинских отрядов, повозок, ослов, мулов, шли усталые паломники, движимые желанием простереться ниц на мощеной обожженными кирпичами площадью у подножия престола Сина. Шли кочевые племена Арамеев, таких же номадов, как и семья Нахора, предвкушая спокойную и сытую жизнь после перехода гипсовой пустыни, граничащей с запада с плодородными землями Арам-Нагараима. Тэрах вспомнил, как унизительно ползал отец его перед сытыми солдатами у ворот, вымаливая пропуск, пока один из них, жуя веточку, не сунул руку в корзину, висящую на одном из мулов и не вытащил оттуда сверток ткани. Именно эта полосатая ткань, вытканная матерью, стала пропуском: солдат поправил горячий бронзовый шлем, смачно плюнул под ноги и жестом приказал Нахору пройти сквозь ворота, скорчив при этом гримасу от чесночного запаха, исходящего от номадов.

Син, Лунный Бог, бог Ур-Касдим, таинственный бог ночи, стал богом семьи Нахора. Ступенчатая пирамида, увенчанная храмом Сина, возносилась на 120 локтей в высоту над древним городом, высота, невиданная доселе человечеством. Ночные мистерии в храме, сопровождаемые гулким ревом барабанов и взвизгами флейт стали привычными. Таинственный влажный, душный воздух урских ночей, напоенный запахами огромного города, запахами пряностей, свежей глины, канализационных каналов и гниющих отбросов совсем не походил на сухой и холодный ночной воздух пустыни. Лихорадки и чума были частыми гостями горожан.

Дни и годы, прошедшие после прихода семейства в Ур-Касдим, отличались редкостным однообразием, нарушаемым лишь храмовыми праздниками. Нахор быстро вошел в число торговой гильдии и начал завозить из Ашшура те прекрасные шерстяные ткани и ковры, которыми так славились эти дальние северные края. У Тэраха не было времени бегать со сверстниками, тем более, что они сторонились его и даже били пару раз, обзывая грязным кочевником, в 11 лет он стал за прилавок одной из отцовых лавок, в 13 лет — женился, в 14 появился на свет первенец, с 18 лет он начал водить караваны в Ашшур и Эблу.

Хотя шестилетним прибыл Тэрах в Ур, он остался чужаком на всю жизнь свою. Даже сейчас, когда его годы приближались к шестидесяти, он почти ни с кем не дружил и не разговаривал, каждодневно проводя время в торговых делах. Незаметно подросли сыновья и дочери. И только один сын — Авраам — черноглазый курчавый мальчишка, повергал отца в ужас.

Братья Авраама давно стали истинными жителями Ура, они не пропускали ни одной храмовой оргии, прилежно посещали проституток, были в курсе всех городских сплетен, торговали, дрались на кулачках с городским сбродом, играли в кости в тавернах, у каждого из них в доме стояли многочисленные статуэтки, грубо но с поразительным искусством изображавшие Сина и других богов Арам-Нагараима — Адду, Шамаша, Нергала, Бэла-Мардука, Эа, и демонов «галла», предназначенных оберегать дом и семьи от болезней, сглаза и прочих напастей. Такой же алтарь стоял и у Тэраха, хотя иногда домочадцы ловили злобный взгляд отца, бросаемый им на статуэтки, словно бы патриарх не проявлял должного уважения к ним.

И вот вчера Авраам, взявши палку, совершил неслыханное святотатство, он разбил всех богов, стоящих в домашней божнице. Осколки статуэток он собрал и вышвырнул в канализационный канал. А отцу он сказал: «Я вижу, что боги эти бессильны. Есть кто-то выше их, который управляет движением светил и потоком воды в Прате, и зарождением плода в беременной утробе».

Тэрах ждал сына, сидя на глинобитной скамье и наслаждаясь холодным пивом. Он волновался, но где-то внутри поднималось неизведанное им чувство, воспоминание о том, что в далеком Харане, где тоже молятся Лунному Богу, под храмовой пирамидой есть школа, где члены рода Тэраха и Нахора проходят обряд посвящения Эль-Эльону, Богу истинному, о котором не слыхал никто в Арам-Нагараиме, где ночью, вместо буйных оргий с храмовыми проститутками, дети и взрослые из рода Шема, сына Ноаха, сидят рядом и слушают старый надтреснутый голос великого жреца Эль-Эльона — Эвера, который помнил еще самого Ноаха, основателя всех родов человеческих. Видимо, Аврааму придется уйти в Харран. Ему не место в городе греха, Ур-Касдим, не место ему среди ленивых и тупых горожан. Ему не место и среди арамеев-кочевников, из которых он вышел, и к которым ему не суждено возвратиться.

Авраам постиг то, что Тэраху не дано было постичь, от чего он бежал, желая быть как другие, приобщившиеся к цивилизации братья и сестры из его племени. Авраам, сын его, плоть от плоти его, возвращался к Богу Высшему, отвергнув лунного бога.

продолжение таблиц Синнар-Этель-Илани; начиная с 28 таблицы, автор пишет на иврите

Они нашли меня живым. Их Бог пощадил меня. И они пощадили меня, странные люди, ставшие теперь моим народом… Среди ста тысяч трупов лежал я, в рвоте и крови, затыхаясь от смрада. И вот — отрок молодой подошел ко мне и взглянул в глаза мои, и закричал, подзывая народ. И подошли ко мне иудеи, и смотрели на меня, дивясь, что я жив. И их женщины взяли меня, и обмыли, и ухаживали за мною как за ребенком, ибо стал я слаб, и руки мои не могли делать ничего. И учился я языку иудейскому, и увидел, что сложен он и в то же время прост, и выучил я язык иудейский. И стал я просить иудеев сохранить мне жизнь и не казнить меня, ибо врагом я был им, но вот, смягчилась душа моя, и пала завеса с глаз, и понял, что нет Бога, кроме Бога Иудейского, невидимого и страшного, а боги народов иных — не более чем истуканы и мерзость. И пришли ко мне учителя, присланные царем иудейским, и стал учить я Тору Моше, и доныне учу ее, и благодарю его, Господа Бога Цеваота, бога Воинств, царя Вселенной, что пожалел он меня и спас от казни своей и дал мне глаза, чтобы видеть величие Его и душу, чтобы любить Его. И стал я братом иудеям, и совершили мне брит-мила, и вступил я в Брит Авраам, и вот — теперь удалился я от дней суетных, купил виноградники к востоку от Ерушалаима возле Иерихо, города Пальм. И вот — женился, и детей у меня семеро, и радость сердцу моему дарует Господь, и я счастлив жить с народом своим, который так любит Бога своего, народом, который средь народов живет и меж народами не числится, и которому заповедал Господь быть народом святым (конец надписей на таблицах)…

Хизкиягу снова стоял на восточной стене Города. Наступала осень, тучи грузно шли с севера, неся долгожданную прохладу. Уже убрали трупы в одну ночь сгинувших ашшурцев, уже царь их — Санхерэйв — ушел назад в Ниневей, где в капище бога его Несроха был зарезан во время молитв сыновьями — Ардамаликом и Сарэцером, но и они не познали радости, ибо царствовать сел Эйсар-Хаддон, царь справедливый, установивший мир с Хизкиягу и не посягавший более на независимость маленькой Иудеи. Убран был урожай, богатый как никогда, успокоились люди иудейские и снова дымок курился над Храмовым двором, дымок воскурения Господу. Хизкиягу взглянул на свиту свою, на Хилькиягу, управителя, на стоящего в сторонке Иешаю, и долго смотрел, делая вид что глядит в даль, на Шуламит, стоящую рядом с мужем…

Рассказы квадратных таблиц

Потоп

Их ожидала мгновенная и ослепляющая вспышка белого света, на мгновение залившего все вокруг. Кожанная одежда, сшитая для них Создателем, стала горячей и пот выступил на телах, еще доля секунды — и ощущение падения наполнило их… пока, неожиданно и страшно заскрипел под ногами песок, песок берега реки, неутомимо катившей желтые воды куда-то вдаль… Навсегда исчезли из их жизни зеленые холмы Эдена, рощицы ветвистых деревьев, добрые оленьи морды, глядящие на них, когда поутру они, нагие и веселые, любили друг-друга у прохладного озера… Ах, Эденский сад, сад счастья, омываемый четырьмя реками… нет возврата к тебе. В поте лица своего дано вам взращивать скудный хлеб свой, в муках рожать детей, ненавидеть друг-друга и любить друг-друга в горячем ночном воздухе, когда москиты жалят голую кожу и змеи шуршат в кустарниках… и потомство их враждовало меж собою, и стало так.

Она зачала от Него сына, и назвала его Каин, а потом второго, названного Эвель… первое убийство произошло тогда на земле, и изгнан был Каин, убийца Эвеля, отец зла людского, и ушел в землю Нод, на восток, где высятся снежные вершины Гималаев, где глаза его, сощурившись от блеска снегов, останутся такими на века… Белизна снега, алая кровь брата… так ушел от народов Каин, и пошел от него другой народ, история которого будет всегда отличной от остальных, народ, который расплодится в земле Нод и станет народом созерцателей и изобретателей, народом, первым познавшим искусство кузнечного дела…

Она зачала еще сына, и еще… и дочерей, и плодились они, и размножались на берегах великой реки Евфрат, а река жила себе своей особой жизнью, разливаясь короткой весной до горизонта, и журча слабым потоком, когда жаркое летнее солнце раскаляло вокруг камни и глину, когда все живое пряталось в тень и ждало вечерней прохлады…

И забыли они о Боге, и стало так… и самые сильные и могучие из них называли себя богами, и брали себе гаремы, и рожали людей дерзких и непослушных, полных разврата, с черными и грязными душами. Чем дальше уходило человечество, тем страшней становились грехи его, разврат, воровство и убийства наполняли города, гордыня двигала людьми, и вот, возгордившись, сказали они — построим башню до небес, и посмотрим, что делается там, и есть ли вообще этот непонятный Бог, о котором бормочут на площадях древние старцы. Глины в земле этой было изобилие, и лепили они кирпичи, и строили башни, высокой горой поднявшееся над плоской равниной земли, которую назовут их потомки Арам-Нахараимом, а они звали ее Шумер.

В празднествах и разврате, в обмане и лени проводили они жизнь свою. И говорили себе — это мы создали землю, мы! Мы можем все! Мы перегородим плотинами реку и повернем ее вспять, мы создадим снадобья, от которых будем жить вечно, мы взлетим высоко в небо, как птицы, и будем убивать врагов наших огненными стрелами, ибо человек есть хозяин Земли, человек есть все сущее, и жизнь его священна… Они убивали, лгали, прелюбодействовали, лицемерили и обманывали друг-друга…

И решил Он уничтожить грех, стереть с лица земли созданного им человека, ослушавшегося его в Эдене и плюющего ему в бороду на желтых песчаных берегах великой реки…

В городе Шуррупак жил Ноах, человек почтенного возраста и большого благородства. В голодные годы он открывал свои зернохранилища для голодающих, в сытые годы устраивал празднества, детей своих растил в строгости и любви. Дом его, расположенный у основания городского зиккурата, был добротным и просторным, богатством многим владел Ноах, и сердце его было чисто от греховных помыслов.

Вечером Ноах любил сидеть с домочадцами на плоской кровле своего дома, наслаждаясь прохладным дуновением ветра, несущим запахи воды и рыбы, водяных растений и смолы, которой смолили лодки. Дети и внуки сидели у колен его, слушая рассказы о временах давних.

Как-то, когда летний вечер был особенно прохладен и свеж, Ноах, задремавший немного от выпитого за ужином кувшина легкого вина, услышал голос, идущий, казалось, ниоткуда. Никто не слышал голоса этого, домочадцы клевали носами, птицы и те приумолкли, над зиккуратом сияла луна, полная и желтая, как пшеничная лепешка…

«Конец всякой плоти пришел предо мною»…

Ноах застыл в ужасе. Голос бы осязаем, как -будто невидимый собеседник находился за его спиной, и его дыхание ощущалось… или это было дуновение ветра?

Конец… он давно чувствовал приход конца, в диких плясках толпы на улицах во время праздников, в разврате, прокравшемся и в его семью, в произволе вождей и обмане ближних, в душных пыльных вечерах, когда грудь лихорадочно дышала и лоб покрывался горячим потом… это бессмысленное и дикое существование всего сущего вокруг себя… бег по кругу, утреннее похмелье после выпитого вина, отчетливое понимание того, что не может так продолжаться, ожидание прохладной волны воздуха, прикосновения волны, смывающей все на своем пути…

Конец всякой плоти…

Он слышал голос. Слышал три произнесенных слова и не мог подняться с постеленного на крышу ковра, скованный ужасом. Ему хотелось бежать, спрятаться…

А голос продолжал звучать, то тихо, то громко, и слова капали, словно вода из кувшина… Ноах начинал понимать, Кто говорит с ним:

Ночь напролет говорил Ноах с Ним, то поддакивая и качая головой в знак одобрения, то хватаясь за волосы и рыдая, ибо настолько страшными были произнесенные его незримым собеседником слова, что выдержать их смысл добрая душа праведного Ноаха не могла…

«Я истреблю их с землею» — говорил голос.

«Господи Всевышний», — взмолился Ноах, всплеснув ладонями и повернув лицо к небу, — «воистину, мир наполнился грехом и скверной, но неужели Ты уничтожишь все живое, чье дыханье ты сам подарил, чьи души даны тобою?»

«Я истреблю их», -повторил неслышный другим голос, — ««Но ты, Ноах, и семья твоя нашли приязнь в очах моих. И ты не погибнешь, и от тебя произведу я заново род человеческий»

«Но как спасешь ты меня, и жену мою, и детей моих, и их жен и внуков моих?» — вопрошал Ноах.

«Сделай себе ковчег из дерева гофэр; с отделениями сделай ковчег и осмоли его внутри и снаружи смолою. И вот как сделаешь его: триста локтей длина ковчега, пятьдесят локтей ширина его и тридцать локтей высота его. Сделай отверстие в ковчеге и в локоть сведи его кверху, и дверь ковчега помести сбоку его; с нижними, вторыми и третьими жилищами сделай его. И Я вот, наведу потоп, воду на землю, чтобы истребить всякую плоть, в которой есть дух жизни, под небесами; все, что на земле, скончается. Но с тобою Я установлю Мой союз, и войдешь в ковчег ты и сыновья твои, и жена твоя, и жены сынов твоих с тобою. А от всего живущего, от всякой плоти по два из всех введешь в ковчег, чтоб они остались с тобою в живых; мужского пола и женского пусть они будут. Из птиц по роду их и из скота по роду его, и из всех движущихся по земле по роду их, по два из всех войдут к тебе, чтобы остались в живых. А ты возьми себе всякой пищи, какою питаются, и собери к себе; и будет она тебе и им пищею.»

«Но как могу я спастись сам, и не предупредить других, ибо мне жаль их, этих слепцов, во тьме ходящих, не ведающих, что творят, ибо люди они, такие же, как и я, и жизнь ты дал и мне, и им, и множеству таких?» — спрашивал добрый Ноах, и из глаз его упала скупая слеза, ибо скорбил он о тысячах, которым дано погибнуть страшной смертью.

«Даже если ты скажешь им, Ноах, они не поверят тебе, они будут смеяться над тобой, плевать в твое лицо, а, возможно, и уничтожат тебя и весь род свой!» — голос стал слабее, и последние слова Ноах едва услышал…

На берегу Евфрата построена была верфь корабельная, размеров невиданных доселе, не малые речные суденышки строились на ней. Огромный корабль, невиданных доселе размеров, возводился на верфи, драгоценные стволы дерева гофэр спускались по течению Евфрата с северных гор. Все богатство свое Ноах отдал корабелам, и сам присутствовал на верфи денно и нощно, наблюдая за ходом строительства.

Никто из жителей Шуррупака не понимал, зачем странный богатый старик строит этот огромный корабль, негодный для плавания по Евфрату, негодный ни для чего, кроме как красоваться исполинским монументом. Высота борта корабля была больше, чем высота городского зиккурата, в его огромном трюме могло разместиться все население города, а смола, покрывающая борта, пахла так резко и сильно, что горожане не могли дышать в жаркие дни августа, но они мало думали об этом, поглощенные чередой карнавалов, суетой базарных дней, мимолетными размышлениями…

Тем не менее, городские старейшины нанесли визит Ноаху, она пришли на верфь утром, когда жара не была такой яростной, и завели разговор издалека, ссылаясь на неурожай на полях, заиливание оросительных каналов, празднике в честь нового месяца, но постепенно разговор перешел к строительству корабля.

«Скажите мне откровенно, Ноах, вы всей семьей в Дильмун собрались?» — спросил один из старейшин. «Чем вам так плохо в Шуррупаке? Городской казне отдаете малую часть доходов, от участия в празднествах увиливаете, и никто вас за это не трогает, дочерей ваших прячете от наших молодых людей, как-будто честь нынче в чести (при этом старейшина облизнул губы). До Дильмуна ваше огромное судно просто не доплывет! Оно же тут же в иле увязнет!»

«Ноах, корабль ваш, откровенно говоря, так велик», — произнес другой, потирая свой красный нос известного пьяницы, — «что, сдается мне, вы собираетесь весь город на него посадить и сжечь! Уж не крамола ли в ваших думах? Вы вот его и смолой обмазывать велели, а смола, как известно, горит прекрасно…»

«Ладно», — молвил Ноах, — «я вам, о почтенные, скажу, зачем мне такой понадобился громадный корабль… только вот… не поверите, наверное. Да и попрошу заранее, не делать сказанное мною достоянием общественности, потому что это может вызвать необычайно тяжкие последствия. Видите ли, почтенные… я говорил с Богом, который все создал…»

Речь Ноаха прервал громовой смех старейшин. Они не могли удержаться от хохота, один — самый молодой — упал на землю и катался по ней, давясь от приступа смеха.

«Ноах», — сказал один из старейшин, когда раскаты хохота стали утихать, — «никогда бы не подумал, что Вы, человек современный и прагматичный, удачливый купец и почтенный гражданин Шуррупака можете нести такую ахинею… это же просто бред какой-то, арха ика, бабушкины сказки про бога… да кто нынче, в нашем развитом и современном обществе верит в такое! Послушайте, почтеннейший, я бы на вашем месте больше нигде и никогда не смел даже упоминать о боге, а то, знаете ли, последствия могут быть мягко говоря, непредсказуемыми. Хорошо, если вас просто засмеют. А то ведь могут и припомнить вам то, что в общественной жизни Шуррупака участия не принимаете, дочерей своих и невесток на празднества не пускаете, сыновья ваши тоже затворнический образ жизни ведут… вот и решит собрание города послать вас с семьей в пустыню — на перевоспитание, так сказать… а имущество ваше мы возьмем в городскую казну. Так мы вот что сделаем — объявим, что корабль вы строите из чисто символических соображений — для показа мощи человеческого ума и торжества науки! И ни слова более!»

«Кроме того,» — добавил самый молодой старейшина, — «не забывайте, что роль так называемого бога в наши просвещенные времена перешла к городскому правителю и его детям. Они, согласно традиции, называют себя Божьими сынами, им приводят всех красивых женщин в городе, дабы совершить церемонию священного брака, Вы же, Ноах, дочерей своих и невесток тщательно от этого оберегаете. И не делайте вид, что нам ничего не известно. Вы — рассадник опасной ереси, милейший! Кроме того, вы несомненный бунтарь. Мы все терпели, ждали, когда вы образумитесь, и учтите, что терпение подходит к концу! Стройте себе скорее свой, с позволения сказать, корабль, и, знаете что… подарите его городу и уходите отсюда вместе со всей семьей, хоть в Урук, хоть в Эриду, а хоть и уезжайте себе к краю земли в Дильмун! Может, там на ваши еретические идеи будут смотреть по-другому!»

С этими словами старейшины, не прощаясь, повернулись и ушли с верфи. Ноах даже не посмотрел им вслед, а только улыбнулся в бороду. Еще один новый месяц, и ковчег примет своих обитателей в огромные свои внутренние помещения, а Шуррупак, и Урук, и Эриду, и даже далекий Дильмун покроют воды.

Но не все обитатели Шуррупака приняли враждебно строительство ковчега. Были среди них и такие, которые увидели в огромном корабле символ нового божества. Они зажигали ночью костры вокруг верфи, плясали и кричали ночь напролет, предавались блуду, славя ковчег, в котором, по их мнению, Солнце плавает по небесному океану.

«Горите, костры…", — подумал как-то Ноах, — «недолго осталось гореть вам!»

Семья молчала… Придавленные огромным, неожиданно свалившимся известием, молчали все. Страх овладевал душами, проникал в голову, сверлил тоненькой болью виски…

Мир рушился.

Вселенная рассыпалась в прах…

Скоро все исчезнет… и не в ласковых водах разливающегося по весне Евфрата…

Что он, этот потоп? Он зальет даже подножье храмовой платформы? Он будет выше крыш?

А хватит ли нам взятых припасов? И зачем мы набрали столько животных, они же почти все место занимают на корабле…?

И шума от них столько! И весь город смеется…

А куда мы вернемся потом? Останется ли наш дом целым?…

Так причитали домашние, когда Ноах рассказал им правду.

Отголоски вопросов звучали в ушах Ноаха… но уже завывал ветер, бросая острые пригоршни песка в лицо, поднимая волну на спокойном зеркале речной воды…

И вот, погасло солнце…

Дождь был редким подарком… а теперь он стал бедствием

Не переставая, лили с неба серые мокрые потоки, хлестали, словно плетью, по лицу, заливали глаза, смывали все живое… вода прибывала… люди карабкались на крыши, на приставные лесенки, на деревья, матери поднимали младенцев над головой… лодки, набитые людьми, тонули, их переворачивал шквальный ветер. Стоны и крики людей слились в один многоголосый вой, стоявший над гибнущим миром. Вода была повсюду — Евфрат, разлившись и набухнув от прибывающей воды затопил город, и вода продолжала и продолжала подниматься, быстро поглощая здания, поля, каналы, вынося на поверхность нехитрый скарб горожан. Трупы плавали среди обломков… страшные своей неподвижностью, с выпученными глазами и простертыми к небу руками… трупы людей, еще вчера ведущих грешную жизнь свою и любовавшихся рассветом над серой гладью Евфрата.

Еще с вечера — при первых порывах ветра — семья Ноаха вошла в ковчег. За месяц до этого поселили в нем домашних и диких животных, загрузили припасы. За Ноахом, державшим руку жены, шли сыновья его Шем, Хам и Йафет. Хам, самый отчаянный и непослушный, долго и с жалостью смотрел на желтые стены города, заглядывал в лица прохожих на улицах… Втайне от отца, он предупредил друзей о готовящемся бедствии и ждал, что они присоединятся к нему, но никто не поверил сыну Ноаха.

Теперь исполинский корабль медленно и важно качался на штормовых волнах, ветер нес его на север, и рев ветра и волн заглушал порой крики тонущего человечества…

Когда корабль проплывал мимо почти сокрытой волнами верхушки зиккурата, там сидел полубезумный городской сумасшедший, нищий поэт. Лицо его, залитое вперемешку слезами и струями дождя было обращено к небу, и он скандировал хриплым голосом:

В тот день все бури разбушевались одновременно

И потоп стал заливать главные святилища,

Потоп царит над всем миром

Миром, который погряз в пучине,

Миром, который забыл, презренный,

О святилище едином Господа великого,

Да проклят будет мир, созданный для греха,

Да славен будет Бог, создатель вселенной,

Очисть нас, Господи, водою потопа…

Волна, свинцово серая и тяжелая перекатилась через вершину зиккурата, и, когда она отхлынула, поэта уже не было, а вокруг, словно непроницаемая стена, лились и лились из небесных окон струи дождя, безжалостные, холодные, неумолимые, и ветер необычайной силы выл над покрывшимся водой ликом земли.

Сорок дней прошло, а дождь и ветер не унимались, огромный корабль медленно плыл на север, подгоняемый ветром и несомый сильным течением. Могучий корпус судна уверенно держал яростные удары волн, осмоленные борта не пропускали свирепые воды вовнутрь. Качка почти не чувствовалась, только поскрипывали доски обшивки и мерно подрагивал пол в каютах. Звери и птицы чувствовали себя сносно, хотя и выражали свое недовольство спертым воздухом и отсутствием света, воя, лая, рыча и чирикая на разные голоса. Наверху, в верхнем ярусе помещений, Ноах, склонившись над глиняными таблицами, записывал все, что видел и слышал, твердо зная, что это — воля Божья.

«Сорок дней и сорок ночей», — писал Ноах — «дождь лил не переставая. Дождя, столь мощного, никогда не бывало в наших краях, даже в самые суровые зимы, он льет не более нескольких дней… но Господь в ярости своей наслал небывалые воды. В первый же день река Евфрат начала разливаться, выходя из берегов, смывая дамбы и затопила город; вода была повсюду, она поднималась стремительно, и люди на крышах домов кричали и плакали, понимая, что смерть близка. Многие предавались — прямо на крышах, на виду у всех — разврату, кое-кто перерезал себе горло, чтобы умереть быстро. Кто-то пытался спасаться в лодках, но бурное течение разлившейся воды переворачивало утлые суденышки, пригодные разве для ловли рыбы на тихих речных водах. Мир заканчивал свое существование, старики, женщины, дети и взрослые мужи смешались в одну огромную людскую массу, вопящую и испуганную до смерти».

«Мы вошли в ковчег за три дня до наступления вод. Я, Ноах, проживший шестьсот лет в Шуррупаке, супруга моя, и сыновья мои — Шем, Хам и Йафет, дети старости моей, с женами своими и детьми. Затворил я верхнюю дверь ковчега, и имя Господа было на устах мои, и молился я Ему, в тщетной надежде, что пожалеет он сынов человеческих, и не сотрет род людской, как говорил мне. Но тщетными были надежды мои».

«На сороковой день, ковчег был подхвачен сильным течением и ветром, и поплыл в одном направлении. Мы не знали, день или ночь стоит на земле, ибо была мгла и тьма, и струи дождя скрывали свет солнечный, и луны не было видно».

«И продолжала подниматься вода, покрывая поверхность земли, и погибло все, что могло дышать, и жить, и радоваться приходу нового дня. Только звери земные, и птицы небесные, и гады ползающие, взятые мною в ковчег, остались жить вместе с нами, им, по слову Господнему, дано было разделить нашу участь, и мы ждали спасения вместе, в тесноте и мраке внутренних помещений ковчега. Лишь иногда я поднимался на верхнюю палубу и смотрел в щель приоткрытого на время люка на крыше, но тьма царила вокруг, лишь рокот и плеск волн слышался мне, и шум дождя, бьющего по крыше судна, однообразный и монотонный, успокаивал меня, и на малое мгновение не усомнился я в сердце своем, что Господь выручит нас, и даст нам жизнь, и произведет от нас людей, как произвел он их от Адама и Хавы — а мне, Ноаху, великая задача от Него — учить этих людей ходить по стопам Господа, и не впадать более в гордыню и грех».

«День сто пятьдесят первый. Поднявшись на верхнюю палубу я не услышал шума дождя. Протворив люк, увидел я свет, столь сильный, что глаза мои ослепли, я упал на колени, закрыв глаза, и долго стоял так, а потом, выглянув, увидел, что солнце стоит высоко, и небо голубое и чистое, а вокруг нас, на сколько я мог видеть — пенные гребни волн. И более ничего».

«Месяц седьмой со дня Потопа. День семнадцатый. Мы сидели всей семьей за трапезой, когда неожиданно ковчег вздрогнул и застонал, завыли на разные голоса твари живые в трюмах. Толчок был силен, мы упали на пол и долго боялись встать. Когда я поднялся на ноги и помог подняться жене, странная тишина удивила нас, пол под ногами больше не дрожал и не раскачивался. И понял я, что Господь с нами, и привел он ковчег к вершине горы, которая была под водой, и застрял ковчег на ней, и более не плывет по поверхности вод. Значит — подумалось мне — воды стали уходить с земли, и Потоп прекратился, и вот, вскоре, откроется поверхность земная, и час избавления близок. Вечером мы проверили состояние трюмов ковчега — воды нигде не было, чудесное дерево гофэр настолько прочно, что выдержало удар о вершину горы, и спасение наше свершилось. Славен ты, Господи, спасший сынов твоих»!

«Две недели прошло с тех пор, как остановился корабль, застряв в вершине горы, к которой принес его потоп по воле Господа. Утром, открыв верхний люк, я выпустил в него ворона. Я взял самого молодого и худого из бывших на ковчеге. Такой полетит дальше и выше, а, рассмотрев внизу землю, если она уже обсохла, не вернется более на ковчег. После потопа трупы людские возможно будут лежать на земле, а ворон любит глодать мясо с трупов… Но каково было мое разочарование, когда ворон, сделав три круга в небе, и не издав ни единого карканья, запуганный и какой-то уставший, вернулся ко мне, и сел на мою руку, словно бы прося внести его вовнутрь. Неужели Господь не сдержит слова своего? Неужели земля еще не обсохла? Неужели она никогда не появится из толщи вод, которые видны до горизонта?»

«Через две недели после того, как я выпускал ворона, мне пришла в голову мысль, что эта черная нечистая птица неугодна Господу, что посылать ее было ошибкой. Поедатели трупов не в чести у Господа, как не в чести у него оказались грешные люди, им созданные и забывшие его. И тогда, сидя на краю люка и свесив ноги вниз, я вспомнил голубиные стаи, весело летавшие в небе над Шуррупаком, скрытым ныне под поверхностью вод. Мне стало тоскливо и страшно… Огненное солнце палило мне голову, небо было безоблачным, но вокруг расстилались мертвые серые воды, спокойные и такие зловещие… Я спустился на второй ярус ковчега и открыл клетку с голубями, они выглядели утомленными и жалкими, но один из них, белый старый голубь, вдруг посмотрел на меня черными живыми глазами, глазами мудрого старца, убеленного сединами, как и я сам, уставшего от долгой жизни… как и я, спасшегося на ковчеге от вод потопа, как и я, желавшего скорее увидеть землю, пока не сомкнутся очи его и не отлетит душа его к Господу. Я бережно взял его в руки… он был легкий и теплый, на удивление крылья его были сильны как у молодого голубка, он трепетал в руке моей, готовый к полету. Быстро взмыл белый голубь ввысь и растворился в беспощадном солнечном сиянии, а я стоял и глядел ему восслед, и солнце жгло мои глаза и пекло голову, но я не замечал ничего… а когда солнце стало склоняться в безбрежные воды… он появился, держа в клюве свежий лист оливкового дерева. Я пал на лицо свое, склонившись на горячую палубу, липкую от смолы и долго плакал навзрыд, а голубок прижался к моему боку и ворковал тихонько, не разжимая клюва, в котором трепетал на вечернем ветру масличный лист, и птица, так же как и я, знала, что вода пошла на убыль, и скоро откроются вершины холмов, и избавление наступит…»

«Еще через семь дней я снова выпустил голубя… и он больше не вернулся, найдя достаточно земли, обсохшей после потопа. Год прошел с тех пор, как Господь наслал потоп, и вот — мы увидели, как вода стала быстро уходить, и склон горы открылся перед нами. «Отец, человечество сделалось глиной!» — сказал мне Шем, старший сын мой, и я ответил ему: «Но от тебя и братьев твоих произойдут люди, по слову Господнему».

«Второй год потопа, месяц второй, день двадцать седьмой… И не стало видно более воды вокруг нас. Я работал весь день, снимая кровлю с ковчега, и сыновья помогали мне, а потом мы выпустили наружу зверей и птиц, и насекомых, и гадов ползучих, и они разбежались тут же, в поисках пропитания, весело копошась в молодой траве, покрывшей склоны горы, спеша жить, радоваться и спариваться, как во времена перед потопом, ибо в тварях божьих нет греха».

Ночью Голос раздался снова… как тогда, в душном вечере Шуррупака… но сейчас он был сильней и звонче, и услышал его Ноах и пал на колени, слушая слова Господа…

И вышли на следующий день Ноах с женой своей, и сыновья их с женами и внуками, и ступила нога человеков на очищенную потопом землю, как завещал им Господь. И заключил Бог союз с Ноахом, отдав ему землю, и велел плодиться и размножаться, и заселять пустые горы и речные долины, равнины и берега морей, и обещал Бог, что никогда не прольется больше на земле дождь, подобный этому, и не будет более потопа, и люди будут жить в радости, не проливая крови ближнего, питаясь злаками и плодами земли. И радуга сияла над земным кругом в знак союза между людьми и Богом…

«Как прекрасно вновь ощутить под ногами землю, влажную еще после потопа, но такую родную… Мы сошли с палуб ковчега, я, уставший жить старец, почти сломленный невольным заточением в чреве корабля, моя супруга, дети мои и внуки, сошли, чтобы вновь радоваться, вновь жить и хвалить Господа. Жертвенник соорудил я Всевышнему, принес жертвы, и обонял он дым пожертвований и раскаялся, верно, в том, что произвел Потоп… но что поделаешь, когда глиною стало человечество, все, что останется мне — учить детей моих ходить путями верными, не обманывать и не проливать крови невинной. Нет во мне греха, как говорил мне Господь, пытаюсь вспомнить я о грехе своем, пусть малом, но не вижу ничего, что сделал нарочно или нечаянно, пусть оно так и останется…

Мы спустились с гор Араратских — туда занесла нас рука Создателя, и пришли в плодородную долину реки Евфрат, там, где она делает изгиб в сторону Южного моря, нигде не видели мы следов человеческих по пути. У реки раскинули мы шатры наши и стали сажать из захваченных семян в напитанную водой землю… так прошел год, и вот, виноградник, насаженный мною дал плоды виноградные, и произвел я вино первого урожая… и вот, кувшин вина приятно булькает возле меня, терпкое и прекрасное получилось оно, вот еще выпью глоток… и еще… жарко, разморило меня, еще глоток… полежу-ка в тени… безгрешный, говоривший с Богом старик… дай, Господи, счастья потомству моему, пусть размножается и плодится, и станет… как песок… неисчислимо… спать… спать… а если вдруг снова согрешит кто из людей… да, пустое, потопа больше… не будет… наверное…».

И заснул пьяный и счастливый Ноах, нагой и спокойный, в тени дерева.

Хам, сын младший, непокорный и развязный на язык, уже подходил к отцу.

Рахав

Жарким выдался последний день.

Нещадно пекло сверху свирепое белое солнце, и небо было темно-голубым, глубоким-глубоким, и совершенно пустым, ни облака на горизонте, ни птицы, ни стаи саранчи. Тихое и сухое обнимало небо желтые горы, на краю которых стоял он, древний старик, ста двадцати лет от роду.

Тень его стала совсем короткой, опустилась к ногам его безмолвным темным пятном, и он поглядел на нее, чтобы отдохнули глаза от слепящей белизны скал, отражавших белое пламя неистового светила. И перестали давить на глаза его безжалостные пальцы солнечных лучей, прохлада поселилась в переносице, и мысли стали легкими и ясными.

Кончился путь его через пустыню, сорок лет лишений, песчаных бурь, сдирающих кожу мелкими песчинками, тухлой воды в колодцах, сладковато-приторного манна, падавшего с неба ночью, когда луна становится красной от взметенного к небу песка, причитания женщин и ропота мужчин. Поколение сменилось поколением, умерли те, кто помнил еще горшки с мясной похлебкой и рудники, илистые кирпичи и каменные блоки, острые вершины пирамид и обелисков. Сорок лет прошло с тех пор, как вывел он народ свой из земли рабства, земли Мицраима, где взирали на него боги с собачьими и птичьими головами. Вымерли вчерашние рабы и родились в пустыне свободные люди. Среди грома и молний говорил он тогда со Всевышним лицом к лицу, говорил, превозмогая заикавшийся косный язык свой, спрашивал и получал ответы, и записывал их на взятом с собой папирусе. Невидимый и Неведомый, восседая на Престоле своем, между крыльев херувимов, окутанный облаками белого тумана, дал ему сокровенное знание, забытое народом за прошедшие ранее годы рабства.

Сто двадцать лет ходили ноги его по земле — сначала кривенькие ножонки ребенка, весело топавшего по полированному камню дворцовых зал, потом могучие ноги воина, крепкие сухие ноги стареющего вождя, а вот теперь, тоненькие, покрытые синими жилами и дочерна выжженные солнцем, усталые ноги глубокого старца, ноющие от боли и так трудно сгибающиеся утром, после беспокойной ночной дремы. Крепко стоял он на ногах своих, и глаза его, защищенные от солнца краем головного платка, смотрели вниз, на запад, где сядет через полдня багровое от усталости солнце в воды Великого моря. Там лежала земля, к которой вел он народ сорок лет, земля, текущая молоком и медом, прихотливо расчерченная ниточками протоптанных караванных дорог, зеленеющая пятнами садов и полей у маленьких городков. От белой шапки Хермона до протока Мицраимского видел он землю свою, зная, что не суждено ему войти в нее.

— «Если еще побуду здесь» — думал старец, — «за рекой Ярден, что течет там, внизу, то не умру, но что же станет с народом моим? Ведь если не показать им землю, и не дать войти в нее — погибнет народ, а что тогда я? Кому нужен я, если народ мой погибнет? Нет, Моше», — говорил он про себя, шевеля тонкими губами, — «негоже тебе жить больше, негоже. Сделал ты свое, и память твоя хранит каждый день и каждую минуту беспримерного похода через пески, похода от рабства к свободе, от узкой койки до своей земли. Пора тебе, старик, пора уйти, только так уйти, чтобы не знал никто, где ляжешь ты, ибо сделают они из твоей могилы место для поклонения, а ты всего лишь пыль, и мал ты пред лицом Господним. А они народ жестоковыйный и упрямый…»

А потом воспоминания продолжали идти, суровым и неумолчным потоком шли они своею дорогой, и вспомнил Моше египтянку, любившую его, и он любил ее там, в земле египетской. Любил смотреть в ее глаза, держать за руку, горячую и узкую руку, которая тихонько ласкала его сильную ладонь кончиками шаловливых пальцев. Вспомнил, как умоляла она его взять ее с собой, просила стать женой ему в земле новой, земле неведомой, но не внял он слезам ее, маленьким прозрачным слезам, бегущим по побледневшему милому лицу. Не внял, не понял, не поднял ее с земли, на которой она валялась, подобно побитой собаке, когда он уходил от нее, уходил навсегда.

Старик посмотрел еще на землю, к которой шел всю жизнь свою, слезы хлынули неожиданно из старых глаз его, покатились по морщинам, смешиваясь с севшей на лицо тонкой пылью, тонули в длинной, с проседью, бороде. Горько, как горько плакал старый человек, видевший Бога и говоривший с ним лицом к лицу, но так и не вошедший в страну, которую дал Господь потомкам Авраама, Ицхака и Яакова, народу сильному, великому, и непомерно гордому, народу иудейскому, который вел Моше по пустыне сорок лет. А потом слезы иссякли, Моше спустился немного ниже по склону горы, где была небольшая пещерка, лег на прохладный камень в тени, и закрыл глаза. Он спал, и дыханье его становилось слабее и слабее, а потом вдруг прервалось, и с губ сорвался легкий стон, и душа его взлетела к Богу, который дал ее.

Поиски Моше, ушедшего на рассвете и не вернувшегося, ничего не дали, весь народ рвал на себе одежды, выл в один голос — страшным многотысячным голосом выл, и смешивались в нем женские вопли и причитания, и мужской стон отчаяния, и детский плач, и шепот стариков и старух. Семь дней горевал народ, разрывая на себе простые полотняные одежды, скорбя в ужасе, ибо лишился народ Пастыря, лишился Пророка, лишился Вождя, стоявшего у престола Божьего, знавшего пути в пустыне и рисунок звезд на небе. Он был опорою миллионному стаду своему, добрым пастырем, и жестоким отцом, наказывавшим отступников. Не зазвучит более медным тимпаном голос его над головами тысячи тысяч, не будет простерт посох его, которым открывал он устья источников в скалах и поражал змей, не воссияет более Солнце над головой его, и ветры пустыни не будут говорить с ним. Ушел он, и не будет более никогда, никогда, в Исраэле такого, как Моше, с которым говорил Бог Единый лицом к лицу, как брат говорит с братом, и друг говорит с другом. Словами Бога говорил Моше с народом, и теперь некому стало говорить с ним.

Иешуа Бин-Нун, незримая тень Моше, его ученик. Взоры народа обратились к нему, и встал Иешуа поутру, и сказал народу, собравшемуся к нему, как только сполз утренний туман в лощины, и золотым светом загорелись вершины гор Моава:

«Слушай, Исраэль! Завтра ты перейдешь через Ярдэн, реку, что пред тобой, и войдешь в землю, которую завещал нам Господь, землю, где будем жить мы и к которой сорок лет шли по пустыне. Кончились наши мытарства, великий путь подошел к концу, и скоро мы успокоимся и отдохнем на земле нашей, и построим города и поселения, и будем возделывать землю, и обретем покой, как дитя у груди матери своей. Только будьте твердыми и мужественными, и соблюдайте Тору, данную нам Богом, как заповедывал нам Моше — мир ему, и да упокоится душа его с душами Авраама, Ицхака и Яакова!»

Вздох облегчения пронесся по стану, поднялись опущенные долу лица, распрямились плечи. Руки мужчин легли на рукояти мечей, а женщины стали разыскивать весело бегавших детишек и звать их.

Иешуа кликнул к себе двух лазутчиков, соглядатаев, опытных в разведке и остроглазых, худых и жилистых. Молодые парни, не прожившие еще и двадцати весен, стояли перед ним, скромно переминаясь босыми сильными ногами в пыли.

Иешуа взглянул на них, улыбнулся неожиданно: «Что, ребята, не струсите? Работа вам нелегкая предстоит, ох, нелегкая, и опасная. Словят вас — смертью страшной погибнете. Язычники жестоки — бросят вас живьем в печь, что в брюхе у их идола, или в яму с соломой, и подпалят. Изжарят вас огнем, ежели попадетесь».

— «Не боимся, "- сказал один из парней, тот, кто пониже да посмуглее, — «как ящерицы в щелях камней незаметно проберемся мы в город Йерихо, главный их город, что виден отсюда вот там, и все узнаем, и расскажем тебе подробно, вождь».

— «Языком кнаанейским вы владеете, как я понимаю, свободно, да и похож он на язык наш "- сказал Иешуа: «Только глядите — не ешьте у них мяса, ибо оно нечисто, а ежели спросят, почему не едите — скажите, что богам так угодно. И не бойтесь ничего, ибо Господь Бог с вами, и он направит вас и обережет. Идите ночью, когда прохладно. Я буду ждать вас».

С этими словами Иешуа отпустил лазутчиков.

***

Она уже плохо помнила мать. Только чад, поднимавшийся над горшками с похлебками и мясом, да красные толстые руки, тискавшие и подбрасывавшие ее, и большие черные глаза, с искорками, в которые когда ни загляни — смеются глаза. А потом мамы не стало, и никто никогда не говорил Рахав, куда она ушла, а отец, к которому девочка приставала с расспросами — тоже тучный, дородный и рыжий хозяин постоялого двора у восточных ворот в царском городе Йерихо — отмалчивался, и лишь один раз процедил сквозь пожелтевшие редкие зубы: «Лучше бы померла»…а потом, что есть силы, стегнул дочь мокрым полотенцем. Рахав взвизгнула от неожиданной боли, завертелась по кухне, среди больших глиняных кувшинов и мехов с винами и душистыми соленьями, и побежала прочь — во двор, где посреди раскаленного солнцем каменного столба храпели от жары ослы проходящего каравана, лениво отмахиваясь от оводов грязными хвостами, облепленными навозом и дорожной пылью. Там она остановилась, забывая уже про проходящую боль, потерла босой ногой лодыжку другой ноги и уставилась на купцов, сидевших в углу дворика и смачно облизывавших жирные пальцы рук. Один из них — худой, с запавшими щеками, цепко глянул на Рахав, оценил стройное худенькое тело, маленькую озорную грудь под грубым полотном рубахи, длинные и стройные ноги, развитые не по годам бедра. Поманил к себе пальцем. Рахав нехотя подошла — отец не одобрял ее разговоры с проходящими купцами.

— Чья будешь, девочка, — спросил купец, оскалив белые острые зубы?

— Хозяйская дочь я!

— А звать тебя как, хозяйская дочь?

— Рахав!

— Немногословна ты что-то, Рахав. А красива и смугла. Тебе бы цепь золотую, да колечки на пальчики, да сережки круглые вот в эти маленькие ушки, — с этими словами купец потянулся сухой волосатой рукой к уху девочки, и ущипнул его прежде, чем Рахав отскочила в сторону. Купец рассмеялся рассыпчатым коротким смехом, тряхнул волосатой головой и облизнул толстые красные губы.

— Хочешь, Рахав, я подарю тебе колечко?

Она мотнула головой, а глаза ее исподлобья глядели на купца. Рахав не нравился его тонкий, очень длинный нос, кончик которого двигался в такт речи, узко посаженные глаза, какого-то бледного цвета, которые то впивались в ее лицо острым взглядом, то глядели в сторону, полуприкрытые веками. Ей хотелось колечко, хотелось быть красивой и нравиться мужчинам, уже охватывала ее по вечерам горячая истома, и груди начали наливаться и проклевываться, как птенцы, через полотно одежды, и было сладко сжимать тесно-тесно бедра, когда она лежала жаркими ночами без сна, а где-то за стенами кричала птица, и желтая полная луна светила над землей Ханаанской, над кладбищами и ашейрами, над гулкими желтыми долинами гор на западе, над блестящей лентой великой реки Ярдэн. Рахав уже слышала от старших подруг обрывки странных разговоров, от которых замирало сердце, рассказы о праздниках, когда все жители города танцуют вокруг дерева ашейры, пьют хмельное вино, едят специально собранные семена неведомых трав, а потом сплетаются единым ковром тел под тем же деревом, во славу богини плодородия, и плодоносят потом растения, и цветы, и женщины в городе Йерихо.

— Рахав! — отец стоял у входа в дом. Глаза у него были злые и мутные.

— Иди сюда, лисица! Порождение тьмы! Я покажу тебе, что такое разговаривать с чужаками!

Ночью, когда во дворе купцы сидели вокруг очага, когда музыканты играли им, и писклявый голос дудки переплетался с уханьем глиняного горшка, на который натянули туго овечью шкуру, когда ветерок заносил в окно запахи жареного мяса, отец, тяжело сопя, молча избивал Рахав кожаным ремнем, связав ей предварительно руки грубой веревкой. Избивал долго, истово, ремень хлестал до крови, острая, страшная боль, горячая как огонь, сотрясала все тело девушки. Она потеряла сознание.

Страх перед отцом, страх необыкновенной силы. Он остался с ней навсегда. Она не могла смотреть больше на мужчин. Что-то умерло в ней. Как-то — когда уже умер отец, и Рахав стала полновластной хозяйкой постоялого двора, ее пытался изнасиловать проезжий купец из Даммэссека, но безуспешно. Рахав лежала как статуя, крепко закрыв глаза и яростно сведя ноги в какой-то нечеловеческой судороге. Купец пыхтел долго, ласкал прохладное тело женщины, в гневе укусил ее за сосок, плюнул на ее лицо, брезгливо отвернутое в сторону, и, ударив Рахав ногой, процедил —

«Ссученная…»

А потом долго рассказывал о ней своим друзьям, и те смеялись, поглядывая в ее сторону. Но заплатили, как она потребовала, а потом один из купцов, маленький толстый человечек, молодой еще, но с сединой, отвел ее в сторону и сказал шепотом:

«Мужчина сильный, худой и смелый познает тебя скоро, и ты спасешься!»

Рахав удивленно поглядела на него, скривились в ухмылке мягкие красивые губы, махнула рукой.

«Я не хочу!», — сказала она.

Прошел год, наполненный обычными заботами, заготовкой еды, праздниками, на которых весь город ел, пьянствовал и блудил, а потом двое неприметных молодых людей неожиданно появились на постоялом дворе, переминаясь с ноги на ногу, ждали, пока выйдет к ним хозяйка.

Рахав дала им комнату, с узкими окнами, выходящими в глухой проулок, где стекали по улице вниз нечистоты, где проходили редкие люди, озираясь по сторонам. Солнце уже садилось на западе, где желтые горы становились черными, а моавское плоскогорье на востоке порозовело в последних закатных лучах. На крыше постоялого двора, где сохли снопы льняных колосьев, пожелтевшие за день, где стояли глиняные горшки и крынки, становилось прохладно и хорошо. Гости не торговались, заплатили Рахав, дав ей два серебряных кольца, попросили есть, а сами поднялись на крышу и сели на снопах, ожидая ужина. Она налила им по миске вкусного бобового супа, в котором плавали листья трав, собранных у подножья гор, куски козлиного мяса, разваренного и мягкого, а сами бобы, пропитанные вкусом молодого мяса и незнакомых трав, таяли на языке, пробуждая какие-то неясные, давно забытые, дразнящие воспоминания. Рахав с удивлением смотрела, как едят непонятные гости, шумно и со свистом втягивавшие в себя горячий суп, выбирая из него руками лакомые кусочки, обжигаясь и причмокивая. Еще больше удивило ее, когда они просили два кувшина с водой и большое блюдо, и лили воду на свои руки, и она стекала в блюдо, так не поступал никто из виденных Рахав гостей. Потом один из гостей, поменьше ростом и рыжее волосами, спустился по лесенке вниз, оставив Рахав наедине с товарищем своим. А товарищ неподвижно сидел на льняном снопе, не говоря ни слова, только смотрел куда-то вдаль, на запад, где медленно исчезала за черными зубчатыми горами золотая полоска усталого солнца, где в вечерней необъятной тишине пели звонкими голосами незнакомые птицы, звенели трели лягушек на болотах у великой реки Ярдэн, и — неслышное с крыши — шумело, ударяясь о низкие песчаные берега, Великое Море. Рахав, неслышно ступая босыми ногами, смуглыми и усталыми за день, подошла к гостю и присела с ним рядом на колосья, которые пахли сухим и неуловимым запахом жизни, и заговорила, удивляясь самой себе, своей неожиданной смелости, и мыслям, которые вбегали в ее сознание подобно мышатам, бегущим в нору от большого египетского кота.

— " Я знаю», — говорила она, — «откуда пришли вы. И знаю, что ваш Бог передал вам всю нашу землю, и что победил ваш народ Сихона и Ога, царей эморейских, что там, за Ярдэном. Никто не льет на руки воду, как делали вы, и никто не ест так жадно, как отощавший в скитаниях народ кочевой. Уже слава о вас дошла до всех царей этой земли, и я понимаю, что не сегодня-завтра вы придете к нам и уничтожите город наш, город Пальм. Так я прошу вас об одном», — тут она прижалась узким горячим плечом к незнакомцу, — «пощадите меня! И братьев моих, и домочадцев!»

Он овладел ей между снопов льна, и молодой Ярех- месяц глядел на них сверху, и Рахав стало хорошо и спокойно с незнакомцем, и так проходила ночь, и еще, и еще раз отдавала себя Рахав гостю, удивляясь этому новому ощущению. А потом — когда под утро городская стража с факелами стала обходить дом за домом, в поисках незнакомцев, Рахав спустила из окна веревку, и гости соскользнули по ней, и бежали в ночь, а на прощанье она получила шнурок, шитый из золотых нитей, и повязала его на окно постоялого двора. И долго смотрела в занимающуюся зарю, покрывшую алым пламенем беглецов, пока не заболели глаза, и слезы не хлынули по щекам ее.

Проклятие

Забылись в памяти народов великие дни Пятиградья. Дремали засоленные долины у Соленого моря, дремало и море, чья серая гладь была мертвой и обездвиженной, ни волны, ни кругов по воде от плеснувшей рыбы. Тишина, стоящая над курящейся гладью страшного озера, поражала случайного путника сильнее, чем гром небесный, от этой тишины, отвратительной и давящей, начинало звенеть в ушах, а потом в глазах начинали бегать черные точки. Мало кто решался пройти берегом Мертвого моря, и никто не погружался в его зловещие жирные волны.

За морем Мертвым, на плоскогорье, открытом западным ветрам, лежали царства небольшие, бесславные, почти никому не известные. Звали их Моав и Аммон, а населяли их народы-ублюдки, народы незаконнорожденные во чреве грешных дочерей Лота от связи с отцом. Аммон и Моав, дети Лотовы, расплодились по плоскогорью, словно муравьи в муравейнике, возникли городки небольшие, а после и крупные, и вскоре ко двору Паро Мицраима приходить стали письма с нижайшими просьбами и выражением почтения. Так узнали в просвещенном, славном древней ученостью Мицраиме, что недалеко от проклятого богами Пятиградья возникли царства малые и слабые.

В Моаве правил тогда Балак сын Циппора, худой и длинный, как сухое дерево, с лицом мрачным, изрезанным морщинами, хромой на одну ногу, но видавший довольно, чтобы считаться правителем мудрым. В юности посылали Балака в города кенаанские, и даже в Мицраиме побывал Балак, и любил потом рассказывать, что видел там статуи богов из чистого золота, дома, которые как много поставленных друг на друга домов, и огромные горы из камня, под которыми лежали мертвые цари Мицраимские, и глядели сверху на Балака. Мало кто ему верил, но все равно — рассказы правителя поражали своей причудливостью и многомудрым многословием, и кроме того Балак умел предсказать дождь и засуху, как никто иной в Моаве, и потому ему иногда верили, и любили его.

В тот год дождей не было почти на плоскогорье, слабым выдался урожай. Балак, чье лицо улыбалось неподвижной улыбкой, принимал донесения из областей моавских. Правитель сидел на деревянной скамье, на которой были вырезаны крылатые боги Мицраима, покачивал головой, слушая гонцов. Резные боги тоже слушали — неподвижные коричневые и морщинистые, чем-то до смешного похожие на Балака. Правитель сидел спиной к окну, открытому на закат солнца, уходящего за край плоскогорья, скатываясь к Мертвому морю. Небо в окне было багрово-красным, словно огромный нарыв, недобрым было небо.

— А еще, о Балак, несчастье надвигается на нас, ибо народ неизвестный пришел из глубин песков, — рассказывал гонец, изредка почесывая обритую недавно голову, кожа на которой была покрыта коричневатыми струпьями — и счесть этот народ нет сил, потому как много его, как этого самого песка в пустыне. И расположился он станом по родам его — а их двенадцать, и встал у границ моавских. Много народу, много вооруженных мужчин. Язык их понятен нам, похож на язык кенаанский, но говорят они быстрее. А поклоняются они — тут гонец запнулся, и продолжил после паузы, богу неведомому. Имени у него нет, это не Бааль, и не Кемош, и не Молк, и не бог из богов Мицраима. А вот такой, непонятный Бог, они даже имени его не произносят. Балак, ты слыхивал о таком боге?

Правитель передернул сухими плечами, коротко и сильно втянул в себя воздух и со свистом выдохнул его.

— Нет, о невидимых и неведомых богах, — с этими словами он погладил резного Анупу, чья шакалья голова поднималась над скамьей, — не слыхал я, вот. А что касается неведомого народа… как велик он?

— Их очень много, Балак. Я поднялся на холмик недалеко от их лагеря, шум в воздухе стоял такой, что я не смог бы услышать собственного крика, если бы и закричал. Но мне кричать не хотелось. А шатры у них уходили за горизонт, и куда бы я не посмотрел — эта орда воистину покрыла лицо земли. Это не мадианитяне — те придут несколькими шатрами, раскинут их у стен наших, пограбят окрестности да уйдут. Тут все страшнее… намного страшнее, Балак. Этот народ нас поглотит, как слышал я, разливается Река Мицраимская и заливает берега.

Балак медленно, с усилием, поднялся со скамьи. Лицо его первый раз за вечер помрачнело, стало еще более морщинистым. Тени залегли возле лба. Балак ощутил легкую болезненную тяжесть в груди, потянуло сесть снова, положить руку на выглаженный подлокотник в форме Анупу, закрыть глаза до сладкого жжения в плотно сомкнутых веках и спать… спать… спать, пусть исчезнут за время сна и неведомые кочевники, и гонцы, и слуги. Но правитель не должен давать волю слабости. Балак топнул ногой.

— «Зовите Билама Бен-Беора, пророка!» — воскликнул Балак, -" и приготовьте ему в награду золота, много золота из Мицраима, чеканного, колец золотых да серебра приготовьте этому человеку, ибо его слово исполняется всегда. Вспомните, как проклял он аммонитян в прошлом году, какой мор прокатился у них по стране… они теперь и не помышляют напасть на славный древний Моав! Зовите же пророка! И, клянусь Кемошем, завтра же эта орда погибнет от болезни, или просто сбежит назад в те желтые пески, из которых явилась».

Билам сын Беора, пророк и тайный жрец Бога Единого медленно въезжал на белой своей смирной ослице в Кир-Харесет, столицу Моава. Ослица сыграла с ним злую и нелепую шутку — по дороге вдруг встала как вкопанная и не хотела идти дальше. Билам понукал ее, бил сухими мозолистыми пятками по теплым и жестким бокам, в гневе ударил кулаком между добрых длинных ушей, но скотина не хотела идти ни в какую.

«Не хочет Единый, чтобы шел я ко двору Балака», — думал Билам, с трудом соскочив с ослицы и сильно потянув простую веревочную узду, — «недоброе замышляет моавитянин, и мною воспользоваться хочет, словно оружием бронзовым, только вот кого он захочет проклясть?». Ослица закричала жалобно, от боли, причиняемой веревкой, слезы выступили на больших глупых глазах, и в слезах утонул тот страшный невидимый ангел с мечом огненным, стоящий прямо на дороге и не сводивший глаз с ее хозяина. А Билам знай себе тянул ослицу дальше, и только лишь когда слезы потекли по короткой шерсти на морде, и не заливали ослице глаз, и увидела та, что ангела нет более впереди, то задвигала сильными ногами своими, семеня копытами в дорожной пыли вслед за хозяином.

Билама принял сам Балак, на границе владений своих в Ир-Моаве, следовал с ним бок о бок на своем белом царском муле, до того как пришли они в Кир-Харесет. Там правитель помог Биламу спешиться с ослицы, приказал отвести пророка в прохладную комнату, где стояли кувшины со сладкой водой и печенье на подносах, а после того, как Билам отдохнул, Балак пришел к нему и поманив его в малую залу на втором этаже большого царского дома. Полдень стоял в самом разгаре, жар был такой густой, что его можно было, казалось, резать на куски. Потоки горячего воздуха неслись с юго-востока, ветер пустыни дул над головами неведомого племени, и запахи их огромного стана властно висели, словно марево, над низкими зданиями Кир-Харесета, запахи скотины, и людского пота, и странный аромат благовонного дыма, столб которого поднимался над лагерем. А когда ветер усиливался, урывками доносился до ушей Балака непонятный шум, плач детей, звуки струн и отдаленный шорох тканых пологов шалашей, бьющихся на ветру пустыни как огромные паруса. Небо было безоблачным, прозрачным, чистым-чистым был воздух, и с крыши царского дома виден был огромный лагерь кочевников, уходящий за горизонт правильными рядами шатров.

«Вот, народ вышел из Египта; уже покрыл он лик земли и живет он против меня», — произнес Балак глухим и сиплым голосом, пытаясь унять неожиданную дрожь в ногах и холодок, пронзивший грудь словно кинжалом. «Итак, пойди, прошу, прокляни мне народ этот, ибо он сильнее меня: может мне удастся, и мы его поразим, и прогоню я его из этой земли; ведь я знаю: кого благословишь ты, тот благословен, а кого проклянешь, тот проклят».

«Голос мне был от богов», — сказал Билам, — «и что вложат они в уста мои, то и скажу», а про себя подумал: «Народ этот Всевышний Бог благословил, не смогу я проклясть его». Ноги передвигались с трудом, и стало тяжело дышать, но Балак, от нетерпения отбросивший царскую личину, тянул старика за руку, как маленький мальчик тянет отца поглядеть на новую игрушку, говоря ему: «Прокляни же их, прокляни скорей!». И Билам шел за ним, и поднялся на вершину Хуцот, что нависала над долиной, где стоял неведомый народ. Возгорелись костры, семь костров, семь быков собственноручно принес Балак в жертву, и заговорил вдруг Билам и сказал: «Из Арама приводит меня Балак, царь Моава, с гор восточных: „пойди, прокляни мне Яакова, и пойди, изреки зло на Исраэйль!“. Как прокляну я? Не проклинает его Бог. Как изреку зло? Не изрекает зла Господь! С вершины скал вижу я его и с холмов смотрю на него: вот народ отдельно живет и между народами не числится. Кто исчислит прах Яакова и сочтет пыль Исраэйля? Да умрет душа моя смертью праведников, и да будет кончина моя, как его».

Балак не верил тому, что слышал своими ушами. Он завертел в гневе головой, словно отгоняя докучливую муху, затопал ногами, стиснул зубы, но ничего не мог сказать, словно бы какая-то исполинская сила закрыла ему рот жесткой ладонью, а Билам между тем продолжал, и старческий слабый голос его звенел все сильнее, с необычной для него мощью, с вершины скалы вещал пророк, и эхо вторило ему:

«Не видел нечестия в Яакове и не усмотрел зла в Исраэйле; Господь, Бог его, с ним, и любовь Господа с ним. Бог вывел их из Мицраима; мощь у них, как у дикого быка. Ведь нет ворожбы в Яакове и нет волшебства в Исраэйле. Вот, народ как лев встает и как лев поднимается; не ляжет, пока не съест добычи и кровью убитых не напьется. Мощь дикого быка у него, пожрет он народы, врагов своих, и кости их раздробит; и стрелами своими пронзит. Преклонился он, прилег, как лев и как львица, кто поднимет его? Всякий благословляющий тебя благословен, и всякий проклинающий тебя проклят!»

«И возгорелся гнев Балака на Билама» — писал Билам через много лет, вспоминая тот день. Облизнул сухие губы, налил себе из маленького глиняного кувшинчика воды в чашку, выпил, пожевал беззубым ртом и продолжал писать — «и всплеснул он руками своими; и сказал Балак Биламу; проклясть врагов моих призвал я тебя, а ты, благословляя благословил вот уже три раза. А теперь, беги восвояси»

Старик потянулся всем телом — болела спина, руки дрожали и пальцы с трудом удерживали тростниковое перо, уж много лет прошло с момента той встречи, когда благословил он Израиль, и все сбывается, все сбывается… А Балак не верил, когда сказал ему старый пророк:

«Пойдем, я поведаю тебе, что сделает народ этот твоему народу в будущем. Взойдет звезда от Яакова, и встанет скипетр от Исраэйля, и сокрушит пределы Моава, и разгромит всех сынов Шэйта».

Не верил, а теперь, теперь, когда обратилось проклятие в благословение, и когда перешли реку Ярдэн передовые отряды нового народа, когда слава их полководца Иешуа Бин-Нуна разнеслась по отдаленнейшим уголкам земного круга и достигла Ашшура и Мицраима, Билам мог спокойно записать все это. И уйти в мир иной, где ласковое солнце, где сад Эденский и ушедшие предки ждут его, сидя на берегах светлой реки. И Балак — правитель Моава — будет сидеть там, и, наконец, повстречает он вновь Билама, и вспомнят они, как смотрели оба с вершины на народ, не числившийся меж народами, на народ, что станет солью земли…

Меч

Дожди лили не переставая в ту зиму, шорох дождевых капель, воркование струй в каналах, высушенных летом, серая пелена, через которую не были видны близкие вершины Моавских гор, все это радовало сердце. Хороший дождь прислал Израилю Господь Всевышний, добрый дождь излился на сухие тела холмов, оросил террасные поля.

И пришла весна, короткая и полная жизни, загомонили горлицы в рощах, и на вымытом голубом небе улыбалось Израилю высокое солнце.

И пришли в эту весну с гор Моавских войска царя моавитского Эглона, безжалостные, как саранча.

Забрали они половину урожая, и золотые украшения рвали из женских ушей и носов, отрубали руки, осыпанные золотыми кольцами, резали, словно ягнят, малых детей на алтарях богу своему Кемошу, злобному богу, которому кровь людская, что питье сладкое. Пусты были тогда города в Израиле, и народ во тьме ходил, и стали служить Эглону, отдавая ему половину всего.

И говорили в сердцах своих — «Лучше Эглон, половину отнимающий, да изредка детей наших берущий, чем карающая рука Паро Мицраима, чем безжалостные Плиштим, которые вырежут город и опустошат его полностью, и камня на камне не оставят».

Покорившиеся Эглону, стали иудеи как тень самих себя, и не было в среде их непослушного, и никто не хотел поднять голову свою против ига моавитянского, а кто сначала и хотел того — сами же иудеи моавитянам и выдали. Чтобы не гневить Эглона попусту.

Забыл народ Бога Всевышнего, и стонала земля и плакала, и ночами темными, когда кричат птицы и звенит воздух от скрипа цикад, плакали, вторя ей женщины иудейские, вздыхая о временах старых, когда были еще мужи сильные и в войне свирепые, страх наводившие на соседей, в обиду не дававшие жен своих и детей. Вспоминали Иешуа Бен-Нуна, чье имя заставляло трепетать и биться в священном ужасе царьков кнаанских, и вождей Аммона и Моава, и амореев у горы Хермон, и анаков в Хевроне. Плакали в полночь, и ложились спать под утро, когда снова вставало из за Моавских гор красное, как кровь иудеев солнце.

Эглон

Лет восемнадцать прошло с тех пор, как по приказу царя Эглона армия моавитян и амалекитян пересекла Ярдэн и быстрым маневром оккупировала горы Иудейские. Город Пальм — новый, построенный на развалинах Йерихо, был взят приступом. Эглону досталась вся земля иудеев — от хребта Хермонского и озера Киннерет и до пустыни Негев, где кочевали потомки Эйсава, идумеяне, народ немногочисленный и Эглону неинтересный.

Царь моавитский привлекал к себе внимание с детства. Нездоровое внимание, надо сказать, потому что он был огромен собой. Мать его — седьмая жена тогдашнего царя, умерла страшной смертью при родах, когда огромный ребенок почти разорвал ее узенькое тело, и кровь хлынула потоком. Так родился Эглон — теленок — в крови матери своей, уже с детства толстый, словно надутый водою мех, неповоротливый и склонный к обжорству. Его тело покрытое складками кожи, издавало отвратительный запах кислой овчины и периодически покрывалось язвами и большими красными пятнами. Два маленьких глаза настороженно глядели на каждого с большого и плоского лица, а под глазами выдавался вперед длинный горбатый нос, необычайно подвижный.

Несмотря на неповоротливость и убогую внешность, Эглон имел немалый успех у женщин, получил блестящее образование, знал несколько сотен египетских иероглифов и немного аккадскую клинопись. Отец не жалел для него ничего и готовил в свои преемники. Эглон, чревоугодник, не знавший ничего слаже запаха еды, все определял по запахам. От отца пахло редкими египетскими благовониями, он был единственным, кто мог позволить себе ласково и осторожно вылить на ладонь тяжелую каплю из маленького стеклянного сосудика, за который отдал купцам стадо из трех сотен голов — таких больших стад более ни у кого не было в гористом Моаве. Иногда пожилой царь, на радостях, капал такую же капельку на поросший жиром загривок сына, и неописуемый, сладко-горьковатый, веселый и томный аромат преследовал потом Эглона несколько дней, становясь особо приятным ночью, когда комары звенели под потолком спальни его, урчали лягушки в болотцах у края плоскогорья, а молодому царевичу не спалось…

Он любил беседы с отцом. Внимал каждому его слову, и более всего запомнил, что за краем плоскогорья, где лежала свинцово-серая тусклая линза мертвой воды, где оплавленный сфинкс Гоморры напоминал о древнем и погибшем Пятиградье, живет народ, отдельно живущий народ, говорящий на языке, схожем с моавским. Там не приносят жертв человеческих, там раба отпускают домой на седьмой год, там не едят мяса свиней, и выращивают сладкий и вкусный виноград, спелые смоквы и огромные, коричневые, как соски его личной рабыни, финики… а до сладких фиников Эглон был охоч еще более, чем до сосков рабыни своей. Этот народ — по словам отца — миролюбив и безвреден, любит своих детей и не станет оказывать сильного сопротивления хорошо вооруженным детям Кемоша.

Так и свершилось.

Вот уже восемнадцать раз весна наступает на земле, и восемнадцать лет приносят из-за Ярдена богатые подарки Эглону, золото, серебро, благовония, гонят скот, и обязательно прибывают к нему мешки с финиками, сладкими и медовыми, вкусными более, чем смугло-коричневые соски его рабыни, которая делит с ним ложе.

Эхуд

Сиротой стал рано Эхуд. Отец его посмел встретить врага с мечом в руке. Моавитяне не прощают такого. Отцу заломали руки назад, подвесили на сухое дерево посреди площади и били плетьми из бычьей кожи, пока он весь не покрылся кровью, пока не оседлали его раны мухи и слепни. Так и висел он долго, уже мертвый, и мать пыталась закрыть пятилетнему Эхуду глаза ладонью, но он упрямо отдергивал ее руку и смотрел пристально в невидящие уже глаза отца.

Все казалось ему, что отец, как водилось, подмигнет веселым глазом, щелкнет языком и спросит, как обычно

— Опять подрался, сыночек? Не дал себя в обиду? Молодец… хорошая кровь в тебе, кровь Гэйры Биняминьянина, моя кровь!

А теперь запеклась эта кровь на ранах мертвого уже Гэйры, и лицо его, и тело стали опухать и становиться страшными, и обнажилась уже жуткая улыбка между полных губ.

А Эхуд все смотрел, переминаясь с ноги на ногу в уличной пыли, пыль покрыла его лицо, и слезы прожигали в ней дорожки.

Солдат моавитянин легонько ткнул его древком дротика

— Ну ты, еврей паршивый, иди уже… насмотрелся на папашу-то?

И засмеялся, обнаружив пеньки гнилых зубов.

Эхуд от удара сморщился, хотел заплакать, но удержался. Исподлобья посмотрел на солдата, черные глаза сверкнули из-под курчавой гривы. Солдат еще раз замахнулся, и мальчик побежал прочь, петляя по пыльным улочкам городка Гивы Биньяминовой, что в земле Биньямина. Мать дома плакала в голос, била себя руками в грудь, царапала щеки, завывала, как одинокая волчица в горах. Соседки, пришедшие успокоить вдову, причитали с ней вместе, громко крича древние слова погребального плача

Был ты смелее льва, Гэйра, сын Биньмина,

Быстрее орла, хитрее лисы полевой…

Был ты любим Богом, Богом Израиля

Нет тебя более, муж славный

Опустели дороги, и не стало городов укрепленных

Плачь, небо, теките ручьи слезами

Не стало более мужа славного

Гэйры, сына Биньямина…

И вслед за вдовою вонзали они отросшие желтые ногти в плечи свои, рвали черные с проседью волосы, посыпали лицо пылью придорожной, заранее принесенной с улицы. Жутким огнем светились их глаза, почти безумным огнем. Эхуду стало страшно, еще страшнее, чем в те долгие несколько часов, когда стоял он по щиколотку в пыли, не отрывая слезящихся глаз от мертвого уже отца, вдыхая знакомый с детства запах его пота, сменяющийся постепенно на сладковатый запах тлена.

Мальчик снова выбежал на улицу, в груди его что-то огромное и тяжелое колотилось, рвалось наружу, и вот потекли снова слезы по грязным щекам, не принося облегчения.

Отца не стало. Не стало и не будет никогда больше его могучая рука трепать непокорные волосы Эхуда.

Схватил Эхуд камень с земли, левой рукой ухватил его, округлый, горячий от лучей солнца, с силой швырнул куда-то далеко-далеко, где ночь поднималась над Моавскими горами.

— Вы все подохнете, моавитянские псы! Заберет Бог вас всех, будьте прокляты, именем Господа Бога, Бога Шаддая, древнего Бога Израиля — будьте прокляты вы, и да погибнут дети ваши! — кричал Эхуд в исступлении, все новые и новые камни хватала с земли его детская, но сильная рука, грязная и исцарапанная.

Дары

Эглон любил получать подарки.

Огромное тело его скрывало невыросшую душу мальчишки, которому дарили слишком много подарков. Слишком много. Не знал царский сын, что такое отказ, щедро одариваемый отцом и придворными, он не испытывал ни в чем недостатка.

Хотелось Эглону раковин с морского побережья — и вот, караван снаряжался его отцом в Филистию, и привозили мулы мешки морских раковин, собранных на берегу Великого моря, и обломки кораллов, все еще пахнущие соленым и манящим запахом далеких странствий, смоленными кораблями купцов из Филистии и Финикии, рыбой и потом гребцов. Для Эглона устилали этим морским богатством землю во внутреннем дворе царского дома, и молодой принц играл створками давно погибших устриц, перебирал в руках пригоршни мелкого желтоватого песка, блестящего на солнце и так не похожего на мутно-коричневый песок плоскогорья.

А хотелось Эглону поглядеть, как люди лежат в воде и не тонут, как снаряжался новый караван, и носилки царские, египетской вычурной работы, с головами шакалов на рукоятях, подавали принцу. Медленно спускался караван с плоскогорья Моавского, шаг за шагом по тропам, извилистым и узким, и воздух становился все более тяжелым и густым, пахло смолами, и тяжелым запахом серных источников, и вот, огромное свинцовое озеро расстилало перед Эглоном неподвижное зеркало свое. Слуги раздевались до набедренных повязок, входили в воды, густые и угрюмые, в этих грузных водах тело не тонуло, и можно было часами лежать на спине, подставив лицо и живот беспощадному солнцу. И пусть как огнем жгло расцарапанные ноги, и язвами покрывалось тело от долгого лежания в воде, Эглон не выпускал слуг на берег, забавляясь их беспомощным барахтаньем в мертвых водах, смеясь от души. Его маленькие глаза исчезали в мешках жира, в которые превратились щеки его, и жирный складчатый затылок трясся от хохота, как застывший мясной навар.

Иногда Эглон просил у отца устроить бои самых сильных пленников, которых много было при дворе царском. Приводили арамеян, и евреев, и плиштим, а иногда специально покупали в далеком Египте негров и ливийцев. Раздавали несчастным оружие — серповидные бронзовые мечи, маленькие щиты, сплетенные из прутьев и оббитые кожей, дротики, кинжалы, топорики. На утоптанной земле у ворот дома царского боролись они насмерть, и кольцо царской стражи окружало площадку, чтобы никто не вырвался и не пытался сбежать. Боролись неистово, яростно, зная, что не будет пощады тому, кто попытается избежать борьбы. Лилась кровь, потоками, скрежетали мечи, хрипло кричали обреченные на смерть, бросаясь друг на друга, а когда ломалось и тупилось оружие, хватали друг друга руками, царапали ногтями, метя в глаза, кусали зубами, боролись в кровавой жиже, смешанной с грязной землей, мочой и калом, и внутренностями убитых. Сражались среди трупов во славу веселия отпрыска царского. Умирая, звали богов своих, матерей, выкрикивали брань и угрозы. Эглон смотрел на них, необыкновенно возбужденный, лицо его наливалось краской, выпучивались глаза, слюна бежала из открытого рта по подбородку. Толстые руки шарили по сторонам, стараясь ухватить стоящих рядом рабынь, приставленных к нему специально для этого случая, Эглон возбуждался побоищем, происходящим внизу, набрасывался на молодых женщин, терзал их тела своими толстыми пальцами, ревел, как бык перед случкой, и, случалось, овладевал одной из них, подминая под себя несчастную всем весом своего тела. Но насыщался он быстро, и отваливался в сторону, как тучный бурдюк с вином, раскинув руки и ноги, а внизу, под балконом царского дома, все еще хрипели, убивая друг-друга, обреченные умереть, пленники.

Когда старый царь умер, Эглон расстроился, но ненадолго. Он тупо смотрел в землю, когда тело царя, завернутое в благовонные простыни, клали в глиняный гроб, похожий по форме на человека, вот закрыли гроб крышкой, на которой грубыми выступами торчали нос и толстые губы, и закрытые глаза, а потом опустили в вырытую заранее яму, и засыпали землей. Царевич стал царем, это было удобно и придворным, которым обжора Эглон нравился своим покладистым нравом, и народу, разумно считавшему, что обжора-царь и народ голодным не оставит.

И народ оказался прав.

Богатые дары иудеев Эглон любил принимать более всего. Глиняные кувшины огромного размера, доверху наполненные отборной пшеницей, тюки тонкой овечьей шерсти, тонкие белые ткани, удивительно прочные и мягкие, в которых телу прохладно летом и тепло зимой, слитки серебра, медные кольца, и округлые пузатые бурдюки сухого вина, красного как кровь, веселого и огнистого, от которого легко голове и тяжело ногам, и его можно пить и пить, и не пьянеть — только знай не вставай на ноги, а то неровен час — упадешь. Караван с дарами иудеев пришел в восемнадцатый раз. Успел уже постареть царь, редкая борода стала седой, облысела похожая на яйцо голова, отяжелел Эглон и ходил с трудом. Ноги его покрылись язвами, от царя плохо пахло немытым телом. Он чувствовал, что скоро умрет, с каждым днем смерть становилась все ближе. Тщетно искал Эглон знахаря, который найдет тайные травы, дарующие молодость и вечную жизнь. Распрашивал и жрецов богов разных, авось, кто знает слово секретное, открывающее тайники души и делающее тело гибким и молодым.

А во дворе призывно кричали верблюды из иудейского каравана. Эглон спустился по лесенке, медленно, опираясь на посох царский, позолоченный, ступая распухшими босыми ногами, подошел к сваленной в кучи поклаже, подивился красивому ковру, и тут молодой худой иудей, удерживаемый с трудом двумя стражниками, рухнул у ног Эглона и закричал в голос:

— Слово тайное есть у меня к тебе, царь!

Стражник занес уж было копье над наглым иудеем, но Эглон удержал его.

— Тише, — пробормотал царь, — тише… не надо…

Жирной рукой ущипнул иудея за щеку, похлопал по левому бедру, ища кинжал, спрятанный под длинным плащом с кистями. Кинжала не было.

— Что за слово, иудей? Говори!

— Я был у жертвенника в Гилгале, что сложил Иешуа Бен-Нун после победы над Иерихо, — заговорил горячим шепотом молодой человек. Черные глаза его пылали безумным огнем, слюна потекла ручейком по бороде, — в Гилгале был я, ночью, когда луна полная, и слышал слово тайное от Господа нашего, Эль-Шаддаи, Господа Цеваота. Но никому не дано слышать слово это, ибо узнавший его станет сильнее всех царей земных, и даже сильнее тебя, Эглон. А мне этого слова не надобно — так я передам тебе его, царь Моава, да славится имя твое!

Эглон засеменил по лестнице наверх, махнул рукой иудею — следуй, мол, за мной, сделал знак страже — те поняли без слов, царь хочет быть один, и вышли стражники. В конце-концов, иудей без оружия, а царь еще силен и тучен, навалится на мальчишку и раздавит.

В верхней комнате было прохладно, на окнах висели занавеси из пестрой ткани, стояло кресло египетской работы, с шакальими головами на ручках, стены были расписаны изображениями Кемоша и Анат, Ашейры и Адада. Царь опустился в кресло, и услужливый иудей, наклонившись в учтивом полупоклоне, приблизился к нему.

Приблизился, неожиданно запустил левую руку под полы плаща… сверкнул бронзовый обоюдоострый меч.

Боль, страшная, острая, жгучая пронзила Эглона. Небывалая боль, от которой сразу потемнело в глазах, и ужас охватил царя. Он хотел крикнуть, но жесткая ладонь зажала ему рот крепко-крепко. Слабеющей рукой схватился царь за ушедший в него клинок, разрезал ладонь,

и не было сил кричать, мутной пеленой застлало стены комнаты, цветистые фрески, пестрое полотно на окнах, а потом померк свет, и стало темно, только звенело в ушах, и потом стих и этот звон.

Эглон поник в кресле, меч по рукоять ушел в его живот, и скрылся в складках его, жидкие испражнения стекали по толстым ногам. Тяжелый спертый запах наполнил комнату.

Иудей разжал руку, судорожно сжимавшую меч, отнял ладонь от лица Эглона. Тот смотрел в сторону невидящим взглядом. Жаль… он не услышит…

— Я Эхуд, сын Гэйры Биньямитянина, — сурово сказал молодой человек, — а ты, необрезанный язычник — станешь добычей птиц полевых и червей могильных. И будь проклят народ твой, больше ему не быть нам хозяином.

Эхуд вытер руку о занавесь, откинул ее, чтобы западный ветер ворвался в открытое окно, быстрыми шагами вышел из комнаты.

Стражники внизу покосились на него.

— Царь-царей думает над словом пророческим, просил не мешать, меня выгнал, — вздохнул Эхуд, — а я пойду пока накормлю верблюдов.

И ушел Эхуд по тонкой и узкой тропе, пробираясь вдоль нависающих скал, пока не открылась ему гладь Мертвого моря, и далее — шел Эхуд к народу своему, ставшему свободным. Шел и иногда вздыхал. Хотя и отомщен был отец его, и прославлено имя его, но Эхуду становилось порою жаль беспомощного, толстого, навсегда уже мертвого и не страшного Эглона…

Рассказы круглых таблиц

Чудо (рассказ одного гида)

«Знаете, каждому Господь дает хоть раз в жизни увидеть чудо», — сказал маленький худой мужчина, похожий на мальчишку, иерусалимский экскурсовод, которому уже порядком надоело водить безразличных усталых туристов по извилистым переулкам израильской столицы. При этом он показал группе столпившихся вокруг него туристов на желтый прямоугольник Храмовой Горы. «Вот в этом месте когда-то Господь Бог творил чудеса для всего народа!»

Были последние дни августа, когда солнце все еще жжет по-летнему, кубово-синее небо над Градом Божьим уходит куда-то вверх и вдаль, и в расширенной до предела чаше пространства лежит на холмах огромный горячий Город, белый, с зелеными пятнами садов, с курчавыми головами финиковых пальм, качающимися над белесым маревом дрожащего раскаленного воздуха. Смотровая площадка, на которой стояли туристы, выбитая в склоне Масличной горы, не вмещала всю группу. Две женщины уселись поодаль, устало опустив руки между колен, крупный, атлетического вида мужчина в шортах и с огромным золотым крестом торговался с арабским мальчонкой за пачку дурно напечатанных открыток, странноватая молодая девица с выгоревшими волосами, с длинными, покрасневшими от неумеренного загара, ногами, в бейсболке с надписью «Шалом» пыталась выдавить последние капли воды из почти пересохшего питьевого фонтанчика. Жара томила российских туристов. Большинству из них уже наскучил этот необычный Город, пропитанный запахами елея и фруктов, кислым потом базарных торговцев, терпкой и вонючей ослиной мочой, пряной вонью мусорных куч у арабских лачуг, Город, чья многоголосая шумная песня заползала в уши и закрывала их, словно ватой. Надоели постные и похотливые лица монахов в Храме Гроба, угрюмые гурские хасиды в меховых шляпах, цепкие взгляды туземных мужчин, евреев, арабов, армян, коптов, звонкая приставучая болтовня мальчишек в узких рыночных переулках, где мостовая стала липкой от многовековой грязи. Туристам хотелось скорее в гостиницу, где в звенящей скуке кондиционированного холодного воздуха вскипали в бокалах пенные шапочки пива, хлопали пробки охлажденного шампанского, услужливые мальчики приносили пахлаву и апельсины, где в пенных бассейнах-джакузи проходила боль в ногах, а по ночам в саду пели соловьи.

Один из туристов стал возражать гиду, скупо цедя слова сквозь прокуренные гниловатые зубы:

«Это в древности, знаете ли, многие явления принимались безграмотными евреями как чудо! И вода, которую Моисей, так сказать, посохом заставил течь из горного склона, и манна небесная, знаете ли!». Тонкие губы кривились в усмешке, с высоты двухметрового почти роста смотрел российский турист на маленького еврея, с высоты превосходства технически подкованного российского инженера над местечковым мечтателем.

Неожиданно от каменной стены отделился худой бородатый мужчина, в песочного цвета шортах и такой же майке, и подошел к группе. На вид ему было лет 40, грустные глаза его слезились от яркого солнца, голос его был глух и низок.

«Почтенные дамы и господа русские туристы», — сказал он, и все повернули к нему головы, — «я расскажу Вам кое-что, а Вы можете верить мне, или не верить! Сегодня ночью сон мне был, что умею я творить одно, очень маленькое чудо. От Г-спода это умение мое!»

Туристы недоуменно переглянулись. В стране святых и юродивых, раздираемой полувековой войной, в стране, где каждый житель хранит в себе древнюю застоявшуюся тысячелетиями кровь странников и искателей утраченного Бога, в этой стране можно услышать что угодно. У них в России святость была уделом избранных, здесь же каждый нищий корчит из себя пророка.

«Оно очень маленькое, это чудо», — продолжал незнакомец. Его руки двигались в такт словам, а лицо жило собственной жизнью, было что-то зловещее в этом бесконечном движении, в мимике, которой было столько же лет, сколько древним камням кладбища внизу на склоне горы.

«Смотрите!!» — он неожиданно вскинул руки над головой и направил их туда, где на покрытой камнем площади Храмовой Горы сапфирово поблескивала изразцами мечеть Купола над скалой, — «вот мечеть на месте Соломонова Храма, а вот и Храм Соломонов, вот Он, вот творение Божие, сокрытое доныне, и открытое сейчас!».

Марево горячего воздуха над Храмовой Горой задрожало, переливаясь всеми цветами и оттенками желтизны — от куминовой, желтково-пронзительной, до мертвенно-бледной соломенной желтизны. На месте приземистой мечети, золотой купол которой минуту назад отражал нестерпимый солнечный блеск, поднималось высокое здание, с медными зубцами на крыше, белая громада, закрывшая собой кварталы Старого города. И бассейн медный стоял у ворот, и жертвенник с четырьмя рогами по бокам, обагренный кровью жертвенных животных, был явственно виден. И звуки труб на галерее для трубачей возвестили о полуденной молитве.

Туристы прижались друг к другу, пытаясь спрятаться от охватившего их пронзительного, тонкого ужаса. Они воочию видели, как простер над ними ладони Невидимый Древний Бог Иудеев, как темными потоками побежали прочь от Храмовой Горы арабы, как затих Город в предчувствии. То неведомое, что приходит темными ночами и жаркими днями, чему нет названия, чего боятся дети и от чего дрожат взрослые — было везде.

Незнакомец удовлетворенно посмотрел на молчащую в ужасе аудиторию, медленно опустил руки. Храм Соломона растаял в воздухе. Кто-то осторожно кашлянул, кто-то хмыкнул, истерически всплакнула женщина.

«А, скажите, это… это как Вы смогли… вот так?» — спросила старушка, испуганно стиснувшая руку своего седенького спутника?

Но вопрос повис в воздухе. Незнакомец исчез, словно снова слился с желто-коричневой известняковой стеной. И остался лишь огромный, белый Город, прихотливо раскинувшийся на склонах гор, Город пророков, мечтателей, поэтов и художников, Город, в котором чудо так же обыденно, как утренняя газета…

Камушек

Он любил лежать поутру под одеялом, когда солнце щекочет нос и гладит, и дразнит закрытые веки, заставляя их открыться. Тогда он зарывался поглубже в недра узкой кровати и видел, как среди Иудейских гор неожиданно разливается море, глубокого сине-зеленого цвета, с барашками волн, криком чаек и скрипом снастей. Хлопают паруса на ветру, звонко поет дудка боцмана. Белоснежные паруса проносятся мимо узких окон закованных в камень домов-крепостей, пахнет рыбой и древностями, найденными на дне морском. А потом солнце будило его и под одеялом, трещал немилосердно будильник, купленный в лавке на улице Короля Георга, надо было идти учиться.

Иногда духота лекционных залов, открытые рты полусонных товарищей по учению, монотонный голос лектора и сухая пыльная вонь старого учебника из библиотеки, захватанного поколениями студентов, вставала поперек горла. И тогда он выходил из аудитории, бросая в рюкзак белые листы ненаписанного конспекта и дешевую ручку, и шел пешком в Город. Вокруг — в жарком безмолвии первой половины осени — шли люди. Разные. Озабоченные и безбашенные. Торопливые или такие что идут, словно у них вечность в запасе. Грустные и влюбленные. Шли куда-то, и он помнил, что две параллельные прямые никогда не пересекаются, и ужас вдолбленной ему в голову аксиомы трансформировался в умилительное любование параллельностью и несходимостью судеб. Он шел, словно некий юный Бог, смеясь про себя и сочиняя стихи, записывая их на клочках бумаги и даря проходящим девушкам. Те озадаченно улыбались и бросали странную бумажку в урну, а некоторые смотрели ему вслед долгим пронзительным взглядом, начиная постигать жестокость евклидовой геометрии.

Рынок тянул его с детства. Он мечтал в годы отрочества о восточных рынках, как мечтал сегодня о море, лежа в иерусалимской маленькой квартирке в доме с окнами-бойницами. Караваны верблюдов со смуглыми погонщиками, закутанные в паранджи женщины, горы тюков с товарами, пирамиды фруктов, блеющие овцы и горы пряностей. Гортанные крики торговцев и болтовня покупателей, старик —водонос у мокрого фонтана, мухи, облепившие выброшенную требуху, худые коты и проворные желтоухие собаки, бегающие за котами. Между улицами Агриппас и Яффо он нашел свою мечту — хотя верблюдов и закутанных в пестрые ткани женщин в ней не было. Но все так же хрипло орали торговцы, тянули за края одежды живописные нищие, шумел люд торговый, и зеваки шатались среди рядов, пробуя то одно, то другое лакомое блюдо. Знакомый фалафельщик, у которого наш герой обедал, с удовольствием протягивал ему шарик фалафеля, обильно смоченный в тахинном соусе, и осведомлялся о здоровье. Студент отвечал ему, усердно копируя гортанные «хет» и «айн», вызывая улыбку одобрения на лице собеседника.

— Ай да «русский», — удивлялся тот, — совсем как наш… как йеменец, разговаривает…

Пирамиды красной паприки и желтой куркумы не интересовали нашего героя. Он искал счастья в лавочках, где торговали стариной. Долго вертел в руках старинные столовые приборы, номерки от квартирных дверей, старые монеты, погнутое пенсне почившего в бозе доктора, перелистывал выцветшие афиши, вдыхая запах нафталина, нырял в тюки с подопревшими старыми одеждами, взвйешивал в руке погнутый перочинный ножичек и вздыхал о своем безденежье. Как же хотелось ему прийти в эту лавку с мешком золотых цехинов или, хотя бы, с толстой пачкой кофейного цвета стошекелевых купюр, и, не торгуясь, купить себе ровно те вещи, которые усладили бы его взор в узких стенах комнаты… Чего греха-то таить, тогда и дом купить можно, тоже старинный, в квартале Нахлаот, что за улицей Агриппас, на другой ее стороне, где в тени лениво читают газеты старики, где молодая девушка аккуратно катит коляску с первенцем, и по Шаббатам раздается из синагог дружное пение молитв, и в каждом окне горят свечи.

Так, мечтая и пропуская лекции, бродил студент по базару, ища золотую рыбку, а воздух с каждым днем становился все холоднее, и вот, пришли тучи вслед за дождем. И помрачнел рынок, залитый тугими струями воды, и наступил светлый праздник Ханука, когда множество свечей загорается в специальных ящиках со стеклянными стенами, выставленными за окна, у калиток во дворы, где одинокое дерево да закрытый металлической крышкой старый колодец, где летом играют дети, а зимой свищет унылый и страшный иерусалимский ветер.

В этот день он забрел в лавку старьевщика и удивился — вместо говорливого и нудного старика-хозяина в лавке сидела молодая женщина, аккуратно и просто одетая. Глаза у нее были серые и бездонные — студент глянул в них острым взглядом прожженного донжуана и утонул в ответном взгляде. Время остановилось, старые часы на стене перестали болтать языком маятника, в груди стало сладко-сладко, и ноги сами подкосились. Студент опустился на старый арабский резной табурет и осовело уставился на незнакомку. Та улыбнулась ему:

— Ищете шкатулку с секретом? Или табакерку с мечтой? Или книгу, где все написано?

— Мне бы…, — промямлил он, подыскивая слова и выражения, — мне бы.., — и вдруг неожиданно выпалил

— Мне бы научиться летать!

Улыбка на лице новой хозяйки лавки стала еще шире. Казалось, ее глаза излучали тепло. Она ласково потрепала студента по голове нежной округлой рукой, отошла ко стенному шкафу, за затуманенными стеклами которого не было видно ничего, кроме отражения, и вынула оттуда небольшой камушек янтарно-желтого цвета. Это и был янтарь, в котором миллионы лет назад, когда Бог был молодым и веселым Творцом всего, застыла маленькая мушка. Камень ожил на нежной ладони, от него потянулись желтые лучики, заиграли в них пылинки. Вся комната наполнилась каким-то жужжащим жаром, пламя свечей выросло и начало переплетаться, образуя буквы, огненные буквы, свивавшиеся в слова:

«Огонь, любовь, вечность, душа»

Ошеломленный, глядел наш студент на неведомый новый «мене, текел упарсин», не в силах отвести глаз от танцующего пламени. Через силу пробормотал

— Дорогая вещь… а у меня ни гроша.

— Бери так, — улыбнулась ему женщина, подошла ближе. Длинная черная юбка скрывала ее движения, и лишь покачивались в ее ушах серьги, древние, золотые, чудесной работы.

Студент протянул руку. Камушек оказался холодным на ощупь, и слегка покалывал обожженную кислотами ладонь.

— Тебе дать коробочку, — почти пропела женщина тонким ласковым голосом, — или в кармане унесешь?

— В кармане, — булькнул студент, сунул камушек в маленький кармашек потертых джинсов, где обычно торчала дешевая зажигалка, и стал бочком пятиться к двери лавочки.

— Да не бойся, милый, — захохотала ему вслед хозяйка, пока не полюбишь по настоящему, и не поймешь, что параллельные прямые пересекаются, не суждено тебе взлететь!

Годы шли. И наш герой до сих пор носит чудесный камушек в кармане. Иногда он заходит в ту самую лавку, где достался ему чудесный сувенир, и подолгу разглядывает старинные вещи, аккуратно выставленные на продажу. Он прибавил в весе, ходит медленно, растит детей и лелеет жену. Годы пролетают над ним как птицы, и уже не шумит воображаемое море за узкими окнами закованного в каменную броню дома. Но он знает — в один прекрасный день параллельные прямые пересекутся, и тогда ноги его оторвутся от земли, и засвистит в ушах веселый морской бриз, и напрягутся паруса, заскрипят мачты, зашуршит вода за бортом, и чайки веселыми криками проводят его в кругосветное путешествие из Города, в котором каждую зиму дождь смывает с каменных мостовых летнюю легкую пыль.

Шабрири

Закусочная «Йеменский фалафель» располагалась на некогда славном и оживленном, а ныне полузабытом, но все еще людном перекрестке улиц Хавацелет и Невиим, где некогда проезжали кареты богатых горожан, спешащих в Старый Город на базарный день или молитву. В конце улицы Невиим жили еще в начале прошлого века евреи из Грузии, славившиеся своим трудолюбием и страстью к денежным делам. А сегодня рядом с перекрестком в форме буквы «Т» расположилось здание иерусалимского колледжа Хадасса, и веселый пестрый поток студентов течет мимо «Йеменского фалафеля», периодически затекая вовнутрь. Веселый продавец по пятницам упаковывает пряные фалафельные шарики, с одной ему ведомой формулой пряностей, в йеменскую питу — лахух, ноздреватую мягкую лепешку, от всего сердца смазанную «хильбе» — беловатым йеменским соусом, с необычным кисло-остро-соленым вкусом, от которого начинает яростно свербеть в носу, и хочется есть еще больше.

— Апчхи! — реагировал я на хильбе, и откусывал от горячей питы огромный кусок, запивая его купленным в соседнем магазинчике пивом.

А потом шел себе дальше, где влево сворачивал узенький переулочек. Там, в его конце, старое здание, в котором помещались неизвестные мне конторы, манило своим внутренним двориком. Он был окружен по периметру сетчатым забором. В одном месте сетка уже порвалась от долгой службы, и обнажала довольно широкое отверстие — в него я аккуратно залезал и оказывался на тихой лужайке, на которой росла высокая зеленая трава, и ни души не было вокруг. Ночь становилась все темнее и бархатней, прозрачный воздух Иудейских гор вливался во двор колодец, словно ключевая вода. С бутылкой пива в руке и сигаретой во рту, лежал я в мягких травяных зарослях посредине дворика, невидимый никому. Окна, выходящие во двор, были темны и пыльны, а по покатой черепичной крыше ходили только коты, которым до меня не было дело. Сквозь дым сигареты я видел мир таким, какой он есть, смотрел снизу на высокие белые звезды в черном квадрате неба, говорил с Богом и сам с собой, пел песни, которые знал, и сочинял новые, о которых никто не слышал, и, добавлю, не услышали. Многократное эхо отражало кривые строки студенческих стихов:

— Я человек, сидящий на стекловате,

Моющий небо потоками слез крокодильих,

Дайте мне драный цилиндр и старую куртку на вате,

Буду словами я мерить круглый простор Пикадилли!

Стены, наверное, засмеялись про себя, но я этого не услышал, и продолжал — размахивая руками словно мельница:

— Посреди фигур, в углу согбенный,

Из бутылки пиво пьет мертвец…

А потом, выдохнув и отхлебнув глоточек дешевого «Маккавейского» пива, хитро улыбался молчаливым стенам, выплевывая двустишие

— В отдаленьи, над скопленьем гама

Свет дрожащий льет во тьме реклама!

Вдоволь накуражившись и наиздевавшись сам над собой, бросив бутылкой в пробегавшего за крысой кота, я уходил в улицы ночного города.

Город жил своей жизнью, в душной ночи звучала музыка из открытых окон, кто-то большая и громкая вывйешивала белье, не переставая спорить с невидимым мужем, и ее голос поднимался до фальцета и опадал до баса среди дворов старого квартала Меа-Шеарим, в который занесли меня непослушные ноги. Глубоким вечером этот квартал вымирал практически полностью, шли спать веселые мальчишки, стайками гонявшие по мощеным переулкам, склонялись над толстыми фолиантами их ученые отцы, и склонялись матери над кухонной посудой и колыбельками чад. Изредка в распахнутое окно раздавалась фраза на идиш и доносился теплый запах простой домашней еды, аромат жареной рыбы, неожиданный дух томленого в масле лука. Горели яркие фонари, освещая старую мостовую из каменных плит, мои шаги гулко отдавались в стенах домов. Вдруг неожиданно передо мной возникла тоненькая фигурка и дрожащий девичий голос спросил меня который час.

В Меа Шеарим женская скромность доходит до своего логического завершения. На входах в квартал (а когда-то он запирался воротами) висят объявления, просящие гостей одеваться скромно и не нарушать святость Шаббата. Да и люди живут тут простые, без компромиссов. Разговаривать же, и даже просто смотреть на молоденькую девушку в переплетении узких улочек — это очень нехорошо. Это даже совсем нехорошо. И поэтому девушки в Меа Шеарим могут ничего не бояться — ни днем, ни ночью их никто не обидит.

Я поднял глаза на голос. На небольшой скамейке, полуспрятанной тенью, сидела молодая девушка. На вид ей было не более пятнадцати лет. Одета она была скромно, как любая порядочная девушка, но в ореоле светлых волос, охватывающих ее голову словно бы нимбом и светившихся в свете фонаря, я заметил что-то необычное. Она словно пришла сюда из какого-то совершенно другого мира, что-то потустороннее было в ее бледной, почти прозрачной коже, в ее тоненькой высокой шее, в курносеньком носике и веснушчатом личике, а потом я понял, что так привлекло меня — ее глаза светились. Как два маленьких месяца. Светились зеленоватым светом, как у кошки. И при этом она доброжелательно глядела на меня.

Отчего-то я на секунду пожалел, что не знаю какого-нибудь охранительного заклинания, мои ноги отказывались двигаться.

Девушка продолжала смотреть на меня. Потом она неожиданно спросила меня голосом моей матери, которая ушла в мир иной два года назад:

— Сынок, беспутный мой! Отчего ты шляешься по городу?! Отчего не идешь учиться?! И кипу в карман засунул, беспутный ты! Я вижу, как ты шатаешься по улицам, смотришь на женщин… я вижу, куда ведут тебя глаза твои…

— Мама? — пораженный ужасом, я стоял на месте, пытаясь оторвать глаза от взгляда неизвестной. Ноги и руки кололо иголками, колени задрожали. Мне хотелось и убежать, и броситься и обнять девушку — голос матери звал меня, но это была не она…

— Голос… голос-то Яакова, а вот руки… руки Эйсавовы, — только и смог пробормотать я.

— Иди ко мне, — голос девушки снова поменял тембр. Теперь это был голос зрелой женщины. Ее губы, тонкие и бледные, неожиданно стали карминово-красными и полными, грудь начала расти на глазах, тугая и высокая, разрывая почти ткань голубой рубашки, налились бедра. Она приподняла юбку, обнажив голую ногу великолепной формы, и облизнула губы, — иди сюда, дурачок, я порадую тебя!

Потерявший волю, обессиленный и ужаснувшийся до глубины души, влекомый похотью, смешанной со страхом, желанием, смешанным со священным ужасом, я сделал шажок к ней, и еще шажок…

И тут передо мной, откуда ни возьмись, вырос из каменной мостовой низенький старичок, с белой, длинной бородой, в шляпе с полями и длинном потертом лапсердаке. Он заслонил меня от девушки и громовым голосом, странным для такого худенького тельца, закричал

— Шабрири, Брири, Рири, Ири, Ри!!! Сгинь, Ашмодай! Сгинь, Шабрири, сгинь, нечисть, заклинаю тебя именем Эль-Шаддай! Сгинь, чудовище, высасывающее мозг и доводящее до безумия! Шма, Исраэль!

Протяжный стон раздался в горячем ночном воздухе, девушка подскочила в воздух, взвыла, обратилась котом и юркнула в дыру в стене, оставив за собой запах паленой шерсти и кошачьей мочи.

Старик перевел дух, покачнулся, глядя на меня. Я подбежал к нему и поддержал за сухонькую руку, осторожно помог ему сесть на ту же скамейку, где только что сидел демон. В окнах вокруг горел свет, возбужденные голоса наполнили двор — колодец, из темного дверного проема выбежала женщина, неся мне стакан воды, какие-то добрые бородатые лица окружили меня, чьи то руки хлопали по плечам, мелькали перед лицом, восхищенно жали руку старику, на все голоса повторялось: «реб Янкель, реб Янкель!».

Потом, заметив, что все в порядке, евреи тихо разошлись по домам. Реб Янкель тяжело поднялся со скамейки, положил мне сухонькую руку на голову.

— Господь не оставил тебя в беде, отрок! Он послал меня сюда, когда я возвращался с авдалы и захотел пройти дворами. Ты столкнулся с Шабрири… это дух. Злой. И он обитает в том дворе, где трава в рост человека, в этот двор не заходит никто, потому что ночью Шабрири в облике кота выходит оттуда и охотится за людьми, как охотился до этого за крысами. Береги себя, майн зон! Господь да благословит тебя и сделает тебя подобно Аврааму, Ицхаку и Яакову…

С этими словами реб Янкель улыбнулся долгой, мудрой улыбкой, и словно зажег в груди моей свечу.

С тех пор я обхожу квадратный дворик, заросший травой, стороной. И когда мне рассказывают о том, что там нашли очередной труп наркомана, покончившего с собой, а полиция — несмотря на примятую траву и следы борьбы никого не находит, я мысленно говорю про себя «Шма, Исраэль!».

Лилит

Ночью Город не спит. Если вас, читатель, сморил сон, это не значит, что-то же самое может произойти с самим Городом. И не в том дело, что допоздна открыты двери ресторанов и ночных магазинов, что молодежь прогуливается по узеньким улочкам, и до полуночи, позванивая, взад-вперед ходит трамвай. Не об этом речь…

Те, кто не побоялся после полуночи заглянуть в переулки и проходы Старого Города, может обнаружить в них неожиданных гостей. Тихо проходят они по пути ночного ветра, светлые и почти прозрачные, тени ушедших в мир иной. Души умерших в Городе. Они останавливаются у темных проулков, где пахнет плохо и душно, куда выбрасывают ненужный мусор арабские торговцы, где в темноте крысы работают челюстями. Они беседуют друг с другом, вспоминая прошедшие дни, и звучит из шепот, как шепот ветра. И только старый иерусалимец может порой разобрать отдельные слова…

— Высохли водоемы… нет воды в прудах Шеломо…

— Ах, какие сегодня рабыни шомронские продавались у Скотского пруда…

— Пряники, пряники, кому пряники, налетай, детвора, отцы, матери, братья и сестры. Народ иудейский, пряники…

— Народ во тьме ходящий, идолам молящийся! Истуканы ваши — тлен!

— А я вот иду давеча по Тиропеону, гляжу, Нериягу сидит в лавочке и что-то там подсчитывает…

— Бедный Иегояхин, жена его бросила. Рога наставила…

— А Двора-то, сплетница, снова соседок против меня мутит…

Ходят, ходят души умерших и на меня поглядывают. Что это за одинокий человечишко повадился по переулкам бродить, фотоаппаратом целиться в разные места? Авось, не запечатлеет нас его фотоаппарат!

Вьются вокруг, через плечо заглядывают, а мне того и надо:

— Скажи, старый, — обращаюсь к седобородой тени, согбенной и чинной хромающей рядышком, делающей вид гордый и безразличный, — когда на базаре рыбой торговали, в какой-такой день это бывало?

— Так ведь в йом-шени, — отвечает призрачный дедушка, — а в ришон ездили на телегах в Экрон, и закупали рыбу у плиштим. Те нам ее выгодно продавали — ведь не продашь, испортится. Всю ночь возы вонючие брели назад в Иерушалаим. А под утро рыбку-то и выносили на торг. Только проверяли сначала, чтобы кошерная была…

— Спасибо, — говорю старику, — дай Б-г тебе старости спокойной.

Тот кивает мне, сконфуженный… потому что не любят тени мертвых, когда кто-то их видит. А я вижу. Порой, идешь себе по Городу, и даже удивляешься, как другие их не видят? Иной раз за живым еще человеком гуськом идут: папа с мамой, дедушки с бабушками, еще какие-то совсем древние прадедушки, с пейсами, в черных шляпах. И тут понятно — пришли за потомком. Не жилец он уже. А он и не подозревает. Знай себе, мороженое ест и по мобильному телефону разговаривает… Не понравилось мне это, но ведь строго-настрого запрещено человеку судьбу его предсказывать. Вот и промолчал я. За угол свернул, прошел четыре шага, а сзади как грохнуло! Меня на живот бросило, ветер огненный надо мной пролетел, оглушил. Поднял глаза — стоит передо мной тот самый господин, который с мобильником… только прозрачный уже, и улыбается. Посмотрел на меня с полминуты, и исчез. А в ушах у меня звуки возвратились, вой сирен, да плач, и крики людские. Встал, голову поднял — рука человечья на дереве висит. И аккуратно так ее взрывом оторвало, даже лохмотьев мясных не было видно. Такая вот история.

Впрочем, речь не об этом. Город рвало взрывами, как когда-то римскими таранами, вавилонскими и ассирийскими катапультами, ядрами из пушек. Великий Город, которому суждено прожить столько, и остаться живым и сильным, возродившимся из пепла. И ночью, когда все стихает настолько, что можно слышать, как капают с потолка пещеры Цидкиягу капли из подземных источников, голоса слышатся отовсюду. Только слушай и запоминай.

На улице Давида в ту полночь было совершенно пусто. Ни одного человека. Ни души. Ничего. Какая-то непонятная грусть струилась из закрытых дверей лавок, серый туман покрывал скользкие камни мостовой и исчезал в люках канализации, где возились крысы. Неожиданно серая тень встала передо мной, и женский голос, тонкий и властный, произнес:

— Молодой человек, проводите-ка меня к странноприимному дому австрийской церкви, я заблудилась.

Не спрашивая ничего, тень, оказавшаяся дамой средних лет, завернутой от вечернего холода в серый плащ хорошего покроя, взяла меня холодной рукой под локоть и засеменила рядом, звонко цокая каблучками. В ее семенящей походке было что-то звериное. Так семенит лапками крыса, бегущая вдоль ночной улицы. Так семенит старушка с кошелкой, идущая в магазин — а ведь даме было на вид не более сорока пяти. Я удивился про себя, но продолжал идти, отмечая попутно, что холодные пальцы с длинными ногтями не становятся теплее. От дамы пахло сигаретами. Она поежилась и коротко усмехнулась.

— Я приехала с группой из Москвы, — сказала она. Знаете, руссо-туристо. Все такие галантные, пока не напьются. Я — учительница русского языка и литературы. Люблю быть ей. Это мое призвание. Литература… (тут ее глаза мечтательно посмотрели вверх, а потом искоса на меня). Как мало ребят сегодня читают книги. В Москве, представляете? Центр мировой культуры. К чему это я? А вот к чему — все мужчины в нашей экскурсии, эдакие галантные кавалеры, каждый вечер напиваются и пытаются влезть ко мне в комнату. Я — дама одинокая. Комнату взяла с компаньонкой. Но та напивается вместе с ними. Какая мерзость!

Тут незнакомка передернула плечиками, узкими и острыми, и снова посмотрела на меня исподлобья.

— Ну, знаете… мужчины, они такие, — невразумительно пробормотал я. Мне не нравился запах табака и странных горьковатых духов, который исходил от нее, не нравились ее ледяные руки, хотя, признаюсь, я сам поглядывал на нее. Тонкая, изящная, ухоженная женщина… только вот этот проклятый запах…

Мы продолжали идти по крытым улицам закрытого в это время Рынка Пряностей, запах которых, слышный днем, ночью перебивался запахами сточных канав, мусора, гниющих отбросов, ладана, плесени, канализации. Все тот же туман скрывал наши ноги, фонари в этой части рынка светили тускло. Вдруг моя спутница повернулась ко мне. Обхватила меня руками, холодными и сильными, словно веревками обвила. Улыбнулся карминово-красный рот, сверкнули острые маленькие зубки.

— Поцелуйте же меня, глупый мальчишка, вы же давно хотите этого!

Она тяжело дышала, ее грудь касалась меня, она прижималась ко мне сильно, словно обвивая меня своим узким холодным телом. И все ближе я видел ее кровавый рот, пахший все теми же сигаретами. А вокруг все так же было безлюдно, и ни одной тени, ни одной души…

— Лилит! — воскликнул я в ужасе, неожиданно я понял все. Это была Лилит. Ночной демон, другая жена Первочеловека Адама, змея, дьяволица, страстная, развратная, чувственная. Мне до боли хотелось ее, хотелось стиснуть ее в руках, поднять в воздух, прижать к стене и овладеть ей прямо сейчас, посреди пустынного рынка. Но голос разума, голос, звучавший громко и победно в голове моей, раскрыл мои губы

— Лилит, змея! Заклинаю тебя Именем Господним, исчезни. Шма, Исраэль! Исчезни, возвращайся к себе в преисподнюю…

Она зашипела и разжала кольцо своих тонких рук. Только сейчас я увидел, что у них нет суставов. Они изгибались словно хвост крысы. И зеленым светом горели ее глаза, словно два ярких светильника.

— Не хочешь меня, дурачок!? — прошипела она?

— Не хочу, — неожиданно твердо сказал я, — от тебя разит сигаретами и мертвечиной. Ты не та женщина, которая может понравиться мне. Вон!

— Ты еще пожалеешь! — взвизгнул суккуб, и вдруг превратился в крысу и резво засеменил по улице Рынка Пряностей в направлении к Австрийскому хоспису.

Я еще минут пять приходил в себя. Когда дыхание стало спокойней, туман, покрывавший улицу, вдруг рассеялся. Ко мне шли души. Прозрачные, тихие. Адам, Авраам, Давид-царь, сжимающий в руках серповидный меч, рабби Акива в разорванном талите, израненный и изувеченный римскими палачами, храбрый Бар-Кохба, на груди которого зияла рана, еще какие-то неизвестные мне мудрецы и герои, а впереди всех медленно и с достоинством шла необычайно красивая, чуть полная, молодая женщина, с нежным, полным достоинства, круглым личиком. Я узнал ее — это шла праматерь Ривка. Мать народа. Когда они обступили меня, Ривка улыбнулась и сказала мне:

— Ты устоял перед чарами Лилит, мальчик мой. Ты достоин награды. У тебя родится девочка, которая станет великой праведницей. Она сохранит род свой, и будет тебе отрадой на старости лет, и дети ее прославят имя твое и предков твоих. А теперь — иди. Ты шел к Котелю. Эта дорога не ведет к нему, поверни назад… и иди. И пусть Господь услышит твои молитвы.

Я молился ночь напролет, пока не появилась розовая кайма над стенами, над Масличной горой, не запели птицы, и утренние ласточки понеслись в своем ломаном полете над древними камнями Города.

Через девять месяцев и один день я родил дочь и дал ей имя Ривка.

Король фалафеля

В фалафельной на углу улиц Короля Георга и Агриппас пита с фалафелем стоила всего два шекеля.

Зимой, когда Город секли острые струи дождей, когда мокрые спины улиц становились предательски скользкими, и холодный пронзительный ветер задувал мороз и влагу под коротенькую курточку и сдувал с головы шапку, в закусочную «Король фалафеля» грех было не заглянуть.

За стеклянным прилавком торчал мордатый веселый продавец, в мгновение ока сооружавший страждущему обладателю двух шекелей маленькую питу, смазанную изнутри хумусом и острой приправой с шестью традиционными шариками фалафеля внутри. Фалафель имел зеленый оттенок, выдававший присутствие в нем трав и гороха, от него шел сытный пар, и, залитый ложечкой тхины и приправленный салатом, он согревал не только руки, но и живот. А иной раз и душу. И хотя из недорогих пит, немного надорванных иногда твердой и быстрой рукой фалафельщика, тхина капала на подбородок, куртку и пол, едок не замечал этого. Настолько вкусен и ароматен был этот подарок кулинарного искусства Города.

Совсем недавно я снова зашел в маленький угловой ресторанчик. Народу почти не было, а цента порции возросла до 10 шекелей. Мордатого весельчака сменил худосочный юноша в кипе, а сам весельчак переместился на фотографию на стене — к сожалению, судьба не оказалась к нему благосклонной. Новый продавец, зевая от безделья, рассказал мне, как три года назад, в самый разгар летнего ясного дня, Мордехай — так звали прежнего продавца вкусной снеди — неожиданно покачнулся и упал, и два шарика фалафеля, которые он уже успел положить в питу, выкатились из нее и неподвижно застыли на полу, рядом с безжизненным телом. Вызванные доктора констатировали инфаркт. Ему было сорок два года. От него ушла жена. Сбежала с каким-то таксистом. Он никому ничего не говорил.

Я вспомнил, как одним зимним вечером, особенно злым и дождливым, как обычно спасался под гостеприимной кровлей «Короля фалафеля». Несмотря на то, что в открытые двери задувал ветер со снегом, за единственным столиком в углу можно было сидеть не опасаясь. Когда я, получив свою питу, взгромоздился за него, рядом со мной опустился усталый худой человек, шляпу которого аккуратно облегал целлофановый кулек — от дождя. По неброской черной одежде в нем сразу можно было распознать жителя ортодоксальных кварталов Столицы. Он поздоровался со мной, положил на стол перчатки и отошел в угол, где у крошечной раковины — а в «Короле фалафеля» все было миниатюрным, даже питы — совершил омовение рук, осторожно полив холодной воды на покрасневшие тонкие пальцы.

Не люблю лезть в чужую жизнь. Но разговоры в таких вот местах мне нравятся — своим спокойствием. А добрый, ныне покойный, Мордехай положил мне в питу лишний фалафельный шарик, что сделало лицо мое добрым, а желудок — спокойным. Поэтому, когда незнакомец заговорил со мной — я благодушно слушал его.

Он сначала ругал правительство и газеты, ополчившиеся против святого народа, вспоминал о 9-ом ава, грозил всеми карами небесными Ицхаку Рабину и Шимону Пересу. Потом он неожиданно сменил тему. Оказалось, что неизвестный ортодокс недавно женился, а жена его сварливая, сидит дома, палец о палец не стукнет, а его работать посылает.

— Я только Тору учу всю жизнь, — взывал ко мне собеседник, — и что я могу делать? Кем работать? Я на стройку пошел — чуть ногу не сломал. Пытался меламедом в школу устроиться — не приняли. Торговал посудой — лавку прикрыли из-за неуплаты налогов… но на все воля Б-жья! А не дадите ли вы мне, молодой человек, 10 шекелей взаймы? Я обязательно верну их вам! С Б-жьей помощью, верну!

Мне стало отчего-то жаль этого интеллигентного человека, попавшего в беду. Он был весь промокший и какой-то серый, а старые очки на кончике носа делали его похожим на филина, которому злые соседские птицы выщипали крылья. Я представил себе, как боится он идти домой, где ждет его опостылевшая супруга, пустой суп без мяса и плачущие, с висящими до земли соплями, дети. У меня до конца недели были припасены 20 шекелей. Я вынул серенькую купюру и отдал ему.

— Храни тебя Бог, юноша! — вскричал, вскочив, худой мужчина, и кинулся пожимать мне руку. Потом он выскочил в дождь и исчез, оставив за собой едва надкушенную питу с фалафелем.

Подошедший Мордехай смел ее со стола в мусорное ведро.

— Фраер ты, русский, — доверительно сказал он мне, — этот дядя сюда каждый день по три раза наведывается. Сколько ты ему дал?

— Двадцатку, — пробормотал я. Мои недельные планы рушились на глазах.

— Фраер, — с достоинством повторил Мордехай, — все вы, русские, какие-то легковерные очень. Не получишь ты у него и агоры!

С этими словами он вновь зашел за стойку и умелые руки его замелькали, накладывая шарики фалафеля в питу.

Прошло 7 лет, я женился, у меня родился сын.

В зимний вечер января меня выгнали с работы. Я шел домой, не зная, как быть. Дома меня ждал маленький мальчик 4 месяцев от роду, неработавшая жена, боявшаяся повязать ему памперс, и пустой холодильник. На рынке, полупустом в это вечернее и прохладное время, меня неожиданно окликнули. Передо мной стоял незнакомец — в черной шляпе, на которой аккуратно сидел, прикрывая ее от дождя, целлофановый кулек.

— Из ядущего стало едомое, а из сильного — сладкое, а я торгую здесь на рынке — вином и сладостями, — произнес смутно знакомый голос, — вот, заходи.

И чуть ли не насильно он затащил меня в лавку. Здесь было тепло и пахло конфетами и шоколадом. Я узнал продавца — это был тот самый худой еврей, которому я ссудил когда-то давно двадцать шекелей в «Короле фалафеля». Он как колдун двигался среди полок и шкафчиков, что-то вынимал и бросал в большой белый пакет, шептал себе под нос слова псалмов и напевал какую-то мелодию. Когда он закончил — в пакете лежали сладости.

И какие! Дорогой шоколад с орехами, кругленькие леденцовые конфетки, шоколадное драже с изюмом, зефир, кулечек с маршмало, несколько пакетов тянучих лакричных конфет, медальки из белого шоколада, а сверху венчала все это бутылка вина.

Завтра ты возьмешь эту бутылку, — сказал он, хлопнув меня по плечу, — и зайдешь в гостиницу «Гора Сион». Там спросишь директора, и, зайдя к нему в кабинет, поставишь бутыль на стол. Им требуется работник, который будет надзирать за порядком. Иди! И пусть Вс-вышний благословит тебя.

Я пытался отнекиваться, отдать пакет в худые руки, но хозяин так же неожиданно крепко взял меня за руку, вывел на центральную базарную улицу и… исчез! Я бросился ему вслед — но не нашел ни его самого, ни его лавки. А на белом пакете, который я держал в руке, не было обычных для таких пакетов адреса магазина.

Наверно, молоко матери в этот вечер было очень сладким, потому что мой сын напился его и безмятежно заснул, а рядом с ним прикорнула мать, держа в сонной руке надкушенную шоколадку.

Назавтра меня приняли на работу в гостиницу «Гора Сион».

Я до сих пор ищу эту лавку, я знаком уже со всеми продавцами на базаре, разнюхал и выведал все тайные ходы и щели нашего славного рынка — но тщетно.

Все это я рассказал новому хозяину «Короля фалафеля». Он положил мне тонкой жилистой рукой десяток ароматных горячих шариков в бумажный пакет и подмигнул на прощание. А когда я обернулся — двери закусочной были плотно закрыты, и на них висела табличка «Сдается внаем». Но фалафельные шарики в белом пакете все так же тепло пахли, и где-то совсем рядом с моим ухом раздался легкий смешливый шепот:

«Жена моя сварливая, сидит дома, палец о палец не стукнет, а меня работать посылает».

У Мертвого моря

У мертвоморья свои причуды.

Летом, когда ад раскаленный кругом, когда в тени более сорока градусов, редко кто отважится выйти на палящее солнце. Это может закончиться смертью. Дневные часы в отелях у берега превращаются в сиесту. Только когда багровое зарево заката озаряет окрестные зубчатые голые горы, легкая прохлада напоенного ароматами соли воздуха зовет прогуляться по набережной. Слабые огни неведомых городов на другом берегу озера едва видны, постепенно стихает гул машин на трассе, и лишь из отелей несется музыка, слышится детский плач и женский смех, стайка молодежи танцует хип-хоп, да чинно гуляют папаши с детишками и тискаются в кустах молодые парочки.

У моря Мертвого, в стране Израиль, на Святой Земле, политой кровью поколений гонимого народа, в некотором отдалении друг от друга, как постоялые дворы древности, как оазисы пустыни, расположены пляжи с торговыми точками, магазинчиками, торгующими сувенирами, косметикой из целебных солей Моря, харчевнями, где за малую денежку усталые туристы могут вкусить нехитрые и вкусные порции риса, свежих салатов и мяса, запивая это ледяными напитками и алкоголем. Один за другим останавливаются у этих островков цивилизации огромные туристические автобусы, выходят из них, жмурясь от яркого солнца, туристы, и разбредаются купить сувенирчик, поесть или просто выпить водички. Тут-то оживляется оазис, и звенят в воздухе иностранные голоса, и усталый — как всегда — бедуин подводит поближе к приезжим блохастого своего верблюда, диковинный корабль степей. Авось большой белый господин посадит на костистую спину животного любимое чадо свое, и даст бедуину щедрою рукой зеленый американский банковский билет. А затем туристы вновь собираются в автобус, обсуждая еврейские цены и еврейского бога, и пустота, молчание тысячелетий окутывают придорожный оазис.

Как-то, сидя в тени кафе вот в таком именно оазисе на южной оконечности моря и потягивая ледяной апельсиновый сок, я заметил странного человека. Коричнево-бурый от загара, в затертой белой панаме с полями, в дорогих, но немодных солнечных очках, он пристально наблюдал за туристами, выходящими из автобуса, вызывая недоуменные взгляды, едкие замечания и глупые ухмылки. Незнакомец не походил на нищего, и когда какой-то тучный престарелый американец в широкополой шляпе пытался дать ему милостыню, он вежливо и твердо отодвинул его руку.

Поведение этого необычного человека меня отчего-то разволновало. Когда он грустно смотрел вслед уезжавшему в сторону Иерусалима автобусу, я подошел к нему и протянул бутылку с водой. Незнакомец поглядел на меня, и улыбка на мгновение прорезала его усталое, хотя еще молодое, загорелое лицо. Он снял очки и пристально посмотрел на меня умными карими глазами, немного подслеповатыми и очень грустными. Мне стало ясно, что загорелый, сорокалетний на вид, мужчина, не прочь поговорить со мной, потому что — как оказалось потом, я был прав в своих догадках, последние свои разговоры он вел сам с собой, чем весьма тяготился. Мне пришлось почти силой затащить его на веранду кафе за столик — он боялся пропустить очередной автобус с туристами. От стакана пива незнакомец отказался, но с удовольствием, шумно прихлебывая, начал пить каркаде, приговаривая: «Ах, как она его любит…». Разделавшись с напитком, он рассказал мне свою нехитрую историю.

«Знаете, я любил ее еще со школьной скамьи, только боялся признаться в этом самому себе. Она была такая… особенная, что ли, очень благородная, со строгими и красивыми чертами белого лица, с нежной кожей, и красивыми тонкими руками. Но я ничего ей не говорил. А потом… потом я уехал в Израиль. Знаете… она оказывается очень опечалилась по этому поводу… Только я об этом узнал много позже»…

Незнакомец сделал большой глоток каркаде, алая капля пробежала по его подбородку, покрытому короткой рыжей бородкой.

«Кстати, она рассказала мне в свой приезд, что каркаде — это напиток из гибискуса, и я присылал ей гибискус посылочками в Россию. Впрочем, давайте по порядку — нас снова, после долгой разлуки, свел интернет, это изобретение дьявола, к которому я дал обет не притрагиваться. Знаете социальные сети? „Одноклассников“ знаете? Вот тут мы с ней снова встретились…»

Он поднял голову на шум проезжавшего автобуса, но это не был туристический лайнер. То Армия обороны Израиля везла куда-то утомленных жарой солдат, и стриженные мальчишеские сонные головы подпрыгивали, прислонившись к окнам армейского автобуса изнутри.

«Моя любовь вспыхнула снова,» — продолжал свой рассказ мой загорелый, худой и изможденный, собеседник, — «я мог разговаривать с ней до глубокой ночи, иной раз, до раннего утра, когда за окнами просыпался Город, и чириканье воробьев сменяло ночные рулады соловья на ветке дерева у меня под окном. Знаете, соловей пел почти каждый раз, когда я сидел у своего старого ноутбука, и невидимая нить прорезала 3000 километров сквозь пространство, и связывала наши сердца, заставляя биться их в унисон. Ни от одной, слышите, ни от одной женщины я не слышал в ответ на мои горячие признания таких слов любви, такого понимания, такой горячей и благородной нежности… Понимаете, что бы она не говорила, нравилось мне. Даже наши частые ссоры — она такая,» — тут его голос задрожал и он поправил черные очки на носу, — «такая чувственная, такая темпераментная… такая,» — тут его голос задрожал опять, — «такая МОЯ, понимаете?».

Я кивнул.

«Зовите меня Измаил», — усмехнувшись, продолжил собеседник, допивая каркаде и нетерпеливо подозвал ленивого араба, налившего ему еще кружку, — «я был тогда беден, оправлялся после болезни, знаете… депрессивен… я наобещал ей много и искренне верил, что смогу выполнить свои обещания… я верил в свои силы, а потом понял, что могу только лишь сильно любить ее, но никогда не смогу уехать в Россию и жить с ней там. Не смогу. Я связан кровью с моей Землей. Я вижу иногда, как из развалин иудейских городов вырастают новые здания, как наполняется водой полуразрушенный акведук в долине у Вади Кельт, слышу звуки храмовых шофаров, призывающих евреев к молитве, слышу голос горлицы в стране нашей ушами царя Соломона. Меня разрывало — любовь к ней была такой сильной, что я иногда плакал от восторга, и гладил пальцами компьютерный экран, говоря с ней по «Скайпу», но днем я понимал отчетливо и ярко, что не смогу более ничего…

Она оказалась смелее меня. Она, будучи в Шарм-аль-Шейхе, приехала на однодневную экскурсию в Город.

Знаете эти экскурсии? Бессонная ночь в трясучем автобусе, нудная проверка на границе, галопом по Европам среди скучающих одногруппников по Иерусалиму, а затем Вифлеем и назад — вдоль Мертвого Моря в Египет. Трудно, жарко, но она проделала это, чтобы я увидел ее живой, чтобы узнал, как пахнут ее черные густые волосы, какая шелковистая и нежная ее кожа… как звучит ее голос. Я видел ее на экране компьютера. Я помнил ее девочкой 16 лет, тоненькой, как былинка. Она осталась такой же тоненькой, когда я увидел ее возле автобуса в Иерусалиме. Только лицо ее было взрослым, красивым и грустным. Она ужасно устала от длинного пути. А я… я ошалел. Мы немного поговорили с ней. Она поехала со своей экскурсией в Вифлеем. А я даже не сообразил, что ей хотелось погулять со мной по древнему просыпающемуся городу. По прошествии двух часов я бросился в бюро по прокату машин, взял первую бывшую в наличии — ей оказался «Хенде Аксент» — и бросился догонять ее автобус. Несясь вдоль Мертвого Моря, я изо всех давил на газ, слабый мотор ревел под капотом, машину раскачивало и бросало на поворотах. Один раз я чуть не врезался в обгонявший по встречке грузовик — только бессознательно-точное движение рулем спасло меня. Я кричал ее имя, я звал ее, я был безумен.

Догнал я ее здесь — где мы сидим с Вами, — он повел рукой вокруг, — мы посидели и поговорили еще. Я смотрел на нее не отрываясь. Мои губы помнят вкус ее шеи — я поцеловал ее на прощанье, обняв за плечи сзади, и ее голова на мгновенье откинулась на мою грудь. От нее пахло нежным горьковатым запахом полевых цветов, и маленькая жилка билась на ее виске, и мне хотелось обнять ее и прижаться губами к этой жилке. Но я не сделал этого. Мне хотелось взять ее на руки и понести прочь от проклятого автобуса, уносившего ее от меня прочь, во вражий Египет, но мне некуда было нести ее.

Мы расстались через два года. Вышло так, что я своим бездействием и разговорами о любви обманул ее. А ведь я люблю ее до сих пор — намного сильнее и намного страшнее. Ночами я говорю с ней немыми словами внутри своей головы, а днем, бросив все, еду попутной машиной сюда и встречаю автобусы. Я знаю», — и тут его голос стал безумно звонким, и он поднял сухую, выжженную солнцем руку жестом пророка, — «она приедет снова, сойдет с автобуса и мы обнимем друг-друга, чтобы никогда более не расставаться. Я знаю!»

Я глядел на Измаила, щурясь от сильного предзакатного солнца. Он был безумен в своей огромной, сильной как смерть, любви, лежащей на его сердце печатью. Он не понимал, что жалок, что та женщина презирает его за то, что в России было принято считать немужским поведением, но я видел в нем безумного поэта древности, готового ради любви своей убить себя самого, и не видящего простого решения, ясно видного приземленному человеку сегодняшнего мира. Он был страшен — но такая всепоглощающая любовь звучала в надтреснутом его голосе, такая боль пронзала его тело, что мне было не по себе.

«Знаете,» — сказал ему я, — «Измаил… Вам стоит успокоиться. Найти себе другую женщину. Или другим делом заняться. Вы же не работаете, еду вам из милости здесь подают. Нехорошо это!»

Он посмотрел на меня с усмешкой.

«Не могу, почтеннейший. Она приедет. Скоро приедет. Я так знаю!»

Собеседник мой крепко пожал мне руку и побежал в сторону парковки — туда заезжал белый красивый автобус с надписью «Dead sea tours».

«Так он каждый день сюда приезжает», — заметил официант-араб, — «и чего ждет, не знаю. Больной он человек, пропащий, маджнун».

И с этими словами он налил мне чашечку крепкого кофе с кардамоном и принес стакан холодной воды. А Измаил на парковке пристально всматривался в выходящих из автобуса туристов, и все так же, как раньше, опускалось за Иудейские горы усталое солнце.

День пятничный отцветает…

День пятничный отцветает, подобно осеннему листу, желтеет и падает, неслышно, невидимо, вот он висел в воздухе на ветке, а вот уже лежит на земле.

Гаснут дневные шумы, воздух становится густым и теплым — запах снеди разносится в нем, по дворам, где старые деревья, да дети играют в прятки, по улицам, где отзвенели трамваи и не гудят автобусы, где редкий автомобиль проскакивает, стремясь до субботы успеть домой.

С лязгом падают жалюзи последней открытой лавочки, мертвое ржавое железо хранит ее вкусности до следующей недели, недовольный араб выметает бумажки от конфет, старые газеты и прочий хлам, скопившийся за день.

Я иду в синагогу, странный, худой, неверно одетый человек. И рубашка у меня пестрая, из благотворительного склада, и шляпы у меня нет, и кипа вязанная, не черная, неправильная такая кипа, но я стараюсь. Стараюсь четко печатать шаг вровень с солидными мужчинами в черном. От них пахнет табаком и стиральным порошком, некоторые знают меня в лицо и ласково улыбаются мне, некоторые шутливо грозят пальцем, мол, не по чину мундирчик у тебя, студент.

Да, я студент еврейского университета в Иерусалиме. Я уже два года в Стране, учусь и ловлю жизнь широко раскрытыми глазами и руками. Да, я вешу всего 60 килограммов, и мои ребра можно посчитать. Я учусь с утра до ночи, ворочая обоженными кислотами пальцами страницы фолиантов на английском, засыпаю над капающей бюреткой, вместо того, чтобы титровать раствор двухосновной кислоты, урываю минуты сна в переменах между лекциями на душистой траве Гиват-Рама, где рядом в причудливых позах лежат мои друзья и подруги по курсу, но я не гляжу на них. Мне хочется спать и есть, я жду с нетерпением, когда придет пятница, любимый мой йом-шиши, в который я работаю. Знаете, кем я работаю? Я гордый работник метлы и швабры. Убираю подъезды в ортодоксальном иерусалимском районе, на улице со смешным названием Сороцкин, где еще крепкий нестарый дом, с кучей подъездов, скамейками, на которых сидят гордые мамаши с колясками, и огромной поземной автостоянкой, которую я выскребаю метлой и мою из шланга. А какие разнообразные мусорные штучки валяются на этой автостоянке! И одноразовые, со всем содержимым, использованные памперсы, и детские поломанные игрушки, старый велосипед без колеса, ручка от двери, туалетная бумага… уф, чистая, потрепанная, потерявшая вид, туфелька. Но мне хорошо платят, я, можно сказать, миллионер… а ведь мне надо купить квартиру вместе с отцом. И мы откладываем, откладываем, откладываем… копейка к копейке, агора к агоре. Хумус и питы, овощи с рынка «под конец продажи» за бесценок — и растет на счету та сумма, за которую будет куплена первая квартира.

Все началось с ее сына.

Мальчик лет пяти сидел на ступеньках, в его маленьких аккуратных руках покоилась огромная книга, в которой не было ни одной картинки. Мальчик читал сосредоточенно, не замечая потоков льющейся по ступеням мыльной воды — я гнал ее шваброй сверху, сопя и ухая, как дровосек, при каждом взмахе швабры.

— Мальчик, мальчик, вода! Двигаться! — крикнул я ему на тогдашнем моем иврите. Мне было легче произнести фразу, типа: «Осаждение меди из раствора медного купороса путем электролиза последнего платиновыми электродами при энном напряжении электрического тока». Я до сих пор говорил с торговцами на базаре фразами вроде: «Дайте мне, будьте добры…», «Не будете ли любезны», взамен надо мной смеялись, добродушно, но меня это задевало. И тогда, презрев иврит университета, я начал говорить неопределенными глагольными формами, путая роды и отчаянно раскатывая букву «хет». Меня тут же стали понимать, хотя удивленно смотрели на мои старые советские очки с огромными уродливыми стеклами, отчаянно соображая, откуда у «русского» такие хорошие гортанные «хет» и «айн». Понял меня и мальчишечка, сидевший на пути у потоков грязной воды. Он привстал с лестницы и стал в сторонке, безучастно наблюдая, как водяные струи обтекают его крепкие и грубые ботинки.

— Чего за книга? — спросил я с участием.

— Это Тора с комментариями Раши, — дружелюбно произнес мальчик, — хотите, господин, учиться вместе со мной?

Заинтересованный, я спросил, сколько мальчику лет. Оказалось — пять. Он жил в квартире номер 7, и была у него сестра, младше его, и мама. А папа — как рассказал мне мальчик — умер. И живет в лучшем мире, потому что был праведником и хорошо знал Тору.

У меня у самого совсем недавно умерла мать. Я рассказал об этом мальчику (его звали Моше), и тот удивительно спокойно и лаконично утешил меня, рассказав мне о приключении души в этом и будущем мирах, о том, что мир есть узкий мост, и не надо бояться его перейти, о том, как души праведников отдыхают от работы рядом с Господом. Я не все понял, откровенно говоря, потому что мозг мой был привычен к формулам, английским текстам статей, графикам и компьютерным программам для их построения. А Моше, рассказав мне о душах, и став моим проводником из пустыни египетской к Горе Синай, каждую пятницу беседовал со мной на лестнице — недолго, но с достоинством, и выносил мне на одноразовой тарелочке кусок кугеля, или фаршированной рыбы.

На еду я набрасывался с жадностью. Она пахла домом, уютом, женскими нежными руками, которые ее приготовили. Для меня, точившего вареную картошку да дешевую колбасу, такая нехитрая субботняя еда становилась манной небесной. Я восторженно глядел на своего маленького товарища, как глядели евреи три с половиной тысячи лет назад на самого пророка Моше-Рабейну. Как-то во время нашей беседы дверь его квартиры под номером «7» распахнулась и оттуда выглянула шаловливая белокурая Ривка, сестра, а потом на лестничную площадку вышла и мама, и позвала меня вовнутрь.

Мне было немного неудобно — в своих высоких грязных ботинках, засмальцованных джинсах и клетчатой рубахе я походил на ковбоя-бродягу, или на батрака с американской фермы.

— Ты часто говоришь с моим сыном, а он с плохими людьми разговаривать не станет, — улыбнулась мне хозяйка, — меня зовут Рахель. А тебя?

Я представился. Мне было немного конфузливо — двадцатилетний студент с растрепанными вихрами, я, наверное, выглядел ужасно. А Рахель… она была необыкновенной красавицей!

Знаете этот тип благородной еврейской женщины, молодой жены и матери, относящейся к ортодоксальной, самой еврейской части нашего народа? Нет, Рахель не была экранной или плакатной красоткой. Невысокая, худенькая, одетая в неброское платье, длинное и простое, закрывавшее ее руки и ноги, с умным нежным лицом, расцветающим от неожиданной улыбки, с белыми-белыми руками и аккуратно убранными волосами (позже я понял, что это парик, но это было позже). Но столько внутренней, затаенной, огромной красоты было в этой женщине, что я обомлел. Она посадила меня за стол, и хорошо накормила. Я ел не разбирая — махом выпил две тарелки бульона, отправил в рот вкусную лапшу с гречневой кашей, жареную рыбу, и запил все стаканом простенькой воды с сиропом.

— Как ты вкусно ешь, — сказала, улыбаясь, Рахель, — приходи к нам на Шабат. Ты ведь соблюдаешь Его?

Разомлев от домашней еды, я чуть не задремал на стуле, но идея провести Шабат вместе с Рахель разбудила меня моментально. Я согласился. На последнем, гудевшем, как улей, автобусе, я помчался домой, хорошенько вымылся, нашел у себя одну рубаху, которую можно было носить, и уже пешком отправился на улицу Сороцкин.

Там, успев как раз к началу субботней молитвы, я с удовольствием стоял в синагоге — поближе к выходу — рядом с теми людьми, чьи полы я драил еще несколько часов назад. Склонялись над молитвенниками древние старики и молодые ребята в черных шляпах и лапсердаках, синагога гудела как улей, и, раскачиваясь в такт молитвам, пел народ мой о переходе через Ярден, о Синайском откровении, а потом вся синагога содрогнулась от вставших одновременно евреев, и в тишине началась «Шмоне-эсре», и я бил себя кулаком в грудь напротив сердца, произнося страшные слова молитвы:

«Прости нас Отец наш, ибо мы преступны, прости нам грехи наши…».

А потом хором, под затейливую мелодию, которая так и звала пуститься в пляс, запели хасиды, и я пел вместе с ними:

«Лехо доди ликрас кало! Пене Шабос некабело!»

Шла к нам царица Суббота. Из-за Масличной горы, откуда струилась потоками ароматная ночь, шла она, украшенная звездными блестками, и молодой месяц сиял в короне ее, и я шел из синагоги домой к Рахель. На сердце моем лежало какое-то нечеловеческое спокойствие. Молчала улица, не было слышно машин, прохладный ночной ветер овевал мою буйную голову. Мимо меня шли, степенно беседуя, молившиеся со мной обитатели дома на улице Сороцкин, хлопали меня по плечу, желали хорошего Шабеса. Я был дома. Дома. Это ощущение еще усилилось, когда передо мной открылась дверь квартиры номер семь.

Сегодня я понимаю, что Рахель жила бедно. Вдова с двумя детьми, она покупала самые простые продукты. Но как же славно и вкусно она готовила! Какие чудные запахи витали над столом! И когда я присел в приготовленное мне место во главе стола — мне преподнесли бокал для кидуша, и Рахель подвинула ко мне халу под простым белоснежным полотенцем.

Да, евреи… Я сотворил кидуш, как положено. Этому я уже научился. Я аккуратно разломал халу и посыпал ее солью, и разделил ее по числу сидевших за столом.

А потом… потом Рахель протянула мне маленькую книжечку в сафьяновом переплете. В ней надо было прочитать на иврите короткую речь, показавшуюся мне длинной. Запинаясь, я начал читать:

«Жену достойную кто нашел…»

Моему удивлению не было предела. Я никогда не думал о женитьбе, но, когда я посмотрел в серые, глядевшие на меня с нежностью, глаза этой женщины, чьи маленькие руки приготовили вкусную еду, хлопотали по дому, убирали каждый уголок перед субботой, я сглотнул ком в горле… и продолжал читать.

Мой иврит оставлял желать лучшего. Поэтому потом я молчал, смакуя фаршированную рыбу, упругие и мягкие куриные «пульки», густой наваристый бульон с крутым яйцом, и сладкий с перцем иерусалимский кугель. Я ел, и ловил на себе любопытные взгляды Моше и Ривки, и нежный взгляд их матери, подкладывающей мне особенно лакомые кусочки.

Я готов был упасть перед ней на колени и заплакать. Я готов был целовать ее маленькие ноги в праздничных туфельках на невысоком каблуке. Я давил в себе желание взять ее на руки и носить по комнате. Я пел про себя от восторга.

После субботнего ужина она не отпустила меня домой. Дети ушли играть в свои комнаты. А мы сели с Рахелью на старый кожаный диван, стоявший несколько в тени — в комнате горела всего одна лампа. А зажигать остальные было нельзя — ибо зажжение огня в Шабат есть величайший грех. Мы сидели в разных концах дивана, я, зная, как следует себя вести с религиозной женщиной, старался поддерживать беседу, не спрашивая при этом нескромных вопросов. Мы немного поговорили о жизни, потом она вдруг всплеснула руками:

— Ты так напомнил мне моего покойного Дова… Особенно когда ты солил халу! У него тоже был такой сосредоточенный вид.

— Да я …как химик, умею аккуратно рассыпать порошкообразное вещество, — ввернул я умное слово на иврите.

— Ты милый, — сказала Рахель, — я понимаю, что тебе надо домой… но я не хочу, чтобы ты уходил.

Она дала мне сверток с фаршированной рыбой и долго махала мне рукой из окна, когда я переходил пустынную в этот вечер улицу Сороцкин.

На следующий Шабат я снова пришел к Рахель. И на следующий после него.

Мой отец с удовольствием ел фаршированную рыбу, которую готовила Рахель, и слезы текли по его постаревшему лицу. Тогда впервые я понял, что отец слабее меня. Мне было страшно.

А когда я приходил в ее дом, уютный и чистый, и меня весело встречали ее дети, которым я покупал самые дорогие конфеты в прозрачных бумажках, и с порога по-субботнему опрятного дома, вместе со свечами на столе, мне светила и грела улыбка Рахели, в душе словно бы распахивались какие-то ворота, и становилось легко и свободно. А ночью Рахель приходила ко мне во сне, и я не хотел просыпаться утром, ловя сны за хвостик.

Однажды, когда я был у нее на Шабат в очередной раз, на улице зарядил сильный ливень. Рахель уговорила меня остаться. Мы говорили о том, о сем, немного о политике, чуть-чуть о поднятии цен, о детях, постепенно разговор перешел на тему, которую я никогда не задевал. На отношения мужчины и женщины.

Она стояла у окна. На улице сильный дождь стучал в стекла, выл ветер. Рахель взглянула на меня своими серыми глазами, и неодолимая сила бросила меня к ней. Ее руки сплелись у меня на затылке. Мы поцеловались, раз, другой… а потом, под аккомпанемент ветра и бури я взял на руки ее легонькое горячее тело и отнес в спальню, где стояла только аккуратно застеленная супружеская кровать и маленький шкаф для одежды. Я любил ее ночь напролет, неистово, страстно, не останавливаясь… я был молод, и она нравилась мне так сильно, как ни одна женщина в мире не могла мне нравиться. Под утро она тихонько выскользнула из-под моей руки, разбудила меня, ибо детям не следовало видеть меня с утра, и я вышел в серую мглу дождя, со свертком в руках. В свертке, кроме фаршированной рыбы и кугеля, лежала маленькая записка: «Я люблю тебя!», — писала Рахель смешным круглым почерком, — «храни тебя Б-г!».

Мы встречались с ней только по вечерам в пятницу, и я уходил от нее, окрыленный и счастливый, под утро. Мои однокурсницы с удивлением замечали, что я не смотрю на них. А я и не мог — вульгарные местечковые девицы, корчившие из себя светских дам, и спокойно рассказывавшие мне, что у них сегодня течка, и как неслабо они провели ночь с тем-то и тем-то вызывали у меня такое отвращение, что я с трудом сдерживал себя, чтобы не плюнуть. Будни пролетали для меня медленно — я с нетерпением ждал своей пятничной работы, молитвы в синагоге, теплой домашней еды и прикосновения рук и языка любимой женщины. Несколько раз я — честный еврейский мальчик — предлагал ей выйти за меня замуж. Она только вздыхала и гладила меня по голове… ей было 28 лет.

А потом ее сосватал добрый и хороший человек, у которого была бакалейная лавка, и который остался холостяком из-за своей отталкивающей внешности — на лице у него царили одни сплошные огромные губы и толстый мясистый нос. Он не знал Торы, но его толстый бумажник, который он то и дело вынимал волосатыми сильными пальцами, перекрыл все.

Они пригласили меня на Шабат.

Я мучительно улыбался так, что сводило скулы. С уважением принял от мужа Рахели — а звали его Хаим — кусок халы, долго смотрел, как он, некрасиво морщась, с шумом втягивал в себя бульон, зажав ложку в мохнатом кулаке. А Рахель с гордостью смотрела на нового мужа, изредка приободряющим взглядом глядя на детей. Те с настороженностью глядели на нового папу.

Когда я выходил, Рахель сунула мне в руки завернутый в белую бумагу сверток. Я развернул его под фонарем. Там была маленькая записка. Тот же смешной круглый почерк: «Прости, милый, Господу было угодно…». И лежала вкусная фаршированная рыба.

Был месяц апрель. Пахло новой листвой. Над Городом, в темной глубине шабатнего неба, летели стаи перелетных птиц, курлыкая и хлопая крыльями.

Словно огнем пронзило мне сердце. Дыхание сперло. Я бросил вкусную рыбу прямо на мостовую, и, давясь рыданиями, вытащил из кармана мятую пачку сигарет, с отвращением закурил…

Дома отец, не получивший порции рыбы, отец, которого я — ничтоже сумняшеся — уже не считал никаким авторитетом, долго смотрел на меня. Он плохо понимал в жизни, мой отец. Так мне казалось.

— Вот ты и повзрослел на Субботу, сынок, — сказал он неожиданно. И налил мне стакан виски.

День в заповеднике

Ночь уходила медленно. Сначала запела одинокая утренняя птица, которая почувствовала, что вот-вот настанет утро. Затем пунцовая полоска на востоке возвестила о том, что солнце совсем близко, и легкий утренний ветерок пронесся по улицам пригорода, где жила семья десятилетнего Джима Веттона. Скрипнули ставни старого дома. С шипением проехала машина-мусоросборник.

Когда солнце встало и зарозовевшее небо повисло над городом, раздался сигнал будильника. Экран планшета, дремавшего в своей зарядной колыбельке, мигнул и зажегся, и оттуда понеслась бодрая мелодия. С легким шуршанием поднялись сетчатые жалюзи, пропуская румяную зарю. Коврик у кровати слегка нагрелся и едва слышно запел музыку утренней побудки, перекликаясь с планшетом. Джим потянулся под одеялом, сладко зевнул и открыл глаза. Сегодня воскресенье, выходной день. Все Соединенные Штаты — от Панамского перешейка до Северного Ледовитого океана — отдыхают. Как отдыхают они и в понедельник, и во вторник, и в среду. Лишь в субботу приходится немного поработать, хотя какая нынче работа? Вот недавно, когда Джима в школе начали учить основам мировой истории, мальчик узнал с ужасом, что всего каких-то пятьдесят лет назад люди вынуждены были работать пять-шесть дней в неделю, а некоторые работали и семь дней, а если кто-то имел свое дело — он не покладал рук ни днем, ни ночью. Но это было пятьдесят лет назад, до Последней войны, после которой в мире осталось лишь полмиллиарда человек. Война, изменения климата и голод в экваториальной зоне, где страшная жара иссушила землю совершенно и бесповоротно, сократили количество человеческих особей ровно в двадцать один раз — на благо всего человечества.

Джим поставил ноги на теплый поющий коврик, щелкнул ногтем по экрану планшета — музыка стихла. Неслышно подъехал на мягких колесиках робот-слуга, помог мальчику одеться. Из его объемистого живота выехала свежая зубная щетка с аппетитной малиновой колбаской зубной пасты, небольшой кран зашипел, выпуская тугую струю воды. После того как Джим помылся, робот протянул ему белое пушистое полотенце, и добрый голос из пластиковой утробы пропел: «Доброе утро, молодой человек! Сегодня — 25 июня 2073 года. Отец и мать берут вас на прогулку в заповедник — по вашей просьбе недельной давности. Приятной прогулки!» Джим, лелея мечту о шелестящей ленте шоссе, по которой летит на магнитной подушке ведомый твердой отцовской рукой красный «Шевроле-Футура», бодро запрыгал вниз по лестнице, в столовую, откуда уже поднимались ароматы свежеприготовленного завтрака.

Кухонный комбайн-повар с раннего утра постарался на славу. Он потчевал каждого члена семьи в отдельности, не забывая почти незаметно пропылесосить просыпанные крошки печенья, ласково смахнуть каплю с носа старенькой бабушки и вытереть ей губы белой специальной подушечкой, повязать салфетку Линде — сестренке Джима, и поставить перед мамой стакан ее любимого баварского пива, которое с таким искусством изготавливают сегодня на заводах Мехико-сити. Всего неделю назад с ними вместе сидел за этим столом дядя Саймон. А дядя Саймон — самый умный человек, которого Джиму довелось видеть за свою десятилетнюю жизнь. Он умнее папы, и даже умнее доктора Джарвиса из школы, где Джим учится. А ведь доктор Джарвис умеет читать и писать даже на мертвых языках, которые были в ходу до пиджин-американы. Он знает такие странные языки неведомых народов, как русский, или арабский. Про арабов Джим читал в книжках, а потом узнал, что темноволосый сосед из дома ниже по улице — тоже араб. Один из тех, кто, как рассказывал учитель богословия, был записан в книге. Когда шла Последняя война, многие пытались добраться до США, но почти все погибали в дороге — страшный вирус косил тогда ослабленное войной человечество на всех частях суши. Доктор Джарвис на прошлом уроке объяснил классу, что в лабораториях НАТО в Уэрмонт-сити американские ученые нашли противоядие от вируса, но сыворотки хватило лишь на население США. И на тех, кого — по мудрому указу президента Мак-Ноттона — вывезли из агонизирующего Остального Мира на территорию Северной Америки. Список вывезенных людей, одобренный лично президентом, до сих пор хранится в государственном архиве Штатов, куда в начале следующего учебного года поведут Джима и его одноклассников.

Но что там доктор Джарвис! Он — всего лишь учитель, хотя и очень умный. Вот дядя Саймон — это да. Он — живая легенда. Он — герой. Именно благодаря его энергии и упорству, благодаря его умению интересно рассказать и повести за собой, конгресс Соединенных Штатов Америки почти единогласно (воздержались конгрессмены из двух мексиканских штатов) разрешил — после почти полувекового перерыва — экспедиции в Остальной Мир. В первую из них пошел сам дядя Саймон — сидя в командирском кресле орнитоптера «Рональд Рейган», наслаждаясь звуками старинной симфонии «Мать с атомным сердцем», вел он экспедицию орнитоптеров-атомолетов через бездонные и мертвые свинцовые волны Атлантики.

Остальной мир — бурно заросший лесами — встретил смелых сынов Америки почти полным безмолвием. Среди зеленых крон там и сям показывались островки древних зданий, иссеченных войной и не пощаженных временем. Ржавые остовы моста через заросшую синими водорослями реку, бронзовые, зеленые от времени статуи на опорах моста — эта голография, показанная дядей Саймоном, поразила Джима. Дядя назвал его «Мостом Александра Третьего», и объяснил, что его построили на деньги царя русских, огромного народа, истребленного полностью ордами исламофашистов, пришедших с Кавказа. В свою очередь, исламофашисты пали под ударами миллионных армий китайцев, а узкоглазых желтолицых китайцев скосил мор. Русские цари подарили этот мост городу, который дядя назвал Парижем, а был этот город столицей Аль-Фаранцы, государства, где ислам — религия арабов впервые победила детей Креста. Под знаменем борьбы Креста и полумесяца началась тогда Последняя война, в которой ислам пал, и лишь детям Креста, уцелевшим в чертогах Североамериканских Штатов, улыбнулась судьба.

«Дядя Саймон,» — спросил тогда Джим, недоумевая, — «но ведь война — это плохо! Как произошло так, что она случилась?»

Глубокая морщина прорезала лоб ученого. Он долго сосредоточенно молчал. Затем нажал кнопку вызова напитка. На столе появился стакан виски. В США алкоголь — по причине наносимого им вреда — был под полузапретом, и пить виски разрешалось только определенной категории людей — поэтам, ученым, художникам и музыкантам. Острый запах напитка поразил Джима, он был так не похож на запах мятной тянучки, который издавали любовно приготовленные для него роботом коктейли. Он бил в нос, и мальчику показалось, что в его ноздри залетели маленькие комарики и начали жалить внутри. Джим даже прикрыл нос ладонью. Саймон осушил бокал одним глотком и внимательно посмотрел на папу. Папа глянул на маму — та покачала головой, не соглашаясь. Папа начал рассматривать свои ногти. Он всегда так делал, когда между ним и мамой возникало несогласие. Саймон коротко вздохнул и неожиданно сухо сказал:

«Джим, дружище, запомни хорошо — все беды нашей цивилизации, весь ужас Последней войны произошли от одного маленького отвратительного народа, который называется евреи. Эти самые евреи имели государство под названием Израиль. Они очень возгордились, и пошли против всего человечества. Они не хотели жить по великим законам Демократии, Любви и Всеобщего равенства, о, это был очень упрямый и злой народ. Они всячески сопротивлялись исламу, не хотели стать христианами, любая чужая религия была для них враждебна. Но мы оказались сильнее их — мы нашли в их среде тех, кто был готов воспринять наши вечные идеалы Демократии и Глобализации. А попутно мы усилили государство, которое называлось Иран. И вот — в один прекрасный день — Иран усилился настолько, что был готов напасть на Израиль. Но у евреев в крови — непокорность и отчаянная звериная храбрость. А еще у этого народа (тут Саймон поморщился) были ученые, создавшие самый мощный в мире противоракетный щит».

«А что такое противоракетный щит, дядя?», — спросил Джим, нетерпеливо ерзая на мягком красном пластике кресла, — «и что такое ракеты?»

Мама умоляющим жестом сложила ладони на полной красивой груди, едва прикрытой полупрозрачной синеватой тканью домашнего платья. Папа смутился и сделал Саймону знак замолчать.

Дядя хмыкнул, и вновь провел пальцами по кнопке. Вновь появился бокал виски, трехгранный, дымчатого стекла. На его стенке горела золотом и переливалась надпись «Джим Бим, отборное». Жидкость в бокале была мягкого коричневого цвета, казалось, что в ее глубине пляшут искорки.

Саймон вновь выпил виски одним глотком. Его лицо — твердое лицо, напоминающее лица старинных президентов, стало еще строже и свирепее. Он вынул из кармана планшет и — неожиданно — выключил его. Выключать планшеты строго запрещалось законом Соединенных Штатов, но, видимо, для дяди эти законы давно не существовали.

«Ракета, Джим, это такой большой железный столб, в котором содержится примитивное химическое горючее. Когда его поджигают, оно горит и высвобождает много газов, а те, расширяясь, толкают ракету вперед и вверх. И она летит — быстро и смело — а потом падает в той точке пространства, в которой нужно. Или… отклоняется от своего пути и падает где не нужно. И вот, случилось так, что Иран выпустил по Израилю ракеты, которые несли особые бомбы, называемые атомными. Когда они взрываются, стена огня несется от них во все стороны и сжигает все на земле. Ничто не может устоять против атомной бомбы. Израильский противоракетный щит был способен отразить атаку Ирана и сохранить маленькое злое племя — но наши союзники среди евреев отключили его.

Израиль погиб, и в нем погибли все евреи. Но перед концом своим эти подонки рода человеческого выпустили несколько десятков своих ракет — тоже несущих атомные бомбы. Иран был полностью уничтожен, но не только Иран. Огонь еврейских бомб осветил небеса Египта и Саудовской Аравии — это были мусульманские, населенные арабами страны. И те решили, что на них напали, объединившись, европейцы и русские, и ответили войной, называемой ими Джихад. Все страны Европы, Азии и Африки вступили тогда в войну друг с другом. Каждый жаждал победы. И — в самом конце, когда Китай, где проживало более четверти населения Земли — захватил почти всю Евразию, начался — к нашему счастью — Великий Мор»!

«А евреи все погибли?» — прошептал Джим, трясясь от ужаса. У него ужасно вспотело все тело — от страха. И прилипли к заднице трусы из пластикового волокна, которые он — невзирая на материнские указания — не менял со вчерашнего дня. Ему более всего хотелось пустить ветры и спрятаться под стол. А еще ему хотелось, отчего-то, увидеть еврея. Живого. И плюнуть ему в глаза.

«Евреев, которые приняли учение Демократии и Глобального порядка, мы хотели сначала спасти», — скороговоркой пробормотал Саймон, — «но потом поразмыслили, что такой отвратительный народ снова сможет вернуться к религии своих предков. И мы уничтожили всех. Почти. Особым указом президента Анелы часть евреев — около тысячи человек — была сохранена для назидания потомкам. Их содержат в заповеднике Исчезнувших Народов. Там когда-то жили краснокожие индейцы, да почти все вымерли, а кто не вымер — тому мы помогли ассимилироваться. Ну и заселили этих выродков-евреев в индейские бараки».

«Я хочу наплевать им в лица!» — заорал Джим, — «папа, мама, возьмите меня в заповедник Исчезнувших Народов!»

Он долго просил и канючил. Но мама была непреклонна.

Ночью папа о чем-то долго говорил с мамой. Сквозь сон Джим слышал их спор, который то поднимался до высоких фальцетных нот, до замирал почти до шепота. Видимо, папа и мама договорились, потому что вскоре раздались мерные звуки и стоны, которые всегда сопровождали родительские споры, а затем папа коротко вскрикнул, и мама что-то заворковала ему. Джим слышал все. Накрывшись одеялом, он долго лежал без сна, раздумывая, о чем же спорили родители. Может, они подарят ему глидер на магнитной подушке, как у кривоносого Гордона, или повезут его летом на Гавайские острова, или… или купят ему полет в космосе вокруг Земли? Теряясь в догадках, Джим тихо засыпал. Ночью ему снились евреи — они были высокие, с большими руками, на которых отчего-то росли гроздья пальцев. Евреи обступили его и тянули к нему руки. Джим в ужасе заорал — откуда ни возьмись появился дядя Саймон, и плеснул в евреев виски из граненного стакана дымчатого стекла. Те зашипели, словно змеи, и принялись медленно отступать, ссыхаясь и рассыпаясь в порошок, как недоеденный сэндвич в кухонном мусоросжигателе.

Утром Джим обнаружил, что намочил во сне штаны. К его стыду и негодованию, робот-слуга не нашел сразу штанов на замену. В скрипучей мелодии его голоса мальчику показались насмешливые нотки. Джим обозленно пнул пластиковый корпус, сильно ушиб ногу, дождавшись штанов, вырвал их из услужливых лап слуги, надел и захромал на кухню. Был понедельник. Мама, сестренка и бабушка еще спали. Отец уже сидел за столом. Перед ним дымилась чашка кофе, лежала булочка с клубничным джемом. По экрану планшета бежали строки новостей. Отец был неспокоен, напряжен. Проглядев биржевые сводки, он как-то натужно боднул головой воздух, с трудом улыбнулся сыну и — сквозь зубы — процедил:

«В воскресенье едем в заповедник Исчезнувших Народов… посмотришь там… на евреев».

Джим подскочил от радости, смешанной с ужасом. Сон становился явью.

«А дядя Саймон поедет?», — спросил он?

Отец покачал головой неопределенно.

«Я попрошу Саймона. Возможно, он согласится. Он так молод… знаешь, когда мы были детьми, я носил его на руках. Саймон был маленький и любопытный, а я — старший строгий братец. Я его все время воспитывал. Вот сейчас он герой», — голос отца совсем потускнел, — «а я остался занудным стариком, каким был всегда. Впрочем, не думай об этом». И теплая рука потрепала Джима по щеке.

«А Линду мы возьмем с собой?» — успокоено спросил Джим.

«Линда еще маленькая. Оставим ее с бабушкой».

Утро 25 июня выдалось облачным. Небо застили сероватые тучи. Голос диктора из компьютера отцовского «Шевроле-Футура» сообщил о надвигающемся летнем дожде. Температура немного упала, и порывы ветра раскачивали магнитобиль, несшийся по шоссе со скоростью 170 миль в час. Отец отдал управление автопилоту, мама дремала на заднем сидении, забравшись на него с ногами. Через полтора часа дороги ландшафт по обеим сторонам стал меняться. Появились леса. Они росли на спинах покатых холмов, на вершинах которых поблескивали параболические отражатели антенн панамериканской связи. Места становились все безлюдней. Вдруг магнитобиль притормозил, и начал ползти в гору, узкое шоссе извивалось среди деревьев. Стена из серого камня возникла неожиданно — из облаков, окутавших горный склон. Дождевые капли упали на стекло магнитобиля, но внутри — под силовым полем — дождь не достигал земли, стекая по сфере. Среди невысоких деревьев виднелись там и сям индейские бараки, в которых поселили — по рассказам дяди Саймона— злых евреев. Магнитобиль скрипнул корпусом, остановился. Двери раскрылись, поднимаясь вверх. Служитель заповедника — в облегающей массивное тело черной тунике, с пистолетом в кобуре и резиновой дубиной у пояса — помог выйти маме. Та заулыбалась служителю, незаметно задела его полной грудью. Папа потрепал задремавшего Джима по затылку, мальчик отряхнулся, как щенок, вывалявшийся в луже, и легко соскочил в редкую траву, растущую на склоне горы.

«Рад приветствовать чету Веттон и их чудесного сынишку», — голос служителя был неожиданно тонким, не лишенным мелодичности. Он ущипнул мальчика за щеку, Джим поморщился. Он не любил, когда его считали младенцем. «Я — Дэйв Мазарни, старший офицер смены. Покажу вам наших, так сказать, подопечных. Только если вам не понравится, как они пахнут — скажите мне, я вам дам специальные маски от запаха этих», — тут он сделал гадкую мину, — животных. И постарайтесь не заговаривать с ними. Они знают немного пиджин-американу, но меж собой говорят на своем, еврейском, так сказать, наречии. Идемте за мной, друзья», — с этими словами Дэйв быстрым пружинящим шагом пошел вверх, к баракам. За ним последовал быстроногий Джим, мама и папа замыкали шествие, при этом мама опиралась на папину руку, а он говорил ей что-то на ухо. Мама краснела и делала глупое лицо. Джиму это показалось неприятным, но странная, смешанная со страхом, жажда увидеть евреев отвлекла его.

Заповедник Исчезнувших Народов представлял собой несколько десятков бараков, разбросанных посреди редколесья. Силовой купол сдерживал дождь, ливший снаружи как из ведра. У въезда на небольшой стоянке припарковалось несколько мотоглидеров и один магнитомобиль. Несмотря на выходной день, кроме Веттонов посетителей в заповеднике не было. То ли Исчезнувшие Народы никого в США более не интересовали, то ли просто плохая воскресная погода не способствовала желанию выезжать из дома. Даже магазин сувениров, в котором продавали всякого рода поделки ручной работы, в это утро не открылся для посетителей. Но сувениры не особо интересовали Джима. Мальчику хотелось поглядеть на евреев, и, если папа позволит, плюнуть кому-нибудь из этого гадкого племени в лицо. Однако, когда Джим подошел к ближней группе бараков, плевать ему расхотелось.

У бараков сидели несколько человек. На удивление Джима, они были маленького роста, сухонькие, легкие и очень пожилые. У двух совсем-совсем старых дедушек с подбородка ниспадала белая борода — совершенно непривычное явление среди безбородых граждан США. Джим уставился на бороды стариков, забыв обо всем на свете. Он никогда не видел растительности на лицах. Старики с любопытством поглядывали на странных гостей, не переставая говорить друг с другом. В процессе разговора они размахивали руками, и немного покачивались вперед-назад. А одна из старушек, готовившая в горшочке какое-то варево, всплеснула руками, и обратилась к Джиму на плохом пиджин-американе:

«Ой, мальчик, деточка, ты совсем плохо кушаешь! Худенький, глазки большие, а ручки тонкие. Что же ты маму-папу не слушать? Не кушать дома как положено? Ай, нехорошо. Так может, тебе дать покушать? Вот тут у меня очень вкусный чечевичный супчик, с курочкой, как мама моя готовила, хочешь?»

С этими словами она опустила в горшочек большую ложку и аккуратно набрала в тарелку красного варева, сдобренного какими-то душистыми травами. Пахло необычно, совсем непохоже на то, как пахла красивая еда в доме Джима. Совсем не теми ароматами пахла еда, изготовленная роботом-шефом. Джим попятился.

Дэйв повернулся и быстро подошел к старухе.

«Не сметь!», — сказал он неожиданно громко и грубо, — «сама ешь свой супчик, старая. Еще отравишь ребенка!»

Старуха сложила руки на груди, жалобно глядя на Дэйва.

«Да как же можно, мистер», — слезы потекли у нее по морщинистому лицу, — «вот я сама возьму ложечку, съем немного, вкусный ведь суп, красивый. Посмотрите!» — она долго дула беззубым ртом на ложку с похлебкой, осторожно глотнула горячий суп, улыбнулась беспомощно, — «да как я могу маленькому ингале (мальчик — идиш) причинить вред!»

«Спасибо, я не голоден», — буркнул Джим. Ему и вправду не хотелось кушать. Но он вдруг почувствовал, что и старушку обижать совсем не хочется. И — совсем нехотя — ощутил, как противен тонкий властный голос Дэйва.

Они пошли дальше, Джим еще раз оглянулся. Старушка стояла с тарелочкой супа в руках, и смотрела ему вслед. На ее лице не было ничего пугающего. Лишь какая-то огромная печаль охватила мальчика. Он тряхнул головой, стараясь избавиться от нее. Вспомнил о глидере на магнитной подушке, о красивых белых ногах Мисти — его соседки по парте, о ее золотистых волосах. Ему стало легче.

Возле каждого барака провожатый останавливался и объяснял, что делают евреи. Те — большею частью люди в возрасте — играли в шахматы, сидели и разговаривали друг с другом, проводили время за бутылочкой вина (евреям пить разрешалось, их здоровье совершенно не волновало правительство США). Некоторые молились, смешно раскачиваясь, некоторые читали большие старые книги, от которых пахло плесенью и древностью. А еще от евреев исходил какой-то странный аромат, в котором смешивались чесночный аромат похлебок, табачные нотки сигаретного дыма, и непонятные тонкие нотки, напоминавшие отчего-то отцовский одеколон. Чем дальше углублялись между бараками Джим и его родители в сопровождении услужливого Дэйва, тем меньше и меньше становился страх, уползал на дно души, прятался там как улитка в раковине. Джим рассматривал евреев — и те смотрели на него в ответ, открытыми черными любопытными глазами. У большинства были черные волосы и большие носы. Попадались и светловолосые евреи. А один — рыжий верзила с красным лицом и огромной бородой — особенно поразил Джима. Он сидел в полном одиночестве, и читал книгу, страницы которой покрывал текст, написанный непонятными буквами. Джим подошел к нему совсем близко. От верзилы пахло потом. Он шумно, тяжело дышал, его глаза поглощали строчку за строчкой.

Мальчик постоял немного, а потом несмело спросил верзилу

— А что Вы читаете?

Тот посмотрел на Джима с удивлением, затем улыбнулся, показав желтые, широко расставленные зубы, прищурился

— Я не читаю. Я учу. Тору. Это книга, которую дал нам Бог. И которую все мы — евреи — должны изучать.

— А что там написано?

— Там написано про то, как Бог создал человека. И как надо любить мать и отца. И не лгать. Не убивать. Не поклоняться камню. И записаны данные нам от Бога мудрые законы. Если исполняешь их — Бог дает тебе радость в жизни, и будешь ты как дерево у потоков вод, и дашь плоды спелые.

— А почему вы живете здесь?

— Когда-то нас рассеяло по лику земли. Но мы вернулись в нашу Землю, которую нам завещал Господь. У нас было маленькое государство Израиль. Мы хотели жить в мире и молиться Богу. И построить Храм. Но среди нас свило гнездо предательство. Были те евреи, которые не хотели жить по законам Бога, а хотели жить как другие народы. Из-за них погибло наше государство. А те, кто жил в США — их просто перерезали. Как скот. Потому что без Израиля, который мы не смогли защитить, мы не стоили ничего. Ни в глазах других народов, ни в глазах Бога.

— Но ведь вы вызвали войну? Из-за вас произошла Последняя Война! Так мне рассказал дядя!

Рыжий улыбнулся, хотя тяжело далась ему эта улыбка. В его глазах, вместе с сожалением, блеснули слезы, и горькое горе, смешанное с неожиданной ненавистью, исказило красное лицо.

— Мы никогда не хотели никому зла! — неожиданно закричал еврей, — мы не хотели войн. Не хотели вражды. Мы шли путем Торы — но вы, вы склоняли нас сойти с него. А потом вы нас уничтожили. Руками Ирана. Горе нам! Вот как продолжают учить детей своих благородные граждане США! Глаза у вас — и не видите, уши — и не слышите! Ложью пропитан мир ваш. Будьте же прокляты именем Господа!

Он продолжал кричать, раздирая ногтями лицо. Дэйв возник из-за плеча Джима, и, не говоря ни слова, начал бить резиновой дубинкой рыжего. По голове, по поднятым в защите рукам, ломая пальцы, по плечам. Рыжий еврей упал на колени, охватил руками голову, а потом повалился, как мешок, под градом ударов. Он лежал без движения. Дэйв еще раз ударил еврея ногой, сильно, с оттяжкой. Тот только застонал. Тогда Дэйв поднял книгу Торы и засунул подмышку.

«Накажу я этого гада», — сказал он весело, — «сожгу его поганую книжицу». А затем повернулся к маме: «Буйный, неадекватный еврей. Если он еще раз себе такое позволит — мы просто распылим его», — пояснил Дэйв. «Конечно же мы — гуманны и стараемся не применять силы к остаткам этого народа, но если они ведут себя плохо…»

Джима так испугала вся эта сцена, что он побежал к матери и прижался к ней. Ему больше ничего не хотелось видеть. Все смешалось у него в сознании — и морщинистая рука старушки, и рыжая борода еврея, и запах чеснока, пота и чего-то неуловимого, чему не было объяснения. В ушах стояли крики и плач избиваемого, и тонкий вопль Дэйва, чья дубинка работала беспощадно, защитив Джима от еврея. Все это было слишком. Слишком непривычно, слишком страшно, и слишком непохоже на то, что ожидал увидеть мальчик. Он заснул, свернувшись калачиком на сидении магнитобиля. Заснул так крепко, что пришлось отдать его сонное тельце роботу слуге, осторожно и бережно перенесшего мальчика в кровать.

Ночью отец осторожно встал с кровати, поглядел на спящую жену. Та тихонько посапывала, выпростав из-под одеяла полную белую руку. Стараясь не будить ее, отец тихонько выскользнул из комнаты. Медленно шел он по дому, поднялся по лестнице в свой кабинет. За стеной Джим вскрикивал во сне, скрипел зубами. Мальчику снилось отчего-то, что его бьет по голове дубиной злой рыжий еврей, но у еврея был тонкий неприятный голос Дэйва. А сам Дэйв обнимал его мать, и мальчик, уворачиваясь от дубинки, тщетно искал взглядом отца. Из-за куста за этим наблюдала золотоволосая красотка Мисти, и улыбалась, а в ее улыбчивый рот морщинистая старуха-еврейка совала ложку за ложкой горячий красный суп.

Отец выключил планшет. Открыл ящик стола. Старого, дубового стола. Вытащил небольшую шкатулку. Вынул из нее серебряный, потемневший от времени кулон в виде шестиконечной звезды и до крови сжал его в кулаке.

«Шма Исраэль, Адонай Элокейну, Адонай Эхад!» — прошептал отец Джима.

Картинки с выставки

28 января 1881 года Федор Михайлович почувствовал, что умирает.

Он лежал, утонув головою в подушке, так, что уши его, прикрытые жаркой тканью, отдыхали от шумов улицы. Но сказанные Верой Михайловной, сестрой, слова продолжали звучать в них.

Только позавчера, в ясный, столь непривычный для петербуржцев день поздней зимы, она переступила порог квартиры Достоевских в Кузнечном переулке, словно серая длинная туча вошла она в дом, комнаты которого солнце заливало веселым не по-зимнему светом. В гостиной топилась голландская печь, было тепло и уютно. Вера Михайловна, сухая и длинная, с лицом постным и благостным, едва кивнула Анне Григорьевне, холодно поприветствовала племянников и попросила брата перейти в его кабинет, дескать, разговор у нее к нему есть. Федор, чувствуя глухую боль в груди, нехотя согласился. В кабинете сестра кричала не своим голосом, рвала на себе волосы, билась лбом о книжный шкап. «Откажись, Федя!» — голосила она, — «откажись от своей доли, Христом-Богом прошу! Тетка тебе имения часть своего отписала, а на что оно тебе? Ты вот и так небедно живешь! Отдай его нам!» — тут она поперхнулась, грубо отхаркнула накопившуюся во рту гадость, и вновь заорала, — «нам отдай, сестрам своим! Ты ведь любишь нас, сестер своих?»

Как не пытался Федор Михайлович урезонить Веру Михайловну, какие только доводы не приводил, но та все рыдала в голос. У нее сделалась сильная истерика. Пришлось вызвать доктора. Кошлаков пришел — как всегда спокойный, солидный, молчаливый. Выписал Вере каких-то капель, поговорил с ней, попросил уехать тотчас — дескать, у Федора Михайловича вид нездоровый. Прощаясь, Вера Михайловна злобно посмотрела на брата. Тот огорченно глядел в пол, делая вид, что ничего не произошло. К ночи ему стало плохо.

Анну Григорьевну, супругу свою, разбудил Федор Михайлович ближе к утру. Ночник моргал на столике у кровати, и в его слабом свете, ужасаясь, разглядела Анна Григорьевна струйку крови, сбегавшую на подушку изо рта мужа. Вся его борода свалялась и вымазана была красным, густым кровяным суслом. Он дышал с перерывами, боролся за жизнь изо всех сил.

«Аннушка», — позвал он жену, — «сил нет. Словно бы Вера забрала жизнь мою, душит меня сестра моя, села на грудь мне!»

Анна зябко повела плечами, силой сдавила рыдание, чуть не вырвавшееся в теплый воздух спальни, бросилась за прислугой. Позвали вновь за доктором. Тот пришел тотчас, от него пахло табаком и морозом, чемоданчик свой с инструментами он даже не раскрывал — прижался ухом к впалой уставшей груди больного, прислушался. В груди хрипло свистело и пыталось вырваться наружу сердце человека, мысли и слова которого волновали и будут волновать мир много столетий. Плоть во многом одинакова — думалось доктору — а вот душа… Душа гиганта рвалась из клетки его слабой плоти, молила — на коленях — Господа принять ее. Кошлаков вздохнул, сказал негромко:

— Пробка у вас образуется, Федор Михайлович, кровь-то остановится. Только лежите тихо, пейте бульон куриный, ничего тяжелого не есть, и — главное — никаких волнений.

А про себя подумал: «Господи, хоть бы не мучился сильно Федор Михайлович».

Анне Григорьевне думал было сказать о неблагоприятном прогнозе — но не смог, лишь поклонился ей и посоветовал быть рядом с больным как можно больше, и чтобы ни один звук не достигал ушей его. Анна поняла все. Затихла. Губы ее вытянулись ниточкой. Она села у постели мужа, не проронив ни звука.

Назавтра с утра больному стало хуже. Он звал супругу и сказал ей, что умирает. Анна Григорьевна не хотела верить, тихо плакала, брала мужа за руку и прижималась к ней щекой. Пришли дети — выросшие, повзрослевшие, встали подле, целовали отца. А мать оттирала его щеку от кровяной струйки, внутри которой, словно по трубке, утекала жизнь Федора Михайловича Достоевского. Все в доме молились. Вскоре писатель ушел в себя, закрыл глаза, забылся, словно ребенок, уставший от долгой игры. В восемь часов двадцать восемь минут вечера он перестал дышать. Приглашенный Кошлаков щупал пульс, поднес к губам зеркальце — тщетно. Слабая плоть отпустила душу. Величайший мыслитель земли русской умер.

Панихида была тяжелой. Толпы шли за гробом. Пар клубился над многотысячной толпой. Несли венки.

***

Модест Петрович Достоевского любил и ценил. Более того — он иной раз, когда брал в руки книгу, им написанную, от восхищения терял дар речи. В такие моменты ему хотелось в музыке стать таким же великим, как Достоевский в литературе. Но желание это — усиливавшееся с годами — оставалось желанием. Давно канули в лету времена, когда Балакирев удовлетворенно потирал крупные ладони свои, слушая игру «музыкуса» Модеста Петровича и говорил:

— В этом господине дремлет не один Глинка, а целая сотня!

Теперь «могучая кучка» дружно отвернулась от своего друга и сотоварища. После того, как он играл им фрагменты из «Сорочинской ярмарки», партитуру которой бережно записал аккуратным почерком на дорогих нотных листах, «музыкусы» обвинили Модеста во всех грехах тяжких. Кто говорил, что стал Мусоргский конформистом и западником, кто — за спиною — бесчестил его, намекая о предательстве русской идеи, кто просто говорил, сокрушенно цокая языком:

— Исписался наш Модест Петрович, ох, исписался… а ведь молод еще…

Мусоргский уходил в себя, сделался угрюмым и черствым. Товарищи не узнавали этого веселого повесу и гуляку, прекрасного пианиста, чей ласковый бархатный баритон раздавался не раз под сводами залы, где проходили заседания «Могучей кучки». Горе свое Модест Петрович начал топить в «беленькой», графин которой стоял у его кровати, и даже ночью прикладывался слюнявым ртом к стакану, как прижимается губами ребенок к груди материнской. Вскоре он почувствовал, что ему стало тяжело сочинять — музыка, ранее звучавшая в его голове сама, вдруг стала глуше, и душу сдавило отчаяние. А когда Модесту Петровичу рассказали о смерти Достоевского, он переменился в лице.

Вьюга выла в прямых и широких проспектах Санкт-Петербурга, забрасывая коней и сани пригоршнями снега, залезая за шиворот ездоку и кучеру. Коняга, морду которой облепил белым инеем мороз, с трудом вытягивала против ветра тяжелые низкие сани. «Ноооо, пошел, мать твою!» — покрикивал кучер, стегая ее кнутом, но крик его тонул в свисте и завываниях ветра. Модест Петрович, плотно запахнувшись в шубу, дышал сквозь меховой воротник, стараясь разобрать в звуках метели новые ноты будущих оперных арий. Он ехал на вечер памяти Федора Михайловича. Ему было страшно, и поэтому он отчего-то пытался напеть, гудя простуженным немного носом, мелодии из «Жизни за царя» и «Роберта-Дьявола». Душа Модеста настроилась было на торжественно-возвышенный лад, но когда он вошел в зал, и пламя свечей качнулось навстречу ему, сам черт, казалось, взглянул узким кошачьим прищуром в глаза его, и пронзил его мозг этим взглядом. Выходили один за другим важные господа, друзья покойного, коллеги его по литературному цеху, говорили речи, прерываемые рыданиями. Безутешно смотрел в спинку стоящего перед ним стула Римский-Корсаков. Позади слышался шёпот присутствующих:

— Ах, сколько венков было, сколько венков…, И дочечка Федора Михайловича сказала: «Как же папу моего-то любят…»

— Толпа в церкви такая собралась, что вдове покойного к гробу подойти-то было сложно…

— А венки все из живых цветов-то… Зимой.

— Много тыщ шло по Невскому, люд простой стекался, все плакали.

— Храни Господь душу его

Модест вытащил из кармана небольшую плоскую флягу, шумно выдохнул воздух, выпил глоток. Водка сладким огнем обожгла небо, растеклась внутри, в груди стало тепло, и — откуда не возьмись, зазвучали в голове композитора церковные колокола, и запел мощными голосами хор:

Со святыми упокооооой, Христе,

Души раб Твоих,

Идеже неееесть болезнь, ни печааааль, ни воздыхание,

Но жизнь безконечная.

Он рванулся к роялю, стоявшему в углу зала, откинул крышку, загудели клавиши под короткими, покрытыми волосами пальцами. Кто-то было пытался остановить его, но доброхота удержали. Мусоргский, этот великолепный импровизатор, играл на рояле мелодию — мелодию церковных колоколов. Били и перекликались колокола и колокольцы, большие и малые, устами рояльных струн, устами души Модеста, тягучий звон повис в воздухе зала:

Со святыми упокооооой, Христе,

Души раб Твоих

Люди вставали со стульев, невольно вытягиваясь, крестились, плакали. Билась в рыданьях Анна Григорьевна Достоевская, вдова безутешная, удерживали и успокаивали ее дети.

Идеже неееесть болезнь, ни печааааль, ни воздыхание,

Но жизнь безконечная.

Бом… боммммммммм… бооооооммммммммммм

***

Модест Петрович не помнил, как его довезли домой. Он упал на кресло в нетопленой гостиной. Вьюга за окном все так же тонко и гаденько подвывала — то по-собачьи, то и вовсе по-шакальи. Спать не хотелось. В голове стало пусто и звонко — как в молчащем колоколе. Водка, налитая в стакан привычной рукой, незаметно ушла в желудок. В углу комнаты тьма рассеялась и там — откуда не возьмись — возник в свечении, голубоватом и мерцающем, странный господин. У него были длинные — до груди — женские волосы, большая небритая борода. На худом теле висела нелепая короткая рубашка, на которой красовались неразборчивые буквы. Тонкие ноги неизвестного обтягивали расширявшиеся книзу синие штаны из грубой китайки. Но самым поразительным для Модеста стал голос незнакомца, необычно тонкий и звонкий, как у мальчика из церковного хора:

— Э, чувак, так ты и есть Мусоргский? Вот это да, офигеть!

Голос, казалось, сам звучал в гривастой голове композитора.

— Чур меня, чур, — забормотал, вдавившись спиною в кресло Модест Петрович, — изыди, нечистый!

Неизвестный рассмеялся долгим громким смехом, сел на пол, сложил ноги словно арап на рисунке из книги восточных сказок.

— Как ты думаешь, кто я такой?

Модест перекрестил непонятного гостя, ожидая, что от крестного знамения дьявол растает и улетучится. И тогда можно будет со спокойной душой выпить еще, вычесать вшей из бороды и пойти прикорнуть на кушетке. Но молодой человек — принявший вполне ясные очертания — и не думал улетучиваться. Напротив — он очень удобно устроился на персидском ковре, вынул из кармана непонятную яркую коробочку, взял из нее папиросу — протянул Модесту Петровичу, манерно промямлил.

— Курите? Пожалуйста, угощайтесь.

Модест Петрович осторожно взял странную папироску, понюхал, бережно положил на стол.

— Да я по старинке, трубочку,

И повернулся к камину, взял старую турецкую трубку с янтарным мундштуком, набил ее крошками и остатками табака из замусоленной табакерки, прикурил от свечи, ожегши неожиданно лоб. Гость наблюдал за ним с все возрастающим удивлением, затем как-то непонятно щелкнул пальцами — и высек из них огонь.

— Чур меня, — вскрикнул композитор и уронил трубку.

— Не чур, а «Зиппо», дядя, — незнакомец импозантно покачал головой и показал Мусоргскому непонятную блестящую безделушку. Когда палец молодого человека щелкнул колесиком — сноп искр зажег фитиль. Композитор улыбнулся, рассмеявшись в душе самому себе, поняв принцип работы занятной вещицы.

— Немецкая, стало быть, штучка?

— Американская, — ответил парень весело.

— Выпейте со мной, — предложил Мусоргский, подвигая гостю стакан и плеснув туда водки из графина. — А то одному, знаете ли, как-то неуютно пить. Помянем Федора Михайлыча Достоевского, юноша. Великий был писатель, мир праху его.

— Достоевский? — молодой человек улыбнулся — да… знаете, его читают, учат и перечитывают и в наше время.

— Это в какое-такое время? — удивленно спросил Модест Петрович

Собеседник его не удостоил ответом. Вместо этого он поднял руку с небольшой странной машинкой, которой раньше не было видно. Оттуда волнами выбивалось и расходилось по комнате синее сияние. Оно стало плотнее и гуще, и окутало Модеста Петровича с головой. Даже совсем захмелев, композитор понял, что его куда-то несут, точнее, он летит, не сдерживаемый ничем. Хотелось крикнуть, но рот зажало — словно при сильной буре, дующей в лицо, а вокруг ночь и день слились в мерцающий хоровод.

— Летим во времени, дядя Модест, — сказал волосатый, — сейчас я тебе кой-че покажу. Клево лабают ребята. У нас, в старушке Британии это — лучшая банда, ты сейчас сам увидишь! Никто так не зажигает толпу как «ЭЛП»!

С этими словами юноша нажал какую-то кнопку. Синее сияние исчезло.

Модеста Петровича словно обухом по голове стукнули. Вокруг сияли тысячи солнц. В ночном черном небе (лишь полоска синевы на горизонте говорила о том, что вечер только начался) разноцветные, нестерпимо яркие лампионы горели диковинными цветами. Вокруг — куда не глянь — пестрели люди. Одеты они были так же, как новый знакомый Модеста Петровича. Особенно поразили его женщины — неприлично голые, с длинными обнаженными ляжками и озорно торчащими грудками, они толпой обступили композитора, говоря что-то на языке, в котором удивленный Модест с трудом узнавал английский. Язык королевы Виктории он слыхал от матросов Ее Величества, и запомнил хорошо его — напоминающий жевание табачной жвачки — прононс. Не понимая ничего, Мусоргский оглянулся — какие-то мягкие горячие женские руки снимали с него потертый до вонючести домашний халат. Кто-то накинул ему на плечи короткий сюртучок. В руку сунули непонятную жестяную банку, из которой торчала тонкая, из непонятного материала сделанная трубка.

Модест сделал глоток, вонючая сладкая тепловатая жидкость наполнила рот, в ней что-то шипело и пузырилось. Композитора вырвало. Кругом засмеялись

— Гостю не нравится Кока-Кола,

— Поглядите на его бороду, на его красный нос!

— Он похож на Боба Дилана в старости!

— Нет, вылитый Леннон!

Почти оглушенный, непонимающий в чем дело, Мусоргский был раздавлен, обескуражен, он завертелся, ожидая, что найдет где-то выход из этой дьявольщины, щипал себя за руки, стараясь проснуться, но вокруг все так же шумела молодежь, и красивые почти голые девки улыбались ему похотливо раскрашенными ртами. Модест перекрестился. «Это сон,» — говорил он себе, — «сон»…

Вдруг со стороны огромной высокой сцены лучи прожекторов прорезали темное небо. Световые пятна поползли по многоголовой толпе, выхватывая там и сям довольные лица, горящие глаза, протянутые к сцене руки.

«Эммерсон! Эммерсон!» — стонала толпа единым животным стоном.

На сцене появились трое. Они были — как неизвестный новый друг Мусоргского — волосаты, бородаты и одеты в одинаковые рубахи и штаны, расширявшиеся книзу. Один из них подошел к маленькому плоскому роялю, сел за клавиши и проорал в какую-то трость с набалдашником:

«Я Кейт Эммерсон, король рока, Джимми Хендрикс клавиш!»

Его голос зазвучал над огромным полем, загудело в ушах, казалось, Эммерсона слышно отовсюду. Модест беспомощно оперся о плечо юноши. Тот победно улыбнулся, показал на сцену

— Нравится?

А на сцене Кейт Эммерсон произнес неожиданно ясно и четко

«We will bring you The Pictures at an Exhibition!»

И ударил по клавишам рояльчика. Тот запел словно скрипка. Пораженный Мусоргский, который уже мало что понимал, начал узнавать музыку, которая громко и властно рождалась и плыла над громадным полем, входя в души каждого молодого человека, каждой красивой девушки.

Раздался си-бемоль-мажорный Promenade…

Это была ЕГО музыка. Его «Картинки с выставки», его столь тщательно обработанная вещь, вымученная и выстраданная. Его боль и его вдохновение. Его бессонные ночи за роялем. Непонятные люди на сцене — играя на чудовищных инструментах своих — сделали музыку Мусоргского чужой и близкой одновременно. Чужой до ужаса, и близкой до удивления. Зазвучал изломанный ритм Gnomus — с адской барабанной дробью, в невыносимо быстром горячечном темпе. Вокруг скакали и прыгали — тысячей дьяволят — молодые ребята. В небе все скорее и скорее танцевали световые потоки прожекторов. Казалось — черти в аду играют, нагло перевирая и издеваясь, выстраданную музыку Модеста Петровича. Он закрыл глаза и, растворяясь в собственной музыке, вдохнул дым из заботливо кем-то поднесенной папироски…

Наутро слуга Василь, малоросс, обнаружил барина на ковре, лежащим в странной позе и бормочущим себе что-то под нос. Доктор, которого вызвали подоспевшие товарищи, констатировал белую горячку. Модест Петрович, уложенный в постель на, метался, вскакивал, падал, говорил заплетавшимся языком непонятные слова. Его пытались удержать силой. К полудню лихорадочное состояние усилилось. Великий композитор прыгал по комнате, скакал, как одержимый, размахивал в воздухе руками. Так продолжалось девять долгих дней.

«Буен», — сурово сказал доктор, — «следует положить в больницу. Иначе он себя убьет. А там, знаете ли, батенька, его полечат. Брому дадут. Хлоралгидрат. Ванну прохладную…»

В стенах Николаевского госпиталя композитору лучше не становилось. Его связали. Он сидел в кровати, и его безумный взгляд был направлен куда-то в даль, сквозь стены. Рисовавшему Модеста Петровича Ивану Репину стало немного страшно. Он пытался поговорить с больным. Тот молчал.

16 марта 1881 года Модеста Петровича не стало. За его гробом — к Ново-Тихвинскому кладбищу — шли композиторы и писатели, художники и поэты, весь музыкальный бомонд столицы и просто люди, которые ценили и слушали музыку Модеста Петровича. И раздался на кладбище погребальный псалом

Со святыми упокооооой, Христе,

Души раб Твоих,

Идеже неееесть болезнь, ни печааааль, ни воздыхание,

Но жизнь безконечная.

И почти неслышно, из далей-далеких, принес весенний влажный ветер непонятные русскому уху слова

«We will bring you The Pictures at an Exhibition!»

Марионетка

Лук упал из рук упавном,

Прорицает тишина,

И в смятении державном

Улетает прочь она.

В. Хлебников, «Немь лукает…", 1908.

Как удивительны порой простые вещи. Казалось бы, обыденный до глупости, переход от воющих двигателей самолета к шуршащему шуму аэровокзала, с его звонкими объявлениями на непонятном русском языке — слова жуются диктором до непонятной каши, и, словно бы, не родным языком выбрасываются в гулкие кубы «Домодедово». Как во сне идешь вдоль людского потока, вливаясь и выходя из него, пробегая торопливым взглядом по ярким корешкам книг в киосках, опасливо поглядывая на босяцкого вида парней, предлагающих проехаться на такси. Так, наверное, приставали когда-то к ошалевшим приезжим извозчики, глядя им в глаза нагловато и прищурившись, а тощие лошаденки позади были копытом в неровный булыжник старых московских мостовых.

Москва встретила его жарой.

Воздух пах невыносимо — бензиновой кисло-сладкой вонью, утробно-масляным запахом непонятного происхождения шаурмы, человечьим потом и незнакомыми модными духами. От реки несло тиной и лизолом, в мутной воде, казалось, шевелилась протоплазма какого-то нового, угрожающего мира, мира, который в судорогах рождался в этом исполинском городе, носящем финское имя и силящемся стать третьим Римом, вот уже пять столетий.

Каждый шаг давался с трудом. Словно длинные, до неба, канаты связывали его конечности с пальцами невидимого Существа, сидящего где-то высоко-высоко. Изредка он поднимал голову, и тогда эти канаты превращались в тонкие длинные иглы, и острая боль от них пронизывала все тело насквозь. Марионетка. Марионетка, которую ведет на заклание кукловод. И чем больше сопротивляется глупая кукла, чем больше силится убежать, дрыгая нелепыми смешными ножками, чем сильнее трясет раскрашенной деревянной головой — тем острее и гаже боль, и мутнеет перед глазами свет дневной, и горькой слюной заливается рот.

Он шел. Он хотел видеть этот простой дом, о девяти этажах, уже ставшей непривычной для него постройки, окруженный зеленью липовых деревьев, с ярко раскрашенными киосками на тротуарах, с малочисленной детворой во дворе, где ворчливый фонтанчик да новомодные горки-пряталки и качели. Он хотел посмотреть в окно второго этажа, в надежде увидеть…

Марионетка рванулась вперед, покачнулась от боли, села на низенькую зеленую оградку.

Сигарета в зубы, горькая вонь табака, до скрежета на зубах. В груди стало совсем пусто. Лоб залило холодным потом, и воздух сделался вязким и тяжелым.

Последнее, что он разглядел, были непонятно откуда взявшиеся белые стены, на кубово-синем небе, где звонкий воздух, и стрижи носятся над башнями и куполами, и мать зовет его обедать, высунувшись из окна, и где почти всегда лето.

Веревки с треском порвались.

Дети, бегавшие вокруг фонтана, заметили, что непонятный, необычно одетый, дядя повалился на асфальт, но не придали этому значения… пьяный… отлежится…

Та, кого он силился увидеть в окне второго этажа, не выглянула наружу.

Даже когда вокруг марионетки столпились зеваки, и когда заносили холодную гору плоти в подъехавшую неотложку.

Ее просто не оказалось дома.

Не разобрать где явь и сон

Поезд метро, взвыв тугим голосом тормозов, вынырнул из неглубокого туннеля и, постукивая на стыках, дрожа от напряжения выдохнул — словно бегун, разорвавший финишную ленточку, у асфальтового причала станции. В репродукторе прозвучало: «Конечная, поезд дальше не идет».

Он оглянулся на освещенные окна поезда, за которыми ярко горели на пластиковых стенах над сидениями рекламы компаний сотовой связи, русский витязь с мечом приветствовал народ над надписью «День Единения, 4 ноября», в вагоне было всего пять секунд назад тепло, пахло потом, и хорошенькие девочки пудрились и прихлебывали вино из бутылки, из горлышка которой торчало три длинные соломинки. Теперь исчезли и девушки, и бутылка вина, и последняя молекула запаха их молодых тел покинула носоглотку. Воздух, холодный, обжигающий, пахнущий креозотом, сажей из труб котельных, бензином, прелыми листьями, которые показались из-под недавно растаявшего раннего снега, ворвался в легкие, заслезились беспомощно глаза. Недалеко, со станции пригородных поездов, истошно вскрикнула сиреной уходящая в Подмосковье электричка. В неверном свете неоновых ламп он направился через переход, в котором шла бойкая, невзирая на позднее время, торговля. Бабки с трафаретными, уставшими за день лицами, в сапогах из дешевого кожзама, стояли с одинаковыми вешалками в стынущих, венами покрытых, руках, предлагая китайские пуховики и неуклюжие пиджаки, какие-то черные мужички с тревожными взглядами под кепочными козырьками торговали рыжими мячиками апельсинов, лежащими в неожиданно родных ящиках с надписями «Jaffa», лоточники прямо на одеялах, постеленных на грязноватый пол, предлагали аксессуары для мобилок и непонятную дребедень. А за воротами метровокзала базар шумел, освещаемый желтыми шарами высоко поднятых на мачтах фонарей, и поток людской выливался и вливался в маршрутки, автобусы и троллейбусы, урчал и фыркал вокруг, люди шли быстро, опустив голову в плечи и взгляд в мокрый асфальт, в углах которого у щербатых бордюров все еще лежали кучки снега.

Окраина столицы Евразии перестала быть окраиной ровно тогда, когда за МКАДом выросли желтые и красные корпуса новых двадцатиэтажных домов, когда загородный поселок Белая Дача удивил москвичей, которых, казалось, не удивляло уже ничего, гигантом — торговым центром, называемым тоже «Белая Дача», малую часть которого занимала шведская «Икея», а в фуд-корте от названий предприятий быстрого питания рябило в глазах и пропадал аппетит. Но окраина осталась окраиной, наполненной угрюмыми девятиэтажками и высокими шестнадцатиэтажными свечками брежневской поры, где высокие липы росли во дворах, где у зелено-желтых бордюров парковались теперь уже не «Жигули» и «Запорожцы», а ниссановский джип и новая «БМВ». Но так же горбатились тусклые скамейки в темных уголках, и так же, как и тридцать лет назад, молодежь распивала по ночам пивко да «Ягу», тихонько матерясь и обсуждая интимные стороны своей простой однообразной жизни. Такие точно кварталы остались от эпохи победившего социализма во всех городах российских, и только опытный взгляд мог отличить московский жилмассив от Екатеринбургского или Курского или Елабужского. Впрочем, наш герой опытным взглядом не обладал. В нем все выдавало чужака — длинное немодное пальто, американские ботинки с рифленой подошвой, простая вязанная шапочка, плотно сидевшая на черепе, необычные и незнакомые для России очки без оправы. Странным человеком казался наш герой, неуемным инопланетянином, гостем из теплого зарубежья, «где пальмы растут в золотых песках». Еще более странным казался его маршрут — он крутился по дворам, темным от ночи, озаряемым лишь светом из окон да редкими фонарями, попросил огонька у сидящей на заборчике у фонтана шпаны — те, ошалев от неземного облика незнакомца, щелкнули зажигалкой. Возле одного из домов он остановился и поглядел наверх, в какое-то только ему известное окно, выдохнул клуб дыма, улыбнулся грустно и бросил догорающий окурок в снег, который лежал во дворе кучей и совсем почти не растаял. «Цветов, цветов нет», — пробормотал он, — «значит простыл ее след. Пусть покинет душа моя свет». И повернулся в сторону станции метро.

Ветер, начавший дуть вечером, усилился. Холодный, колючий и неприятный, он завыл во дворах, раскачивая огромные ветви деревьев. Те протяжно заскрипели, как скрипят мачты парусного судна, попавшего в шквал. С шорохом и свистом ветер взметнул в небо мятые рекламные листки, вырвал из старушечьих рук вешалки с аляповатыми пиджаками, зашатались желтые шары-фонари на столбах, мятущийся свет озарял быстро тающую толпу. Кто побежал домой, кто спрятался в переходе станции, а кто зашел в ближайшие пивбары, кафе и закусочные, чтобы скоротать время за чебуреком с пивом, или за чашкой невкусного кофе с пресной ватрушкой. Нашему незнакомцу ветер дул в спину. Он дернул рукой — нервным резким движением обнажая запястье, посмотрел на часы. Полдевятого. Время уезжать из этого микрорайона, серые дома которого он вспоминал каждый день. Время. Нельзя жить с тенью, нельзя цепляться за прошлое, уходящее из-под ног, как уходит песок в дыру песочных часов. Время излечит все. Забудется, закроется тонкой вуалью проходящих часов полутемная зала дорогого ресторана, где они сидели вместе, взявшись за руки, словно дети, и говорили, говорили, говорили, и их пальцы тоже говорили — своим особым языком влюбленных пальцев. Уйдет и канет в небытие берег ласкового лазурного моря, спины дельфинов, соломенные кресла, в которых утопаешь по шею, и бой, приносящий на серебряном подносе холодный лимонад и шампанское, где плещутся в бассейне дети, и ее нога касается его ноги, незаметно, нежно, ласково и тепло, словно бы всегда они сидели так. Затихнет в голове рев самолетных моторов, приближающий его к заветному городу, потускнеет ее милое лицо на портрете, все еще стоящем в его рабочем кабинете, потому что тускнеют его собственные глаза за толстенькими стеклами очков без оправы. Никогда больше не зазвучит в телефонной трубке дорогой голос, не увидит он зелени ее глаз и не услышит упреки в свой адрес, которые потом сменяются словами любви, и только любви. Все маленькие бусинки моментов, нанизанных на нить, связывающую двоих, рассыпались, когда эта нить порвалась. «И порвется серебряная нить, и упадет золотая чаша, и полетит колесо в колодец…» — бормотал про себя незнакомец, пряча лицо в рукав от порывов ветра. На платформе в этот час никого не было, кроме нескольких женщин с сумками, да пожилого интеллигентного мужчины, лицо которого полускрывал теплый вязанный шарф. Они не обращали никакого внимания на длинное пальто и американские ботинки незнакомца. Ветер здесь дул не так свирепо, только свистел где-то под крышей, и мутно горело табло, показывающее время до прихода поезда. 1:30, 1:12, 0:59, 0:10. Слева залязгали вагоны и забормотал двигатель. Тупорылый синий метропоезд подползал гусеницей, горели ярко его квадратные желтые глаза и все так же пестрели внутренности вагонов рекламами — «Голосуй!», «Крошка-картошка», «Мегафон», странная реклама, приглашавшая неизвестных юродивых работать уборщиками в метро за сущие копейки. Он сел на липкое сидение, которое грели до него сотни тысяч задниц, вынул из кармана бумажную салфетку и вытер неожиданно покрывшийся холодным потом лоб. Метропоезд, высоко гудя и постукивая стальными колесами, отчалил от станции, на которую наш незнакомец даже не посмотрел из запотевшего окна. Вагон мерно покачивало, иногда вдруг резко подбрасывало. И улыбалась, улыбалась с противоположной стены женщина с плаката, рекламировавшего дубленки.

На следующей станции под акающий голос, объявляющий остановки, в вагон, сбегая от холодного ветра с улицы, вошла толпа народу. Когда-то он очень любил рассматривать сидящих визави спутников, теперь же ему не хотелось этого совершенно. Его немилосердно толкнула почти упавшая рядом старушка с кошелкой, придавил с другого боку огромного роста молодой парень с дешевеньким смартфоном в руках. От парня разило алкоголем, но вел он себя спокойно, достал из кармана курточки наушники и завозился пальцем в экране своего электронного ассистента, ища любимую песню.

Запах… этот запах. Он пробился к носу незнакомца, носу, который, в пику близоруким глазам, помнил, до тонкости чуял и знал все запахи, которые попадались на жизненном пути его. Он помнил запах мекония и вывариваемых в огромной кастрюле белых пеленок, запах отцовского табака, маминых французских духов, которые как-то, шаля, вылил на ковер, запах собачьей шерсти, новорожденных котят, субботнего чолнта… Но запах этого парфюма он не мог забыть. Это был Ее Парфюм. Название его стерлось в памяти, но этот аромат…

Он поднял глаза.

Взгляд зеленых глаз напротив сверлил его, буравил двумя огненными иглами. Она сидела напротив его.

Вагон бросало сильнее, поезд несся в темноте неглубокого пока туннеля, чтобы вынырнуть вскоре наверх — как ныряльщик за воздухом — перед тем, как опуститься в уходящий сквозь палеозойские толщи тоннель, к станциям глубокого заложения, к лабиринтам переходов, коридоров и слепых концов, в чудовищный муравейник подземного города, к морлокам Евразии, копящими под землей свою исполинскую силу. Он, пригвожденный ее взглядом, смог ответить тем же. Он смотрел на нее, молча, стараясь не моргнуть, ни на один миг не дать исчезнуть ее образу. Быть бы ему одноглазым Полифемом или многооким Аргусом — он не сморгнул бы и тогда.

Слеза медленно катилась по щеке. «Как же я люблю тебя», — думал он, и взгляд его ласкал ее, словно натянулась вновь серебряная нить между ними. «Как же я соскучился по тебе». «Ненавижу, ненавижу, ненавижу», — отвечал ее взгляд. Он читал ее глаза — как ему показалось — ужасно долго. Незнакомец в длинном пальто. И она — в изящном синем полупальтишке, красивые длинные золотые серьги покачиваются в такт поезду, длинная шея, нежный, полуприоткрытый от удивления, рот, изящные маленькие руки, переплетенные пальцы на коленках, к которым он так хотел прижаться щекой… Аристократичная, тонкая, любимая до боли в затылке, до крови в проткнутых ногтями сжатых пальцев, ладонями.

Ненавижу, ненавижу, ненавижу… звучало все тише и тише в ее взгляде, зеленые озера глаз подернулись пеленой слез.

Он встал — шатающийся вагон чуть не швырнул его назад. Пошатнулся. На него с удивлением смотрели чужие люди. Он не видел их. Он видел пустой вагон. Он пал на колени перед ней, не сводя глаз с нее. И она бросилась к нему, чтобы поднять его.

«Прости меня!» — крик зазвенел, отдаваясь эхом.

Он проснулся. Солнце, ноябрьское, но все еще теплое и сильное, стояло в окне. Трещал будильник. Медленно просыпался за окном Город Городов, пуп земной, сосредоточие святости…

«Прости меня», — еще раз повторил он.

«Спасибо, что ты явилась ко мне во сне», — добавил он в пространство.

И откуда-то из чудовищной дали прозвучал ее голос: «Ненавижу, ненавижу… любимый мой!»

У доктора

Следующий! — позвал психиатр в прохладную тишь приемной, нарушаемую журчанием воды в аквариуме.

За окном тринадцатого этажа, где, волею случая, располагался кабинет врача, нестерпимо-яркое солнце остервенело грело желтоватые дома, выцветшие вывески, изнемогающие от жары, деревья. Центр города бурлил, несмотря на жару, и шли навстречу полуодетые молодые женщины, смуглые, неторопливые, в легких сандалиях на гладких длинных ногах, с карминово-красными — по последней моде — губами, и в коротких, по той же моде, шортах. Они несли себя гордо и властно, они пахли горьковатым запахом жасмина и таинственным ароматом недоступности. Женские потоки вливались в ворота магазинов, извергались из серой ленты трамвая, и всюду воздух был наполнен их голосами, птичьим щебетаньем перевалившего на другую половину, лета.

Вошедший больной нисколько не удивил психиатра. Узко посаженные глаза, узкое же лицо, заросшее густой бородой, длинный подбородок и крючковатый нос. «Шизоид» — сразу нарисовался диагноз. Лицо вошедшего жило какой-то своей жизнью, оно беспрерывно двигалось, нервным изломом дергались кустистые брови, непрестанно подмигивал доктору то один, то другой глаз, и морщился гармошкой высокий лоб.

«Леонид», — представился пациент, застыв по стойке «смирно» и глядя в окно.

«Присаживайтесь», — непринужденно и вежливо бросил психиатр, указывая на стоящее наискосок в углу, глубокое и мягкое кресло. Все в кабинете располагало пациента к покою, от неброских абстрактных картинок до приглушенных тонов окрашенных стен. Леонид неуклюже сел в кресло, сложился циркулем, подняв колени почти на уровень подбородка.

— Чем могу помочь, Леонид? — спросил доктор, попутно отмечая отсутствующий взгляд серых глаз, потертую неаккуратную рубаху с подозрительными пятнами и оторванной пуговицей, и потертые, хотя и дорогие когда-то, ботинки пациента.

— Видите ли, доктор, — Леонид начал с места в карьер («Буйный», — пронеслось у доктора в мозгу), — я больше не могу жить. Все кончено. Не хочу я больше так!, — тут его голос неожиданно сорвался в крик, — Не хочу, понимаете, не могу, не буду!!! Помогите, доктор! Дайте чего-нибудь, чего-нибудь такого, чтобы я забылся, забылся, заснул!!!

Тут больной приступообразно зарыдал, ударяя себя кулаком в лоб.

Врач подождал окончания истерического приступа, придвинул к себе блокнот и начал опрос. После рутинных вопросов о возрасте, семейном статусе (женат), наследственности (все были здоровы, как же, как же, дай Бог здоровьичка), вредных привычках (не курит, не пьет, наркотики не употребляет, онанирует и грызет ногти), психиатр увидел, что больной несколько успокоился. Даже поза его в кресле стала менее напряженной.

— Понимаете, доктор, — неожиданно расслабленно сказал он, — я люблю одну женщину. Я живу ей, понимаете? Сomprendre, mon ami? Это как другая жизнь… она все время рядом со мной. Я говорю с ней («Вслух»? — спросил быстро психиатр. «Нет, про себя»…), покупаю ей цветы, пишу письма, мы разговариваем с ней до поздней ночи… Я не мыслю себя по — иному, кроме как с ней рядом…

— Так в чем же дело, — спросил доктор удивленно, — женитесь на ней!

— Не могу, — грустно сказал больной, — я женат. У меня, знаете, дети. Двое. Мальчик и девочка. И я поэтом у разорвал с ней отношения. Я пытался, нет, честно, пытался заставить себя бросить все и наконец-то заключить ее в объятия. Но не мог! Я не мог, доктор! Я разрывался надвое, и я обещал ей, что буду с ней, и не выполнял обещаний. А потом я исчез из ее жизни, думал, время вылечит. А мне все хуже. Все хуже. Я тоскую по ней, ни одной ночи, в которой мне удается поспать хотя бы час. Уже полгода прошло, и, чувствую, что мне конец. Я стал себе гадок, доктор! Я отвратителен себе самому, понимаете? Я спрашиваю себя, зачем я обещал ей это все, зачем я обманывал и ее, и себя, зачем я делал больно единственной и самой любимой женщине? Я ведь делал ей больно, и мне не надо больше жить из-за этого! Я ненавижу себя! Доктор, дайте мне целебного снадобья, чтобы я мог жить!!! Чтобы я мог забыть ее!!!

Психиатр задумчиво глядел в окно, за которым все то же раскаленное солнце жалило лучами своими все вокруг, и выводил узоры вокруг записанного им диагноза: «Реактивная депрессия». Леонид ждал его слов, как приговора, склонивши вперед тело и нервно перебирая пальцами.

Доктор вздохнул, оторвал от стопочки рецептов одинокий рецепт и выписал антидепрессанты. Потом он сказал неожиданно глухим голосом

— Вы должны ее забыть. Понимаете? Это бесполезно. У вас с ней уже ничего не получится, да и тогда бы не получилось. Это, знаете, романтика, пустое это все… Вы стихи, кстати, пишете?

— Пишу, — обрадованно сказал Леонид.

— А вот не нужно, бросайте эту вредную привычку. Займитесь собой. Пойдите в спортивный зал. Плавайте. Да, кстати — тут он понизил голос до шепота — заведите себе любовницу.

— Как так?

— Обыкновенно. Клин, знаете ли, клином вышибают. Поглядите, какие сладкие персики и зрелые абрикосы фланируют по столичным улицам, — при этом доктор подмигнул пациенту, — ну, будьте умницей. Красавец-мужчина, кровь с молоком… Забудьте вы вашу любовь, да, между прочим, вы с ней… это… переспать-то смогли? — и психиатр вновь подмигнул.

— Нет, доктор, — странно веселым голосом сказал пациент, — нет. Спасибо Вам.

И, взяв со стола рецепт, вышел, не попрощавшись.

Психиатр нахмурился, зачеркнул было «реактивную депрессию», но передумал, приписал сбоку «шизодный тип личности», «маниакально депрессивный психоз», поставил знак вопроса в скобочках и откинулся на спинку кресла.

«Надеюсь», — подумалось ему, — «что этот Леонид придет в себя. Уж очень у него все на публику. Нарцисс, м-да».

За окном что-то быстро пролетело вниз… через минуту затрещал телефонный звонок, и взволнованный голос секретарши сообщил, что только что приходивший больной поднялся на последний этаж, и выкрикнув чье-то имя, бросился вниз головой.

Психиатр медленно положил трубку, закурил. Больных в приемной не было. Так он сидел, курил, и пил принесенный секретаршей кофе еще час. Потом медленно, крепко вцепившись в ручку побелевшими пальцами открыл ящик стола и долго смотрел на нарисованный портрет красивой молодой женщины, с глазами, в которых читались ум, нежность, и любовь. Смахнул слезы, поправил воротник рубашки и ослабил узел галстука.

А потом так же медленно открыл другой ящик, вынул оттуда пистолет, и выстрелил себе в висок.

Стрела

«Когда автор переустанавливает билгейтсовы окошки на своем ноуте, забывая сохранить начало нового романа, этот роман явно не был хорош», — грустно шепнул сам себе писатель, сидевший за столиком арабской кофейни и наблюдающий за текучей толпой на узкой площади. Град Святой, любимый герой его рассказов и повестей, не разочаровывал, как всегда. Огненно-жаркий декабрьский день слепил глаза. У замка крестоносцев в Яффские ворота цитадели вливался пестрый поток разнообразнейших людей, говоривших на всех языках мира. Голосили продавцы бубликов и невкусного лимонада, шныряли в толпе вездесущие мальчишки, выискивая у кого бы украсть кошелек, не торопясь шли монахи, куда-то вечно спешили одетые в черное хасиды, толстый гид, надрываясь, краснея и беспомощно потея, кричал, пытаясь объяснить что-то группе российских туристов, у каждого из которых красовалась на груди аляповатая наклейка с надписью «Пегас».

«Пегас» в столице, и поэты рады — продекламировал в пространство писатель, сильно закусил зубами мундштук кальяна и резко выдохнул шафрановый дым. Запахло вишней и табаком, косоглазый арапчонок принес малюсенькую чашечку дамасского кофе с кардамоном, склонившись перед посетителем, прошептал «агуа им хель», получил три шекелевых монетки, и ушел, довольный. На мозаичном, уже несколько траченном временем, столике, прямо внутри кофейной окружности, оставленной чашечкой, присели две томные зимние мухи, и принялись неистово любить друг-друга. Писатель дунул в них желтоватой струей кальянного дыма, не прогнал, задумался. Одинокая слеза пробежала по щеке, спряталась в рыжеватой, с молодой проседью, бородке. Защемило под ложечкой, острой иголочкой кольнуло в сердце. Писатель усмехнулся страшной, злобной улыбкой, сверкнули белки глаз в полумгле кофейни, хлопнула сухая ладонь по треснувшей мозаичной столешнице: «Джиб ли агуа!» (принеси кофе!), и снова арапчонок принес малюсенькую чашечку горького и пряного напитка и толстый стаканчик холодной воды. Писатель пригубил напиток, медленно вдохнул струю вкусного вишневого табачного дыма, забулькал кальяном. Достал из кармана толстенький бумажник, расплатился мятой фиолетовой купюрой, резко встал на длинные прямые ноги, колыхнул полой короткой куртки. «Пойду», — сказал он себе, — «пощупаю пульс города», и смело шагнул в бурлящее море людских голов, тел и мелькающих ног, растворился в них и сделался невидимым постороннему наблюдателю.

Впрочем, небольшой, никем не замеченный, мальчишечка с крылышками, уютно устроившийся на карнизе прямо над арабской кофейней, не упустил гостя из виду. Он распушил перышки, взмахнул крыльями, и радостно вспорхнул воробушком вслед писателю, в густой воздух между аркадами.

Писатель шел кривыми, гнутыми и скользкими переулками арабского рынка, спотыкаясь о кучи отбросов, пиная ногами протянутые грязные руки базарных нищих, скользя взглядом по прилавкам продавцов древностей, торговцев пряностями, по горам пестрых китайских тканей, грубым статуэтками из оливкового дерева. Нос распирало от невыносимой гаммы ароматов — сладкого рахат-лукума и черного перца, кислых оливок, человеческого пота, крысиной мочи, фруктовой гнили, грязи мясной лавки и дохлой рыбы, табака, кофе и кардамона, стриженых волос и ладана из часовенки. Иногда в эту палитру вплетался аромат духов проходящей туристки, и писателев длинный нос четко поворачивался флюгером вслед струе запаха, открывая глазам за стеклами очков две стройные сильные женские ноги, обрамленные сверху короткой юбкой. Писатель вздыхал, вытирал украдкой пот со лба и шел дальше. Вскоре палец его украсился старинным серебряным кольцом с непонятной вязью письмен, а в кармане появилась короткая курительная трубка-носогрейка, купленная непонятно зачем, так как ее новый хозяин давно бросил курить.

У выхода из узкой улочки, там, где под сводами новых построек прячутся в тени колонны древней торговой улицы Кардо, где веселые еврейские дети играют в мяч, писатель остановился. Крылатый мальчишечка завис точнехонько над ним, крылышки его трепетали быстро-быстро, как у пчелы, и, казалось, в воздухе стоит жужжание.

«Душно мне», — промолвил писатель, и ласково погладил шероховатую желтую стену, — «душно мне, Город Мой. Внутри тебя живу я, и тобой полнятся дни мои, и люблю я тебя, но не принес ты мне счастья, Город Мой. Жизнь моя подобна цветку степному увядшему, посаженному в горшок, поливаемому, но вянущему день ото дня. Малы и злы дни мои».

С этими словами, он медленно пошел дальше, превозмогая навалившуюся слабость, и крылатый мальчонка увидел, что из сердца писателя торчит ржавый, покрытый сукровицей, вросший навечно в пульсирующую плоть, наконечник стрелы, пущенной когда-то им самим.

Примечания

1

библейское выражение, говорящее о непомерной городости народа

2

В русском переводе — Соломон, царь Израильско-иудейского царства, IX век до н.э

3

царь Израильского царства, 873—852 гг до н.э

4

плиштим — филистимляне. Народ индоевропейского происхождения, относимый к так называемым «народам моря». Проживали компактно в районе южной части побережья современного Израиля. По их имени древнегреческие торговцы назвали в V веке до н.э эту территорию Палестиной

5

Омри (Амврий) — царь Израиля, 884—873 гг до н.э

6

Баал, Ашейра — боги финикийско-ханаанского пантеона, которым поклонялись также в Израиле. В Иудее данные культы тоже имели место.

7

финикийский бог-громовержец

8

1 еврейский талант = 44.7 кг

9

территории за Иорданом и в Сирии, находившиеся под контролем Израильско-иудейского царства в эпоху царя Давида

10

первый царь Израиля после разделения Израильско-иудейского царства, 928—907 гг до н.э

11

река Иордан (в русском переводе)

12

Финикийский город в нынешнем Ливане

13

Молох — обряд принесения в жертву первенца

14

в русском переводе — пророк Илья

15

финикийский бог смерти

16

финикийский бог моря

17

в русском переводе — Авессалом, сын Вирсавии

18

ханаанские народы, по крови тождественные евреям, но придерживающиеся политеизма. Проживали на территории Ханаана до прихода евреев.

19

1 шекель = 11 граммов

20

1 локоть = 45 см

21

кровь у евреев считается нечистой материей. Ее употребление строжайше запрещено иудаизмом.

22

Жрец цитирует древневавилонскую хронику «Энума Элиш»

23

Вавилон — в русском переводе. По-аккадски город назывался Баб-Илу (Врата Бога), на иврите Бавель

24

касдим — вавилоняне

25

Ицхак (ивр.) — он будет смеяться

26

Город в северной Месопотамии

27

Нергал — бог смерти в аккадском пантеоне

28

Кнаан (Ханаан) — область, известная также как Палестина

29

Эсев (ивр) — трава

30

Яаков (ивр) идущий следом, акев (ивр) — пятка

31

Паро (ивр) — фараон. По древнеегипетски — Пер-А (Высокий Дом)

32

первоначальное название Земли Израиля (Палестины) в Библии

33

Название Месопотамии в библейских текстах

34

Бавэль — Вавилон (на иврите. По-аккадски город назывался Баб-Илу, «врата Бога»)

35

Предположительно — Хамураппи (1792—1750 гг до н.э)

36

Элам — одно из древнейших государств мира. Располагалось в районе рек Карун и Керхе на территории современного Ирана. Играло ведущую роль в тогдашней мировой политике наравне с городами-государствами Шумера

37

Хеттская империя занимала территорию нынешнего Анатолийского полуострова

38

главный бог Вавилона

39

Урусалим — название города Иерусалима в аккадских надписях.

40

Эвер — один из патриархов-долгожителей, последний благочестивый патриарх до разделения человечества на народы. Первопредок евреев. Авраам — шестое поколение от Эвера

41

Синаххериб — царь Ассирийской империи в 705—680 годах до н.

42

Ниневия — столица Ассирийской империи

43

Но-Аммон — Фивы, столица Древнего Египта в эпоху Среднего и Нового Царства (начиная со II тысячелетия до н.э)

44

Яхуд — так по-ассирийский называется Иудея

45

Малый талит с кистями-цицит, национальная иудейская одежда, носится ортодоксальными иудеями до сих пор

46

имеется в виду битва при Каркаре, описанная на ассирийской стеле из Карха. В 852 году до н.э ассирийский царь Салманассар III сражался с коалицией царей Израиля и Сирии

Content

Записи на таблицах
Повести и рассказы разных лет
Лев Виленский

Повести

Ахав

История одного первородства

Принесенный в жертву

Сарра

Ривка

Близнецы

Чечевичный суп и жаркое из козлятины

Рахель

Лаван

Возвращение

Град Божий

Совет Амрафела

Один против четырех

Урусалим

Лот

Моавитянка

Бой

Йевус

Эпилог, год 1990

Хизкиягу, царь

Пролог

Надпись на кувшине) Таблицы Синнар-этель-илани, генерала войск царя Ашшура Син-ахер-риба, да пребудет с ним слава богов!

Отступление первое: царь праведный

Отступление второе: Разговор с Богом

продолжение таблиц Синнар-этель-илани

Отступление третье: Лунный бог

продолжение таблиц Синнар-Этель-Илани; начиная с 28 таблицы, автор пишет на иврите

Рассказы квадратных таблиц

Потоп

Рахав

Проклятие

Меч

Эглон

Эхуд

Дары

Рассказы круглых таблиц

Чудо (рассказ одного гида)

Камушек

Шабрири

Лилит

Король фалафеля

У Мертвого моря

День пятничный отцветает…

День в заповеднике

Картинки с выставки

Марионетка

Не разобрать где явь и сон

У доктора

Стрела

Примечания