Какой простор! Книга вторая: Бытие

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

I

Брат и сестра Аксеновы, возвращаясь в сумерки из гимназии, увидели у крыльца своего дома розвальни и привязанную к перилам, накрытую вышитой попоной лошадь. Позванивая сбруей с посеребренным набором, лошадь с хрустом жевала сухие травяные былки. Под копытами ее валялось сено.

— Кто бы это мог быть? — загадал Ваня.

— Сейчас увидим, — ответила Шурочка, проворно взбегая по мохнатым от снега деревянным ступеням крыльца.

В кухне, за обеденным столом, сидели подвыпившие гости: заведующий горкоммунхозом Гришка Цыган, которого теперь почтительно называли Григорием Николаевичем или по фамилии — Марьяжный, и раскрасневшийся от спирта кулак Назар Гаврилович Федорец.

Круглый стол был застлан потертой клеенкой с изображением царской семьи — такие клеенки появились в продаже к трехсотлетию дома Романовых. На столе, освещенном десятилинейной лампой, стояла банка, до половины наполненная голубоватым спиртом; в глиняной миске, разрисованной цветами, лежали мелко нарезанные соленые огурцы и твердые, зеленые, как малахит, кусочки макухи.

— Вши заедают. Все зло во вшах. Так возникает неразрешимая для государства проблема мыла, — продолжая начатый разговор, проговорил подвыпивший Иван Данилович Аксенов и позвал детей к столу: — Ну, наследники, небось проголодались? Садитесь обедать.

Разрумянившимся на морозе ребятам Мария Гавриловна налила в тарелки пшенного кондёра, виноватым тоном промолвила:

— Хлеба нет. Четыре часа дрогла в очереди, на всех не хватило. Очередь на три квартала протянулась. Да и хлеба дают по четвертушке на душу. — Повернувшись к гостям, она добавила: — Так и перебиваемся — то кондёр, то тюря.

— Сегодня вычитал в «Правде», Врангель из Константинополя перебазировался на жительство в бельгийский город Брюссель, — доложил Григорий Николаевич Марьяжный, играя столовым ножом.

— Врангель, Врангель — худая птица, измаравшая собственное гнездо. Сковырнули его и покончили наконец с семилетней войной, — промолвил Иван Данилович; взяв банку, поспешно разлил по стаканам спирт, будто торопился поскорее покончить с пьянкой.

— Почему семилетней? — спросил Ваня, за обе щеки уписывая кулеш, приятно пахнущий старым салом.

— Четыре года империалистической да три гражданской, как будто получается семь, — ответил отец.

— А ты что так неохотно ешь? — спросила Мария Гавриловна, обнимая за худенькие плечи дочку.

— Ма, соли бы щепотку…

— Соль, соль! Повсюду только и слышишь о соли. — И, обращаясь к бородатому Федорцу, мать сказала: — Давненько не было видно вас, Назар Гаврилович, в наших краях. Как там ваша семья на хуторе?

— Лучше не сказывать, — буркнул кулак и выпил, словно воду, полстакана неразведенного спирта. — Микола накрылся в Таврии, зять Степка сгинул, будто камень в море, только Илько уцелел на развод нашего рода, да и того законопатили матросом в Кронштадт. Морячков-коммунистов сильно поизничтожили на фронтах. А без флота РСФСР не способна существовать, все-таки со времен Петра Великого — морская держава. Вот и понабрали на корабли всяких фитюлек. — Федорец достал из кармана пиджака серебряный, украшенный золотой монограммою портсигар и, никому не предложив закурить, не спрашивая разрешения, быстро и ловко зажег ароматную папиросу. Пуская дым, любовался его тонкими колечками, наперегонки устремившимися к закопченному потолку.

— Вот как! Илько ведь с Махно якшался, — нахмурился Григорий Николаевич, с трудом припоминая старшего сына Федорца — невзрачного человечка, о котором до революции ходили слухи, будто он фискал и филер.

— В последних сражениях гражданской войны махновцы были с красными, — напомнил Федорец. — Да и какой с него махновец? Так, несознательный ездовой, состоял при махновских конях. Однако Чека брала его на цугундер, нахвалились пустить в распыл, а потом, видать, передумали, амнистовали и совсем уже нежданно-негаданно послали на укрепление Советского Флота. — Старик потушил зашипевший окурок в тарелке с огурцами. — Сынок мне газетенку ихнюю, матросскую присылает. Чудернацкие, между прочим, резолюции попадаются в ней, даже смех разбирает. На две страницы дюймовыми буквами печатают: «На борьбу с саботажем», «На борьбу с бюрократизмом». — И с какой-то озорной издевкой добавил: — И это в военном флоте — махровым цветом распускаются саботаж и бюрократизм!

Прислушиваясь к разговору, Ваня с интересом рассматривал Федорца, изучал каждую его черточку, как если бы собирался писать с него портрет. У кулака было злое, выразительное лицо, длинная, черная с проседью борода и такие же волосы, прядями падающие на высокий лоб. Глубоко сидящие желтые глаза, горбатый нос, яркие губы запоминались с первого взгляда.

За ленивыми движениями старика угадывалась скрытая душевная сила, и, когда он поворачивался в профиль, во всем его хищном облике проглядывало что-то коршунье: так и казалось, что он вот-вот набросится на тебя и начнет клевать.

И хотя мальчик и раньше близко видал Федорца, он только теперь, внимательно присмотревшись к нему, заметил на скуле его под левым глазом едва заметный, стертый временем овальный след, оставленный женскими зубками, подумал: «Как клеймо. Укусила на всю жизнь».

Шурочка слегка толкнула брата в бок, шепнула:

— Вещает, будто апостол.

Федорец не нравился ей.

— Да, дед с норовом, — согласился Ваня и с сожалением отодвинул от себя пустую тарелку.

— Раздувает кто-то кадило в Кронштадте, — перебил Федорца Григорий Николаевич.

— На партийных собраниях там до хрипоты спорят о «верхах», стало быть о комиссарах, и о «низах», стало быть матросах… Докладывает мне Илько в письмах: харчуют их баландой постной. Почитал я эти газетки да сыновьи письма, покумекал над ними и решил наследнику своему оказать помощь гостинцем: колбасой, салом, яблочками. Прихвачу с собой четвертину самогону-первачку, на табачном листе настоянном. Морячки обожают крепкие напитки. Одним словом, еду в Кронштадт! — Федорец стукнул о стол кулаком, будто пробуя его силу. — Я уже и попутчика подыскал в дорогу — отца Пафнутия, из Куприева, тянет духовного человека на могилу к Иоанну Кронштадтскому. Поскольку я единогласно избран церковным старостой, то и сдружился с попом. Старый-то церковный староста преставился, свалил его тиф, як солдата в бою. Половина хутора валяется в тифу. Человеки дохнут, будто мухи. И раскаялся господь, что создал человека на земле, и восскорбел в сердце своем.

Иван Данилович внимательно слушал Федорца, стараясь уразуметь, куда он гнет. «В Кронштадт собирается, конечно, не по отцовской жалости, другой у него интерес. Но какой?» — гадал ветеринар, через очки глядя в затененные надбровными дугами звероватые глаза кулака.

Наступило молчание. Только слышно было, как ударяли в стекла снежные порывы метели.

— Теперь наша гимназия будет называться трудовой школой, — объявил Ваня и, вытирая полотенцем губы, встал из-за стола. — Отобрали ее у директора, гражданина Пузино.

— Что же, это хорошо — трудовая школа… Владыкой мира будет труд! — сказал ветеринар.

— Назвали трудовой и закрыли, повесили на нее замок, — пожаловалась Шурочка.

— Как это закрыли, почему?

— Топить нечем, учитель математики и немка заболели тифом.

— Вот как? — ошеломленно выговорил ветеринар и вновь потянулся к спирту, играющему перламутром. Хмельные глаза его задержались на сыне. — Между прочим, Иван, если увижу у тебя на теле татуировку — выпорю. Нынче у мелюзги такая мода — расписывать тело черт знает какими рисунками.

— Между прочим, на груди Луки Иванова нарисован Ленин, — сказала Шурочка, — бледный, как на почтовой марке.

— Ваня, довольно пить, у тебя ведь сердце хворое, — попросила Мария Гавриловна мужа и, чтобы смягчить свою резкость, обратилась к Федорцу: — Назар Гаврилович, продали бы вы нам хоть с пудик муки.

— Муки? — удивился Федорец и пожевал пухлыми малиновыми губами. — Нет у меня муки, осталась одна му́ка… Все реквизировали товарищи по разверстке. Три года только тем и занимались, что с метелкой ходили по моим закромам. Даже мыши и те разбежались по соседним хуторам. Одарка хлеб из дерти печет.

— Вы на разверстку не обижайтесь, разверстка — заем у крестьянства, и при первой возможности Советская власть отдаст его сполна, — объяснил Григорий Николаевич, отрубая ножом гранитно твердый, весь в зеленых прожилках, кусочек макухи.

— Отдаст, когда рак свистнет… Будет соль, будет и хлеб… За керосин тоже можно выменять крупчатки. За пшеничную паляницу дали мне вот эту штуковину. — Федорец постучал толстыми пальцами по портсигару и опустил его в глубокий карман.

Мария Гавриловна, поняв намек, посетовала:

— Нет у нас серебра, Назар Гаврилович. И рады бы, да нет. И не было никогда. Бессребреники мы.

— А советские карбованцы — бумага, гроша ломаного не стоят. Поло́ва и та дороже. Налей-ка мне этой финь-шампани. — Федорец пододвинул к ветеринару граненый стакан-со следами своих потных пальцев.

— Ну, раскаркался старый ворон! Скоро правительство червонец введет в обращение, обеспечит его золотом, драгоценными металлами и каменьями, — прервал старика Григорий Николаевич. — Советская власть закупила за границей сельскохозяйственные орудия. Нас уже помаленьку начинают признавать капиталистические державы. Вчера было напечатано в газете: Англия, Франция и Италия на заседании «Верховного союзного совета» порешили снять блокаду с Советской страны. В губкоме партии говорили — прибыло в Россию из-за кордона более тысячи вагонов с сельскохозяйственными машинами.

— Да ну? — Федорец обрадовался и даже приподнялся со стула, словно на стременах. — Я бы трактор купил, зерном заплатил бы, пшеницей, зернышко к зернышку. Сей бы момент отсчитал.

— А жалишься, что хлеб из дерти жрешь, — возмутился ветеринар; дрожащей рукой налил себе в стакан спирту и наполовину разбавил его водой, побелевшей, как молоко.

— Это к слову так говорится, что хлеба нету… Для доброго дела гроши всегда найдутся.

— Что же, у тебя товарищи обыска никогда не делали?

— Был обыск! Шукали хлеб, нашли две четверти самогона, на том все и кончилось. — Федорец посмотрел на стену, где висел портрет чарусского большевика, механика Александра Ивановича Иванова. Маленькую карточку-«пятиминутку» Иванов прислал из действующей армии, накануне штурма Турецкого вала, и здесь ее пересняли, увеличили портрет. Со стены смотрела крупная бритая голова с высоким лбом, с правильными чертами выдубленного невзгодами лица; только губы словно бы высохли, стали тоньше, да на висках проступали веточки синих жил.

— Видать, и его комиссарское благородие не щадят годы, — промолвил кулак, мотнув головой на портрет, — морда слиняла и, гляди, выжатая, как тот лимон… А ты все еще уважаешь Иванова?

— Как сказать. Он теперь в Москве, учится, в его годы студентом стал, — уклончиво ответил ветеринар.

— Мотался я недавно по уезду, пытался закупить для городского двора лошадей, — признался горкоммунхоз Григорий Николаевич. — Тьма кругом беспросветная. Керосина нет, газет нет, деревня не слышит живого слова. Азиатщина!

Федорец согласился:

— Это верно. Сам проживаю в деревне, все на своей холке испытываю. Если бы не работал, захирел бы с тоски. Пока товарищи с Врангелем цокались, я с помощью хуторских баб весь урожай собрал и озимые посеял на всех своих десятинах.

— Ну а как коммуна твоя, Назар Гаврилович? Ты, слыхать, коммуну сколачивал в Куприеве, в экономии Змиева. Землю и движимое имущество свое обществу добровольно отписывал, — с ехидцей спросил ветеринар.

— Был грех, испужался я и с испугу все готов был отдать, лишь бы шкуру свою уберечь. Думал — упразднят Федорца, как букву «ижицу». Но теперь опомнился, пришел в себя. Распалась моя коммуна, будто карточный домик. Мужики уразумели — Змиев уже не вернется, никто их землю не заграбастает, ну и разбеглись по своим хатам. Один Грицько Бондаренко в коммуне упорствует, да с ним душ десять бесштанников, да еще несколько бывших красноармейцев и партизан.

— Как это Грицько? — спросил Григорий Николаевич и, хотя в комнате не было жарко, расстегнул ворот своей красной сатиновой косоворотки, обнажив грудь, поросшую курчавыми цыганскими волосами. — Он ведь из Красной Армии, прямо из-под Перекопа шуганул на паровозный.

— Видать, не сладко на заводе, коли возвернулся на хутор. Мужик сейчас воспрянул духом, в голос выражается против продразверстки, орет — подавайте ему красный товар, выкладывайте на полку сапоги, деготь, гвозди… — Сказав это, Назар Гаврилович встал из-за стола. — Засиделся я тут у вас, пора и в Федорцы, бабы мои с ума там сходят: пропал хозяин. Поехали, Иван Данилович! Без памяти, говорю, Одарка валяется в тифу. А на нее записана треть моей земли, помрет — сгинет земля. Грицько Бондаренко вмиг ее окорнает.

Из этих слов Федорца Ваня и Шурочка поняли, зачем он приехал к отцу.

— Я уже сказал, не могу. Ветеринар я, а не медик. По закону не имею права врачевать людей, — болезненно морщась, отбивался Иван Данилович от настойчивого гостя. — Лошадей да собак лечить — это мое дело.

— А чем люди краше собак?

— Апостол Павел учил — иная плоть у человека, иная у скотов, — вмешалась в разговор Мария Гавриловна, позванивая обручальным кольцом о фаянсовую чашку.

— Мне Микола рассказывал, у Нестора Ивановича Махны в армии главным доктором служил ветеринар, — настаивал на своем кулак. Портрет Иванова не давал ему покоя, и он нет-нет да и взглядывал на него с ненавистью.

— Не могу, Назар Гаврилович, обратись к доктору Цыганкову.

— Был я у него. Сам горит в тифу.

— Неужели болен? Вот так ненароком и узнаешь о беде друзей!

— Еще раз богом прошу. Дочка она мне, лежит при смерти. Пуд муки за визит уважу…

— Не могу, Назар Гаврилович, и не проси. — Ветеринар как будто начинал сдаваться, спросил: — На что она жалуется?

— Башка раскалывается от боли. Ночью не спит, бредит, все кличет своего шалопутного мужа Степку, как с живым разговаривает с покойным Миколой. Наслушаешься, мурашки по коже начинают бегать. Поедем, не возвращаться же мне с пустыми руками. Хуторяне засмеют.

— А сыпь, есть сыпь?

— На животе словно просо рассыпали.

— Поезжай, Ваня. Грех отказывать человеку в помощи, — сказала Мария Гавриловна мужу и стала убирать со стола стаканы и недопитый спирт.

— Поезжай, папа, — поддержала Шурочка. — Ведь это такое счастье помогать людям.

— Ничего не поделаешь, придется ехать, — сказал Григорий Николаевич, собираясь домой. Жил он неподалеку, в соседнем домике.

— Ничего не поделаешь, — Иван Данилович решительно встал из-за стола, отыскал шприц в металлическом футляре, взял из аптечки несколько стеклянных ампул камфары, банку с жидким зеленым мылом; завернув все это в широкий носовой платок не первой свежести, сунул сверток в карман и натянул на себя старенькое демисезонное пальто. Мария Гавриловна повязала голову мужа своим вязаным платком.

— Смешной ты, папка, закутался, будто тетка на базаре, — рассмеялась Шурочка и чмокнула отца в губы. — Только возвращайся быстрей.

Поправляя железные очки на близоруких косящих глазах, ветеринар мельком взглянул на себя в трельяж, полученный в качестве приложения к журналу «Пробуждение», увидел старое, испитое лицо, ужаснулся и, хотя никогда не блистал красотой, подумал: «Где моя молодость, где моя былая краса?»

— Папа, я тоже поеду с тобой, — попросился Ваня.

— Не дури, учи лучше уроки! — прикрикнул отец на сына.

Федорец снял с вешалки дубленый, пахнущий овечьим теплом тулуп, расшитый, словно поповская фелонь, тонким узором ярких цветных шелков, ловко запахнулся в него, перекрестился на свет красной лампадки, сказал:

— Не поминайте лихом. — Подошел поближе к портрету Иванова. — Где-то мы еще цокнемся с тобой, диктатура пролетариата? — и исчез в черном проломе двери.

Ветеринар пошел за ним.

— Ну, что ж, Григорий Николаевич, давайте сыграем в шахматы, — предложил обиженный Ваня.

— Расставляй фигуры.

— Это ферзь, а не человек. Все может. Я знал — сколько бы отец ни артачился, все равно сделает так, как велит Федорец, — проговорил расстроенный Ваня.

— Говоришь — ферзь. — Григорий Николаевич сделал первый ход. — Король — фигура будет постарше, но, как сказал поэт, «и пешки сняли короля». Недолго, недолго ему еще гарцевать.

Застоявшаяся на морозе лошадь, услышав шаги на крыльце, обрадованно заржала.

В розвальнях было навалено пахучее, проспиртованное морозом сено, ветеринар зябко зарылся в него. Назар Гаврилович опустился рядом на колени, сел на телячьи, мехом вверх, сапоги, ловко выхватил из передка саней кнут, щелкнул им в холодном воздухе.

— Ну, милая, трогай!

Сани рванулись с места и, выбравшись за ворота Городского двора, все быстрей и быстрей побежали по скрипучему, отливающему серебряной голубизной морозному снегу.

II

Полукровка резво свернула с накатанного Золотого шляха и помчала розвальни по проселку, едва различимому в темноте. В степи мело, и Федорец опустил ременные вожжи, доверившись лошади: она сама чуяла знакомую дорогу.

На морозе Иван Данилович Аксенов быстро протрезвел и, схоронившись за массивной фигурой Федорца, сидевшего с наветренной стороны, стал размышлять о своей жизни, волочившей его по выбоинам и сугробам вот так же, как эта лошадь тащит сейчас сани.

Последние дни он все чаще и чаще перебирал в памяти события прошлых отшумевших лет, негодовал на собственные ошибки, которых мог бы и не совершать, все решительней подумывал учиться.

В царское время, еще до женитьбы, ему удалось окончить ветеринарную фельдшерскую школу, да и то при помощи старшей сестры, красавицы Натальи, которая поступила прислугой к инженеру паровозного завода, Сергею Михайловичу Лутонину, а через год, неожиданно для всех, вышла за него замуж. Наталья вывела в люди шесть сестер, но и у нее, при всей ее энергии, не хватило ни средств, ни настойчивости дать ему, единственному брату, высшее образование.

Сейчас перед Иваном Даниловичем как живая встала сестра, рослая, в белом платье до пят, украшенном страусовым пером, с высокой грудью и красивой, гордо посаженной головой. Муж ее неожиданно для всех бежал с белыми и, по слухам, дошедшим до нее через третьи уста, умер в Крыму от дизентерии. Через два месяца пятидесятилетняя вдова уехала в Харьков и опять-таки неожиданно для сестер и брата вышла замуж за человека на двадцать лет моложе себя — за уполномоченного Совета Труда и Обороны на Украине.

В семейном, обтянутом красным бархатом альбоме Аксеновых лежит открытка; на которой снята стареющая, до все еще не утратившая своей красоты женщина, и рядом с нею широкоплечий и голубоглазый мужчина в полном расцвете сил, с добродушным лицом и шелковистой окладистой бородой — зять Ивана Даниловича, Андрей Митрофанович Терещенко.

Так и не попал Иван Данилович в университет. Но теперь обстоятельства круто изменились. Новая власть открыла перед простыми людьми широкую дорогу. Отменена плата за обучение, студентам предоставлены стипендии, пайки.

«Мне сорок, — рассуждал Иван Данилович, лежа в санях, — через пять лет я смогу стать ветеринарным врачом. Правда, у меня семья, которую надо кормить и одевать, но семья при этих условиях не помеха. Мария Гавриловна поддержит меня, дети возражать не станут».

Потом он стал думать, что вот прошла, отшумела гражданская война; пролилась, как грозовая туча, благодатным ливнем где-то вблизи, не уронив ни одной капли на его поле.

А ведь он тоже мог бы стать в ряды бойцов, как это сделал механик Иванов, воевать за свободу простого люда, в лютой борьбе с отживающим миром найти свое прочное место в жизни.

От сторожа Чарусского утилизационного завода Шульги Иван Данилович слыхал — израненный под Перекопом механик демобилизовался из армии, живет в Москве вместе с Дарьей, поступил в какой-то партийный институт. Иванов ровесник ему, а вот не постеснялся на старости лет, словно мальчишка, сесть за парту.

Зычным покриком и свистом Федорец гнал лошадь. Легкие розвальни то выносило на пригорки, то опускало вниз, фельдшер качался в них, как в лодке, и разноречивые мысли терзали его. «На кого я жалуюсь? Сам кругом виноват и получил по заслугам. В конце-то концов только и делаю, что всю жизнь сомневаюсь во всем… Во всем, кроме науки».

Он сам понимал, как не хватает ему точных знаний. Учиться! Не довелось воевать за революцию, но еще не поздно сделать много полезного для людей на мирном поприще — много полезного, а может быть, и великого. Он был уверен, что его бесчисленные опыты по изобретению противосапной сыворотки, с которыми он возился несколько лет кряду, близятся к концу. Еще какая-нибудь сотня-другая опытов, и он добьется своего. Человек, заболевший сапом, как правило, через две-три недели в страшных мучениях умирает. Лавочник Светличный уверен, что любого беднягу, заболевшего сапом, тайком расстреливают. Такая печальная участь, по словам Светличного, постигла предшественника Ивана Даниловича — прямо с утилизационного завода больного увезли на Холодную гору в тюрьму и там, в одиночной камере, убили.

Иван Данилович знал этого несчастного; он действительно заболел сапом и в страшных мучениях, при полной памяти, умер в изоляторе, куда боялись входить даже пьяные сторожа мертвецкой.

«Я найду сыворотку, чего бы мне это ни стоило, и в доказательство ее лечебной силы сделаю прививку себе. Я докажу, что человек способен бороться с любой болезнью», — упрямо думал ветеринарный фельдшер, глубоко вдыхая морозный воздух, разбавленный едва уловимым запахом сухих цветов, лошадиного пота, смазанной дегтем ременной сбруи.

Федорец оторвал ветеринара от раздумий, сказав:

— Иван Данилович, у меня до тебя просьбица.

— Какая?

— У Грицька Бондаренко вся фамилия покотом лежит в тифу. Будут звать — не ходи!

— Почему не ходить? Чем ты лучше его? — переменяя положение и чувствуя, как под пальто хлынула острая струя холодного воздуха, неохотно спросил ветеринар.

Сани проезжали мимо Федорцовой рощи, темнеющей в стороне, как забор. Значит, ехать осталось недолго.

Эту рощу Иван Данилович знал хорошо. Он частенько приходил сюда с потрепанной фармакопеей под мышкой и с плетеной кошелкой в руках и в густом разнотравье неторопливо искал цветы и листья, необходимые для целебных снадобий. Мария Гавриловна прибавляла к ароматным травам патоку, уксус, спирт, варила из них сиропы и эликсиры и гордилась тем, что вместе с мужем открыла лекарство, исцеляющее домашних животных от многих болезней. Были и смешные случаи. Пришла однажды девушка и попросила продать ей пузырек приворотного зелья. Не только неграмотные девчонки, но и многие жители Качановки всерьез верили, что он умеет подбирать колдовские травы, врачевать ими не только животных, но и людей. Слава ветеринара гремела далеко окрест.

— Ворог он мне, Грицько Бондаренко, на веки вечные вражина. — Федорец выругался и со злобой хлестнул лошадь.

Она жалобно заржала и с крупной рыси сорвалась в галоп. Из-под кованых копыт ее полетели комья снега. Иван Данилович повернулся спиной к передку саней и вдруг увидел бегущие за ними, мелькающие в воздухе зеленые огоньки.

«Волки», — обожгла его догадка, и он тут же вспомнил, что волки ходят по степи стаями. Лошадь, почувствовав зверей, шла наметом. Огоньки то приближались, то удалялись.

На какое-то мгновение из-за низко несущихся туч вырвалась круглая латунная луна, и Аксенов увидел на расстоянии сажня изготовившегося к прыжку старого лобастого волка и стаю поджарых сильных зверей, цепочкой бегущих за вожаком. Шерсть вожака, стоявшая торчком, отливала серебристым сиянием.

Лошадь, почувствовав смертельную опасность, понесла. Иван Данилович обеими руками вцепился в холодные края саней, чтобы не выпасть от толчков в снег. Над головой его, ослепив желтым светом, грохнул выстрел. Зверь завизжал по-собачьи, подпрыгнул, завертелся волчком, на него с разгона налетела возбужденная голодная стая, принялась рвать его в клочья. Через несколько секунд и вожак и стая остались позади, исчезли в снежной дымящейся кутерьме.

Федорец еще раз пальнул из обреза, похожего на старинный пистоль, дернул затвором, и на руку Ивана Даниловича, с которой слетела варежка, упала горячая винтовочная гильза, обожгла ладонь.

— Ш-ш-ш! — Схватившись за вожжи и с силой натягивая их, старик усмирял бег распалившейся лошади, успокаивал ее. — Волчья семья с переярками. Утром вернусь, сдеру шкуру на шубу.

— Ну, от твоего волка осталось только мокрое место. Видал, как набросилось на него зверье?

Через полчаса в снежной завирухе мелькнули огоньки, запахло горьковатым кизячным дымом, где-то поблизости залаяла собака. Они подъезжали к хутору. «Словно черт из кузова насеял», — подумал ветеринар, всматриваясь в огоньки.

У одинокой березы на окраине хутора чернели две фигуры. Заслышав скрип саней, один из стоявших кинулся в сторону, побежал, проваливаясь в снегу.

— Стой! — закричал Федорец. — Стрелять буду!

— Я тебе стрельну. — Оставшийся у дерева смело шагнул на дорогу.

— Это ты, Максим? — спросил старик, всматриваясь в приблизившегося человека.

— Я!

— С кем это ты фигли-мигли в поле разводишь?

— А тебе какое дело?

Старик ударил лошадь, в сердцах объяснил Ивану Даниловичу:

— Понаехали ко мне на хутор с войны третьесортные людишки. Нет покоя от них.

— Хутор-то не твой, — с обычной строптивостью возразил Иван Данилович.

Подъехали к Федорцовой усадьбе, обсаженной заснеженными осокорями, хозяин соскочил с розвальней, распахнул тяжелые ворота. Навстречу ему бросился мохнатый, огромный, как теленок, волкодав, ударил в грудь хозяина передними лапами, едва не сбил с ног.

— Буян, дурак, на место!.. — заорал Федорец.

— Постарел пес, постарел, — припоминая, как эта собака гналась за бывшим батраком Федорца, хромающим Грицьком Бондаренко, сказал Иван Данилович.

— Верно, постарел, як хозяин, и хватка не та, и бег не тот, и злость уже не та. Зубы падают. Но такому верному псу не жаль и золотые клыки вставить. Я всерьез говорю, ты ведь животный дохтур: можно ему зубы вставить?

— Все шутишь, Назар Гаврилович, — усмехнулся ветеринар, подымаясь на новое, похожее на царский трон, искусно вырезанное крыльцо. Прорезы ставен, сделанные в форме сердец, зажелтели, как осенние листья: в хате задули огонь.

Дверь открыл поп Пафнутий, одетый в зеленый подрясник, огромный детина с золотистой гривой волос. Сказал церковным басом:

— Заждались мы вас.

— Распряги коня, батюшка, поводи по двору, дай остыть. Напой да овса всыпь в кормушку, — как работнику, приказал старик, и поп покорно пошел к дымившейся от пота, нетерпеливо позванивающей сбруей лошади…

Вошли в просторную горницу. Лампа, подвешенная к деревянному сволоку, поддерживающему небеленый потолок, освещала стены, словно обоями оклеенные радужными николаевскими деньгами. Были тут и зеленовато-розовые двадцатипятирублевые кредитки с портретами императора Александра III, и медово-желтые сотенные билеты с изображением Екатерины II, и голубоватые полутысячные ассигнации, украшенные фигурой Петра Великого в рыцарских железных латах. Каждая бумажка — целое состояние до революции.

«Блажь крутого, богатого старика», — с неприязнью подумал Иван Данилович и тут же понял, что даже кулаки осознали бесповоротный крах монархии.

На стенах в дорогих золоченых рамах висели картины, писанные маслом. В свете лампы отсвечивали странным блеском. Увидев, что гость с интересом рассматривает холсты, хозяин сказал небрежно:

— Это вот всякие знаменитые господа художники, черт их фамилии упомнит. А этот, как его, ну ты, наверное, слышал, фамилия вроде кормовой травы, — и после мучительного напряжения памяти обрадованно выкрикнул: — Клевер! Цена каждой картине — мешок житной муки пополам с отрубями. — Федорец поднял к потолку толстый палец с синим прибитым ногтем. — Но это только теперь. Кончится голод, и цены на этот барский товар взлетят под небеса. Вот она в чем, наша мужицкая власть — в муке! За муку все можно купить, любую вещь, любого человека… Пойдем! — Федорец потащил гостя в соседнюю комнатенку.

При слабом свете красной лампады, теплящейся в углу у иконы божьей матери, Иван Данилович увидел на стене, над двухспальной кроватью, портрет Федорца, писанный маслом. Что-то неприятное было во властном лице старика, надменно взирающем с полотна.

— Знаменитый наш Микола Васильков малевал. Цена — пуд крупчатки. Он меня в образе святого изобразил, с епитрахилью, с крестами, с нимбом над головой, по моей просьбе, конечно, за тройную цену. Икону эту монахи в Хорошевском монастыре держат, написано на ней церковнославянскими литерами: «Великомученик Назар».

— Надо было бы написать полностью — Назар Гаврилович Федорец, — неприязненно вставил ветеринар. — Чтобы все знали, какой ты спесивый…

— Меня ведь красные рано или поздно наверняка замучают, богатство мое растащат, и останется от меня на земле только одна эта икона, на которую христьяне будут молиться, пока существует бог. А картины что ж? Я картины уже давно на муку меняю. Все горище рамами завалил. Картины по продразверстке не берут, а муку господа-товарищи силком тянут.

Иван Данилович раздувшимися ноздрями потянул воздух и в терпком смешанном запахе печеного хлеба, горелого лампадного масла и сухих васильков, заткнутых за сволок, уловил чуждый для крестьянской хаты запах музейной пыли.

Скрипнула дверь, и в горницу робко, как-то боком, вошла жена Илька, безответная молодая солдатка с испуганным, но приятным тонким лицом.

— Ты где шлендраешь по ночам, Христя? — накинулся на невестку старик.

— Я до коровы ходила.

— Знаю я эту корову, это не корова, а бык, и зовут его Максимом.

— Степан… Степочка, визьмы мое сэрце, дай мэни свое. Ой, мамочка, голова трещит… разваливается на куски.

Заслышав этот голос, Иван Данилович вздрогнул от неожиданности.

На широкой деревянной кровати, разбрасывая полные обнаженные руки, меченные следами оспы, заметалась среди подушек Одарка. Зачастила скороговоркой что-то непонятное, страшное.

Иван Данилович снял пальто, кинул его на лавку с ведрами и, окончательно освоившись с полутьмой горницы, подошел к больной. Она учащенно дышала. Он положил ей на влажный, горячий лоб холодную ладонь, покачал головой:

— Жар! Без термометра могу сказать — градусов сорок.

На одутловатом лице Одарки необычным блеском горели темные, беспамятные глаза.

— Одарка, что с вами? — спросил Иван Данилович.

— Жалится на головные боли, — ответила за золовку Христя.

Иван Данилович отвернул стеганое атласное одеяло, закатал на теле больной суровую полотняную рубашку и сквозь очки увидел на мягком животе, словно цветень, густую россыпь розоватых точек.

— Вот она, петехиальная сыпь, — сказал он и прикрыл одеялом тело женщины. Приложив к ее груди волосатое ухо, долго прислушивался к сердечным шумам и глухим перебоям. — Тиф! — проговорил он громко и авторитетно, словно произносил приговор. — Прическу долой! — и с сожалением погрузил руки в дегтярно-черную волну женских волос, сладковато пахнущих репейным маслом. — На голову класть пузырь со льдом, держать час, потом на полчаса перекладывать на грудь, и так попеременно круглые сутки. Хорошо бы растереть кожу камфарным спиртом, да где его взять? Для поддержания сердечной деятельности давать настой наперстянки… Всем, кто не болен, — в баню, одежду на всю ночь в вытопленную печь, в хате завтра я проведу дезинфекцию. Главное сейчас — уберечь от эпидемии здоровых, а для этого надо бороться со вшами. Вошь через свои испражнения разносит тиф.

— Барыня из Чарусы приволоклась к нам за хлебом, принесла на обмен нитку жемчуга окатного, да и протянула ноги с голодухи. Ну, батько сняли с мертвой шевиотовую юбку, подарили Одарке, а она сдуру напялила на себя, а там, наверное, было полно козявок, — объяснила жена Илька, внимательно слушавшая наставления ветеринара.

Она отыскала в залавке широкие овечьи ножницы и, щелкая ими, обрезала прекрасные, влажные от пота волосы золовки и, отодвинув заслонку, бросила их в широкую русскую печь. Волосы, треща, сгорели быстро, как порох.

Федорец, сидя на сундуке, чистил обрез, старательно смазывал его пахучим подсолнечным маслом. Встретившись с вопрошающим взглядом ветеринара, объяснил:

— А то найдут дотошные милиционеры, услышат, что разит пороховым нагаром, пришьют, будто я селькора какого-нибудь хлопнул. Это теперь в моде — селькоров гробить.

Босая невестка, бесшумно мотаясь по деревянному полу, накрыла на столе ужин.

Со двора, осыпанный сенной трухой, вошел отец Пафнутий. По-купечески расправляя пышную молодую бороду, пробасил:

— Мы тут молились и святой водой кропили хворую — не помогает. Видимо, грешна дщерь.

— Давай и нам свяченой воды, — потребовал старик, и невестка, понимая его с полуслова, поставила на стол заткнутую кукурузным початком бутылку желтого самогона и три цветных хрустальных бокала с тонко нарисованными на стенках дворянскими гербами. Поклонившись, сказала:

— Добре здоровье пьющим.

Федорец ел жадно и торопливо, много пил, а охмелев, принялся выхваливать отца Пафнутия перед ветеринаром:

— Ты не смотри, что поп. Он у Нестора Ивановича в пулеметчиках на балансе числился. И в правительство куприевской республики выдвигался на должность начальника синода или, на худой конец, на главного архиерея. Памятую, на заседании, когда загорелся спор о флаге республики, выхватил отец святой из кармана штанов строкатую юбку своей полюбовницы и во всеуслышанье брякнул: вот вам флаг, лучшего не придумаешь!

Отец Пафнутий расхохотался так басовито, что в горке задребезжала дорогая посуда, выменянная у городских за харчи. Поп взял в руки опорожненную бутылку.

— Христя, — позвал он Илькову жену, — пожертвуй нам еще пузырек иорданской.

Христя поспешно и угодливо соскочила с лавки, сунула маленькие босые ноги в стоптанные валенки, выбежала в сенцы, хлопнула крышкой погреба. Вскоре вернулась с бутылкой, которая вспотела, едва ее поставили на стол, обильно заставленный закусками.

Поп тут же приступил к воспоминаниям:

— Улетело золотое времечко, и даже не знаю — возвернется ли. Помню, как с Каретником уходили из Крыма. Взяли Турецкий вал, и Фрунзе, несмотря на уговор с Махно, приказал разоружить два наших полка — пулеметный и конный. А полки эти отличились в бою с Врангелем на Литовском полуострове. Ну, мы, конечно, не дались. Вся 4-я Красная армия кинулась нам наперехват. А мы назад в Гуляй-Поле, снова через Перекоп с боями. Весь час отходим наметом, а над нами, будто коршуны, кружат аэропланы, боятся нас потерять из виду… Кони летят, а я на полном скаку припал к «максиму» и кошу красных, и кошу, как траву. По пол-ленты за один раз выпускал. Ночью мой пулемет как раскаленный уголь горел.

— Да, было времечко, — поддержал Федорец, закусывая соленым кавуном. — Поднакопили тогда добра. И надо теперь не сидеть сиднем на том добре, а маневровать, пускать его в оборот, бо сомнуть незаможники, — и он кивнул на тускло поблескивающие на стене картины. — Хлебом тоже треба робыть политику. Выгодней дать весной взаймы соседям полсотни пудов зерна и таким чином уберечь пятьдесят пудов от разверстки. Ты там втолкуй нашим, шо, давая в долг, мы в узде держим мужиков, а они благодетелями нас почитают. Двойная выгода.

Во дворе залаял волкодав. Федорец встал, прислушался, поглядел на полку с газетами, под которые сунул обрез и две обоймы патронов. Собака еще раз-два брехнула и умолкла.

— Вот они, газетки кронштадтские, называются «Красный Балтийский флот». — Федорец показал на полку с мисками, где лежали газеты, сложенные стопкой, как блины. — Ты почитай резолюцию коллектива РКП(б) дивизиона эскадренных миноносцев. Вникаю я в нее, и сердце радуется: ни слова в резолюции нет про эту там классовую борьбу, про руководящую роль большевиков, про задачи партийных организаций флота.

Иван Данилович потянулся к полке с газетами, увидел Евангелие, поверх него «Капитал» Маркса. Взял церковную книгу и перелистал страницы, густо исчерканные химическим карандашом.

— А где же твоя главная хозяйка? — вспомнив о второй жене Федорца, спросил Иван Данилович и не стал брать газеты.

— На печи доходит… Тоже в тифу, — нехотя ответил старик, и мохнатые, как гусеницы, брови его рассерженно зашевелились, поползли от переносицы.

— Лечить так же, как и Одарку, класть лед на голову, — приказал ветеринар.

— Нэ трэба лечить… Старуха свое отжила, пора и честь знать. — Федорец ударил широченной ладонью по клеенке, словно печать приложил.

Ветеринар посмотрел на него, подумал: такой, глазом не моргнув, убьет беззащитного человека.

Клацнула железная щеколда, и в дверь, обитую войлоком, поскреблись с улицы. Христя вышла на порог, впустила в горницу оборвашку лет девяти, в огромных солдатских ботинках на босу ногу.

Ослепленная светом лампы, девочка щурила большие глаза, отсвечивающие лихорадочным блеском. На руках она держала завернутый в тряпки сверток, бережно прижимая его к груди.

— Зачем привела? Гони ее в три шеи, — громыхнул Федорец. — Много их тут шляется возле моего дома.

«Как же она, милая, прошла мимо волкодава?» — подумал Иван Данилович и спросил ласково:

— Ты откуда, девочка?

— Из Куприева.

— А идешь куда?

— В город иду.

— А мамка где твоя?

— На печи лежит моя мамка… — Девочка шмыгнула мокрым носиком.

— Как это — на печи?

— С голоду померла.

— А батько твой где?

— И батько тоже помер, и сестра Варька, все сгинули, прибрал господь, осталась только я с малым Васильком. Вышли мы из села вчера утром, семь душ, ночевали в поле, у скирды соломы, а дошли до хутора только трое, остальные пристали на дороге, мабуть уже и замерзли.

Христя взяла из красных рук девочки сверток, волнуясь, принялась разворачивать. Из тряпок, как птенец из скорлупы, выпростался ребенок. Женщина поднесла худенькое, с просвечивающими ребрами тельце к свету.

«Понятно, почему волкодав даже не гамкнул. Собаки никогда не бросаются на младенцев, — вспомнил Иван Данилович и тут же подумал: — Пес не бросился, а Федорец накинулся».

— Назар Гаврилович, дозволь ей переночевать у нас, — взмолилась Христя, — не выгонять же детишек на мороз, загинут они на дворе.

— Ну, когда ты такая сердобольная, возись с ними, годуй моим хлебом, — дозволил кулак и нехотя потянулся к графину. — Давай, Иван Данилович, заедем в Куприево, подывымося, до чего большевики село довели. Там уже всех собак и котов пожрали.

Христя бросилась к печи: уронив загромыхавшую железную заслонку, достала горшок с горячей водой, налила воду в оцинкованное корыто и, забыв обо всем на свете, принялась купать запищавшего ребеночка. Девочка стояла рядом, набирала в ладошку теплую воду, плескала на своего крохотного братца.

— Цыть, не плачь, Василько, — как взрослая, приговаривала она, — а то дедушка выгонит тебя на мороз, — и испуганно скашивала темные глаза в сторону Федорца.

Искупав мальчика, Христя запеленала его в чистую наволочку и, забравшись в угол горницы, подальше от строгих глаз свекра, принялась поить его теплым молоком с чайной ложечки. Мальчик пил жадно, захлебываясь, закрыв глаза.

Глядя на брата, девочка судорожно глотала слюну. Спохватившись, Христя и ей налила молока в стакан, отрезала ломоть пшеничного хлеба, строго сказала:

— Подкрепись на сон грядущий, сегодня больше не дам, а то помрешь.

— Тетя, где здесь Бондаренко проживает? — спросила девочка, и, хотя спросила шепотом, Федорец услышал, строго спросил:

— А зачем он тебе, вурдалак, сдался?

— Голова сельрады просил лист ему передать. — Девочка достала из-за пазухи страничку, вырванную из ученической тетрадки. — Лист дядько нес, да пристал на дороге, передал мне.

— Давай письмо сюда.

Робея, девочка отдала. Федорец подошел поближе к свету, напялил на коршунячий нос очки, прочитал написанное, поморщился.

— Кличет на субботу, на заседание партячейки в Куприево. Видать, допекло, раз большевики решили собраться вместе. — Старик скомкал бумажку, со злостью швырнул в печь.

— Птицы одного оперения всегда собираются вместе, — вставил в разговор отец Пафнутий, зевая и крестя волосатый рот.

Христя увела девочку и унесла ребенка в свою горенку. Там спокон века висела подвязанная к потолку люлька, в которой сейчас лежала отдающая нафталином одежда.

Христя сняла одежду, кинула на пол, положила в люльку младенца, девочке постлала на железном сундуке.

Худосочный свет лампы не достигал углов хаты, и Аксенов не сразу приметил там дорогие вазы, стоявшие на полках; ими пользовались в хозяйстве, как простыми горшками.

В противоположном от печи конце просторной горницы стоял уже знакомый Ивану Даниловичу огромный беккеровский рояль; в черной крышке его, как в зеркале, отсвечивало все убранство жилья и лица людей.

Христя накрыла лакированную крышку кожухом, бросила сверху подушку.

— Вот тебе и постеля готова, — сказал хозяин ветеринару.

Иван Данилович, хватив за ужином лишку, с трудом, словно на лошадь, взобрался на вороной, подкованный медью рояль.

Отец Пафнутий, икая, лег на деревянном залавке, подложив под кудлатую голову свернутый полушубок и накрывшись снятым с себя зеленым подрясником.

Назар Гаврилович пожелал гостям спокойной ночи и, не стыдясь их, отправился в соседнюю комнатенку, в которой ночевала невестка, да там и остался.

Поп не удержался, съязвил шепотом:

— Вот тебе и проповедуй такому снохачу — не пожелай жены ближнего твоего!

Когда все улеглись и в хате установилась заполночная тишина, из своей комнатенки в одной рубахе, словно привидение, появилась Христя и, отодвинув железную заслонку, сунула в горячую печь свою верхнюю одежду.

— Рубаху тоже надо прокалить, — посоветовал Иван Данилович, приподымаясь.

— Соромно мне спать голой.

— Лучше поспать ночь раздевши, чем схватить тиф.

Христя на цыпочках ушла к себе; словно видение, вернувшись нагишом, сунула рубаху в печь и, стыдливо прикрывая руками грудь и низ живота, исчезла в двери.

Лежа в душной комнате, прислушиваясь к храпу пьяных мужчин и торопливому бреду двух больных женщин, Иван Данилович долго не мог уснуть; с ненавистью думал он о кулаке, который и в огне не горит, и в воде не тонет.

Раза три Иван Данилович поправлял на голове Одарки воловий пузырь, набитый крошевом изо льда, лазил на печку к жене Федорца и, обнаружив, что у женщины замирает сердце, вспрыснул ей камфару.

За окнами зло куролесила метель и, словно по покойнику, стонал и плакал в печной трубе забулдыга-ветер.

III

Иван Данилович проснулся до света, но Федорец уже был на ногах. Христя внесла конскую цибарку с водой, в которой плавали иглистые льдинки, налила воду в медный таз для варки варенья.

— Умывайтесь, пожалуйста, — и стала рядом с расшитым полотенцем на узеньком плече. — За мыло только звиняйте, на весь хутор нет ни куска.

Аксенов вспомнил, что в узелке у него завязана банка жидкого зеленого мыла, но не стал ее доставать, подумал: «Отдам кому-нибудь из бедняков».

Плескаясь водой, он близорукими глазами в упор рассматривал молодую женщину. Была она невысокая, с милым приятным лицом, на котором синели глаза с поволокой, испуганные, как у затравленного животного.

Умывшись, ветеринар присел к столу, на котором дымила сковорода с жареной яичницей. Со двора вошел разрумянившийся отец Пафнутий, опустился на застонавший под ним гнутый венский стул.

— Иорданской бы по лампадке, — сказал поп со вздохом.

— По утрам не употребляю, — отрезал Федорец и, перекрестившись на образа, отломил кусок пшеничного хлеба. — Пока ты дрых, тут уже приходили за тобой, — сказал он ветеринару.

Мать позвала с печи — попросила квасу.

— Можно ей квасу? — спросила Христя, подняв синие глаза свои на ветеринара.

Иван Данилович сказал:

— Лучше стакан кипяченого молока.

Христя поставила в печь кувшин.

— Подождите, мамо, сейчас молока согрею.

— Я квасу хочу, — закапризничала больная.

— Когда уж ты руки мне развяжешь? — в сердцах спросил Федорец жену.

— Подожди. Ждать недолго осталось, — неприязненно ответила она.

Послышался бешеный лай собаки, и в хату, отряхиваясь от мокрого снега, ввалился Грицько Бондаренко с дрючком в руках.

— Иван Данилович, богом прошу: и жена и все шестеро ребят моих лежат без памяти. Одна надежда на тебя.

— Дозавтракаю, приду.

— Я подожду. — Бондаренко без приглашения присел на сундук, с любопытством рассматривая богатое убранство горницы. — А у тебя, Назар Гаврилович, как я вижу, обнова появилась — портреты Карла Маркса и Троцкого.

— Как положено примерному коммунару, — льстиво улыбаясь, ответил хозяин, однако к столу непрошеного гостя не пригласил.

— Что ж ты, Назар Гаврилович, на коммуне крест поставил? — насмешливо спросил Бондаренко.

— Сейчас можно прожить и без коммуны. Земля есть, зерно есть, кони тоже исправные, купил у кавалеристов.

— Все есть, окромя птичьего молока. А в республике голод, газеты бьют набат. Милиционер Ежов рассказывал — в Чарусе человека, как скотину, зарезали и сожрали.

— А что ты мне жалишься, ты совецкой власти скажи. Я до голода твоего непричастный.

Позавтракав, ветеринар напялил на себя свое худое пальтишко, прихватил узелок и, не прощаясь с Федорцами, пошел за хромающим Бондаренко. Как только вышел из жарко натопленной, душной горницы, на изболевшейся душе его сразу стало покойней и чище. Вдыхая свежий морозный воздух, он с интересом рассматривал хутор. Последний раз Иван Данилович был здесь более четырех лет назад, приезжал с механиком Ивановым на Покров. В тот памятный день Степан Скуратов пристал в приймы к Федорцовой Одарке и не вернулся на завод к своей Дашке. Давно все это было и как будто недавно. Хутор все такой же, те же ветряки на бугре машут темными широкими крыльями, словно попы размахивают рукавами ряс, та же березовая роща на околице, тот же пруд, те же тополя на единственной улице. Только хат как будто прибавилось. Иван Данилович принялся считать и насчитал двадцать четыре двора. Не хутор, а маленькое село. То-то Назар Гаврилович поеживается, косится на пришлых, чужих людей.

В крохотной, ничем не огороженной хатенке Бондаренко грелся на соломе золотистый тонконогий телок с белой звездочкой на лбу.

— Сю ночь нашелся, — радостно оповестил Грицько, скинул потрепанную шинель, накрыл ею телка, и ветеринар увидел на слинялой гимнастерке хозяина яркий орден Красного Знамени, окантованный малиновой лентой в оборках.

Заметив, что гость смотрит на орден, Бондаренко объяснил:

— Наградили за уничтожение Врангеля, а я отказывался. Говорю: золотой егорьевский крест, что в Галиции заработал, пожертвовал на оборону, и этот серебряный знак тоже мне ни к чему. А командир моего полка, ты его знаешь — механик Иванов с паровозного, говорит: раз дают, то бери, это ведь не крест, а революционное знамя. Ну, пришлось взять, вот и красуюсь им назло куркулям. Федорец видеть этот орден не может, как черт от ладана нос от него воротит.

Жена и шестеро детей Бондаренко вповалку лежали на холодной печи. Иван Данилович полез к ним измерять температуру. Больные взмокли от пота, пульс у них был неровный, замедленный.

— Дело близко к кризису, стало быть пойдут на поправку, — обнадежил ветеринар и, протерев спиртом шприц, вспрыснул больным камфару. — Так-то им будет полегче.

Потирая озябшие руки, Иван Данилович подошел к побеленной стене, увешанной пожелтевшими фотографиями, увидел карточку: рядом с Бондаренко стоял механик Иванов и его сынишка Лука. Все трое в военной форме, при оружии.

— В Каховке снимались. В канун перекопского боя, — объяснил хозяин. — Где они теперь, отец и сын?

Маленькая, выцветшая фотография взволновала ветеринара до слез. Вот они, настоящие-то люди, которые не побоялись рисковать жизнью за счастье народа.

— Грицько, ты коммунист?

— Коммунист! В ночь перед штурмом Турецкого вала приняли меня в партию. Как сейчас помню: скаженный ветер, кишки марш играют, а я стою посередь степи и товарищам бойцам рассказываю, как всю жизнь батрачил у Федорца. Получил партийный билет, а в тот день комиссара батальона убило, и пришлось мне, с моим однодневным партийным стажем, становиться за комиссара, за собой людей в бой вести. Сильное сражение было, не дай бог такое заново пережить. Одними убитыми тысячи потеряли. Много там, в красноармейских ротах, паровозников из Чарусы было. Повстречался я за горелым Чонгарским мостом с Дарьей с собачьего завода, и большевика Лифшица, если помнишь — еврей кучерявый такой, тоже видал. Где-то все они теперь?

Было видно, что Грицьку приятны воспоминания.

Обметя веником на пороге сапоги, в хату вошли двое в потертых солдатских шинелях и подвернутых суконных буденовках.

— Это мои квартиранты, тоже коммунары, мои однополчане. После демобилизации, как бревна в половодье, прибились к нашему хутору, да тут и остались.

Парни подали ветеринару руки. Высокий и сероглазый, неладно скроенный, но крепко сшитый, назвал себя Максимом Рябовым. Голос показался знакомым Ивану Даниловичу, и он вспомнил, что ночью встретил его в поле у одинокой березы; второй, пониже ростом и постарше годами, назвался Оверком Барабашем.

— Ну как, уговорил? — щуря узкие глаза, насмешливо спросил Бондаренко Максима. — Говорит, сама собою не владею, что свекор прикажет, то и роблю.

— Никак отважиться не может, хоть и уверяет, что любит. Все спрашивает, а где мы жить будем, а где спать, а что будем кусать? Но в конце концов придет до нас, больше ей идти некуда. Я ей говорю: не надоело тебе в наймичках всю жизнь мучиться? Отвечает, я не наймичка, а мужнина жена, муж мой в красных матросах служит. Не понимает дуреха своей светлой судьбы.

— Да я и сам кликал ее в коммуну. Ответ — у нее в хате одни хворые — мать, золовка. Выдюжат, тогда… — сказал Бондаренко.

— Холодно, — пожаловался Оверко и подул на свои примороженные, распухшие пальцы. — Пойду, может, где соломы разживусь на топку.

— Я запрягу общественную кобылу, поеду с Оверко в Федорцову рощу, напилим и нарубим для всех коммунаров дров, — предложил Максим. — Детишки по хатам замерзают, а мы боимся куркуля взять за жабры.

— Хай подымет на всю губернию. Поедет начальству жалиться. Но другого выхода нет. Езжайте, ребята, — разрешил Бондаренко.

— Давно бы так! — весело засмеялся Оверко, сдернул со стены зубастую, как щука, поперечную пилу. — Потопали, Максим.

Пришла хорошенькая девочка-подросток и, потупив испуганные глаза, трогательно попросила Ивана Даниловича полечить ее больную мать.

— Бедует ее мать, — сказал Бондаренко, — с тех пор как убили мужа, нет ей житья от Федорца, придирается, точит, словно ржа железо.

— Федорец, Федорец, только и слышу о нем. Будто и нет у вас в селе советской власти! Неужели шею нельзя свернуть этому кровопийце?! — озлившись, закричал ветеринар.

— Подожди, окрепнем маленько, обязательно свернем… Все припомним матерому волку. А к Ефросинье Убийбатько пойди, поставь бабу на ноги. Она у нас примерная коммунарка.

По узенькой, протоптанной среди хат стежке Иван Данилович пошел вслед аа девочкой. Яркая белизна снега ослепила его. Все сияло, покрытое искрящимся молодым снегом: необозримые степные дали, соломенные крыши, невысокие вишневые сады.

Ефросинья Убийбатько лежала на деревянной кровати, накрытая домотканым полосатым рядном. В хате было холодно, даже вода в ведре замерзала.

— Пришла, доня? — шепотом спросила вдова. — Ты бы кипятку мне согрела.

— Топить нечем, мамо.

— А топить надо, больную нужно держать в тепле, — потребовал Иван Данилович.

Девочка посмотрела на него недобро сверкнувшими глазенками и, решившись, достала из-под лавки топор, выбежала из хаты. Вскоре снаружи послышались жалобные удары топора о дерево.

Аксенов выглянул из окна — девочка неумело рубила в саду яблоню. Дерево гнулось и стонало, будто живое.

IV

На третий день пребывания на хуторе Аксенов с Грицьком Бондаренко явились на дом к Федорцу. Кулак сидел у окна и, напялив на нос очки, читал «Капитал», отчеркивая красным карандашом поразившие его фразы. Отец Пафнутий с приехавшим накануне из города художником Васильковым сидели за столом и засаленными, потрепанными картами резались в подкидного дурачка.

— Назар Гаврилович, запрягай рысаков, мотанемся в Куприево, посмотрим, как там народ живет без нас, — наигранно веселым голосом сказал Бондаренко. — Может, им лечебная помога требуется, так Иван Данилович готов услужить своим образованием.

— Легко сказать — мотанемся. Пять верстов туда, пять назад, а коней чем кормить будем? — ответил старик. Однако противиться не стал; накинув полушубок и подпоясавшись уздечкой, пошел в конюшню запрягать.

Через четверть часа Федорец пригнал к крыльцу пару застоявшихся коней, заложенных в сани.

— Вовремя вы завернули ко мне. Я и сам надумал ехать. Сегодня суббота, божий день, батюшку в село требуется доставить. Ему вечерню в церкви служить. Да исповедовать тоже надо. Грешны теперь люди, ой как грешны!

— Ну такого греховодника, как ты, пожалуй, во всей волости не сыщешь, — заметил Бондаренко. — Перед советской властью грешен, да и перед односельчанами тоже рыльце в пушку.

Отец Пафнутий пригоршней двинул в кучу карты.

— Пора, пора! Только слово божье имеет силу поддержать народ в этот скорбный час, — назидательно проговорил поп и принялся надевать шубу.

В полдень въехали в Куприево. Всю дорогу молчали, неприязненно поглядывая друг на друга: не друзья, а враги на всю жизнь.

Только один раз, когда подъезжали к одинокому дереву, закручинившемуся у дороги, Бондаренко с горечью напомнил:

— У этой вот самой груши махновцы сына моего замордовали за то, что изобличил в газете наших деревенских тузов.

Федорец усмехнулся в бороду, неожиданно с издевкой процитировал:

Что написано пером

Не вырубишь топором.

Написал рабкор пером,

Зарубили топором!

— Это кто же вирши такие выдумывает? Уж не старший ли сын твой, махновский выродок Микола? — спросил уязвленный Бондаренко.

— Ну, вспомнил покойника!

— Покойника? А кто его видал покойником? — усомнился Бондаренко.

Федорец промолчал, сделал вид, что не расслышал последней фразы.

После того как дерево скрылось за чертой горизонта, Бондаренко жалостливо добавил:

— А мальчишке моему и было всего пятнадцать лет, две недели и четыре дня. Небольшой срок для человека.

Кулак ответил:

— Человек должен жить, как цветы растут, не бояться смерти, не бояться, что кто-то наступит ногой, изломает или сорвет. Все равно как цветы господни, все мы рано или поздно увянем и превратимся в прах, в удобрение для будущей жизни.

— Природа каждому определяет срок, — проговорил ветеринар. За годы отсутствия Ивана Даниловича в этом крае хутор и село как бы приблизились друг к другу: по краям их выросли новые хаты.

Куприево казалось вымершим. Ни одна собака не встретила сани лаем. Накануне в хозяйстве местного кулака Бровы сгорела соломенная клуня, дым и сажа от пожара осели на землю, и даже снег на улице был пепельно-серый.

— Погоняй, Назар Гаврилович, к сельсовету, — сказал притихший Бондаренко, покусывая соломинку.

Сани проехали по бугру — богатой стороне села, мимо кирпичных домов под оцинкованными крышами, с наглухо закрытыми ставнями, мимо церкви, поблескивающей крестом с золочеными подвесками. Федорец придержал утомленных коней, и они охотно перешли на шаг. Сердце старика застучало сильнее: он бывал здесь в каждом доме, знал каждого жителя по имени-отчеству. Вот они выстроились в ряд, словно крепости: кирпичные хоромы Семипуда, Козыря, Живоглота, Каина! Не так-то легко советской власти опрокинуть их, ведь камень тоже пускает корни в землю.

Сани поравнялись с усадьбой лавочника Бровы. У дубовых, почерневших от времени ворот по-прежнему, как часовые, стоят два пирамидальных тополя, по-прежнему деревянный забор надежно скрывает дом от взоров чужих людей. Только нет уже в доме гостеприимных и гордых хозяев, остались одни немощные бабы. Двужильный старик Брова сгинул от руки сына, а потом и сына постигла отцовская участь — словно пса, застрелил его на станции механик Иванов, будь он трижды проклят!

«Где он сейчас, этот Иванов? — подумал Федорец. — Где его сын? И доведется ли мне еще по-настоящему сразиться с ними?» Ведь это от таких, как он, пошла диктатура пролетариата, от которой нет ему, Федорцу, никакой жизни.

Кони промчались по высокой гребле мимо ставка, разделившего село на две половины — бедную и богатую, и Федорец лихо подкатил к украшенному красным флагом сельсовету, помещавшемуся в бывшей расправе. Никто не встретил приезжих.

Не спеша вошли. В помещении ни души. Только в нетопленой комнате председателя, на полу, рядком один к другому, лежат шесть окоченевших трупов, накрытые грубым рядном.

Грицько Бондаренко, поеживаясь от сырого холода, оглядел серые, неуютные стены, украшенные яркими плакатами, прочитал вслух:

— «Записался ли ты в Красную Армию?», «На коня, пролетарий!», «Добьем Врангеля…». Н-да. Все это уже пройденный этап. Нужны современные лозунги, а новое медленно просачивается на село. — Он нагнулся над иссиня-темными лицами мертвецов. — Татьяна Листопад с двумя детишками! Вот как, выходит, закончился революционный род Павла Листопада. Что ж они так лежат? Люди ведь. Схоронить надо.

— Схоронят и без тебя, — буркнул Федорец, постукивая кнутовищем по голенищам меховых сапог. — Голова сельсовета Отченашенко только тем и занимается, то мертвяков прибирает. — Старик подошел к столу, взял ученическую тетрадь, лежавшую там, громко прочел: — «Журнал померших от голода и тифа жителей села Куприево». — Перелистал несколько замусоленных страниц. — Много их господь бог прибрал, этих жителев.

Не сговариваясь все четверо вышли из сельсовета, пропитавшегося приторным чадом тлена, с облегчением вдохнули чистый воздух.

— Ну, как будто прибыли по назначению. Вы оставайтесь здесь, а я отца Пафнутия к матушке мигом доставлю, заждалась, наверное. — Назар Гаврилович подмигнул попу и, усадив его в сани, хлестнул застоявшихся лошадей.

Натянув поводья, кони помчались на майдан, к церкви, напротив которой курганом маячил каменный поповский дом. До революции на этом майдане каждую осень топталась людная ярмарка, на которую еженедельно съезжались крестьяне со всей волости.

— Плохи наши дела, — сознался Бондаренко, — ой как плохи!

— Зайдем вон в ту хату, обо всем расспросим людей, — предложил Иван Данилович и показал рукой на аккуратно подсиненный домик, полускрытый вишневым садом.

— Пойдем. Это хата Конвисара. Он со мной в одном полку у красных служил, Перекоп вместе брали, заслуженный перед советской властью человек.

Вошли в сени. В темноте Иван Данилович сбил со стены коромысло, и оно с громом ударило по пустым ведрам.

— Кто там? — раздался в светлице сердитый голос: Конвисар, с бритвой в руке, с намыленной щекой, распахнул дверь. — А, это ты, Грицько, заходи! С утра поджидаем тебя. Отченашенко назначил на вечер заседание комячейки. Надо нам обсудить положение, потому дожились — хуже некуда.

— Знакомься, это доктор из Чарусы. — Бондаренко кивнул на озябшего, съежившегося ветеринара, платком вытиравшего раскрасневшийся нос.

— Не доктор, а фельдшер, к тому же ветеринарный, — резко поправил его Аксенов. — Но когда-нибудь стану и доктором.

Иван Данилович снял пальто, подошел к больной.

— Погано у нас в селе, Гриша. Люди падают от тифа, будто трава под косой в троицын день.

— Что же нам делать? — закручинился Бондаренко. — Помощи ждать неоткуда, надо самим выкручиваться. Не тот казак, шо поборол, а тот, шо вывернулся.

— Соберутся вечером коммунисты, обсудим. Вся надежда у народа только на нас — коммунистов. Все идут к нам, и все, как погорельцы, просят хлеба.

Вечером к хате Конвисара на санях, запряженных плохонькой лошаденкой, подъехал председатель сельсовета, сапожник Отченашенко с сыном Василием, вошел в хату, поздоровался.

— С кладбища я, захоронил покойников. Мертвяков столько, хоть забор из них вокруг села городи, — словно оправдываясь, сказал Отченашенко. — Где тут у тебя рукомойник, сполоснуть руки?

Вскоре пришел бывший партизан Балайда, легкий, высокий красавец; морозный румянец, словно позолота, лежал на его матовом лице; тонкие бархатные брови разлетелись до самых висков. Вместе с ним явился Роман Мормуль, друг его по партизанскому отряду, а следом за ним, отряхиваясь от снега, неуклюже ввалился хлебороб Плющ, с лицом, побитым оспой.

— Ты бы сходил, Вася, за дедом Данилой, да заодно прихватил бы с собой и кузнеца Романушко, — попросил Отченашенко сына.

Василий вышел за порог и сразу увидел двух стариков, — поддерживая друг друга, они шагали к хате.

— А батько послал меня за вами, — сказал парень и помог им взойти на обмерзший порог.

Подошло еще пятеро крестьян вместе с молоденькой учительницей, Ангелиной Васильевной Томенко, недавно присланной из города в куприевскую школу. Несмотря на свои восемнадцать лет, она уже состояла в партии и встала на учет в сельской партячейке.

На ней была солдатская стеганка, зеленая юбка из трофейного сукна и юфтевые сапоги на высоких каблучках, сшитые по ноге. Учительница сбросила пуховый платок, и Иван Данилович увидел тяжелые золотые косы, красиво уложенные вокруг головы.

— Иван Данилович, иди в мою хату. Жди там, пока кончатся наши сборы, — попросил Отченашенко.

— Вы что, не доверяете мне? — обиделся ветеринар.

— Доверяем. Но такой порядок, сборы закрытые, а ты беспартийный. Так что не обижайся, дорогой.

Иван Данилович, насупившись, вышел, и Отченашенко открыл собрание партячейки.

— Садись, товарищ Балайда, за стол, рисуй протокол. На повестке дня самый больной вопрос нашей жизни: как уберечь мужиков нашего села от голодной смерти… Предлагаю товарищам коммунистам высказаться: как быть, что делать?

— Что тут высказываться, помощи ждать неоткуда, вся надежда только на самих себя, — сказал Плющ, помолчал немного, ударил себя кулаком в широкую грудь и крикнул: — У куркулей хлеба хоть завались, так они и под проценты не дадут, его надо забрать силой! Вот и весь сказ.

— Не можно брать силком, — простонал Отченашенко. — Советская власть не дозволяет такого произвола, а советская власть — это мы, товарищи, с вами.

Раздался манящий удар колокола, один, другой, третий — поп Пафнутий призывал прихожан к вечерне. Медные раскаты словно пробудили от сна кузнеца Романушко, забившегося в угол хаты, под иконы, у которых сухо, будто оживший кузнечик, потрескивала лампадка. Он поднялся во весь рост, расправил широкие плечи, попросил:

— Дай мне слово, Никифорыч. — Вышел на свет к столу и, как перед работой, поплевал в широченные шершавые ладони. — Нет у нас, граждане, никакого капиталу в селе, окромя божьего могущества, что вот уже какой год надежно сберегается в храме. Читал я в газетке «Беднота», будто в России, на Волге и во Владимире, мужики самочинно реквизируют религиозный инвентарь, без стеснения заходят и в соборы, и в монастыри и берут все, что имеет цену, на неотложные нужды народа. Предлагаю забрать из нашего алтаря золотую чашу, плащаницу, дароносицу, хоругви, кадильницу и хресты серебряные. И все это богатство поменять в Чарусе на хлеб, бо наша детва совсем зачахнет без хлеба.

Кузнец говорил медленно, подгоняя слово к слову, словно ковал звенья одной цепи, и по лицам людей, освещенных тусклым светом лампы, видел, как взволновали их его кощунственные речи. Жизнь любого здесь человека прочными узами была связана с церковью. Всех крестили в одной купели, а потом в той же медной помятой купели крестили их детей. Каждого из них венчали в этой церкви.

Кузнец Романушко до мельчайших подробностей вспомнил высокий храм, залитый желтым огнем свечей, и торжественный голос священника у себя над ухом: «Обручается раб божий Иван с рабой божией Марией», и то, как священник дал ему и молодой Марии выпить терпкого красного вина, разбавленного водой, а потом, как маленьких, водил за руки вокруг высокого аналоя с лежащим на нем Евангелием. Давно это было, а вот же не забылось до сих пор и вспоминается с радостью. И, желая отогнать от себя возникшее видение, Романушко взмахнул рукой, едва не опрокинув лампу, и грузно опустился на лавку.

Наступила томительная тишина. Каждый подумал, что кузнец нашел смелый выход из тяжкого положения, и еще подумал каждый, как трудно будет осуществить задуманное. Верующие, а их было подавляющее большинство в селе, не дадут без боя вынести из церкви медного подсвечника, не то что золотой чаши — щедрого подарка помещика Кирилла Георгиевича Змиева.

И, словно в лад их мыслям, раздался с печи злой, с присвистом голос больной жены Конвисара:

— Если б ваша воля, вы с господа нашего Суса Христа последнюю сорочку содрали бы.

— Перестань, Мотя, тебе вредно серчать! — крикнул Конвисар и, зачерпнув из деревянной дежки ковшик воды, растревоженный, полез на печь успокаивать жену.

— И все-таки надо брать! Другого выхода нет, — словно разгадав мысли товарищей, поддержал кузнеца дед Данила, закашлялся, сунул руку в карман, выбросил оттуда клубок пахучих стружек.

— Правильно вы решаете. Только спервоначалу с попом надо покалякать, уговорить его, греховодника, чтобы не ярился, не подбивал народ к сопротивлению. Если надо, то и Соловками постращать не мешает. Ой как невзлюбило Соловки долгогривое поповское племя, — сказал Балайда и бросил взгляд на учительницу.

— Кто за то, чтобы выменять на хлеб церковные ценности, прошу поднять руку, — попросил Отченашенко.

Все коммунисты подняли руки.

— Я думаю, надо добром поговорить с кулаками, подзанять у них зерна до нового урожая, — звонким голосом предложил Балайда, отрывая лицо от протокола.

Бондаренко взглянул в его молодое лицо с крепко сжатым ртом и вдруг вспомнил случай во время гражданской войны: Балайда отказался стрелять в Романа Мормуля по его, Бондаренкову, приказу. И правильно, что воспротивился! Роман после служил у красных, и теперь вон он, сидит с сельскими коммунистами, и готов душу свою отдать, лишь бы помочь народу.

— Дело идет о жизни и смерти нас и детей наших, — снова вмешался в разговор Плющ, недовольный тем, как идет собрание. — Так что нечего тут в кошки-мышки играть. Все есть у куркулей наших — и хлеб, и мясо. Жрут они в три горла и ждут не дождутся, пока мы все на потеху им вытянем ноги. Еще раз требую провести поголовную реквизицию продовольственных излишков. Я гадаю, что товарищ Ленин если дознается, то не осудит нас за такое самоуправство, от которого зависит — жить нам или не жить. Если мы помрем, то от советской власти и духу тут не останется.

Наступило тягостное молчание, только слышно было, как ветер хлопает незакрытой калиткой.

— Загнул ты, товарищ Плющ. Привык все решать с кондачка, партизанским наскоком, а сейчас, брат, наступило другое время. Наган кидать на стол и брать за грудки не годится, — проговорил Отченашенко, достал кисет из воловьего пузыря и принялся скручивать цигарку, чтобы поскорей, за плотной занавесью махорочного дыма, спрятать от глаз товарищей свое расстроенное лицо.

— Был бы здесь механик Иванов, он бы из наших куркулей не то что хлеб, душу бы всю вытряс, — прохрипел Плющ, прислоняясь спиной к стене.

Поднялась учительница и, то застегивая, то расстегивая на стеганке пуговку, грудным голосом сказала:

— Мне по душе выступление товарища, — кивком головы она показала на Плюща. — Не надо отмахиваться от дельного совета. Может быть, нам еще придется принять его. Конечно, как самое крайнее средство… Кулак действительно агитирует. Я сама слышала, как Каин нашептывал бабам: «Хлеб есть не только у нас, партийные тоже прячут. Пока ни один коммунист с голоду не подох». И еще надо подумать, как бы нам организовать общественное питание, подкармливать голодающих.

— Правильно, правильно говоришь, родная моя, — поддержал учительницу Отченашенко. — Есть у нас берданки, будем стрелять ворон и галок, из птичьего мяса варить суп. У кого имеются излишки харчей, партячейка просит того добровольно снести их в сельраду, показать пример беспартийным. — Неожиданно для всех Отченашенко расстегнул ворот рубахи, рванул с тела нательный серебряный крестик, который носил уже пятьдесят пять лет, бросил его на стол и выдохнул, словно выдавил из себя: — Жертвую! И вызываю других последовать моему примеру!

— Вот это председатель — четвертый год революции, а он с крестом на шее партийные собрания проводит, — рассмеялся Плющ.

Все расхохотались.

— Дозвольте мне слово. — Бондаренко, все время угрюмо молчавший, поднял руку кверху.

— Давай, давай, — разрешил Отченашенко, — давно ждем твоего авторитетного мнения. Ты ведь и солдат, и рабочий, и знаешь то, о чем многие из нас и понятия не имеют.

— Я согласный с товарищем Плющом и учительшей. — Бондаренко поднялся. — Не время нам в жмурки играть. Нечего цацкаться с кулаками, они уже давно ведут наступление на комитет бедноты, увозят хлеб из Куприева, продают его в городе спекулянтам. Односельчане не раз просили их продать, и всякий раз отказ. Есть квас, да не про вас. Кулаки сорганизовались и наступают, а мы только обороняемся, пора бы и самим перейти в атаку. Федорец в село неспроста прискакал, и, пока мы здесь разглагольствуем, он там у попа договаривается, как удушить волостную советскую власть, уж вы поверьте мне, я его знаю, Тут вопрос надо разглядывать так: или кулаки нас сживут с белого света, или мы их. По-мирному договориться нам никак нельзя, враги мы на всю жизнь. Голодный народ собрался у ворот, надеется, что мы, коммунисты, заступимся за него, а мы опять, в который уже раз, переливаем из пустого в порожнее. Позор тем, кто дозволяет кулаку набрасывать аркан на свою шею.

Отченашенко сердито хмурился, подыскивая слова для резкого ответа, но не нашел их и, прищурив левый глаз, словно прицелившись, нетерпеливо спросил:

— Ты чего предлагаешь?

— Надо выделить дотошную комиссию из голодающих — душ десять демобилизованных красноармейцев для реквизиции излишков хлеба и правильного его распределения, вот чего я предлагаю. Само собой разумеется, что за отобранные излишки будем платить гроши или давать долговые расписки, но за хлеб скрытый, найденный в тайниках, ни копейки платить не станем. Во время обысков пошарим оружие, потому от наших кулаков всего ожидать можно. Этот народ на все пойдет, даже на восстание.

— Сейчас не тысяча девятьсот восемнадцатый год, а тысяча девятьсот двадцать первый, этого не надо забывать… Пока сделаем, как решили: заберем церковное имущество, а если уж подопрет к самому горлу, примем предложение товарища Бондаренко. Но обязательно с учетом всех декретов и распоряжений центральной советской власти. — Подведя такой итог всему сказанному, Отченашенко взялся за шапку.

— Все же я требую приступить хотя бы к учету хлеба, — настаивал Бондаренко. — Сельсовет — сила и вправе отменить свободную торговлю, проверить наличие зерна в Куприеве и установить на него твердую цену. Наш пролетарский долг — дать мужику возможность продержаться до нового урожая, иначе всем нам грош цена как коммунистам.

Заседание партячейки на этом закончилось. Коммунисты вышли во двор. У ворот в темноте толпился народ — ждал решения своей судьбы.

— Ну, что порешили? — хрипло спросил старик, стоявший впереди всех, и снял шапку.

— Решили выгнать из села голодную смерть, — ответил Отченашенко и, как родного, обнял старца.

V

Пока продолжалось партийное собрание, Иван Данилович обошел около двух десятков хат, в которых лежали больные. Встречали его, как спасителя.

Угрюмый, подавленный, переходил он из хаты в хату, и страшная картина открывалась перед его глазами. Он на крестьянских дворах не видел ни лошадей, ни коров, ни овец, ни птиц; исчезли собаки и кошки.

Люди питались вареными кормовыми бураками, парили полову, кипятили сенный настой и пили его без сахара вместо чая, хлеб пекли из толченой древесной коры пополам с мякиной. Босые ребятишки со вздутыми животами глядели на него злыми, лихорадочно блестевшими глазами.

Но так было только в бедняцких хатах. В богатом доме, кулака Кондрата Фомича Семипуда, куда его зазвали к больной сестре хозяина, ему гостеприимно налили граненый стакан желтоватого самогона, поставили миску постного борща с рыбой и грибами и до отвала накормили варениками с картошкой.

Пока он сидел за столом, не спеша макая вареники в поджаренное подсолнечное масло с луком, хозяйка сходила в сарай, подоила корову и вернулась с жестяным подойником, полным парного молока.

— Первая неделя великого поста, а людям надо терпеть до мая, до первой зелени. Скоро подойдет пора сеять яровые, а в селе нет семян, нет картофеля для посадки, ничего нет, — пожаловался ветеринар на прощанье.

Семипуд улыбнулся в усы, погладил свой запорожский оселедец на бритой голове, сказал с нескрываемой рисовкой:

— Мне беспокоиться не об чем. У меня все есть, окромя птичьего молока, и отсеялся я с осени. На прошлой неделе продал в городе спекулянтам пять чувалов муки.

Опьяневший ветеринар насмешливо осмотрел тучную фигуру хозяина и, вместо благодарности за угощенье, изрек:

— Ты не человек, Кондрат Хомич, а общественный хряк, и я тебя презираю.

— Пьяный дурень, проваливай из моего дома, если пить не умеешь! — Обидевшийся Семипуд открыл дверь и пинком вытолкал ветеринара на мороз.

В полночь вконец расстроенный ветеринар добрался до хаты Отченашенко, у которого условился с Бондаренко ночевать. В углу была свалена куча обуви. По старой памяти жители села приносили ее к своему председателю, и он вечерами при свете коптилки с удовольствием чинил уже не раз побывавшие в его руках рваные сапоги и ботинки.

Оба коммуниста сидели за непокрытым деревянным столом и ужинали, нарезая кривым сапожным ножом ломтики вареного кормового бурака.

— Садись вечерять. — Отченашенко подвинул к гостю венский стул, взятый из экономии Змиева.

— Спасибо, я сыт, — буркнул Иван Данилович.

— Вот как! Кто же тебя накормил? — поинтересовался Бондаренко.

— Кондрат Фомич Семипуд… Внушительная, я бы сказал, фигура. Есть у него, дьявола, хлеб, масло, сало, все есть, но держит за семью замками. Сам видел: лошадь у него, корова, собака, куры… А бедняки в один голос требуют — реквизировать у кулаков излишки хлеба, равномерно распределить их по нуждающимся дворам. Предлагают на кажную душу выдать до нового урожая по тридцать фунтов пшеницы и по пятнадцать фунтов ячменя. К слову сказать, требования у мужиков божеские.

— Рассуждаешь ты, Иван Данилович, как заправский партизан, — проговорил Отченашенко и задумался; потом сказал, отвечая, видимо, на свои мысли: — Как ни крути ни верти, а хлеб брать придется. И если даже кинутся наши куркули в Чарусу жаловаться, рабочие поймут нас, извинят за самоуправство.

Иван Данилович лег на приготовленную для него на лавке постель, с наслаждением вдыхая воздух, остро пахнущий обрезками кожи, воском, смолой. На душе его было неспокойно, его тревожили судьбы России: ведь то, что он увидел в Куприеве, творится сейчас повсюду. Сон не шел. «Каждый честный человек должен вмешаться, взвалить на свои плечи общую беду, прийти на помощь народу» — так думал он, поглядывая на коммунистов, все еще сидящих за столом.

После некоторого молчания ветеринар сказал настойчиво, убежденно:

— Будете отбирать хлеб или как? С кулаками ничего не станется, зато село спасете от голодной смерти.

— Спи, спи. Утро вечера мудренее, — попробовал урезонить ветеринара Отченашенко.

— Надо брать, Иван Данилович дело говорит, — вмешался Бондаренко. Нахмурившись, он встал из-за стола.

— Да как ты его возьмешь? Ну, скажем, пошлешь голодную комиссию к Семипуду. А он тертый калач глаза золотом запорошит, ничего не увидишь.

Отченашенко тяжело вздохнул и принялся укладываться на полатях.

— Пошлем партийных товарищей, большевикам глаза запорошить трудно. Я пойду во главе комиссии, — твердо сказал Бондаренко.

— Нельзя такое дело решать с кондачка. Обдумать все надо, посоветоваться в Чарусе.

— Короче говоря — бумагу выправить, да еще с подписями и печатью? Это ты хочешь сказать? Боишься взять на себя ответственность, ничего сам решить не можешь… Тоже мне председатель. И как тебя только мужики терпят? Я бы такого вожака послал в Чарусу на Городской двор нужники чистить!

Бондаренко озлился, подошел к окну, прислушался.

За маленькими окнами шипел и посвистывал ветер, скрипели деревья.

— Ну ложись, завтра доругаемся. — Отченашенко упал на полати, с головой накрылся овчинным тулупом.

Бондаренко разделся, задул светец, лег рядом с хозяином. Весь вечер молчавшая, незаметная хозяйка проговорила с печи:

— Что бы вы там ни думали да ни говорили, а хлеб у куркулей надо брать немедленно.

Никто ей не ответил, но Иван Данилович был уверен: справедливые слова женщины слышали и муж, и Грицько Бондаренко, резко повернувшийся на полатях.

Когда хата наполнилась мерным похрапыванием заснувших людей, Отченашенко встал, на ощупь оделся в темноте, вышел за порог.

Куролесила метель и уже успела намести на ступеньки небольшой сугроб снега. С крыльца видны были туманные силуэты ближайших хат.

Отченашенко несколько минут постоял в нерешительности. Когда порывы ветра стихали, можно было разобрать вдалеке вспыхивающий и гаснущий огонек.

«На куркульской стороне свет… У кого бы это? Почему не спят в такой поздний час?» Председателя сельсовета разобрало любопытство, перемешанное с тревогой. Сгибаясь, чтобы преодолеть встречный ветер, он зашагал по вымершей улице на этот неверный огонек, то вспыхивающий, то гаснущий, будто на маяке.

Отченашенко преодолел греблю, и теперь ему стало ясно: огонь горит в доме Семипуда; а подойдя еще ближе, понял, что ветер оторвал ставню; она то закрывает, то открывает огонь, вздутый за окном.

Не дойдя саженей сорок до дома, Отченашенко увидел, как из ворот вышли двое и не спеша двинулись в его сторону.

Он ловко перепрыгнул через ивовый тын, пригнулся, белый полушубок его слился со снегом. Мимо, печатая крупный шаг, прошел поп Пафнутий, держа под руку Федорца. Даже на расстоянии от них несло самогонным перегаром.

Федорец продолжал говорить:

— …Восстание — добрая штуковина, но в нашем селе мужики еще не дозрели до такого дела… Будем ждать, не полыхнет ли в другом месте… а мы… подключимся.

— Был бы запевала… А подголоски… всегда найдутся, — убеждал поп.

Ветер разрывал фразы на клочья, и, сколько Отченашенко ни напрягал слух, он уже ничего больше не мог разобрать.

Огонь в доме Семипудов погас: то ли там легли спать, то ли хозяин, вышедший на улицу проводить гостей, заметил незакрытую ставню и прикрыл ее. Снег как будто повалил гуще, стало темней.

Федорец с отцом Пафнутием направились на майдан, к поповскому дому, и вскоре растворились в молочно-белой метели.

Отченашенко постоял еще немного, глядя вслед своим врагам. Кулаки его сжались. Словно побитый, он побрел домой. То, что он услышал сейчас, взволновало и расстроило его — куркули не спят, готовятся к бою, пользуясь каждым часом промедления с его стороны. Плющ, Бондаренко, ветеринар и даже собственная его старуха жена, далекая от политики, — правы. Нужны самые решительные действия.

У хаты Макара Курочки маячила в слепящем снегу темная фигура. Отченашенко остановился, издали крикнул:

— Кто такой? — и опустил руку в карман; пожалел, что не взял с собой наган.

— Свои, — ответил человек, шагая ему навстречу. Голос, искаженный свистом метели, показался знакомым.

— Це ты, Василь?

— Я, тато.

Отченашенко подошел к сыну.

— Что это ты шастаешь по селу в такой час, полуночник?

— Услыхал я, шо вы вышли из хаты, оделся и побрел следом за вами. Не ровен час, убить могут запросто. На вас тут многие справные хозяева зуб имеют.

— Ну это ты зазря, кому я, старый чеботарь, нужен? — сказал Отченашенко безразличным тоном, а у самого в душе ворохнулось теплое чувство к сыну, который видел в нем не только отца, но и коммуниста, большевика, и своей грудью прикрывал его от врагов.

— Ничего не зазря, вы представитель советской власти в Куприеве. Вас охранять надо.

— Федорца видал?

— А как же, мимо проследовал. Говорил священнику: пока не поздно, надо зерно городским спекулянтам сплавить… А мы, пока они не вывезли хлеб, должны забрать его силком! — с каким-то молодым вдохновением выкрикнул Василь и будто стал выше ростом.

— Забрать, забрать… Будто сговорились вы между собой, твердите в один голос одно и то же. А как ты его заберешь? Еще, чего доброго, восстание подымут, перебьют незаможников.

— Это обмозговать надо, чтобы все тихо прошло, без промашки, без кровопускания, — сказал Василь. — А оружие в селе действительно имеется, и пора его вытряхнуть у кулаков, пока в оборот его не пустили.

VI

Все село собралось в церкви; как в дореволюционное время, народ разбился на две враждебные друг другу стороны, будто просеку прорубили в толпе. Слева, поближе к освещенному горящими свечами иконостасу, собрались жители богатой половины села, все пятнадцать кулацких семейств: Семипуды, Козыри, Живоглоты, Каины, многочисленные родичи покойных Маценко и Бровы, среди которых осенял крестным знамением свою синеватую от седины бороду Назар Гаврилович Федорец; справа жались друг к другу бедняки — добрый батальон худых, бедно одетых голодных крестьян.

Тепло человеческого дыхания нагрело небольшую каменную церковь. В ней было уютно и хорошо. Красные, зеленые и лиловые солнечные лучи, процеженные сквозь витражи, ласково озаряли изможденные лица людей, приплевшихся к богу, пришедших к нему за помощью и разрешением сомнений, которых в жизни становилось все больше и больше.

Отец Пафнутий стоял на амвоне и причащал прихожая. Каждому, подходившему к нему, он давал испить из малой серебряной чаши живительный глоток кагора, разбавленного кипяченой водой, вместо просфоры совал в рот ложку вареного ячменя, пожертвованного для храма кулаком Каином, и скороговоркой читал молитву.

К священнику робко приблизилась тронутая умом Химка — вдова садовника Афанасия; после убийства мужа она с малолетней дочерью перекочевала из опустошенной экономии Змиева в Куприево, поближе к людям, но жизнь не сладилась, и вскоре Химка стала побирушкой. Она бросилась перед амвоном на колени. Священник, взглянув в ее затуманенные глаза, сразу почувствовал недоброе, быстро спросил:

— В чем грешна, дщерь моя?

Химка молчала, покусывая бескровные губы и перебирая пальцами застиранную, слинявшую юбку. Священник нетерпеливо повторил свой вопрос.

Химка сдернула с лохматой, давно не чесанной головы вышитую золотой нитью епитрахиль, оглянулась, лихорадочный взгляд ее встретился с черной картиной Страшного суда, освещенной солнечными лучами, ворвавшимися через красное стекло окна. Голые грешники корчились в воде, дымящейся, словно кровь. Женщина перевела расширенные ужасом, страдальческие глаза на лицо священника, вызывающе крикнула:

— Да, грешна!

— И какой грех смущает душу твою? — нетерпеливо спросил священник, переходя на шепот.

— Я дитя свое сожрала… — выдохнула Химка, и голова ее бессильно упала на грудь.

Наступила напряженная тишина.

— Что, что? — не веря ушам своим, переспросил отец Пафнутий и, скрипя сапогами, переступил с ноги на ногу.

— Убила? — грозно спросил из первого ряда милиционер Ежов и, не зная, что делать, поправил на поясе кобуру с наганом.

— Померла моя Верочка, от бесхлебья протянула ножки, а я и сама не знаю, как помутилась моя голова, только отрезала от нее кусочек, сварила в горшке и сожрала без соли, будто тело Христа, — в беспамятстве забормотала полубезумная женщина. — А потом не стерпела — и еще, а потом еще и еще, и все по кусочку, по кусочку, а насытивши утробу свою, до смерти напужалась и косточки ее зарыла в погребе, подальше от глаз моих проклятых… Снится мне ночами Верочка, будто махонькая совсем, тянется ручонками к титькам моим и молочка просит, а где его взять, молочка? — Химка затравленно осмотрела притихшую толпу, увидела множество глаз, устремленных на нее, и не встретила ни одного сочувственного взгляда.

Тишина в церкви становилась все плотней, только и слышно было, как сухо, словно кузнечик в жаркой летней траве, потрескивает фитилек в лампадке перед резным золоченым киотом, даром Змиева.

— С ума свихнулась проклятущая баба, — пробормотал моложавый дьякон и торопливо перекрестился.

— Подвесить ее, чадоубивцу, на ременном безмене, — пророкотал Семипуд, — и весь сказ.

— Брешешь, убогая… Зверь дите свое не ист, а ты хоть и дурочка глупая, а все-таки человек и живешь среди человеков. Не верьте ей, бабоньки, это она по болезни наклеп на себя возводит, — запричитала опухшая от водянки мать Макара Курочки. — Пойдем, покажешь нам косточки дочери своей. Нет в твоем погребе никаких косточек, все это напраслина, ты сама наговариваешь на себя, пострадать хочешь, в великомученицы пролезть. — И, цепко схватив нищенку за руку, старуха потянула ее из церкви на волю.

— Вот до какой срамоты советская власть мужиков довела, людоедами сделала, — басом пророкотал Федорец, повернулся и пошел следом за бабами.

Химка, крестясь, оглядываясь по сторонам, тихонько заплакала.

— Замолчи, — цыкнул на нее широкоплечий богатырь Живоглот и вытер каракулевой шапкой пот со своего смуглого, как у монгола, лица.

Химка покорно поплелась из церкви, с порога оглянулась, увидела в притворе картину Страшного суда; возбужденную толпу односельчан, забывшую о богослужении и молча двинувшуюся за ней; дьякона, поспешно давившего длинными пальцами огоньки на свечах. Она услышала слитный и недобрый гул голосов и уловила в нем угрозу, на какое-то мгновение в душе ее проснулся инстинкт самосохранения, шевельнулась мысль — бежать, но она тут же отогнала ее прочь и покорно вышла за ограду, побрела чуть впереди толпы, погружая ноги, обутые в опорки, в обжигающий холодом снег. Подавленная, сама себя затравившая до полусмерти, она еще раз оглянулась на храм, испуганный взгляд ее скользнул по стройной колокольне, по церковной ограде, сложенной так, что просветы образовали форму крестов. Покойный муж рассказывал ей, как у этой каменной, покрашенной мелом ограды гайдамаки расстреляли кобзаря деда Семена. Вот и ее сейчас будут бить и забьют до смерти. Разве найдется в селе хоть один человек, который заступится за нее? Все зовут ее дурочкой, но она-то хорошо знает, что это неправда, просто она голодная и бесправная баба, бог забыл ее, и осталась она совсем одна, посреди злобы, бушующей в людском море.

Только сейчас со всей отчетливостью дошел до нее недобрый гул голосов. Химке подумалось, что ее, как Христа, ведут на Голгофу. Она перекрестилась. Пальцы у нее были тонкие, как восковые свечи; она коснулась ими своей груди и ощутила, как неистово бьется ее сердце в груди — будто птица.

Теперь она заметила, что ее ведут через греблю, мимо ставка, взглянула на широкое зеркало льда и подумала: «Выбрать прорубь пошире, да и концы в воду». Химка остановилась, попросила шагавшего рядом с нею Семипуда:

— Пустите, я сама на себя руки наложу.

— Иди, иди. — Кондрат Фомич подтолкнул Химку в спину.

Что он знал об этой нищенке, перебивавшейся Христовым именем? Ровным счетом ничего. Да и другие знали не больше того, что она с детства работала в экономии Змиева, а затем вышла замуж за садовника. Никто в селе не обращал на нее внимания, а она, как тень от набежавшего облачка, промчится босая по пыльной улице с ребенком на руках, изредка постучится в окно, попросит хлеба. Никто и глядеть на нее не хотел, а теперь вот все переполошенное село бредет за нею, будто она знаменитость какая.

Семипуд выругался и ударом кулака подтолкнул ее в спину.

Химка замедляла шаги нарочито, она уже не сомневалась, что ее ведут на казнь. Подольше бы подышать воздухом, наглядеться всласть на хмурые, невеселые небеса; поминутно на все четыре стороны Химка кланялась народу, сопровождавшему ее, как бы признавая его право судить ее, прося у него благословения и навсегда прощаясь с ним перед смертью, которой, она знала теперь, ей не избежать.

Милиционер Ежов сообразил, что дело пахнет самосудом, а ему одному не справиться с толпой. Желая предотвратить убийство, он, поддерживая полы длинной кавалерийской шинели и проваливаясь в глубоком снегу, бросился через майдан к хате Отченашенко.

Председатель сельсовета сидел на круглом стульчике и кривым молотком вбивал цвин в ботинок ветеринара Аксенова, насаженный на колодку. Над седой головой его с деревянной жердины свисали, как паутина, серые нити дратвы.

Кроме него в горнице, пахнувшей смешанным запахом сухих васильков и сапожной смолы, сидел босой Аксенов.

— Беда, председатель, — с порога рявкнул милиционер. — Народ прямо с церкви повалил убивать Химку.

— Какую Химку? — не понимая, спросил Отченашенко и сорвал с колодки ботинок. — Успокойся и выкладывай толком, все по порядку.

Заикаясь от волнения, милиционер рассказал обо всем, что довелось ему видеть.

— А тебя каким ветром занесло в церковь? — спросил Отченашенко, быстро оделся, сорвал со стены централку, реквизированную в экономии Змиевых, сунул в карман полушубка горсть картонных патронов и крикнул:

— Пошли! Скорей, скорей! — и, припадая на порченую ногу, смешно побежал.

Завалюшка Химки, слепленная из самана, притулилась у оврага, неподалеку от разбитой винокурни. Пока добежали туда, народ уже успел отрыть в погребе скелет девочки. И хотя не было никаких доказательств той страшной вины, которую возвела на себя Химка, все при виде костей поверили: Химка убила и должна понести кару. Мария Романушко, жена кузнеца, даже вскинула глаза к небу, уверенная в том, что ударит гром и поразит преступницу.

Подбегая к толпе, Отченашенко увидел, как могучий Семипуд, намотав на левую руку волосы Химки, подняв табурет, хекнул, как дровосек, и с силой опустил его на голову своей жертвы; табурет разлетелся в щепки, женщина зашаталась, но устояла на ногах. Ахнула и запричитала какая-то незнакомая баба, и Химка затуманенными глазами успела увидеть ее лицо, на котором отразились испуг и жалость. Девочка-чернушка, покрытая байковым платком, закричала и ткнулась мокрой от слез мордочкой в подол матери.

— Становись, окаянная, на колени и проси прощения! Говори громаде, что ты не виновата, что советская власть виновата — она довела тебя до такого паскудства, — поучал Семипуд, подыскивая налившимися кровью глазами подходящий предмет, которым можно было бы колотить Химку, да так, чтобы не сразу отлетел дух от ее хилого тела.

В годы гражданской войны Семипуд, напуганный страшной гибелью своих одногодков-кулаков Бровы и Маценко, утопленных в ставке, и расстрелом собственного сына, избегал прямых действий и отсиживался за стенами своего полукаменного дома. Он никого не застрелил и не зарезал, но не радовался этому. Ему тоже хотелось убивать красных, а если людоедка не красная, то можно хоть злобу на ней выместить, и даже советский суд ничего ему не сделает. Своим действием он только упредит решение суда. Ведь если Химка попадет в трибунал, ей там не открутиться, ее все равно поставят к стенке, не поможет даже главный козырь — социальное происхождение.

— Читай молитву!

— Молись, окаянная! — закричали женщины, с жадностью наблюдая за каждым движением Семипуда.

И в это время, едва переводя дыхание, Отченашенко, милиционер и Аксенов ворвались в толпу, молча расступившуюся перед ними.

— Стойте! — закричал председатель сельсовета. — Что вы тут удумали!

— Разойдись! — ободренный присутствием советской власти, заорал милиционер и потряс над головой наганом. — Без царя она в голове, а вы ее крошить…

Из толпы какая-то женщина сунула в волосатую руку Семипуда дубину, и Семипуд, размахнувшись, с потягом ударил несчастную Химку. Она упала и, кровеня снег, поползла по земле, словно побитая собака.

— Сокирой ее надо рубануть, шоб с одного раза дух выпустить, — посоветовала милиционерова жена.

— Дай я ее, паскуду, резану… Убью с одного удара, не трепыхнется!

— Пустите меня, я ей покажу, — рванулась вперед мать Макара Курочки. — Убью и отвечать не буду…

— Господи, благослови меня грешного! — Семипуд поднял над головой вытертую до белого блеска дубину.

— Стой, сукин сын! — крикнул Ежов и выпалил в воздух из своего самовзвода. Сухой звук выстрела на минуту отрезвил опьяненную кровью толпу. Кое-кто из рассудительных мужиков попятился назад, подальше от греха.

Отченашенко смело встал между валявшейся на земле Химкой и распалившимся Семипудом, сказал веско:

— Отойди, Кондрат Хомич!.. Побойся бога.

— За такой грех глотку ей смолой залить надо или расплавленным свинцом напоить, — прорычал Семипуд. Наклонившись к земле, он поднял свалившуюся с головы смушковую шапку, вытер ею заплывшее желтым жиром лицо.

— У тебя шапка — целое состояние, а она голая, босая, голодная, и ты убиваешь ее, — попытался пристыдить кулака Аксенов. — Налакался самогону, как свинья…

Гнев, накипевший в душе кулака против Химки, тотчас переметнулся на ветеринара.

— А ты кто таков? Почему встреваешь в наши крестьянские дела? Проваливай, пока цел, — зарычал Семипуд на ветеринара, тут же позабыв о своей окровавленной жертве, ползавшей по снегу.

Отченашенко хорошо помнил страшные самосуды, во время которых озверевшее кулачье до смерти забивало бедняков, обвиняя их в воровстве и потраве хлебов.

— Успокойтесь, граждане односельчане. — Отченашенко поднял черную руку, измазанную сапожным варом. — Разве можно так? Человек ведь она. — Председатель сельсовета хорошо знал изменчивость толпы, которую легко можно подбить на преступление, но можно и остановить, удержать властным словом.

— Что же это, гражданин Отченашенко, выходит, ты преступницу защищаешь от справедливого суда, берешь ее под свое крыло, людоедство оправдываешь?.. Так я его, граждане, понимаю? — заговорил Федорец, и возбужденная речь его вновь накалила притихшую было толпу. — Справедливый гнев народа загасить хочешь?

— Для таких непотребных дел имеется у нас в республике пролетарский суд. Он во всем разберется, допросит свидетелев и осудит ее, если она виновная, по заслугам, по всем правилам закона, — неторопливо, стараясь затянуть время, втолковывал Отченашенко и все оглядывался — не бегут ли на помощь к нему сельские коммунисты.

— Глас народа — глас божий, — рокотал расходившийся Федорец, — а народ осуждает людоедку на смерть, безо всяких там амнистий и скидок на пролетарское происхождение… Кто за то, чтобы убить ведьму, пожравшую дите свое, подымите руки!

Десятки рук гневно взвились кверху.

— А ты кто такой здесь, что проводишь голосование? Кто уполномочил тебя? — спросил председатель сельсовета, подступая ближе к Федорцу.

— Кто я такой? — удивился Федорец. — Да меня тут кажный мальчуган знает, вот кто я такой… А за свой суд и расправу мы всем миром ответим. Правду я кажу, товарищи, граждане?

— Правду, правду!

— Бей ее, чего смотреть!

— Праведный судья одесную Спасителя стоит, — крикнула жена покойника Бровы и запустила в голову Химки камень.

Опомнившись от испуга при виде револьвера, Семипуд подошел ближе, носком сапога ткнул в оголившийся живот Химки, лежавшей на снегу, но его тут же оттолкнула мать Курочки; словно коршун она упала на Химку, вцепилась ногтями ей в лицо. За ней кинулись бабы и, мешая друг другу, рассыпая вокруг тумаки, силились дотянуться до Химки, исчезнувшей в живой куче тел.

— Ты у меня кровью своей умоешься, кровавыми слезами восплачешься, — причитала пискливая баба.

Отченашенко огрел ее прикладом ружья и потом выпалил вверх из двух стволов, увидел, на помощь к нему бегут запыхавшиеся Балайда, Плющ, учительница.

— Разойдись, богом прошу, — еще издали закричал Плющ. Его свирепое лицо не предвещало ничего хорошего.

— Расходись, расходись, — напирая грудью на толпу и полный служебного усердия, властно требовал маленький Ежов; школьники метко окрестили его «горобцом».

Прибежали поп с дьяконом, подошли кузнец Романушко с дедом Данилой, медленно приблизились душ пять демобилизованных, недавно вернувшихся в село из Красной Армии.

— Самосуд — кривосуд! — гаркнул кузнец и могучей рукой отодвинул сразу пять человек от валявшейся на вытоптанном снегу Химки.

Толпа, не ожидавшая появления большевиков, подалась назад, потопталась в нерешительности и отхлынула еще дальше.

Аксенов поднял Химку с земли, жалостливо вытер ей разбитый нос, приложил к взбухшему посиневшему виску комок смятого в ладони снега, участливо спросил:

— Больно?

— Душа ноет… — Затекшим подслеповатым глазом Химка огляделась вокруг. — Пронесло напасть — не мертвая я, живехонька. Спас меня бог. — Облизывая вздувшиеся губы, она прошепелявила: — Жаль только, зубы выбил Кондрат Фомич.

— А зачем тебе зубы? Все равно кусать нечего, — с насмешкой заметил Федорец.

— Ну пойдем, пойдем с глаз долой. Все мы грешны, один бог без греха. — И ветеринар увел женщину в ее холодную завалюшку.

Отченашенко, получив подкрепление, понял, что победа уже склонилась на его сторону, и еще больше осмелел.

— Граждане односельчане, напоминаю — народный суд есть орудие подавления сопротивления эксплуататорских классов и укрепления Советского государства… Без суда у нас не казнят, а я, как председатель советской власти у вас в селе, заявляю: Химку мы отправим под милицейским конвоем в Чарусу, и там ее, если виновата, будут судить по всей строгости законов. А какой приговор выйдет, я вам вскорости доложу на общих сборах.

— Свой суд короче, — все так же насмешливо вставил Федорец и вместе с Семипудом, поглаживающим свои казацкие усы, зашагал вытоптанной стежкой к селу.

Бондаренко проследил за кулаками, пока они не скрылись в проулке за плетнями, подумал: «Кто знает, что у них на уме». И вдруг, решившись, глухим голосом напрямки выложил то, что волновало всех коммунистов, неожиданно собравшихся здесь:

— Поскольку уж вы тут устроили митинг, я должен объявить, что порешили мы на партийной ячейке. А порешили мы, чтобы больше таких голодных безобразиев не повторялось, реквизировать в церкви золотые и серебряные вещи и выменять их в городе на хлеб… — Сказал и задохнулся, ожидая страшного возмущения после своих кощунственных слов.

Захваченная врасплох толпа притихла.

— Как это реквизировать? У кого, у бога? — первым подал голос поп и растерянно развел руками, спрятанными в длинных и широких рукавах шубы.

— Бог богатый, у него всякого добра вдосталь. Небось не обидится, — насмешливо промолвил парень из демобилизованных.

— Кабы ваша воля, вы с господа нашего Иисуса Христа набедренное полотенце содрали бы, — прошипел в толпе женский голос.

— Только церковная утварь спасет жизнь вашу и жизнь детей ваших от лютой голодной смерти, — убежденным голосом проговорил Отченашенко.

— А дозвольте спросить, у кого менять церковную утварь собираетесь? — спросил из толпы ломкий молодой голос.

— Заграничные буржуи за золото и серебро да и за каменья продадут нам хлеб, — ответил Плющ и, поеживаясь от холода, переступил с ноги на ногу.

— Пока солнце взойдет, роса очи выест!

— Ставлю на голосование. Кто за то, чтобы менять церковную утварь на продовольствие, прощу поднять руки! — во весь голос крикнул Отченашенко, очень довольный предложением Бондаренко, который так легко разрешил вопрос, над которым ему долго пришлось ломать голову.

Первым выбросил кверху ладонь Иван Романушко, следом за ним поднял руку дед Данила, и дальше пошло: голубиной стаей запорхали над головами белые ладони.

— Кто против? — выкрикнул Отченашенко.

С десяток баб замахали кулаками, затрещали, будто сороки:

— Мы против! Не дадим! Не позволим… Жалиться будем!

— Большинство голосов за реквизицию! Давайте выберем комиссию, которая перепишет и заберет вещи, чтобы ничего не загубилось и не пропало в дороге… Предлагаю избрать Бондаренко, Плюща, Балайду и, для пущей сохранности драгоценностей, уполномочить еще отца Пафнутия, — предложил Отченашенко, победительно оглядывая растерявшуюся толпу. — Возражений нет? Кто воздержался? Принято единогласно! Так и запишем в протокол.

…В тот же вечер милиционер Ежов с двумя коммунистами, вооруженными дробовиками (побаивались, как бы на них не напали на дороге кулаки), с арестованной Химкой и полным мешком, набитым церковной утварью, на санях отправились в Чарусу.

VII

В ту же ночь, когда все село уснуло, к убогой деревенской школе под соломенной крышей подкатили двое саней. Какие-то люди грубо и настойчиво затарабанили в дверь, запертую изнутри на засов. Учительница Ангелина Томенко, вскочив с постели в нижней рубашке, испуганно подошла к окну и, хоронясь за кружевной занавеской, выглянула на улицу: в цветени зеленоватого лунного света увидела: три человека в темных полушубках, крытых сукном, топчут снег у крыльца, четвертый кулачищем бухает в дверь, угрожая вышибить филенки.

— Кто там? — робко спросила Ангелина, дрожащими пальцами зажигая свечу.

— Отпирай, тогда узнаешь.

— Все же я хочу знать — кто вы такие? Не могу же я впустить к себе ночью мужчин, которых не знаю…

— Открывай, тогда познакомишься. А то выломаем дверь, хуже будет.

— Да что вам надо от меня? Здесь школа, а я учительница Томенко.

— Вот Томенкову нам и надо. Премного наслышаны про тебя.

На стук из соседнего класса, где ночевала, прибежала глухая сторожиха Марьяна, дурным голосом запричитала:

— Боже мой, шо ж нам зараз робыть? Бандиты… Воны вже давно нахваляются изничтожить тебя.

Из-за ситцевого занавеса, отгораживающего постель, вышел Балайда, третью ночь подряд тайно ночевавший у Ангелины; задул свечу в ее руках, быстро оделся, вынул из-под подушки пахнущий керосином обрез, подошел к окну, шепотом спросил:

— Много их там, дьяволов?

— Вроде четверо.

— Оружие у тебя имеется?

— Какое может быть оружие у девушки?

— Ты не только девушка, ты еще и коммунистка. Кто же из коммунистов живет сейчас без нагана? Ну ладно. Иди одевайся, не стой раздетая, а то застынешь. Бандиты наверняка не знают, что я у тебя ночую.

— Пока в селе никто не знает.

Балайда вогнал патрон в ствол обреза, на цыпочках приблизился к окну, чуть приподнял край занавески. Трое стояли кучно, видимо совещаясь, один из них чиркнул зажигалкой, крохотный золотистый огонек осветил курчавую бороду и поднятый барашковый воротник тулупа. Как ни напрягал зрение Балайда, лица ему рассмотреть не удалось. «Вроде бы Федорец, и вроде бы не он… На Живоглота тоже похож».

— Погляди, Марьяна, может, узнаешь которого, — попросил Балайда.

Сторожиха стала за его спиной, через плечо всматриваясь в шумящих на улице людей.

Учительница, торопливо одеваясь и не попадая в рукава платья в темноте, шептала:

— Дура я, ставни на ночь не закрыла на прогонычи. Луной полюбоваться захотелось. Получила ведь подметное письмо, а мер никаких не приняла, даже Отченашенко не сказала, не поверила, что можно так, за здорово живешь, убить человека…

Вот она, черная действительность. Только что они были вдвоем с любимым человеком — первым и единственным в ее жизни. С вечера вслух прочитали интересную новеллу писателя Кадигроба, а потом говорили о том, что скоро зашумит весна, настанет урожайное лето, осенью обязательно откроется школа, и она будет учить детей, как жить по-коммунистически. Условились, что в мае поженятся и. Ангелина вызовет из Чарусы свою еще не старую мать — вдову комиссара красноармейского полка. И вдруг вот они, бандиты, — на пороге, нежданно-негаданно появились, чтобы надругаться над ней, а может быть, и убить за то, что она требует от кулаков хлеба для детей.

В дверь заколотили неистовей:

— Открывай, мы тебя научим, как плащаницу у христопродавцев менять!

— Побьют они нас, я их знаю, нет у них никакой жалости, — запричитала Марьяна.

Забарабанили в окно:

— Эй, учительша, прощайся со своим Лениным, сейчас мы спровадим тебя прямехонько в рай, к твоему папаше комиссару… Как видишь, мы все про тебя знаем.

После этих слов Балайде все стало ясно, и он пожалел, что не стрелял в них, когда они стояли кучей.

— Открывай, инакше спалим тебя живьем разом со школой, — донеслось с улицы.

Под окнами в палисаднике затрещали кусты сирени.

— Обождите, сейчас открою, ключ только найду, — выгадывая время, громко сказала Ангелина, повисла на шее Балайды, по-бабьи запричитала: — Ради бога, не стреляй.

— Аля, отойди в сторонку, не мешай, я знаю, что делать.

Раздался треск разбитого стекла, на пол, звеня, полетели осколки, с подоконника упал и разбился горшок с цветком, в комнате запахло влажной землей.

— О господи, что ж теперь будет! — вздохнула Марьяна, однако проворно нагнулась, выхватила из-под лавки топор, тронула пальцем зазубренное жало.

В разбитое окно ворвалась туча снежинок, порыв холодного ветра сдул со стола глобус, и весь мир, залитый сиянием луны, заслонила неуклюжая, медвежья фигура: баранья шапка, воротник кожуха, борода.

Не целясь Балайда выпалил в окно. Вспышка оглушительного выстрела вырвала из темноты звериные, испуганные глаза, набор оскаленных ярких, крепких зубов. Человек, охнув, провалился вниз. Голубой умиротворяющий свет луны разлился по комнате, осветил шкафы, набитые книгами, и двух женщин, прижавшихся к стене.

— А, так ты вон какая шустрая… Стрелять удумала, клятая баба! — донеслось с улицы вперемежку с площадной бранью; залпом грянули три выстрела, и пули с хрустом впились в глиняную стену.

Не помня себя от ярости, точь-в-точь как это было с ним в гражданскую войну при первой атаке, Балайда за несколько секунд расстрелял обойму, проворно вставил в магазин новую. Пять гильз со звоном перекатывались на полу у него под ногами.

В суматохе он не слышал, как, стегая застоявшихся коней, умчались бандиты. А когда пришел в себя, саней на улице уже не было.

Сторожиха заткнула окно подушкой. В нахолодавшей комнате как будто стало теплей.

— Ложись спать, Марьяна, а я пойду закрою на прогоныч ставню, погляжу, может, я убил кого или поранил. Человеку помощь оказать треба, — опомнившись после возбуждения, тихо промолвил обессилевший Балайда.

— Помощь человеку? — зло усмехнулась Марьяна. — Эти человеки, попадись ты им на большой дороге, живьем тебя в землю закопают… Я этих человеков знаю, десять годков у Живоглотов была за наймичку. Настрадалась по самое горло.

— Нет, нет, никуда не ходи… Может, они караулят тебя, убьют. — Ангелина прижала Балайду к груди.

Они присели на узенькую железную кровать, доверчиво обняли друг друга. Балайде было холодно, его бил нервный озноб, он хотел отстраниться от Ангелины, но она его не пускала.

— Ты любишь меня?

— Очень, — ответил Балайда.

— Поцелуй меня.

Парень поцеловал.

— Смелый ты у меня. Один не побоялся четверых. — Пальцы молодой женщины зарылись в золотистых волосах Балайды.

— А чего мне бояться? Я ведь еще мальчишкой служил в партизанском отряде Иванова, потом в Красной Армии у товарища Буденного. Дрался с Махно и Деникиным.

— И ни разу не был ранен?

— Как видишь, ни разу, одна только цапина и осталась на теле от сабельного удара, но это не в счет. Да еще свежий след от твоих зубок.

— Везучий ты у меня. Я хочу поцеловать эту царапину.

Ангелина поцеловала возлюбленного в губы, потом в глаза. Нашла на плече твердый рубец шрама, прижалась к нему губами.

— Вот и конец нашей тайне, — сказала она. — Завтра все узнают про нашу любовь, про то, что ты ночуешь у меня… Ведь никто не поверит, если сказать, что это я стреляла в бандитов.

— Ну и пускай знают, мне хорониться не от кого.

— Все-таки не венчаны мы, не расписаны, толки по селу пойдут нехорошие, я же учительница и должна показывать детям хороший пример. Бабы языки чесать начнут.

— От бабских языков никуда не спрячешься, они у них острее бритвы.

Балайда поправил подушку в окошке, под сапогами хрупнули стекла. Вкрадчиво попросил:

— Давай спать ляжем.

— Что ты, милый. А если бандиты вернутся?.. Есть у тебя еще патроны?

— Теперь уже не вернутся… Скоро светать почнет… Интересно, что это за люди?

— Одно ясно — хуторяне. Я видела их — бородатые, злые. Может, ты убил кого-нибудь из них или ранил?

— Утром до всего дознаемся.

Балайда уложил Ангелину в охолонувшую постель, сам в одежде прилег поверх стеганого одеяла, накрылся шинелью; время шло; он часто щупал заряженный обрез, тревожно поглядывал на окно, прислушивался к шорохам ночи.

— Был у нас на фронте командир Иванов, — неожиданно сказал Балайда. — Настоящий большевик. Вот кого бы нам сейчас в село.

— Иванов, Иванов, часто я слышу об этом Иванове… Покойный отец мой говорил, что у него командир полка был Иванов.

— Очень даже может быть. У механика был сын Лукашка, шустрый такой парнишка. Я хорошо его помню, они вместе воевали.

— Говоришь — у Иванова был сын Лукашка? Я знала одного Луку Иванова, как-то встретила его у подруги по гимназии, Нины Калгановой.

В памяти Ангелины, как живой, встал худенький мальчик, с волосами, лепестками падающими на высокий лоб. Последний раз она видела его на именинах у Калгановых, потом слышала от Нины, что Лука служил в Красной Армии, был ранен, лежал в чарусском госпитале.

— А где сейчас этот механик Иванов? — спросила Ангелина.

— Слыхал я, будто женился он и сейчас учится на инженера в Москве… А твой родитель где? — спросил Балайда, дивясь, что только сейчас в нем проснулся интерес к тому, как Ангелина жила раньше.

— Убили его белые в бою под Каменкой… У меня есть фотография его могилы. На этой фотографии сняты его однополчане и Иванов тоже.

— А ты что же, и в Красной Армии служила?

— Почему ты так думаешь?

— Ходишь в форме, опять же черевики военного образца.

— Служила, но недолго. Записалась добровольцем в прошлом году, хотела отомстить за смерть папы.

— Сестрой милосердной? — ревниво спросил хлопец о даже приподнялся в постели.

— Нет, рядовым бойцом служила, и тоже, как ты, в Конармии, у Буденного.

— А я и не знал, что ты такая лихая… А сапожки? Какой комиссар сапожки пошил тебе по ноге?

— Сапоги перешил мне товарищ Отченашенко, ведь он сапожник.

Несколько минут помолчали, недовольные друг другом.

— Ну, что ж, похоже, нам теперь не до сна. Давай-ка почитаем еще этого самого Кадигроба. — Балайда достал из-под подушки томик в голубой обложке. — Красиво пишет, дьявол, за душу берет. Интересно бы узнать, что он за человек, откуда все это знает.

— А знаешь, когда-то за мной ухаживал один молоденький поэт, сын этого Федорца, Микола… Мама до сих пор хранит тетрадь с его стихами.

— Микола Федорец не поэт, а бандит, — нахмурившись, отрезал Балайда, снова засовывая книгу под подушку. — И по этой самой причине красные расстреляли его.

— Жалко.

— Это ж почему? Бандит, людей убивал.

— Бандита не жалко, а поэта жалко.

С церковной колокольни донеслись четыре тягучих удара — четыре часа. Скоро рассвет. Придут люди, и разъяснятся все происшествия ночи. Балайда закрыл отяжелевшие веки и, положив голову на грудь любимой, забылся неспокойным солдатским сном.

VIII

Спозаранку в школе стали появляться сельские коммунисты, встревоженные ночной стрельбой. На улице нашли несколько винтовочных гильз, под окном на обмятом сугробе и в кустах сирени обнаружили следы крови. Видимо, Балайда ранил бандита, может быть, даже убил, но дружки увезли его тело.

Отченашенко сказал в тяжелом раздумье:

— Надо искать среди своих хунхузов, проверить, все ли они на месте, нет ли среди них раненого.

— Не Федорец ли? — выразил догадку сын Отченашенко Василий.

— Очень даже может быть. От него, лохматого дьявола, всего можно ожидать.

Вскоре к школе подошли Назар Гаврилович в сопровождении невзрачного Козыря и Семипуда. Узнав о происшествии, кулаки удивились до того искренне, что даже Василий усомнился в своем подозрении.

Балайда медленно пошел по санному следу, начинавшемуся у ворот, но на дороге, по которой мела поземка, след быстро затерялся. Возвращаясь в школу, нашел в снегу окурок сигары с золотым обрезом, показал его коммунистам. Все качали головой, брали окурок из рук в руки, нюхали. Такого курева не употребляли даже в Чарусе.

Кулаки все так же искренне подивились находке, но еще больше удивились тому, что Балайда ночевал у красотки учительницы, которая совсем ему не пара. Семипуд даже признался Козырю:

— А я Наталку свою хотел отдать за него, прохвоста неграмотного, а она у меня семь классов женской гимназии кончила.

— И хорошо, что раздумал. Время теперь такое, что в самый раз нам рассчитаться с голотой, — заметил Назар Гаврилович и предложил: — Пошли отсюда, делать-то нам вроде больше нечего.

Кулаки ушли, и в школе остались только коммунисты.

— Вот и прозвучал первый сигнал к действию. Если будем сидеть сложа руки, нас тут всех перебьют в одиночку. Предлагаю сегодня же по всему селу начать обыски, — предложил Плющ. — Дело не терпит.

Все знали бурную решительность Плюща, помнили, как он в начале революции разжигал самовар иконами и орал во всю глотку: «Грабь награбленное!»

— Гром не грянет — мужик не перекрестится, — съязвил Бондаренко.

Выделили комиссию из пятнадцати человек под председательством Бондаренко. Разбились на три группы. В полдень группы одновременно появились у Семипуда, Козыря и Живоглота.

Семипуд, разглаживая усища, встретил комиссию дружелюбно, спросил уверенно:

— С обыском заявились? Ну что ж, ищите да обрящете… Давно ты не заходил ко мне в гости, Гриша. Может, червячка заморить желаете? Присаживайтесь к столу. — И грозно прикрикнул на маленькую безответную жену: — Чего вытаращила буркалы, як дура, ставь дорогим гостям на стол казан с борщом, нарежь им сала, ничего не жалкуй, да достань из погреба четверть дымку. Товарищи советская власть перекусить желают.

— Ни-ни, ни в коем случае, — отстраняясь руками, будто от дьявола, сказал Плющ. — Ни есть, ни пить мы у тебя не будем. Так что, дорогой, купить нас не удастся. Обойдемся без чаевых.

— Это же почему не будете?.. Выходит, брезгуете крестьянской пищей… А насчет обыска прямо скажу — не до того притопали. Я, промежду прочим, середняк, а советская власть, промежду прочим, не дозволяет середняка трогать. Вот, читайте, коли умеете.

Дергая свисающий с бритой головы оселедец, Семипуд подвел к стене Бондаренко, наставительно потребовал:

— Читай!.. В голос читай, чтобы все твои опричники слыхали.

На стене, в золоченой рамке из-под царского портрета, висел красочный плакат; большие кудрявые буквы оповещали: «Десять заповедей пролетария».

Плакат напомнил Бондаренко годы, проведенные в Красной Армии, и он с удовольствием перечитал заповеди — документ отшумевшей уже эпохи военного коммунизма.

«Товарищ рабочий!

1. Не дай Колчаку, Деникину, Маннергейму задушить твою власть.

2. Пуще глаза береги винтовку.

3. Будь каждую минуту начеку.

4. Не задевай среднего крестьянина, когда борешься с кулаком.

5. Не дай голоду задушить тебя самого.

6. Рассеивай деревенскую темноту.

7. Будь крепок. Береги свою партию.

8. Не верь врагам своим.

9. Не выпускай власти из рук своих.

10. Будь тверд, как скала, в последней решающей борьбе. Вперед!»

Четвертая заповедь была густо подчеркнута чернильными полосами.

Балайда, наметанным глазом окидывая богатую комнату, сказал:

— Середняком хочешь прикинуться? Ты это брось, мы-то тебя, Кондрат Хомич, добре знаем, уже пробовали твоего хлеба.

Словно не замечая, что разговор получается неприятный, хозяйка рогачом поддела в печи закопченный горшок, поставила его на припечек и налила в огромную, расписанную аляповатыми цветами миску борща, приятно пахнущего поджаренным подсолнечным маслом и рыбой. Вокруг миски положила щербатые деревенские ложки.

— Кушайте, господа-товарищи.

Плющ судорожно глотнул слюну, отвернулся от стола, неприязненно сказал:

— Ну, что ж, приступим к делу. Открывай скрыню, хозяйка.

— Сидайте к столу, борщ охолонет, а я зараз самогону внесу.

— Открывай скрыню, — еще настойчивей повторил Балайда.

— Открывать? — спросила женщина и печально посмотрела в глаза мужу.

— Открывай. Не откроешь — все равно взломают, а так хоть замок целый останется. У них и отмычки, наверное, воровские с собой.

— Ну ты поосторожней в выражениях, прикуси язык, а то как бы не укоротили, — рассердился Плющ и, встав на полати, заглянул на печь.

Хозяйка сердито подошла к окованному железом сундуку и, достав из-за пазухи связку ключей, отомкнула висячий замок-гирю.

Балайда нетерпеливо поднял крышку; из-под нее шибануло в нос нафталином, прелым духом слежалой, давно не надеванной одежды. Сверху лежал вынутый из рамы цветной портрет розовощекого царя, при всех орденах и медалях, с голубой лентой через узенькое, как у мальчишки, плечо.

— Хранишь покойничка на всяк случай? — насмешливо спросил Плющ. — Все еще надеешься на возвертание его с того света?

— Не хрен ведь собачий, а государь-император, сколько годов при его царствии прожито. Жалко изничтожать такого видного мужчину, а я за него на ярмарке семьдесят пять копеек уплатил. Полчаса торговался, заломили целковый.

Балайда положил портрет на лавку, и хозяйка раздраженно принялась выбрасывать маленькими руками содержимое сундука на пол. Выбросила два городских пальто, картонку с дамской шляпой, украшенной лиловым страусовым пером, несколько штук сурового полотна, сверток в газете.

Балайда развернул сверток: в нем оказались две свечи, обведенные золотыми нитями и обгоревшие на одну треть.

— Венчальные свечи… как и царский портрет, храним их на память о днях минувших, — объяснил Семипуд, воровато озираясь в собственном доме.

На пол летели спидницы, рубахи, калоши, куски печатного мыла, девичьи шелковые ленты, мониста, упала перевязанная бечевкой пачка светло-желтых николаевских сторублевок.

— Хранишь? — укоризненно спросил Отченашенко. — Федорец, тот поумнее вас, царскими кредитками стены оклеил.

— Говорят, их в банке на советские будут менять, — нашелся кулак.

Дочь Семипуда, восемнадцатилетняя Наталка, молча наблюдавшая из-за угла за обыском, подошла к сундуку, небрежно подняла с пола нитку кораллового мониста, приложила к пышной груди и, сверкнув глазами, вызывающе спросила Балайду:

— Ну как, хороша?

— Царевна, — выдохнул восхищенный парень, на минуту позабыв об учительнице.

— Я тебе дам царевну! — прикрикнул Отченашенко. — Подсунут тебе кулаки такую в постелю, и пропадешь ты для нашего класса, как пропал Андрей, чадо Тараса Бульбы.

— Ему еще надо отчитаться перед партячейкой за свое действие в школе, — угрожающе сказал Плющ, роясь в горке с посудой.

— А чего мне отчитываться? Ты бы не стрелял в бандитов?

— Я не про бандитов. Ночуешь тайно у учительки, а брак не оформляешь. Не годится коммунисту налаживать семейную жизнь таким манером.

Наталка, вспыхнув, проворно надела шубку, в сердцах хлопнула дверью, задержалась в сенцах и выпорхнула на улицу.

Следом за ней выбежал Балайда, крикнул:

— Постой, постой!.. Куда ты?

— Ну, чего еще, что я, глупости ваши должна слухать?

— Ты чего вынесла? — не совсем уверенно спросил парень, приближаясь к Наталке.

— А чего вынесла? Ничего, — девушка пожала плечами и развела руками. — Чего я вынесу, когда вы, как варнаки, в моем приданом роетесь!

— А это что у тебя топорщится на животе? — Озлившийся парень рванул шубку так, что на снег посыпались пуговицы. За поясом юбки торчала обрезанная винтовка, без цевья и приклада.

Парень выхватил винтовку, понюхал ствол и уловил запах свежей пороховой копоти.

— Веди ее, контру, обратно в хату, — приказал с крыльца Отченашенко.

— Это чей обрез? — строго спросил он Семипуда, показывая ему оружие и злым взглядом окидывая его потерянное, червленое лицо.

— Знать не знаю и ведать не ведаю… Может, кто подкинул?.. Ты где его подобрала, Наталка? — отвлекая от себя подозрение и собираясь с мыслями, ответил кулак и опустил глаза долу.

— Братов это обрез… Когда последний раз ночевал дома, сунул в сенцах за сволок и забыл, а я прибирала в хате и нашла. Все собиралась в колодезь выкинуть, да забывала, только теперь, когда вы заявились, и вспомнила… Ну а куда брат поделся, объяснять не надо, сами вы его расстреляли в минулом году за левадами, возле казацкой могилы загубили парнишку. А ему ведь и восемнадцати годов не стукнуло.

— Ну за него ты нам не пеняй… Сами памятаем, — бормотнул Отченашенко и так же придирчиво понюхал ствол обреза. — Забиваешь нам баки… Ведь из этой пушки сегодня ночью палили, дымом она воняет.

— А, так вон ты куда гнешь, голова сельрады!.. — Но, тут же уразумев, что дело принимает нешуточный оборот, Семипуд добавил примирительно: — Что ты, Харитон Никифорович, бога побойся!

Отченашенко, нервно дергая затвор обреза, выбросил на пол четыре смазанных патрона с остроносыми пулями, строго спросил хозяина:

— Где пятый патрон? В учительшу пальнул…

— Да что ты пристал, как репей к собачьему хвосту! Отцепись, ради Христа. Откуда мне знать, кто в нее стрелял… первый раз вижу я этот обрез.

— Придется тебя, Кондрат Хомич, посадить в арестантскую… Это ты со своими дружками учительшу хотел сразить, школу народную грозился поджечь… Продолжайте обыск, — повернувшись к членам комиссии, приказал Отченашенко.

В пахнущей мышами каморе нашли сорок мешков пшеницы. Там же оказались новенькие десятичные весы. Зерно взвесили, вышло сто восемьдесят пудов.

— Оставляем тебе, кровопивец, на прокорм семьи один чувал, остальное заберем для спасения голодающих, — сказал Плющ и спросил председателя сельсовета: — Так я понимаю, товарищ Отченашенко, решение советской власти?

— Правильно понимаешь, — ответил Харитон Никифорович и сказал Семипуду: — Лошадок твоих придется взять под гужповинность — отвезти отобранное зерно в сельсовет.

— Что же, так, за дурняка, и заберете? — облизывая высохшие губы, спросила молчавшая до этого хозяйка.

— Почему за дурняка? Мы расписку напишем, и при возможности советская власть расплатится. А если трибунал осудит вашего мужа, то зерно пойдет в счет конфискации имущества, и уж тогда гро́шей не ждите.

— Да я сама с челобитной в город пойду.

— Цыть, дура, только горя накличешь! — прикрикнул на жену Семипуд и, согнувшись, пошел в конюшню запрягать коней.

У всех кулаков за этот день отобрали излишки хлеба, свезли их в сельсовет и немедля выдали обрадованным беднякам по пуду на семью.

Под вечер из Чарусы вернулся милиционер Ежов, привез расписку в сдаче церковных ценностей, сказал, что в губернской комиссии помощи голодающим обещали вскорости прислать хлеб, а когда именно — не сказали. На паровозном заводе профсоюз организовал ежемесячные продовольственные и денежные отчисления на голодающих. По инициативе Коммунистического Интернационала образован Международный комитет рабочей помощи, он производит сбор средств в пользу голодающих. Христарадницу Химку доктора признали рехнувшейся, поместили в больницу для умалишенных на Сабурову дачу.

Милиционер не удержался, чтобы не съязвить:

— Стоило мне на сутки уехать, и у вас тут расшалились бандиты.

Ежов, между прочим, рассказал, что на полдороге в Чарусу встретили они двое саней, во весь дух мчавшихся из города по дороге в Куприево; каждые сани были запряжены парой добрых коней и пронеслись мимо вихрем.

— Кто бы это мог быть? — в который уже раз спросил Отченашенко и, вспомнив окурок с золотым обрезом, добавил: — Похоже, не Семипуд покушался на учительшу… Ну и задачу загадал ты нам, товарищ Ежов.

IX

Реквизиция хлеба у куприевских кулаков разъярила и напугала Федорца. Охваченный дурным предчувствием, он всю ночь ворочался на перине в поповском доме, а утром, ни слова не сказав Бондаренко, разыскал ветеринара и вместе с ним и отцом Пафнутием уехал к себе на хутор.

Предчувствие близкой беды не обмануло его. За час до возвращения Федорца домой умерла от тифа его младшая дочь Татьяна.

Назар Гаврилович прислонился к стене и впервые за свою жизнь схватился за сердце. Заплаканная Христя подала ему кружку воды. Отпив несколько глотков, старик, не стесняясь людей, набившихся в горницу, изрек:

— Не того бог прибрал… Лучше бы мать померла.

Христя услышала, ушла прочь.

Младшая дочь была любимицей Федорца. Он ласкал ее больше, чем Одарку, любил сильнее, чем сына. После того как до него дошли слухи, что трибунал расстрелял Миколу, Федорец надолго замкнулся в себе и только с девочкой делился иногда своими печальными думами, гладил ее по голове, чувствовал себя отцом.

Нередко, глядя на дочку исподтишка, задумывался Федорец над ее судьбой. Что ждет ее в это неустойчивое, неверное время? Ему хотелось, чтобы Таня училась, стала доктором, навсегда покинула хутор и поселилась в городе. Но он знал, как трудно дочери кулака поступить в институт и с каждым годом будет все трудней и трудней. Он не мог не видеть, что советская власть все решительней наступает на кулаков, вытесняет их из жизни. Вот и Отченашенко без дозволения старших властей отобрал у куприевских богатеев хлеб, а они и организоваться не успели. Не сегодня-завтра заберут хлеб и у него…

Когда гроб принесли на кладбище, повалил снег, запорошил непокрытую голову Федорца. Весь он сильно изменился за этот день, сник, стал будто меньше ростом.

Гроб опустили в могилу. Назар Гаврилович молвил стоявшему рядом Аксенову, отвечая на свои суровые мысли:

— Это даже хорошо, что Татьяна померла.

— Почему так?

— Лучше в сырой земле лежать, чем гнить в тюрьме, — сказал Федорец и замолк надолго, глядя потухшими глазами, как засыпали яму землей, а потом долго подравнивали лопатами черный холмик.

«Хоть знать буду, где схоронена Татьяна. А Микола загинул невесть где, может, и не зарыли его, — подумал он, и вдруг необыкновенная нежность к погибшему сыну охватила его. — До последнего дыхания дрался, защищая наше кровное добро. Вот так надо бы и мне стоять. Ни на шаг не пятиться, не отдавать ни крупицы, а если до драки дойдет — хоть помереть в драке. Я свое отжил, что мне себя жалеть».

Народ разошелся с кладбища. Федорец оглянулся на свежую могилу, черневшую как заплата на белом одеянии земли.

«Хорошо бы и мне навсегда угомониться здесь, рядом с дочерью. Но навряд ли здесь я дождусь своего последнего часа. Что впереди: тюрьма, Сибирь, чужие, неприветливые люди, далекая земля?» — подумал он с беспощадной трезвостью и, махнув рукой, зашагал к дому.

Поминки были пышные, невиданные. Ничего не жалел Федорец: ни самогона, ни пирогов, ни квашеной капусты, ни сала. Впервые за всю зиму обитатели хутора напились допьяна и наелись досыта.

Назар Гаврилович самолично, на своих крутых плечах вынес из каморы два мешка пшеницы и, стоя на крыльце без шапки, раздавал ее всем, кто пришел почтить память его усопшей дочери.

— Дарую из человеколюбия… Берите, да памятуйте, как в смутную годину выручил вас Назар Гаврилович, — приговаривал он, широкими пригоршнями черпая из мешков пшеницу и просыпая зерно на заснеженное крыльцо.

Среди пришедших он увидел двух коммунаров, бывших красноармейцев, с которыми, быть может, бился его Микола; они тоже сняли перед ним буденовки, и их унижение доставило ему давно не испытанное, злорадное удовольствие. Те мысли на кладбище были только минутной слабостью. Нет, еще рано склонять выю. Как и Микола, он будет биться до последнего дыхания, и люди, которые рано или поздно сковырнут советскую власть, воздадут ему должное.

— Для своих односельчан мне ничего не жалко. Весь хлеб, до последнего зернышка, раздам, — хвалился Федорец перед бабами, бесстыдно подставлявшими под зерно подолы спидниц.

Ветеринар вдруг почувствовал себя плохо, подошел к Федорцу, проговорил скороговоркой:

— Пора домой… Отвези меня, Назар Гаврилович, в город. Может, и у меня в семье не все в порядке.

Облизывая губы, Федорец раздраженно ответил:

— Ты ослушался моего приказа — пошел лечить выводок Бондаренковых волчат. Да и дочку мою не упас от смерти. Не повезу я тебя, иди пёхом.

— Назар Гаврилович, уговор дороже денег.

— Был уговор: за дохтурскую твою помогу — пуд муки, и ни фунта больше. Держи. — В наволочку, привезенную Иваном Даниловичем, кулак отсыпал из мешка крупчатки, прикинул на медном безмене — сорок два фунта. — Даю тебе с походом, прощевай, милый. — Федорец расправил бороду, скрипнул крепкими зубами. — Иди, иди! Дочку я схоронил, теперь и без тебя управимся. Одарка сильная, сама на ноги встанет.

Не прощаясь, Иван Данилович из-под ладони поглядел на тусклое зимнее солнце.

«Не больше десяти, — подумал он, — до вечера как-нибудь доплетусь».

По дороге мела поземка, и, переливаясь, словно ручей, под ногами струился снег.

Иван Данилович шагал по пустынной дороге, один на всю степь, и ноша его с каждым шагом становилась все тяжелей, будто мука в наволочке постепенно превращалась в железо. Болела, словно свинцом наливалась, голова. Иван Данилович понимал, что у него начинается тиф. Раза три мелькала вялая мысль — надо вернуться в хутор, остаться в хате у Бондаренко, но ноги передвигались сами собой, устало месили снег на узкой, словно волчья тропа, полузасыпанной дороге-грунтовке; по ней, наверное, кроме Федорца, никто теперь и не ездит.

«Чертова глухомань, ни докторов, ни учителей, ни хлеба, ни газет. Ничего, кроме тифа», — тоскливо подумал Иван Данилович, с мучительной натугой перекладывая мешочек с одного плеча на другое.

Он не слышал и не видел, как нагнала его женщина с большим узлом за спиной и пошла позади, ступая на его следы. И только когда она окликнула его, он повернулся, узнал Христю.

— Дозвольте пойти с вами, Иван Данилович.

— Куда пойти? — не понимая, спросил Аксенов.

— Куда глаза глядят, хоть на край света, лишь бы вырваться из клетки. Уж сколько лет я в той клетке добровольно маюсь! Поденщицей наймусь на паровозный.

— Как же это так? Слова не сказав, покинула родное, гнездо, бросила на произвол больных родичей.

— Татьяна богу душу отдала, хворые пошли на поправку… Не могу я так больше, задохнусь. Сманывает меня старик, говорит — поженимся, говорит, дура, неделю свадьбу играть будем. А как я от живого мужа уйду? Да и он хорош, колобродник, жениться на глазах у жены надумал. Стоит на своем, не отступается… Замучил он меня вконец, как запаленную лошадь. Нет больше мочи. Или бежать надо, или руки на себя наложить, третьего пути нет.

С полверсты шли молча.

— Слыхал я, будто тебя солдат Максим в коммуну приглашает. Шла бы туда, от греха подальше, — посоветовал Аксенов.

— Боюсь я в фольварке оставаться, убьют меня батько, и Максима со свету сживут, я их знаю. — Взглянув на пылающее лицо ветеринара, Христя испуганно спросила: — Что вы запаленный такой? Уж не заразились ли, не дай бог, тифом? Дайте, я помогу, — и, выхватив из рук ветеринара мешочек, ловко кинула его себе на спину, пристроила рядом с узлом.

— Как же это ты так, молодая, красивая, и в наложницы пошла к старику? Срам-то какой. Не, только на хуторе, в Куприеве все знают, жена его знает.

— Наймичка я! Безответная, как скотина. А хозяин наш кого хочешь в бараний рог скрутит. Искусил меня сатана. Вот не выдержала неволи, бежала. Если не примут на завод — уйду куда глаза глядят, Россия огромадная…

— А тебе этот, как его, что в коммуну прибился, Максим, по сердцу пришелся?

— Не знаю! Вроде бы справный мужик, непьющий. Говорит — была жена, да беляки замордовали из-за него. Через это он и село свое покинул, говорит: все там Марину напоминает.

Ветер крепчал, дул в спины, облегчал ходьбу, гнал низом шипящую поземку. Бескрайняя степь шевелилась, будто живая.

Ивана Даниловича мучил жар, вялые мысли его туманились, хотелось пить, и он то и дело наклонялся, хватал горсть снега и, сжав в комочек, совал в спекшийся рот, сосал с жадностью.

Подошли к Федорцовой роще: на опушке белели срубленные пеньки и деревья с начисто ободранной корой. И здесь услышали приближавшийся веселый перезвон серебряных бубенчиков и шальной бег тяжело дышащего коня. Христя испуганно обернулась, вся сжалась, стала маленькой и беспомощной.

— Батя!.. Запорет, а у меня под сердцем дите от него завязалось! — крикнула она, шарахнулась в сторону с дороги и, проваливаясь в снегу по колено, побежала к роще.

Федорец свернул коня в поле, быстро нагнал Христю и с ходу ударом витого арапника свалил ее в снег.

Дико закричав, Христя вскочила, но второй, еще более свирепый удар заставил ее упасть на колени.

— Я тебя образую, паскуда! — Грязно ругаясь, не помня себя, старик бил и бил по чему попало.

Аксенов, задыхаясь от гнева, подбежал к нему:

— Назар Гаврилович, бога побойся!.. Беременная она, сейчас созналась.

— Кыш! — словно на курицу, крикнул Федорец на ветеринара. — Я сам себе царь и бог! Садись! — крикнул он невестке и, как котенка, швырнул ее в розвальни. Отваливая полозьями широкий пласт снега, круто развернул очумевшую от криков и арапника лошадь и помчался назад.

— Уйду от тебя, идол постылый!.. Уйду, уйду, к Максиму уйду! — донеслись до Ивана Даниловича замирающие вдали вопли. Он беспомощно развел руками и, подняв свой разорванный мешочек, из которого просыпалось немного муки, подавленный и разбитый поплелся дальше.

Он сильно ослабел, и порыв ветра повалил его в снег. Минуты две он лежал, собираясь с силами, с трудом поднялся на гнущиеся ноги. Болезнь шатала его. Он брел словно во сне. Наконец в предвечерней синеватой дымке возникла Чаруса, напоминая деревянные кубики, которыми в детстве любил играть его сын Ваня.

Аксенов остановился передохнуть, опустил к ногам мешочек с мукой, вытер рукавом пальто пот со лба; вдалеке поднимались трубы паровозного завода. Одна труба, покрытая кроной курчавого синеватого дыма, издали напоминала сосну. Завод работал, и это подняло дух разбитого усталостью, больного, подавленного Ивана Даниловича. Он несколько минут стоял на одном месте, любуясь заводскими цехами, в окнах которых блестели лучи заходящего солнца.

X

Встревоженная Мария Гавриловна бережно раздела мужа и уложила в постель. Он безропотно подчинился ей, лег и сразу словно поплыл в тумане, под радостный благовест колоколов — часа через три впал в полное беспамятство. Всю ночь Иван Данилович метался в кровати, бредил, бормотал что-то о противосапной сыворотке, о каких-то микробах. Жена до утра сидела рядом, поправляя на его лбу мокрое полотенце: он непрерывно и жалобно звал ее.

Внезапно приподнялся на подушках и, яростно споря с кем-то, закричал:

— Жизнь — она вечная, ибо может возникать из неживой природы! Понятно?

— Понятно, Ваня, спи, спи!

За всю ночь Мария Гавриловна не сомкнула глаз, а утром послала Шурочку в больницу за доктором.

Девочка через полтора часа вернулась и сказала, что больница закрыта, нечем топить, врачи сами болеют.

— Больничный сторож послал меня в горздравотдел, и там доктор Говор записал папу на очередь, пообещал завтра прислать к нему фельдшера.

— Ты бы сходила к доктору Цыганкову, попросила его прийти к нам, — посоветовала Марья Гавриловна дочери.

Шурочка пошла. Но Цыганков тоже хворал. Накрытый лисьей шубой, он лежал в холодной комнате, уставленной фикусами, опустившими долу обмороженные, пожелтевшие листья.

Девочка вернулась ни с чем.

Пришлось Марии Гавриловне самой идти в город. Ей удалось перехватить на Царицынской улице знакомого доктора Ольховского, с утра мотавшегося по многочисленным пациентам.

Доктор записал в потрепанную тетрадку адрес, пообещал:

— Ждите, приду обязательно. Мы ведь с Иваном Даниловичем друзья.

Вечером раздался громкий стук в дверь, залаял Гектор. Шурочка впустила в полутемные сени пожилого человека без пальто и шапки.

При свете лампы Мария Гавриловна узнала Ольховского.

— Только шесть часов вечера, а меня ограбили, — растерянно забормотал доктор, обламывая с бороды ледяные сосульки. — Сняли шубу и каракулевую шапку, отобрали часы. Сумерки — самый воровской час.

— Ограбили? — всплеснула руками Мария Гавриловна. — Где?

— На углу Змиевского шоссе и Золотого переулка. Ужасное время, хоть не ходи в сумерки. Даже в центре города шалят. Шуба-то у меня лисья, двадцать лет верой и правдой служила.

— Вы бы сказали бандитам, что вы доктор, идете к больному. Они постыдились бы грабить доктора, — проговорила Шурочка.

Ольховский помыл руки, подошел к больному, измерил температуру и, приложив к груди Ивана Даниловича стетоскоп, долго слушал торопливый бой усталого сердца.

— Тиф! Почаще меняйте ему белье. Да и сами мойтесь. Вошь первый враг.

— Надо издать закон, запрещающий стрелять сапных лошадей! — скороговоркой пробормотал ветеринар, очнулся и, слабо улыбаясь, понял, что бредит.

— Идите скорей чай пить, — позвала Мария Гавриловна Ольховского, поставила на стол вскипевший самовар и тарелку с румяными пончиками, испеченными из муки Федорца.

— Как я теперь по морозу доберусь домой без шубы? Придется послать кого-нибудь к жене, пускай даст мое старое демисезонное пальто. — Доктор жалостно вздохнул, достал блокнот, на листках которого стояли бледно-лиловые оттиски его печати. На одном листке написал рецепт в аптеку горздравотдела с просьбой выдать настой наперстянки, на втором набросал коротенькую записку домой.

Ваня взял листки, оделся и, приподняв воротник гимназической шинели, ушел из дому. За воротами, под деревом, стояли двое, курили. Они приблизились к Ване. У одного поверх шинели была наброшена на плечи шуба.

— Послушай, парнишка, доктор не к вам пошел?

— У нас. Отец заболел.

— Мы по ошибке, видишь ты, распеленали его. В кармане шубы нашли бумажник с документами и ваш адрес. Вот и принесли назад всю его лекарскую робу. В такое время лекарей грех обижать. Скажи ему: мол, товарищи налетчики извиняются за оплошку.

Ваня вернулся домой с докторской шубой, с шапкой и часами.

— Выходит, и у бандитов есть совесть, — помешивая чай ложечкой, удивлялся доктор. — А все-таки ночью я не рискну выйти на улицу.

Ольховского оставили ночевать. Едва коснувшись головой подушки, доктор захрапел и не слышал, как Мария Гавриловна мыла в оцинкованном корыте сначала дочку, потом сына, меняла им белье, горячим утюгом проглаживала простыни и одеяла.

Дети быстро уснули.

Иван Данилович бредил всю ночь, просил пить. Мария Гавриловна поила его теплым морковным чаем.

На третий день доктор явился навестить больного и увидел на вынесенной в кухню раскладушке Марию Гавриловну. На седеющей ее голове лежал резиновый пузырь со льдом.

— Вот пришел и мой черед, — виновато улыбаясь, произнесла она, узнав Ольховского.

— Доктор, боже мой, как хорошо, что вы пришли, а брат за вами отправился! — воскликнула Шурочка, отходя от раскаленной плиты, на которой варила пшенный кулеш. — Неужели и у мамы тиф?

Да, все симптомы сыпного тифа были налицо. Дело осложнялось тем, что в аптеке, кроме наперстянки, ничего нельзя было достать. Шурочка отыскала в ученическом ранце, набитом книгами, свой школьный дневник и записала все, что говорил ей доктор. Руки у нее дрожали. Ольховский осмотрел Ивана Даниловича. Болезнь протекала как будто нормально.

Все эти дни, забывая о себе, дети самоотверженно ухаживали за отцом и матерью. Ваня чуть свет подымался с постели и, прихватив с собой что-нибудь из одежды, спешил на Конный базар.

На толчке была невероятная давка, толпились тысячи людей, жизнь била ключом. Там можно было сыграть в рулетку на «колесе счастья» с прыгающим по гвоздям гусиным пером и выиграть кусок мыла, стеариновую свечу или головку сахара; можно было послушать согласное пение нищих и темные проповеди босяков; можно уплатить небольшую сумму, за что белая крыса вытащит тебе на счастье билет с предсказанием будущего.

Эта крыса со сказочными рубиновыми глазками и острыми зубками вытащила Ване билет, свернутый аккуратно, как аптечный порошок; на билете ровным девичьим почерком было написано: «Вы станете знаменитым писателем, а когда достигнете желаемого, то утонете в воде». Однажды, давным-давно, мать зазвала домой бродячую цыганку и попросила ее погадать на сына. Присев, цыганка театрально разбросала по земле, заросшей зеленым шпорышем, атласные карты с золотым обрезом и певучим голосом изрекла, что Ване падает судьба — писать книги. Странное совпадение: ученая крыса и цыганка предсказывают ему одно и то же!

Многие жители города продавали или обменивали вещи на толчке. Шинели меняли на английские бутсы, бензин на мыло, за поношенные штаны давали буханку ржаного хлеба. Продать можно было все что угодно. Приезжие крестьяне жадно брали любой товар у чахлых, потерпевших житейское крушение людей. На многолюдном майдане стояло множество возов, пахло дегтем, навозом, сеном.

Как-то Ваня продал бородатому дядьке в сермяжной свитке напильник отца, дюжину медных ружейных патронов двенадцатого калибра и настольное зеркало. На вырученные деньги купил буханку хлеба, пшена, две тощие скрюченные воблы.

На базаре Ваня встречал своих одноклассников Нину и Юру Калгановых, сторонившихся его и стыдливо продававших замки в виде фунтовых гирь, встречал и Борю Штанге, постепенно спускавшего из-под полы отцовскую библиотеку.

На базаре часто выступали индусские факиры, египетские маги, китайские волшебники, и Ваня, не чувствуя мороза, часами глядел на их чудеса. Особенно поражал его воображение чародей Рамзес. В него стреляли пять охотников из публики, причем ружья заряжали зрители, а невредимый, улыбающийся Рамзес на лету ловил пули руками, словно жуков, приговаривая при этом: «Пуля дура, а штык молодец».

Он все мог, этот пахнущий водкой великолепный Рамзес: прокалывал себе булавками ладони, прибивал трехдюймовым гвоздем язык к доске, выкуривал, не выпуская изо рта дыма, десяток папирос, глотал живых лягушек, а затем выплевывал их в банку с водой, пил керосин и извергал изо рта огненные струи.

В публике рассказывали о Рамзесе невероятные легенды. Говорили, что он несколько раз уходил на волю из тюремной камеры, а в Киеве его будто бы заковали в ручные и ножные кандалы и бросили с моста в Днепр, но через минуту он уже избавился от тяжелых цепей и выплыл на берег к ожидавшим его тысячам людей.

«Хорошо бы поступить подручным к Рамзесу и научиться всей его премудрости», — подумывал мальчик.

На вырученные от продажи вещей деньги Ваня покупал бутылку молока, несколько картофелин или яблок и, послушав псалмы и думы слепых бандуристов и лирников, чистыми голосами певших о казачьих походах, о женских разлуках с мужьями, сынами и нареченными, стремительно мчался домой. У растопленной плиты его нетерпеливо ждала сестренка.

Он торопливо рассказывал Шурочке о базарных событиях, то смешных, то печальных: к примеру, о том, как мужики убили беспризорника, стащившего из лошадиной торбы кусок макухи.

Или о том, как слепой лирник пел про стремительные походы Семена Буденного, про кровавые битвы за Царицын и Касторную, про трех братьев: старший был белый, средний махновец, а самый младший — большевик; и все три брата бились между собой в смертном бою, на глазах онемевшей от скорби матери.

Мария Гавриловна слабела не по дням, а по часам. Глаза ее запали, и казалось, в них светится и угасает чистая ее душа. Она понимала, что долго не протянет, что дни ее сочтены, и все-таки надежда не оставляла ее: болезнь — это только дурной сон, вот она проснется по-прежнему здоровой и сильной. Сколько можно сделать прекрасных дел, которые она все откладывала, да так и не сделала! Мысли ее путались, они набегали волнами и разбивались. В изнеможении Мария Гавриловна закрывала глаза. Однажды, очнувшись от бреда, она слабым голосом сказала дочери, штопавшей у ее ног худое бельишко:

— Захворала я без отлёку. Износилась я сердцем, больше не встану… Берегите папу, детки мои, он у вас хороший и умный.

Затаив дыхание, Шурочка следила, как мать попыталась приподняться, осенить себя крестным знамением, тихо произнесла какое-то непонятное слово и, откинувшись на подушку, вздохнула, слабо кашлянула и вытянулась. Все было кончено.

Впервые осознала Шурочка, как неотразима, страшна и непонятна смерть. Она еще никогда не видела, как умирают люди, но не испугалась и не стала будить брата. Осторожно встав со стула, на цыпочках прошла в детскую комнату, отыскала в столе два медных екатерининских пятака из коллекции Вани и прикрыла ими еще теплые веки матери.

Подняв кверху морду, завыл Гектор, разбудил Ваню. Мальчик быстро вскочил на ноги, сердцем почуяв беду, и увидел сестру, нагнувшуюся над ложем матери и дыханием согревавшую ее руки.

— Что ты делаешь? Что с ней? — Он понял, что произошло, но не верил.

— Ничего, Ваня… Просто нет у нас теперь мамы.

Мальчик похолодел, внутри у него все оборвалось, подбежал к постели.

Шурочка медленно поднялась. Две косы упали на ее грудь. Она сказала ровным голосом:

— Что ж мы, Ваня, будем теперь делать? Надо заказать гроб, купить место на кладбище, пригласить священника, устроить поминки, а у нас денег нет.

Они постояли молча, бросились друг другу в объятия и зарыдали; подошел Гектор и стал тереться о их ноги.

— Пить, — раздался едва слышный голос Ивана Даниловича.

Шурочка опомнилась, кинулась к отцу.

Вскоре уже все жители двора знали, что у Аксеновых в доме покойник. Заскрипели двери на немазаных петлях, впуская в кухню серебристую снежную пыль, входили и выходили люди, крестились, прикладывались к пергаментно-желтой руке усопшей и по старому украинскому обычаю ладонью касались печки.

Григорий Николаевич Марьяжный забежал на минутку и сказал, что в столярной мастерской обоза заказан гроб. Из казармы, одетые в сорочки из сурового деревенского холста, пришли бабы — жены ассенизаторов, обмыли покойницу. Пока прибирали ее, плотники внесли в дом пахнущий лесом сосновый гроб. Один из них сказал:

— Всю жизнь жила безобидно, как растение, и померла, как цветок.

Гроб обили красным кумачом, поставили на кухонный стол и умело положили в него принаряженное тело Марии Гавриловны. У возглавия затеплились тоненькие, словно ивовые прутики, церковные свечки, умиротворяюще запахло растопленным воском. Кто-то занавесил трельяж старенькой черной мантильей покойницы.

Вскоре явился дьячок в пахнущих дегтем сапогах. Оправив длинные с золотым отливом волосы и обнажив на груди потемневший от времени серебристый крест, он присел в дальний угол, к иконам, и, достав потрепанный псалтырь, принялся читать западающие в душу песни Давида.

Ивана Даниловича перенесли подальше от покойницы, в детскую комнату, и там уложили на узенькую постель сына. Он по-прежнему лежал без сознания.

Дьячок читал:

— «Сокроешь лицо твое — смущаются, возьмешь от них дух — умирают и в прах свой возвращаются. Пошлешь дух твой — созидаются и обновляют лицо земли».

Хоронили Марию Гавриловну на другой день, утром. Все похоронные документы, место на кладбище и могилу исхлопотал добрый Григорий Николаевич. Он и подводу выделил под гроб.

Под предлогом, что надо кому-то остаться с больным отцом, Ваня отказался идти на кладбище. Он боялся, что расплачется у могилы и все увидят, какой он слабый.

Покойница лежала с остриженной головой, убранной кремовыми кружевами, с горящей свечой в руках, странно изменившаяся, нос вытянулся и заострился, желтое прозрачное лицо ее пахло воском.

— Прощай, мамочка! — чуть слышно прошептал Ваня, через силу сдерживая себя, чтобы не заплакать навзрыд.

— Не прощай, а до свидания, — поправил его дьячок и, показав обкуренным перстом в потолок, добавил, — все там будем, перед престолом господа бога.

Ване снова — в который уже раз — показалось, что мать спит. Слова священнослужителя напомнили о Страшном суде, когда все мертвые проснутся и обнимутся с живыми.

Чувствуя запах трупа, заскулил Гектор, и Шурочка прогнала его во двор. Во дворе задумчиво сеялся снег, наверное, так же, как сыпался тысячу лет назад и будет сыпаться еще тысячи лет.

У порога стояла оборванная Фенька — девятилетняя дочь Кускова, с тряпичной куклой в руках.

— А наша мамка мальчика привела, — задумчиво сказала Фенька, ковыряя пальцем в носу. — Махонький такой, красный и пищит, вроде котенка.

Слова девочки вернули Шурочку в реальный мир. «Одни умирают, другие рождаются, — подумала она. — Значит, жизнь обновляется вечно, и кто знает, может быть, душа моей мамы переселилась в только что родившегося ребенка. Надо будет пойти посмотреть».

— Гектор, Гектор, давай играться со мной, — произнесла Фенька и побежала, с трудом подымая тоненькие ножки, обутые в тяжелые солдатские ботинки.

Как только гроб унесли и все вышли на улицу, Ваня впустил в дом озябшую собаку и, вдыхая запах погашенной свечи, упал на диван. Беззвучные рыдания долго сотрясали его худенькое тело. Гектор, покрытый росинками растаявшего снега, лежал на полу, положив морду на вытянутые лапы, и, уставившись умными глазами на своего хозяина, тихонько взвизгивал.

Мальчик крепко любил свою милую, добрую мать, смутно, как далекий сон, припоминал, как она жевала яичницу и пережеванной пищей кормила его. Он помнил себя больным, от этой болезни запомнился только склоненный над ним ласковый лик мамы и острый запах микстуры, которой она поила его с чайной ложечки с золоченым витым стеблом. Многое он вспомнил, оставшись наедине с больным отцом. О многом задумался. Как они теперь будут жить без матери? Возможно, отец женится и приведет в дом чужую женщину — мачеху. Да и выздоровеет ли отец? Каждый день на Городском дворе называли фамилии знакомых, умерших от сыпного или возвратного тифа.

Вернулась, покрытая ковровым материным платком, заплаканная, усталая Шурочка, повалилась на диван, сказала:

— Жена Кускова наперед покойницы бросила в могилу царский полтинник, говорит, для выкупа места на том свете… Закопали маму на Верещаковском кладбище. Ладная такая могила, на отшибе, под беленькой березкой. Оттуда вся Чаруса видна. Плотники поставили голубец — деревянный крест с кровелькой… Жена Григория Николаевича устроила поминки, все с погребения пошли к ней. Она зовет тебя, сходи, а я побуду с папой.

Ваня оделся, кликнул Гектора, но не пошел к Марьяжным на поминки, а побрел на кладбище и там, отыскав свежую могилу, упал на нее грудью. Впервые после смерти матери он дал полную волю слезам. Над головой его проносились темные тучи. Широко раскрытыми глазами мальчик посмотрел вверх, и небо показалось ему черным, как вспаханная земля.

XI

Наутро Ваня Аксенов с сожалением снял с полки собрание сочинений Жуковского в одном томе — подарок своей крестной матери, взял также книгу о Талейране и отправился на Конный базар. С сочинениями Жуковского были связаны самые радостные воспоминания. То была первая книга, попавшая в руки мальчика; с замиранием сердца читал он о трагической судьбе Рустема и сына его Зораба, индийскую повесть «Наль и Дамаянти», «Одиссею» и «Ундину».

Нарядный том Жуковского в синем переплете, тисненном золотом, охотно купил чубатый крестьянский парень, но от Талейрана, несмотря на все уговоры Вани, наотрез отказался.

На вырученные деньги Ваня купил круглую буханку ржаного хлеба, отщипнул от нее несколько кусочков и, завернув в наволочку, стал бесцельно бродить по базару. Проходя по рядам, где продавались москательные товары, Ваня увидел старого своего дружка, незаконного сына лавочника — Кузинчу, одетого в бушлат, перешитый из солдатской шинели. Мальчик торговал разложенными перед ним на земле керосиновыми лампами и стеклами к ним — стекол во всем городе нельзя было достать ни за какие деньги.

Кузинча обрадовался встрече.

Объяснил:

— У отца в лавке осталось штук шестьдесят этих ламп. Каждый день сбываю по дюжине. За пять дней распродал больше полсотни. Сегодня спускаю последние.

— Значит, купцом стал! Изменил пролетарскому делу, — нахмурив брови, сказал Ваня.

— Не купцом, а приказчиком. Но ты ведь тоже вроде как бы торгуешь. Дай-ка сюда книжку. — Кузинча взял из рук товарища книгу о Талейране, перелистал несколько страниц, всмотрелся в гравюры, изображающие генералов. — Наполеон, Кутузов, какой-то Фуше — герцог Отрантский. Одним словом — «шумел, горел пожар московский!». Книгу покупаю, держи. — И Кузинча подал Ване несколько засаленных ассигнаций: их хватило бы и на пшено, и на подсолнечное масло для кулеша.

— Чересчур много платишь, купец.

— Бери, бери, за такую книгу денег не жалко. Меня отец к грамоте приучает. Каждодневно заставляет вслух читать десяток страниц. Почитаю и про этого, как его, Талейрана, узнаю, что это за человек, чему у него поучиться можно.

Ваня присел рядом с дружком на корточки.

— Значит, пошел жить к отцу и окончательно переметнулся к буржуям. Торговцем заделался, — сказал Ваня с укоризной. — А бредил мировой революцией, паровозникам помогал махновцев крушить. Помнишь, слова какие произносил: свобода, пролетариат, классовая борьба!

— Упрекаешь. А того не знаешь, как осточертела мне моя квартира. И лавка, и граммофон, и чистая постель — все опротивело пуще горькой редьки. Раньше я был вольный, как птица, куда захотел, туда и полетел. А сейчас слышу: этого нельзя, того не делай, туда не ходи. Хуже, чем в тюрьме… С одной Вандой только и отвожу душу — помнишь мачеху-то мою? Она тоже томится, говорит: «Сунули меня в золотую клетку и дверку захлопнули». Тянет ее куда-то, мечется, места себе не находит, Даше завидует, жене механика Иванова: она, говорит, кровь свою за революцию пролила… Теперь знает, для чего живет… После обеда, когда батько дрыхнет, сядет рядом со мной, гладит по голове. И знаешь какие песни поет? Во какие!

И Кузинча запел:

Склонялась и шептала нежно:

«Люблю, люблю, мой друг, тебя;

Я слышу, едешь ты далеко

Прельщать других, а не меня.

А я останусь сиротою,

Век буду по тебе страдать.

Страданье горю не поможет,

Тебя мне больше не видать».

— Слова хорошие, — согласился Ваня. — Знаешь, Кузинча, — давай вместе поступим на работу. Мне это до зарезу надо. Мать померла, отец болен, приходится самому заботиться о себе и Шурке.

Решение пришло само собой, в одну минуту, раньше Ваня об этом даже не думал.

— А куда поступишь? Кругом безработица. Рук много, а работы нет на всех. Да и что мы умеем делать — собак ловить? Сиди и не рыпайся.

— Пойдем на биржу труда, все толком разузнаем, а там видно будет, — все так же решительно настаивал Ваня.

Подошел усач, в буденовке и красноармейской шинели, в кавалерийских сапогах на высоких подборах, с книжками под мышкой, спросил:

— Сколько за лампу просите, пацаны? — Поднял с земли пузатое стекло, подул на него, протер рукавом.

Кузинча бойко назвал сумму.

— Дороговато… А скинуть нельзя? Я ведь теперь студент. Жалования не получаю, кормлюсь со стипендии.

— Продаю по себестоимости. — Кузинча развел руками.

— Да у меня и денег таких не найдется. Откуда мне их взять? — Красноармеец зашарил по карманам. — А без лампы тоже не проживешь, какая учеба без света, ребята, сами небось школьники, понимать должны.

Столько денег и в самом деле не нашлось, и студент в придачу предложил кусок дурно пахнущего стирального мыла. Кузинча согласился и отдал лампу.

Через час съехавшиеся на базар крестьяне раскупили все лампы. Освободившись от товара, мальчики по льду отправились через реку к Благовещенскому собору, напротив которого стояло неуютное, похожее на тюрьму, серое здание биржи труда.

Робко вошли они в длинный полутемный коридор, забитый шумной толпой, едва различимой в махорочном дыму. Кругом разноголосица, ругань, детский плач. На скамьях и даже на полу в углах, наполняя помещение густым храпом, спали крестьяне в домотканых коричневых свитках; все они приехали из сел искать работу. Были здесь и беспризорники в лохмотьях, и мастеровой люд с поперечными пилами, фуганками и топорами, запрятанными в мешки. Под лестницей табором расположилась многочисленная цыганская семья; чернобородый цыган в плисовой малиновой жилетке сидел в центре, по-татарски скрестив ноги в рваных чеботах, а вокруг него ползали по грязному полу босые, полуголые цыганята.

На замусоренных подсолнуховой шелухой железных ступеньках трое нагловатых парней, окруженных любопытными, резались в очко. Банкомет с худым расцарапанным лицом, в разорванной до пупа рубахе, сквозь которую виднелась вытатуированная на теле русалка, рассказывал, как он на проспекте снял шубу с буржуя.

— Я вежливо прошу: «Раздевайте, папаша, ваш кафтан», а он поднимает руки и сдается мне в полон.

Слушатели одобрительно хихикали. Двое мужиков в аккуратных лаптях, словно лешие обросшие бородами, с завистью смотрели на банкомета. Такой нигде не пропадет, а они не то что работы, корки хлеба за день добыть не могут.

— Сцапали меня с этой шубой на толкучке и за нее пятый привод мне в уголовном розыске отметили, — небрежно, сквозь зубы, цедил слова банкомет, ловко тасуя замусоленные карты.

— Сбрось-ка мне, пахан, двойку тузов втемную, — попросил банкомета рыжеватый парень, явно рисующийся перед зрителями, ему вряд ли исполнилось семнадцать лет.

Мальчики с интересом потоптались возле картежников, словно погрелись у костра.

На лестницу поднялся юноша в чистенькой одежонке. На его бледном лице горели темные семитские глаза. Ни к кому не обращаясь, юноша спросил:

— Скажите, где тут помещается секция подростков?

Рыжеволосый, у которого на руках оказался перебор, театрально швырнул карты под ноги банкомету и встал перед юношей.

— А, новенький! Ну-ка скажи: муха.

— Зачем?

— Говори, дурак, я не стану бить.

Еврейский юноша печально оглянулся, словно прося защиты, и спросил тихо:

— За что меня бить?

— А вот за что. — И хулиган сбил юношу с ног зверским оттренированным ударом с потягом, когда удар скользит по всему лицу и бьет не только рука, а все тело, всей тяжестью.

— Дай ему, бей его, пусть знает наших! — закричали подростки со всех сторон.

Неожиданно перед хулиганами вырос Ваня, бледные губы его были сжаты, ноздри раздулись.

— За что ты ударил его?.. Он ведь тебя не трогал.

— А тебе что? Тоже захотел получить? Уйди, а то дюдюкну между глаз, и своих не узнаешь, — запетушился забияка, ошеломленный сопротивлением, и оглянулся на товарищей, продолжающих играть в карты.

Ваня схватил хулигана за роскошный чуб, с силой дернул его голову вниз, навстречу своему выброшенному кверху колену. Двойной удар пришелся в лицо, оно так и залилось кровью.

Тут же Ваню свалили на пол крепким ударом сзади, но он быстро, как кошка, вскочил на ноги. Рядом с ним со сжатыми кулаками, наклонив стриженую голову, стоял Кузинча. Он уже успел кого-то хватить по лицу.

— Отставить! — крикнул банкомет, подымаясь во весь рост, и, когда хулиганье расступилось, покровительственно изрек: — Обожаю бойцовых петухов. — Небрежно подав Ване руку с серебряным перстнем на безымянном пальце, он представился: — Жорка Герцог, вождь этой банды. Беру вас, джентльмен, под свою опеку и клянусь — ни один волос не падет с вашей буйной головы. Вас и вашу свиту интересует секция подростков? Прошу взойти на второй этаж. Отрапортуйте мистеру Кулькову — мол, Герцог прислал, пускай предоставит вам подходящую работишку.

Отряхнувшись, словно петухи после драки, мальчики молча пропустили мимо себя двух пожилых санитаров, несущих носилки: на них лежала мертвая баба с раскрытыми глазами.

— Сидит себе в кутке и молчит, тронул ее за плечо, а она уже захолонула, — говорил санитарам мужик в лапоточках, семенивший рядом.

Ваня, Кузинча и еврей-юноша, закрывая ладонью синяк под глазом, медленно пошли вверх по грязной, давно не мытой лестнице.

— Моя фамилия Альтман. Лев Альтман, — назвал он себя. Полные губы его, распухшие от удара, неприятно алели.

— Никогда и никому не позволяй себя бить, — поучал его Ваня. — Я бы сгорел от стыда, если бы мне дали по физиономии.

Крохотное окошечко секции подростков было закрыто. Над ним висела унылая дощечка, на которой крупными буквами было нацарапано: «Сегодня требований на молодую рабочую силу нет», а ниже — объявление. В нем говорилось, что в ФЗУ паровозного завода требуются сто подростков в возрасте от 15 до 18 лет для обучения на квалифицированных рабочих по холодной обработке металла. Обучение рассчитано на три-четыре года. Учиться и работать нужно шесть часов, с сохранением оплаты за полный рабочий день.

— Вот как раз то, что мы ищем, будем одновременно работать и учиться, — обрадовался Ваня и согнутым пальцем нетерпеливо постучал в фанерную загородку похожего на скворечник окна.

Загородка с треском распахнулась, и простуженный голос недовольно рявкнул из окошка:

— Чего барабанишь, что надо?

Ваня, заметив в окне волосатую руку, зажавшую в пальцах шахматного коня, волнуясь, объяснил, что он и два его товарища хотели бы поступить в ФЗУ.

— Поздно, ребята, надумали. Третьего дня на паровозный набрали полный комплект учеников, — сказал невидимый за перегородкой простуженный человек, и окошечко с шумом закрылось.

— Что же делать теперь? — растерянно спросил Ваня.

— Давайте пойдем в комсомольский комитет, — предложил Альтман.

Комитет помещался еще выше, на третьем этаже, рядом с читальной комнатой, где на столиках лежали аккуратно сложенные пачки газет и журналов, а на стульях чинно сидели читающие люди. Полстены занимала разрисованная акварельными красками стенгазета «Молодой безработный», у которой топталось несколько человек. В центре газеты была карикатура на Герцога, выжимающего над головой четверть самогона. Подпись под рисунком гласила: «Наш Мацист ставит мировой рекорд».

Широкие фортки были открыты настежь, воздух в читальне чистый и свежий. Входившие знали, что курить здесь запрещено. За деревянным прилавком сидела интеллигентная женщина в пенсне, присевшем, будто бабочка, на ее крохотном носике, а за спиной женщины поднимались от пола до потолка ряды книг, похожие на стену, выложенную из цветных кирпичей.

— Можно мне записаться в библиотеку? — спросил Ваня; книги всегда приводили его в восторженное состояние духа.

— Вы безработный?

— Конечно!

— Предъявите вашу карточку, — сказала женщина, и бабочка-пенсне слетела с ее носа на грудь.

— Какую карточку? — удивился Ваня.

— Вы, видимо, еще не оформлены? Надо зарегистрироваться в секции и получить карточку безработного, — объяснила библиотекарша.

Секретарем биржевого комитета комсомола работала полная голубоглазая девушка, подстриженная под мальчишку и подпоясанная широким армейским ремнем.

— Дружки Герцога разукрасили, да? — насмешливо спросила девушка, увидев разбитую губу Альтмана.

— Да, но мы им дали сдачи, — ответил Альтман.

— По всем правилам джиу-джитсу, — похвастал Ваня, — у меня учебник есть. Японские профессора написали.

Выслушав Ваню, девушка распорядилась:

— Погодите немного. Сейчас я все выясню. — Она сняла телефонную трубку и принялась куда-то звонить. — Товарищ Кульков, говорит Оля Тарасова. Тут ко мне явились трое — просятся в фабзавуч на паровозный. Они только что были у вас, и вы им отказали… Одному из них адъютанты Герцога уже наставили фонарей.

С минуту девушка слушала в телефонную трубку, а мальчики ждали, не спуская с нее глаз. Наконец девушка сказала им:

— Товарищ Кульков говорит, что после того, как вы ушли, ему позвонил с паровозного директор фабзавуча. Из посланных к нему пятеро не подошли по возрасту, переростки… Идите в секцию к Кулькову, пусть он вас оформляет. Скажите, я послала.

Мальчики разом повернулись к двери.

— Погодите! Из вас кто-нибудь рисовать умеет? Надо выпустить очередной номер стенгазеты.

— Рисовать не умеем, но вот Аксенов стихи кропает, — сказал Кузинча.

— Стихи, очень хорошо! Сочините стишок на Герцога, развенчайте его. Такие хулиганы позорят советскую молодежь.

— Это правда, что Герцог бандит? — спросил Альтман.

— Да, но больше форс на себя напускает! Но в уголовном розыске его знают. Он в футбол хорошо играет. Вот весной создадим при бирже труда футбольную команду, назначим его капитаном, тогда, может, и форс с него соскочит.

— Герцог настоящий парень! — сказал Ваня.

— Я так и знала. Успел набить вам физиономии, а вы от него в восторге. — Девушка собрала со стола бумаги и небрежно сунула их в раскрытый ящик стола. — Он и в самом деле неплохой парень, иначе бы мы не стали с ним возиться.

Когда вернулись к окошку, Кулькова на месте не оказалось. На фанерной дверце висела пришпиленная булавкой записка: «Вызвали в губком профсоюзов. Не ждите. И. С. Кульков».

— Видно, судьба. Не пойду я в фабзавуч. Посоветуюсь с папашей, а он, знаю, не пустит. Ему в лавку помощник нужен, — заявил Кузинча и, пожав руки товарищам, заспешил к выходу.

В коридоре ему повстречалась оборванная женщина с тремя детьми. Двое малышей держались за ее свитку, третьего, грудного, вместо пеленок завернутого в газеты, она держала на руках.

— Подайте копеечку, Христа ради, на пропитание, — вяло, не надеясь на успех, запричитала женщина.

Кузинча прошел мимо, но, сделав несколько шагов, решительно повернулся, и Ваня видел, как он вынул из внутреннего кармана бушлата пачку денег, вырученных за лампы. Не считая, он сунул их в руку растерявшейся нищенки.

Она испугалась, не стала брать.

— Бери, бери, дура, детям на молоко. Не ворованные, свои, — громко произнес Кузинча и скрылся за дверью.

XII

Через неделю после смерти Марии Гавриловны Ивану Даниловичу стало лучше. Температура падала. Больной сильно потел, и Шурочка по нескольку раз в день меняла ему белье. Доктор Ольховский, забежавший к Аксеновым, уверенно заявил:

— Кризис благополучно миновал. Теперь важно уберечь больного от осложнений.

Он похвалил девочку:

— Вы, Шурочка, прямо-таки молодец, — и в душе пожалел, что нет у него такой расторопной красавицы дочки. Старое лицо его нахмурилось.

Как-то в сонной ночной тишине Иван Данилович жалобно позвал жену. Шурочка, дежурившая у его постели, вздрогнула и сказала:

— Спи, спи… Мама уехала за продуктами к тете Наташе в Харьков, скоро вернется.

Иван Данилович не стал расспрашивать; жар уже не мучил его, и теперь он смутно припоминал толпу, запах ладана и горящих свечей, заунывное чтение молитв.

«Сон или бред?» — думал Иван Данилович с закрытыми глазами; он и боялся, да и не мог допустить мысли, что жены его, с которой прожил душа в душу шестнадцать лет, больше нет на свете. Думать было невыносимо трудно, голова раскалывалась от боли, но не думать он не мог, и мысли его блуждали то в далеком прошедшем, то в неясном будущем. Он размышлял о самых разнообразных вещах, вспоминал события, которые давным-давно позабылись и о которых в другом положении он никогда бы не вспомнил.

Однажды вечером Григорий Николаевич Марьяжный явился проведать больного и, видя, что ему лучше, обрадованно заговорил о делах.

— Пока ты хворал, Иван Данилович, исхлопотал я для горкоммунхоза сотню исправных коней. Дали по разнарядке из военведа. Расформировали кавалерийскую дивизию, а коней роздали по хозяйственным организациям. Многие руководители отказались брать: нет сена, нечем кормить… Но я купил у Федорца несколько скирд соломы, до весны как-нибудь протянем… Так-то мы и живем, друг ситцевый, жаль только — Марию Гавриловну не уберегли.

Шурочка так и вскинулась, приложив палец к губам, но было поздно — Иван Данилович все понял.

Он не вскрикнул, не привстал с постели — лежал неподвижно, с закрытыми глазами.

— Да, папа, умерла наша мама, — решительно сказала Шурочка; пальцы ее мяли батистовый носовой платок с монограммой матери.

Григорий Николаевич отвернулся, — как будет теперь Иван Данилович жить без Марии Гавриловны? Она была не только женой, но и другом, и наставницей, и нянькой этого сорокалетнего младенца с усами и бородой. Все в этом доме лежало на ее плечах. Золотая была женщина, золотая мать… По всему свету ищи — второй такой не сыщешь.

— Что поделаешь, папа? Судьба. — Девочка, как взрослая, развела руками и медленно пошла на кухню, к засвистевшему на плите чайнику.

— На первых порах моя старуха поможет Шурочке по хозяйству, — проговорил Григорий Николаевич. Чтобы отвлечь больного от тяжелых дум, он по-мужски неловко заговорил о делах горкоммунхоза.

Бойцы 42-й дивизии, из которой возникла Трудовая армия, прислали из Донбасса в Чарусу несколько эшелонов угля. Электростанция теперь до лета обеспечена топливом. Три вагона угля отправлено на утильзавод, и после долгого перерыва завод снова задымил.

— Выздоровеешь, обязательно наведайся. Пока всем делом ворочает на заводе сторож Шульга. Любопытнейший, доложу вам, старик.

Пришел Ваня и тут же, увидев заведующего горкоммунхозом, попросил:

— Устройте меня, Григорий Николаевич, подручным слесаря в трамвайный парк. Я записался на биржу труда. Послали в фабзавуч на паровозный, ходил туда сегодня, а там все места уже заняты.

— Фабзавуч! — Григорий Николаевич хлопнул себя по лбу. — Стой, фабзавуч открывается и у нас, в трамвайном депо. Юрий Александрович Гасинский назначен директором, завтра покалякаю с ним. Думаю, не откажет.

— И еще за одного мальчика похлопочите, за Леву Альтмана.

— Вон как, от полу два вершка, а уже потянуло в ряды рабочего класса. Это хорошо, это похвально. Завтра все улажу, — пообещал Григорий Николаевич и взялся за шапку.

Иван Данилович молча слушал. Оглушенный горем, он все же испытывал отраду. Ему нравилось стремление сына к труду. В молодости он работал и сапожником, и кузнецом, и был убежден, что только в труде счастье и предназначение человека. Как всякому отцу, ему хотелось, чтобы сын пошел по его дорожке, но более удачливо. Сын должен получить серьезное образование. Иван Данилович давно подметил, что Ваня любит животных, но ветеринарией не интересуется, его тянет к другому. Случилось так, что, отыскивая отвертку, он подошел к столу сына и в ящике наткнулся на тетрадку. На заглавном листе размашистым почерком было написано: «Стихотворения и поэмы Ивана Аксенова».

Находка изумила и обрадовала Ивана Даниловича. С трудом подавляя волнение, он сел в кресло с выпирающими пружинами и в один дух прочел все, от первой до последней строки. Поэма «Бунт поэтов» со всей несомненностью говорила о том, что сын основательно изучил эпоху декабристов. Иван Данилович сунул тетрадь на прежнее место и около часа сидел, раздумывая над будущим своих детей. Оставаясь детьми, они уже жили независимой от него духовной жизнью: а он сидел с ними за одним столом, спал возле них и никогда не знал, о чем они думают, к чему стремятся.

Стихи — это дело хорошее, да ведь надобен не только талант, надобен серьезный опыт жизни. Есть в России признанный писатель, на которого Ваня может равняться. Иван Данилович обиняком спросил тогда, читал ли сын сочинения Горького. Оказалось, читал.

В той же тетради была баллада о кузнеце Сафонове. Давным-давно Иван Данилович слышал об этом революционере от механика Иванова. В 1905 году кузнец отковал железные розы и на глазах многих сотен рабочих, собравшихся на кладбище, возложил их на братскую могилу бойцов, убитых на баррикадах. Эта печальная баллада и обрадовала и изумила Ивана Даниловича. Откуда сын узнал об этой героической истории? И почему именно о ней написал стихи?

Когда Иван Данилович поделился своими размышлениями с женой, Мария Гавриловна сказала рассудительно:

— Чему же ты удивляешься? Ему и цыганка нагадала книжки писать. Он мальчик не простой, и все его друзья не простые. Подумать только, Лука Иванов, сын машиниста, на фронте был, а теперь учится в военном училище!

После этого разговора Иван Данилович стал присматриваться к товарищам сына, но ничего необыкновенного не находил в них. Один был какой-то мрачноватый, всем недовольный и небрежно поигрывал янтарными четками; другой — маленький, проворный и, видимо, хитроватый; третий — вежливый и рассудительный, из кармана его прохудившегося пальто выглядывал томик Гёте. Говорили сверстники о своих самых обыкновенных мальчишечьих делах.

Книги, которые читал Ваня, были тоже все известные: стихи Лермонтова и Надсона, рассказы из «Новой азбуки» и «Русских книг для чтения» Льва Толстого, рассказы Конан-Дойля о сыщике Шерлоке Холмсе, книга новелл какого-то Миколы Кадигроба на украинском языке…

Марьяжный сдержал слово и поговорил не только с начальником трамвайного депо, но и замолвил словцо за Ваню у директора только что открытого фабзавуча.

Через неделю непривычных волнений и хлопот Ваня и сдружившийся с ним Лев Альтман прочитали свои фамилии в списке принятых.

С робостью вошел молодой Аксенов в помещение фабзавуча. Старое, привычное оставалось позади, начиналось новое и неизвестное.

Ваня внимательно присматривался к новым товарищам. Было их двадцать четыре, среди них три девочки — все дети рабочих и служащих коммунальных предприятий города.

Занятия начались в тот же день. В полутемном классе вместо парт стояли столы и табуреты.

Первые два часа был урок политэкономии. Преподаватель — молодой человек с курчавой головой, в военной гимнастерке с чистеньким подворотничком — попросил всех достать тетради и ответить на двадцать вопросов, которые он тут же задавал по одному, и, подождав, пока все напишут ответы, задавал новый. Вопросы были разнообразные, из самых различных областей знаний: кто написал оперу «Кармен», в каком году родился Карл Маркс, где находится остров Мадагаскар, какая разница между мотором и динамо-машиной, из каких газов состоит вода, что такое диаметр?

— Загадки какие-то, а не урок, — удивился Альтман, сидевший за одним столом с Ваней.

Когда вопросы прекратились и все, волнуясь, сдали исписанные листки, преподаватель, вооружившись остроконечным карандашом, быстро просмотрел ответы и объявил результаты.

— Наименьшее количество ошибок — одна — у Ивана Аксенова, спутавшего стимул и символ. Кто из вас Аксенов? Попрошу встать.

Ребята, еще не успевшие как следует перезнакомиться, посмотрели друг на друга.

Ваня поднялся, смущенно улыбаясь.

Несколько мальчиков неприязненно осмотрели его с ног до головы, он уловил их недружелюбные взгляды, подумал: здесь, видимо, как и в гимназии, будут ненавидеть хороших учеников.

Признание его способностей сразу же возбудило недоверие некоторых товарищей, зависть и даже мимолетную ненависть, которая, смотря по обстоятельствам, могла упрочиться надолго. Это Ваня понял сразу, как только услышал приятную похвалу учителя.

— Теперь я приблизительно знаю, кто из вас насколько подкован, — сказал преподаватель и, вызывая по одному, познакомился со всем классом.

Ваня с интересом наблюдал за соучениками, поднимавшимися за столами и называющими себя.

— Сергей Харченко, — представился чистенький, аккуратный мальчик с подбритыми бровями и тщательно расчесанным пробором на красиво очерченной голове. Ваня еще на экзаменах обратил на него внимание и подумал, что они, наверное, будут дружить. Харченко шагал по лестнице сразу через две ступени — одной ему было мало, и эта привычка говорила о его беспокойном, чего-то ищущем, торопливом характере.

Понравился ему и скромный Виктор Чижов, и болезненный, всегда сонный Юзик Нуллер, и замкнутый, молчаливый Алексей Петров. Но были подростки дерзкие, наглые, которые чем-то отталкивали, настораживали.

Паренек со сморщенным, старческим лицом, покрытым мелкими, незаметными чертами, назвал себя Александром Дедушкиным. Ваня внимательно посмотрел на него. Дедушкин был сильно похож на свою сестру Нату, с которой Ваня как-то познакомился на катке, провожал домой и даже послал ей по почте несколько секреток. Но, странное дело, сестра была красавица, а брат почти урод. Остроумный, находчивый Альтман уже успел дать ему меткое прозвище «Гузырь» и словно заклеймил его этим словом.

Из девочек обратила на себя внимание Валя Овчинникова, с болезненным лицом, обрамленным светлыми, по-мальчишечьи подстриженными волосами. У нее был маленький прямой нос, а в глазах иногда появлялся волнующий чувственный блеск, как будто она была не девчонкой, а женщиной.

Рассматривая соучеников, Ваня Аксенов по-взрослому думал: «Вот и опять новые люди на моем пути, как уже появлялись многие и, не оставив в жизни моей никаких следов, исчезали. Еще много людей пройдут, задевая меня плечом, как уже прошли Лука Иванов, Коробкин, Калганов, Штанге…

Учитель, назвавшийся Алексеем Степановичем Максимовым, продел узкие пальцы за скрипучий армейский ремень и, медленно расхаживая по классу, начал урок.

— Человек появился на земле, как утверждает наука, немного меньше, чем миллион лет назад… — приятным голосом сказал он. — Появление человека было одним из величайших поворотов в развитии природы. Коренное отличие человека от животного начинается с изготовления орудий труда… Между людьми возникла связь, которой не могло быть в животном мире: связь по труду.

Максимов не был похож на учителей гимназии, у него не было под руками ни одной книги, он не пользовался записями и все объяснял по памяти.

Ване было приятно смотреть в его доброе, усталое лицо. Лоб учителя был закрыт шелковистой прядью мягких каштановых волос, а когда он машинально поправил ее рукой, под ней обнажился свежий розовый шрам, — наверное, след от осколка. Альтман карандашом записывал лекцию в тетрадь. Ваня не отрываясь смотрел прямо в глаза учителю. Глаза у него были задумчивые, серые, с крупными зрачками. Максимов заметил внимательный взгляд мальчика и несколько минут говорил только для него, потом спохватился и обратился ко всему классу и спустя некоторое время совсем забыл об Аксенове.

Учитель рассказывал о возникновении человеческого общества, о развитии орудий труда, о родовом строе, о том, как появились частная собственность и классы. Все это было ново для Вани, заманчиво, свежо.

«Интересно, что он за человек? Где его ранили? Есть ли у него жена и дети? Где он квартирует? Хорошо бы дать ему почитать мои стихи», — думал Ваня, набрасывая в тетради то профиль, то анфас заинтересовавшего его учителя.

Школьный звонок неожиданно прервал урок, пролетевший совсем незаметно. Пора было идти в мастерские на четырехчасовые практические занятия, которые будут теперь повторяться изо дня в день.

Ребята заволновались. Вот она, долгожданная, торжественная минута, когда они станут работать, делать полезные вещи!

Мастерские помещались на балконе, вытянувшемся вдоль стен, внутри депо; внизу на канавах стояли трамвайные вагоны, в которых бабы в подоткнутых юбках мыли стекла. У перил балкона находились деревянные верстаки, а на них какие-то еще не виданные деревянные предметы, похожие на клетки для птиц. В каждой такой клетке лежала свежеструганная плоская палка с ручкой, похожая на напильник.

— А где же станки? — удивился разочарованный Альтман и даже замедлил шаг.

На балконе, поджидая учеников и покусывая губы, стоял молодой человек маленького роста, в кепке и рабочей спецовке. Из верхнего кармана тужурки его выглядывали блестящий металлический угольник и кронциркуль.

— Построиться! — визгливо крикнул молодой человек. Ребята встали в шеренгу, он придирчиво осмотрел их, приказал: — Смирно!.. По порядку номеров рассчитайсь!

Когда все требования были выполнены, молодой человек представился:

— Ваш мастер Петр Рожков. Моя задача — обучить вас слесарному делу. А дело это нелегкое. Обучаться будем по новому методу, разработанному Центральным институтом труда. Первый урок — трудовые навыки по овладению напильником. — Краснея от неловкости, Рожков неумело скомандовал: — Налево! Два шага вперед, марш!

Ребята сделали то, что им велят, и оказались у клеток. Мастер объяснил: каждый должен взять плоскую палку и по его счету — «раз, два, три, четыре» — водить ею взад-вперед по деревянному бруску так, как если бы в руках был напильник.

— На… чинай!

Ребята принялись совать палками, но это оказалось не так просто. Малейшее отклонение палки вверх или вниз сопровождалось противным стуком створок, укрепленных на пружинах в задней части клетки.

— Не стучать! — прикрикнул Рожков, и маленькое лицо его побагровело.

Метроном, поставленный на столе, отщелкивал: раз-два, раз-два, вперед-назад, вперед-назад. Рожков, покусывая губы, ходил вдоль ряда, и ничто не ускользало от его зеленоватых внимательных глаз.

Через пять минут мастер скомандовал:

— Саа-дись! — и тыльной стороной ладони вытер вспотевший лоб; видимо, роль наставника была непривычной ему и тяготила его. Ваня вяло опустился на табурет и внимательно оглядел Рожкова. Мастер не понравился ему с первого взгляда, но где-то в глубине души мальчик чувствовал, что этому, как ему казалось, самовлюбленному, въедливому человеку нужно верить беспрекословно, может, даже любить его: ведь он мог и был обязан сделать Ваню слесарем, научить его зарабатывать хлеб на пропитание, а человек жив хлебом насущным.

Пять минут отдыха, и потом снова бесцельное, как тогда казалось ребятам, движение палок вперед-назад, вперед-назад. Постепенно стали болеть руки, заныла шея, а метроном неумолимо подгонял: раз-два, раз-два.

Девушка, стоявшая рядом с Аксеновым, попыталась отдохнуть, утаить несколько движений, но Рожков сразу заметил и сделал ей замечание:

— Отдыхать будете в положенное время, а сейчас продолжайте пилить.

Говорил он медленно, после каждого слова делая паузу.

Девушка, вся вспыхнув, продолжала совать палку.

Второй урок показался еще тягостней. Рожков привел своих учеников в класс, заставленный пахнущими сосной, окрашенными голубой краской деревянными станками. Каждый положил правую руку на станок, защемил ее деревянным хомутом, потом брал молоток и, то опуская, то подымая руку в локте, бил по укрепленной впереди деревяшке. Это упражнение помогало ученикам выработать механическое движение — без промаха попадать молотком по одному и тому же месту. Все это должно было пригодиться после, когда придется иметь дело с зубилом.

Ваня ударил раз, другой, третий. Удары посыпались один за другим, рука заныла на сгибе, в душе проснулась ноющая ненависть к деревяшке. Скорей бы разбить ее, чтобы можно было отдохнуть! Он ударил сильней, еще сильней, со всей силой — раз, два, три. Деревяшка, окольцованная железом, со стоном треснула.

С каждой минутой молоток становился все тяжелей и тяжелей. Ломило поясницу, болело плечо. Казалось, ненавистный урок длится целую вечность.

Наконец задребезжал долгожданный звонок, ребята облегченно вздохнули, рабочий день окончился, можно было идти домой.

Ваня уже несколько лет воспитывал в себе волю. В какой-то книжке он вычитал, что воспитание воли нужно начинать с писания дневника. С тех пор он ежедневно писал дневник, занося в него свои поступки, действия, мысли. Дневник помогал ему разобраться в самом себе, он по дневнику изучал свой характер, обнаруживая свои слабости, и упорно боролся с ними, чем вызывал снисходительную улыбку сестры.

Теперь, придя с работы, он достал дневник и записал в нем:

«Сегодня у меня торжественный день, я стал рабочим. Видимо, нелегко быть рабочим всю жизнь. Я пишу стихи и хочу стать поэтом, но если мне удастся добиться этого, я все равно останусь рабочим и до конца дней своих буду верен рабочему классу».

С этого дня и в самом деле началась для Вани рабочая жизнь. Еще затемно его будил первый гудок на паровозном заводе. Он быстро умывался, завтракал на скорую руку и, замирая от страха, что опоздает, бежал по Змиевскому шоссе на работу.

И так изо дня в день.

XIII

Грицько Бондаренко с Оверком Барабашем, вооруженные централками, произвели обыск в усадьбе Федорца. Резво и дотошно рылись они в клуне, на чердаке, в сене и погребе, но хлеба им не удалось обнаружить. На одну треть початый мешок крупчатки стоял в чулане, Назар Гаврилович сам показал его.

— Это всё. Если нет у вас совести, грабастайте. А больше нет у меня хлеба, сами знаете — все зерно по-христиански роздал народу. — Он многозначительно поднял обкуренный указательный палец к потолку, словно призывая в свидетели самого бога.

Брать последнюю муку было зазорно, и коммунисты, пробыв в усадьбе часа четыре, исколов железным щупом землю в саду, ушли ни с чем. С порога Федорец бросил им вдогонку, так, чтобы слышали односельчане, топтавшиеся у ворот:

— Порядочные люди извиняются за причиненное беспокойство!

— Извиниться можно, но только перед порядочным человеком, — огрызнулся красный от злости Оверко.

— Если я не порядочный, так зачем же ты карманы своей шинели подставлял под мое зерно? Забыл уже? — напомнил кулак, снова обращаясь к молчаливой толпе.

Обыск обрадовал старика. Время было уезжать в Кронштадт к сыну, и Федорцу было на руку, что большевики рылись у него в доме при нем самом. Теперь богом проклятый Отченашенко надолго оставит его семью в покое. Федорец с раздражением замечал, что после реквизиции хлеба у кулаков и раздачи его бедняцким семьям авторитет сапожника Отченашенко возрастает. К нему в сельсовет все больше являлось людей, они несли ему свои сомнения и печали, спрашивали совета и наставления.

Весь день Назар Гаврилович думал о Хри́сте, собирался открыться ей в том, что уезжает, но она избегала встречи с глазу на глаз, и видел он ее только на людях.

После того как он избил сноху в поле и она с гневом и болью открылась ему в своей беременности, старика словно подменили. Вновь почувствовав себя отцом, он стал нежен к ней, застыдился своих былых грубых выходок.

Назар Гаврилович не знал радостей любви. Некогда ему было заниматься такими пустяками, вся энергия его уходила на сколачивание капитала. Он женился рано, когда ему было двадцать лет, на такой же работящей, как он сам, дивчине из соседнего села. Вместе они работали в поле по восемнадцать часов в сутки, подгоняли, как кирпичик к кирпичику, рублик к рублику, возводили крепкое здание своего благополучия.

Через год после свадьбы жена родила ему первенца, которого поп, поглядев в святцы, окрестил Ильей. Через год после первых родов появилась девочка, нареченная Одаркой.

На пятый год замужества молодая, здоровая жена его возвращалась с поля домой на возу с сеном. Дело было после грозы, воз застрял в балке, залитой водой, женщина принялась помогать быкам вытащить поклажу из грязи, надорвала какую-то жилу и, прочахнув всю осень и зиму, на благовещение отдала богу душу.

Федорец не плакал. Он даже обрадовался. Смерть жены развязывала ему руки. К тому времени он уже знал, что брак может стать выгодной сделкой и что он здорово прогадал, взяв себе в жены хоть и красавицу, но бесприданницу; она жила у него как работница «у благодетеля, на чужих хлебах».

Овдовев, Федорец стал внимательно прицениваться к знакомым женщинам, чтобы, не дай бог, опять не продешевить. И вскоре выбор его пал на некрасивую сестру лавочника Бровы, за которой давали пятьдесят десятин земли, пару волов и несколько сундуков приданого. Не раздумывая долго, Федорец послал сватов.

Свадьбу справили на покров, кстати, и праздник пришелся на воскресенье. А через год родился Микола. Кулак обрадовался — бог посылал в семью к нему нового работника.

Вторую жену Федорец не любил так же, как и первую, редко баловал ее вниманием, еще меньше — лаской. К тому же она быстро обрюзгла, с каждым годом все больше становилась взбалмошной и деспотичной бабой, не в пример брату не умела ни сколачивать деньгу, ни выколачивать ее у ближних. Часто она становилась ему помехой во многих начинаниях, не знала цены деньгам и, словно городская финтифлюшка, транжирила и мотала их на тряпки.

Он стал избегать жены и часто ложился спать один, на сеновале, или с сынами на одном рядне, расстеленном в саду, под цветущими вишнями. Так продолжалось без малого шестнадцать лет, пока случай не толкнул его на грех с невесткой.

Как-то июньским утром он отправился на ставок трясти поставленные еще с вечера вентери. Набрал с пуд рыбы — с пуд живого серебра, перекатывающегося у его босых ног на дне челна, залитого зеленоватой, пахнущей тиной водой.

Занятый своим тихим делом, Назар Гаврилович не сразу заметил голую девчонку, мелькнувшую на голубом, повитом предрассветным туманом берегу. Тихо погружая в поросшую лилиями и желтыми кувшинками воду весло, чтобы не выдать себя, Назар Гаврилович приблизился и, порезав руки об острые, как бритва, листья, раздвинул камыши, увидел маленькую фигурку невестки. Он узнал ее сразу по гордой, изящно поставленной голове, по острым грудям, которые она, приподняв ладонями, обратила к небу. Так она стояла мгновение, обдуваемая утренней прохладой, вся освещенная первыми лучами молодого солнца, проклюнувшегося у казацкой могилы за ветряками, взмахнула тонкими руками и с крутого глинистого обрыва, словно чайка, слетела в воду.

Старик, ловко орудуя веслом, незаметно провел челн среди зарослей молодого камыша, подплыл к берегу и, делая вид, что шутит, завладел одеждой снохи, бережно сложенной на берегу.

— Ой, тато, зачем вы тут, оставьте, — жалобно взмолилась Христя, осторожно подплывая к берегу.

— Ладно, одягайсь, я отвернусь…

Но когда сноха стала одеваться, поспешно натягивая на мокрое тело сорочку, старик обернулся, увидел: стройные ноги, мягкий живот, зеленые пятнышки приставшей к телу ряски. Настоящая панночка! Вожделение, словно хмель, ударило в голову.

Назар Гаврилович схватил Христю за руки, поцеловал в шею, зашептал:

— У нас на селе спокон веку обычай такой неписаный, шо невестка хоть раз, а обязана согрешить со свекром.

— Пустите, — взмолилась молодая женщина.

— Дурочка, садись в челн, отгребем в очерет, там нас никакой дьявол не узрит.

— Только не зараз…

— Почему так? — и обрадовался и удивился старик.

— Солнце взошло, соромно мне… Ну, а раз так, ждите меня вечером на сеновале, приду. — Христя вырвалась из цепких жилистых рук растерявшегося старика и, схватив исподницу и кофту, ни разу не оглянувшись, легко и проворно убежала от него.

Старик глядел ей вслед желтыми немигающими глазами, пока она не скрылась в густом ивняке. После такой удачи полагалось совершить доброе дело, ведь добрые дела не остаются без награды. И Федорец, опрокинув душегубку, намочив штаны выше колен, выпустил в воду весь улов рыбы.

— Нехай растет, плодится и размножается.

Весь день Федорец слонялся по хозяйству сам не свой, ничего не мог делать, на вопросы домашних отвечал невпопад и думал только о Хри́сте, о ее ослепительно белом теле. А вечером, чтобы никто не видел, ушел на сеновал; там неделю назад была раскинута для него постель — грубое рядно и подушка. Он ждал долго и терпеливо. Покусывая еще крепкими зубами горьковатую травинку, мучительно прислушивался к звукам, доносившимся со двора. Он слышал, как по улице медленно проехала груженая подвода, как, переругиваясь между собой, прошли два подвыпивших дядька, как Одарка вынесла собаке помои и присела у плетня, как мимо с песней прошли девчата на вечерницы.

А Христя все не появлялась, и старик начинал думать, что она только поиздевалась над ним и если еще не рассказала, то обязательно расскажет обо всем мужу. Бесконечное ожидание утомило старика, глаза его стали слипаться, он начал засыпать. И в самом деле заснул и проснулся от собственного храпа.

На дворе была совершенная тишина. Голубенькая полоска в полураскрытой двери, не пропадая, двигалась по горизонту с запада на восток. «Заря с зарей сходится», — подумал Федорец. И вдруг услышал, как скрипнули несмазанные петли. На голубизне бледного неба, открывшегося в проеме двери, возникла Христя.

Несколько минут она стояла на пороге, прислушиваясь. Наконец, освоившись с полумраком, сделала несколько робких шагов, подошла к постели, подняла сбившееся в ногах одеяло, накрыла старика, повернулась, чтобы уйти, но он ловко и молодо схватил ее за кисти тонких рук и сильным рывком повалил рядом с собой.

— Не надо, не надо, — испуганно зашептала Христя, не отстраняясь от жестких поцелуев, остро жалящих губы, лицо, шею, грудь. — Не надо, пустите, я кричать буду, — все слабея, шептала она, прижимаясь к нему.

С той поры в душе Назара Гавриловича, разметав все привычное, поднялась буря и вот уже несколько лет никак не может улечься.

Тогда было сухое, все в далеких голубых молниях лето. Илько жил дома. Сначала он каким-то ревнивым чутьем доведался о грехе своей жены и отца, но не показывал вида и скрепя сердце молчал. Правда, раза два он беспричинно избил Христю, чего раньше никогда не делал. Назар Гаврилович, памятуя золотое правило: «жена да убоится своего мужа», не стал защищать невестку и сделал вид, что ничего не видит.

О прелюбодеянии Назара Гавриловича проведала и жена его, полезла было в драку, несколько раз дернула изменщика за черный чуб, но была избита до полусмерти. Вскоре она смирилась, хоть и знала, что случившееся непоправимо искалечит жизнь семьи.

Иногда, под укоризненными взглядами Илька, жены, а особенно дочери Одарки, которая боялась его и никогда не перечила, старику становилось мучительно стыдно. Он давал себе слово оборвать связь с невесткой, терпел день, два, иногда неделю, а там снова принимался за старое. Оправдывал он себя тем, что так делали все: и Семипуд, и богобоязненный Каин, и даже отец Пафнутий, который — он знал это — тайно от матушки живет с малолетней прислугой, встречается с нею в алтаре, куда вход женщинам строго запрещен церковным законом.

То, что не могли дать Федорцу две законные жены, неожиданно подарила незаконная присуха. Он даже и думать не мог, что любовь может дарить так много радостей, и тревог, и страха, может открыть столько неизведанного и непонятного.

Прошло пять лет, а он все еще никак не остынет, все горит слухом, не послышатся ли бесшумные шаги Христи, ищет легкие отпечатки ее босых ног на земле и в хате, а ночью, лежа с нелюбимой женой, прислушивается к ровному, спокойному, как у ребенка, дыханию снохи, долетающему из соседней горенки.

Однажды, лежа с ним в постели, Христя сказала:

— Ненасытный вы, как тот Распутин, да и схожи с ним, с дьяволом. Я его карточку в журнале видела, и борода, и глаза, и руки — все однаковое.

Эти слова польстили Федорцу. Себя-то он понимал, а вот почему уступила ему Христя? Или Илько постыл ей? Чтобы оправдать женщину в ее собственных глазах, он долго рассказывал ей о старце Мазепе, которого полюбила его крестница, шестнадцатилетняя Мария, ради него отказавшаяся от матери и отца. О Мазепе он знал много и, напрягая память, вспомнил и прочел наизусть пушкинскую строку, слышанную от сына Миколы: «Любви все возрасты покорны».

Она слушала и смеялась, ничего не принимая всерьез.

Христя часто являлась ему во снах. Сны у него были ласковые, спокойные, не похожие на бурную, полную угроз и опасностей жизнь. И если наяву невестка приносила ему много огорчений, то во снах дарила только радости и любовь.

В своих детях, не оправдавших его надежд, Федорец давно разочаровался. Правда, он любил Миколу, но Микола погиб. Одарка — баба, что с нее спросишь? А Илько ни обликом, ни характером не похож на отца и неспособен продолжать его дело. А он ведь надеялся, был уверен, что дети выйдут и умнее, и здоровее, и красивее отца, станут жить богаче и добьются того, чего не смог завершить он. Известие о том, что у него будет от Христи ребенок, окрылило старика. То, что не удалось старшим, выполнит младший Федорец! Вовремя обнадежила его Христя. Ведь еще два-три года — и будет поздно думать о новых детях. Как бы хорошо, если бы Христя родила ему двойню! Вспомнились слова из священного писания: «Потом вышел брат его, держась рукою своею за пяту Исава; и наречено ему имя: Иаков. Исаак же был шестидесяти лет, когда они родились от Ревекки».

Все несбывшиеся надежды своей жизни старик сразу перенес на еще не родившегося сына. Он был уверен, что родится мальчик.

«Мне пятьдесят семь, скоро распечатаю седьмой десяток. Чтобы воспитать сына, надо по крайней мере лет двадцать, — подсчитал старик. — Мне с моим шальным характером, конечно, не промаяться столько в это скаженное время. Но если он в самом деле мой сын, то сам пробьет себе дорогу, без чужой помощи утвердится в жизни».

«Если мой?» — Федорец вздрогнул. Что за вопрос? Раз он возник, то, значит, червь сомнения точит душу. Если сын не его, то чей же? Сплетен Назар Гаврилович не терпит, но и до его ушей доходят слухи, будто Христя тайком встречается с Максимом Рябовым. Он долго не верил наговорам, но вот, возвращаясь на днях из Чарусы, увидел их в поле: обнимались у придорожной березы, даже завируха не помешала их встрече… Живет она с ним или только собирается?

После того памятного вечера, когда Федорец избил Христю в снежном поле, она замкнулась в себе, не впускала старика в свою комнатенку, клала с собой в постель приблудную черномазую девчонку, к которой привязалась, словно была ей родная мать.

Дольше тянуть нельзя. Нынче последняя ночь, завтра Федорец уезжает.

В полночь он поднялся с лавки и, осторожно ступая босыми ногами, потрескивающими в коленях, подошел к двери, за которой спала Христя. На двери изнутри был накинут крючок. Федорец легонько постучал и, не дождавшись ответа, сильно нажал плечом, вырвал крючок.

— Тато, богом прошу, уйдите, — шепотом взмолилась Христя.

Старик опустился на край узенькой постели.

— Завтра, как знаешь, уезжаем с отцом Пафнутием в Кронштадт. — Подождал немного, спросил: — Ильку что передать?

Христя сильнее прижала к себе спящую девочку, заслонилась ею, словно щитом. Вздрогнула. Свекор никогда при ней не вспоминал о сыне — и вдруг заговорил. К чему бы это?

— Передайте ему низкий поклон…

— Уеду, ты тут без меня не балуй, не заводи фигли-мигли с этим самым… Максимом. Я тут верный глаз оставляю. Про все твои шашни мне доложат, как на духу. Если чего доведаюсь, несдобровать вам обоим, как курчатам головы посвертаю.

— О господи, скорей бы все это кончилось! — тяжко вздохнула Христя.

— Завтра уеду, и кто знает, когда свидимся. Да и свидимся ли? В Кронштадте, пишут, кровью запахло… Всерьез вытесняет нас из жизни голота. Кронштадт — то самое, чего мы ждали, на него наша надежда.

Ему хотелось, чтобы Христя стала уговаривать его остаться, не ехать в такую даль, навстречу неизвестной судьбе. Но она холодно приняла его поцелуй и, стиснув зубы, упорно молчала, думая о своем, непонятном и неизвестном ему. Сколько раз воедино сливались их тела, а вот душа ее после первого же раза стала чураться его души, и ему до нее не достукаться.

Какие мысли тревожат ее, любит ли она его? Как-то, оскорбленная его грубостью, Христя до крови закусила губу, и по ее загоревшимся глазам он понял всю силу долголетней ненависти к нему. Не любви, а ненависти. Когда-нибудь, чтобы избавиться от него, она пойдет на все. Может, даже мышьяку в чарку с самогоном подсыпет и сама поднесет ее. От таких, тихих да безответных, всего можно ждать.

«Опасно оставлять молодую, красивую полюбовницу на продолжительное время одну, — ревниво размышлял старик. — Но что поделаешь — дружба дружбой, а служба службой. Долг превыше всего, и перед выполнением долга меня не остановит даже любовь. На Балтийском флоте наклевывается восстание против советской власти, и я обязан поспешать туда. Мой долг быть там, хотя бы из уважения к памяти Миколы».

Смутные предчувствия близкой беды тревожили старика, и, попробуй Христя отговорить его от поездки, он, быть может, взвесил, стоит ли ему еще раз кидаться в новую авантюру, которой иногда казались ему события, назревавшие в Кронштадте. Ведь за такие дела и под стенку угодить нетрудно. Советская власть никому не прощает прегрешений.

Кончалась его последняя ночь в хуторе. Завтра он уедет и неизвестно когда вернется, да и вернется ли? Как сложится дома жизнь без него?

Одарка уже без посторонней помощи передвигается по дому, лучше становится и жене, обе из-под святых встали, — может быть, не стоило открыто идти ночевать к Христе, того и гляди, старуха нагрянет, подымет бучу. Без него они выздоровеют и окончательно встанут на ноги. Это даже к лучшему, меньше возни и беспокойства.

Приблудная девочка зашевелилась, застонала во сне.

— Тато, идите спать… Мать может проснуться… Опять же чужие люди у нас ночуют, что они подумают про вас.

— Ясочка моя, полевая нагидочка. — Старик отвернул тонкое шелковое белье, выменянное в городе на муку, шершавой, как напильник, ладонью погладил ноги повестки, раздутыми ноздрями втянул знакомый, сладковатый запах женского тела, попросил:

— Раздевайся… скучился я по тебе…

— Уйдите, больная я!

— В положении и больная, брешешь все… Небось к Максиму моталась, не была больной.

— Уйдите… А то закричу, людей кликну.

Преисполненный бешеной страсти, порожденной необузданным характером, Федорец накинулся на женщину, всей тяжестью подмял под себя ее хрупкое тело, наглухо запечатал ладонью рот.

Задыхаясь от гнева и возмущения, она яростно и молча защищалась, укусила его ладонь, глубоко расцарапала ногтями лоб. Старик в клочья рвал на ней дорогое белье, голубые лоскутья, как лепестки цветка, слетали на пол.

Тяжело дыша, он грубо, без наслаждения овладел ею и только тогда заметил девочку, в ужасе забившуюся в угол кровати, с испугом глядевшую на него агатовыми, расширившимися глазами.

Встретившись с его взглядом, девочка истошным голосом закричала, и на пороге, как в дурном сне, появилась жена в темном очипке на голове, а за ней взлохмаченные головы попа и художника.

— А, вот вы какие, стоило мне захиреть, как вы сразу полезли в одну постелю, даже смерти моей не дождались, — закричала больная, упала на земляной пол и, словно кликуша, забилась в припадке бессильной ярости.

Христя вскочила с постели, на голое, до крови исцарапанное тело накинула платье, растерянная и жалкая выбежала к Одарке, бросилась ей на грудь.

— Уйди из нашей хаты. Не доведут эти шуры-муры до добра, или ты кого-нибудь убьешь, или тебя Илько или батько зарежут, — попросила невестку похудевшая за время болезни, стриженая Одарка.

— Уйду, не могу я так больше жить. — Христя повалилась на сундук, и рыдания потрясли ее маленькое поруганное тело.

XIV

Не задерживаясь ни в Харькове, ни в Москве, Назар Гаврилович Федорец и отец Пафнутий довольно благополучно добрались до Петрограда. Отец Пафнутий ехал с охотой. Его уже давно интересовали сектанты, особенно иоанниты и еноховцы, которых он рассчитывал встретить в Кронштадте. Ему довелось прочесть шесть томов проповедей и выступлений Иоанна Кронштадтского. Особенно его поразила своей непримиримой язвительностью статья, озаглавленная: «Несколько слов в обличение лжеучения графа Л. Н. Толстого».

Отец Пафнутий читал в журнале «Гроза», что Иоанн Кронштадтский не кто иной, как «сам господь Иисус Христос», знал, что в 1908 году синод постановил: учение иоаннитов, признающих отца Иоанна Сергиева богом, считать еретическим и богохульным, сродным хлыстовству. А спустя четыре года после этого постановления обнаружилось, что Воронцовский женский монастырь Псковской губернии перешел в иоаннитскую секту.

Он найдет сектантов, этих божьих фанатиков, и, если в Кронштадте начнется заварушка, привлечет их на сторону своего политического наставника, Назара Гавриловича.

Выйдя из переполненного товарного вагона на Николаевском вокзале, они встретили группу митингующих горластых матросов. Все они носили прически (а в царском флоте матросов стригли под машинку), у всех на бескозырках, на георгиевских лентах красовалась надпись золотыми буквами: «Петропавловск».

Федорец прочел и обрадовался: на «Петропавловске» служил Илько. Старик смело затесался в самую гущу матросов; это были эстонцы и латыши, отказавшиеся от несения военной службы.

В зале первого класса стоял на диване одетый в безукоризненный сюртук лысеющий человечек, размахивал ладошками и ораторствовал на непонятном Федорцу языке.

— Что за певчий петух, фамилия его как? — поинтересовался кулак.

— Эстонский консул, — ответил молодой мичман, жуя, словно неразумный телок, черную ленту, свисающую с бескозырки.

— Чего же он от вас хочет?

— Призывает нас покинуть Советскую Россию и возвратиться домой, в Таллин.

— И что же вы порешили? — спросил приблизившийся к гудящей толпе отец Пафнутий; в то же время он косил свои шальные цыганские глаза на вещи, оставленные на деревянном диване: того и гляди, упрут.

— Большинством голосов постановили — ехать, и никаких гвоздей! — отрапортовал матрос с эмблемой, вышитой на левом рукаве. — Мы уже подали коллективное заявление командующему флотом Раскольникову, просим распустить нас по домам.

— Вот именно, распустить, — язвительно буркнул проходивший мимо красноармеец в буденовке.

— Правильно решили, — одобрил Федорец, взваливая на плечи узлы, и многозначительно подмигнул священнику. — Вот оно, начинается… Нам не можно губить ни одной минуты, сегодня же должны попасть в Кронштадт, а там видно будет.

На стене желтела листовка, возле нее толпились матросы. Федорец с трудом протолкался к ней. Меньшевистская прокламация, набранная крупным шрифтом, призывала рабочих Петрограда к забастовке.

Федорец и отец Пафнутий вышли на заснеженную площадь; навстречу им валила толпа рабочих с тощими мешками за плечами, с поперечными пилами и топорами, обвязанными тряпками.

— Куда вас гонят? — спросил Федорец, добродушно протягивая людям кисет с самосадом.

— Гонят? Никто нас не гонит. Направляемся в лес, на заготовку дров. — Пожилой рабочий остановился, взял щепоть табаку, набил им обгоревшую люльку и примял большим пальцем. — Не будет топлива, остановится завод. Заводы станут — революции крышка. Мало у нас на заводе народу. Одни сложили свои буйные головы на фронтах, другие не выдержали голодовки, сбежали в деревню. Там советская власть помещичью землю даром раздает.

— Говоришь, землю в деревне раздают? — удивился Федорец. — В деревне тоже не сладко — семь шкур с одного вола дерут. Порядки… Военный коммунизм и желания крестьян сшиблись лбами, только треск по всей России идет.

— Пошли, пошли! — крикнул рабочий своим товарищам, столпившимся у дверей вокзала, и побежал. По дороге он увидел наклеенную на тумбу листовку и людей возле нее, остановился. — Кокаин меньшевистский нюхаете?.. Ну, какого черта собрались возле их стряпни, раз-зойдись! — заорал рабочий, гневно сорвал листовку, лизнул внутреннюю сторону. — В городе голод, а они, сволочи, муку переводят на клейстер.

Отец Пафнутий удивился:

— Не разумею я мастеровой люд. Прозябают, живут впроголодь, отчисляют хлебные крохи из своих скудных пайков на разные там кампании, да еще согласным хором славословят советскую власть!

— Идейные, — буркнул Федорец и в сердцах сплюнул себе под ноги, подкованным подбором сапога раздавил плевок.

Организованно, печатая шаг, промаршировала группа вооруженных рабочих. Никто не улыбался, шли молча, подняв строгие лица, насупив брови.

— Куда они? — спросил Федорец, невольно залюбовавшись солдатской поступью отряда.

Гражданин с бородкой, в пенсне на старомодном черном шнурке охотно ответил:

— Отряд особого назначения. Идут на Васильевский остров, контрреволюционеры организовали там антисоветскую демонстрацию. Сегодня Чека схватила руководство меньшевиков и эсеров.

Федорец не понял, осуждает или одобряет интеллигент происходящее. В тот же день Федорец с отцом Пафнутием, взвалив на спину мешки с домашним довольствием, по ноздреватому льду Финского залива двинулись протоптанной тропинкой к синеющему на горизонте Кронштадту.

В величественном кафедральном соборе шла служба. Призывно звонил колокол, цветные витражи изнутри были освещены сотнями огней.

— Зайдем, помолимся господу нашему Иисусу Христу, да ниспошлет он нам свое благоволение, — сказал отец Пафнутий.

С трудом, расталкивая народ своими мешками, втиснулись они в переполненный притвор, а оттуда в храм. Собор был набит людьми: мастеровые, солдаты, матросы, детишки, бабы. Ближе к резному клиросу стояли дамы в дорогих шубках, с темными вуалями на лицах — видимо, жены адмиралов и офицеров, — веяние тонких духов исходило от них. Слышалось согласное пение хора. Федорец пригляделся к высокой женщине с бескровным строгим лицом, в траурно-черной пелерине и котиковой шапочке.

— Кто будет эта мадам? — спросил он вполголоса молодую женщину, стоявшую рядом с ним.

Ресницы у женщины были подведены, зябко кутаясь в шубку, она ответила:

— Это вдова адмирала Вирена, военного генерал-губернатора… Его верноподданные морячки подняли на штыки, убили на Якорной площади.

На всякий случай Федорец осведомился:

— Где ее сиятельство изволят квартировать?

Молодая женщина, щелкнув замочком ридикюля, вынула тонкую, как папироса, золоченую свечечку, поднесла ее к горящей лампаде, зажгла, словно прикурила, и сказала, приподняв брови:

— В доме коменданта крепости.

Вскоре отец Пафнутий, оценивая глазами знатока богатое убранство храма, обратил внимание на икону Николая Саровского, освещенную сиянием горящих свечей, присмотрелся к лику святого и узнал в нем знакомые черты императора Николая II. Все здесь, в соборе, было как встарь, как при свергнутой монархии. Отогревшись в чадном церковном тепле, насладившись желтовато-синими огоньками свечей, благолепными, как цветы на лугу, кулак и поп, расталкивая толпу, выбрались на улицу. Ярко светил круглый, аккуратно вырезанный из латуни месяц. На деревянной тумбе, одетой в лохмотья афиш и похожей на базарную торговку, трепыхалось полусорванное ветром объявление. Федорец подошел, прочитал, усмехнулся.

— Политотдел флота вещает матросам, что какой-то Цатис в субботу порадует их докладом «Идейные задачи Балтфлота на западе в связи с весенней кампанией»… Не то, дорогой Цатис, треба сейчас вещать народу.

На той же тумбе белело объявление, написанное красивым почерком, извещавшее о том, что на Павловской улице, в доме № 13, хиромант Кигезми за доступную цену предсказывает каждому желающему его судьбу, по почерку определяет характер.

Илько писал, что на Павловской улице расположены казармы всех кронштадтских экипажей. Вон где орудует загадочный хиромант! Федорцу захотелось пойти к этому хироманту и узнать ответы на мучившие его вопросы: первый — долго ли продержится советская власть, и второй — родит ли ему Христя сына?

Чтобы запомнить адрес, он еще раз перечитал объявление. И — странное дело — почерк показался ему знакомым. Но, как ни напрягал он память, вспомнить не мог.

Матросы ходили по городу группами, собирались кучками в узких траншеях улиц, спорили, размахивали руками. Федорец прислушался — спорили о значении профсоюзов в государстве.

Прежде чем искать себе ночлег, Федорец предложил зайти к ее сиятельству Вирен. У него были какие-то свои расчеты на это знакомство, и отец Пафнутий, не расспрашивая, согласился. Довольно быстро они разыскали дом коменданта крепости, позвонили. Их впустила молоденькая чопорная горничная и, против ожидания, не стала расспрашивать, откуда и зачем, помогла снять мешки и провела в гостиную. Видимо, здесь принимали людей без всякого разбора. В гостиной на стене висел портрет Иоанна Кронштадтского. Перед ним теплилась лампада и потрескивали три зажженные восковые свечи.

— Ну, Иоанн вроде как бы святой, — сказал отец Пафнутий, оглядывая портрет, — а вот мещанку Порфирию Ивановну Киселеву сектанты почитают пресвятой богородицей…

— А я среди сектантов никого не встречал, окромя шалопутов, — признался Федорец.

— Да что ты, Назар Гаврилович, неужто не встречал? А есть прямо-таки мятежные сектанты. Ну, к примеру, хотя бы еноховцы. Помнишь, в Библии сказано: «И познал Каин жену свою; и она зачала и родила Еноха».

Они сидели перед портретом Иоанна Кронштадтского, время тянулось, ее сиятельство госпожа Вирен все не появлялась. Отец Пафнутий стал рассказывать о секте еноховцев, и рассказывал обстоятельно, со вкусом. Федорец слушал сначала вполуха, а потом внимательно. Уж очень было занятно. Основал эту секту мужичок села Верхне-Ахтубинского Андрей Черкасов, в ближайших деревнях проповедовал, что настали последние годы существования мира, скоро явится на землю Христос и самолично разберется в грехах каждого. Предвестники пришествия Христова, Илия и Енох, уже явились в мир и призывают к покаянию. Илия — это Иоанн Кронштадтский, а Енох — не кто иной, как священник села Дубровки отец Николай Благовещенский. На всех ярмарках и базарах трубил Черкасов, что антихрист уже воцарился в образе Николая II. Он, этот антихрист, уничтожил трех царей: взорвал миной Александра II, ядом отравил Александра III и сместил с престола настоящего Николая II, а сам принял его образ. При коронации антихрист задавил на Ходынском поле тридцать тысяч христиан, как о том предсказано в апокалипсисе. Гнусности свои антихрист расточал уже давно, но прежде он скрывался под чужим именем, заседал в сенате и издавал указы об убое скота во время чумы и людей во время холеры 1892 года. Все добрые и полезные законы царя-антихриста не что иное, как лесть и обман, дабы расположить к себе неопытных в вере. Русское государство по царящему в нем беззаконию и неверию уподобилось иудейскому царству, существовавшему до пришествия Христа, а Петроград и Москва превратились в Содом и Гоморру. Поэтому царь-антихрист и утвердил в России свой престол. Антихрист всецело подчинил себе православную церковь, прельстив ее митрополитов, архиереев и священников богатыми милостями, крестами, орденами и ризами, осыпанными драгоценными каменьями. Поэтому раздобревшее, заласканное духовенство ведет народ к явной погибели. Чтобы избежать геенны огненной, надо, говорил Черкасов, во всем положиться на Иоанна Кронштадтского, на священника Николая Благовещенского и на него самого, Андрея Черкасова, который есть не кто иной, как Иоанн Богослов.

— И что же сталось с этим Черкасовым? — спросил распаленный рассказом Назар Гаврилович.

— Черкасова и троих его ближайших последователей заключили в Суздальскую монастырскую крепость. Они не перенесли тяжелых испытаний и скончались в заключении.

На этом рассказ был прерван. Шумя шелком платья, вошла хозяйка; бескровное лицо ее было такое же строгое, как в соборе.

Протягивая руку, она громко спросила:

— Чем могу служить, господа?

— Наше желание — найти в Кронштадте духовного пастыря иоаннитов, — раболепно склонив лохматую голову, проговорил отец Пафнутий.

Хозяйка острым взглядом заглянула ему в глаза. Помолчав, спросила:

— Вы из Малороссии?

— Истинно так.

— Ступайте в Дом трудолюбия. Он основан отцом Иоанном, и там вы найдете всех, кто вам нужен… Ступайте, ступайте, надо спешить. Настал последний час существования мира. Не сегодня-завтра прии́дет Христос и будет судить живых и мертвых. — Адмиральша торопливо перекрестила пришельцев, позвала горничную, приказала проводить гостей.

Они вышли на улицу и побрели. У ярко освещенного дома остановились. Вывеска над дверью висела косо. В свете луны Федорец прочитал:

— Трактир «Волна».

Они с утра ничего не ели и сразу почувствовали сосущий голод.

— Зайдем, заморим червячка, — предложил отец Пафнутий.

Приятели открыли скрипучую дверь, в нос ударил запах перца, поджаренного лука, кислого пива. Висел густой табачный дым. Все столики были заняты. Резкие звуки кафешантанной музыки оглушили их. Оглядевшись, они увидели на эстраде горбатого, будто переломленного пополам, скрипача и высокую тощую пианистку.

За столами шумели какие-то выцветшие типы, одетые в расшитые косоворотки и штатские пиджаки. Штатская одежда не скрывала их военной выправки.

Огромный желтолицый детина поднялся за ближайшим столом и, размахивая пивной кружкой, как зажженным фонарем, заглушая робкие звуки скрипки, закричал:

— Мы, свободные титаны, сбросившие с трона Николая-кровавого, требуем освободить из подвалов Чека всех арестованных, требуем упразднить политотделы в армии и на флоте, требуем снять на станциях заградотряды!.. — Все повышая голос, он трижды нажал на слово «требуем».

— И, самое главное, ликвидировать Советы! — в тон ему завопил лохматый, как пудель, мужчина с противоположного, темного конца зала.

Отец Пафнутий, ошеломленный выходкой неизвестных людей, испуганно зашептал:

— Сейчас его арестуют, выведут на улицу, прислонят к стенке и шлепнут…

К детине, размахивающему пивной кружкой, качающейся походкой приблизились из сумеречной глубины зала два матроса. В их крадущихся шагах было что-то зловещее.

— Агитируешь, контра!.. Не по голосу ноту взял!.. Наверняка переодетый офицер! — вразнобой крикнули матросы, и тот, что постарше, с силой рванул на человеке пиджак, оторвал рукав. На пол брызнули пуговицы, упал серебряный, с финифтью, образок богоматери.

На обнажившемся рукаве офицерской гимнастерки мелькнуло треугольное пятно споротого шеврона, какие носили корниловцы. Защищаясь, человек опустил на курчавую голову моряка тяжелую, как гантель, стеклянную кружку.

Завизжали женщины, со всех сторон к дерущимся ринулись люди. В воздухе замелькали зонты, трости, стеки, синеватым пламенем вспыхнул вороненый наган. Со звоном разбилась бутылка, осыпав чеботы Федорца льдисто поблескивающими зеленоватыми осколками.

— Советскую власть ликвидировать пожелал?.. Да мы за советскую власть всем вам глотки перервем! — кричали матросы.

— Пойдем-ка скорей, а то как бы не наломали нам ребра. — Федорец схватил с пола тяжелые узлы и потянул напуганного отца Пафнутия к двери.

Ночлега не стали искать, решили прямо пробраться на «Петропавловск», стоящий на рейде. Попасть на шлюпку оказалось нетрудным делом. Из иллюминаторов броненосца, словно насмехаясь над грозными корабельными орудиями, смешно торчали жестяные трубы, из них, подымаясь к морозному небу, валил сладковатый дымок; вились, словно пчелы, красноватые искры.

Никто не остановил Федорца и отца Пафнутия, когда они по обледенелому трапу неуклюже взобрались на зашпаклеванную снегом, замызганную, заплеванную подсолнечной шелухой и окурками палубу.

Путаясь в бесконечных узких проходах, Назар Гаврилович с отцом Пафнутием неуверенно прошли на корму, на которой, раздуваемый ветром, трепыхался красный флаг.

Суровый человек с орденом Красного Знамени, попавшийся на пути, подозрительно оглядел их, спросил:

— Вы, бороды, куда?.. Сюда нельзя, это военный корабль.

— К сыну я. Он у вас кочегаром служит. Может, знаете: Илья Назарович Федорец.

— Федорца знаю. Он сейчас на конференции моряков-коммунистов Балтфлота, — ответил один из матросов, вразвалку подошедших сзади.

— Разве Илько партийный? — удивился Федорец.

— Две недели как приняли в партию. Три месяца назад при перерегистрации членов РКП(б) из военной парторганизации Кронштадта выключили двадцать семь процентов ее состава. Теперь берут заново… А ты, отец, скудова?

— Из деревни я.

— Это хорошо, что из деревни.

— Что ж хорошего?

— Наш флот полностью деревенский. Старыми морячками пополнили Каспийскую и Волжскую флотилии, а флот комплектуют из добровольцев. Через «бюро по найму» и корабельные матросские комитеты. Хочешь, и попа твоего запишем в матросы? Дожили — биржа труда поставляет флоту кадры! Здорово, а? Вот и писарь Петриченко таким макаром заделался морским волком, — насмешливо объяснил один из матросов, развязный и шумный. На рваном рукаве его бушлата видны были следы споротых квартирмейстерских нашивок.

Фамилия Петриченко показалась Назару Гавриловичу знакомой. У Махно в штабе подвизался некий анархист Петриченко; как-то, помнится, Микола привозил его на хутор, отчаянно куролесил Петриченко и квартами хлестал самогон. Не тот ли?

— Ну, что ж, батя, айда к нам в кубрик, покалякаем о житье-бытье, — предложил тот, кого назвали Петриченко, и взял из цепких рук старика узел, прикинув его на вес. — Харчи?

Федорец промолчал, сделал вид, что не расслышал: кормить незнакомых матросов провизией, с таким трудом привезенной для Илька, не входило в его расчеты. А Петриченко, похоже, был тот самый.

Проворными пальцами, измазанными в чернилах, Петриченко пощупал узел.

— Никак сулея?.. Ей-богу, хлопцы, сулея! — И, обращаясь к Федорцу, нагло подмигивая ему подбитым глазом, спросил: — Шнапс?

— Есть трошки… Возвернется Илья, угощу.

— Ждать больно долго… Может, не откладывая пропустим по баночке? — проговорил бывший квартирмейстер, и в широченной руке его неизвестно откуда оказалась солдатская кружка.

Федорец и отец Пафнутий неохотно проследовали за матросами мимо вентиляционных грибов, боязливо нырнули в окрашенный суриком темный зев люка и по железной лесенке спустились в сгустившийся мрак. Рискуя расшибить лбы, долго блуждали по узким коридорчикам, пахнущим масляной краской, и наконец оказались в освещенной фонарем железной комнатенке, переполненной матросами. У стены тесного кубрика, служившего одновременно и спальней, и столовой, и местом отдыха, пылала железная «буржуйка», усатый боцман с серебряной дудкой, висевшей на серебряной цепке, сидел на корточках и подбрасывал в печку мелко нарубленные сырые дрова.

На табурете, сцепив зубы от боли, корчился обнаженный до пояса матрос; какой-то субъект в меховой финской шапочке и в очках, посасывая трубку, макал пучок игл в пузырек с тушью и накалывал впалую грудь матроса.

— Без татуировки матрос не матрос. Синий рисунок, вот наш паспорт, — пояснил Петриченко. Он указал Федорцу аккуратно застеленную серым солдатским одеялом койку, подвешенную к подволоку. — Вот постеля твоего отпрыска, складывай на нее свои бебехи, присаживайся к столу, рассказывай — каким духом живет деревня?

Назар Гаврилович принялся укладывать вещи и не досчитался одного узла. Настроение его сразу испортилось.

— Узел пропал, — мрачно пробормотал он.

— Не может быть? — как-то неискренне усомнился Петриченко.

— У нас воров нет… Наверное, потерял на льду, — сказал усатый боцман, сидевший у «буржуйки», и хитро улыбнулся. — А впрочем, тут не зевай. К нам со всего света народ собрался, и шпана, и анархисты, даже царские генералы в крепости имеются. Я как-то зашел в собор, гляжу — генерал от артиллерии Козловский в цивильном пальто крестным знамением грудь свою осеняет, а из-под пальто генеральские лампасы выглядывают. Так бы и залепил ему в его «благородную» харю!

Открылась дверь, и на пороге возник уже знакомый Федорцу высокий человек с орденом Красного Знамени, весело блеснувшим на черном бушлате.

— Чего тебе, Ковалев? — пробурчал нахмурившийся Петриченко и стал поигрывать офицерским кортиком, сверкающим слоновой костью, золотом, муаром черной портупеи. — Чего ты за нами подглядываешь да подслушиваешь? Ведь ты теперь уже не комиссар, ведь тебя Цатис с комиссаровской должности турнул, перевел в «низы». Вскорости перетрясут всех комиссаров, матросских ставленников выдвинут. И можешь проваливать, товарищ Ковалев, отсюдова. Дай нам поговорить по душам с приезжими из деревни товарищами.

— Какие же это товарищи? Один из них долгогривый, — возмутился Ковалев. — Я хоть не комиссар, но коммунистом остался и требую, чтобы гражданские лица покинули военный корабль.

— Это не гражданские лица, а представители трудового крестьянства. Матросы хотят послухать, чего делает советская власть в деревне… Присаживайся, отец, на койку.

Человек с орденом бесшумно закрыл за собой дверь. Шаги его прогремели по железу и пропали вдали.

Отец Пафнутий испуганно присел на грубую матросскую постель; на ней лежали брошюры, он взял одну, поднес к глазам, удивился. Книга называлась «Алексей — божий человек»; взял другую — «Варвара великомученица»; взял третью — «Святой угодник Серафим Саровский». И, наконец, три тома под общим заглавием «Моя жизнь во Христе», сочинение Иоанна Кронштадтского.

«Подумают, не дай бог, что это я притащил книжицы», — похолодел поп.

— Что, по душе литература? — спросил Петриченко и громко расхохотался. — У нас всякое есть. Божьи люди нет-нет, да и навещают наш корабль… Ну, бороды, рассказывайте, как там мается деревня.

— Мужику что надо? Свободная торговля да снятие заградотрядов. А вы чем тут живы? — спросил Федорец.

— Вместо крупы на цельный месяц выдали по десять фунтов гнилой картошки, — отозвался боцман. — Морякам жрать нечего.

— Хлеб в деревне вычистили под метелку… Мужики мрут голодной смертью… Куда ни глянь, один комиссаровский произвол, — чеканил Федорец, разгадав, что найдет у матросов сочувствие. Поняв, что без выпивки теперь не обойтись, он достал из мешка четверть самогона, бережно закутанную в холстину, пахучий круг домашней колбасы, пшеничную паляницу.

На железном, крытом линолеумом столе появились металлические кружки и короткие финские ножи. Хлеб и колбасу, приятно пахнущую чесноком, нарезали по числу присутствующих. Назар Гаврилович бережно, не обронив ни одной капли, разлил самогон по кружкам.

— Если флот подымет восстание, отец, деревня поддержит моряков? — спросил боцман, перекочевав от «буржуйки» к столу.

Отец Пафнутий нервно захрустел пальцами.

— Затем я и приехал, чтобы сказать: поддержит, — вполголоса, осторожно ответил Федорец.

— Ты среди нас не таись, папаша. Вот эти самые слова и доложи матросам на митинге.

Петриченко встал во весь рост, поднял кружку, до края наполненную самогоном, сказал:

— Выпьем, отец, за Советы, но без коммунистов.

Матросы чокнулись кружками, запрокидывая головы, выпили самогон до дна, тыльными сторонами ладоней вытерли влажные рты.

Кружки наполнились снова.

— Лучшего агитатора, чем этот дед, трудно подыскать. Как ты думаешь, Петриченко? — спросил лихой боцман, и Федорец уловил в его словах привкус едкой насмешки.

— Да, старик подходящий, — согласился Петриченко, — сам бог его нам послал. Слушай, отец, — повернулся он к Федорцу, — первого марта у нас на корабле состоится собрание представителей всех частей Кронштадтской базы. Сможешь ты выступить и толково рассказать, чего хочет от нас деревня?

— Да ведь это как рассудить, — проговорил Назар Гаврилович, — вроде как и боязно. За правду ныне по головке не гладят.

— О голове не беспокойся, цела будет твоя голова. Есть у нас грамотеи, они помогут тебе, напишут всю речь, — пообещал боцман. — Только говори с жаром, как пророк или апостол, моряку нужен словесный шик, он это любит, да и местные жители еще помнят проповеди Иоанна Кронштадтского, им тоже надо потрафить.

Матросы выпили по второй кружке.

— Товарищ боцман Романенко, возьми лист бумаги, садись и пиши то, что я стану тебе диктовать, — потребовал нетерпеливый Петриченко.

— Ты писарь, тебе сам бог велел бумагу марать, — ответил Романенко и, достав папиросу, закурил, жадно затянулся дымом.

— Давайте я напишу, — предложил отец Пафнутий, закатывая длинные рукава рясы.

— Ну ладно, святой отче, кропай. «Телефонограмма. Весьма срочно», — четко продиктовал Петриченко. — Написал? Строчи дальше… «Общее собрание моряков линейных кораблей «Петропавловск» и «Севастополь» просит всех моряков частей, находящихся в Петрограде, как-то: линейных кораблей, минного дивизиона, подводного плавания и береговых частей — выслать своих беспартийных представителей в Кронштадт на «Петропавловск», на собрание моряков Кронбазы не позже двух часов дня первого марта сего года…» Слово «беспартийных» подчеркни. Подчеркнул?

— Подвел жирной чертой, — ответил отец Пафнутий.

Петриченко взял тетрадь, быстро прочел написанное, зачеркнул несколько слов, вместо них надписал новые и вырвал исписанную страницу.

— А теперь, боцман Романенко, дуй в политотдел, я договорился — телеграмму подпишет заместитель Цатиса. Как только вырвешь у него подпись, гони на телеграф.

Неожиданно в кубрик вошел раскрасневшийся, потный Илько. В аккуратной морской форме он показался Назару Гавриловичу и красивее, и выше ростом. Ильку на корабле уже сказали о приезде отца, и все-таки он растерялся, как мальчишка, приблизился к Назару Гавриловичу, ткнулся ртом в жесткие губы, тревожно спросил:

— Как там мачеха, Одарка, как моя жинка?

— Все живы, передают тебе поясной поклон, гостинцы прислали. Самогон пьем твой, я привез, — ответил отец виновато.

— Раньше матрос выпивал больше под запах, прикладывая нос до корочки хлеба. Ну а теперь, видно, другой матрос пошел, потянуло его на колбасу, — не удержался и съязвил отец Пафнутий.

— Жена письма не передавала? — нетерпеливо спросил Илько.

— Сам знаешь, неохочая она до писанины, — ответил старик.

— Ну, за здоровье моей Христи! — Не закусывая, Илько споловинил самогон, налитый в кружку, поморщился, как от отравы, зажег трубку. Заторопился: — Выбрали меня в делегацию, выяснять, что за волнения на фабриках и заводах в Петрограде. Через двадцать минут отправляемся в город.

— Постой! Что там ваша конференция порешила? Нам тоже знать интересно, — задержал сына Федорец.

— Ну, это партийный секрет, — Илько болезненно улыбнулся. — Дали жару начальнику Побалта Цатису за его доклад. Дескать, Побалт оторвался и от матросских масс, и от партийных работников. Бюрократный, дескать, безавторитетный орган… Не считается с центром и постановлениями IX съезда и конференции РКП. Ну я побежал, батя, — и щегольским движением, перенятым от офицеров, Илько сунул зажженную трубку в карман черного клеша.

— Вот я все слышу: Цатис, Цатис, — вмешался в разговор отец Пафнутий. — Нельзя ли убрать этого Цатиса, если он незадачный такой?

— Как это — убрать? — удивился Петриченко.

— Отправить его к праотцам, — и священник показал пальцем в потолок.

— Что ты, такого второго дурака мы не сыщем. В случае чего на его место пришлют умника, хуже будет…

До утра оставалось не больше трех часов. Пора было ложиться. Гостям отвели две соседние койки.

Когда Федорец начинал уже засыпать, отец Пафнутий наклонился к нему, спросил:

— Назар Гаврилович, откройся мне. Не может того быть, чтобы ты не видал, какой лукавый в Куприеве к учительнице ночью пробивался… Откройся мне, и сия тайна вместе со мною в землю сойдет.

— Не знаю я, кто он… спи, спи…

И, повернувшись на бок, Федорец захрапел.

XV

— Давай, друже, сходим к хироманту, — неожиданно предложил старик Федорец отцу Пафнутию.

— Куда-куда, к хироманту? Зачем? — искренне удивился поп.

— Узнаем, какая доля ждет тех морячков. Ведь и наша доля с этим связана.

— Ну что ж, противиться не стану, пойдем. Никогда еще не видел хиромантов. Они вроде бы враги религии, а врага пользительно знать.

Как все его неграмотные предки, Федорец был суеверен, мнителен, верил в дурные приметы, зазывал в свой дом странствующих гадалок. Увидев колоду игральных карт, на которых гадала Одарка, вынимал одну на счастье. Если выпадала бубновая или червонная масть, весь день ходил в состоянии блаженства и покоя, а пиковые и трефовые карты надолго портили ему настроение. Если видел с правой стороны только что родившийся месяц, то это предвещало счастье. У него была любопытнейшая книга: «Брюсов календарь на двести лет, с предсказаниями о погоде, урожае, о солнечных и лунных затмениях и о судьбе каждого человека».

Над дверью хироманта висела дощечка с нарисованной на ней розоватой ладонью, испещренной жирно выведенными линиями.

Назар Гаврилович дернул ручку колокольчика, прислушиваясь к дальним переливам звонка.

Молодая прислуга из деревенских девок молча пропустила их на недавно вымытую лестницу, ведущую на второй этаж. Навстречу спускался белозубый матрос.

— Нагадал мне сорок бочек арестантов. Сказал, что при перемене власти быть мне большим начальником. Смех, да и только! Когда еще она, эта перемена, зачнется? — поделился матрос своими впечатлениями, проходя мимо.

Федорец замедлил шаги. Не вернуться ли? Появление матроса насторожило его. Хиромант, в конце концов, мог оказаться сотрудником Чека, выпытывающим под видом гаданья настроение жителей крепости. «С ним ухо надо держать востро», — подумал осторожный старик.

Кигезми, одетый в полосатый узбекский халат, принимал посетителей в полутемной комнате. Ее освещал только огарок свечи, приклеенный к человеческому черепу, лежащему на столе. Хиромант был высокий плечистый мужчина с маленькой, не по росту, головой. Желтое лицо его, полускрытое огромными очками с черными стеклами, обегала курчавая борода. Он стоял, картинно опираясь на палку, вокруг которой, искусно вырезанная, обвивалась змея; массивный набалдашник палки изображал три головы: женщины, дьявола и козла.

Кигезми с высоты своего роста молча оглядел посетителей. На губах его промелькнула едва заметная ухмылка, когда он бросил взгляд на флотскую робу, в которую переоделся поп.

— Вот явились доведаться про свою дальнейшую долю на сем свете, — проговорил Назар Гаврилович, внимательно оглядывая просторную комнату.

— Про успех одного предприятия, — басовито добавил отец Пафнутий.

— Предприятие, видимо, рискованное? — с откровенным вызовом спросил хиромант.

— По нынешним временам все дела рискованные, — уклончиво ответил старик, заподозрив в вопросе хироманта скрытый подвох.

Кигезми вышел. В наступившей тишине слышно было, как скрипнула боковая дверь, и по мягкому ковру через всю комнату медленно прошла черная кошка, оглянулась и — показалось Федорцу — с осуждающим любопытством посмотрела на него своими круглыми зеленоватыми глазами.

«Вот она, ведьма», — решил Федорец и поднял было руку, чтобы перекреститься, но в это время за его спиной раздался гортанный крик: «Дуррак!..»

— Свят, свят, — прошептал отец Пафнутий.

Оба посетителя проворно оглянулись. В углу, в висящей под потолком золоченой клетке, распушив зеленые перья, сидел попугай и выкрикивал бранное человечье слово.

В комнату легкими шагами вошел Кигезми.

— Подойди-ка, старче, поближе, — подозвал он Назара Гавриловича, — поверни левую руку ладонью кверху.

И таинственный обряд гадания начался.

Кончиками пальцев Кигезми провел по ладони Федорца, ощупал вздувшиеся вены на ее тыльной стороне. Потом вынул лупу и через нее долго рассматривал линии на ладони.

— Линия жизни тянется далеко и уходит за пределы ладони, — говорил он надтреснутым, каким-то замогильным голосом. — Она показывает, что ты будешь жить долго, не меньше девяноста лет, и многое увидишь на своем веку.

Девяносто лет жизни! Значит, все дурные предчувствия не имеют никакой цены. Слушая это, Федорец почувствовал, что сердце быстрее погнало кровь по жилам. Надтреснутый голос между тем продолжал говорить:

— Дело, которое вас интересует, удастся сполна, оно пойдет вам на пользу и высоко поднимет вас. Все расчеты ваши оправдаются. Счастье повернется к вам лицом.

— Правду ли говоришь? — не выдержал старик.

— Чистейшую правду. Еще не было случая, чтобы предсказания Кигезми не сбылись.

— Если ты провидец, то назови мое имя, и я тогда во всем поверю тебе!

— У тебя мозолистая ладонь, линии теряются на ней, и ни один хиромант не сумеет прочесть по ним твое имя… Но я кое-что вижу: причудливо переплетаясь, линии образуют тройной вензель — три магические буквы, инициалы твоего имени, отчества, фамилии… Я различаю божественную литеру, ею начинается имя покойного государя императора. С нее, с этой литеры, начинается также и твое имя…

Федорец похолодел.

— А дальше? Говори дальше — по батьку как?

— Вторую литеру запутанного вензеля очень трудно разобрать. Но, клянусь памятью моей матери, это «Г».

— Третья буква… говори третью…

— Третья своими очертаниями напоминает круглый плод, состоящий из двух долей, — с невозмутимым спокойствием продолжал хиромант. — Это буква «Ф».

Испарина покрыла лоб Федорца. Все темное, суеверное поднялось со дна его души. Он уже верил, слепо верил каждому слову хироманта. Преодолевая стыд, спросил полушепотом:

— Тогда скажи, кого родит мне Христя — парубка или дивчину? И если родит, то мое это дите или чужое?

Огарок на черепе догорел до конца и, чадя, погас. Сгустившийся сумрак скрыл на лице хироманта выражение насмешливого удивления. Кигезми отдернул тяжелый занавес, ушел в соседнюю комнату и вернулся с новой свечой.

За это время Федорец немного пришел в себя и сказал решительно:

— Теперь, провидец, ответь мне на самый главный вопрос: долго ли мне ходить в хомуте советской власти? И коль скоро я смогу скинуть этот окаянный хомут? Говори правду, хиромант, и я не пожалею грошей.

— Этого невозможно прочесть по линиям твоей руки. Впрочем, я принципиально не отвечаю на политические вопросы. Повернем дело иначе. Хочешь, я скажу, что у тебя на уме? Изволь. Военный коммунизм с его централизацией в распределении товаров, с его хлебной монополией, запретом торговли и продразверсткой привел страну к кризису…

— Ну это я на своем горбу чувствую, сам засеваю земли столько, абы хватило на прокорм семьи.

— Внутренний кризис вызвал недовольство уже не только среди крестьян, но и среди рабочих…

Снизу позвонили, и прислуга, бесшумно появившись в двери, доложила — пришел новый клиент.

Кигезми заторопился, как это делают в таких случаях доктора, ведь доктора никогда не принимают двух пациентов сразу. Он протянул Федорцу руку, и Федорец увидел на его пальце кольцо с изображением черепа.

Шагая по заваленной снегом улице, Федорец сопел носом, мучительно раздумывая над всем, что ему привелось пережить. И вдруг с силой хлопнул себя по лбу.

— Вспомнил! — вскрикнул он. — Вспомнил, у кого такой перстень был, с мертвой головой… У Змиева! Капиталист наш чарусский, Кирилл Георгиевич Змиев, хозяин утильзавода. Помнишь? Вот так встреча! Кто бы мог подумать, что такой великий человек в яму упал и прорицает за рупь-целковый, как самая задрипанная цыганка!

— Ну что ты, Назар Гаврилович, станет ли такая знатная персона унижать свою личность? Да и зачем ему? — стал разуверять отец Пафнутий своего ошарашенного друга.

— Он! И рост его, и головка его, такая маленькая… Он меня сразу признал, каналья, иначе откуда бы ему угадать мои начальные буквы? Вот морочил мне голову!

— Да он ведь к Врангелю сбежал. Не иначе погиб или махнул за границу, как батько Махно.

— Был в Крыму, а очутился в Кронштадте. Не без расчета сюда прикатил, сволота, у него свои виды. Никто лучше меня не знает ему цену. — Федорец говорил, захлебываясь от негодования: много в свое время он претерпел от чарусского воротилы. — Ворог он мне, а не союзник, только того и дожидается, чтобы заграбастать мою землю. С этой бандюгой мне не по пути. Я эту породу издалека по одному запаху чую. Экую одежку на себя натянул, клятая вражина! Ждет, чтобы кронштадтские моряки костер запалили да раздули, а он на готовенькое прилетит и давай нас душить…

Навстречу им шел патруль из четырех вооруженных матросов.

— Стой, сынки! — крикнул Федорец.

— Чего тебе, папаша? — спросил старшой.

— Где тут у вас Чека или как его… Особый отдел?

— А на что тебе? — спросил один из матросов, дуя на озябшие руки.

— Налево, в проулок, третий дом за углом, — бесстрастно ответил старшой и прошел мимо, уводя за собой свою команду.

В Особом отделе Федорец без обиняков и подходов сразу заявил, что под личиной хироманта Кигезми в крепости скрывается заядлый враг советской власти, чарусский помещик и заводчик Змиев.

— Людей приманивает. Люди любят гадать, каждому охота свою судьбу прозреть. И выбалтывают ему всякое по своей слабости. Знаем мы таких!

Дежурный, наморщив чистый лоб, пробормотал, припоминая:

— Кигезми? Кигезми? Турок, что ли, какой или грек? — И на листке бумаги большими буквами написал: «Кигезми».

Федорец глянул в листок и, облизнув малиновые губы, воскликнул:

— Все уразумел! Читай по начальным литерам, и выйдет: Кирилл Георгиевич Змиев. — И добавил с неудержимой ненавистью: — Его немедленно треба сцапать, во-локти в трибунал и без лишних хлопот прислонить к стенке.

XVI

Корабельный машинист Федор Ковалев был осужден царским судом на бессрочную каторгу и три года промаялся на тяжелых работах в серебряных рудниках Сибири. Освобожденный Февральской революцией, он вернулся на флот, где отшумела под свежим революционным ветром его буйная молодость.

При штурме Зимнего дворца юнкерская пуля пробила его партбилет в нагрудном кармане. На всю жизнь оставила эта пуля глубокую отметину не только на теле, но и в душе.

Выйдя из госпиталя, Ковалев больше года работал на самой черной работе в петроградской Чека, помещавшейся на Гороховой, в доме № 2, в бывшем здании градоначальника; месяцев пять председательствовал в военном трибунале, а затем был возвращен партией на флот и назначен комиссаром линейного корабля «Севастополь», на котором служил до своего ареста.

Из старых матросов на «Севастополе» не осталось ни души. Ни один человек не знал Ковалева. Надо сказать, экипаж корабля отнесся к нему с уважением. И работа в Чека, о которой сразу же прослышали, и орден, и дореволюционный партийный стаж — все выделяло седовласого комиссара среди матросской массы. А он оказался строгим и суровым комиссаром; сразу же были восстановлены и книга распоряжений, и ежедневные шлюпочные прогоны, и артиллерийские стрельбы по щитам, и побудка в половине шестого утра. Ковалев обязал молодых матросов, приученных к вольности митингов, драить медяшку, лопатить палубу, уважать швабру; сам подписывал наряды на соду, мыло и ветошь. А многие из новых матросов революцию поняли по-своему, как свободу от всех обязанностей, и первым делом выбросили в море песок, предназначенный для драйки палубы.

В пересыльных тюрьмах и на каторжных работах Ковалеву приходилось сталкиваться с камерными агентами, самыми подлыми людьми изо всех, с кем сводила его судьба. Сама жизнь заставила Ковалева изучить коварные методы охранки. Позже, работая в Чека и ведя допросы врагов революции, он видел столько лжи и клеветы, столько низкого притворства и нечеловеческой злобы, что уже скоро научился безошибочно распознавать людей, какую бы маску они ни носили.

Стычка Ковалева с начальником Побалта, самовлюбленным Цатисом, близким к наркомвоенмору Троцкому, случилась в первую же их встречу. Команда была построена вдоль борта по сигналу «большого сбора» для встречи с начальником Побалта.

В адмиральской сюртучной паре со следами споротых погон и в «лакирашках», толстогубый Цатис, обходя строй, остановился против молодого матроса с непокрытой головой.

— Где покрышка? — резко спросил Цатис.

— Какая покрышка? — не понимая вопроса, матрос пожал плечами.

Стоявшие рядом моряки захихикали.

— Ты мне Ваньку не валяй… Расстреляю мерзавца и фамилии не спрошу! Где бескозырка?

— Ветром сдуло, — ответил напугавшийся матрос.

— Ветром сдуло государственное добро, разгильдяй, сукин сын! — ругался начальник Побалта. — Предатель революции!..

Ковалев придвинулся к нему вплотную и произнес задыхающимся шепотом:

— Сию же минуту прекратите брань.

И тут же, сдержав себя, напомнил Цатису, что он не на базаре, а на военном корабле. Худощавое лицо Цатиса пожелтело.

— Отскочь, Ковалев!.. — бешено проговорил он. — Это не корабль, а базар, а ты, хоть у тебя и сивая голова, еще молод меня учить… Знаю, Ковалев, что тебе не нравится. Тебе, Ковалев, не нравится, что на корабль прибыл и принимает парад младший сын закройщика из Мурованных Куриловцев.

Разобиженный Цатис медленно, заученной «адмиральской» походкой сошел по мокрому трапу и прыгнул в, танцующий на волне катер.

Взревел мотор, катер отвалил от стальной стены корабля, и матросы увидели, как порыв ветра сорвал фуражку с черной головы разъяренного начальника Побалта, швырнул ее в воду. С корабля грянул дружный хохот. Крючковый, неподвижно стоявший на борту катера, попытался крюком подхватить фуражку, но промахнулся. Катер, застопоривший машину, снова рванулся, оставляя за собой белые клубы пены, и пошел к синеющему вдали берегу. Посрамленный Цатис исчез в кормовой каретке.

Спустили шлюпку, выловили плавающую на волнах фуражку, и по приказу Ковалева матрос, обиженный Цатисом, повез ее в Побалт.

Цатис пришел в ярость. Приказом Побалта он снял Ковалева с комиссарской должности и определил по старой специальности — машинистом.

Ковалев подчинился приказу и спустился к машинам, от которых уже успел отвыкнуть. Но, трезво взвешивая все, что видел и слышал, пришел к выводу: Цатис не на месте, больше того — он враг ленинской линии. Многие коммунисты думали так же. Широко были известны вопиющие по разнузданности выходки начальника Побалта.

Ковалев написал рапорт и послал его командующему Балтийским флотом Раскольникову. Он образно изобразил неприличную сцену, происшедшую на корабле, и сжато передал одну из речей начальника Побалта; непомерно раздувая заслуги старых моряков в гражданской войне, Цатис прививал матросам мысль, что не партия, а они являются авангардом революции и на них история возлагает великую задачу «навести порядок в России».

«Воспитывать в таком духе молодых матросов, пришедших на корабли из деревни, нельзя, мысли, пропагандируемые Цатисом, разлагают флот» — такие выводы сделал в своем заявлении Ковалев. На третий день Ковалева вызвали в Побалт. Вынув из письменного стола его рапорт, вдоль и поперек исчерканный цветным карандашом, Цатис закричал:

— Я выгоню тебя из партии, как балласт! Ты еще попляшешь перед трибуналом!

— Коммунисты не допустят такого произвола, — едва сдерживая себя, ответил Ковалев.

— Коммунисты?.. Я хозяин в партийной организации флота, и ты этого не забывай, мой дорогой, А пока проваливай, — заявил Цатис.

27 февраля в чистенькой квартирке близкой знакомой Валентины Сергеевны Павловой, за кипящим самоваром, Ковалев провел партийное собрание своей группы: со всей прямотой, он обрисовал создавшееся положение. На кораблях, в казармах, всюду ведутся ожесточенные споры вокруг модных лозунгов о «перетряхивании профсоюзов», о «завинчивании гаек» и «огосударствлении профсоюзов», вокруг лозунгов, направленных против политики партии. Командующий Балтийским флотом Раскольников и начальник Побалта Цатис разваливают флот. В воздухе пахнет контрреволюционным мятежом. Командование флотом дозволило провести первого марта массовый митинг моряков. Контрреволюционерам, проникшим в крепость, дают полную возможность публично выступать с антисоветскими речами.

Ковалева прервал кочегар с «Петропавловска» Самохин. Ковалев знал его как агента Особого отдела. Отхлебывая чай, Самохин сказал:

— Я доподлинно знаю: сегодня ночью у нас на корабле, в кубрике, проходило тайное собрание организаторов мятежа. С речами выступили эсер Петриченко, меньшевики Вальк и Романенко, народный социалист Орешин. Они вытащили какого-то въедливого старика, приехавшего из деревни. Себе на уме старик, бывалый. Потребовал, чтобы матросы упразднили хлебную монополию, пролетарскую диктатуру. Потакая им и подлаживаясь, Призывал разогнать Особый отдел, трибунал, отменить смертную казнь… Наш партийный долг — немедленно предупредить правительство о готовящемся мятеже.

— А как это сделать? — пощипывая жидкие усики, озабоченно спросил товарищ, работавший на телеграфе. — Сегодня Цатис сообщил в Кремль, что в Кронштадте все в порядке. Я записал его донесение, переданное по прямому проводу. — Телеграфист пошарил в своих карманах, отыскал клочок бумаги, поднес его к лампе, волнуясь, сбивчиво прочел: «Особенного недовольства среди военморов нет. Влияние правых эсеров и меньшевиков по обыкновению ничтожное».

— Так, так… Видимо, Зиновьев тоже подпевает ему, донося о положении в Кронштадте, — прервал телеграфиста Ковалев.

Решено было послать одного из надежных товарищей в Москву с письмом к Ленину. Тут же составили письмо. В нем говорилось, что в Кронштадте назревает мятеж, что Цатис и Раскольников сколачивают из неустойчивых моряков фракционную группу, окрещенную ими «инициативной группой сторонников Троцкого», что работники политического отдела флота, включившись в дискуссию о профсоюзах, издают и распространяют среди матросов антипартийные речи и вредные листовки.

Все присутствующие на собрании поставили свои подписи. Товарищ, который отправлялся в Москву, спрятал письмо в карман.

— Береги его пуще жизни, — напутствовал товарища Ковалев.

Все взволнованно пожали ему руку. Кто-то продекламировал полушутливо:

— «За шапку он оставить рад коня, червонцы и булат. Но выдаст шапку только с бою, и то лишь с буйной головою».

Телеграфист быстро оделся и вышел из дому. Оглядываясь по сторонам, он зашагал к морю, чтобы немедленно по льду залива перейти в Петроград, а оттуда повадок, направиться в Москву.

Когда за стеной затихли его шаги, Ковалев сказал, согревая руки о стакан с горячим чаем:

— Дело зашло слишком далеко. Мы ко всему должны быть готовы. Даже к тому, что мятежники захватят крепость. Программа действий у нас ясная: в случае нужды уйдем в подполье, нам не привыкать. Будем неослабно вести большевистскую агитацию, разлагать силы мятежников изнутри, пока из Петрограда не подойдут наши войска.

Всем честным коммунистам, сбитым с толку демагогами и в одиночку бродящим в потемках, мы должны открыть глаза. Закрывая собрание, я даю наказ: всем немедленно идти к матросам — агитировать, агитировать и еще раз агитировать!

Опасаясь слежки, из дому выходили по двое, с промежутками в несколько минут.

Ковалев вышел на улицу последним. Пронзительный ветер продувал насквозь. У светло-серого от изморози памятника Фаддею Беллинсгаузену широкоплечий матрос обнимал сестру милосердия. Девушка вырывалась, заливчато хохотала. Где-то далеко, у форта Красная Горка, тревожно хлопали одиночные выстрелы, над линкором «Севастополь» неожиданно вырос зеленый стебель ракеты, покачался в воздухе и, задрожав, сломался. «Сигнал! Кто и кому сигнализирует?» — тревожно подумал Ковалев, шагая по пустынной чугунной мостовой, всем телом чувствуя опасность и спиной ожидая пулю. Такие типы, как Петриченко, всегда стреляют сзади.

Вспомнился штурм Зимнего дворца, холодный прожекторный свет, свист пуль, и перед глазами, как живые, встали товарищи по борьбе: Подвойский, механик Иванов с завода Ленгензипен, Баулин, долговязый хохол Убийбатько. Где они теперь? По каким местам разбросала их судьба? Собраться бы сейчас всем вместе: вот была бы сила.

На окнах невысокого здания Кронштадтского райкома партии лежал маслянистый свет лампы. Ковалев замедлил шаги. Время для работы было неурочное.

На улице непривычно пахло сеном, у подъезда стояли двое саней, запряженных парами усталых, дымящихся лошадей. Пять красноармейцев в длинных, до пят, кавалерийских шинелях, вооруженные карабинами, чеканя шаг, деловито прохаживались вдоль здания.

«Что за люди?» — подумал Ковалев, подходя к знакомой двери с ручкой, в которую снизу и сверху впились зубами два бронзовых льва.

— Стой! Ты куда? — остановил его красноармеец в суконной аккуратно подвернутой буденовке.

— Куда, куда! Не видишь, что ли, — иду в райком. Я сюда как в родной дом хожу.

— Не время сейчас тут шлендрать… Партбилет при тебе? Предъяви, — властно потребовал красноармеец.

Из внутреннего кармана кителя Ковалев достал согревшийся у тела партбилет, протянул его часовому. Уже давно никто в Кронштадте не интересовался партийными документами.

Красноармеец щелкнул зажигалкой, поднес к огоньку партбилет.

— Член партии с 1905 года, — сказал он почтительно. — Верниковский, проводи товарища…

В кабинете сидели секретарь райкома, чернобородый начальник политотдела крепости, незнакомая женщина и, видимо, сильно озябший человек лет сорока пяти, в полушубке, в очках, с усами, и серебристой бородкой клинышком. Ковалев вгляделся в этого человека, и чувство облегчения, радости охватило его — это был Михаил Иванович Калинин. Он расхаживал по кабинету, оставляя на паркете следы оттаивающих валенок.

— Входи, входи, Ковалев! — проговорил секретарь райкома. — Чего холоду напускаешь.

Остановившись против Ковалева, Михаил Иванович пожал ему руку и снова принялся ходить, говоря:

— Вот, приехал по заданию ЦК кашу расхлебывать, которая здесь заварилась за вашей, можно сказать, спиной. В газете «Красный Балтийский флот» успели напечатать призыв к митингу, и газета уже доставлена на корабли. Что ж, будем готовиться к митингу. Дай мне бумаги, Катя. — Он повернулся к женщине, которая подняла на него свои усталые и встревоженные глаза (позже Ковалев узнал, что это сестра Калинина, Екатерина Ивановна). — Ночью я подготовлюсь к выступлению. А сейчас будем действовать. Вызовите ко мне этого чинодрала Цатиса…

XVII

Михаил Иванович, так и не вздремнув в эту ночь ни на одну минуту, в десять часов утра вместе с сестрой и секретарем Кронштадтского райкома партии отправился на митинг. Его знобило, побаливало горло. Перед выходом на улицу он проглотил какой-то горьковатый порошок, который дала ему Екатерина Ивановна.

По дороге встретили бежавшего навстречу Самохина, распахнутые полы его бушлата взлетали, как черные крылья.

— Товарищ Калинин, не ходите, богом прошу! Такая там собралась банда… Всякое может случиться.

— Ну, ну, — сказал Калинин, — мы же с вами не робкого десятка.

Когда Калинин и сопровождавшие его люди появились на площади, митинг уже начался.

Низкие, хмурые тучи придавили огромную толпу своей гнетущей тяжестью.

Вся обширная Якорная площадь была забита моряками и местными жителями.

«Густо стоят, как семена в шляпке подсолнуха», — подумал Калинин. На глаз здесь собралось тысяч пятнадцать. В президиуме Калинин увидел Ковалева.

Несмотря на такое скопление народа, было тихо, и слова человека, надсадно кричавшего с деревянной трибуны, отчетливо долетали до стоявших по краям площади. Калинин вслушался. Оратор отчитывался от имени делегации моряков, ездивших в Петроград выяснять причины волнений на фабриках и заводах. Сдвинув шапку набекрень, Калинин приложил ладонь к уху, чтобы слышать лучше. Этот человек без зазрения совести клеветал на большевиков, на советскую власть, на петроградских рабочих.

— Пролетарии красного Питера надеются на матросов, как на бога, верят, что вы незамедлительно придете и ослобоните их от комиссарского произвола, от сыска особых отделов, от насилия трибуналов! — размахивая короткопалыми руками, кричал оратор.

— Кто такой? — спросил Калинин, разглядывая распоясавшегося болтуна прищуренными глазами.

— Матрос с линейного корабля «Петропавловск», анархист Шустов. Из амнистированных, — заметно нервничая, ответил секретарь райкома. — Оплошали мы, вовремя не посадили его в каталажку.

Калинин направился к президиуму. Он шел быстро, некрупным телом разрезая раздававшуюся перед ним толпу. Его узнавали и давали дорогу. Там, где он проходил, вспыхивали аплодисменты; но не все приветствовали его, кое-где слышались угрожающие выкрики.

Увидев Калинина, Шустов смешался, скомкал речь, торопливо выкрикнул несколько контрреволюционных лозунгов, лихо плюнул с высоты и сразу исчез, словно ветром его сдуло.

Зачинщики мятежа толпились впереди, все они были вооружены. На небритых, невыспавшихся лицах их отражалось, как в зеркале, все, что накипело в душе: неуемная, бесшабашная жажда немедля броситься в драку, убивать, сокрушить всех, кто требует революционной дисциплины, сознания и долга, кто мешает разгулу и своевластию, — уголовщина вырвалась на волю, заразила и здоровых людей.

Совсем близко от Калинина стоял отец Пафнутий, переодетый в тесную матросскую робу, длинные кудлы его выбивались из-под бескозырки, из кармана бушлата безобидно, словно черенок люльки, выглядывало дуло нагана. «Анархист какой-то или актер», — подумал Калинин.

Калинина знали, и он заметил в устремленных на него взглядах восхищение им, не побоявшимся выйти на помост, чтобы успокоить, утихомирить разбушевавшиеся страсти.

Было холодно; многие курили, согреваясь табачным дымом.

С трибуны говорил низенький подвыпивший человечек в замасленной кепке с пуговкой. Он назвался рабочим с завода «Русский Рено». Говорил не спеша, картинно всплескивая узкими белыми ладонями, и каждое слово его, словно кусок угля, падало в постепенно разгоравшийся огонь, накаляло митинг.

— Какой он рабочий, переодетый эсер, говорун. Вон какие мягонькие у него ладошки, — язвительно проговорил Калинин.

Как только мелкорослый человек умолк, Ковалев оттеснил его и крикнул:

— Товарищи моряки, не поддавайтесь на провокацию заклятых врагов советской власти!.. Вот перед вами сейчас балабонил Артист-анархист, назвался рабочим, а во рту полно золотых коронок. Откуда у рабочего золотые коронки? — Ему удалось временно сбить азарт толпы, заставить слушать себя.

Густым, охрипшим голосом председатель оборвал Ковалева; у председателя была густая борода, наглые ноздри и агатовые жуткие глаза, как у архангела на иконах старинного письма.

— Товарищ Ковалев, тебе никто не давал слона! — и председатель с размаху стукнул пудовым кулаком по застонавшему столу. — Какая тут к черту дисциплина и демократия, коли ты, пользуясь своим комиссарским званием, прешься попереди всех, без всякой на то очереди? Хочешь высказаться — запишись в список. Подойдет черед, болтай сколько влезет, лишь бы слушали… Тоже мне фря.

— Прошу слова! — крикнул Ковалев.

Но говорить ему не дали: какие-то типы, пахнущие водкой, видимо выпущенные из тюрьмы арестанты, сорвали его с трибуны, окружили со всех сторон.

Тут же на его месте появился Назар Гаврилович Федорец. Румяное лицо старика казалось помолодевшим, губы алели, словно у полнокровной девки. Давно он ждал своего счастливого часа, и этот час, казалось ему, наступил.

— Это что еще за бородатое чучело? — озорно крикнул долговязый матрос-латыш…

— Я тебе покажу чучело!.. Это мой родитель, — огрызнулся Илько.

— Слово имеет представитель крестьянства, батька нашего матроса товарища Федорца, — объявил председатель, раздувая свои широкие ноздри, словно обнюхивая человека.

Толпа притихла. В большинстве здесь были крестьянские парни, им всем хотелось узнать от деревенского человека, как там, в деревнях, идет жизнь.

Федорец медленно, чтобы подогреть ожидание, направился к трибуне. Подготавливая его к выступлению, Петриченко поучал: речь нужно говорить короткую и бить по самому больному месту, чтобы сразу подчинить слушателей, иначе — грош ей цена; чтобы речь имела успех, надо завоевать внимание толпы и удерживать его до конца выступления.

Готовясь к этому дню, Назар Гаврилович не раз вспоминал выступление Махно, когда он приезжал в Куприево. Речь батька была резкая, но нескладная — опубликуй ее в газете, и читать будет нечего. И все же он запомнил ее по гроб жизни. Микола после рассказывал, что Махно никогда заранее не писал текста своих выступлений, даже не делал наметок, говорил все, что приходило в голову. Но речи его словно прожигали насквозь.

Тогда, выступая в Куприеве, Махно стоял на сиденье тачанки, застланном дорогим турецким ковром, освещенный красным светом заходящего солнца. Размахивая маузером, он разъяренно поносил советскую власть. Многочисленная свита его — бородатые дядьки в чумарках, крытых дорогим сукном, знаменитые на Украине атаманы всех калибров держались на почтительном расстоянии, зная, что батько, войдя в азарт, может, чего доброго, рубануть зазевавшегося соратника кавалергардским палашом, болтавшимся у него на боку. Такие случаи бывали не раз.

В небе, будто хлопья сажи над пепелищем, кружили вороны, и, когда одна из них пролетала низко, Махно не целясь, неожиданно для всех выстрелил. Подраненная птица свалилась в толпу и затрепыхала крыльями, разбрызгивая кровь. В тот же миг Махно упал на сиденье тачанки, крикнул: «Пошел!» Застоявшиеся жеребцы рванули с места, и через минуту атаман исчез в розоватой пыли, поднятой колесами, будто его и не было здесь вовсе. Бородатые кулаки, годившиеся ему в отцы, размазывая по лицам слезы восторга, кричали:

— Батько, батько!..

— Боже праведный, помоги и мне сейчас так само! — молитвенно прошептал старик, упираясь руками в загородку трибуны.

Отец Пафнутий, стоявший рядом, услышал этот шепот и ободряюще улыбнулся.

Как у большинства неопытных ораторов, у Федорца были заготовлены только первая и последняя фраза.

Он начал:

— Родные сыны мои, товарищи моряки, не только Санкт-Петербург, но и крестьяне всея России надеются на вашу вооруженную помогу!

С высоты трибуны, пахнущей свежим тесом, Назар Гаврилович увидел, как от слов его, словно один человек, шелохнулась многоликая толпа. Люди тянулись к нему, приподымались на цыпочки, чтобы получше видеть.

— Заградиловки не дают нам никакой воли, ничего не можно ни продать, ни купить… а какая ж это жизня без торговли? Так, срамота одна и заушенье.

Люди стали дышать чаще. Из раздувавшихся ноздрей повалил парок, серебристым инеем оседал на черном ворсе матросских бушлатов.

Старик удачно выбрал время перевести дух, поправил красный бант, алевший у него на груди, и, разжигая интерес, произнес:

— Я расскажу такое, что вам даже и во сне никогда не снилось…

Толпа насторожилась, слушала внимательно, боясь пропустить хоть одно слово.

Назар Гаврилович принялся говорить о том, как коммунисты в деревнях силой забирают у мужиков хлеб. Приплетая небылицы, поведал о голоде. Перед его глазами встала на минуту босая, растерзанная Химка, и он во всех подробностях, со вкусом рассказал затаившим дыхание людям, как нищенка сожрала собственную дочку. Последнее время он сам, не зная почему, часто думал об этой девчонке, которую, может быть, даже и не видел никогда: мало ли их бегало по заросшим колючками улицам села!

Толпа загудела. Раздались залихватские высвисты, выкрики, улюлюканье: вот до какого безобразия довели власти народ…

— Опять же многие хлеборобы, особливо те, которые не согласные молчать, законопачены в подвалы Чека. А кто их оттуда вызволит, окромя вас, дети мои, как вы есть авангард революции? У всего народа только одна надея на вас.

Кулак умел управлять дикими, необъезженными жеребцами, мог пустить их в полет бешеным стелющимся наметом, так что со стороны казалось — они понесли, и никакая уже сила не сможет остановить их; мог и одним рывком вожжей укротить и даже задержать облюбованном месте бешеный конский бег. Сейчас он чувствовал такое же горячее возбуждение. Он был уверен — помани сейчас эту толпу, и она ринется за ним, куда он велит: на убийство, на разбой, на смерть; вот так же шли оголтелые толпы за батькой Махно.

Похоже, молодость его, с которой он расстался бог знает когда, воскресла снова. И, подумав об этом, Назар Гаврилович закричал с новой силой:

— Хлеборобу нужна своя, крестьянская власть, а ему насажали на шею разных стрекулистов в очках, с наганами при бедре. Раз свобода, так всем свобода, и мужику тоже подавай свободу. — Задевая по больному месту, напомнил: — Ведь вы тоже не графья какие, а мужицкие дети. — Памятуя наказ Петриченко, Федорец одним вздохом выкрикнул лозунг, зазубренный еще с вечера: — Вся власть Советам, но без коммунистов!

Где-то в самом конце площади ударили в озябшие ладоши. Толпа подхватила аплодисменты, и они пошли на трибуну, словно волна на берег. Матросы застучали сапогами, закричали, в воздух взвились бескозырки.

— Правильно!

— Верно!

— Крой дальше, папаша!

Ковалев подумал: «Такой может тысячи сбить с панталыку», выругался, передвинул маузер на живот, чтобы в случае нужды легче дотянуться до него рукой.

Охмелевший от счастья, Федорец пытался еще что-то говорить, подымал кулаки кверху. Но его уже никто не слушал. Слова его растворялись в шуме и бурных криках.

— Шаляпин не срывал таких оваций, как вы, — шепнул Петриченко старику, спустившемуся с трибуны прямо в объятия отца Пафнутия. — Спасибо, уважил. Не забудем вашей услуги.

— Слово имеет товарищ Калинин, — бесстрастно объявил председатель и принялся набивать махоркой обкуренную люльку.

Стало тихо, так тихо, что было слышно, как трещат от мороза голые деревья, окружавшие площадь.

Михаил Иванович поднялся на трибуну и сразу почувствовал, что момент трудный, невыгодный. Но ждать было нельзя.

— Товарищ Ленин послал меня к вам, в Кронштадт…

Тысячи голов повернулись на имя Ленин, произнесенное вслух. Рокот толпы затих на время. Калинин чувствовал себя больным, голос его звучал слабо, но он звал силу своих слов к должен, обязан был говорить, пробиться до сердца и разума сбитой с толку толпы. Здесь были враги, но были в трудовые мужички в бушлатах, классовым чутьем чуявшие правду революции, — но эту правду загородили от них клеветой. Несмотря на то что был болен, Калинин знал, что найдет в себе силы противостоять этой клевете. И он заговорил. Будто все было спокойно в Кронштадте и не назревал мятеж, Михаил Иванович стал рассказывать о ближайших задачах советской власти, о продовольственных трудностях, переживаемых рабочими на заводах, о мероприятиях партии и правительства.

Холодный ветер шевелил под руками Калинина исписанные листки, редкие снежинки падали на них, таяли на пальцах, бумага покрылась расплывшимися чернильными пятнами.

И по мере того как Михаил Иванович говорил, он чувствовал, что слова его доходят до толпы, что темное возбуждение, ее остывает и она загорается другим, светлым возбуждением. Когда он улыбнулся, тысячи людей, следивших за выражением его лица, улыбнулись вместе с ним; когда, говоря о голоде, нахмурился, суровые матросские лица тоже нахмурились.

Всегда, всю жизнь Калинин говорил только то, в чем был крепко убежден, и ему всегда верили. Сейчас он напряженно присматривался к слушателям, отделяя друзей от врагов, пытаясь разгадать козни, которые враги заготовили. Прямо к трибуне рвались бузотеры, презрительно смеялись, мешая слушать, выкрикивали угрозы. Но чем дальше говорил Калинин, тем больше людей слушало его, а он рубил толпу на части: одних поддерживал, других срамил, третьих призывал одуматься, пока не поздно.

— Ленин крепко надеется на Красный Флот и просил меня передать вам его коммунистический привет…

Загрохотали и долго перекатывались из конца в конец площади дружные аплодисменты.

Человек в черной шляпе, еще недавно кричавший о том, что большевики морят матросов голодом, с видом побитой собаки трусливо отошел в сторонку. Калинин слышал, как мастеровой в солдатской шинели зло ответил на ядовитое замечание соседа. Калинина слушали сосредоточенно, серьезно.

Погода все хмурилась, и снег на крышах потемнел. Калинин говорил уже полтора часа. Ему казалось, что голос его звучит уверенно и свободно. Но вот Калинин начал спотыкаться в речи, порою словно туман набегал на его глаза. Михаил Иванович напряг голос и вдруг с ужасом убедился, что не может больше произнести ни одного слова. Он почувствовал, что уже не в силах бороться с болезнью, что болезнь одолела его.

Он пошатнулся, бессильно опершись руками о трибуну. Воспользовавшись этим, председатель митинга объявил молчавшей толпе, что из Петрограда только что прибыла рабочая делегация, имеющая срочное внеочередное сообщение.

На трибуну поднялись несколько человек, одетых как рабочие. Двоих Ковалев знал в лицо, это были меньшевики, в свое время побывавшие у него в трибунале. Один из них, с ухватками заправского трибуна, крикнул, что рабочие Питера послали их просить заступничества у матросов. Он говорил, все больше увлекаясь своим краснобайством, все более и более возвышая голос.

Петриченко взбежал на трибуну, оттеснил обессилевшего Калинина, завопил:

— Братья матросы, дозвольте зачитать вам резолюцию, единогласно принятую вчера экипажами «Петропавловска» и «Севастополя»!.. Предлагаю присоединиться к этой резолюции и принять ее на нашем митинге!

В руках писаря затрепетали листки бумаги, ветер рвал их у него из пальцев.

— Давай, давай читай, — послышались нетерпеливые голоса.

— Ты кто такой? — спросил Ковалев и потянул писаря за руку.

— А ты, Ковалев, сейчас не в трибунале заседаешь, нечего пужать нашего брата! — крикнули из глубины толпы.

— Ну и народ! Не люди — порох, поднеси серник, и сразу взрыв, — сказал Назар Гаврилович отцу Пафнутию.

— Кто я такой? — возмутился Петриченко, хорошо изучивший изменчивость толпы. — Ты не знаешь, кто я такой? Весь флот знает, а ты не знаешь? — Петриченко проворно сбросил бушлат, сорвал с тела темно-синюю фланельку. — Вот кто я такой! — крикнул он во весь голос, рванул полосатую тельняшку, она с треском разорвалась, и на его чистой, без единого волоска, груди народ увидел густо вытатуированный лозунг: «Советы без коммунистов!»

Раздался как бы единый вздох. Татуировка на теле произвела впечатление. Такую надпись мог вытатуировать только бесшабашный человек. А на флоте издавна почиталась отвага. Эта сцена превращала митинг в спектакль, поставленный умелым режиссером.

— Вот это называется расписался на всю жизнь! — не то одобрительно, не то с осуждением сказал кондуктор, стоявший у самой трибуны.

— С такой рекламой, браток, в Чека не попадайся, — посоветовали из толпы.

— Читай резолюцию! — властно крикнули из задних рядов несколько басовитых голосов.

Ветер усилился, мороз крепчал — погода портилась, а вместе с нею заметно падало настроение толпы: люди становились недоверчивее и злей.

Калинин чувствовал головокружение. Устало прислонился к огородке трибуны, поскрипывающей под напором ветра, как сквозь сон слышал визгливый голос Петриченко. Голос этот был неприятный, будто камнем проводили по стеклу.

Формулировки резолюции были расплывчаты, туманны, тем не менее в ней нахально говорилось о «свободе для левых социалистических партий», ставился вопрос о выборах «новых Советов» тайным голосованием ввиду того, что «теперешние Советы не выражают воли рабочих и крестьян». Калинин понимал весь зловещий смысл этой бумажки: предлагалось освободить всех арестованных меньшевиков и эсеров, дать им возможность свободно вести контрреволюционную пропаганду, упразднить руководящие органы большевистской партии в армии и флоте — политические отделы; немедленно расформировать заградительные отряды, ведущие борьбу со спекулянтами; распустить Советы как орган пролетарской диктатуры. И вся премудрость этого многословия сводилась к лозунгу, вытатуированному на груди писаря Петриченко, читавшего резолюцию: «Советы без коммунистов!»

— Кто за эту резолюцию, прошу поднять руки! — переводя дыхание, выкрикнул председатель. — Голосуют только моряки. Рабочие и бабы могут себя не утруждать. — Озорно, как мальчишка, он выбросил кверху ладони с растопыренными, посиневшими от холода пальцами.

— Надо еще записать: долой Особый отдел, трибунал, Чеку, смертную казнь, — словно иерихонская труба, пробасил могучий детина с низким лбом и острыми зубами, способными перервать глотку.

— Долой трибунал! Только и знают, что расстреливать нашего брата матроса!

— Ну это само собой, — пообещал Петриченко. Клеши болтались на нем, как юбки, натянутые на ноги.

— Вот они, требования контрреволюционной шпаны, уголовников, обозленных авантюристов! — крикнул Ковалев. — Честному матросу нечего бояться Особого отдела, а трибунал создан для борьбы с офицерьем, помещиками, бандитами. Вы что же, за помещиков, за контру? — А сам подумал: нехорошо, выходит так, будто он защищает не советскую власть, а себя, как бывшего председателя трибунала.

Повалил сухой снег, готовый вот-вот перейти в метель. Стало темнеть. Голодные люди иззяблись, закоченели, собирались расходиться. Калинин чувствовал себя так плохо, что сознание его мутилось. «Измена, предательство революции, — сказал в нем внутренний голос. — Сегодня славный Балтийский флот похоронил свое революционное прошлое». Нет, это была не та мысль, это болезнь говорила в нем. В Кронштадте мятеж, коварный и опасный, но революция победила раз и навсегда. Врага нужно смять, истребить, погасить контрреволюционный мятеж в зародыше. Но Михаил Иванович чувствовал, что физические силы покинули его.

Как бы издалека донесся до него голос председателя митинга:

— Завтра состоится собрание представителей всех кораблей. Они обсудят вопрос о выборах Совета на основе принятой резолюции… Митинг считаю закрытым.

На какую-то минуту Калинин перестал видеть, площадь исчезла из его глаз. Потом зрение вернулось, он увидел черные потоки людей, медленно вытекающие с площади. К нему подошел Ковалев, его голос Калинин слышал отчетливо:

— Беда, Михаил Иванович… Комиссар крепости поехал на форты береговой обороны поднимать людей против мятежников. Но у форта Тотлебен его арестовали, боюсь, как бы не отправили в штаб Духонина. От этих башибузуков теперь всего можно ожидать.

— Надо выручить товарища, — с трудом ворочая языком сказал Калинин.

Подошел секретарь райкома партии. Он был без шапки, ветер трепал его черные волосы.

— Я с начальником политотдела крепости пытался собрать коммунистов к штабу. Но не удалось, вся телефонная связь уже в руках мятежников… Нашлось несколько подлецов, примазались к бунтовщикам и подали заявление о выходе из партии… Михаил Иванович, вам надо немедленно покинуть Кронштадт. Мы не имеем права рисковать вашей жизнью.

В стороне, у крейсеров, скороговоркой простучали торопливые ружейные выстрелы. Быстро темнело.

Екатерина Ивановна подошла к брату, всплеснула руками в красных вязаных варежках:

— Миша, да ты едва стоишь на ногах, глаза красные, и лицо все в пятнах… Товарищи, найдите доктора.

— Нашего-то нет. С полчаса большая группа коммунистов отправилась на ораниенбаумский берег, и наш доктор с ними. Стреляли, видимо, им вдогонку, — сказал секретарь райкома.

— Без доктора Михаилу Ивановичу оставаться здесь никак нельзя, — твердо заявила Екатерина Ивановна. — Его немедленно надо отправить в Питер.

Стоило огромных усилий уговорить Калинина выехать из Кронштадта. Товарищи поклялись, что останутся в крепости, выполняя до конца свой партийный долг. Калинин слушал, порою бредил.

В сани сели те же люди, что приехали с ним из Петрограда.

По улицам метался резкий ветер, фонари почти не горели. Жители, боясь насилий и бесчинств, разбежались по домам, попрятались, спустили шторы на окнах или вовсе погасили свет.

На заставе вооруженные солдаты остановили лошадей. Человек в ладной кавалерийской шинели и офицерской фуражке с вогнутым козырьком вызывающим тоном потребовал пропуск.

— Вот так раз, сюда пустили без пропуска, а назад требуете пропуск? — Михаил Иванович, сдерживая негодование, протянул билет члена ВЦИК.

— Эта книжечка здесь недействительна. Нужен пропуск из нашего штаба, — непримиримо сказал начальник караула.

— А где этот ваш штаб? — спросил начальник конвоя Калинина.

— Далеко отсюда… На дредноуте «Петропавловск».

— Вы офицер? — спросил его Калинин.

По тому, как военный приложил перчатку к виску и щелкнул шпорами и еще по каким-то неуловимым признакам Калинин догадался, что перед ним потомственный военный, не одно поколение его предков командовало нижними чинами.

— Да, я поручик, адъютант генерала Козловского.

— Где же сейчас этот генерал? — поинтересовалась Екатерина Ивановна.

— Он в крепости. Ему, как военспецу, ревком предложил возглавить штаб обороны.

Протестовать было бесполезно. Кучер неохотно повернул сани. Кони поплелись шагом.

Вернулись в райком партии. Широкую лестницу, как белый снег, покрывали обрывки бумаг. Взволнованные коммунисты, собравшиеся в помещении, встревожились еще больше, увидев, в каком состоянии Калинин. Обменялись мнениями, каким путем лучше вывезти Михаила Ивановича. Секретарь райкома предложил уйти ночью по льду.

— Не дойдет он, разве вы не видите? — вмешалась в разговор Екатерина Ивановна и прижала ладонь ко лбу брата. — Весь в огне.

— Понесем на руках, — предложил секретарь.

Райком все больше наполнялся коммунистами. Запахло мокрыми шинелями. Задымили папиросами.

Всех мучил один вопрос: что делать?

Ковалев позвонил по телефону на «Петропавловск», вызвал к аппарату Петриченко. С трудом сдерживая гнев, закричал в трубку:

— У нас с вами, уважаемые господа, была твердая договоренность: до двенадцати ночи вы ничего без нашего ведома не измените. Теперь вы закупорили все входи и выходы и заставили тяжело больного товарища Калинина вернуться обратно. Как это прикажете понимать?

Ковалев долго держал телефонную трубку у волосатого уха: видимо, мятежники совещались; наконец Петриченко ответил, что произошла прискорбная ошибка, председатель ВЦИК может выехать из Кронштадта, генерал Козловский сейчас отдаст распоряжение на заставу пропустить его.

Калинина усадили в сани спиною к ветру, покрыли ноги шинелью и снова тронулись в путь.

Люди на заставе, завидев их, открыли полосатый шлагбаум и, не спросив ни о чем, пропустили сани.

Светила туманная луна, сквозь морозную дымку освещая бесконечное, как степь, замерзшее и покрытое волнистым снегом море.

В полночь Михаил Иванович в полубесчувственном состоянии добрался до Петрограда; через час по прямому проводу он доложил Ленину все обстоятельства мятежа в Кронштадте.

XVIII

На другой день после митинга собрались в штабе крепости представители экипажей всех кораблей. Несмотря на то что близкие товарищи отговаривали его от столь безрассудного шага, Ковалев явился на это собрание.

Председательствующий Петриченко, заметив Ковалева в плотной массе моряков, поморщился. Ковалев поймал его взгляд, злой и ничего доброго не предвещающий. Но дальше, ведя собрание, Петриченко ни разу не взглянул на него.

Петриченко приходилось трудно: не все матросы понимали, чего хотят от них заговорщики, а те всё еще боялись открыть свои карты. Эта неуверенность, это внутреннее колебание матросов ободрило Ковалева: еще можно было открыть им глаза, показать, что их привели на край пропасти. Он попросил слова.

Председатель грубо отказал, но матросы потребовали — дать!

Ковалев начал с того, что напомнил гневные слова Калинина об измене флота пролетарскому делу. В это время дверь распахнулась, и в зал влетел возбужденный Илья Федорец, запорошенный снегом.

— Беда, братки! — заорал он, вскакивая на стол и сбив сапогом чернильницу. — Калинин направил сюда красноармейскую часть с приказом всех нас заарестовать!

— Как это заарестовать, за что? — возмутился плечистый минер.

Матросы с шумом повскакали с мест, защелкали затворы винтовок.

Президиуму с трудом удалось установить тишину.

Петриченко провозгласил:

— В Кронштадте будет установлена новая власть — Временный революционный комитет. А начать не мешало бы с того, чтобы засадить в кутузку представителей Кронштадтского совета и Побалта, незаконно присутствующих здесь. На кораблях их не выбирали, сами явились, без приглашения, нахалом.

Услышав угрозу, Ковалев, стоявший у раскрытой двери, поднял воротник бушлата и вышел из помещения на улицу. Конечно, никакого красноармейского отряда не было поблизости. Видимо, часть матросов была настроена панически. Но приходилось держаться настороже, и Ковалев решил укрыться на квартире своей близкой знакомой.

В десятом часу вечера на квартире собрались пять коммунистов из его группы. Вести были тяжелые. После ухода Ковалева с собрания начались аресты по списку. Были арестованы комиссар Балтфлота Кузьмин и председатель Кронштадтского совета Васильев. На собрании, «ввиду возникшего чрезвычайного положения и за неимением достаточного времени на выборы комитета тайным голосованием», обязанности членов и председателя Временного революционного комитета были возложены на президиум и председателя собрания.

Из группы Ковалева несколько человек не пришли на квартиру, судьба их была неизвестна. Коммунисты не исключали возможность, что они переметнулись к врагу. Ковалев сказал, что, может быть, пока не поздно, следует переменить явку. Хозяйка квартиры сидела возле «буржуйки» и топила ее книгами, вырывая пучки страниц и засовывая в печку через конфорку. Книжный шкаф у стены был уже на три четверти пуст.

— Президиум собрания называется теперь ревкомом, в него вошли Вальк и Романенко, — рассказывал кочегар Самохин, — оба меньшевики. Кроме них Орешин, Ламанов, Путилин, Шустов, Тукин, Вершинин. Как и надо было ждать, председателем ревкома избрали Петриченко.

Каждая названная фамилия вызывала в Ковалеве уже бессильную сейчас злобу. Ведь каждого из них, будучи председателем трибунала, он знал как явных или скрытых врагов советской власти. Либеральничал. Все надеялся, что сама жизнь перекует их. Вспомнились слова: «Наша доброта нас губит». В душе он считал себя главным виновником мятежа; словно червь яблоко, точила мозг его мысль: «Недоглядел, прозевал, не сумел разумно использовать власть, которой облекла меня диктатура пролетариата».

— Контрреволюционные бандиты всех мастей, от меньшевиков до анархистов! — Ковалев сжал руки, суставы пальцев хрустнули. — Завязать бы их всех в один узел, да и в печку или, еще лучше, спустить под лед.

— Не печалуйся, друг любезный, еще свернем им шеи, покажем им, как на революцию, родную мать, кулаками замахиваться, — проговорил Самохин. Его не узнать: сидел подтянутый, собранный, готовый на выполнение любого задания.

В дверь постучали условным стуком — три сильных удара подряд, и еще раз, и еще. Хозяйка впустила еще одного члена группы. Жмурясь от света лампы, он тут же заговорил с порога:

— Главари уже объединились, образовали «Временное бюро кронштадтской организации РКП». Эти липовые коммунисты успели высидеть воззвание. Озаглавлено: «Ко всем членам партийной организации Кронштадта». Призывают поддержать «ревком» и все его приказы. — Рабочий вытащил из кармана пальто отпечатанное в типографии воззвание, в сердцах бросил его на стол.

Ковалев надел на свой длинный нос очки.

— Это партийное бюро не больше как ширма, за которой прячутся белогвардейцы, истинные организаторы мятежа, — сказал он, прочитав воззвание. — А воззвание — их козырный туз. Оно дает им возможность трубить на всех кораблях, что «настоящие коммунисты» идут вместе с ними.

Долгое время обсуждали создавшееся в городе грозное положение. На «Петропавловск» возвращаться было нельзя, там трюмы превратили в тюрьму, в них уже сидят сто пятьдесят коммунистов. Им грозит расстрел. Нужно искать новое пристанище на ночь. Пока обсуждали эти вопросы, хозяйка, по обычаю, ставила самовар. В комнате приятно запахло древесным углем. Бог знает, откуда она взяла этот уголь! Вскоре пузатый самовар замурлыкал ласковым котенком, и на душах у людей стало теплей и спокойней.

Но отдохнуть не пришлось.

В окно ударил снежок, будто птица с разлета ткнулась в стекло — условный сигнал об опасности, поданный часовым на улице.

Хозяйка проворно прикрутила в лампе зачадивший фитиль.

Зашумели отодвигаемые стулья, коммунисты, поглядывая друг на друга, прислушались: донесся свист ветра в проводах, обрывки разговора на улице, — видимо, часовой с кем-то заспорил. На парадном раздался пронзительный звонок.

— Сюда, идите сюда! — Хозяйка открыла дверь в спальню, которую, видимо, давно не проветривали. Здесь было темно, пахло сладковатыми духами и застарелым табачным дымом. Кто-то чиркнул спичкой, осветившей ковры, занавеси, бархатные подушки — от них было душно в комнате.

— Оружие есть у всех? — шепотом спросил Ковалев.

— Есть оружие, — ответил Самохин, ощупывая в кармане семизарядный наган-самовзвод.

— В случае крайней необходимости будем сопротивляться, — сказал Ковалев.

Голос хозяйки спросил:

— Открывать дверь?

— Открывай! Все равно взломают.

Хозяйка долго возилась с замком; наконец в комнату, стуча сапогами, ввалились три матроса; потянуло запахом винного перегара.

— С обыском к вам, — объявил Илья Федорец, выворачивая в лампе фитиль. Комната озарилась светом. Илья оглядел убранство квартиры и остановил взгляд на висевшем на стене портрете мужа хозяйки. Это был портрет морского офицера, снятого в парадной форме, с погонами и Георгиевским крестом в петлице. — Стало быть, офицерская покрытка, так надо понимать вас, госпожа мамзели?..

— Ордер… ордер на обыск предъявите, — задыхаясь от возмущения, потребовала хозяйка.

— Ордера нынче не в моде. Ты лучше вот что скажи: Ковалев давно у тебя был? — спросил Федорец, с грохотом ставя в угол винтовку.

— Я здесь, — ответил Ковалев из темноты спальни и вышел на свет. — Зачем это я вам понадобился? Что надо?

Матросы от неожиданности растерялись.

— Приказано тебя задержать, — отчеканил Федорец и потянулся к винтовке, но Ковалев опередил его, взял нахолодавшую винтовку в свои руки.

— Задерживать меня не за что, я не бандит и не изменник делу революции. А вот вам, братки, тюрьмы не миновать. Как только в Кронштадте восстановится советская власть, законопатят вас каждого лет на восемь. Это уж мне поверьте, как бывшему председателю ревтрибунала. Я назубок знаю законы советской власти.

— Ну это ты брось, морали нам читать, мы твоих моралей на митинге наслухались. Одевайся и пошли с нами без разговоров, — юношеским тенорком потребовал молодой матрос с перламутровыми пуговицами на широченном клеше. — Мы еще не позабыли твои трибунальские художества. Ответишь сразу за все. Умел нашего брата к стенке прислонять, умей и сам становиться.

— Что за шум, а драки нет? — Из спальни вышел Самохин с наганом в руке. Все услышали, как угрожающе щелкнул взводимый курок.

За Самохиным показались остальные коммунисты. Ковалев сказал, повышая голос:

— По всему видно — нас больше. Перво-наперво придется разоружить вас, ребята. Потому вижу: ни с женщинами, ни с винтовками вы не научены благородному обхождению, как бы не натворили глупостей… Клади в угол оружие! — Выхватив из кармана Федорца гранату, Ковалев одним движением пальцев вывинтил взрыватель, положил гранату рядом с сахарницей. — Клади, клади, все выкладывай, и патроны тоже!

Матросы нехотя, но послушно начали выворачивать карманы, засоренные хлебными крошками и махрой.

— Что же, так и будете ходить в предателях революции? — цепким взглядом окидывая своих пленников, спросил Ковалев, когда непрошеные гости были разоружены. — А вот поэт Василий Князев пишет в газетах, что красный матрос — гордость коммуны. Какая же вы гордость? Мразь одна. Смотреть на вас тошно.

— Мы что, мы народ подневольный: что начальство прикажет, то мы и сполняем, — за всех ответил Илья Федорец, неуклюже переминаясь с ноги на ногу.

— Отец-то твой зачем в крепость пожаловал? — привычным тоном следователя спросил Ковалев.

— В гости ко мне. Гостинца привез… вот, на радостях, приложились к чарке.

— В гости, гостинцы… А какого черта народ мутит? Что он у тебя, кулак?

— Никак нет, средней руки хозяин.

— А ты, насколько я помню, вроде бы махновец.

— Был грех. Но я за то уже держал ответ в Особом отделе и в Чеке, перед всеми отчитался по первое число. Вы самолично меня допрашивали. Сами амнистировали, а теперь глаза колете.

Где-то невдалеке прогремел выстрел, напомнил о том, что надо немедленно действовать, найти какой-то выход из положения. Каждую минуту мог ввалиться сюда новый отряд мятежников.

— Что же мне с вами делать? — нерешительно сказал Ковалев.

— Воля ваша. — Илья чутьем знал, что убивать их не станут.

— Ну вот какая будет моя воля: убирайтесь отсюда вон, руки о вас марать неохота. Придет время, отрезвитесь. Ну, чего стоите? Шагом марш!

Когда матросы, подталкивая друг друга, удалились, Ковалев скомандовал:

— Давайте расходитесь, здесь оставаться нельзя. Но и в подполье бить баклуши мы не будем.

Он подошел к хозяйке и сказал тоном, не допускающим возражений:

— Вы тоже пойдете с нами. Здесь вам оставаться нельзя.

— Куда я пойду? — Страдальчески сжав губы, хозяйка подняла на него глаза. — Здесь мой дом, дорогие для меня вещи…

— Жизнь дороже ваших вещей, собирайтесь. Вас обязательно убьют, если останетесь.

Хозяйка медленно подошла к зеркалу в овальной раме и распустила темные волосы, потоком хлынувшие ей на спину; не спеша собрала их в узел и закрепила шпильками. Потом все так же неторопливо сняла со стены портрет мужа и, вынув его из рамы, бережно свернула в трубку, сунула его в меховую муфту. Хозяйка была одною из тех безвестных славных женщин, которые скромно, по бесстрашно, по зову сердца служили революции.

XIX

Морозным утром, за четверть часа до открытия X съезда Российской Коммунистической партии Александр Иванович Иванов и его старый товарищ по революционной работе Арон Лифшиц неожиданно встретились в потопленном Георгиевском зале Кремлевского дворца. Они давно не встречались и теперь обнялись, как родные братья.

Механик Иванов — ныне слушатель Свердловского коммунистического университета — был делегирован на съезд Московской партийной организацией. Лифшиц приехал из Одессы, где он работал последнее время.

— Знаешь, кто проверял у меня документы у Спасских ворот? — улыбаясь, спросил Лифшиц.

— Откуда мне знать.

— Твой Лукашка.

— Удивляться нечему. Он курсант военной школы имени ВЦИК, а курсантам поручена охрана Кремля. Я буду ночевать у них в казарме, на одной койке с сыном спать, валетом. Как мы с тобой спали когда-то. Помнишь?

— Да разве ты не москвич? — удивился Лифшиц.

— Мы с Дашей квартируем в общежитии. Ездить далеко, и я частенько ночую в Свердловке, прямо в аудитории. Да и не я один такой. — Иванов присел на холодный мраморный подоконник дворцового окна, затянутого толстым морозным узором; свою палку он положил рядом с собой и виновато улыбнулся, сознавая, что уж слишком сейчас непригляден: лицо худое и желтое, лоб перетянут марлевой повязкой.

После перекопских боев это была их первая встреча, и, как всегда это случается с однополчанами, несколько минут они предавались воспоминаниям, называли имена товарищей живых и мертвых. Большинство уцелевших уже демобилизовались, кое-кто переписывался с Лифшицем.

Из отворота рукава щегольской кавалерийской шинели Лифшица выглядывал сложенный номер «Правды». Александр Иванович глянул на него, увидел слово «Кронштадт», насупил густые брови.

— Что ты все хмуришься? — спросил комдив Лифшиц.

— Да вот читаю: «Кронштадт», жжет мне это слово душу. Пора бы вырвать из нашего тела эту занозу.

Иванов легко спрыгнул с подоконника, застегнул на крючки старенькую шинельку с темными следами от споротых командирских петлиц.

— Сиди, сиди, тебе трудно ходить.

— Что ты! Я стараюсь как можно больше двигаться, — молодцевато ответил Иванов. — Боюсь, как бы хромота не осталась на всю жизнь. Как только перемена погоды — крутит ноги. Вот и сейчас коленки ноют: к оттепели.

Заливисто, напомнив им школьные годы, прозвонил звонок, и друзья протолкались в слабо натопленный зал заседаний, пахнущий знакомым терпким запахом казармы. Бросилось в глаза обилие потертых кожаных курток и шинелей; даже те, кто успел демобилизоваться, явились в Москву в солдатской одежонке. Гардероба у входа не было: большинство делегатов сидели в верхней одежде.

И съезд открылся.

Основной доклад — отчет Центрального Комитета партии — делал Ленин.

Как только Ленин, окончив доклад, сошел с трибуны, Иванов пробрался к выходу — покурить.

Навстречу ему из другой двери вышел Лифшиц под руку с курносым, мордатым военным. Иванов подошел к ним.

— Ну, что ж, Арон, доклад выслушан, выводы сделаны, теперь можно и в Кронштадт махнуть, показать мятежникам, где раки зимуют.

Лифшиц смутился, покраснел, ответил полушепотом:

— Понимаешь ли, не могу я ехать сейчас. Хочу дождаться возвращения Льва Давыдовича Троцкого, послушать, что он скажет с трибуны съезда.

Мордатый военный, всматриваясь в лицо Иванова, добавил:

— Кто, знает, может быть, Троцкий прав, предлагая перетряхнуть профсоюзы и потуже завинтить гайки. Военные методы руководства уже оправдали себя.

— Ну что вы, товарищи! Разве вы не видите, что подавляющее большинство съезда на стороне Ильича?

Мордатый недружелюбно посмотрел на Иванова, потянул Лифшица за рукав, и они удалились. Отойдя, Арон обернулся, виновато бросил через плечо:

— Мы еще увидимся, Саша.

Из двери вывалился человек в шинели с рыжими пропалинами, в стоптанных солдатских ботинках, с худыми ногами, аккуратно обвернутыми слинявшими обмотками. Присел на подоконник, принялся, слюнявя карандаш, строчить по бумаге.

Иванов подошел к нему:

— Ты что тут кропаешь?

— Заявление. Прошу президиум помогти мне какой-нибудь, хоть старенькой, одежонкой. Веришь, приехал на съезд, а на мне даже исподнего нет, и галифе посеклось, будто лупцевали меня плетюганами. Латка на заплате, и все разного колера, так и сижу в шинелке, боязно скидывать. — Застыдившись своей просьбы, делегат повысил голос: — Ну и, конечно, литературу партейную тоже прошу… Ленин-то все высказал. И подумать только: все знает — и как народ живет, и чего хочет. Одним словом — Ленин!

После вечернего заседания, усталый и ошеломленный всем, что пришлось ему услышать, Иванов вышел на влажный мартовский воздух. Лифшица нигде не было видно. Иванов потолкался среди делегатов и отправился в казарму, к сыну. Курсанты уже спали. Под потолком мерцала тусклая лампочка, вполнакала.

Лука ждал отца. Перед ним на тумбочке, застланной газетой, стоял котелок с остывшей кашей, отливающей синеватым цветом.

Они молча поели и потом легли, вытянувшись друг подле друга на узкой солдатской кровати. В октябрьские дни семнадцатого года в Смольном Александр Иванович видел такие же кровати, застланные пикейными одеялами — кровати Ленина и его жены Надежды Константиновны Крупской.

Лукашка спросил, о чем говорили на съезде. Отец был очень утомлен, едва ворочал языком. Но чем дольше он рассказывал, тем больше увлекался. Снова вставал перед ним огромный зал с сумеречным светом, Ленин на трибуне, выкрики делегатов, махорочный дым в кулуарах…

— Ленин говорил о трудностях, связанных с демобилизацией армии, сказал, что дискуссия о профсоюзах — непомерная в нынешних условиях роскошь, напомнил, что Совнарком принял решение закупить за границей восемнадцать миллионов пудов угля. Ну, конечно, говорил о Кронштадте, охарактеризовал мятеж как мелкобуржуазную анархическую стихию с лозунгами свободной торговли, направленную против диктатуры пролетариата. Эта контрреволюция более опасна, чем Деникин, Юденич и Колчак, вместе взятые. Так сказал Ленин.

— Как выглядит сейчас Владимир Ильич? — спросили из дальнего угла.

— Хорошо выглядит, — сказал Иванов. И продолжал прерванный рассказ: — Ленин напомнил дискуссию в «Правде» о замене разверстки продналогом. И как сказал он это, так и вспомнился мне мой боец, Серега Убийбатько. Однажды у походного костра Серега потребовал от партячейки послать в Центральный Комитет партии письмо с просьбой — дать крестьянам свободу действий, чтобы хозяева заранее могли рассчитывать посевные площади, сообразно с налогом. Серега тогда жаловался, что продармейцы гребут урожай под метелку. А теперь то же самое утверждает Ленин. Значит, прав был долговязый Серега… Курить-то не научился еще? — спросил Иванов заслушавшегося сына.

— Нет, и никогда не стану. Ленин-то не курит.

— Даешь слово? — ласково улыбаясь, спросил отец.

— Даю.

Скрипнула входная дверь. В казарму, в сопровождении коменданта, неожиданно вошел Ленин. Вгляделся в полумрак. На цыпочках, чтобы не разбудить спящих, пошел вдоль коек. Лукашка сразу узнал вождя, проворно вскочил с постели, в одно мгновение оделся, натянул сапоги на босые ноги, встал «смирно».

Увидев на курсантской постели незнакомого бритоголового человека с перевязанным лбом, комендант нахмурился, положил руку на кобуру, строго спросил:

— Вы кто такой, как вы сюда попали?

Лукашка отрапортовал:

— Мой отец Александр Иванов, бывший командир полка — делегат X съезда. Комиссар училища разрешил ему переночевать у нас в казарме.

— Иванов? — переспросил Ленин, вглядываясь с улыбкой в Иванова. — Постойте, постойте… Делегат Иванов? Это не вы ли послали мне записку с просьбой направить вас в Кронштадт на усмирение мятежников?

— Да, Владимир Ильич, моя цидуля. — Механик, опустив на пол босые ноги, сел на койку и потянулся рукой за шинелью.

Ленин был в стареньком демисезонном пальто с поистершимися в локтях рукавами. Иванов заметил на пальто стежки красных гарусных ниток и догадался, что эти дырки от пуль, ранивших Ленина, заштопаны рукой Надежды Константиновны.

Казарма ожила. Курсанты, особенно те, что побывали на войне, спали чутко. Голоса разбудили их, Покачиваясь спросонок, они поспешно одевались. Высокий парень прыгал на одной ноге, не попадая другой в штанину. Вскоре вокруг Лукашкиной койки собралось душ пятнадцать.

Осмелев, Лукашка спросил:

— Товарищ Ленин, расскажите нам, что делается в Кронштадте.

— А я затем и пришел. Вы отличные пулеметчики, ведь недаром ваше училище недавно именовалось Московскими советскими пулеметными курсами по подготовке комсостава РККА. Кажется, так, если не ошибаюсь? Так вот, поедете в Кронштадт вместе с делегатами X партийного съезда, будете их охранять и поможете им в штурме крепости. Уже много делегатов изъявили согласие ехать на подавление мятежа, завтра их будет еще больше. — Ленин осторожно присел на краешек койки, беглым взглядом обводя окружавших его людей. У него было бодрое настроение человека, успешно завершившего трудное дело. — Я рад, что вы, товарищи курсанты, интересуетесь событиями в Кронштадте. Раз интересуетесь, то извольте выслушать, но, чур, не перебивать. С начала марта вся западноевропейская печать публикует фантастические известия о восстаниях в России, о победе контрреволюции, о белом флаге на Кремле, о потоках крови на улицах Петрограда и Москвы, о густых толпах рабочих, обложивших Москву в целях свержения советской власти, о переходе Буденного на сторону бунтовщиков. — Ленин достал из кармана часы и завел их ключиком. — Второго марта все английские газеты опубликовали телеграммы о восстаниях в Петрограде и Москве: Ленин и Троцкий бежали в Крым, четырнадцать тысяч рабочих в Москве требуют учредилки, Московский арсенал и Московско-Курский вокзал в руках восставших рабочих, в Петрограде Васильевский остров целиком в руках восставших. По известиям из Гельсингфорса, три четверти Петрограда в руках бунтовщиков; Троцкий или — по другим сведениям — Зиновьев командует операциями в Тосне или же в Петропавловской крепости; по другим — главнокомандующим назначен Брусилов.

Лукашка не отрывал глаз от Ленина, косо освещенного красноватым светом электрической лампочки. Ленин говорил быстро и как-то весело, но и сердито, и в глазах его сверкал отблеск лампочки. Он был очень близкий и очень большой, и Лукашке хотелось сделать для него что-то героическое, умереть на его глазах, но только так, чтобы потом воскреснуть и опять служить Ленину. Почему Ленин не видел его, когда он на виду войск шагал с пакетом Фрунзе навстречу белому парламентеру, сбежавшему с Турецкого вала? Если бы Ленин видел его тогда! И вдруг ему стало страшно. Когда он шел, не было боязно, а сейчас испугался. Ведь могли убить, даже наверняка должны были убить!

Вероятно, он пробормотал вслух: «Должны были убить», потому что Ленин повернулся к Луке, на мгновение замолчал, а затем снова продолжал.

— Короче говоря, — Ленин провел в воздухе невидимую линию, словно выделяя жирной чертой то, что собирался сказать, — синдикат буржуазной прессы… открыл всемирный поход империалистов, желающих сорвать прежде всего торговое соглашение с Англией, которое Красин начал, и предстоящее торговое соглашение с Америкой… Кронштадтские события показали связь с международной буржуазией… Я разговаривал по прямому проводу с Калининым. Он докладывает, что четвертого марта кронштадтским морякам предложили арестовать главарей мятежа и сдать крепость; гарантировалось полное прощение всем, кто добровольно сложит оружие; Советское правительство объявило генерала Козловского вне закона и ввело в Петрограде и Петроградской губернии осадное положение. Стало быть, товарищи, готовьтесь к отъезду. Видимо, послезавтра нужно отправляться в путь-дорогу. В Петроград уже выехали группы партийцев из Москвы, Тулы, Твери, Смоленска. А кстати говоря, вы сегодня обедали?

— Обедали, обедали, как не обедать, — в один голос ответили курсанты.

— Без хлеба сидим дня три-четыре в месяц, не больше, — сознался Лука.

— Как же так? — удивился Ленин, вдевая руки в рукава пальто и застегиваясь. — Кто это допустил?

— Иногда у каптенармуса выпросишь завтрашнюю порцию и съешь ее. А там, глядишь, и набегает дня три-четыре в месяц, — объяснил веселый голос из полутемного угла казармы.

Ленин рассмеялся и пошел к выходу, спросил:

— Что вы читаете, товарищи? Пушкина читаете?

— О нет, — выпалил кто-то, — он ведь был дворянин. Читаем мы Владимира Маяковского.

Ленин улыбнулся:

— По-моему, Пушкин лучше, — и торопливо, в сопровождении расстроившегося коменданта, пошел к двери.

Иванов, в накинутой на плечи шинели и в ботинках на босу ногу, проводил его до порога. Ильич повернулся к нему и, пожимая руку, промолвил:

— Надо спешить, товарищ Иванов! Я спросил у Михаила Ивановича, какая на Балтике погода. Ответ неутешительный — началась мартовская оттепель. Весенние ветры вот-вот разведут льды, понесут их в открытое море. По чистой воде флот интервентов может подойти к Кронштадту, и тогда ключ к Петрограду окажется в их руках. Надо спешить, товарищи!

На четвертый день сто сорок делегатов заняли места в «ночном Максиме», единственном поезде, совершавшем регулярные рейсы между Москвой и Петроградом. В этот поезд погрузились так же чоновцы — несколько коммунистических рот частей особого назначения.

На рассвете, в двухстах километрах от Москвы, поезд остановился. В вагон ввалился по глаза закутанный башлыком кондуктор и откуда-то из глубины своих одежд простуженным голосом пробасил:

— Машинист просит господ делегатов нарубить дровишек, в тендере не осталось никакого топлива.

Александр Иванов накинул шинель, спрыгнул в сугроб, наметенный у полотна дороги, и увидел, как от теплушки, прицепленной в конце поезда, весело рысят в одних гимнастерках знакомые ему кремлевские курсанты, а впереди них, с топором в руке, бежит и хохочет его Лукашка.

XX

Ворошилов, назначенный комиссаром Южной группы войск, запиской вызвал Иванова к себе в штаб, расположившийся в Ораниенбауме. Явившись в приемную комнату, Александр Иванов увидел там многих прославленных участников гражданской войны. Ян Фабрициус, прозванный солдатами Железным Мартыном, пожал ему руку и сказал, что его только что назначили командиром 501-го стрелкового полка.

— Климент Ефремович поздравил меня с назначением и предупредил, что в полку расшатана дисциплина, что мне придется хлебнуть с ним горя… Ну, будь здоров, — высоченный латыш расправил длинные тонкие усы, — еду в полк, а там увижу, что делать.

Распахнулась обитая войлоком дверь. Из кабинета Ворошилова стремительно вышел Федько в черной бурке и кубанке с красным верхом. Иванов знал: двадцати двух лет от роду Федько командовал Крымской армией, совершившей знаменитый, почти легендарный переход по тылам белых от Буга до Черноморских берегов.

— Ну что там, Ваня? — спросил Иванов, кивнув головой на дверь.

— С Павлом Дыбенко распределяет делегатов съезда по частям. Главный упор делают на вас, делегатов. Павел прикатил прямо из академии. Злой как черт, подвели его матросики под монастырь. Сидит, кусает губы, гладит свою вороную бороду, словно кошку. Меня назначили командиром 187-й бригады. Ну, бувай, я поспешаю. — И Федько исчез, словно его увлекал вперед черный парус казачьей бурки.

Иванов постучал согнутым пальцем в дверь и вошел в просторный кабинет.

— Вот что, Александр Иванович, решили мы назначить тебя командиром Н-ского полка, — объявил Ворошилов, подымая голову от стола, заваленного военными картами. — Полк совершенно небоеспособен, бойцы день и ночь митингуют, развесили уши, слушают распоясавшихся агитаторов-антисоветчиков.

Дыбенко — бывший председатель Центробалта, — одетый в кожаную куртку, выбрался из-за стола, облапил Иванова:

— Давно не виделся я с тобой, Сашка. С тех пор как взяли Зимний, потерял из виду. Что ты теперь за птица?

— Студент, — по-детски улыбаясь, ответил Иванов.

— Я тоже, брат, грызу гранит науки. Изучаю, как Наполеон объегорил англичан под Тулоном. Значит, ты сюда прямо со съезда…

Вошел младший командир, видимо из старых прапорщиков, и, щелкнув шпорами, взяв под козырек, принялся докладывать:

— На поверхности моря появился лед-наслуд, образовавшийся из снега, пропитанного талой водой. Такой лед очень непрочен, и мы его в расчет не принимаем…

— Толщина? Сколько вершков толщина льда? — нетерпеливо перебил его Ворошилов.

Командир заглянул в промокший блокнот, который держал в руках, и назвал цифру.

— Вчера был толще на один вершок. Южный ветер лижет лед. Надо спешить. Трехдюймовки пройдут по льду?

— Пушки не пройдут, а пулеметы протащить можно, — ответил командир.

— Ты, Павел, оставайся здесь за меня, а я поеду на рекогносцировку, осмотрю исходные позиции сосредоточения войск. Маслаченко, коня! — крикнул Ворошилов, надевая суконную бекешу, опушенную серой смушкой. Он нацепил дорогую шашку, инкрустированную золотом, и направился к двери. Но заурчал телефон, и связист крикнул вслед Ворошилову:

— На проводе Москва!.. Вызывают вас.

Ворошилов взял трубку, подул в нее. Иванов и Дыбенко повернулись к нему.

— Здравствуйте, Владимир Ильич. — Ворошилов несколько минут слушал, хмурил густые брови. — Да, да, Владимир Ильич, как вы указывали, так мы и делаем: заново организовываем управление войсками, подтянули артиллерию и бронепоезда, в корне перестраиваем политическую работу. Делегатов X съезда назначаем командирами и комиссарами частей. Кто, кто? — Ворошилов изо всей силы подул в трубку, словно раздувая в ней огонь. — Фабрициус? Приехал, приехал. Назначен командиром самого разболтанного полка и уже наводит там большевистский порядок. Перекидные мостики изготовили сами. Белые маскировочные халаты получили из Петрограда, их добровольно шили работницы… В четыре часа утра вызовете?.. Хорошо, Владимир Ильич, буду дежурить у аппарата. Ночью прибудут еще сто пятьдесят делегатов? Хорошо, пошлю людей встречать. До свидания, Владимир Ильич. — Ворошилов положил трубку, ладонью вытер вспотевший лоб.

Вошел молоденький адъютант из курсантов и, подавая Ворошилову конверт, радостно промолвил:

— Долгожданное известие из Кронштадта. Передано лазутчиками.

Ворошилов торопливо разорвал конверт, извлек из него несколько листков, исписанных мелким почерком, прочел их про себя, сказал:

— Донесение от Ковалева… Сообщает, что стрелковый полк, расквартированный в Кронштадте, отказался присоединиться к мятежникам и не позволил себя разоружить. Полк заявил, что он нейтрален. Ковалев называет два номерных форта, гарнизоны которых намерены сдаться нам без боя. В штабе Козловского орудует член Государственной думы, какой-то Кирилл Змиев. Прибыл также из Гельсингфорса бывший командир дредноута «Севастополь» барон фон Вилькен, уполномоченный международного Красного Креста. С финского берега по льду круглосуточно перевозят американские продукты. Белогвардейцы собираются выбросить на берег десант морской пехоты, захватить Ораниенбаум и в дальнейшем действовать, как подскажет обстановка. — Ворошилов понюхал пальцы, затем конверт. — Странно, донесение пахнет дамскими духами.

— Верно, доставила донесение женщина, знакомая Ковалева, — сказал всезнающий адъютант.

Иванов в сопровождении выделенных ему десяти делегатов съезда и вооруженных ручными пулеметами двух отделений курсантов, среди которых был и Лукашка, отправился в свой полк.

Вечерело, когда они добрались до гудевшей, как потревоженный улей, кирпичной казармы, тесно забитой солдатами.

Как Иванов и ожидал, полк митинговал. Ни командиров, ни комиссаров не было видно в бушующей серошинельной толпе, и никто не обратил внимания на группу военных, вошедших в помещение, затянутое синими облаками едкого махорочного дыма.

На грязном расшатанном столе, заменявшем трибуну, топтался подвыпивший стрелок в рваной расхристанной шинели. Ноги его, в обмотках, были худы как палки. Стрелок что-то кричал, но что — разобрать было невозможно, слова тонули в пчелином гуде возбужденных голосов.

Новый командир полка и сопровождавшие его люди с трудом протиснулись вперед. Иванов услышал:

— Променяли Колчака на губчека…

— Ах ты, подлая шкура! — Работая локтями, Иванов пробрался к импровизированной трибуне, столкнул оратора, изо всей силы ударил кулаком по столу и заорал: — Встать!

Все это произошло столь неожиданно, что красноармейцы, сидевшие на скамьях, на подоконниках и на койках, проворно вскочили на ноги. Переглядываясь друг с другом, они поспешно затягивали ремни на рубахах распояской, застегивали вороты.

— Я назначен к вам командиром полка, — громко объявил Иванов, читая в глазах, обращенных к нему, все, что думают о нем сейчас люди.

— Вон оно что, — раздался одинокий насмешливый голос.

— Я делегат партийного съезда. Меня и моих товарищей прислал сюда Ленин, — продолжал механик своим зычным басом.

Понемногу крики стали стихать, и механик смог рассказать о резолюциях X съезда; о том, что решено всемерно идти навстречу крестьянам. Продразверстка отменяется, вводится продналог. Сумма налога будет объявляться крестьянам до весеннего сева.

— Вот это то, что надо, — радостно сказал голос из толпы.

Настроение переломилось. Иванов сказал, что на полк возложена почетная революционная задача — идти на штурм контрреволюционной крепости.

— Вот те и на! — крикнул кто-то и залихватски свистнул.

Вперед протолкался косолапый мужичонка в длинной, не по росту, шинели, поднял руку: безымянного пальца у него не было, видимо оторвало пулей.

— Дозвольте… вопросик?

— Говори.

— Со льду на небо не вскочишь и в землю не закопаешься… Интересуемся, кем возложена такая смертоубойная задача?

— Ах вон оно что… Командованием, партийным съездом, — ответил Иванов.

— Значит, коммунистами? — допытывался настырный мужичонка.

— Да, коммунистами.

— А в крепости до власти дорвались беспартейные — наш брат. Мы тоже беспартейные, беспартейные и беспортошные, — смакуя слова, не унимался мужичонка. — Не пойдем мы сражаться против своих брательников, попутали кровушки, будя. — Оратор оглянулся на красноармейцев, ожидая поддержки.

— Не пойдем, не желаем идти против своей беспартийной власти, — зажужжали десятки голосов.

— Во главе мятежников стоит генерал Козловский, крепость кишит офицерьем, монархистами, эсерами, меньшевиками. Стоит ли родниться с Козловским? — насмешливо спросил Иванов. Его слова и язвительный тон произвели впечатление, толпа опять притихла.

На стол вспрыгнул низкорослый бородач. Задыхаясь от волнения, испятнавшего его впалые щеки, крикнул:

— Как же так наступать — матросы вокруг острова Котлин лед взорвали, кругом вода, а я, к примеру, плаваю как топор! Што ж мне, за здорово живешь идти на дно раков харчить?

— Я тоже не Сус Христос, прохаживаться по воде необученный! Потопну, никто и не увидит, как душа выйдет.

— Одним словом, на каменные стены не полезем, и точка, — решительно донеслось из гнетущего полумрака казармы.

— Точка, запятая, восклицательный знак! Бей его, ребята, я его знаю, — зашумел краснорожий детина и поднял над обнаженной бритой головой механика чугунно-грязный кулак.

Механик со злостью, всегда удваивавшей его силы, схватил детину за широкую кисть руки и, выворачивая ее, с силой рванул книзу. В наступившей тишине все услышали сухой треск кости. Детина по-бугаиному замычал и, медленно приседая, опустился на замусоренный пол.

— Я у Колчака служил, так и там никогда не били, а тут комиссар руки ломает, — со стоном бормотал детина.

— Не били потому, что ты сам, наверное, других порол! — крикнул один из делегатов, прибывший с Ивановым.

Неожиданно толпа расступилась, и сквозь образовавшийся живой коридор, тенькая шпорами, прошел вперед молодой человек в кожаной тужурке, красном галифе, подшитом потертыми леями из желтой кожи, и хромовых сапогах на высоких подборах.

— Что за шум, а драки нет? Ты откуда взялся и кто такой будешь? — обратился молодой человек к Иванову.

— Я командир полка, — вызывающе ответил механик.

— Командир полка здесь я, меня назначил предреввоенсовета Троцкий. — На выбритой левой щеке молодого человека темнел, наливаясь кровью, схожий на тавро, круглый осколочный шрам.

— Вот вы-то мне и нужны. Утихомирим вашу ватагу и пойдем, сдадите мне полк. Вас назначил Троцкий, а меня Ворошилов.

— Арестовать, вывести к забору и расстрелять к чертовой матери, как контру, — приказал молодой человек.

С полдюжины цепких рук потянулись к механику.

— Ну вы, полегче, — в сердцах пробормотал Лукашка, снимая с ручного пулемета предохранитель.

— Полк, стройся!.. Пойдем в крепость сдаваться. Вопрос решен окончательно и бесповоротно! — звонким офицерским голосом, привыкшим повелевать, закричал молодой человек.

Люди, набившиеся в казарму, все до одного переступили с ноги на ногу, не решаясь сделать первый шаг.

— Коммунисты, ко мне, — скомандовал Иванов, становясь спиной к стене и быстрым взглядом окидывая возбужденную толпу, выискивая в ней единомышленников. — Вы слышали, что приказал вам предатель? Он велел вам построиться и идти сдаваться на милость генерала Козловского. Но этому никогда не бывать, если есть в полку хоть один коммунист. Собаке собачья смерть. — В руке Иванова мелькнул новенький синий наган, сухо щелкнул курок — осечка; еще щелчок — опять осечка. Иванов выругался.

— Что ты делаешь? — пытаясь раскрыть коробку маузера, успел крикнуть молодой человек, но здесь пуля из нагана свалила его под ноги расступившейся толпы. Кровь струей ударила из затянутой черной кожей груди предателя.

— На тот свет отовсюду одна дорога, — примиряюще сказали из толпы.

— Теперь за него на том свете провиант получать будут.

— Коммунисты, ко мне! — тихо повторил Иванов, и тотчас вокруг него собралось человек сорок настороженных, готовых на все людей. — Смутьянов арестовать и препроводить в трибунал, да не забудьте вон того кривоногого бородача, — механик кивнул на угрюмого красноармейца, пустившего слушок о том, что вокруг крепости взломан лед; словно оцепенев, красноармеец не спускал испуганных глаз с холодеющего лица своего поверженного вожака.

— Надо сказать красноармейцам, что лед крепкий. Многие боятся воды, — напомнил отцу Лукашка. — Под вечер самолеты белых сбросили листовки, там написано — идти придется по пояс в воде.

— Товарищи, не верьте шептунам, — механик поднял руку. Все до одного повернулись к нему. — От верных людей из Кронштадта Ворошилов получил записку — лед цел. Ночью по льду мы дойдем до крепости и на рассвете ворвемся в город. А пока пусть каждый займется своим делом, чистит оружие, подгоняет снаряжение.

— Война кончилась, кому охота идти на смерть из-за какого-то мятежа, — нерешительно крикнул кто-то из дальнего угла и замолк.

Подошел солдат не солдат, а дед, весь в седой бороде, как в мыле. Заявил примирительно:

— Раз ты голова всему полку, не мешает тебе побеспокоиться насчет чайного и приварочного довольствия. Люди мы русские, а чай нам заваривают на хлебной корке.

— Ну это другой разговор. Такой разговор я люблю, и настоящий чай вам будет, — пообещал Иванов; он помнил, что в Москве Даша сунула ему на прощанье в вещевой мешок плитку кирпичного чая.

«В случае чего на хлеб выменяешь», — припомнил он слова жены и улыбнулся своей детской улыбкой. Как она там без него, в студенческом общежитии?

Красноармеец с черной повязкой через глаз сказал:

— Главное, табак! Без хлеба воевать можно, а без курева никак не можно.

— Да и паек дают обрезанный: только понюхаешь, а хлеба уже нет.

Александр Иванович послал сына за вещевым мешком. Затем велел позвать каптенармуса. Когда тот неохотно явился, приказал ему выдать каждому бойцу паек на два дня.

— Нет у меня двойного пайка, — сытое лицо каптенармуса валилось краской. — Всяк подьячий любит калач горячий. Вам могу отпустить, комиссару тоже сам бог велел пользоваться, а на всех, извините, не хватит.

Иванов оглядел каптенармуса с головы до ног. На нем было суконное галифе, шевровые, сшитые по ноге сапожки, новый офицерский ремень. Иванов подумал: «Только погон ему не хватает. Голову даю на отсечение, обвешивает бойцов». Спросил:

— Ты какого звания?

— Обыкновенного… крестьянского. — Сложенные сердечком губы каптенармуса дрогнули, он оглянулся, словно собираясь бежать.

В толпе рассмеялись. Кто-то твердо заявил:

— Кулацкий сынок, вот он кто. Одним словом, жмот.

— Никак нет, мы из середняков, — каптенармус опустил глаза долу. — Советская власть отвалила мужикам земли чертову гибель, так что мы теперь все середняки, всех под одну гребенку остригли.

— Отец твой, конечно, держит лавку.

— Нечего греха таить, была лавка. Только он сам ее под кооператив отдал. Да и лавка-то доброго слова не стоила: торговали керосином, дегтем, лаптями.

— Вместо этого лавочника назначьте каптенармусом какого-нибудь коммуниста в летах или израненного, — сказал Иванов секретарю партбюро полка, стоявшего рядом с ним.

— Не рекомендую, — проговорил секретарь. — Бойцы загудят: мол, поставил комиссара на хлебное место.

— Ну и пускай гудят. Так-то ведь хуже; бойцов обкрадывают, на ворованное шевровые сапожки справляют и щеголяют в них на виду у босой команды. Пускай особисты сделают обыск у лавочника и конфискуют наворованное.

Вечером на партийном собрании составили список врагов и баламутов, разлагавших полк. После собрания все вписанные в этот именослов были арестованы и под усиленным конвоем препровождены в трибунал.

Ужинал Иванов вместе с бойцами. Он поговорил с ними по душам, проверил оружие, распределил делегатов съезда по всем ротам и составил из добровольцев штурмовой отряд. В полночь Иванов послал Ворошилову краткое донесение: полк приведен в боевую готовность и способен приступить к выполнению любой задачи.

Накрывшись шинелью, он со спокойной совестью лег спать. Но что-то его тревожило. Поворочавшись с боку на бок, он догадался наконец — сын! В первый раз пришла мысль, что их обоих могут убить в одном бою. Может быть, даже одним снарядом. Александр Иванович усилием воли отогнал прочь эту мысль. Ведь ходили же они вместе на Турецкий вал, и ничего, обошлось. Обойдется и на этот раз.

Мысли отстаивались, становились все спокойней и спокойней, уводили куда-то далеко-далеко, к тихим, мирным делам, к учению, книгам.

На рассвете Иванова разбудили. В полк прискакал неугомонный Павел Дыбенко. Суконный клеш его задрался выше колен, открыв белые подштанники, подвязанные тесемками; на груди болтался бинокль; сбоку, как сабля, — маузер.

Выйдя к нему на улицу, Александр Иванович рассмеялся.

— Ты чего? — обиделся самолюбивый Дыбенко.

— Не могу без смеха глядеть на конных матросов.

Дыбенко спешился, отдал повод адъютанту, отвел Иванова в сторонку, сказал:

— Главный удар будет наносить южная группа войск, вернее, сводная дивизия, в которую включен и твой полк. — Не удержавшись, добавил: — Начальником дивизии назначили меня. Так что прошу не баловать, а то взгрею.

— Что же будут делать северяне? — поинтересовался Иванов.

— Северная группа войск, в которую вошли петроградские и смоленские курсы комсостава, военно-инженерная школа, батальон московских курсантов и отряд питерских коммунистов, будет поддерживать меня из района Сестрорецка. — Дул южный влажный ветер, пронизывал до костей и шевелил черный чуб Дыбенко, гроздью спадавший на лоб из-под шапки. — Ты, Саша, в заставах лишних людей не держи, дай бойцам отоспаться. Начинаем в ночь на 17 марта. — Дыбенко плотней запахнулся в кожанку, пожал товарищу руку, ловко вскочил в скрипнувшее седло. Конь его с места взял галопом и вскоре растаял в плотном тумане. Только долго еще слышался звон подков о каменную мостовую.

Утром, когда туман рассеялся и клочьями унесся в море, артиллерия 7-й армии и батареи оставшегося верным советской власти форта Красная Горка начали обстрел крепости и мятежных кораблей, скованных льдами на кронштадтском рейде. Открыли беглый огонь и три бронепоезда, курсировавшие по железной дороге и стрелявшие с ходу. Бунтовщики не замедлили с ответом. Крупнокалиберные крепостные снаряды разбивали до фундамента каменные строения Ораниенбаума, в щепы разносили деревянные избы Мартышкина и Сестрорецка, докапывались до воды.

Иванов, в бинокль наблюдавший за результатами артиллерийской дуэли, отметил: мятежники, нервничают, палят в белый свет, как в копеечку. Несколько фортов залпами стреляли по бронепоездам, но так и не сумели накрыть подвижные цели, не попортили железнодорожное полотно.

Он видел, как снаряды с берега накрыли линкор «Севастополь», пробили на нем броневую палубу, что-то зажгли.

Канонада все нарастала, с каждым часом с обеих сторон в бой вступали все новые и новые орудия. Так, в безрезультатной стрельбе, прошел день.

Косые солнечные лучи в последний раз скользнули по массивному куполу кронштадтского Андреевского собора. Подкрадывался вечер, и огонь понемногу стал затухать; мало-помалу он прекратился совсем, его словно залили потоки темноты.

В девять часов вечера Иванов получил долгожданный приказ о наступлении. Клочок разлинованной бумаги, на котором было написано несколько стандартных фраз, скрепленных знакомыми подписями Ворошилова и Дыбенко, взволновал его до глубины души. Кажется, только теперь он представил себе все трудности предстоящего штурма.

Пехота должна была под сильным огнем врага, увязая в снегу, пробежать восемь верст по ровному, как стол, пространству и со штыками наперевес кинуться на штурм морской крепости, со всех сторон защищенной фортами, ощерившимися тяжелыми орудиями и пулеметами. Хватит ли у солдат отваги для такого подвига? Ведь крепость располагает всем, что нужно для уничтожения не только двух-трех наспех сколоченных дивизий. Она способна разбить сотни тысяч вооруженных людей, в ее распоряжении такой могучий союзник, как линейные корабли Балтийского флота; на каждом из них — двенадцатидюймовые орудия. Попробуй дотянуться до мятежников штыком, если они сидят в бетонных казематах фортов.

В конце концов, атака крепости могла оказаться делом, куда более трудным и кровавым, чем штурм Турецкого вала на Перекопе. Когда Иванов, раненный, лежал под изодранным осколками полковым знаменем на горбатой вершине вала, он подумал: один раз человек может выдержать такой бой, но на второй раз не хватит ни воли, ни сердца. И вот минуло каких-нибудь четыре месяца относительного затишья, и снова надо идти в страшный огненный ад. Можно ли требовать от него больше, чем он вытерпел под Перекопом? Но он — большевик, и этим сказано все! Если партия сто раз будет посылать его в атаку, он не возразит ни слова и станет драться, пока его не убьют. В «Памятке коммуниста, мобилизованного на фронт», которую он не раз раздавал красноармейцам, с предельной ясностью сказано:

«Звание коммуниста налагает много обязанностей, но дает лишь одну привилегию — первым сражаться за революцию».

Чтобы отвлечься от своих раздумий, Иванов отправился к солдатам, расквартированным в прибрежных деревянных дачах, покинутых хозяевами. Он вошел в крайнюю дачу. Бойцы, разместившиеся в большой комнате, держали в руках котелки, ужинали.

— Садись, начальник, вечерять, — пригласил его низкорослый парнишка.

Иванов вынул из-за обмотки деревянную ложку с вырезанными на ней своими инициалами (ее тоже сунула ему на дорогу Даша) и, присев возле парнишки, с удовольствием поел густого гречневого супа с мясными консервами.

Парнишка признался, что горячего супа у них в роте за последнюю неделю не было.

Ужин затянулся. Покончив с супом, бойцы принялись чаевничать. Новый каптенармус Багдасаров постарался и, удивив всех невиданной щедростью, выдал каждому по сто граммов крупнозернистого, снежно сверкающего сахара. Сахар в полку не выдавали второй месяц, и никто не знал, где сумел его раздобыть новый, с виду тихий и уже пожилой каптер.

Иванов допивал вторую кружку, когда из разведки вернулся Лука. Щелкнув мокрыми задниками сапог, сын кратко доложил отцу:

— Снег тает, вода разливается по льду, дорога каждая минута.

Красноармейцы насторожились, подошли поближе с кружками в руках. Один из них, вытирая коротко подстриженные усы, предложил осторожно:

— Может, подождем мороза, начальник?

— Завтра или послезавтра мороз обязательно вдарит, а вы нас по воде собираетесь гнать к черту в зубы, — тут же подхватил боец с плутоватыми глазами.

— Никто нас не гонит. Сами доброволом идем, распылим последнюю контру, и шабаш, по домам, — заявил красноармеец с красивым лицом, осыпанным синими порошинками угольной пыли, на всю жизнь въевшейся в кожу.

— Поскорей бы, нечего зря жилы тянуть.

— Вы правы, товарищи, — сказал командир полка, отставляя жестяную кружку. — Наступать надо немедленно, не откладывая ни одного часа. — И, обернувшись, сказал озябшему сыну: — Садись, пей чай, грейся.

— Чаю выпью с удовольствием. Ведь это мы сахар отбили у финнов, — похвалился Лука.

— У каких финнов? — Иванов нахмурился и даже привстал. У него мелькнула нехорошая догадка. Не мародерствовали ли? Вокруг на мызах жили богатые финны.

— Твой-то Багдасаров увязался с нами в разведку. А затем стал требовать — обогнем да обогнем крепость. Ну, пришлось покориться, он-то ведь старый член партии. Как такого не послушаться? Прокрались на ту сторону, встретили конный обоз — финны продукты мятежникам подбрасывают. Трое саней отбились от обоза, чухонцы шагают рядком, калякают по-своему, люльками попыхивают, а мы рядом лежим в халатах. Ну, мы их и прихлопнули. На санях нашлись мешки с американским сахаром, ящики с консервами. Два мешка Багдасаров соседнему полку отволок. Мы сюда на санях прикатили, потому и вернулись так скоро.

— Ребята, слыхали: в крепости про́пасть американской шамовки! Так что мы не задарма наступать будем, дорвемся до пакгаузов, пожрем вволю! — сразу повеселев, крикнул красноармеец с плутоватыми глазами.

— Мертвой-живой воды испил да живучим корешком закусил. Ничего теперь со мной не стрясется, — весело сказал красноармеец в буденовке, пряча остатки сахара и жестяную кружку в вещевой мешок.

Отец с сыном допили котелок сладкого чая и пошли к себе на квартиру. Лука разделся догола, развесил на печке влажную одежду — сушить. Часа три они соснули в жарко натопленной комнатенке, пропитанной прелым запахом мокрых портянок.

XXI

В два часа ночи Иванов поднял отдохнувший полк по тревоге, построил его и вывел на берег. В густом влажном воздухе слышался едва уловимый настораживающий треск льда, приглушенный расстоянием гул голосов, движение огромной массы людей. Справа и слева, от Красной Горки до Петергофа, невидимо строились соседние полки.

Красноармейцы, одетые в белые маскировочные халаты, напоминали врачей в больницах. Многие взяли с собой доски, подсумки и карманы набили патронами. Иванов чувствовал в себе приподнятость, сознание ответственности не покидало его, за его спиной лежала ленинская революционная Россия. Она требовала покончить с мятежом, который мог распространиться, как гангрена, по телу страны.

Он молодо сбежал на лед, потоптался и попрыгал, пробуя его крепость. Бравый старичок капельмейстер с жезлом в руках повел на лед полковой оркестр.

За полчаса до того, как полк двинулся с места, вперед ушла штурмовая группа, составленная из добровольцев. Командовал группой делегат съезда, тихий молодой человек в гражданской одежде. Он шагал, неся винтовку на плече и придерживая ее за ствол, как палку. Вместе с ним ушел Лукашка.

Полк не спеша двигался цепями, и Александр Иванович решил, что это самый лучший способ передвижения по льду. Наступая, люди напрягали зрение и слух. Еще днем поговаривали о том, что американцы прислали мятежникам ночные бинокли, при помощи которых можно видеть в темноте, как днем.

Иванов шел в середине первой цепи с винтовкой в руках. В полуверсте от берега бойцы набрели на талую воду и в нерешительности затоптались на месте. Движение застопорилось. Сзади подошла вторая цепь, начались расспросы — почему остановились? Справа и слева замигали красные и зеленые огоньки сигнальных фонарей — соседние полки уходили вперед, нельзя было медлить, отставать от них. Александр Иванович высчитал заранее: восемь верст, отделяющие остров Котлин от берега, полк должен пройти за три часа. От быстрого марша людей бросало в жар, они обливались по́том.

Как назло, ночь выдалась ясная. Среди мглистых туч то появлялась, то пропадала полная луна. На горизонте угадывалась темная громада крепости; казалось, она наступает на людей, угрожая раздавить их.

Иванов мельком взглянул на часы со светящимся циферблатом — подарок Фрунзе, — махнул рукой и, разбрызгивая воду, пошел напрямик. Обходить встречные лужи было некогда. Красноармейцы, побросав ненужные теперь доски, последовали за ним. Шли молча, курить было строго-настрого запрещено.

Холодная вода проникала за голенища сапог, туго перетянутых бечевками, заливала ботинки, насквозь пропитывала обмотки и портянки.

Красноармейцы шли согнувшись, каждую минуту ожидая встречный огонь. По всем расчетам, мятежники уже заметили движение красноармейских частей и, видимо, подпускали ближе, заманивая на пулеметы. Кронштадт словно вырастал на глазах, затемняя горизонт, освещенный луной. Но артиллерия фортов по-прежнему грозно безмолвствовала. На каменных крепостных стенах — ни звука, ни огонька. Уж не ушли ли мятежники в Финляндию?

Лед не качался под Ивановым, но он чувствовал, что опора у него под ногами ненадежна. Может быть, только он один из всех наступающих знал, как страшна гибель подо льдом. Непроизвольно встала перед его глазами далекая картина: Чаруса, крещенье, ледяной храм, поблескивающий под солнечными лучами на середине пруда. Как и теперь, тогда была оттепель, хлопали ружейные выстрелы, и сотни людей, выйдя на лед, проваливались в холодную воду. Он ясно видел перед собой посиневшие рты, красные, изрезанные льдом руки, широко раскрытые обезумевшие глаза. У человека, провалившегося под лед, мало шансов на спасение.

Тишина угнетала.

Наконец впереди простучала первая нервная пулеметная очередь и даже обрадовала, взорвалось несколько гранат, — видимо, мятежники обнаружили штурмовую группу.

Из крепости вырвался синий прожекторный луч, подпрыгивая, побежал вперед, разматывая за собой голубую дорожку и кидая ее под ноги смешавшимся красноармейцам. Иванов громко скомандовал:

— Ложись!

Показывая пример, он с размаху лег в ледяную воду, ожегшую тело, как кипяток.

Вода была пресная, и он напился.

Красноармейцы, не сомневаясь, что за лучом полетят снаряды, падали в воду. Слышалась брань. Каждый знал, что тому, кто будет ранен, спасения не ждать! Захлебнется в воде.

Луч прожектора пронесся над лежащими красноармейцами, словно взмах гигантской косы, и, пролетев до Ораниенбаума, вернулся и задержался на второй цепи, которая или не догадалась, или не захотела лечь в воду.

Иванов оглянулся. Маленькие человеческие фигурки метались на дымящемся ноздреватом льду. Он просигналил им карманным фонариком с цветными стеклами: ложись! Красный свет фонарика, ласковый, как церковное вино, стекал с его пальцев.

Но было поздно. Уже не один, а несколько прожекторных лучей развернули в небе свои мерцающие ленты северного сияния, в свете которых сразу поблекла, потускнела луна. Темнота рассеялась. Иванов увидел у себя под ногами оторвавшуюся от ворота медную пуговицу.

Одновременно все южные форты изрыгнули желтое пламя. Метров за пятьдесят впереди командира полка плюхнулся двенадцатидюймовый снаряд. Иванов услышал оглушительный взрыв и сухой треск льда; и будто вонзили нож в переспелый арбуз — глубокая трещина побежала к берегу. На месте разрыва образовалась широкая полынья, из нее вырвался черный фонтан воды, она доплеснула до лежавших красноармейцев.

Стреляли «чемоданами». Снаряды раскалывали лед. С клекотом пролетая над головами, они разрывались далеко позади, отрезая наступающих от берега.

И снова, в который уже раз, вспомнился Иванову Турецкий вал. Там каждая снарядная воронка была надежным укрытием, здесь же становилась непреодолимым препятствием. Несколько человек попали в воду; один, видимо раненный, тонул без крика; его голова то показывалась над черной водой, то погружалась в нее.

Прожекторы освещали мертвое море, скованное льдом. Иванов видел ровное белое поле, лишенное укрытий; куда ни достигал глаз — ни бугорка, ни кочки, ни рытвины, ни канавы, ни одного предмета, способного прикрыть человеческое тело. Но были на льду и свои преимущества: легче наступать, чем по осенней грязи. Приходилось соображать и приспосабливаться к необычным условиям, и красноармейцы приспособились. Нигде человек так быстро не усваивает урока, как в бою.

«Чем скорее ворвемся в крепость, тем меньше потерь», — билась в голове Иванова неотвязчивая мысль. Лежать на льду на виду противника — преступление. Он вскочил на ноги, закричал, размахивая винтовкой.

— Подымайся! За мной! — и сделал несколько решительных шагов. Полк продолжал лежать. — Коммунисты, вперед! — надрывая легкие, закричал Иванов.

Поднялось человек сорок. Спустя минуту за коммунистами встала первая цепь, за ней поднялись вторая и третья. Остались на льду только неподвижные фигурки убитых.

Командир полка тревожился: что делать, если у самой крепости взорван лед?

— Сигналят! — сказал шагавший рядом курсант с грубо вырезанной из волос прядью на лбу: видно, отослал матери в письме, на память.

— Где?

— Смотрите влево. — Курсант вытянул руку, с рукавицы капала вода.

Александр Иванович увидел чередующиеся огоньки: красный, зеленый, белый, красный, зеленый, белый — условленный сигнал о том, что лед у крепости цел. На душе у Иванова стало легче.

Сигналил, вероятно, Лукашка, ушедший со штурмовой группой. Но не прошло и пяти минут, как сбоку налетел человек на лыжах. Крикнул:

— Ребята, где командир полка?

Иванов узнал сына, откликнулся:

— Здесь, мой мальчик!

Лукашка подбежал к отцу, зашептал ему на ухо:

— Беда. Прямо по курсу вашего движения под лед заложены фугасы. Мы напоролись на них. Едва не подорвались. Надо идти стороной.

Иванов подозвал связных из батальонов, велел немедленно передать комбатам приказ — двигаться левее. Говоря это, он и не подумал, не вспомнил, что люди всегда инстинктивно отклоняются влево, разыскивая дорогу в темноте. Это случалось и с ним: однажды верхом на коне он заблудился в метели, а утром выяснилось, что всю ночь ездил по замкнутому кругу, незаметно для себя натягивая повод влево.

По наступающим открыли огонь корабли. Оставшиеся верными революции форты Красная Горка и Краснофлотский начали обстрел мятежных линкоров.

Справа на тонких стеблях закачались зеленые ракеты. Красноармейцы знали — это бригада Федько просила батареи Красной Горки, отстоявшие отсюда за восемнадцать верст, поддержать ее огнем.

Лед шипел от падающих на него горячих осколков.

Цепи левого соседа не выдержали огня с кораблей, повернули, побежали назад, угрожая опрокинуть и смять полк Иванова.

— Дайте несколько очередей над головой бегущих, — приказал пулеметчикам Александр Иванович.

Люди, охваченные паникой, сбивались в кучки и бежали, лед трещал у них под ногами.

Огонь своих же пулеметов на минуту отрезвил их. Иванов побежал навстречу дрогнувшему полку. Когда начинается повальное бегство, человек, продолжающий идти вперед, невольно бросается в глаза, а к тому же Иванов был на голову выше других. Красноармейцы сначала замедлили бег, потом остановились, повернули назад и с чувством стыда принялись подбирать брошенные винтовки.

— Где командир полка? — гаркнул Иванов.

— Обрушился в полынью и потоп.

— Командиры батальонов?

— Один убит, двое поранены, мучаются на льду. А санитаров нет.

— Передайте по цепи: командование полком беру на себя, — продолжал Иванов. — Вперед, только вперед! Если останетесь на льду или повернете обратно — вас наверняка накроют.

Кто-то запел «Интернационал», революционный гимн подхватили сотни голосов. Оркестр тоже грянул «Интернационал». Его звуки вселили мужество, паника утихла.

На лыжах примчался связной от Фабрициуса, сообщил радостное известие — красноармейцы полка, которым командует Железный Мартын, разметали колючую проволоку и без единого выстрела заняли номерной форт; там целые штабеля снарядов, которых хватило бы на то, чтобы взломать лед от острова до берега. Гарнизон форта сдался без боя. Кто-то из артиллеристов придушил своего начальника; оставшись без командира, матросы береговой обороны отказались сражаться против Красной Армии и подняли руки.

Вскоре тяжелые пушки форта открыли огонь по кораблям мятежников, заставили замолчать «Севастополь».

Красноармейцы, пробежав с полверсты вперед, повеселели — до крепости было рукой подать. Под пулеметным дождем штурмовой отряд саперными лопатами рубил колючую проводку перед фортом № 6. В свете прожекторов проволочные заграждения, казалось, были охвачены белым пламенем; издали они напоминали паутину, в которой, подобно мухам, попавшим в беду, бились темные человеческие фигурки. Иванов уже не раз имел дело с колючей проволокой, он знал, что к ней подвешены порожние консервные банки и стреляные снарядные гильзы, при прикосновении звенящие, как церковные колокола.

Подошла новая цепь; в ней шел Ворошилов, державший в руках куцый кавалерийский карабин. За цепью, спасая честь Балтийского флота, шагал отряд революционных матросов под командованием кочегара Иванова. Много в Красной Армии было Ивановых.

Александр Иванович со своими бойцами был уже у самого острова Котлин, когда раздался невероятный грохот, и справа, там, куда первоначально нацеливался полк, встала хрупкая, стеклянного блеска стена воды: мятежники подорвали заложенные под лед фугасы. В легкие ворвался горячий, отравленный пироксилиновыми газами воздух, люди едва не задохнулись.

Александр Иванович упал (хотелось пустить в ход саперную лопатку, но на льду она была ни к чему), приподнялся на руках, огляделся. Не бегут ли наши?

Обвальный грохот взрыва постепенно затих, и с той стороны, где сработали фугасы, послышались жалобные крики о помощи, — видимо, кто-то попал в воду и, оглушенный взрывом, тонул.

«Может быть, Лукашка?» — пронеслось в голове Иванова.

Он рванулся к темнеющей полынье, и здесь же усилием воли сдержал себя. Бежать на помощь нельзя, нет времени. Главное — с ходу ворваться в крепость и навязать противнику штыковой бой. «Ворваться в крепость! А какова она, эта чертова крепость?» — и Александр Иванович пожалел, что никогда не был в Кронштадте: в знакомом городе воевать всегда легче.

Отдышавшись, Иванов крикнул:

— Бегом, за мной!

Тяжелая намокшая шинель путалась между ногами, мешала бежать. Он остановился, взглянул на компас. Стрелка беспорядочно кружила — слишком много повсюду валялось стальных осколков. Он бросил шинель, кинул ее под ноги. Его примеру последовал комиссар, а за ними и многие красноармейцы.

До ближайшего форта оставалось саженей пятьдесят по обломанному прибрежному льду. Виднелась черная, как хлеб, земля. Но прежде чем добежать до нее, надо преодолеть холодное крошево льда, погрузиться в воду по пояс.

Обгоняя командира полка, прыгая по льдинам, проваливаясь между ними и снова выбираясь, рвались вперед молодые красноармейцы. Штыки их, освещенные прожекторным светом, переливались текучим голубым огнем.

С форта жахнули картечью. Свинцовые горошины пролетели выше и дальше атакующих. Захлебываясь, в упор забили пулеметы. Оглохшие от разрывов снарядов, бойцы не слышали сухого треска выстрелов. Лишь по частым желтовато-синим вспышкам, мельтешившим впереди, можно было понять, что в них стреляют, и стреляют с близкого расстояния.

Прошумев шелком знамени, мимо Иванова пробежал знаменосец полка, молодой красноармеец — тот самый, который вчера доверительно показывал ему письмо от матери. Старушка, передавая сыну бесчисленные поклоны родственников, спрашивала, когда можно ждать его домой, в родную Пензу, и мимоходом сообщала, что она уже и невесту подыскала своему ненаглядному Ванечке, тихую, работящую, нежную с лица.

Знаменосец пробежал вперед, споткнулся, упал, попытался встать на колени и не смог. Над смертельно раненным наклонился делегат партийного съезда от 6-й армии Подзолков, пошедший на штурм рядовым бойцом. Он высоко поднял над собой алое, расшитое золотым гербом знамя, которое сразу увидел полк.

Со всех сторон ревело сплошное «ура!». Поредевший полковой оркестр не переставая играл берущий за душу бравурный марш. В крепости тоже кричали «ура». То ли мятежники подбадривали себя, то ли туда уже ворвались красноармейские части и вели рукопашный бой.

От одного форта к другому промчалась окутанная паром маленькая, словно игрушечная, кукушка с двумя платформами; на них, как детские кегли, рядком стояли тяжелые снаряды.

Телефонист с ящиком на груди, катушкой провода в руках, размотанной на три четверти, перевел дух, схватил Иванова за гимнастерку и сунул в руки ему телефонную трубку:

— Спрашивают вас.

Александр Иванович стал на колено и приложил ухо к трубке, согретой ухом телефониста.

— Иванов, ты? — услышал он знакомый голос Ворошилова. — Федько со своими орлами ворвался на Угольную площадку. Не отставай, жми!

— Жму!

Прожекторный луч, будто порыв ветра, пахнул ему в лицо холодом.

— Прикажите артиллерии подавить прожекторы, теперь они уже не помогают нам, а только мешают.

— Сейчас подавим, — пообещал Ворошилов.

Минут через десять снаряды накрыли один прожектор, затем загасили второй; остальные сами потушили свой коварный свет. На берегу, куда спешили красноармейцы, бушевал ураган огня и железа, снаряды с корнями вырывали деревья.

Зыбкий лед внезапно кончился. Под ногами Иванов ощутил твердую каменную почву. На земле лежали опрокинутая вверх днищем просмоленная по швам деревянная барка и огромный якорь с железными лапами. На якорь опирался боец, его рвало кровью. У всех красноармейцев глаза были огненные, озаренные пожаром.

Иванова снова кликнули к телефону.

Дыбенко радостно сообщил, что получил приказ принять командование войсками обеих групп: южной и северной.

— Об этом можно бы мне и не докладывать, я и так подчиняюсь тебе, — не скрывая раздражения, ответил Александр Иванович. Телефонные звонки отвлекали его, мешали управлять полком.

Ему не нравилось честолюбие начдива. Александр Иванович, впрочем, понимал, что Дыбенко болезненно переживает измену флота и опасается недоверия к себе, как бывшему начальнику Центробалта; это неожиданное назначение, конечно, ободрило и окрылило самолюбивого матроса. Каждый моряк понимает: если Дыбенко доверили подавить кронштадтский мятеж, то, значит, с революционных матросов снимается ответственность: их славные имена не могли запятнать «клешники» и «жоржики», примазавшиеся к революционной славе флота. «Да и в крепости имя Дыбенко заставит кое-кого из матросиков почесать затылки», — подумал Иванов.

Голос Дыбенко продолжал звучать в трубке:

— Ну, ну, не сердись, это я между делом… Главное, 32-я и 187-я бригады и полк особого назначения уже в Кронштадте. Так что не паси задних.

Эта весть обрадовала Иванова, но шевельнулась в душе и зависть: почему не он первый ворвался? Он крикнул в телефонную трубку:

— Есть, не пасти задних, товарищ начальник дивизии!

На валу неожиданно показался командир второго батальона Алпатов. Поправляя очки, обрадованно сообщил:

— Форт в наших руках… Атакуем соседний… Шестая рота…

Рассекая воздух, с нарастающим свистом прилетел снаряд, врезался в землю, горячий ветер свалил Иванова с ног. Когда дым рассеялся, комбата на валу не было. Там, где он только что стоял, зияла глубокая, как колодец, воронка.

Иванов подбежал к оглушенному разрывом связисту, протирающему запорошенные глаза, попросил соединить его с Ворошиловым. Услышав знакомый голос командарма, не удержался от соблазна, похвастал:

— Мой полк захватил форт номер пятый и атакует форт номер четыре…

Ворошилов ответил что-то неразборчиво, его голос стал удаляться и пропал.

— Алло, алло, вы меня слышите?

Связь оборвалась. Александр Иванович не был уверен, что Ворошилов услыхал его донесение. А жаль: как бы оно порадовало Климента Ефремовича!

Светало, когда Иванов со своим полком оказался в крепости, на длинной, как просека, улице.

Навстречу, неуклюже перепрыгивая через тела убитых, с поднятыми руками бежали матросы, кричали:

— Братцы! Не стреляйте!.. Пощадите! Мы за советскую власть, за коммунистическую партию! Вот вам крест святой, истинная правда!

Красноармеец с живыми глазами, кинув винтовку на мостовую, обнял набежавшего на него матроса в широченных клешах и поцеловал в губы. Началось стихийное братание, которое предвидел и от которого предостерегал Ворошилов.

Чувствуя недоброе, Иванов гневно закричал:

— Отставить! Бунтовщиков обезоруживать и брать в плен!

Но было поздно. По густой толпе смешавшихся с матросами красноармейцев с чердаков ударили пулеметы, пули звонко защелкали по мостовой. Пять или шесть красноармейцев, зажимая раны, кровеня пальцы и корчась от боли, медленно оседали на землю, покрытую, словно пленкой, фиолетовой пороховой копотью.

Александр Иванович, продолжая ругаться, прижался к стене. Из слухового окна противоположного дома, дергаясь, строчил «максим»; над железным щитком пулемета то появлялась, то исчезала рыжеватая волна волос. Проследив за прищуренным взглядом Иванова, боец, оказавшийся в соседстве, сказал изумленно:

— Баба! Ей-богу, это баба лупцует нашего брата!

Александр Иванович прицелился, выстрелил в слуховое окно, потом выстрелил еще раз — разрядил всю обойму. Пулемет умолк.

С крыши дома, под которым жались Иванов с красноармейцем, бросили гранату. Не долетев до земли, она разорвалась, разбила несколько стекол в окне, осколками ранила в живот пожилого красноармейца. Он сел на мостовую; затыкая рану шапкой, запричитал по-бабьи:

— Верти не верти, а надо умерти… Жизнь дает один только бог, а отнимает всякая гадина…

Корабли принялись обстреливать захваченные форты и улицы, освобожденные Красной Армией. Подбежал начальник штаба полка. Отплевываясь кровью, доложил: потери в городе в несколько раз больше, чем на льду. Иванов знал это и без него, повсюду валялись тела убитых; санитары, обливаясь по́том, волокли раненых к шестому форту — за его стенами работал госпиталь.

Александр Иванович видел, как попятился первый батальон, как дрогнул и побежал второй. Уже завоеванная улица неожиданно встретила их сокрушительным огнем. Невидимые и неуязвимые, мятежники из чердаков, окон и подвалов засыпали красноармейцев пулями.

В конце улицы появились атакующие бунтовщики. Они шли плотным строем, с примкнутыми к винтовкам плоскими штыками. Уже было за полдень, солнце играло на штыках. Над бескозырками матросов колыхалось черное знамя анархии.

«Всего предусмотреть нельзя, — подумал Иванов. — Сражение не музыка и не разыгрывается по нотам». Он приказал полку отойти на два квартала назад, к берегу, тем самым как бы узаконив бегство красноармейцев. Туда же, на юго-восточную окраину города, отходили батальоны соседних полков и там поспешно занимали оборону: ни одна живая душа не согласилась бы отойти дальше, на зыбкий, неустойчивый лед. Иванов понимал душевное состояние солдат — пройти по льду можно было отважиться только раз, да и то ночью, когда не видны широкие, как озера, разводья.

В пятом часу дня Иванову удалось соединиться по телефону с Ворошиловым и, против своих правил, попросить ввести в дело резервы. Ворошилов посоветовал ему взглянуть на море и повесил трубку.

Александр Иванович, согнувшись в три погибели, ибо повсюду, как растревоженные шмели, жужжали пули, выбрался на перекресток двух улиц. Оттуда хорошо было видно залитое солнцем застывшее море. Со стороны Сестрорецка, разбрасывая во все стороны радужные брызги, раскинувшись лавой по льду, залитому водой, галопом мчалась кавалерия, осененная полотнищами красных знамен. В руках всадников сверкали клинки.

— Ну, брат, такого еще не бывало на свете, чтобы конница как оглашенная кидалась на крепостные стены, — восхищенно пробормотал усатый санитар, тащивший на спине раненого.

Через четверть часа кавалерийский полк 27-й дивизии ворвался в город и за каких-нибудь пять минут смял и изрубил контратакующих матросов. Будто живое серебро, разлился полк по соседним улицам.

Следом за конницей по льду прошел многочисленный отряд петроградских коммунистов, одетых в темную гражданскую одежду, ярко выделявшуюся под ослепительной мартовской лазурью. В шапках набекрень, они шли, готовые к смерти, и не кланялись ни снарядам, ни пулям. Коммунисты выправили положение. Они заняли Якорную площадь, ворвались в морскую следственную тюрьму, освободили несколько сот арестованных, небритых, исхудавших, замученных до полусмерти. Среди них были: комиссар Балтфлота Кузьмин, председатель Кронштадтского совета Васильев, командующий бригадой линейных кораблей Зосимов, начальник политотдела крепости Шуваев, комиссар крепости Корсунов. Освобожденные коммунисты попросили оружие и, получив его, тут же влились в красноармейские ряды.

Мятежники оправились от удара и ввели в дело с полсотни станковых пулеметов, без устали строчивших вдоль улиц. Кавалеристам пришлось спешиться и присоединиться к пехоте, медленно продвигавшейся по чугунной мостовой к памятникам Петру Пахтусову, Фаддею Беллинсгаузену и клиперу «Опричник».

Началось затяжное, изматывающее сражение, когда каждый дом берется с бою, ценой многих человеческих жизней. День догорел, сгустились сумерки. Незаметно подошла темная ночь.

В полночь Дыбенко получил донесение, подписанное Ковалевым:

«Царские офицеры, засевшие на дредноуте «Севастополь», подготовили корабль к взрыву».

Этого больше всего боялся Дыбенко. Скрипнув зубами, он предложил сгоряча — бросить на дредноут несколько эскадронов конницы. Иванов, бывший в штабе, с трудом уговорил начдива отказаться от этой неслыханной затеи. Тогда Дыбенко заявил, что он один отправится на корабль, погибнет там или уговорит матросов сдаться.

— Пойми ты, я матрос, и если на «Севастополе» есть старые моряки, они наверняка пойдут за мной. Не дадут они свершиться черному делу. Что убить родную мать, что взорвать родной корабль — для моряка одно и то же. — И тут же воскликнул горестно: — Что натворили матросы за эти дни! Стыдно тельняшку носить…

Иванов силой удержал его. Он понимал старого революционера-матроса, готового ценою собственной жизни восстановить добрую славу флота.

Вскоре дредноут униженно просемафорил: «Все сволочи арестованы. Сдаемся!»

У Дыбенко отлегло от сердца. Через связного он послал Ковалеву приказ — принять командование «Севастополем», крепко припугнуть корабли, продолжавшие сопротивляться.

Ковалев прибыл на дредноут и повернул жерла орудий против «Петропавловска». Полчаса он медлил, не решаясь отдать последнюю команду — потопить свои же корабли. Стоял и смотрел, как мечутся экипажи на миноносцах, канонерских лодках, минных заградителях, транспортах, тральщиках.

Матросы «Петропавловска» не выдержали угрозы и, побузив минут двадцать, сдались.

Бой продолжался до рассвета 18 марта. За ночь полки Иванова, Фабрициуса и бригада Федько захватили три четверти города. Остатки разгромленных мятежников, прижатые к морю, выбросили белый флаг.

Как только раздались первые выстрелы с береговых фортов по крепости, Назар Гаврилович Федорец, все время находившийся в прокуренном здании «Дома просвещения», где помещался «ревком», отправился в штаб, к генералу Козловскому. За пояс он сунул бандитский обрез, сделанный по его просьбе матросами-слесарями из боевой винтовки. Обрез был привычное для него оружие, надежнее любого пистолета.

За две недели своего пребывания в Кронштадте наблюдательный кулак успел присмотреться к членам «ревкома», изучить характеры и повадки этих не симпатичных ему людей. Он пришел к печальному выводу: ни один из них не способен управлять войсками, все они похуже махновских атаманов — у тех была фантазия, размах, способность идти на риск. «Ревкомовцы» спорили до пены на губах, не доверяли друг другу, каждый норовил быть вожаком. Вместо того чтобы готовить крепость к обороне, они занимались обысками, арестами, допрашивали в морской следственной тюрьме задержанных коммунистов, сводя с ними личные счеты.

Никто из «ревкомовцев» не верил в то, что большевики осмелятся штурмовать крепость, но большевики не только штурмовали, они уже в крепости. Теперь, в эту критическую минуту, нужна трезвая, умная голова, крепкая, рука, врожденные качества полководца и вождя.

Федорец видел генерала Козловского не больше двух раз. Он пытался заговорить с ним, но желчный царский генерал не снизошел до разговора с каким-то заезжим мужиком, которому, из политических соображений, дозволили выступить перед матросским сбродом от имени крестьянства всей России.

Войну делают генералы. Однако после того как красные списали в расход адмирала Колчака, в дым расколошматили Деникина и Врангеля, незыблемая вера Назара Гавриловича в военную непогрешимость генералов сильно поколебалась. Как бы то ни было, он считал, что надо идти к Козловскому, потребовать от него принятия решительных мер.

Назар Гаврилович кликнул неизменного своего попутчика, отца Пафнутия. Они вместе отправились в штаб. Этакое диво: в штабе не было никого, кроме связных, телефонистов и двух молоденьких офицеров. На вопрос, где генерал Козловский, дежурный с красной повязкой на рукаве буркнул, что командующий, видимо, у себя на квартире. В штаб он со вчерашнего дня не являлся.

Прихватив с собой провожатого, Федорец и отец Пафнутий отправились на генеральскую квартиру. Он сразу узнал этот дом, здесь жил хиромант Кигезми. Действительно, провожатый провел их на второй этаж, в квартиру хироманта. На двери еще висела его визитная карточка. Из комнат в полутемную переднюю долетел рокочущий генеральский бас:

— В нашем положении остается одно: пустить себе пулю в лоб.

— Ну, батенька, такие мелодрамы хороши в возрасте до тридцати лет, а в пятьдесят это уже глупо, — ответил второй, уверенный голос.

— Надо торопиться, Кирилл Георгиевич. Петриченко со своей свитой уже навострил лыжи, — снова зарокотал бас. — Ничтожный человечишко. Дурак. Он еще лелеет надежду поднять восстание в Карелии. Вчера доверительно шепнул мне: «Мы пойдем хоть с чертом, мы и с Врангелем пойдем».

Федорец вошел в полуосвещенную комнату. В глаза бросилась висящая на стене театральная афиша. Назар Гаврилович прочел: «В клубе имени Жана-Поля Марата (бывшем Морском собрании) с 1 по 7 марта политотдел флота проводит гастроли известной русской балерины Нины Белоножко». Первого марта Кронштадт был уже в руках мятежников, выступление артистки не состоялось. На поду, у раскрытых чемоданов, сидели на корточках Кирилл Георгиевич Змиев и генерал Козловский.

— Товарищ генерал, — Федорец поперхнулся и, собравшись с духом, поправился: — господин генерал, Красная Армия начала наступление, и я, как член ревкома, полагаю, что ваше место сейчас в штабе.

Генерал совал в чемодан пачки денег. Услышав голос Федорца, он поднял на него худое усталое лицо. Потом перевел взгляд на Змиева, губы его искривились, и он сказал, растягивая слова:

— Полюбуйтесь, Кирилл Георгиевич: эта борода осмеливается мне указывать, что я должен делать и где находиться. С свиным рылом, так сказать, да в калашный ряд! Отправляйтесь-ка, почтеннейший, в крепость и произносите там речи матросне, студентам и гимназистам. А еще лучше, если имеете ценности, следуйте нашему примеру. Мы с господином Змиевым уходим в Финляндию. Сейчас. Не теряя ни минуты. Немедленно.

— Нет, господа, благодарю за доверие, но мне с вами не по пути. — Федорец почесал бороду большим пальцем правой руки, подумал и спросил деловым тоном: — Не откажите, господин генерал, ответить на такой вопрос: что бы вы изволили предпринять, если бы не уходили в Финляндию?

Козловский усмехнулся и пожал острыми плечиками, на которых явно не хватало погон.

— Что бы я делал?.. Расстреливал бы весь этот сброд, уже бросающий оружие. Приказ «стоять насмерть» не дал бы эффекта.

— Может, треба взорвать лед вокруг крепости?

— Сделайте милость, почтеннейший, взрывайте, — с той же усмешкой ответил генерал, запер набитый чемодан и, нажав на него коленом, принялся стягивать скрипящие ремни.

Федорец смотрел на него с ненавистью. Змиев снял со стены афишу с изображением балерины, расправил ее и, сложив в несколько раз, сунул в карман своего френча.

Федорец, кликнув отца Пафнутия и провожатого, вышел. Чем дальше они шли, тем все больше Федорец прибавлял шагу. В штаб он вбежал задыхаясь, весь в поту.

Закричал:

— Что же вы здесь дремлете, сукины дети? Наказываю всим батареям и кораблям открыть огонь по наступающим червоноармийцям. — Он был настолько возбужден и страшен в своей решимости, что никто не посмел ему возразить.

Зазвонили и затрещали бесчисленные телефоны, и во все концы крепости полетело жаркое, колючее, единственное способное спасти положение слово: огонь, огонь, огонь!

Рявкнули форты, загремел орудийным громом флот, и взбаламученная душа Федорца успокоилась. Там, в штабе, среди десятка незнакомых ему мужчин и сестер милосердия в белых косынках с красными крестиками он разыскал маленького, тщедушного начальника саперов и, схватив его за грудь, раскачивая взад-вперед, приказал взорвать вокруг крепости лед.

— К сожалению, мы не повсюду заложили фугасы, — заявил сапер. Руки его дрожали, и он не в состоянии был даже закурить.

— Так каким же вы чертом занимались тут две недели! — заревел кулак.

— Не было приказа, а без приказа в армии ничего не делается.

— Так я вам наказую именем ревкома.

— Теперь уже поздно. Все же там, где заложили, я рвану, — заспешил саперный начальник, подошел к телефону, вызвал какого-то Арашвили, спросил, все ли у него готово, и, получив утвердительный ответ, скомандовал: — Контакт!

И тотчас же гул далекого взрыва потряс оконные стекла. Возбуждение пропало. Чувствуя, как у него дрожат колени, Федорец сел на стул, забормотал:

— И сказал господь: истреблю с лица земли человеков, которых я сотворил, от человека до скотов и гадов и птиц небесных истреблю, ибо я раскаялся, что создал их.

Он вдруг почувствовал взгляд, устремленный на него сзади. Оглянулся и увидел перекошенное злобой лицо офицерика, медленно приближавшегося к нему; узкая рука офицерика угрожающе сжимала эфес шашки.

— Ты кто такой, что орешь здесь? А ну, пшел вон отсюда! — Носком сапога офицерик больно ударил Федорца в копчик. — Живо проваливай, и чтобы я больше тебя не видел!

И, странное дело, Назар Гаврилович подчинился без возражений. Тяжело ступая, он вышел за дверь. На площадке гардемарин брился перед медным тазом для варки варенья.

— Кто такой тот маленький с усиками? — спросил его Федорец.

— Надо знать, папаша. Маленький с усиками — это князь Шаховской. Только что вернулся с передовых позиций, разъярен как тигр.

Не думая о том, что делает, Федорец пошел прямо на выстрелы. По звукам боя он понял, красные уже в городе.

Небо серело. Свет нарождающегося утра, словно мутная вода, растекался по улицам.

С черного хода Назар Гаврилович вошел в дом, из которого стреляли мятежники. Подойдя к окну, откинул белую гардину, не целясь выпустил обойму из обреза.

У крайнего левого окна пуля свалила пулеметчика. Пулемет дернулся и беспомощно замер, но через минуту возле него уже возился отец Пафнутий.

— Был — полковник, помер — покойник. — Поп не спеша вставил новую ленту, взялся за шершавые ручки затыльника и с наслаждением выпустил первую очередь. Его бескозырка свалилась, и по плечам рассыпались рыжевато-золотистые, мягкие, как у женщины, волосы. С моря набежал проворный ветерок и заиграл ими.

Наблюдая за улицей из-за гардины, Федорец видел, как очередь отца Пафнутия остановила перебегающих группами красноармейцев. Они бегом вернулись в каменную подворотню. Три трупа остались лежать на тротуаре. Отец Пафнутий крикнул весело:

— Море переплыли, да в луже утонули!

Не успев расстрелять до конца первую ленту, отец Пафнутий изумленно, по-детски, вскрикнул и грузно повалился на пол, на раскрытые холодные цинки с патронами.

Кусая побледневшие губы, Назар Гаврилович оттащил дружка в сторону. При помощи угрюмого матроса с угреватым лицом он положил отца Пафнутия на шелковый диван, расписанный нежными цветочками. Рана в груди уже успела пропитать кровью матросскую робу с чужого плеча.

— Пить!

Матрос отвинтил крышку фляги, влил в рот раненому несколько глотков пахучего рома.

— Умираю я, — тихо застонал отец Пафнутий, — богом прошу тебя, Назар Гаврилович…

— Ну что, что ты просишь? — Федорец наклонился над ним, боясь не расслышать предсмертной просьбы умирающего, его завещания детям, жене, любовнице.

— Доверь мне… — отец Пафнутий собрался с последними силами. — Кто стрелял тогда в Куприеве… в учительницу…

Столь неожиданный вопрос удивил старика, давно разучившегося удивляться.

— Степка стрелял, зятек мой, помнишь его? Он у красных зараз в великих начальниках ходит. Ну, порешил тряхнуть старинкой, прикатил на тройке до тестя, а сам знаешь, что вышло.

— Спасибо… Назар… Гаврилович… теперь и помирать можно. Есть, значит, еще люди нашего племени. — И отец Пафнутий тихо запел: — Со святыми упокой!

В комнату ворвался резкий холодный ветер: за их спинами открылась дверь.

— Сдавайтесь! Руки вверх! — сердито приказали с порога.

Федорец обернулся на властный крик и, помертвев, сразу узнал механика Иванова. Красноармейцы, вбежавшие вместе с механиком, наставили на Федорца черные зрачки винтовочных дул.

— Вот и довелось снова нам свидеться, — устало промолвил Александр Иванович.

— Столкнулись мы с тобой, да неудачно для меня… — с ненавистью проговорил Федорец. И спросил ядовито: — Как там богоданная супружница ваша Дашка поживает?

— А почему это вас интересует? — насторожился Иванов.

— К слову згадал. След этот, — и кулак показал на овальный синеватый шрам на щеке, — от ихних зубок будет, ее змеиный поцелунок. Протаврила меня в свое времечко в Фонарном проулке. Так что мы с нею тоже этим самым цацкались.

Механик в бешенстве поднял кулак, но призвал на помощь все свое самообладание, сдержался. Сказал в сердцах:

— Как жил на свете, мы это видели, а как помирать станешь — увидим.

— Грозишься убить? Убивай. Мне все одно, — с безразличием сознался кулак. Он уже давно убедился, что жизнь человеческая недорого стоит.

Вышли на улицу. Там собралась большая группа пленных. Из карманов Илька красноармеец, искавший оружие, вынул изящные дамские штанишки, обшитые дорогими кружевами. Увидев их, старик Федорец понял, как сын его изголодался по своей Христе, ведь штанишки добывались для нее.

К пленным конвоирами приставили красноармейцев-китайцев. Федорец, подавленный смешанным чувством стыда и горя, посмотрел на них, с ненавистью сказал:

— Придет еще час, колы классовая борьба сменится боротьбой рас. Желтая раса окрепнет, наберется сил и цокнется с белой расой. Вот тоди люды всерьез разделятся на два цвета: на белых и червоных.

Красноармеец-китаец подтолкнул Федорца прикладом винтовки:.

— Ну, ты ходи, ходи в тюрьма.

Назар Гаврилович пошел свободным, независимым шагом, словно шел к праздничному столу и сопровождали его гости, а не конвоиры.

Перед тем как войти в железные ворота тюрьмы, он обернулся. На небе, забинтованном марлей облаков, кровоточило пятно заходящего солнца.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

I

Полувоенная дисциплина, введенная в фабзавуче, вскоре стала тяготить Ваню Аксенова, привыкшего распоряжаться собой по собственному усмотрению. Мало того, что приходилось вставать до света, нужно было во всем потрафлять Рожкову, а молодой мастер оказался недалеким, привередливым, самовлюбленным человеком.

Откуда-то Рожков узнал, что Аксенов — сын ветеринарного фельдшера, стало быть, интеллигент, примазавшийся к рабочему классу. Он невзлюбил независимого мальчика с озорными глазами и старался всячески унизить его, показывая свою власть.

Минуты отдыха за рабочим местом все больше сокращались. Теперь ребята совали деревяшкой в клетке и били молотком по получасу подряд, а отдыхали лишь пять минут. Постепенно тело привыкло к однообразным движениям и уж не ныло так, как вначале. Время побежало быстрей. Приближался долгожданный день, когда ученикам выдадут настоящие напильники и они станут пилить не дерево, а металл. Это ведь куда интереснее и полезней. Все было бы хорошо, если б не частые придирки Рожкова, изводившие ребят.

— Аксенов, перестань сутулиться! — режущим голосом кричал мастер с противоположного края помещения. Мальчик вздрагивал, как под ударом, и выпрямлял туловище.

— Ак-ксенов! — наливаясь кровью, кричал Рожков через пять минут. — Разговорчики!

Казалось, он не сводит с мальчика глаз.

В конце концов Ваня не выдержал, сочинил злую эпиграмму на мастера и отдал ее редактору стенной газеты Саньке Дедушкину.

Дедушкин отказался публиковать эпиграмму и, подлизываясь к начальству, тайком показал ее Рожкову.

— Значит, мало того, что плохо учится, а еще нарушает дисциплину, Демьяна Бедного из себя корчит, — прошипел возмущенный Рожков. — Хорошо, ты меня еще попомнишь, баснописец!

Как-то после звонка Ваня стремглав бросился вверх по лестнице. По дороге его на минуту задержал директор Гасинский.

Ваня вошел в мастерскую следом за Рожковым, тот оглянулся и, гася ехидную улыбочку, сказал приторным голосом:

— Аксенов, выйди из мастерской…

— Почему? — удивился мальчик, пожимая плечами.

— Будто не знаешь… Ты опоздал на урок.

— Меня задержал директор фабзавуча. Если не верите, можете спросить Юрия Александровича, он подтвердит, что я не лгу.

— Я ничего не знаю. Уходи из мастерской… Впредь не будешь показывать товарищам дурной пример… Становись! — скомандовал Рожков, поворачиваясь лицом к взволновавшимся ученикам.

Ваня вспыхнул, голубые глаза его посерели, загорелись недобрым блеском, кончики губ дрогнули.

— Хорошо, я выйду, но знай — ты злой и ничтожный дурак… Да к тому же интриган. Знаешь, что такое интриган? Если не знаешь, посмотри в энциклопедию.

Рожков, ни слова не говоря, выбежал из класса.

— Сад-дись! — подражая Рожкову, обрадованно завопил Дедушкин.

Урок был сорван. Ребята загудели. Назревал скандал. Было ясно, что Аксенову не поздоровится. Минут через пять явился бесстрастный сторож, сказал:

— Аксенов, иди на расправу, тебя сам Гасинский кличет.

— За срыв урока интеллигента не погладят по головке, — прощебетал Дедушкин.

— А ты и рад, чертов Гузырь, — вступился за товарища Альтман и сжал свои маленькие кулаки.

— Все вы, нового набора, какие-то разболтанные. Вас учить да учить надо, — поддразнивал Дедушкин.

— Ха, уж не ты ли будешь учить нас? Сначала сам научись писать и читать, а уж потом берись за других, — отпарировал Альтман.

И, как это уже много раз бывало, фабзавуч разбился на два враждующих лагеря: новички оправдывали поступок Аксенова, второгодники осуждали.

Через полчаса вернулся Рожков, громогласно объявил:

— Ваш Аксенов нагрубил не только мне, но и самому Юрию Александровичу. И директор велел судить его товарищеским судом.

— Вот тебе, Дедушкин, и юрьев день! — всплеснул руками Альтман.

Остаток урока прошел при гробовом молчании. Ученики поглядывали на Рожкова исподлобья, как на заклятого врага.

На другой день началась подготовка к товарищескому суду. В фабзавуче был школьный комитет, был и товарищеский суд, избранный на общем собрании. Как и настоящий трибунал, он состоял из трех человек. Председателем его числился Юрка Андреев, второгодник; секретарем — Зиновий Суплин, которого все товарищи звали Зинкой. Пока еще суд этот никого не засудил и только значился на бумаге у секретаря комсомольской ячейки.

Директор фабзавуча полагал, что суд заставит Аксенова продумать свое поведение и удержит других от хулиганских выходок, подтянет пошатнувшуюся дисциплину в фабзавуче.

Бюро комсомольской ячейки выделило прокурора, остановив свой выбор на Дедушкине. Ване было предложено выбрать среди комсомольцев защитника, тем более что многие рвались защищать его. Ваня отказался наотрез, сказав, что Рожков гадина, что он, Аксенов, чувствует себя правым и будет защищать себя сам, как это делал на царском суде рабочий Сормовского завода Петр Андреевич Заломов.

По виду он был спокоен. Но он волновался, и на то было немало причин. Нависла угроза увольнения из фабзавуча. Если же уволят, то он лишится жалованья и пайка: пусть это немного, но все же подспорье семье. В стране безработица, и вряд ли Ваня найдет работу. Наконец, при дурном обороте дела, предстояло неотвратимое объяснение с отцом и Шурочкой, а они вряд ли поймут его поступок.

Итак, трудовая биография Вани начиналась с большой кляксы. В будущих анкетах в графе «Были ли под судом?» ему придется писать: был!

Так впервые в жизни Ваня вступил в конфликт с обществом. Многие осуждали его поступок: комсомольская ячейка, директор, мастер, председатель губкома профсоюза. Альтман, зная беспокойный характер Вани, осторожно посоветовал — признать на суде свою виновность и тем смягчить меру наказания.

Никто не догадывался по-настоящему, как болезненно переживал Ваня предстоящий суд. Пропал аппетит, Ваня плохо спал, похудел и осунулся. Все мысли его были заняты защитительной речью. Вечерами он уходил в городскую библиотеку имени Короленко и там, просиживая до самого закрытия, читал речи адвокатов, выписывал цветистые цитаты из их речей.

Сережка Харченко принес ему книгу «Преступление и наказание» и посоветовал прочитать. Ваня прочел несколько глав, увлекся необычайной судьбой героев и за три бессонные ночи прочел толстый роман, еще более утомившись физически и духовно.

II

Суд был назначен на субботу, о чем сообщало красочное объявление, заботливо вывешенное Дедушкиным на входной двери фабзавуча. А в пятницу, вечером, выходя из библиотеки, Ваня неожиданно встретил Герцога, подметавшего улицу своим широким клешем. Они холодно поздоровались и несколько минут молча шли рядом.

— Кури, — предложил Герцог, щелкнув серебряным портсигаром. — Куренье свет, а некуренье тьма. Я все про тебя знаю. Твои новые дружки тебя засудят и вытурят из школы. С этим клеймом ты не сможешь никуда больше приткнуться. Товарищеский суд в сто раз хуже обыкновенного. В народном суде принимаются во внимание кодекс и всякие там статьи, скроенные адвокатами на всяк случай. А в товарищеском приговор выносят с потолка, кому что взбредет! — кричал Герцог, преодолевая шум ветра.

— Мне осточертели все эти разговорчики о суде. Оставь меня в покое, парень.

— А я говорю: не ходи на суд, — наседал Герцог. — Этим ты им всем плюнешь в харю. Они заранее отрепетировали комедию, распределили между собой роли, соберут зрителей полон зал. А ты и не явишься, сорвешь им все удовольствие.

— Перестань! — взмолился Ваня, сворачивая в боковой переулок, чтобы избавиться от Герцога. Но тот шел за ним.

Пробежал мальчишка-газетчик, прокричал:

— Убийство, кража! Столкновение поезда с пароходом! Свежий номер!

— Они и приговор уже нацарапали на бумаге. Мне Дедушкин по секрету шепнул. Постановлено: выгнать тебя с волчьим билетом.

Ваня остановился пораженный. Сказал потерянно:

— Товарищеский суд не полномочен выносить такой приговор.

— Товарищеский суд все может. И обжаловать некому. Никаких кассационных инстанций не полагается. Нам Полундра рассказывал: так у них было заведено на гражданской войне.

— Кто такой Полундра?

— Пойдем со мной, познакомлю… Знаменитый пахан, главарь шайки. Айда со мной на хазу. У нас все есть — и шамовка, и девочки, и марафет.

— Это что такое марафет?

— Понюхаешь, узнаешь…

Ваня смутно догадывался, что Герцог — вор. С каких это достатков он так шикарно одевается? А может, еще хуже — бандит. И он спросил в упор:

— Ты бандит?

— Да ты не бойся. Дай сюда руку. — Герцог схватил Ваню за кисть, сунул его руку в свой брючный карман. Пальцы Вани ощутили в нем таинственный, привлекательный холодок огнестрельного оружия. — Шпаер, настоящий. На шесть зарядов, а за голенищем скучает финское перо.

Они пошли дальше. Черт его знает, зачем Ваня поплелся за Герцогом. Он был ошеломлен тем, что сказал Герцог о суде, и, сам того не сознавая, искал дружеской поддержки. Все равно у кого. Он не давал себе отчета в том, что делает.

Сгибаясь, чтобы сломить силу ветра, медленно продвигались вперед и наконец вышли на площадь, голую, как пустырь. В конце ее маячила темная громада вокзала. Дряхлые старики и старухи рылись в мусорном ящике, облитом карболкой. Бездомные. Бесприютные. Видимо, и детей нет, умерли, погибли на войне.

— Сейчас увидишь наше царство-государство, — торжественно объявил Герцог.

Через бесконечные железнодорожные пути он повел вдруг оробевшего Ваню к темневшим вдали пакгаузам. Ваня на каждом шагу цеплялся ногами за рельсы.

Откуда-то вынырнули проворные мальчишки в неописуемо грязных лохмотьях, со свертками под мышками и присоединились к ним.

— Богатый улов? — небрежно спросил Герцог.

— Сам видишь.

— Как отвечаешь, шкет! — Герцог влепил мальчишке звонкую затрещину, объяснил Ване презрительным тоном: — Подзаборники, дети горьких пьяниц. Воровать и попрошайничать великие мастера. Приходится учить их благородному обхождению.

В пакгаузе, с настежь распахнутыми дверями и просвистанном ветром, Герцог подошел к двери, ведущей в подвал. Ее охраняли трое подростков. Возле них стоял пожилой человек — такой сутулый, что походил на горбуна. Он просил, чтобы его впустили переночевать. Подростки требовали деньги, которых у человека не было.

— Дерет ваш Полундра за крысиную нору втридорога, как в гостинице «Карфаген», — жаловался он, затягиваясь цигаркой и освещая огоньком свое землистое лицо.

— Нет денег — ночуй на улице, — сказал рослый подросток.

— Деньги! — сутулый человек ухмыльнулся. — Я пятьдесят лет проработал, а за всю свою жизнь ни разу не поел досыта. Денег ни гроша. Даже на марку нет, послать письмо сыну в армию.

— Проваливай, проваливай…

— Будьте вы прокляты, кровопивцы! Что мне остается? Слоняться по городу, как шелудивый пес. Ни одна душа переночевать не пустит. — Сутулый человек выругался и, втянув голову в плечи, засунув руки поглубже в карманы поношенных штанов, вразвалку побрел прочь.

— Сюда милиция боится нос показывать. Тут на прошлой неделе прикололи двух легавых, — похвастался Герцог.

— Кто приколол? Не ты ли? — спросил Ваня.

— Может быть, и я!

— Новенький? С калымом? — спросил Ваню старший подросток. — Без калыма Полундра все одно вытолкает в три шеи.

— Ослеп? Не видишь, что со мной идет? — небрежно бросил Герцог.

Подростки открыли дверь; в лицо Вани дохнуло застоявшимся, спертым теплом.

Спустились в темный, сырой подвал. Ваня семенил за Герцогом, держась за его мускулистое плечо. Подмывало сбежать, пока не поздно.

Пошли по подвалу. Натыкаясь на тела спящих, развалившихся на полу, Герцог ругался и шагал дальше. Подвальное помещение напоминало комнаты-пещеры без окон и дверей, слабо освещенные коптилками. На земляном полу сидели и лежали люди в смрадном отрепье. Какой-то чубатый парень, обнаженный по пояс, держа на коленях рубаху, уничтожал насекомых. В следующей комнатухе при свете свечного огарка отпетые босяки резались в карты. Там же на ящике, накрытом газетой, стояли недопитые бутылки, граненые стаканы, валялись огрызки пищи.

Девчонка лет пятнадцати без кровинки на худом лице, сидя на коленях верзилы в красноармейской шинели, лениво пощипывала струны гитары и вяло напевала:

Я такая еще молодая,

А душе моей тысячу лет.

— Лаура, — кивнул на девчонку Герцог, — ты ее остерегайся, у нее…

Ваня с болезненным любопытством взглянул на девочку-подростка. Миловидное, но уже поблекшее лицо ее было испачкано, в уголках губ уже наметились горькие морщинки. Видимо, она была под хмельком.

— Зарегистрированная. Три раза ее милиция силком хватала на улице, возили в вендиспансер, и всякий раз она утекала оттуда… Ее сам Полундра наградил.

— Куда мы попали? — замедляя шаги, робко спросил Ваня. Ему казалось, что он видит дурной сон, что надо сделать усилие и проснуться.

— Катакомбы! — слушая заманчиво звучащее слово, произнес Герцог. — Они пересекают под землей весь город. И никто не знает, на сколько верст они тянутся. Наверно, Чаруса когда-то была крепостью… Человеческая жизнь теперь ломаного гроша не стоит. Каждую ночь на вокзале умирают бездомные старухи и старики — это те, кому не удалось устроиться в катакомбах.

Ваня вспомнил: когда-то Лука Иванов рассказывал ему об этих городских подземельях.

— Тут собрались бездомные со всего города. А комендант катакомб Полундра — злой, но справедливый пахан. Сам себя избрал и назначил. Это он приказал доставить тебя к нему. — И для пущей важности добавил: — Живого или мертвого!

— Доставить… меня? — поразился Ваня. И снова ему подумалось, что он спит и вот-вот проснется, и все это наваждение развеется, как папиросный дым.

— Тебя. Кого ж еще?

— Кто он такой, откуда меня знает?

— Говорил, что вы дружки и будто не раз встречались.

Ваню охватило предчувствие беды.

Они шли дальше, мимо слабо освещенных конурок, тесно набитых грязными, усталыми людьми. Спертый воздух был насыщен тошнотворным запахом пищи, нечистой одежды и человеческого пота. Мужчины и женщины лежали на полу вповалку, а рядом с ними, как поленья, валялись дети-заморыши. Молодая женщина, обнажив грудь, кормила младенца, завернутого в тряпку. От всего увиденного у Вани кружилась голова, он казнил себя за то, что так безвольно согласился заглянуть в этот дикий, страшный мир, о существовании которого даже не догадывался. «Здесь пострашнее, чем на утилизационном заводе, — думал он. — Зачем я сюда попал? Сидел бы теперь дома и тайком от Шурочки готовил завтрашнюю защитительную речь».

Здесь, в этих смрадных катакомбах, предстоящий товарищеский суд не казался уже таким страшным. А впрочем, чего ему бояться? Здесь люди, много людей, а он не богач и никому не сделал зла. Грабить его бессмысленно, у него ничего нет.

На их пути лежал на спине человек, длинные руки он закинул за шею. Герцог чиркнул зажигалкой, осветил небритое, полумертвое лицо, презрительно проговорил:

— Хандра. Опять, гад, нанюхался, — и, повернувшись к спутнику, объяснил: — Тут многие марафетом балуют, будут предлагать понюхать — не соглашайся. Стоит только начать, потом не отвяжешься. Этот проклятый порошок хуже водки.

Жара становилась сильнее. Ваня вспотел, нижняя рубаха прилипла к телу. Темный ход делал множество колен и поворотов, и было непонятно, как Герцог разбирается в этом мрачном лабиринте; Ваня уже знал, что одному ему отсюда никогда не выбраться. Хорошо бы, на всякий случай, бросать по дороге камешки, как это делал мальчик с пальчик в сказке.

Наконец вдали мелькнул проблеск света. С каждым их шагом он становился ярче.

— Ну, вот он, наш штаб, до которого еще не добрался ни один легавый.

Вошли в высокое просторное четырехугольное помещение, похожее на подземную церковь. Да это, видимо, и была церковь: со стен глядели полуистертые временем, туманные лики святых, покрытые грязью и плесенью. Облака табачного дыма клубились в помещении, горьковатые, как горящий ладан.

На ковре, устилающем пол, в самых живописных позах, держа цигарки в зубах, сидели и полулежали десять парней — играли в карты.

Банковал Алешка Контуженый, Ваня сразу его узнал, хоть не видел уже несколько лет. Свет от карбидной лампы, подвешенной к железному брусу на высоте в два человеческих роста, падал на его лицо, на рот с волчьим оскалом. Трясущимися руками он сдавал партнерам атласные карты.

Герцог не стал прерывать игры и попросил Ваню подождать у входа.

Ваня осторожно огляделся. За его спиной зияла темнота — уйти было невозможно. Он стоял, прислонившись спиной к влажной кирпичной стене, и наблюдал за азартной игрой. Незаметно игра захватила его, он забыл, где находится. Ему захотелось попытать счастья, но в карманах не было ни копейки. Игроки бесстрастно проигрывали. Но вот игрок, чем-то напоминавший извозчика, пошел на все деньги, валявшиеся у ног сидевшего по-турецки Алешки, и сорвал банк.

Алешка выругался и, небрежно собрав колоду, передал ее одному из своих партнеров — мрачному волосатому типу, похожему на разбойника с большой дороги, затем поднял свои бесцветные водянистые глаза и увидел Герцога.

— Ну, привел пацана?

— Привел, Полундра, — рапортуя, отчетливо выговаривая каждую букву, отчеканил Герцог.

«Контуженый, значит, и есть Полундра», — сообразил Ваня и, оторвавшись от клейкой стены, выступил на свет. Десятки глаз уставились на него.

— Ну, что же, Ваня, садись, играй, — милостиво пригласил Контуженый, и щека его дернулась.

— Спасибо. Только у меня, как всегда, денег нет.

— Садись, мы тебе в долг поверим, под честное слово. Отдашь потом. В нашей компании слово — это все… А ты с тех пор, как я тебя видел, изменился, возмужал. Ну как твой кореш Лукашка, пишет тебе? Помню, еще до революции, на собачьем заводе сел с нами за игру и все спустил с себя, подчистую, даже подштанники. — Контуженый задергался, и Ваня не сразу сообразил, что он хохочет. — Смелый был парнишка, всегда шел напропалую. Ну садись, садись рядом со мной.

— Я могу одолжить вам, молодой человек, само собой под проценты, — сказал мужчина средних лет, услужливый и вкрадчивый, с ухватками шулера.

— Извините меня, но я дал слово маме никогда не играть в карты. Да я и не умею.

Блатные дружно расхохотались.

— Ну это беда поправимая. Поживешь с нами чуток и быстро эту науку постигнешь. Просто, как дважды два.

— Нет-нет, я уже сказал вам… И хотел бы я узнать, зачем вам понадобился?

Контуженый взглянул на него быстро и как-то косо:

— Если тебя это интересует, я сразу скажу. Ты парень ушлый, а мне в моем деле потребны грамотные человеки. Мы ворочаем большими деньгами, а денежки счет любят. Кроме того, хочу иметь подробный план этих чертовых катакомб. Герцог докладывал мне, что ты вроде бы писатель, стишками балуешься. Вот и напиши про меня сочинение. Только тех полководцев помнит народ, про которых написаны книги. Я ведь тоже не кто-нибудь, а личность известная.

Ваню словно осенило: да ведь это готовый очерк о Полундре и катакомбах. Для газеты.

— Обязательно напишу, — с жаром пообещал Ваня.

— Нравишься ты мне, парень. И хочется мне приобщить тебя к нашей жизни, сделать из тебя человека. Видишь этих бабешек, — Контуженый показал рукой на молодых женщин, жавшихся друг к другу у стены. — Выбирай любую. Тут у меня все мальчишки женатые, всех я благословляю на семейную жизню.

В помещение робко вошла женщина, грязная, космы ее были нечесаны. За ее рваную юбку держалась голубоглазая оборвашка лет трех, замурзанная и босая. С ее появлением в комнатке как бы стало светлее.

— А, Лизка Принцесса пожаловала! — с какой-то радостной нарочитостью крикнула девушка, сидевшая возле Вани. — А ну-ка побожись, Лизка.

— Ей-богу, — пролепетала девочка.

— Ты по-нашему, по-блатному божись.

С губ ребенка слетело гнусное ругательство. Ваня вздрогнул — не ослышался ли он? А девочка продолжала тарахтеть детской скороговоркой безобразные слова.

— Молодец, Лизка! — Взлохмаченный подвыпивший тип протянул девочке облепленную крошками махорки ириску.

Ваня устало закрыл глаза. Все, что он увидел в катакомбах, потрясло и прибило его. Эти набитые спящими людьми клетушки, в которых даже скот не стал бы жить…

— Ну, что молчишь? Полундра ждет, — напомнил о себе Контуженый. — Согласен остаться? Вот с этими милашками, со мной. Я тебя в обиду не дам… Твой дружок Лука Иванов уважал меня, деньгу у меня занимал, советовался со мной.

— Оставайся, парень, не пожалкуешь. Я тебя облагородю, — затарахтела полуобнаженная девица лет шестнадцати от роду, с тонкими татуированными руками.

— Какой я парень, мне ведь всего пятнадцать лет, так, мальчишка только.

— Мы тебя мужиком быстро сделаем, — защебетали хором развязные девицы.

— Ну так как же, решаешься или дрейфишь? — с явным намерением подзадорить поинтересовался Полундра.

— Подумать надо… У меня ведь отец есть и сестра.

— Подумай, подумай, я не сильничаю… Думать-то здесь будешь или дома?

Полундра хрустнул пальцами, и Ваня заметил, что ладонь его разрисована химическим карандашом.

— Чего вылупился, будто милиционер? — заметив его взгляд, грубо спросил Полундра. Но тут же смягчился, объяснил: — Каждому человеку судьба нанесла на ладони всякие там линии жизни, счастья, благополучия. У меня эти линии от природы дюже короткие или вовсе незаметные. Так я их самочинно продлил, выделил и подчеркнул. Как есть все по Брюсовой книге.

Банкомет с мертвенным, испитым лицом стасовал колоду, не спеша роздал партнерам карты. Полундра взял одну, Ваня увидел — десятку треф. С нею можно было рискнуть, пойти на весь кон.

— Если порешишь связать свою долю с моей, то придется тебе дать клятву. Все мы между собой склепаны клятвой. Ты гадаешь, Ленька Светличный угробил свою маман Просто так, за здорово живешь? Ничего подобного. Ванька Пятисотский его подначил, сыграл с ним в картишки на американку, выиграл и при урках наказал — убей собственную родительницу. А сам перед тем поспорил с ротмистром Лапшиным: мол, в моей банде все подчиняются моей воле. Захочу — любой свою мать укокошит, и назвал Леньку. Ротмистр здорово усомнился, а Ленька подчинился приказу и убил!

Ваня слушал этот дикий рассказ, и перед ним открылся освещенный солнцем Золотой шлях; возбужденная толпа ведет трусливо и бессмысленно улыбающегося Леньку. Он увидел отца Леньки, лавочника Обмылка, с обнаженной лысой головой, услышал вопрос городового: «Ну, отец, что с ним сделаем?»; не раздумывая, словно вынося приговор, Обмылок потребовал: «Убить его надо, чтобы другим было не повадно».

Все свершилось тогда с потрясающей быстротой. Щелкнул выстрел городового, зарыдал Обмылок над еще теплым трупом сына, зароптала толпа. Сначала она жаждала, чтобы Леньку убили, а потом возмутилась полицейским самосудом. Давно это было, а Ваня припомнил все до мельчайших подробностей, даже развязавшийся шнурок на новеньких желтых штиблетах Леньки. Ваня тогда пришел на утилизационный завод, в гости к Луке Иванову, и вся эта безобразная сцена разыгралась на глазах напуганных мальчиков. Впервые в жизни Ваня видел, как убивают людей. И вечером он записал себе в дневник: «Человек умирает просто, так, как гибнет срубленное дерево».

— Ну, бросайте карты, пора вечерять, — тоном приказа возвестил Полундра.

На ковре, как на скатерти-самобранке, появились хлеб и соль. Парень с хмурым лицом всадил нож в буханку хлеба. На скатерть поставили большие сахарницы.

Блатные пили самогон из сахарниц.

— Подкрепись на сон грядущий, — предложил Ване Полундра, кивком головы показывая на цибарку, наполненную самогоном, и подавая ему только что осушенную сахарницу.

— Спасибо, я не пью, — наотрез отказался Ваня. И тут же, решившись, добавил: — Утро вечера мудренее, я остаюсь здесь до утра и утром дам вам ответ.

— Воля твоя, я не сильничаю, — повторил Полундра. Он осушил еще одну сахарницу и как будто совсем забыл о мальчике.

Ваню не оставляло щемящее и чем-то приятное чувство опасности. Что-то недоступное, сильное, бесшабашное было в Контуженом-Полундре и его вольнице. В городе голод, неописуемая нищета, а Контуженый бесстыдно, как атаман, развалился на дорогом буржуйском ковре, и у ног его — кучи денег.

И его железная власть над людьми! По всему судя, Полундра в катакомбах может казнить и миловать. Откуда эта власть? Почему так покорно подчиняются ему десятки сильных, молодых, здоровых мужчин, каждый из которых способен убить его ударом кулака? Похоже, и он, как Ванька Пятисотский, может приказать кому-нибудь убить мать, и тот не моргнув глазом — убьет!

Что-то непостижимое, неизведанное царило в этом мире, в который он, как в холодную реку, бултыхнулся с разгона. Одно успокаивало — он мог поплавать, но мог и выкарабкаться на берег. Еще ничто не связывало его по рукам. Вспомнились рассказы Максима Горького о босяках. Может быть, он тоже сможет написать обо всем увиденном сегодня — стихи или очерки.

Правильно он сделал, что решился переночевать в катакомбах. А там будет видно, как уйти.

Еще когда разговаривал с Полундрой, Ваня обратил внимание на рыжую высокую девушку, диковато державшуюся в стороне от подруг. Она пристально оглядела его, когда он вошел.

Ваня приблизился к девушке, спросил:

— Как зовут-то тебя?

— Чернавка.

— Пойдем побродим по катакомбам.

— Пойдем, — сразу согласилась девочка. — Не боишься?

— А чего мне бояться?

— Я, когда впервые попала сюда, очень боялась, а теперь ничего, привыкла. Мокрыми делами тут не занимаются. Здесь свои законы. Как в донецких шахтах — нельзя убивать, запрещено пырять друг друга ножом. Вероятно, потому, что в темноте, под землей, убить проще простого… Мне тут один мой клиент, бывший шахтер, рассказывал…

Клиент! Слово-то какое паршивое… Ваня страдальчески поморщился. У этой девушки, еще почти подростка, уже есть «клиенты»!

А Чернавка продолжала:

— Он рассказывал, что в шахтах есть неписаный закон, запрещающий убийства и драки. А один коногон, по фамилии Шубин, кого-то там убил, и теперь душа его, которую не пустили ни в рай, ни в ад, бродит неприкаянная по подземельям, печалуется и стонет, пугает молодых шахтеров.

Поддерживая друг друга, они прошли несколько подземных коридоров, ведущих, казалось, в самую глубь земли. То и дело встречались бледно освещенные светцами, угасающими от недостатка кислорода, ответвления, заменявшие людям жилье. Сюда никогда не проникал солнечный свет, и люди копошились здесь, как черви. Казалось, город придавил их всей тяжестью своих домов, и людям отсюда никогда не выбраться.

— Наши катакомбы чем-то напоминают пещеры Киево-Печерской лавры, — задумчиво сказала Чернавка.

Так говорил и Кузинча, с которым Ваня, замирая от возбуждения, бродил по пыльным подземным ходам заброшенного кирпичного завода Ващенко.

Вспомнив о Кузинче, он подумал, что не худо бы посоветоваться с ним, как быть, как одолеть неприятности, гамузом навалившиеся на него. Кузинча умный мальчишка, у него уже немалый жизненный опыт. Но где сейчас Кузинча, что делает? После поступления в фабзавуч он не виделся с ним.

Миновали еще несколько запутанных ходов.

— Ты, может, есть хочешь? — спросила Чернавка. — Я припасла на утро бутерброд. На, жуй, — достав из кармана сверточек, она развернула газету и подала Ване круто посоленный кусок черствого хлеба.

— Ты-то как сюда попала? Каким ветром тебя занесло? — спросил Ваня, вонзая в хлеб крепкие зубы.

— А как все. Народ глуп: все в кучу лезут, — неохотно ответила Чернавка. — А ты тоже любопытствуешь, — она не по-доброму засмеялась, — будто кавалер. Каждый норовит залезть к тебе в душу прямо с сапожищами, всякий допытывается: как, да почему, да по какой причине стала юбочки носить «некогда мужчине».

— Перестань! Противно слушать. Я тебя как человека спрашиваю, и ты мне как человеку отвечай. Ненавижу я их, этих твоих клиентов!

— Как попала? Очень просто — как все, не от хорошей жизни. Отца деникинцы под Курском застрелили, мать от тифа в прошлом году померла. Вот я и осталась старшей над семью братишками и сестренками. Работать негде, жить негде, а детей кормить надо. Ну и приходится шататься по Фонарному переулку взад-вперед и с дозволу Полундры ночевать в катакомбах. За это плачу ему. Многие дорожки приводят сюда: болезнь, несчастный случай, смерть кормильца.

— Кто он такой, этот Полундра, что все его боятся? — спросил Ваня, все больше и больше проникаясь к нему ненавистью.

— Сволочь он, контра, вот кто он такой. Советской власти зараз не до стариков немощных да беспризорной ребятни. Приюты и богадельни на замках — нет топлива. Вот он и пользуется моментом, захватил со своей бандой катакомбы и облагает всех бездомных налогом. Тут у нас есть одна, Лаурой зовут. Так она из двух чулков связала петлю, набросила ее на железный брус — может, ты обратил на него внимание в опочивальне Полундры, — да и повисла. Ее Полундра чуть теплой снял, приласкал тогда, она и растаяла, доверилась ему.

— Ты знаешь, он мне предложил остаться у него… Меня судить хотят, — признался Ваня.

— Судья — что плотник: что захочет, то и вырубит. Тут многие прячутся и от суда, и от милиции, и от чекистов. Место тут надежное, год с огнем ищи — не сыщешь.

Ход сузился, стал ниже, пришлось согнуться, чтобы не ушибить голову. Ваня устал, попросил:

— Давай отдохнем.

— За поворотом будет пещера. Там и прикорнем.

Они наткнулись на ворох тряпья, под которым зашевелилось что-то живое. Чернавка чиркнула спичкой, осветила грязное, жалкое личико девочки лет семи. Девочка в изнеможении прислонилась к мокрой стене и, чтобы обмануть голод, сосала оловянную пуговицу, пришитую к ее грязной, не по росту большой кацавейке, которая прикрывала все ее голое тельце с головы до пят.

— Вот и еще беда горькая, — жалостливо сказала Чернавка.

Саженей через сто проход выровнялся, снова можно было идти во весь рост. В темноте Ваня наступил на кого-то, попятился.

— Осторожней топчися, скотина! — благим матом завопил женский голос. — А то живо собью с копыт!

Помогая друг другу, перебрались через кучу спящих тел и пошли дальше.

Снова набрели на берлогу, битком набитую людьми, источавшими острый запах давно не мытых тел. Они спали на покатом полу впритык, прижатые друг к другу, как сельди в бочке. У входа, с хворостиной в ручонке, бодрствовал малолетний заморыш.

— Ты почему не спишь? — спросил его Ваня.

— Я дежурный. Люди спят, а я отгоняю крыс. Вчера одна тетя нажевала хлеба в соску, дала своему младенцу, а сама ушла на работу. Крысы сожрали соску, а мальчику обгрызли и губы, и нос, и уши! Хороший такой мальчик, я его знаю, он и родился тут. Когда он вырастет, как жить будет без ушей и носа?

Прошли дальше и увидели старуху крестьянку. Она спала сидя, уткнув седую голову в острые колени; пальцы ее, словно корни дерева, вцепились в землю. Где-то в боковом ходе истошно закричал человек, его, наверное, душил кошмар.

— Что же ты дома не ночуешь? — спросил Ваня, чувствуя на своей шее теплое дыхание девушки.

— Дома? — Чернавка захохотала. — Мой дом хуже могилы — семь аршин в длину, пять в высоту и пять в ширину. И ютятся в нем семеро детей мал мала меньше, да еще тетка-инвалид. Было у нас два фикуса в горшках, да не выдержали, зачахли без воздуха. Город разрушен, угол для спанья найти труднее, чем кусок хлеба. Все наше семейство клеит спичечные коробки, но разве коробками прокормишь такую ораву? Вот я и страдаю, одна за всех. Все, что выручу, отдаю им на хлеб. Так что ты меня не осуждай.

— Я и не осуждаю, — сказал взволнованный Ваня. — Ты Сонечку Мармеладову знаешь?

— Нет, впервые слышу, откуда мне ее знать, а впрочем, много их тут таких.

— Я тебя познакомлю с нею, чудесная девушка, такая, как ты.

— Таких, как я, больше нет. Я в своем роде единственная, ты этого не забывай.

— Только вот что скажу, у меня идея появилась… Надо тебе бежать отсюда. И чем скорее, тем лучше. А то пропадешь пропадом, навсегда жизнь свою загубишь.

— Куда убежишь, когда война все порушила и разорила? Люди гибнут как осенние мухи.

— Куда, куда? — Ваня и сам не знал куда. И вдруг пришла верная мысль, словно молния вспыхнула в мозгу. — Ну хотя бы к нам, в фабзавуч!.. Я ведь фабзавучник. Советской республике требуются молодые рабочие. У нас и паек дают, правда ученический, и зарплату. Как-нибудь протянешь на первых порах.

— Скорей ноги протяну… Да и не примут меня, кругом безработица. На бирже труда зарегистрировано тридцать тысяч безработных, и все квалифицированные рабочие. Красную Армию демобилизуют. Я уж думала, нет, мне отсюда не выкарабкаться. А место гиблое. Темнота, тяжкий воздух, зловоние. Многие подумывают, не покончить бы с собой, да все оттягивают, надеются на что-то. Одним словом, трясина, или, как говорил мне однажды один чиновник, — клоака.

— Примут! — настойчиво повторил Ваня. Он забыл в эту минуту, что его ждет товарищеский суд и, быть может, исключение из школы.

Выход был найден! Они оба осознали это и, умиротворенные и обессиленные, опустились на холодную землю, прислонившись спинами к стене. Затем поцеловались, как дети, и, доверчиво прижавшись друг к другу, уснули.

III

После долгих блужданий по подземельям Ваня и Чернавка выбрались из темного чрева катакомб и зажмурились — распускалось голубое апрельское утро, щебетали воробьи, в ближайшей церкви трезвонили колокола, призывая прихожан к заутрене.

У Чернавки нашлось немного денег, и они трамваем доехали до оттаявшего Университетского сада. Позабыв обо всем на свете, долго гуляли по пустынным боковым дорожкам и наконец выбрались на центральную аллею, опускавшуюся к Ботаническому саду. В конце аллеи синело чистое небо, похожее на море.

Ваня с Чернавкой, взявшись за руки, дошли до конца аллеи, обрывавшейся над кручей. Каменная лестница уходила в заросли Ботанического сада. Не отдавая себе отчета в том, что говорит, Ваня неожиданно сказал:

— Хочешь, я перепрыгну через лестницу?

— Хочу, — бездумно ответила девушка. — Я люблю, когда ради меня делают глупости.

Отказываться было поздно. Ваня подошел к самому краю бетонной площадки и, прицеливаясь к прыжку, насчитал шестнадцать крутых ступеней. Он не знал, перепрыгнет через них или разобьется на их каменных ребрах. Но это, в конце концов, неважно! Душа его рвалась к подвигу, а какой подвиг мог он свершить в свои годы? Только взлететь над этой жалкой лестницей. Он не раздумывал. Им владело то неудержимое молодое бесшабашное чувство, которое когда-то толкало его броситься вниз с трубы кирпичного завода Ващенко.

Подошел похожий на церковного святителя старичок сторож. Две женщины, гуляющие с детьми, остановились, с любопытством и ужасом глядя на мальчика, который собирался, кажется, покончить с собой — разбиться насмерть.

Ваня отошел метров на двадцать пять, разогнался и, подбежав к бетонному краю, с силой оттолкнулся ногой, взмыл кверху. Чернавка, стоявшая на краю площадки, видела, как инерция бега и прыжка вынесла мальчика далеко вперед. Затем тело его, словно переломившись в воздухе, стало падать вниз, и пятки его шмякнулись на мягкую весеннюю землю в каких-нибудь пяти сантиметрах от последней каменной ступеньки; Ваня не смог сразу остановиться, пролетел вперед и оперся на выброшенные ладони.

Чернавка быстро спустилась по ступеням. Но Ваня уже стоял на ногах, виновато улыбаясь.

— Ударился? — крикнула Чернавка на бегу.

— Что ты? Все в порядке, — хвастливо ответил мальчик, вытирая о штаны измазанные глиной руки.

— Четверть века подметаю тут, но ни разу не видел, чтобы кто-нибудь перепрыгнул эту лестницу, — признался пораженный сторож.

Ваня с Чернавкой прошли дальше вниз и, не сговариваясь, опустились на ствол срубленного дерева.

— Я тебе не все рассказала о себе. Умирая, мама поведала мне сокровенную тайну. Она сказала мне, что я дочь царя.

— Что-что? Какого царя? — удивился Ваня и резко повернулся к ней.

— Самого настоящего, убиенного, российского. Мамка была писаная краля, и когда Николай II приезжал в Чарусу, то соблазнил ее, и как плод ихней преступной связи — народилась я.

— Да будет тебе известно, Чернавка, что царь никогда не приезжал в Чарусу. — Ваня с испугом смотрел на побледневшее лицо девушки; он подумал, что она больна, и, взяв ее руку, украдкой пощупал пульс. — Да и зачем было царю приезжать в такую дыру, как наш город?

— Не веришь? Я так и знала, что усомнишься. Я и сама и верю и не верю. Порой даже думаю, что мать пошутила, насмеялась надо мной. Но она сказала мне это на смертном одре, когда человек не будет обманывать другого человека. Да еще женщина, да еще мать своего ребенка! Ты ведь не знаешь, как она молилась на меня. — Чернавка говорила вызывающе, закрыв глаза, как в припадке.

— Все это плод твоего больного воображения. Ты нездорова, тебе надо лечь в постель…

— А где моя постель… Ты знаешь, Ваня, иногда мне хочется пострадать за людей, пойти за них на крест. Понимаешь, как бы это здорово было — женщина, и вдруг на кресте. Это в тысячу раз красивей, чем распятый мужчина. — Чернавка говорила так быстро, что Ваня не все ее слова мог разобрать.

Ваня справился о времени у какого-то военного щеголя в сапогах на высоких каблуках, и тот небрежно показал ему на часы. Было без пяти десять. — Ваня вздрогнул. На одиннадцать был назначен товарищеский суд. Что же все-таки делать: идти или не идти? Он спросил об этом у Чернавки. Как она скажет, так тому и быть.

— А ты уверен в своей правоте?

— Конечно!

— Тогда пойдем, — уже не советуя, а требуя, сказала Чернавка, и ноздри ее курносого носа раздулись. Ваня сбоку посмотрел на ее рыжеватые волосы, на губы, на выпуклые голубые глаза. Действительно, она чем-то неуловимо напоминала Николая II.

Времени заезжать домой не оставалось, и Ваня Аксенов отправился в фабзавуч без текста защитительной речи, он спрятал его от внимательных глаз сестры. Чернавка увязалась за Ваней, волновалась всю дорогу и жалела, что время, загубленное им в библиотеке, пропадет зря. Ваня, успокаивая ее, привел недавно вычитанные им слова знаменитого русского прокурора Анатолия Федоровича Кони: «Изустное слово всегда плодотворнее письменного: оно живит слушающего и говорящего».

Ваня чувствовал себя на редкость спокойно: после того, что он увидел в катакомбах, ему было все равно — выгонят его из фабзавуча или нет. Тысячи мало приспособленных к жизни людей гибли, и он готов был погибнуть так же, как они.

Он не спешил и явился с опозданием на три четверти часа. Его нетерпеливо ждали, обрадовались его появлению.

Кроме фабзавучников-трамвайщиков на суд явились ученики из других училищ, приглашенные комсомольской ячейкой. Многие не знали друг друга, и никто не обратил внимания на неприметную Чернавку, примостившуюся на подоконнике.

Ваня прошел вперед и сел на отведенное ему место, на «скамью подсудимых». Странное дело, он испытывал стыд, какой, наверное, испытывают настоящие преступники. Напротив него сидел принаряженный и подтянутый Санька Дедушкин — прокурор. За длинным столом, накрытым кумачовой скатертью, залитой лиловыми чернилами, стояли два пустых стула для членов суда, а между ними — кресло для председателя, принесенное из кабинета Гасинского.

Появился Зинка Суплин. Растягивая слова, он торжественно объявил:

— Суд идет! Прошу встать!

Из боковой комнатушки не спеша вышли трое учеников и, отодвинув стулья, важно сели за стол и положили локти на скатерть.

Председатель суда Юрка Андреев с покровительственным видом взглянул на Ваню и милостиво разрешил публике садиться. Зинка Суплин принялся медленно читать обвинительное заключение, уличавшее Аксенова Ивана Ивановича в нарушении трудовой дисциплины, злостном хулиганстве и срыве уроков.

Ваня слушал невнимательно. Он неприязненно оглядывал гостей, среди которых сразу узнал председателя профсоюза и секретаря общетрамвайного комитета комсомола Маштакова, сидевших рядом с Гасинским.

В обвинительном заключении говорилось, что Аксенов позорит высокое звание пролетария и занимает место, на которое имеется, по крайней мере, двадцать честных и дисциплинированных претендентов, желающих получить рабочую квалификацию. Эта фраза, театрально прочитанная Суплиным, больно ранила Ваню.

После чтения обвинительного заключения из соседней комнаты были вызваны на допрос свидетели. Первым появился Рожков. Он явно трусил. Из верхнего кармана его тужурки торчала, поблескивая, логарифмическая линейка, по которой вряд ли он умел считать. Сбивчиво рассказав о срыве урока, Рожков неожиданно заявил:

— Если Аксенов останется в фабзавуче, то я отказываюсь продолжать обучение ребят. — И под конец совсем уже неожиданно выкрикнул своим пискливым голосом: — Или я, или он!

Фабзавучники захохотали, они с явным неодобрением относились к товарищескому суду. Ваня видел, как недовольно поморщился Маштаков и заерзал на стуле Гасинский.

Были допрошены еще двое свидетелей из второгодников. Эти заявили, что Аксенов мешает им учиться.

Товарищи Вани возмущенно зашумели.

Юрка Андреев, призвав их к порядку, спросил Ваню, признает ли он себя виновным.

Наступила тишина.

— Нет! — наклонив голову, решительно ответил Ваня Аксенов. У него было упрямое, напряженное лицо, губы плотно сжаты, глаза блестели. Весь он сжался в комок, готовый к драке.

— Признаете ли вы, что сорвали урок? — настойчиво спросил Андреев, переглянувшись с Гасинским.

Обращение на «вы» укололо Ваню.

— Нет, не признаю. Не я, а сам Рожков сорвал урок.

— Но ведь то, что показал здесь мастер Рожков, подтверждают и ваши товарищи. — Андреев нахмурился.

— Это не мои товарищи подтверждают… Сергей Харченко, сорвал я урок или нет? — неожиданно для суда обратился к публике Ваня.

— Нет, — ответил Харченко и встал со скамьи.

— Юзик Нуллер, сорвал я урок?

— Конечно нет, что за вопрос, — послышался из толпы взволнованный голос.

— Виктор Чижов, сорвал я урок?

— Нет! — твердо ответил Чижов.

В вопросах и ответах слышалась явная насмешка. Похоже было, что все это подстроено заранее, чтобы сорвать суд.

— Мы собрались сюда вовсе не для того, чтобы опрашивать присутствующих, — возмутился председатель. — Подсудимый, я запрещаю вам обращаться к публике.

— Аксенов сам себя защищает, и я думаю, что при такой постановке дела он имеет право апеллировать к любому присутствующему в зале человеку, — с места сказал Максимов, и Ваня уловил в словах любимого учителя сочувствие к себе.

— Ну ладно, не буду, — смирился Ваня, сел на скамью и принялся глазами искать в толпе Чернавку. Он видел сосредоточенные лица учителей, Вали Овчинниковой, школьного сторожа, который явился поглазеть на суд, как на интересное зрелище, видел много незнакомых подростков.

— Слово имеет общественный обвинитель товарищ Дедушкин, — объявил Андреев и посмотрел на часы, заседая время.

Дедушкин раскрыл общую тетрадь и принялся читать свою речь. И опять Ваня сказал себе, что написанная речь не производит такого впечатления, как речь изустная, произнесенная свободно. Это был явный просчет Дедушкина. Сам Ваня решил говорить без записок, уже одним этим завоевывая преимущество над своим противником.

Дедушкин начал издалека.

— «Молодой рабочий должен быть образцом дисциплины и честности…» — начал он читать по тетрадке.

Его перебил Харченко:

— Товарищ прокурор, ты когда отдашь мне взятые взаймы деньги?

Дедушкин замялся, промямлил:

— Это к делу не относится. Об этом потолкуем после.

— И мне тоже, ты и у меня занимал. Обещал отдать в получку, а все отлыниваешь, — пролепетал Юзик Нуллер.

В зале захохотали. Посыпались фразы:

— Вот так моралист!

— У других в глазах сучок замечает, а в своем бревна не видит.

— Товарищи, тише! — задетый за живое, нервно закричал Андреев и согнутыми пальцами постучал по столу.

Дедушкин продолжал читать, но выступление его уже было испорчено в самом начале. Скудоумная и вялая была эта речь. Ваня перестал слушать. Мысли его витали далеко.

Он начал думать о том, что, если его выгонят из фабзавуча, он поедет в Кронштадт и поступит на военный корабль юнгой. Теперь он даже хотел, чтобы его выгнали. Пусть с шумом и треском! Глаза его лениво скользили по рядам. И вдруг он увидел Чернавку, о которой уже успел забыть. Сидя на подоконнике, покусывая кнопку кофточки, девушка прижала голову к проему, так что Ваня видел только ее профиль, освещенный падающим через окно солнцем. Хорошо бы написать о ней стихотворение или, еще лучше, нарисовать в образе Мадонны и повесить ее изображение в церкви, чтобы люди приходили и молились ей.

Он увидел остановившегося в дверях Герцога. Его появление не удивило и не испугало Ваню, хотя он понял, что Полундра решил не оставлять его в покое.

— В кровных интересах русского рабочего класса и пролетариата всего мира я требую исключения Аксенова из фабзавуча, — произнес Дедушкин, заключая свою речь, вытер вспотевшее лицо и неловко опустился на стул, ахнувший под ним.

«Шут и подхалим», — подумал Ваня о Дедушкине.

— Слово предоставляется подсудимому, — провозгласил Юрка Андреев, поглядев на часы, висевшие на стене, и хорошо понимая, что Аксенов не уничтожен прокурорской речью.

Неожиданно для себя Ваня поймал ободряющие взгляды Гасинского и комсомольского секретаря Маштакова и понял, что никто из них не желает ему зла. Эти партийные люди любили людей с характером, способных постоять за себя и друзей. Сейчас он нравился самому себе и видел, что товарищи любуются им.

И еще он понял, что суд над ним показательный и затеян в воспитательных целях для тех, кого в назидание пригласили из других школ, что этот суд необходим для поднятия трудовой дисциплины и не будь его, Аксенова, судили бы кого-нибудь другого, нарушившего дисциплину. Что и директору и комсомольской ячейке невозможно обойтись без сегодняшнего суда. А если бы он, Ваня, стал защищаться высокопарными фразами, вычитанными из юридических книг, он только помешал бы хорошему делу.

И пока эти мысли проносились у Вани в голове, он стоял молча, и все фабзавучники смотрели на него, не понимая, почему он молчит. В публике зашумели, противники его застучали ногами. Говорить было необходимо, и Ваня поднял руку, призывая к тишине.

— Я знаю, чего от меня хочет Юрий Александрович и бюро комсомольского комитета, — начал он и, обращаясь к Гасинскому, спросил: — Вы хотите, чтобы я признал свою вину? Да? Я ее охотно признаю. — Он видел, как обрадованно вздохнул директор фабзавуча, до этого еще не уверенный, какой оборот примет церемония суда. — Да, я сорвал урок! Даже будучи не согласным с требованием мастера покинуть мастерские — а я не согласен с ним и сейчас, — все же я должен был подчиниться дисциплине и выйти, как этого потребовал Рожков. Я не сделал этого, показал дурной пример и готов понести заслуженное наказание. Вот, собственно говоря, и все, что я могу сказать в свое оправдание. — Аксенов улыбнулся и, чувствуя невероятную усталость, опустился на свое место. Он не курил, но сейчас, впервые в жизни, ему захотелось закурить.

Такой оборот дела озадачил суд, готовый к яростному сопротивлению подсудимого, но успокоил и обрадовал Гасинского и учителей. До слуха Вани долетела фраза Максимова, с которой он обратился к учительнице русского языка:

— Какой, однако, умница!

Юрка Андреев спросил: кто из присутствующих хочет высказаться по данному делу? Слово попросил Маштаков.

— Молодец, Аксенов! — с места произнес секретарь общетрамвайного комитета комсомола. — Я знал, что у тебя хватит ума и такта сказать именно то, что ты сказал.

Минут пять Маштаков говорил о задачах, стоящих перед молодежью страны.

Андреев повторил свой вопрос.

— Я хочу сказать несколько слов! — раздался знакомый голос из задних рядов. Не веря своим глазам, изумленный Ваня увидел Луку Иванова в новенькой курсантской форме, а рядом с ним — свою сестру Шурочку и Нину Калганову с ее неизменной иронической улыбкой на губах.

— Пожалуйста, говорите, — разрешил Андреев.

Поскрипывая новыми сапогами, Лука вышел вперед, и Ваня только теперь увидел, что левая забинтованная рука его висит на черной перевязи, переброшенной через шею. Лука сказал:

— Я знаю Аксенова с детства. Я знаю его лучше, чем знаете вы. Это талантливый юноша, он много читает и сам пишет стихи. Когда в наш город ворвались белые, он не побоялся спрятать у себя дома на чердаке красноармейца-китайца.

Все присутствующие на суде изумленно посмотрели на Ваню, никто не знал этого, никому из товарищей он не рассказывал о своем подвиге. Лука Иванов продолжал:

— Я доволен, что Аксенов сам разобрался в своем поведении и произнес такую хорошую и такую короткую речь. По сути, к ней нечего добавить и нечего из нее убрать. Ваш товарищ Аксенов совершил ошибку потому, что не до конца понял, что значит в нашем обществе дисциплина. Сегодня он многое себе уяснил, да и вы тоже получили хороший урок. В этом уроке — все значение товарищеского суда. — Лука подошел к скамье подсудимых, обнял и под аплодисменты фабзавучников расцеловал Ваню, крепко прижав друга к своей груди.

— Откуда ты, Лука, какими судьбами? — бормотал растерявшийся Ваня. Ему было стыдно, что их свидание произошло в такой обстановке.

— Как чувствует себя Иван Данилович? — спросил Лука.

— Папа? Папа теперь студент, сбылась мечта всей его жизни. Поступил-таки в ветеринарный институт.

Андреев призвал к порядку расшумевшуюся молодежь и торжественно объявил, что суд удаляется на совещание. Вместе с судом ушел Маштаков. Альтман засуетился, стал доказывать товарищам, что никто не имеет права появляться в совещательной комнате, оказывать давление на суд.

Лука присел на скамью рядом с Ваней. За эти годы он возмужал, на худощавом лице его появилось выражение уверенности и силы.

— Только сегодня приехал в Чарусу и сразу же бросился разыскивать тебя. Прихожу к вам домой, а Шурочка взволнована, уверяет, что ты не ночевал дома и что это случилось впервые в жизни. Отправились в фабзавуч наводить справки и вот попали на суд. А ты даже не предупредил сестру! По-прежнему скрытничаешь.

— Постой, ты где остановился?

— У Юрки Калганова. Андрей Борисович обрадовался моему приезду. Приглашает тебя в гости. Он нас всех помнит.

— Почему не у нас? Ты меня обижаешь. — Ну, на это есть свои причины.

Подошел Гасинский, поклонился Луке, сказал:

— Молодец, Аксенов. Признаться, не ожидал этого от тебя.

— Юрий Александрович, дорогой, у меня к вам большущая просьба, — зашептал Ваня.

— Это что же, вымогательство платы за признание ошибки?

— Да нет, что вы! Сюда пришла одна девушка, она из катакомб. Хочет поступить к нам в фабзавуч. Я ей обещал от вашего имени. Возьмите ее. Если не возьмете, пропадет человек.

Гасинский нахмурился.

— Какая девушка, сколько ей лет, какое у нее образование? С нею надо предварительно потолковать. Все ты делаешь с кондачка, Аксенов.

— Да нет же, Юрий Александрович. Да вон она. — И Ваня энергичным движением руки показал на Чернавку, спорившую в стороне с Герцогом.

— Ваня, пойдемте к нам. Папа будет очень рад снова видеть всех нас вместе, — попросила Нина Калганова.

— Не могу я так сразу уйти. Мне нужно еще выслушать приговор. Юрию Александровичу мало моего признания, ему еще нужно помучить меня ожиданием.

— При чем здесь я? Ты напрасно, Аксенов, полагаешь, что суд — это моя затея. Это необходимость, продиктованная самой жизнью, — ответил Гасинский.

— Понимаю, понимаю, все понимаю… А как же с девушкой, Юрий Александрович?

— О девушке поговорим завтра.

Появился торжественный Зинка Суплин, объявил:

— Суд идет. Прошу встать!

Как на настоящем судебном процессе, публика слушала приговор стоя. Ваня тоже стоял, переминаясь с ноги на ногу и опустив голову.

Суплин читал какие-то длинные суконные фразы, а Ваня слушал плохо, взволнованный и появлением лучшего своего друга, и тем, что Герцог не отходил от Чернавки. «Зачем явился на суд этот противный тип, что ему здесь надо? Почему он не отходит от Чернавки?»

— «Принимая во внимание все вышеизложенное, товарищеский суд постановил…» — донеслось до слуха Вани. Он увидел, как Суплин, видимо нарочито, уронил на пол бумагу, наклонился, принялся искать ее.

«Вот оно, самое неприятное», — подумал Аксенов.

— «Товарищеский суд постановил, — повторил Суплин, подняв бумагу, — исключить Аксенова Ивана Ивановича из состава учеников фабзавуча…»

— Как это исключить, за что?! — взвизгнула Чернавка и ринулась вперед, расталкивая фабзавучников.

— «…Но, принимая во внимание чистосердечное раскаяние подсудимого, суд нашел возможным приговор считать условным».

Чернавка остановилась на полпути, с облегчением передохнула.

Камень свалился с души Вани, ему сразу стало легко и покойно. В руке его был зажат какой-то небольшой твердый предмет. Он разжал ладонь и увидел пуговицу, оторванную в момент, когда торопливо расстегивал ворот рубахи. Все время молчавшие фабзавучники, дослушав приговор, одобрительно зашумели.

— Ну теперь будто все. Теперь можно идти, к нам. Пойдемте, Ваня, — повторила свое приглашение Нина Калганова.

— Сейчас, сейчас… Но видите ли, я здесь не один, здесь девушка, которую я не могу оставить, — краснея и запинаясь, забормотал Ваня.

— Какая там еще девушка? — насторожилась Нина, и ноздри ее носа вызывающе раздулись.

— Зови свою девушку, и пошли, — потребовал Юра Калганов.

Чернавка ждала Ваню на улице. Рядом с нею неотступно стоял Герцог и, держа руки в карманах пальто, нагло улыбался. Увидев Ваню, Чернавка бросилась к нему, доверчиво заглянула в глаза.

— Знакомьтесь, товарищи, это… это Чернавка. — Только теперь Ваня вспомнил, что даже не спросил у девушки ее имени.

— Какая же она Чернавка? Скорее — Рыжавка, — недружелюбно и насмешливо сказала Нина.

Чернавка смело поздоровалась с товарищами Вани за руку.

— Пора, красавица, домой, — властно потребовал Герцог, сжав локоть Чернавки.

— Никуда я с тобой не пойду, отстань! Я уже сказала, что не пойду. Не по пути мне с тобой.

Ваня изумился и обрадовался. Он-то знал, сколько нужно было мужества, чтобы произнести эти слова. Девушка отказывалась от катакомб, в которых жила, отрекалась от постыдного ремесла, кормившего ее многочисленную семью. Отталкивая Герцога, она рвала с прошлым, не задумываясь над тем, что будет есть сегодня и где найдет ночлег. Буйная радость вошла Ване в душу. Первый раз в жизни человек поверил ему и не раздумывая пошел за ним. Ваня готов был броситься на Герцога, раздавить, уничтожить его.

— Так ты это вправду? Ну, еще попомнишь меня! И ты, ты тоже! — взбешенный Герцог накинулся на Ваню.

— Ну, ну, потише. Что вам от нее надо, оставьте ее в покое, — облизывая пересохшие губы, яростно сказал Ваня, заслоняя девушку своим телом.

— Замри! — Герцог поднял кулак, туго обтянутый кожаной перчаткой, но в эту минуту между ним и Ваней встал Лука. Светлые глаза его недобро вспыхнули. Герцог, сплюнув под ноги, медленно отошел в тень.

— Пойдемте с нами, — проговорил Лука и, не взглянув на Герцога, взял девушку под руку.

Герцог еще долго стоял на месте, провожая туманными глазами уходившую Чернавку.

Впервые его ужалила зависть. Этот смазливый молокосос в военной форме глядел на него с нескрываемым презрением! Он для него не Герцог, не всесильный бандит, а жалкий гаер.

Шли по Петинке, улице рабочих, обсаженной деревьями с молодой, цыплячьей, неоперившейся желтовато-зеленой листвой.

Лука спросил:

— Что это за петух набросился на тебя?

— Опасный молодчик. Рано или поздно доведется мне стукнуться с ним всерьез.

— Хипесник он, — откровенно пояснила Чернавка, — вор, обкрадывающий клиентов проститутки.

И пока шагали по длинной Петинке, Ваня подробно рассказал своему другу о катакомбах, о Полундре, о голодной девочке.

— Значит, Полундра просил тебя написать о нем и ты пообещал? — спросил Лука.

— Обещал!

— Обязательно напиши фельетон. Хлесткий, как удар плети. Ничего не выдумывая, так, как сейчас рассказал мне, — горячо посоветовал Лука. — Городская газета обязательно напечатает. Фельетоном ты наповал сразишь Полундру, освободишь от него всех этих несчастных, прозябающих в катакомбах. Обличительное слово — великая вещь. Настанет время, когда сатира заменит суд и преступников будут приговаривать к осмеянию в прессе, — говорил Лука, а сам не спускал глаз с Шурочки. Никак не мог насмотреться. Она изменилась с тех пор, как он видел ее в последний раз, выросла, из угловатой девочки превратилась в хорошенькую девушку. Она была худенькая, лицо у нее было овальное и нежное, нос точеный, прямой и добрые, очень красивые глаза.

IV

Юра с озорством нажал пальцем на кнопку звонка. Дверь открыл Андрей Борисович. На нем была серая поношенная толстовка. Пропустив гостей и сына в полутемную переднюю и здороваясь с Ваней, он радостно задержал его ладонь в своей шероховатой руке.

— Давненько не видел вас, молодой человек. Чем же вы теперь занимаетесь? Почему вас не видно у меня в доме?

— Работаю в трамвайном депо, Андрей Борисович, — Ваня запнулся, — вернее, учусь в фабзавуче.

— Фабзавуч — великолепная школа. Когда-нибудь к этой форме сведется все начальное образование нашей молодежи. Чтобы человек оставался человеком, он обязан трудиться. Недаром Владимир Ильич назвал начальные школы трудовыми, — говорил Андрей Борисович, приглашая всех к себе в кабинет.

Ничего не изменилось в этой комнате. По-прежнему здесь библиотека технических книг, пишущая машинка «Ундервуд», коллекции старинных монет и минералов, фотографический аппарат, блестящие шарикоподшипники, белая логарифмическая линейка. Только на письменном столе появилась железная модель бронепоезда, на котором белой краской написано «Владимир Ленин».

Ваня знал: это модель бронепоезда, построенного Андреем Борисовичем на паровозном заводе во время наступления Деникина на Чарусу. В городе говорили, что бронепоезд «Владимир Ленин» отличился в боях и был награжден красным революционным знаменем. Заняв Чарусу, белые арестовали Андрея Борисовича и несколько месяцев продержали в тюрьме на Холодной горе, пока его не выпустили махновцы, занявшие город. Чертежи этого бронепоезда, выписанные, за отсутствием туши, химическими чернилами, отливающими лазурью и золотом, висели на стене, под портретом Ленина.

Ваня заметил, что Лука чувствовал себя у Калгановых как дома. В кабинете у окна стояла раскладушка, накрытая байковым одеялом, — видимо, приготовили для него.

Лука ушел на кухню, и оттуда слышались веселые раскаты его молодого смеха, оживленные голоса Нины и ее матери, Зинаиды Лукиничны. Там готовили чай.

— В этом году нам понадобится более тысячи рабочих, и администрация завода возлагает большие надежды на фабзавуч, — сказал Андрей Борисович. — Я давно собирался заглянуть в мастерские к ребятам, да все некогда. Нет у нас инженеров. Рабочих достаточно, а инженеров — раз-два, и обчелся. Вот и приходится каждому спецу работать за троих… Краем уха слышал, что сегодня в фабзавуче трамвайщиков состоится товарищеский суд над каким-то хулиганом. Ненавижу хулиганов. Они мешают спокойно работать и отдыхать; как зловонные отбросы, они отравляют воздух, которым мы дышим. Надо беспощадно наказывать это пьяное отребье, подымающее руку на труженика и изрыгающего потоки хулы на женщин и детей. Хулиганам не должно быть места в нашей стране. Хулиган — это наш политический противник, это человек, который первым подымет руки в бою и не задумается предать родину. Надо сделать так, чтобы семья, в которой вырос хулиган, бандит или вор, несла не только позор, но и наказание. Очень хорошо, что фабзавучника-хулигана предали товарищескому суду. Я одобряю товарищеский суд. Товарищеский суд, или суд чести, всегда добьется большего, чем суд государственный; суд равных, суд товарищей — что может быть авторитетнее для человека!

Ваня слушал, закрыв ладонями лицо, и мучительно думал: «Знает он или не знает, что этим самым судом судили меня? Успела ли Нина рассказать отцу?»

Внезапно Юра сказал:

— Вот бы кому быть общественным обвинителем на твоем суде, Ваня!

К счастью, Андрей Борисович или не расслышал, или не понял, к чему сказал это сын.

Вкатилась полная и, как всегда, шумная Зинаида Лукинична и пригласила всех пить чай в гостиную. Оттуда уже доносился звон посуды, расставляемой Ниной.

Вошли в комнату, в которой четыре года назад, на именинах Юры Калганова, Лука поссорился с Колькой Коробкиным. Ваня не забыл злую Колькину выходку против его сестры, и то, как за Шурочку заступился Лука, и то, как возмущенный Андрей Борисович выгнал Коробкина вон из дому.

Лука говорил:

— Значит, Аля Томенко уехала в деревню и обучает ребят? Хвалю. В ней всегда было что-то смелое, она всегда рвалась идти в народ, просвещать, учить. А Коробкин, что делает наш Колька? Неужели все еще продает башмаки в магазине своего отца?

— Он знает о вашем приезде, Лука, и обещал прийти к нам. — Нина посмотрела на ручные часики. — Коля человек аккуратный, через двадцать минут он будет здесь.

— Когда-то мы поссорились в этой комнате и с тех пор ни разу не написали друг другу, — с грустью заметил Лука. — Оба упрямы как черти.

— Ну и глупо, — вставил Юра. — Мы еще не настолько взрослые, чтобы ссориться на всю жизнь.

— Ссориться вообще глупо. Но тогда он довел меня до белого каления. Я и сейчас помню его подленькую фразу, — и Лука, подражая Коробкину, пробасил: — «Скажите, мисс Аксенова, это правда, что вы имеете честь проживать во дворе ассенизационного обоза? Там ведь, наверно, дурно пахнет». Вот что сказал подлец Колька, да еще зажал пальцами свой нос. Все помню… Ну ладно, значит, Нина и Юра в этом году кончают семилетку. А потом куда?

— Я хотел бы, чтобы мои дети пошли по моей дорожке, стали бы инженерами. Самое большое человеческое счастье — это делать вещи, полезные людям, — проговорил Андрей Борисович.

— В особенности строить паровозы, — сказала Нина, разливая по чашкам золотистый чай. — Я до сих пор не могу без волнения смотреть на локомотив. В нем так много живой силы. Если хотите, он — умный. В детстве я тайком от мамы бегала на железную дорогу смотреть на поезда, а они проносились мимо как вихрь. А вечером освещенные окна вагонов сливались в одну сплошную золотую линию. Поезд пролетал передо мной, словно жар-птица.

— А гудок паровоза? Ведь это голос неукротимой жизни! — восторженно сказал Ваня. Ему понравилось это сравнение. Хорошо бы записать, да неудобно: товарищи подумают — корчит из себя литератора.

— В этом году наш завод приступит к серийному изготовлению паровозов, а в конце будущего года начнем выпускать тракторы для деревни. Уже заложили фундамент тракторного цеха. Мирная жизнь входит в нормальную колею. — Говоря это, Андрей Борисович взял в руки узорчатую розетку и потянулся к вазочке с вареньем.

Андрей Борисович всегда жил не настоящим, а будущим, и это роднило его с Лукой.

— Я одобряю Ваню, он правильно распорядился своей судьбой. Окончит фабзавуч, станет квалифицированным слесарем, начнет работать в депо, вступит в партию, будет учиться, — продолжал Андрей Борисович.

— Но он поэт. Зачем ему убивать свой талант в трамвайном депо? — возмутилась Нина.

Лука возразил:

— Поэт в чистом виде немыслим. Он обязательно должен иметь вторую профессию, делать что-то практическое в жизни, то, что питало бы его талант.

— Писать стихи еще не значит быть настоящим поэтом. В наше время кто только не строчит вирши, — стараясь по привычке поддразнить брата, сказала Шурочка. А сама тайком поглядывала на Луку, догадываясь, что он раньше срока вырвался из лазарета и поспешил в Чарусу из-за нее.

Андрей Борисович сказал:

— Лука, вы еще ни словом не обмолвились о себе. А нам интересно знать, как вы учитесь. Мы даже не знаем названия вашего училища. Как знать, может, наши мальчики тоже хотят стать красными офицерами.

— Да я с удовольствием расскажу. Учусь в Первой советской объединенной военной школе имени ВЦИК Советов. Это первое военное училище в Советской России. Организовали его по приказу Ленина. Вначале училище называлось Первой московской революционной пулеметной школой. Народ у нас просто замечательный. Ну, понятно, есть отсталые по развитию. Рядом со мной на парте сидит командир полка. На уроке алгебры ткнул меня в бок да как рявкнет на преподавателя: «Контра проклятая, работает за паек, морочит нам головы. Где ж это видано, чтобы буквы складывать?» А другой мой сосед — длинноволосый. Комиссар вызывает его, спрашивает: «Ты что, сын попа?» А тот показывает ему два ордена Красного Знамени. «У тебя, — говорит, — один орден, а у меня два». — Лука засмеялся. — Забавный у нас комиссар, однажды остановил меня в коридоре. «Ты, — говорит, — не из буржуев?» «Нет», — отвечаю. «Что-то больно рожа у тебя интеллигентная, ну гляди, вычистим в один момент…» Квартируем мы в Кремле, на нас возложена охрана правительства. Два раза мне посчастливилось стоять часовым на посту № 27 — у квартиры Владимира Ильича Ленина.

— Расскажите, расскажите, это так интересно, — попросила Зинаида Лукинична и даже отставила чашку с чаем.

— В первый раз, проходя мимо меня, Ленин остановился, подал руку и спросил, сколько мне лет. Я ответил. «Совсем еще мальчик», — Владимир Ильич улыбнулся и спросил об отце. Я сказал, что мой отец бывший командир полка, сейчас учится в Свердловке, назвал фамилию. Ленин спросил: «Отец коммунист?» «Конечно», — ответил я. «А вы?» — «А я комсомолец, в феврале в школе создана комсомольская организация». Ленин по-военному приложил ладонь к шапке и ушел к себе.

Рассказывая, Лука заново переживал свою встречу с вождем и говорил отрывисто, как тогда, с Лениным. Вторая встреча запомнилась ему еще больше.

Из квартиры Ленина вышла женщина и, стуча каблуками, торопливо пошла по коридору. Но, не дойдя до выхода, поспешно вернулась. Надежду Константиновну Крупскую Лука знал в лицо, а это была незнакомая. Лука потребовал предъявить пропуск. Женщина ответила, что именно затем и вернулась, чтобы взять забытый в квартире пропуск.

— Я вас впервые вижу и в квартиру пропустить не могу, — сказал Лука, готовый поднять тревогу.

— Как же мне теперь быть? — растерялась женщина. — Пропуск-то ведь там, на столе.

— Впустить вас в квартиру я могу только с разрешения Ленина.

Женщина не стала спорить, ушла и вскоре вернулась с Владимиром Ильичем. Идя по гулкому коридору, они заразительно хохотали.

— Что случилось, товарищ? — спросил Ленин, все еще продолжая смеяться. Он сразу узнал юного часового.

— Да вот, без документа хотят войти к вам на квартиру.

— Это ей будет наука, как забывать пропуск, — сказал Владимир Ильич. — На первый раз пропустите ее. Это моя сестра, Мария Ильинична.

Вдвоем они вошли в квартиру. Мария Ильинична тотчас же вышла опять и, словно оправдываясь, показала новенький красный пропуск.

Все это Лука рассказал с увлечением. Андрей Борисович стал понукать его:

— Очень, очень интересно, расскажите еще что-нибудь о Ленине. Как живет, как работает, как выглядит. Был такой случай: один раз Владимир Ильич позвонил по телефону на завод, спросил, как идет у нас дело с выпуском первого паровоза. До сих пор отчетливо помню каждое его слово, каждую интонацию. Рассказывайте, Лука.

— Ну что же вам рассказать еще о Ленине, чего бы вы не знали? — Лука задумался, припоминая. — В нашей школе и девушки учатся. Одна из них, Елизавета Яковлевна Барская, чтобы не выделяться среди курсантов, называла себя Иваном Ивановичем, носила штаны, стриглась «под польку», разговаривала всегда от мужского имени: понял, прибыл, исполнил. Как-то Барская стояла на посту № 27. Возвращаясь домой, Ленин подал ей руку, сказал: «Здравствуйте, товарищ. Получаете ли из дому письма?» Барская ответила: «На днях получил». «И что же пишут?» — поинтересовался Владимир Ильич. Внимательно выслушав девушку, он спросил: «А ответ вы написали?» Взволнованная беседой с Лениным, она ответила: «Нет, еще не написала». Спохватилась, да было поздно. Всегда внимательный к собеседникам, Ленин удивленно всмотрелся в лицо Барской, спросил: «Так вы женщина?» И чтобы не показаться назойливым, тут же добавил: «И не устаете на посту?» Барская ответила: «Красноармеец на посту не имеет права уставать!» Ленин по-отечески улыбнулся ей, промолвил: «Молодец, товарищ красноармеец!»

Лука досказал историю с Барской и взглянул на Нину. Жмурясь, словно от яркого солнца, она слушала не только с интересом, но и с завистью. И видно было, что ей хотелось быть на месте Барской.

В передней раздался длинный, настойчивый звонок. Юра проворно сорвался с места, побежал открывать дверь, и вскоре послышался молодой басок Коробкина.

Он ворвался в столовую с шумом, и, никого не желая замечать, сразу облапил Луку. Его янтарные четки на руке, с которыми он никогда не расставался, врезались Луке в спину.

— Жив, здоров! Да ты почти с меня ростом, настоящий гвардейский офицер, — приговаривал он, со всех сторон разглядывая товарища, щупая его твердые мускулы, заглядывая в глаза. — Что же ты мне ни разу не написал? Я-то не знал, куда тебе писать, а мой адрес у тебя в голове.

Лука в свою очередь оглядел товарища. Коробкин раздался в плечах, черты его лица стали тверже, басистый голос окреп. Это был уже не юноша, а мужчина.

— Коля, садитесь к столу пить чай, — пригласила Зинаида Лукинична, давно симпатизировавшая Коробкину: она видела в нем возможного жениха Нины.

Коробкин стал обходить присутствующих, пожимая им руки, и вдруг его взгляд встретился с испуганным взглядом Чернавки, исподлобья глядевшей на него. Он вздрогнул и даже попятился, наступив Зинаиде Лукиничне на ногу. Чернавка подала Коробкину руку, покраснела и закрыла смуглое свое лицо рукавом кофты, залатанным на локте.

— Что с тобой? — спросил ее Ваня, от которого не укрылось ни смущение Чернавки, ни секундный испуг Коробкина.

— Так, ничего. — Чернавка взяла со стола чашку, но неожиданно чашка выскользнула у нее из рук, ударилась о блюдце и вместе с ним разбилась на мелкие черепки, залив крепким чаем скатерть.

— Ах, какой ужас, чашка-то ведь из сервиза, — всплеснула полными руками Зинаида Лукинична, и лунообразное лицо ее омрачилось.

— Битье посуды к добру, — заметил Андрей Борисович, стараясь замять непонятное для него замешательство и успокоить огорчившуюся жену.

— Извините меня, пожалуйста, я куплю вам точь-в-точь такую же чашку, — пробормотала Чернавка.

— Простите, но я вынужден вас покинуть, меня ждут на заводе. — Андрей Борисович поднялся из-за стола и, сделав общий поклон, удалился.

Прошло несколько минут, и все, казалось, забыли о маленьком инциденте. Но Ваня напряженно следил за разговором, опасаясь, как бы Лука не стал расспрашивать о катакомбах или о Герцоге и Полундре. Но Лука, выпив две чашки чая, пересел на диван и подозвал к себе Коробкина. Товарищи сели рядом и дружески обнялись. Шурочка с Чернавкой подошли к граммофону, стали перебирать пластинки. Зинаида Лукинична ушла на кухню мыть посуду. Молодежь осталась одна, и в комнате сразу стало будто просторней.

Ваня с теплотой поглядывал на своих друзей по школе. Все они были дороги ему, все выросли, изменились к лучшему. Они уже не были детьми, но еще не стали и взрослыми, еще ломался у них голос и движения были угловаты.

Подойдя к шифоньеру, Ваня увидел себя в старом, потускневшем от времени зеркале. Чему же тут удивляться? Он тоже вон каким вымахал дылдой, верхнюю губу его запорошил почти незаметный пушок. «А Коробкин несомненно уже бреется», — невольно подумал он.

Лука попросил Нину сыграть, и она, вся вспыхнув от удовольствия, прошла мимо зеркала, бросила в него взгляд и присела к роялю. Повернувшись к Луке на круглом винтовом стуле, спросила:

— Что же играть?

— Все что хотите. На ваш вкус.

Не раскрыв нот, Нина уверенно ударила по клавишам, и Лука заметил, что на левой руке ее, на безымянном пальце, нет верхнего сустава. «Вероятно, повредила палец, когда делала замки на продажу в голодное время», — догадался юноша, откидываясь на спинку дивана, закрывая глаза и вслушиваясь в звуки музыки.

Нина играла что-то знакомое. Он уже где-то слышал эту музыку, и вдруг вспомнил, что четыре года назад, в этой же комнате, Нина играла для него эту самую пьесу.

И так, не раскрывая глаз, вспомнил он, как Нина приходила к нему в госпиталь, где он лежал после ранения. Она принесла ему тогда томик Буссенара «Капитан Сорвиголова». А когда Нина ушла, раненые красноармейцы стали добродушно посмеиваться над ним: «А ведь эта девочка втюрилась в тебя, Лука».

Влюбилась, это верно. А может быть, любит до сих пор. Но он всегда был равнодушен к ней; что скрывать, получив отпуск по ранению, он приехал в Чарусу только затем, чтобы повидаться с Шурочкой и Ваней Аксеновыми. Он и остановился у Калгановых, а не у Аксеновых, чтобы не смущать своим присутствием застенчивую Шурочку.

Нина играла проникновенно, не по возрасту страстно, изливая в музыке все свое смятение и свои надежды. Лука раскрыл глаза и сразу увидел на бамбуковой этажерке знакомый альбом для стихов; он взял его и принялся листать. Вот тонкие виньетки, нарисованные Виктором Соловьевым, — где-то он теперь? Нашел стихотворение Вани Аксенова, прочел первые строчки:

К молниям была подвешена моя колыска,

И меня баюкал ураган.

Стихотворение было написано четыре года назад, под ним стояла дата. Четыре года — целая вечность!

Какими они тогда были детьми…

Словно поняв, что Лука не слушает ее, Нина, не доиграв, резко захлопнула крышку рояля и перебросила две тяжелые косы из-за спины на грудь.

— Знаете, у меня блестящая идея: сфотографировать вас всех на память! Мы так редко собираемся вместе. — Нина взяла с письменного стола фотоаппарат и, вынув из футляра, вложила в него кассету. — Попрошу всех сюда, чтобы оконный свет сбоку падал на лица.

Молодежь шумно устраивалась у освещенной солнцем стены, заклеенной темно-зелеными обоями.

— А что же вы держитесь в стороне? — спросила Нина Чернавку, отошедшую к двери.

— Боюсь испортить вам фотокарточку. Все вы давно знаете друг друга, а я для вас посторонняя, совсем-совсем чужая. Никого не знаю, кроме этого вот горбоносого гимназиста, который подарил мне румынки, — и она развязно показала рукой на свои высокие ботинки.

— Как это подарил? — громко удивилась Нина, давая выход накопившемуся раздражению. Да и как было не возмущаться. Лука приехал в Чарусу, остановился у них в доме и почти не обращает на нее внимания, даже не дослушал ее игру. Уж лучше ушел бы он от них, ей будет спокойнее. Но куда он уйдет? К Аксеновым? К этой бесцветной Шурке, на которую только дунь — и она облетит, как цветок одуванчика.

— Шурочка, становитесь рядом со мной, мы ведь никогда не снимались вместе, — попросил Лука.

Шурочка зарделась и послушно подошла к нему. Луке показалось, что он видит ее впервые — столько нового было в тонких чертах ее лица и во всей изящной и гибкой фигурке. Грудь, плечи, бедра, тоненькие щиколотки ног — все в ней нравилось ему.

«Эта вялая Шурка — ни рыба ни мясо, как она может нравиться мужчинам?» — неприязненно думала Нина.

Молодые люди, подталкивая друг друга, встали к стене, освещенной бледно-золотистым предзакатным солнцем, и Нина сделала снимок, хорошо зная, что он плохо получится из-за недостатка света. Раздражение все больше овладевало ею. Она испытывала стыд, сознание своего бессилия приводило ее в ярость. Лука видел это. В ней было что-то неискреннее, фальшивое. Но что? Она хотела казаться интересней, взрослее, значительней, чем была, а выходило притворство. Твердый взгляд ее синих глаз говорил о тяжелом характере. Но что-то он слишком много думает о ней. Она же ему несимпатична. Лука поднялся, привычным движением одернул ладно пригнанную по фигуре гимнастерку, сказал:

— Ну, что ж, Нина и Юра, спасибо за гостеприимство, теперь я перекочую к Аксеновым. Мне необходимо сходить на могилу Марии Гавриловны.

— Кто это такая, Мария Гавриловна? — хмуря брови, спросила Нина.

— Мать Аксеновых. Мой старый добрый друг. Она заботилась обо мне, как о родном сыне… — Лука повернулся к Ване и Шурочке: — Вы на прежней квартире живете? Бывало, когда курсанты заснут, я закрою глаза и вижу Шурочку — сидит в кухне за столом, над книгой. А ты, Ваня, сочиняешь стихи. Гектор-то жив?

— Жив, жив! Интересно, узнает ли тебя пес, — сказал Ваня.

Нина бурно запротестовала:

— Я не отпущу Луку. Он приехал к нам — к папе, к Юре, ко мне. Ты не имеешь права, Ваня, уводить его от нас.

— Но мы же будем видеться, у меня двухнедельный отпуск. Еще успею надоесть вам, — оправдывался Лука, здоровой рукой придерживая раненую.

— А ночевать придете? Ведь это для вас папа поставил койку у себя в кабинете.

— Там будет видно, — уклончиво ответил Лука.

Гости вышли на улицу. Нина подошла к окну и, глядя на луну, приложила ладонь к губам, послала Луке воздушный поцелуй.

Коробкин отозвал Ваню в сторону. Катая в руках янтарные четки, шепотом спросил:

— Ты привел в дом к порядочным людям эту девку?

— Я! — вызывающе ответил Ваня.

— Да ведь она с Фонарного переулка.

— Дурак ты, Колька. Она дочь царя, вот кто она такая, — насмешливо сказал Ваня.

— Значит, она и тебе морочила голову своими дурацкими выдумками. Ненормальная. Придумает бог знает что и сама верит в свои бредни. Как-то я заходил к ней, живет в конце Клочковской, в холодном сыром подвале. Отец у нее калека, без двух ног, мать пьянчужка, и целый выводок сестренок и братишек. И все на ее шее сидят. Я ей румынки подарил, подковал на обе ноги… Да, брат, жизнь штука сложная. Заставляет человека приспосабливаться и комбинировать. Каждый это знает, и Чернавка тоже знает. Я вот, честно сказать, оторвался от своего времени. Говорят, нэпу скоро конец, пройдет, как сладкий сон, и останусь я у разбитого корыта. Жизнь отдельного человека ни черта не стоит. — Коробкиным все больше овладевало возбуждение. Нервничая и задыхаясь, он говорил такие вещи, которых от него никак нельзя было ждать. Ваня поневоле насторожился. Человек как бы разговаривал сам с собой. — Понимаешь, Ванька, смерть — страшная штука. Вот живут миллионы клеток моего тела, миллионы белых и красных кровяных шариков, и для них моя гибель — это конец света, смерть всей планеты!

— Ну что вы там шепчетесь? Пойдем, — сказал Лука и взял под руку Чернавку.

— Это они на мой счет лясы точат, — нахмурив бровки, отозвалась Чернавка.

Прошли пустынный Кирилло-Мефодиевский переулок и свернули на оживленную Петинку. Чернавка остановилась, решительно заявила:

— Прощайте, ребята, я ухожу.

Ваня покраснел, но не стал задерживать. Что ему было делать с этой девушкой, изломанной судьбой? Вести ее домой он не мог, не знал, как к этому отнесется отец. Шурка еще может понять, а отец — кто его знает? Возьмет и выгонит ее, да еще перетянет ремнем.

— Приходи завтра в фабзавуч, я уже договорился с директором, — крикнул он вслед Чернавке.

Девушка не ответила. Как мальчишка, она на ходу вспрыгнула на площадку проходившего трамвая, срывающего дугой зеленые искры с троллейного провода.

V

Как и ожидала Шурочка, Ивана Даниловича дома не оказалось; последние дни он поздно возвращался из института, а после лекций по нескольку часов просиживал в городской библиотеке.

В квартире было темно, неяркие звезды, высыпавшие в небе, отражались в синих окнах. Пока Ваня отпирал замок, Гектор неистово гавкал за дверью.

— Узнал, учуял вас, — уверенно твердила Луке Шурочка.

Когда подростки ввалились в темный коридор, знакомо пахнущий аптекой, скулящий Гектор бросился на Луку, вскинул ему на грудь передние лапы, несколько раз языком лизнул в лицо.

— Гектор, дурак такой, соскучился, узнал! — Лука пожал когтистую собачью лапу.

Восторг Гектора не утихал, и Лука погнал его прочь, отпихивая от себя и погружая руки в теплую шерсть собаки.

Шурочка быстро растопила плиту, подогрела вчерашний кондёр. Ваня за обе щеки уписывал обед, приготовленный милыми и худенькими руками маленькой хозяйки.

Память об их покойной матери глубоко трогала сестру и брата, но они ничего не могли сказать, только смотрели на товарища влюбленными глазами.

Покончив с кулешом, ребята шумно поднялись из-за стола.

— Ну, мы потопали, — сказал Лука.

— Идите, — разрешил Ваня. — Только долго не сидите там, на дворе свежо, да и на кладбище всякая шушера колобродит. А я за статью в газету сяду. — Он достал из книжного шкафа обломок шестигранного грифеля и ученическую грифельную доску в деревянной рамке. С бумагой было туго, приходилось экономить, и юный поэт черновики писал на грифельной доске.

Лука с Шурочкой выбрались на пустынный Золотой шлях, призрачно освещенный молодым месяцем. То забегая вперед, то возвращаясь, носился развеселившийся Гектор.

Миновали неуютные здания городских скотобоен и яры, густо, как соты, забитые многочисленными землянками бездомных. Все тут напоминало детство. Шурочка, сама не замечая этого, прислонила голову к плечу Луки. Гектор опередил их и, виляя пушистым хвостом, ждал на могиле Марии Гавриловны — ему была знакома дорога.

Ухоженная могила, на которой стоял деревянный крест, была залита лунным светом, прозрачным и нежным. Только в первые ночи весны бывает такая луна.

Лука сдернул фуражку и с непокрытой головой молча простоял несколько минут. Шурочка тронула его за плечо.

— Посмотрел могилу, а теперь пойдем домой… Жутко здесь. На Золотом шляху огарки гуляют.

Лука улыбнулся и пальцами коснулся заскрипевшей кобуры. Что ему бандиты, после всего пережитого на залитом кровью Турецком валу и при штурме Кронштадта?

— Что ты, Шурочка! Давай посидим немного, поговорим о твоей маме, очень душевная была женщина. Вот гляжу я на ее могилу и думаю — почему смерть косит всех без разбора? Нужно, чтобы хорошие люди никогда не умирали.

Шурочка сказала, что они с Ваней решили: как только начнут зарабатывать, поставят на могиле каменный памятник. Ваня уже и эпитафию сочинил. Она вспомнила тут же — только не сказала вслух, — как мама однажды полушутя-полусерьезно призналась, что ей хотелось бы видеть Луку Иванова мужем Шурочки. А Луке тогда было не больше тринадцати лет! Почему так сказала мать? Может быть, она угадывала, что детская дружба перерастет в любовь? Сейчас Шурочке пятнадцать. Смешно выходить замуж в пятнадцать лет. Еще девушки, бывает, выходят в таком возрасте, ее мать тоже вышла молоденькой, а вот юноша в пятнадцать лет — все такой же глупый, неуклюжий мальчишка. Колька Коробкин, Юра Калганов, Боря Штанге, Ваня — все они еще дети. А Лука? Лука уже почти мужчина: воевал, ранен, учится в военном училище, уверенно стоит на земле обеими ногами. Такой сумеет прокормить семью. И все же им еще очень долго надо ждать.

Лука сорвал гибкую березовую веточку и, присев на могилу, принялся пальцами растирать клейкие, пахучие почки. В прохладном воздухе разлился тончайший горьковато-вяжущий аромат.

— Лука, почему вы ни разу не написали мне? — спросила Шурочка. И тут же подумала: вероятно, этого как раз и не следовало спрашивать.

Лука ответил не сразу:

— Я и сам не знаю почему. Несколько раз принимался писать и всякий раз рвал в клочки. Вам нельзя писать обыкновенными словами.

— Ну вот еще глупости! Почему же нельзя? Всем пишут, а мне нельзя. Помните, как вы промчались мимо меня на взмыленном коне, и я сравнила вас с Печориным?

— Как не помнить! Все помню. Еще помню, как мы, мальчишки, читали в степи «Овод», и вы потом являлись мне ночами в образе Джеммы.

— А вот этого-то я и не знала. Но я не люблю Джемму, Овод лучше. — Девушка присела на сырой холмик и, съежившись, натянула на голые ноги платье. Лука поглядел на ее тонкий, освещенный луною профиль, на чуть-чуть удлиненный подбородок. Видно было, что она озябла. Лука опустился на колени и, не замечая холода влажной земли, принялся растирать ладонями ноги Шурочки, сначала подъем, затем, видя, что она не протестует и не сопротивляется, крепкие икры. И наконец, круглые прохладные колени. Никогда еще не испытанное блаженство охватило все его существо, хотелось поцеловать эти худенькие озябшие ноги. Шурочка не отстранилась и ничего не сказала. Сидела неподвижно.

Внизу, на полотне, загудел поезд, налетел будто ветер, замелькали освещенные окна вагонов, приятно защекотал ноздри запах каменноугольного дыма и отработанного пара.

Шурочка отпрянула, будто ее могли увидеть из окон поезда.

— В первый раз после войны вижу поезд с освещенными окнами, — сказала она. И вздохнула. — В хорошем месте мы схоронили маму. Отсюда вся Чаруса видна… В мае я буду сюда приходить уроки учить.

Лука поднялся, отряхнул грязь с колен. С низины, там, где извивалась железная дорога, наполз душистый весенний туман, огни Чарусы поблекли и расплылись, напоминая золотую цветочную пыльцу. Где-то далеко-далеко возникла песня. Она все приближалась, и вскоре из тумана вынырнула обнявшаяся пара. Демобилизованный красноармеец, в шинели, с тонкими ногами, обвитыми спиралью обмоток, шел рядом с девушкой, обутой в непомерно большие ботинки, и распевал. Приблизившись к Луке, красноармеец спросил:

— Табачку не отсыпешь, товарищ?

— К сожалению, я не курю, — ответил Лука.

— Курить еще не научился, а любовь уже крутишь. Эх ты, комсомол, — насмешливо пожурил красноармеец и, поддерживая под локоть свою спутницу, прошел по тропинке вниз, и вскоре они растворились в тумане.

— Что ж, пора и нам восвояси, — попросила Шурочка.

Они поднялись и не спеша пошли по тропинке через все кладбище, заросшее кустами густой сирени.

Кладбище было молодое. Здесь не было ни памятников, ни оград, только кое-где, как мальчишки, играющие в прятки, словно раскрылив руки, стояли невысокие деревянные кресты. Казалось, еще мгновение, и они разбегутся во все стороны.

У одного из крестов, ближе к тропинке, стоял парень и, обняв девушку, запрокинув ее голову, целовал в губы.

— Целуются, а, наверное, не догадываются, у чьей могилы, — ужаснулась Шурочка.

— Чья же это могила? — полюбопытствовал Лука.

— В прошлом году тут расстреляли бандита, Ваньку Пятисотского. Говорят, он путался с Врангелем, затем тайно вернулся в Чарусу, занялся прежним своим ремеслом, но его выдала собственная жена. Судили его в клубе на скотобойне. Суд еще заседал, а на кладбище уже рыли могилу, затем залили ее водой. Многие бегали смотреть на казнь.

— А ты?

— Я воздержалась. Страх как не люблю, когда убивают живое!

— Жестокое время, — согласился со своими мыслями Лука, припоминая свою встречу с Пятисотским на Турецком валу. Слова девушки вызвали в памяти отвратительную сцену расстрела Гладилина у бронепоезда и то, как он прикрыл его своим телом и не дал убить провинившегося человека. Лука поравнялся с целующейся парой, озорно крикнул:

— Бог в помощь!

Девушка и парень отпрянули друг от друга.

— Постой, постой, да это никак механиков Лукашка, узнаю его по голосу! — раздалось басистое восклицание, и на тропинку выбежал Кузинча. — Так и есть, он самый, Лука Александрович! Каким ветром тебя занесло на погост, откуда ты взялся?

Лука любил этого неуклюжего, простоватого паренька, о котором ему совсем недавно рассказывали: будучи в отряде паровозников, Кузинча с оружием в руках выгонял из города махновскую банду.

Они по-братски расцеловались.

Девушка, что была с Кузинчой, оказалась Галькой Шульгой — дочкой сторожа с утилизационного завода. Она крепко, по-мужски пожала ему руку своими грубыми рабочими пальцами. Она немного стыдилась, что посторонние видели, как она целовалась с мальчишкой: ведь он на три года ее моложе.

Пошли все вместе. Галька держалась позади, играя с Гектором.

— Как живешь теперь? — спросил Лука приятеля.

— Плохо. Служу приказчиком в отцовской лавке. Помнишь Обмылка? Так он объявился моим папашкой. Да ты, наверное, уже знаешь, слыхал.

— Ну, работа приказчика не по тебе. Ты птица вольного полета, я тебя знаю.

— Совершенно верно. Я вот у брата Шурки книгу купил про одного француза, Талейраном зовется. Прочитал с превеликим удовольствием, и захотелось мне самому сделаться советским дипломатом.

— Для этого надо много учиться, Кузинча.

— Я и учусь. Каждый вечер занимаюсь с Обмылком, а он человек разумный, хоть и лавочник.

Кузинча с Галькой проводили Луку и Шурочку до ворот Городского двора. Несколько минут постояли на улице, не решаясь расстаться. Наконец Кузинча, не выпуская Лукашкиной руки, решительно заявил:

— Спать ко мне!

Лука подумал, что ему неудобно будет ночевать у Аксеновых, и согласился. Ему вдруг захотелось повидать Обмылка, Ванду, Шульгу, пошататься завтра по двору собачьего завода — вспомнить свое детство и людей, окружавших его тогда.

Шурочка не стала его удерживать. Лука, пообещав прийти завтра, отправился с Кузинчой и его подругой вверх по Золотому шляху, по которому ему так часто приходилось ходить в детстве.

VI

Промучившись несколько вечеров над грифельной доской, Ваня в конце концов сочинил очерк о катакомбах. Он переписал его начисто на бумагу.

Утром Ваня передал исписанные листки машинистке ветеринарного отдела губмилиции, а после работы отнес свое творение в редакцию газеты «Чарусский пролетарий».

Он смело зашел в кабинет редактора и положил на его стол труд нескольких бессонных ночей.

На стене, под портретом Ленина, висел плакат, на котором было написано:

И если над рабочей новью

Нависнет тень чужой руки,

Чернила мы заменим кровью

И перья превратим в штыки!

Редактор, совсем еще молодой человек, с каким-то наслаждением прочел заголовок: «Катакомбы следует уничтожить».

— Хорошее название, — сказал он и, запустив пальцы в длинные волосы, погрузился в чтение. Пробежав несколько страниц, спросил:

— Вы все это видели своими глазами?

— Конечно.

— Вы работаете в уголовном розыске?

— Нет, что вы. В трамвайных мастерских, учеником слесаря.

— Так, так… Значит, рабкор. — Редактор продолжал читать, что-то черкал на полях, что-то дописывал. Закончив чтение, он постучал пальцами по столу, сказал: — Хорошо, очень хорошо. Никак не ожидал от вас такой прыти. И заголовок наш, пролетарский. Какой-нибудь бульварный щелкопер обязательно написал бы: «Тайна катакомб» — или еще что-нибудь в таком же загадочном роде. А вы сразу берете быка за рога и в заголовке подсказываете, что надо дело делать — уничтожить катакомбы, и никаких гвоздей! Сегодня я покажу ваш очерк в губкоме партии, и мы наверняка его тиснем.

Ваня вернулся домой в каком-то полупьяном состоянии, но никому не сказал, что отнес очерк в газету и что редактор его обнадежил. Все-таки у него не было уверенности, что очерк напечатают.

На другой день Ваня стоял у тисков, обрабатывая поковку французского ключа. К нему подошел директор Гасинский, дружески хлопнул по плечу, промолвил:

— Молодец, Иван!

Думая, что похвала относится к его работе, Ваня вынул из тисков блестящую, ободранную драчовым напильником поковку, подал ее директору.

— Здорово ты этого Полундру разделал, дал ему и в хвост и в гриву!

Ваня догадался: очерк напечатали! У него перехватило дух. А директор продолжал:

— Трамвайщики прочитали твою статью. Слесаря приходили в завком, требуют: закрыть катакомбы, а Полундру — под суд. Я слышал, будто с текстильной фабрики бабы отправились к секретарю губкома с просьбой, чтобы им разрешили забрать на воспитание Лизку Принцессу.

— Покажите газету, — волнуясь, попросил Ваня.

— Она у меня в кабинете.

Дверь распахнулась. На пороге цеха возник Санька Дедушкин, уже пятый день находившийся на бюллетене, заорал:

— Ребята, почитайте, чего сочинил наш писатель: «Катакомбы следует уничтожить!» Я как прочел, так сразу и побежал в фабзавуч.

Ваня бросился к Дедушкину, вырвал из его рук газету. Очерк был напечатан на третьей странице. Все там было: и заголовок, и фамилия. Голова Вани кружилась.

— Читай, читай вслух! — теребил его Дедушкин. Он искренне был восхищен товарищем.

Фабзавучники бросили работу, столпились вокруг Вани, в один голос потребовали:

— Читай!

— Тут чтения на сорок минут, а работать кто будет?

— Читай, — разрешил Гасинский.

Ваня взобрался на табурет и вслух прочитал свое сочинение от начала до конца. Чтение заняло четверть часа: очерк в редакции сократили больше чем наполовину, выбросили все рассуждения, некоторые фразы поправили, некоторые приписали. И все-таки это было то, что писал он, волнуясь, сомневаясь и радуясь.

Ребята слушали молча, и мрачные картины катакомб возникали перед их глазами.

Когда он кончил, Юрка Андреев бросился к нему, сказал, пожимая руку:

— Правильно сделал, что заклеймил эту банду! Теперь милиция уже не станет медлить, возьмется за этих подонков, доконает Полундру.

— Что ж ты мне не сказал, что лазил в катакомбы? Я бы тоже пошел с тобой, — упрекнул товарища Альтман.

— Еще не поздно. Может, сходишь? — съязвила Валя Овчинникова.

— Послушали — и хватит. По местам, ребята! — скомандовал Рожков, и в зеленоватых глазах его впервые проскользнуло уважение к Ване. И Ваня подумал: «Рожков неплохой парень, и уж, конечно, не такой, каким показался вначале».

Ваня подошел к тискам, но интерес к работе пропал. Мысли его блуждали далеко, он думал: видели ли газету Чернавка, Герцог, Полундра?

Конечно, бандиты постараются отомстить ему за разоблачение. Надо вести себя осторожно: не шляться по улицам в одиночку, не выходить из дому ночами. Хорошо бы достать револьвер. Но револьвера ему не дадут…

Дома он застал разрумянившуюся сестру и Луку Иванова, который помогал ей стряпать обед. На кухонном столе лежала газета, видимо читанная и перечитанная: вся она была исчеркана синим карандашом.

— Здорово ты разделался с этой камарильей, — сразу заявил Лука. — То, что мне особенно понравилось я очерке, я отметил знаками плюс, а там, где места сомнительные, неясные — поставил вопросительные знаки. Шурочка во всем согласна со мной.

Пришел отец из института, торжественно пожал сыну руку. Весь обед проговорили об очерке, о катакомбах. После обеда мальчишки позвали Ваню играть в футбол. Играли на широкой зеленой поляне, за каменной оградой Городского двора. Границы ворот отмечали стопками книг, и душ двадцать ребят босиком до упаду гоняли тяжелый кожаный мяч, в котором резиновую камеру заменял бычий пузырь. В футбол в Чарусе начали играть в этом году: до войны на паровозном заводе играли только англичане.

Домой Ваня вернулся затемно. Лука с Иваном Даниловичем играли в шахматы, Шурочка сидела за столом у зажженной лампы и штопала белье. И в это время во дворе загремела линейка. В квартиру вломился заведующий горкоммунхозом Григорий Николаевич Марьяжный. Закричал с порога:

— Ну, писатель, поздравляю! Я только что из губкома. Читали там твою статью. Ведь вот как получается: все знали, что в катакомбах — гнойник, а сразу до всего не доходили руки. Твоя статья подстегнула, дала толчок. И в этом — великое значение нашей печати. Молодец ты! Решено — катакомбы уничтожить. Если не боишься, завтра мы туда спустимся.

— А чего мне бояться, я там уже бывал. Только не смогу я завтра, мне с утра на работу.

Забарабанили в дверные филенки. Лука открыл дверь. На пороге стояла растрепанная Чернавка:

— Беда! В катакомбах бунт. Против Полундры и его шайки. Там страшное дело делается! Если милиция не вмешается, побьют уйму людей.

Не теряя ни минуты, Григорий Николаевич позвонил из конторы начальнику гормилиции, попросил послать к катакомбам усиленный наряд.

Ваня схватил свою истрепанную гимназическую фуражку.

— Постой, Ваня, тебе нельзя там показываться! — Шурочка вцепилась в руку брата.

— Нет, раз уж я заварил кашу, так должен ее расхлебывать.

— И я с тобой, — сказал Лука.

— Нет, оставайся с Шуркой, а то, чего доброго, она реветь начнет…

Линейка, запряженная парой, домчала Марьяжного, Ваню и Чернавку на вокзальную площадь. Оттуда через железнодорожные пути они направились к пакгаузам, где был вход в катакомбы. У пакгаузов шумела огромная толпа бездомных, ее сдерживал усиленный наряд конной милиции.

— Что здесь происходит? — спросил Марьяжный.

— Ничего пока не ведомо, по всем признакам самый что ни на есть настоящий бунт, — ответил старшой, молодой еще милиционер.

— Послали людей в катакомбы?

— Никак нет. Боязно, товарищ начальник, как бы там не побили. Нам еще не доводилось воевать под землей.

— Раз так, я пойду сам, промедление в таких делах смерти подобно, — и, оглянувшись на Ваню, Григорий Николаевич спросил: — Пойдешь?

— А как же.

Марьяжный вытащил из кармана плоский никелированный браунинг и отдал старшому, говоря:

— Без оружия в таких случаях безопаснее.

Народ расступился. Марьяжный, а за ним Ваня и Чернавка пошли в пакгауз и один за другим исчезли в темном провале. Сегодня здесь уже не стояли караульные Полундры.

— Идите за мной, я тут все эти кренделя-закоулки знаю как свои пять пальцев. — Говоря это, Чернавка пошла впереди.

Сразу же они наткнулись на группу хилых детей, при свете зажженной свечи игравших пустыми бутылками из-под водки; бутылки были единственными их игрушками.

Марьяжный зажег электрический фонарик, осветивший бледным светом сырые стены подземелья. Теплые и влажные катакомбы напомнили ему шахту. Давным-давно, еще будучи мальчонкой, поступил он коногоном в угольные копи заводчика Мордина в Донецком бассейне. Казалось, сто лет прошло с тех пор, а вот навсегда остался в памяти теплый запах гнилой сырости.

Катакомбы будто вымерли — ни души не попадалось навстречу. Пройдя около километра, они уловили отдаленный глухой рокот; по мере того как они шли, гул становился все громче и превратился в сплошной крик массы людей.

Чернавка все замедляла шаги. Наконец испуганно сказала:

— Может, вернемся? Как бы не забили нас тут насмерть.

— Да ведь ты сама уверяла меня, что в подземельях существует неписаный закон, запрещающий убийства, — напомнил Ваня.

— Уж больно там шумят. — Чернавка прислушалась.

— Если страшно, возвращайся обратно, мы теперь и сами дойдем. Идти-то, по всему видно, недалеко, — предложил Марьяжный.

— Ладно уж, чему быть, того не миновать, пошли, — решилась Чернавка.

Навстречу им бежал всклокоченный мужчина, с ходу крикнул:

— Хотите жить, возвертайтесь на волю!

Но Марьяжный, не обратив на него внимания, продолжал идти дальше. Ваня с Чернавкой едва поспевали за ним. Становилось все светлей и светлей, впереди что-то горело. Уже можно было в общем гуле толпы расслышать отдельные выкрики: кто-то угрожал, кто-то оправдывался, просил.

За поворотом, освещенное карбидными лампами, открылось знакомое Ване церковное помещение. В глаза бросился человек, повешенный на железном проржавленном брусе, связывающем две стены. Страшный этот человек заслонил собой все. Ваня увидел стриженный «под польку» затылок, перехваченный натянутой веревкой, узкие перекошенные плечи. Повешенный медленно-медленно вращался по часовой стрелке; казалось, прошла целая вечность, пока он повернулся, и Ваня разглядел искаженное предсмертной мукой лицо, оскаленный рот.

— Полундра! — вскрикнула Чернавка и, прислонившись к Ване, ногтями впилась ему в ладонь.

На брусе болталось еще несколько петель, а под ними с бледными как мел лицами стояли Герцог и еще три парня со скрученными за спинами руками.

Люди в солдатских шинелях, возившиеся с веревками, собирались вздернуть их рядом с атаманом. Вокруг бушевала возбужденная толпа.

— Так им, подлецам, и надо!

— Головами их вниз!..

— Пусти, я ему двину, он у меня половину пайка отбирал!

Толпа плевала связанным в лица. Какая-то баба с размаху ударила Герцога, но он, видимо, не почувствовал боли — как загипнотизированный глядел на веревку, мелькавшую перед глазами. Крупное адамово яблоко выпирало на его худой шее.

Расталкивая плотно стоявших людей, Марьяжный протиснулся вперед, увидел венский стул, вскочил на него и крикнул во всю силу легких:

— От-тставить!

Люди, успевшие набросить на шею Герцога петлю, опешили. Человек в длинной, до пят, кавалерийской шинели вызывающе спросил:

— Чего орешь? — И, почувствовав недоброе, добавил: — Ты кто такой будешь?

— Представитель советской власти, вот кто я такой.

— Мандат на стол, — потребовал человек в кавалерийской шинели.

Марьяжный показал книжечку депутата горсовета, похожую на зеркальце в красном футляре. Человек взял книжечку, повертел в руках, спросил:

— Ну, и что ты желаешь? Зачем пожаловал в наше царство-государство?

— Я требую, чтобы вы прекратили самосуд. Если эти хлопцы, которым вы повязали пеньковые галстуки, в чем-либо виноваты — трибунал накажет их.

— Обыщите его, он легавый, у него в кажном кармане по нагану, — раздался надтреснутый девичий голос, и Ваня узнал Лауру; грязные патлы ее падали на лицо, она нетерпеливо отбрасывала их назад.

Десятки умелых рук проворно обшарили карманы Григория Николаевича. Пискливый голос доложил:

— Оружия при нем не обнаружено.

— Оружие мне ни к чему. Я пришел к вам разговаривать по-хорошему, потолковать по душам. — Марьяжный наклонился к Герцогу, снял с его шеи петлю. — Так-то ему, бедолаге, будет спокойнее слушать наш разговор… Что здесь у вас происходит?

— Да вот, решили своими силами расправиться с кровососами, со всей этой шпаной. У милиции руки до них не доходят, так мы сами, — объяснил человек в кавалерийской шинели.

— Придется вам подобру-поздорову разойтись, — словно не замечая повешенного, внушительно сказал Григорий Николаевич.

Какой-то вздох пронесся по толпе. Послышались приглушенные разговоры. Кажется, люди начали понимать, что зашли слишком далеко. Многие стали пятиться к выходу.

— Постойте! — крикнул Марьяжный. — Я еще не все вам объяснил. Есть постановление — катакомбы уничтожить, поставить крест над этим страшным наследием прошлого. Завтра мы завалим все входы и выходы и поставим на них печати.

— А жить, где жить прикажете нашему брату? — язвительно крикнули из толпы.

— У нас ведь детишки…

— Знаем, всё знаем, — сказал Марьяжный. — Мы еще зимой хотели прикрыть катакомбы, но зимой, действительно, куда бы вы делись? А сейчас весна, солнце пригревает, все живое из земли на свет лезет… Губком партии постановил Спасские казармы полностью отдать вам под общежитие. В ближайшие дни сколотим на Качановке несколько деревянных бараков. Так что жить, товарищи, будет где. Правда, в тесноте, но не в обиде.

— Дозволь вопрос, товарищ начальник, — примирительно сказал человек в засаленном ватнике, напяленном на голое тело.

— Пожалуйста, спрашивай. Я затем и спустился сюда, чтобы ответить на все ваши вопросы.

— Как предвидится насчет работенки? Плотник я, служил у Блюхера в конной разведке, спихнули барона в море, и с тех самых пор хожу в безработных. А через это самое ни жены у меня, ни детей, одинок как перст.

— Многие теперь ходят в безработных. Но уже в этом году на паровозный завод потребуется две тысячи рабочих. А Донбассу уже сегодня нужны рабочие руки. Поезжайте в Гришино, Горловку, Юзовку, там для всех найдется работа. Вот парнишка может записать охочих. — Марьяжный сунул Ване в руку тетрадь и карандаш.

— Раз так, пиши меня, — потребовал плотник.

— И меня!

— И меня! — К Ване протиснулась баба с грудным младенцем на руках.

Слюнявя химический карандаш и пачкая губы лиловыми пятнами, Ваня лихорадочно записывал десятки фамилий. На его глазах и при его прямом вмешательстве заколачивали вертеп, отравляющий людей своими гнилостными испарениями.

Детский голос испуганно крикнул:

— Легавые! Спасайся, кто может!

Но никто не побежал. В помещении показались милиционеры.

— Мы боялись за вашу жизнь, товарищ Марьяжный, и вот поспешили на выручку, — отрапортовал старшой, прикладывая ладонь к лакированному козырьку фуражки.

— Пока все в порядке, — ответил Григорий Николаевич и незаметно шепнул милиционеру: — Здесь хорохорился один в кавалерийской шинели, задержите его. Что-то мне кажется, это он повесил Полундру.

Взгляд его скользнул по телу повешенного, по желтым босым ногам.

«Когда же его успели разуть? — подумал Марьяжный. — Вошел я — он, кажется, висел в сапогах».

VII

Праздники и всю первую половину мая Лука Иванов прогостил в оживающей, переболевшей тяжелой болезнью Чарусе. Теплая весна пробудила надежды в измученных голодом и эпидемиями людях; на рынке появилась первая зелень, окрестные поля обещали богатый урожай; крестьяне, обнадеженные постановлениями X съезда партии, вывозили в город на продажу излишки продуктов.

Все это время Лука жил в доме у Кузинчи, и хотя мысли его были заняты Шурочкой, он избегал встреч с нею, в нем пробудилась несвойственная ему робость. Раза два они встретились, но все на людях. Судя по всему, Шурочка тоже не хотела и боялась оставаться наедине с Лукой.

На первомайский парад, состоявшийся на городском аэродроме, ходили большой компанией, в которой были и Калгановы брат и сестра, и Коробкин, и Борис Штанге. Борис юноша был любопытнейший. Всю свою школьную жизнь он обходился без учебников, а для Андрея Борисовича Калганова написал забавный трактат об использовании энергии зеркал. В этом трактате были такие рассуждения:

«Весь мир — это сцепление бесконечно больших и бесконечно малых величин. Если взять за единицу миллиард, то каким ничтожно малым покажется в сравнении с ним рубль, а если единицей будет рубль, то сколь огромной суммой покажется миллиард. Следовательно, земля кажется нам то всей вселенной, то крохотным зернышком, заброшенным в беспредельные просторы эфира. Все зависит от того, с какой точки зрения глядеть на землю. Во всяком случае, наша планета не столь огромна, как это казалось нам раньше, и с каждым годом, с каждым новым открытием она будет казаться все меньше и меньше, и в конце концов всю ее можно будет объехать за несколько часов».

После красивого зрелища военного парада, после того, как тысяча школьников, одетых в спортивные костюмы, трусы и майки, впервые в Чарусе показали сокольскую гимнастику, Кузинча пригласил всю компанию к себе домой.

Шли шумной, веселой ватагой через весь город. Незаметно, за разговорами, выбрались на чистенькое Змиевское шоссе, старательно вымытое вчерашним весенним ливнем и с утра просушенное солнцем.

На горе показался знакомый всем приземистый короткотрубый утилизационный завод, а напротив него замаячил сложенный из белого огнеупорного кирпича дом Светличного с лавкой, выходящей на улицу.

Колька Коробкин вслух прочел аляповатую вывеску: «Бакалейная торговля Светличный и сын». А отец Коробкина, после введения нэпа расширивший свой обувной магазин, не догадался вынести имя сына на вывеску, которую за пару штиблет написал ему знаменитый художник Васильков, чьи картины украшали местный музей.

Как только Кузинча открыл дверь, трогательно прозвонил колокольчик, и в лавку из дома вышла раздобревшая Ванда в желтом капоте.

— Сзис момент! — Она открыла дверь во внутренние покои и крикнула мужу:. — Игнат, принимай гостей, сыновьих друзей! — и провела в соседнюю комнату притихшую компанию. — Конечно, в приятельских отношениях я состою только с одним Лукашкой, знаю его по собачьему заводу. Но про вас про всех тоже премного наслышана. Как-никак вы его дружки школьные, а детская любовь да дружба не забывается никогда. — И она подчеркнула энергичным жестом последнее слово: — Никогда!

Вошедший Обмылок со всеми поздоровался за руку и, не зная, как развлечь гостей, завел граммофон с голубовато-синей трубой, похожей на раскрытый цветок крученого паныча. Комнату наполнил чистый голос певицы Вяльцевой. Ее песня рассказывала о том, как охотник, шутя и играя, подстрелил над озером чайку.

Ваня заметил, с каким болезненным вниманием Нина Калганова вслушивалась в песню: может быть, сравнивала себя с убитой птицей. Мысленно он сравнил Нину и Шурочку. Шурочка рядом с грубоватой, несколько неуклюжей подругой казалась совсем девчонкой.

В чистой просторной комнате пахло невыветриваемым запахом бакалеи: чаем, корицей, ванилью, керосином, подсолнечным маслом, вяленой рыбой. В красном углу висели иконы, а на стенах — купленные на толкучке аляповатые картины, изображающие разных изнеженных красоток и похищение одалисок. Со всех сторон глядели рекламные листы фирмы Жорж Борман с розовыми мальчиками, похожими на наследных принцев.

Воображение Вани поразил портрет покойной жены Обмылка, Игнатихи, искусно сделанный в фотоателье. Под ним, в железной рамке, висел портрет ее убийцы, родного сына Леньки, ласково глядящего на мир светлыми, широко раскрытыми глазами. Какие чувства будили в душе старика изображения этих двух близких ему людей? Видимо, он давно простил Леньку, если каждый день глядит на его портрет.

Черствого, замкнутого в себе, практичного бакалейщика словно подменили. Большой, молодящийся, как старый петух в обществе кур с глазами навыкат, блестящими от хмеля, он мотался по горнице, желая всем угодить и всем мешая.

— Завтра Лука уезжает в Москву, и мой приемный отец с мачехой решили уважить его, пригласили к себе всех вас, его закадычных друзей, — смущенно объявил Кузинча, проводя ладонью по своему невысокому ежику.

К дому прилепилась просторная деревянная веранда, выходившая в цветущий сад. На веранде стоял длинный стол. Ванда ловко застлала его чистой камчатной скатертью и принялась расставлять обеденную посуду, раскладывать ножи и вилки.

Молодежь высыпала в сад, на освещенные солнцем дорожки, посыпанные речным песком; вдоль них уже цвели бледно-лиловые ирисы.

Шурочка подбежала к распустившейся яблоне, сунула лицо в розовую пену цветов. К ней подошел Лука. Девушка услышала его знакомые шаги, повернулась, сказала:

— Григорий Николаевич Марьяжный обещал на собрании засадить всю территорию Городского двора фруктовыми деревьями.

— Вы радуетесь так, будто собираетесь всю жизнь прожить на Городском дворе, — рассмеялся Лука. Он все еще называл Шурочку по-разному: то на «ты», то на «вы».

Нина Калганова стояла на верхней ступеньке лесенки, ведущей с террасы в сад, и, не спуская прищуренных глаз с Луки, слышала все, что он говорил.

— Пойдемте, Шурочка, я покажу вам Жучка. Помните, я рассказывал вам о диком кутенке? Он задыхался в своем ошейнике, и я с трудом разрезал его сапожным ножом.

— Как же не помнить? Я помню каждое ваше слово, Лука.

— Ну вот, это тот самый пес. Его хотели убить, содрать с него шкуру. Я еще тогда привозил его к вам, чтобы Иван Данилович вылечил ему разбитую голову.

Взяв Шурочку за руку, Лука повел ее во двор, по которому важно бродили породистые куры. У собачьей будки грелся на солнцепеке огромный черный волкодав с желтыми бровями. Возле него стояла железная миска; невдалеке от нее, собирая крошки, прыгали проворные воробьи.

— Знакомься, Жучок, это наша Шурочка. — Увидев, что на них из окна ласково глядит Ванда, он крикнул хозяйке: — Тетя Ванда, можно спустить Жучка с цепи? Пускай побалует.

— А он не покусает твоих приятелей? Пес-то ведь злой как черт, намедни меня едва не тяпнул за руку. — Несмотря на свой возраст и бурное прошлое, Ванда сохранила по-детски чистый взгляд.

— Нет, что вы! Он не кидается на хороших людей. Такого другого трудно сыскать.

— Раз ручаешься за него, снимай цепь.

Вскоре Светличный позвал ребят обедать, Ванда разлила по тарелкам мясной борщ с приятным привкусом старого сала, попросила:

— Кушайте на здоровье!

Светличный расщедрился, принес из спальни початую четверть вишневки, вынул из горки граненые фужеры и нацедил каждому гостю сладкой и вязкой, как мед, наливки.

— Ну, дети мои, за ваше здоровье, — провозгласил он, рассматривая свою чарку на свет, любуясь алым цветом наливки. — От иглы я расторговался. Игла да булавочка, а не пустая лавочка.

Дверь на веранду была открыта, в нее влетела редкой красной окраски стрекоза и, сделав полукруг, села на голову Шурочке. Никто, кроме Луки, не заметил этой стрекозы, а она, отдохнув с минуту на волосах девушки, снова умчалась в сад.

После борща Ванда положила каждому на тарелку по кусочку курицы с поджаренным картофелем, поставила на стол два графина с холодным хлебным квасом.

Зазвонил колокольчик. Обмылок неохотно встал из-за стола и осторожной походкой, словно боясь провалиться сквозь пол, ушел в лавку. Там он долго препирался и спорил с кем-то, а когда вернулся и сел на свое место, то объяснил:

— Галька Шульгина прибегала, богом просит кварту керосина в долг. Я ей говорю: у меня торговое заведение, тут покупать надо, а она все свое да свое. Уговорила-таки, чертова девка, пришлось наточить бутылку.

— На наших дрожжах у всех тесто всходит, — хвастливо добавила Ванда. — Все у нас в долгу. — Она брала от жизни все, что можно было взять в ее положении. В конце концов, теперешняя связь с Обмылком — это было самое лучшее, что она изведала в жизни. Любила ли она мужа? Вряд ли! После всего, что она испытала и видела, любовь для нее уже не имела никакой ценности.

Услышав о Гальке, Кузинча покраснел, уткнул лицо в тарелку, ждал, когда разговор пойдет по другому руслу.

Верхний ряд треугольных стекол на веранде был цветной: красные, синие, зеленые, желтые, как в церковном витраже, стекла играли всеми цветами радуги.

Ваня украдкой наблюдал за отношениями лавочника и его жены. Он знал их историю. Давно, еще до революции, Лука рассказал ему, как Обмылок, войдя в несвойственный ему азарт, выиграл Ванду в карты.

Судя по всему, супруги уважали друг друга, может быть даже любили, во всяком случае, они дополняли один другого. Вспомнилась пословица — склеенная посуда два века живет. Появление Ванды в доме открыло лавочнику Светличному смысл жизни. Теперь он трудился не только для себя, но и для жены и сына. Видимо, Ванда целыми днями была занята, и весь дом, напоминавший пузатый старинный комод, в котором все аккуратно разложено по ящикам, а может быть, и лавка лежали на ней.

— Очень жалко, что Лукашка покидает нас. Мы привыкли к нему за это время, как к родному сыну, — тараторила Ванда, — при нем даже Кузинча становится лучше. Лягут спать, а заснуть не могут: говорят-говорят всю ночь до утра. И о чем они только говорят?

— Лука нашел свою дорогу в жизни, будет командиром, а Кузинча? — вызывающе спросила Нина, раздувая ноздри своего некрасивого носа.

— Ну и что ж Кузинча? Кузинча тоже при деле. Обучается у меня торговельному ремеслу, как подешевле купить, подороже продать. Придет время, примет мое наследство, вот и вся цель его пребывания на нашей грешной земле. Опять же наукам обучается у меня, мальчик он способный, — с гордостью за своего отпрыска ответил Обмылок. Он уже привязался к сыну и полюбил его.

— Советская власть не особенно-то уважает торговцев, — с насмешкой напомнила Нина.

— Кабы не уважала, то не объявляла бы новую экономическую политику. Да нонешняя власть и сама держит кооперативы. Небось и ей потребны продавцы, — неприязненно проговорил Светличный. Насмешливый тон девушки раздражал его. По своей неопытности Нина еще не понимала, что слово — тоже действие, что словом можно оскорбить и даже сразить наповал, как пулей.

— А вы что же, дядя Игнат, по-прежнему кредитуете рабочих с собачьего завода? — поинтересовался Лука.

— Можно сказать, раньше вся торговля на кредите держалась, как дом на фундаменте, — ответил Обмылок, вытащил из кармана грецкий орех и гирей, стоявшей на подоконнике, расколол его. — Ну а теперь иначе: кого кредитуем, кого нет. За твоим папашей в старых книгах моих тоже должок записан.

— Это какой же должок? — весь вспыхнув, спросил Лука.

— Возможно и проверить. — Светличный снова встал из-за стола, достал из сундука несколько старых тетрадок и, слюнявя пальцы, перелистал их. — Вот она, милая, стоит против фамилии Иванова одна палочка, рукой моей покойной супружницы выведена, царство ей небесное. А означает эта палочка одну бутылку самогона, выданную в долг.

— Отец мой не пьет! — возмутился Лука и тут же отчетливо вспомнил, как однажды, расстроившись, выпросил у Игнатихи эту бутылку, сам ее выпил и едва не протянул ноги.

— Ну, этот ничтожный долг с такого заслуженного революционера, как механик, можно бы и списать, — проговорила Ванда, взяла тетрадь из рук мужа, вырвала из нее листок и, скомкав, бросила его под стол. — Как он там поживает с Дашкой, потомства не прибавилось?

— Пока нет, — краснея, ответил Лука.

— Что ж так? Промежду прочим, главная задача брака да и всякой любви — рождение детвы. И теперь, как в ветхозаветные времена, бесплодную жену не уважают ни муж, ни государство. Это вы запамятуйте на будущее, женихи и невесты.

— Дарья Афанасьевна учится, — сказал Лука. — И вам тоже надо бы учиться, тетя Ванда.

— А я и без образования не погано живу. У меня только птичьего молока нету, — ответила хозяйка и, поправляя полными руками прическу, как бы ненароком опустила рукава капота, чтобы все увидели на ее запястьях два дутых золотых браслета.

Но кроме браслетов Нина Калганова увидела на ее обнажившейся руке три широких оспенных следа и рисунок обнаженного борца с лихо закрученными кверху усами, напрягшего бицепсы. Нина поморщилась. Отец ее как-то говорил, что самое ужасное на свете — это татуированная женщина.

Ванда нравилась Луке, и ему было непонятно, как могли на утилизационном заводе презирать эту женщину и дразнить ведьмой. Он понимал, что дом Обмылка стал для нее тихой, надежно защищенной гаванью, в которую ее прибило течением жизни после долгой и мучительной борьбы со свирепыми штормами. Здесь она наслаждалась достатком, ела, пила, спала, потихоньку командовала старым мужем и приемным сыном. Умело ссужая деньги в долг, она постепенно прибирала к рукам тех, кто долгие годы не считался с нею как с человеком. Это была победа, и она со вкусом пользовалась ее плодами.

Обед закончился. Светличный встал из-за стола и, борясь с отрыжкой, сказал:

— Ну, что же, ребята, я подобью дневную выручку, а вы ступайте в Кабештовскую рощу гулять.

Лука протянул руку к долговым тетрадкам, перелистал их. Попадались любопытные записи, говорившие о том, что посредством кредита Светличный постепенно прибирал к рукам весь Золотой шлях. Наибольший долг числился за покойным Гладилиным, но лавочник не решался вычеркнуть его из списка своих должников, видимо не совсем веря в его гибель.

Поблагодарив хозяйку, очень довольную этим, молодежь выбралась из-за стола, гурьбой спустилась в сад и через заднюю калитку вышла к тропинке, спадающей в глубокий яр. Ванда выливала здесь помои, ссыпала печную золу, а сеятель-ветер подкармливал ею похожие на бабочек цветочки куриной слепоты.

В яру было тепло, солнце, склонявшееся к горизонту, освещало желтые глинистые стены, густая трава радовала глаз, тишина успокаивала сердце.

Прошли мимо разрушенного костяного склада, доверху засыпанного костями животных. Сюда, к дочке сторожа Марии, ходил ночевать Ленька Светличный.

На завалинке полуразвалившейся, покосившейся хибарки сидела старуха, подставив лицо под солнечные лучи. Невдалеке в густой траве паслись две козы и два маленьких забавных козленка.

«Кажется, здесь долгое время жил Кузинча», — припомнил Лука и тут же увидел, как Кузинча бросился к старушке, присел рядом, обнял ее за плечи, поцеловал в дряблую щеку. Потом он вынул из кармана штанов бумажный фунтик с сахаром, а из другого — белую булку и подал старушке.

— Что ты, Ваня! Узнает Обмылок, запорет тебя.

— Бери, бери, это не чужое, мое. Я ведь приказчиком служу у него, заработал.

— Как же ты живешь, Ваня? Я теперь так редко вижу тебя, — пожаловалась старушка.

Лука только теперь узнал, что Кузинчу зовут Иваном.

— Плохо живу, надоели мне купеческие хоромы, тянет к тебе, сюда, на простор. — Кузинча еще раз поцеловал старушку. Здесь, в этой хибарке, он прожил всю свою жизнь, с той поры, как помнил себя.

Потом он догнал ребят. Сказал Луке:

— Вот так и живет моя старушка с козами. Надоит в день три стакана молока. Один сама выпьет, два продаст, тем и сыта бывает.

Завидев издали пруд, Лука вспомнил, что в детстве он любил глядеть на него с крыши утилизационного завода, и пруд казался ему синим камнем, вставленным в зеленую оправу листвы.

Ничто не изменилось здесь: все так же сломанная береза моет белое колено в светлой воде, по-прежнему нежно шепчутся между собой собравшиеся толпой липы.

Кузинча предложил искупаться. Никто еще не купался в этом году, но мальчишки дружно разделись и, оставшись в одних трусиках, полезли на печальную вербу. Оттуда они по очереди, как ласточки, слетели в холодную воду, распугав лягушек, и наперегонки поплыли к сломанной березе.

Лука не стал купаться, на нем было солдатское белье, а не трусы: да и рука была забинтована.

— Хорошо здесь, — призналась Шурочка. Она все еще осторожно приглядывалась к нему.

Лука сказал:

— Очень хорошо. И еще лучше оттого, что с этой красотой неразрывно связано детство.

Шурочка наклонилась к воде, и в ее глади сразу отразилась ее тоненькая фигурка, ее длинные ноги и руки и милое лицо. Она улыбнулась своему облику, так внезапно возникшему в глубине темной воды. И сейчас, в присутствии Луки, Шурочка увидела, что лицо ее счастливо, и впервые ощутила себя не девочкой, а девушкой-невестой.

Нина бросила в пруд камень. Светлое изображение Шурочки дрогнуло, расплылось в одно белое пятно и исчезло.

Не ожидая, когда озябшие купальщики оденутся, Лука позвал Шурочку собирать ландыши.

Она молча пошла за ним, робко ступая на примятую его ногами траву. Пройдя по широкой, нагретой солнцем поляне, они, хохоча, побежали по яркой траве, догоняя и перегоняя друг друга. И ей и ему хотелось побыть вместе.

Нина смотрела им вслед, невольно сравнивая себя с Шурочкой. Да, Шурочка красива… Но разве умеет она пользоваться своей красотой?

Липовая роща за время отсутствия Луки так разрослась, что за кронами деревьев уже не видно неба. Здесь все было необыкновенно, даже воздух особенный, сырой и прохладный, будто настоянный на мяте. Молочные капли ландышей в траве так и манили к себе.

— И вся эта красота для нас, для людей! — Шурочка повернулась к Луке, белое платье облегло ее колени.

Луке было радостно оттого, что Шурочка так же, как и он, приходит в восторг от каждого дуновения ветерка, от шелеста травы и листьев, и это ненасытное влечение к природе роднит их, как роднит любовь к людям, к книгам, к знаниям.

Здоровой рукой Лука нарвал пучок ландышей, свежих и словно светящихся белизной, и подал его девушке. Шурочка поднесла их к лицу, вдохнув колдовской запах, и вдруг тихонько всхлипнула.

Лука посмотрел на нее и не понял, не догадался, что для Шурочки его отъезд — большое горе.

Вскоре вся компания разыскала их.

— Лука, когда отправляется ваш поезд? — спросила Нина Калганова.

— Завтра, в десять двадцать.

— Надеюсь, вы разрешите мне проводить вас?

— Стоит ли убивать время на такие пустяки. Я сегодня прощаюсь со всеми друзьями.

— Если папа сможет отлучиться с завода, то я приеду на вокзал вместе с папой. Он вас любит и уважает.

— Что за странная постановка вопроса! Все мы поедем на вокзал провожать Луку, — заявил Боря Штанге.

Солнце закатилось, стало прохладней, листва на ляпах потемнела. Незаметно наступили сумерки, но заря еще теплилась на западе полоской алого огня.

Защелкал ранний соловей, за ним второй, третий, и, будоража душу, полилась над свежими пахучими зеленями несравненная соловьиная песня.

Нина взяла Луку за руку:

— Можно вас на минуточку, по секрету?

Лука остановился. Вся компания прошла вперед, и белое платье Шурочки растаяло за деревьями. Тогда Нина прислонилась головой к груди Луки и, пересиливая себя, призналась:

— Лука, вы уезжаете завтра, я не могу больше таиться. Я люблю вас… давно, всю жизнь люблю! Как увидела в первый раз, так и полюбила.

Лука стоял, не зная, что сказать. Ему было неловко и немножко жаль эту некрасивую девушку с тяжелыми косами. Наконец он проговорил:

— Мы еще молоды, нам рано говорить о таких серьезных вещах. Ведь я еще мальчишка.

Нина с силой оттолкнула его и, задыхаясь от рыданий, что есть духу побежала к пруду. Как был прав отец, советуя ей тщательно выбирать себе друзей! Этот Лука…

А Лука подумал: «Еще утопится». Но он не последовал за Ниной, а, нагнав товарищей, сказал Юре недовольным голосом:

— Твоя сестра дурит, как всегда. Поди за ней, она побежала к пруду.

К Луке подошел Коробкин, взялся рукой за его портупею и, оттягивая ее, развязно попросил:

— Дай мне штук десять патронов.

— Зачем они тебе? — насторожился Лука.

— Просто так.

— У тебя есть наган?

— Это не для меня. Просили достать.

— Вот, что, Николай: если у тебя есть оружие, сдай в милицию, — строго сказал Лука. — Эти игрушки до добра не доведут, или застрелишь кого-нибудь со злости, или сдуру выпалишь себе в висок.

— А ты прав, Лука. Я слишком много думаю о самоубийстве. У меня такое чувство, будто я все время держу револьвер у виска, — задумчиво признался Коробкин.

Слышавший разговор Борис Штанге сказал:

— Застрелиться думаешь? Ну, этого ты никогда не сделаешь, ты трус, Колька, а трусы не стреляются. На это нужна сила воли, которой у тебя нет.

Нина не вернулась, ее светлое платье мелькало у пруда.

— Ну, что же, прогулялись, пора и по домам, — предложил Кузинча. — Луке завтра чуть свет вставать. — Он обнял Ваню за плечи, и они повернули в яр.

Шурочка и Лука молча пошли за товарищами, держась на расстоянии.

— Итак, Шурочка, завтра уезжаю, — проговорил Лука. — И я давно хотел сказать вам…

Это было признание в любви.

«Если я полюблю когда-нибудь, то только вас», — хотела ответить ему Шурочка, но не смогла. Сердце ее дрогнуло. Она громко позвала брата:

— Ваня!.. Да постойте же, пойдем все вместе!

В вышине, невидимые с земли, курлыкая, пролетали журавли. Лука с болью в сердце почувствовал горечь приближающейся разлуки. Впервые он осознал, что завтра уезжает, и, может быть, надолго.

VIII

Захваченные в плен, отец и сын Федорцы были заключены в Морскую следственную тюрьму. Их поместили в камеру, в которой содержалось десять подследственных матросов. Через месяц к ним присоединили выписанного из тюремного госпиталя отца Пафнутия. Кулак и священник неимоверно обрадовались этой нечаянной встрече. Отец Пафнутий рассказал новости с воли: комендантом Кронштадта большевики назначили матроса Дыбенко, в городе Дмитрове умер известный революционер-анархист Петр Алексеевич Кропоткин, в Китае убит генерал Дутов, в крепости проведена перерегистрация коммунистов.

— Про то, шо помер Кропоткин, не больно интересно. Ты скажи, шо у нас дома? — накинулся на попа Федорец.

— Чего не знаю, того не знаю.

Следствие проходило вяло. Назару Гавриловичу поставили в вину его связь с Петриченко и Змиевым, но он заявил, что еще до восстания ходил в Особый отдел и там разоблачил Кирилла Георгиевича Змиева, скрывавшегося в крепости под личиной хироманта Кигезми.

Особисты подтвердили правильность показания кулака, и это сильно смягчило его вину.

На вопрос, каким образом он оказался в Кронштадте во время мятежа, Назар Гаврилович ответил, что приехал на побывку к сыну. Такое объяснение выглядело правдоподобным, и в конце концов, за недоказанностью обвинений, все трое куприевцев в первых числах июля были освобождены из тюрьмы с приказом — немедленно отправиться по домам.

Старика очень тревожило, как идет уборка урожая. Поэтому он в день освобождения отправился на катере в Петроград, а вечером в сопровождении Илька и священника первым поездом уехал на Украину.

Федорец не знал, как живут дома без него, на душе его лежала невыносимая тяжесть. Ночами в камере его мучила бессонница. И даже теперь, на свободе, он не мог уснуть — сидел на деревянной лавке у раскрытого окна и, прислушиваясь к храпу своих попутчиков, думал о Хри́сте: как она там без него, родила ли уже, а если родила, то кого — дочку или мальчишку? Что скажет он в свое оправдание сыну, который пока ничего не знает. Он и не догадывается о том страшном ударе, который ожидает его дома.

Терзаемый невеселыми думами, Назар Гаврилович, не останавливаясь ни в Москве, ни в Харькове, добрался наконец со своими спутниками до Чарусы.

Не зайти ли на Городской двор к ветеринару Аксенову, — может быть, он что-нибудь расскажет о Хри́сте? Но старик отогнал эту мысль прочь. Рано или поздно все выяснится само собой, а не в его характере юлить и оттягивать неприятности. По опыту он знал, что, предчувствуя беду, лучше всего спешить ей навстречу, сокращать, а не увеличивать расстояние — все меньший будет удар при столкновении.

Вещей у путников не было никаких: ни гостинцев, ни подарков не везли они своим домашним из российских столиц. Старик предложил домой идти пешком. Заодно вдосталь поглядеть на свои поля.

Они выбрались из раскаленного солнцем города в чистое поле, впервые после всех треволнений облегченно вздохнули и по знакомой дороге, пересекающей золотые нивы, зашагали к далекому родному хутору.

Хлеба стояли великолепные, радовали хозяйский глаз кулака. Он выдернул стебель, обрадованно поглядел на колос:

— Чисто кочан кукурузы. Граммов на пятьдесят. — Взялся за конец соломины. Золотой струей стебель брызнул кверху и не сломался. — Дивная сила спрятана в урожае этого года, даже солома пружинит, как добре загартованная сталь.

Федорец срывал тяжелые колосья, вышелушивал на ладонь крупные зерна, подсчитывал их количество, а затем жевал крепкими еще зубами, наслаждаясь сладкой мякотью.

Далеко у горизонта виднелись косарки в одиночных упряжках. Крестьяне начали уборку хлеба. Думы об урожае вытеснили из головы Назара Гавриловича все, даже Христю. Пора, пора убирать пшеницу. Федорец ускорил шаги. Не оправившийся до конца от раны отец Пафнутий приостанавливался и жалобным голосом умолял не спешить.

Вскоре прошли поредевшую за последние годы Федорцову рощу, и, как слиток золота, в глаза ударило обширное поле, поросшее такой густой пшеницей, что брось в нее картуз — и он не упадет на землю, останется лежать на колосьях. Назар Гаврилович радостно перевел дыхание, сказал:

— Моя земля, мое поле!

Он по грудь вошел в высокую пшеницу, затканную по краю будяками; над их пышными малиновыми головками трудолюбиво хлопотали пчелы; Федорец побрел среди колосьев, словно в воду вошел, и руками раздвигал набегающие на него пахучие волны.

— В самый раз время косить, а бабы чухаются на постели, ни одной не видать в поле. Завтра, Илько, спозаранок выедем в поле, — наказал старик.

— Да я и сам так думаю, тато, — ответил сын, окидывая взглядом раскинувшиеся до самого горизонта поля и стараясь отыскать среди работающих людей свою ненаглядную Христю.

Назару Гавриловичу не хотелось уходить со своего поля, и он скомандовал:

— Привал!

Разулся, прилег на обочине дороги и положил голову на колени попу. Закрыв глаза, внушал себе, что в хутор надо прийти затемно, чтобы никто не видел. Несколько раз он порывался рассказать сыну о Хри́сте. Ведь лучше поскандалить в поле, чем в хате, на виду у родичей и соседей.

Послышался бег коня. Назар Гаврилович приподнял голову, увидел — по дороге из Чарусы приближалось серое облако пыли. Вскоре из него показалась лошадь, а за нею узенькие дрожки с седоком.

Еще несколько минут, и к отдыхающим подкатил Отченашенко, придержал взмокревшего коня.

— А, святое семейство Федорцов возвернулось от Иоанна Кронштадтского! Вовремя ты, Назар Гаврилович, поспел, еще деньков пять, и пшеница почнет осыпаться.

— Ну, как там наши? Христя как? — на одном дыхании спросил Илько, подходя к запылившимся дрожкам.

— Ничего Христя… Родила тебе, дурню, сына! — И, перетянув батогом лошадь, председатель сельсовета умчал так же быстро, как и появился.

— Как это родила? — еще не понимая, изумился Илько. Затем слова Отченашенко дошли до него, он сжал кулаки. — Я ведь больше года дома не был. С кем же это она… спуталась, стерва? Приду, убью.

— Н-да, вот это номер выкинула твоя хозяйка, Илько, — покачал лохматой головой отец Пафнутий.

Назар Гаврилович обрадовался внезапному появлению Отченашенко. Илько получил и перенес первый удар, теперь его будет легче обломать.

— Ну, шо ж, нечего вылеживаться, солнце в закат пошло. Потопали! Дома во всем разберемся, — проговорил старик.

Прошли версты четыре. Илько понемногу успокоился и только покусывал бескровные губы, плечи его опустились, — казалось, он состарился за какой-нибудь час. Назар Гаврилович шел рядом с ним.

— Ты, Илюшка, на меня не серчай, — примирительно сказал он, замедляя шаги.

— А чего мне на вас серчать?

— Раз говорю, значит, есть чего.

Молча прошли еще саженей пятьдесят.

— Неужто вы, тато? — Пораженный догадкой, Илько остановился и закусил нижнюю губу с такой силой, что проступила кровь, капнула на сорочку. Дыхание у него перехватило.

— Я, сынок! Но ты на меня не серчай… Шо твоя кровь, шо моя, все одно Федорцова. А нашему селяньскому роду нужны чоловикы. Сам знаешь, Мыкола загинул, ты квелый, а кому-то надо передать все мое богатство и всю мою ненависть до совецкой власти. В Куприево потребен новый, сильный Федорец, который бы мог и после моей смерти продолжить мою жизнь. — Федорец помолчал немного, а потом понес несусветную чушь, рассчитанную на доверчивость верующего сына: — Мачеха родить не может, ну я посоветовался с богом, и порешили мы с ним, с Иисусом Христом, породить тебе брата. Так шо ты не серчай, Илько.

— Да, да, батько твой беседовал в алтаре с самим господом богом, — подтвердил отец Пафнутий. — Так что на грех его испрошено божье благословение.

Илько криво усмехнулся:

— Я, батько, на флоте служил, разуверили меня морячки в боге. — Он шел как пьяный, то размахивая кулаками, то пытаясь отыскать в карманах люльку, которую потерял во время боя в Кронштадте. Назар Гаврилович держался от него на расстоянии, побаиваясь, как бы сын внезапно не кинулся в драку или, еще хуже, не ударил бы его ножом.

— Подымить желаешь? На, кури. — Отец Пафнутий сунул в руки Ильку початую пачку папирос с модным названием «Смычка». Матрос зажег папироску, с жадностью затянулся.

Воздух родных полей, дымок папиросы и легкий ветерок, дующий в лицо, понемногу успокоили Илька. Замедляя шаги, он отстал от спутников. Он мог теперь рассуждать здраво. Домой уже не хотелось. Не к чему ему видеть изменницу Христю, мачеху, соседей. Куда бы лучше, если бы успокоила его красноармейская пуля где-нибудь в кронштадтской гавани, на виду «Петропавловска». Тогда не пришлось бы всю жизнь, до гроба, сносить колючие насмешки соседей, терпеть ядовитые взгляды мачехи и сестры. Илько жадно курил, окурок обжигал ему губы, но он не замечал этого.

По деревянному мостику перешли неглубокую балочку, густо поросшую луговыми цветами, и за полем высоких желтоволосых подсолнухов, обративших к солнцу свои круглые лица, увидели старика Семипуда. Кулак, сидя на лобогрейке, докашивал делянку жита.

— Бог на помощь, Кондрат Хомич! — издали крикнул старик Федорец, шагая по цветистой некоей.

Увидев своего закадычного друга, Семипуд замотал ременные вожжи вокруг железного стульчика лобогрейки, поспешил к Федорцу на дорогу. Ветер раздувал его широченные синие запорожские шаровары.

— Ну, что тут у вас происходило на хуторах? Выкладывай как на духу, — потребовал Назар Гаврилович.

— Разверстку изничтожили, заменили продналогом. Так шо мужик теперь в курсе дела, сколько сдавать ему державе зерна. К примеру, мне теперь сдавать в три раза меньше. Это, брат, зараз главная новость: видно, дошли до бога наши молитвы. — И не удержался, уколол: — А тебя, Назар Гаврилович, поздравляю с внуком. Славный мальчишечка, я видел.

— Да слыхали уже. Отченашенко мимо нас на дрожках пробег как вихорь, но все же успел порадовать.

Илько молча кивнул головой, прошел мимо Семипуда не останавливаясь. Курил он беспрерывно, зажигая новую папиросу об окурок только что докуренной.

— Ну, отпусти меня, Назар Гаврилович. Косить треба, куй железо, пока горячо, собирай хлеб, пока восковое зерно. Повидаемся вечером. — Семипуд тяжело побежал к лошадям, которые, на ходу скусывая колосья, медленно тащили по стерне лобогрейку.

Назар Гаврилович и отец Пафнутий нагнали Илька. По дороге, густо усыпанной соломой, они уже затемно вошли в хутор; здесь пахло свежим зерном и парным молоком.

Босая Христя сидела на ступеньке крыльца и полной грудью, ослепившей глаза Илька, кормила маленького. У ног ее стояла старая сковородка с водой для кур.

Гавкнул пес. Христя вздрогнула, подняла забелевшее в сумерках лицо свое и обомлела. Она поднялась и, с ребенком в руках, все убыстряя шаги, пошла навстречу медленно приближающемуся мужу. Словно вызов, бросила она ему одно только слово:

— Бей!

— Кто? — не до конца еще поверив отцу, тоже одним словом спросил Илько и сжал сразу отяжелевшие кулаки.

— Максима… Рябова… дите, — прошептала Христя, головой и руками заслоняя махонького ребеночка с крохотным, сморщенным, как у обезьянки, личиком.

Этот ответ Христи обрадовал старика, он как бы освобождал его от ответственности и пересудов, и тут же больно уколол в сердце.

Илько растерянно повернулся к отцу:

— Шо же вы оговорили себя, батя?

— Хотел чужой грех на душу принять… Боялся, как бы ты не полез в драку с Максимом.

Из сарая с подойником молока вышла Одарка, увидела приезжих, вскрикнула, уронила подойник. Добежав до крыльца и заслоняя собой сноху, она испуганно закричала:

— Не бей, не бей!

Из хаты, вытирая руки, облепленные тестом, выбежала мать, строго сказала:

— Хватит вам, раскаркались, соседи почуют, опять по хутору сплетни понесут.

— Пошли в хату, — поддержал ее поп, взбираясь на крыльцо.

Все последовали за ним.

— Ну, мать, дай нам умыться и ставь вечерять. Ничего не жалей, все ставь на стол, и самогон тоже ставь. Как тут у вас? Все эти Отченашенки не обижали?

Старик скинул грязную, пропылившуюся в дороге сорочку, долго плескался в корыте, куда мать налила ледяной колодезной воды, печатным мылом мылил голову и разросшуюся бороду. Затем суровым рушником по-солдатски растирал покрытое седым волосом тело.

Мать наварила вареников с картошкой, щедро полила их подсолнечным маслом, поджаренным с луком, поставила на стол графин с желтым самогоном.

За стол сели только мужчины. Налили по чарке и, не глядя друг другу в глаза, чокнулись. Ели молча. Илько много пил, не пьянея, чувствуя у себя за спиной знакомое легкое дыхание жены. Подавая кушанья, Христя раза два встретилась с жестким, доселе незнакомым ей взглядом мужа, в котором она прочитала смертную угрозу.

На стол прыгнула кошка с обгрызенными крысами ушами.

— Брысь! Для тебя ложки нет! — прикрикнул на нее старик.

Илько, опрокидывая рюмку за рюмкой, испытывал горькое наслаждение утраты. После того что случилось — с Христей покончено раз и навсегда! «Надо искать новую жену», — тоскливо думал он и снова тянулся к графину.

Из-за клуни взошла яркая, полная луна, осветила просторный двор, словно малахитом вымощенный зеленым шпорышем.

Назар Гаврилович выглянул в окно, сказал:

— Развиднело, как днем. Повечеряем, Илько, и гайда в поле, косить. Пшеница не людына, она не может ждать.

— Куда тебя понесет на ночь глядя? — возмутилась жена, стоявшая у печи с рогачом.

Илько обрадовался отцовскому приказу, отодвинул от себя наполовину опорожненный графин. Он не мог оставаться с Христей в одной комнате; как побитая собака, вздрагивал при каждом писке ребенка в колыбели, подвешенной к деревянной бантине потолка.

После ужина запрягли в лобогрейку пару застоявшихся коней и отправились в поле, прихватив с собой Одарку — вязать снопы. Пока ехали, прохладный ночной ветерок выдул хмель из пьяных мужских голов.

Работали не разгибаясь, не отдыхая часа четыре, пока не зашел месяц. Степь снова окуталась темнотой.

За работой некогда было размышлять, а возвращаясь домой, Назар Гаврилович мучительно думал о вероломстве Христи, о несовершенстве брака. Как-то он, слышал от лавочника Светличного, будто у монгольского хана Чингиса было пятьсот сыновей. А раз пятьсот сыновей — значит, по крайней мере, сто жен! Вот бы ему в молодости такую лафу.

Лживое признание Христи обелило его в глазах всей семьи, но и глубоко обидело. Он уже привык к мысли, что ребенок — от него, связывал с ним так много надежд, и вдруг родная мать называет отцом ненавистного ему Рябова!

«А может быть, она и сама не знает — ведь бывает и такое, — раздумывал старик. — Или хочет меня позлить или выгородить перед Ильком? Все может быть, разве сразу раскусишь бабу?»

Так размышлял Назар Гаврилович, позевывая и подгоняя батогом притомившихся в поле коней.

IX

Проспав несколько часов, Назар Гаврилович разбудил сына, пристроившегося на сеновале, на пахучем, срезанном под час цветения сене. В десять часов всей семьей выехали в поле.

Предстояли большие работы. Надо было скосить хлеб, свезти его на ток, обмолотить. Силами одной семьи никак не управиться, и старик ломал голову, где бы ему нанять батраков.

В Куприеве вряд ли найдешь свободных людей. Объединенные в коммуну бедняки сами убирали свои поля. Вчера он видел с косами на плечах Оверка Барабаша, Максима Рябова, Фроську Убийбатько.

Илько и Назар Гаврилович погнали коней вдоль сплошной стены пшеницы. Следом за ними пошли бабы.

Христя, положив в тень арбы своего первенца, сунув ему в рот соску, трудилась не щадя сил, словно хотела в труде забыть свой позор.

Она видела, как Илько, в полдень остановив запалившихся коней, стыдливо приблизился к спящему младенцу и, взяв его на руки, перенес в глубину переместившейся вправо тени.

Она мучилась, боялась, что в груди перегорит молоко, чувствовала себя беспредельно виноватой перед мужем и хотела, чтобы он простил ее.

Мачеха и Одарка тоже работали с охотой и потихоньку пели: им вспомнилось девичество, и они помолодели, думая о минувшем. Как большинству людей, прошлое казалось им лучше настоящего.

Сладко ныли согнутые спины, болели исколотые сухим жнивьем ноги и руки, но женщины не отдыхали. Колыхая бедрами, они шли за косарками по скошенному полю, ловко наклонялись до самой земли, нежными материнскими движениями брали на руку вороха срезанной пшеницы, умело, как детей, пеленали туго сбитые снопы.

Оглянувшись, Илько увидел, как женственным движением, подобно тому, как девушка перебрасывает косу из-за спины на плечо, чтобы заплести ее, Христя брала пук колосьев, скручивала их в перевясло, затем, ловко переломив, с неженской силой подпоясывала сноп.

— Вот и возвернулся Илюшка до Христи, — изливалась перед мачехой Одарка. — А мой Степка заявится когда-нибудь или нет? Может, и в живых давно нэмае, а я все згадываю, все сохну по милому.

— Если живой, то беспременно прибудет, он тебя кохае, я знаю, — успокаивала мачеха. — Может, где в лазарете пребывает или в тюряге мается, сейчас всего ожидать можно. Вон про батька сколько месяцев ни слуха ни духа не было, а повернулись здравы и невредимы, и не один, а вдвоем с Ильком.

В два часа, по знаку Назара Гавриловича, перекусили налегке, запивая холодный вареный картофель с ломтиками сала тепловатым квасом из ржаных сухарей.

Илько, отпив несколько глотков, подал кружку Христе, и она с благодарностью приняла ее из его рук.

Она чувствовала себя несчастной, и хотя знала, что прощение если даже и придет, то придет не скоро, ждала его, тайно надеясь на свою женскую привлекательность.

После обеда косили и вязали снопы до первой звезды, украсившей зеленоватое предвечернее небо.

В темноте доверху нагрузили арбу снопами. Илько, подсадив жену и подав ей раскричавшегося ребенка, взобрался наверх и погнал коней домой.

Христя лежала на снопах навзничь и, со страхом придерживая дите, боясь уронить его, бездумно глядела на темнеющее небо, следя, как высыпают на нем звезды и начинает куриться с детства знакомый Чумацкий Шлях. Назар Гаврилович ехал сзади на косарке, гимнастерка его смутно белела в темноте.

Возле ворот нежданно встретили Грицька Бондаренко. Незаможник, погасив о каблук окурок и придерживая коня за повод, вышел из тени осокоря на лунный свет.

— Я делегирован до тебя, Назар Гаврилович… У вас три косарки. Уступи нам на время одну в коммуну, не управимся мы с одними косами.

Федорец, заставляя ждать своего ответа, почесал бороду.

— Завернули бы вы лучше до товарища Семипуда или до Каина. У них инвентаря столько же, сколько у меня, а земельки поменьше.

— Обращались! Оба кочевряжатся, до тебя посылают, говорят — ты у нас царь и бог, — закуривая, сказал Бондаренко.

— Всегда, если кому что надо, так все до меня, поют лазаря, помнят, значит, мою доброту христианскую. Добре, Грыцько, ради милого дружка и сережку из ушка. Я дам вам все три косарки, если коммуна поможет мне убрать пшеницу и ячмень. И чем скорей вы скосите, тем скорей получите косарки. Тут дело такое — услуга за услугу.

— По рукам, Назар Гаврилович. Завтра вся коммуна выйдет на твои поля.

— По рукам, — ответил кулак, хитро улыбаясь в бороду, и ударил по протянутой ладони Бондаренко. — На моих дрожжах ваша коммуна всходит.

Грицько вскочил в седло, ускакал. Глядя ему вслед, Назар Гаврилович обрадованно сказал сыну:

— Вот и разрешился вопрос с батраками. Всегда так: в самый последний час все улаживается.

После ужина сразу легли спать. Только Одарка, взяв рушник и подойник, ушла доить коров.

Илько, прихватив овчинный кожух, отправился на сеновал, но, когда все уснули, вернулся в хату, на цыпочках прошел в темную, как шахта, каморку Христи и, немного постояв над женой, осваиваясь с мраком, шепотом спросил:

— Не спишь?

— Нет!

— Думаешь все?

— Думаю!

Нетерпеливо и неловко сбросив верхнюю одежду, весь дрожа, Илько присел на краешек постели, попросил:

— Посунься!

Христя, перевернувшись на бок, чтобы дать место, откинула голову и замерла, ждала; потом голой рукой охватила шею прилегшего рядом мужа, губами отыскала его рот, с испугом и радостью надолго прильнула к нему. Илько слышал, как неистово колотилось ее сердце, и, сам не зная почему, с мучительной болью жалел ее.

Христя отдалась ему страстно, как никогда еще не было у них. Измученная и обессиленная ласками, она ждала, что он скажет. А он молча гладил ее тело, мелкими поцелуями покрывал шею, сладкие от молока груди. На какое-то мгновение Христе показалось, что Илько плачет.

Утомленная, она начала засыпать. Но он, пробудив ее от забытья, с ревнивым любопытством спросил:

— Что же, это самое… с Максимом лучше, чем со мной?

Она вздрогнула:

— Ой, что ты, Илюшечка, на всем божьем свете никого нет краше тебя.

— Краше нет, а пошла к чужаку.

— Обдурили меня, сказали, что ты в Петербурге городскую нашел и не вернешься больше никогда до хутора.

— А ты и поверила?

— Люблю я тебя, Илюша, больше всех люблю!

Тихие эти слова сразу разрушили вражду. Христя поняла, что между нею и мужем воцарился мир. Но надолго ли? Впрочем, бывает ли в семье вечный мир?

Он снова погладил ее ноги, пожалел, что не может ей подарить панталошки с черными кружевами, добытые мародерским путем и отобранные при обыске в Кронштадте.

Жалобно заплакал ребенок. Христя вздрогнула, приподнялась, хотела встать.

— Лежи. — Илько придержал ее, встал, приоткрыл тяжелое рядно, плотно занавесившее окно, взял почти невесомое тельце ребенка на руки и, покачивая его, стал вглядываться в месячном полусвете в крохотные черты личика, словно еще надеялся отыскать в них что-то близкое, свое.

Назар Гаврилович тоже не спал подле обиженной жены, думал о Хри́сте и всем существом своим чувствовал, что близкие ему люди, которым он отдал все силы свои и богатство: жена, любовница, сын — самые лютые враги его, причинившие ему много зла. Они только и ждут, когда судьба сшибет его с копыт.

«Неужели так в каждой семье? Так на черта сдались тогда эти семьи?» — со злобой думал кулак.

X

Два дня сряду, в пятницу и субботу, все коммунары вместе с детьми и женщинами работали на полях Федорца, помогали кулаку убирать урожай. Не пошел только Плющ и жену свою не пустил.

Скошенную и связанную в снопы пшеницу свозили на просторное хуторское подворье, обсаженное молодыми тополями. Здесь Назар Гаврилович расчистил ток и приготовил белые каменные катки для молотьбы.

Затем коммунары, как и договорились, взяли у Федорца три косарки и пару коней. Бондаренко, поговорив с каждым, условился, что они чуть свет выедут в степь. Велико же было его удивление, когда поутру, прискакав верхом в поле, он увидел там только Плюща да Отченашенко, вручную косивших ячмень; невдалеке от них двойка распряженных быков вяло пережевывала жвачку.

— А народ где? — спросил Бондаренко, оглядываясь.

— А это тебе видней. Ты голова коммуны, а пытаешь нас, — бормотнул неразговорчивый Плющ, не прерывая косьбы.

— Проспали, чертовы дети! Ну и всыплю же я им по первое число. — Бондаренко взял из рук уставшего Отченашенко косу и с полчаса помахал ею, нет-нет да и поглядывая на дорогу, не покажутся ли его люди.

Вспомнилось, как он впервые в жизни, задыхаясь от усталости и стараясь не отстать от взрослых, шел рядом со своим отцом, косил панский луг. Давным-давно это было, и он сам не мог бы теперь сказать когда.

В то время он работал на панском лугу, а теперь косит на своей земле. Как же ему не стараться? И, умело налегая на пятку косы, весь взмокревший от пота, Бондаренко как по нитке обрезал ряд. Даже Отченашенко залюбовался его ловкостью.

Солнце взбиралось все выше и выше, а на пыльной дороге, густо поросшей малиновыми будяками, никто не показывался. Было часов восемь, когда ветерок доплеснул заглушенный расстоянием перезвон церковных колоколов. Плющ, вытирая широченной ладонью высокий лоб, мрачно спросил:

— Какой сегодня день, председатель?

— Воскресенье, — ответил Бондаренко, и только теперь до него дошло: его коммуна отправилась в церковь. И как он не догадался сразу, не успел отвести позор! Ведь вчера ночью он встретил в поле отца Пафнутия, возвращавшегося в село с хутора Федорца. Беспременно долгогривый снова принялся за свое — отравлять опиумом религии несознательный народ.

— То-то ж и оно, что воскресенье, — буркнул себе под нос Плющ и пошел вперед, играя поблескивающей косой.

— Ну, я им покажу, как богу молиться! — крикнул Бондаренко и, схватив кожаный бич, приготовленный для быков, вскочил на спину неоседланного федорцовского коня, погнал его наметом в Куприево.

За каких-нибудь четверть часа преодолел он семь верст, отделявших поле коммунаров от села. Проскакал по главной, словно вымершей, улице, вылетел на майдан, отороченный зеленой опушкой молодых осокорей. Через крестообразные прорези в каменной ограде увидел раскрытые церковные двери и струившийся из них синеватый дымок ладана.

Босые ребятишки и опухшая от водянки мать Макара Курочки, оказавшиеся у церковных врат, завидели разъяренного всадника, стремительно приближавшегося к ним, и шарахнулись под защиту ограды. Баба с перепугу даже не разобрала, кто бы это мог быть. Конь и всадник словно вихрь промчались мимо нее, обдав пылью, одним махом взлетели на каменную паперть и исчезли в распахнутых церковных дверях.

— Антихрист, истинный бог, антихрист! — запричитала перепуганная баба.

Завидев жаркое пламя свечей и раздутыми ноздрями вдохнув горький чад лампад, боясь подавить людей, взмыленный конь поднялся на дыбы, едва не сбросив всадника, и трубно заржал.

— Свят, свят! — завопил отец Пафнутий.

От испуга он уронил на пол тяжелое, окованное серебром Евангелие и, подобрав рясу так высоко, что стали видны полотняные штаны, заправленные в сапоги, исчез в сумеречной полутьме алтаря. Позабыв о том, что женщинам строго-настрого возбранено переступать священный порог алтаря, следом за ним через царские врата, с визгом давя друг друга, кинулись бабы и девки.

— Так вот вы какие коммунары… Зерно в поле осыпается, а вы подались в церковь грехи замаливать! — заорал Бондаренко. В руке его, словно молния, мелькнул длинный кожаный бич и с треском перепоясал фигуру тихого Филимона Гусака, бывшего красноармейца.

Перепуганный Гусак свалился как подкошенный, а жена его, увидев у себя под ногами поверженного мужа, не своим голосом закричала:

— Нечистый дух насмерть поразил мово Филимона!.. Царствие ему небесное!

— Цыть, дура! — Бондаренко, повернув коня крупом к сияющему иконостасу и наезжая на толпу, стал медленно теснить молящихся из церкви. — Один нынешний день стоит двух завтрашних! — кричал он.

— И не покарает его господь бог, басурмана, — ахнул Кондрат Фомич Семипуд, осторожно пятясь к выходу.

— За такое кощунство убить его не грех, — прошипел Каин.

— Как фарисеев, изгоняю вас из божьего храма на работу и поручаю дурачку Афоньке одному молиться за всех вас. Ему все равно делать нечего! — шумел Бондаренко, кружа над головами длинный бич, отчего на паникадилах гасли свечи.

— Мы найдем на тебя управу, самому Петровскому будем жалиться! — закричал из алтаря отец Пафнутий, опомнившись от первого испуга.

— А ты, водолаз, помалкивай, а то сниму все колокола и отправлю в Чарусу, на паровозный завод, переплавлять на подшипники, — входя в азарт, погрозил Бондаренко.

Угроза подействовала. Поп сразу притих.

Гусак поднялся и, стыдливо струшивая сор с лопнувших на коленях штанов, подошел к коню. Заглядывая в звероватые глаза Бондаренко, виновато забормотал:

— Воскресенье сегодня, народ спокон веков привык в этот день в церкву ходить. А ты, не разобравшись, сдуру в драку кинулся, будто нет в украинской мове добрых, ласковых слов, какими все можно пояснить людям.

— Давай-давай-давай скорей в поле… Тоже мне коммунары! — разбушевавшийся голова коммуны конем вытеснял односельчан из церкви.

Служба была сорвана, и дьячок, едва сдерживаясь, чтобы не расхохотаться, принялся гасить лампады и свечи.

Коммунары стыдливо выбрались из церкви друг за дружкой и чуть ли не бегом огородами отправились на общее подворье. Там поспешно запрягли несколько арб.

Вместе с женами и детьми ехали они в поле, с улыбками поглядывая на своего неистового председателя, плетущегося за ними верхом, по-мальчишечьи свесив обе ноги на одну сторону.

А Бондаренко, сидя на коне, подбивал в уме: какой урожай собрал Федорец и какой соберут коммунары? Итог получался неутешительный: выходило, что все пятнадцать семей коммунаров соберут зерна меньше, чем один Федорец.

«Так до каких пор терпеть беднякам вопиющую несправедливость? Пора раз навсегда покончить со всеми этими Федорцами, Семипудами, Каинами, как покончили со Змиевым. Отобрать у них землю и сельскохозяйственный инвентарь, как когда-то отобрали в экономии Кирилла Георгиевича. Ведь это его молотилка неутомимо стучит на току коммунаров и пыхтит старенький двигатель, разрушенный вгорячах, а затем по винтику собранный руками Оверка Барабаша».

Коммунары, позабыв о празднике, работали без обеденного перерыва весь день. Бондаренко досадовал на солнце, которое так поспешно обошло небо и, утомленное, валилось сейчас за кромку горизонта. Дни всегда казались Бондаренко короткими, и он часто сетовал на то, что в сутках всего лишь двадцать четыре часа. Ему никогда не хватало времени.

Пала вечерняя роса, сразу затупив ножи косарок, затрудняя работу.

Потные, веселые косари, как по команде, принялись точить косы, поглядывая на своего вожака. Он властно махнул рукой: мол, давай дальше.

Проработали до глубоких сумерек, а когда стали шабашить, Бондаренко в наказание заставил косить еще три часа, при свете выбившегося на середину неба месяца. Ни одна душа не запротестовала. И Бондаренко отметил для себя, что люди увлеклись трудом, а старики говорят: дело, которое нравится, наполовину сделано.

Весь день Бондаренко не слезал с круглого железного стульчика, вилами скидывал с нагретой солнцем косарки тяжелые вороха ячменя, намотанные деревянными крыльями.

Следом за его лобогрейкой по колючей стерне шла босая Фрося Убийбатько, быстро вязала снопы. Она по-своему, не так, как другие бабы, брала в руки перевясло, по-своему прятала концы его в сноп, ловко подравнивала коленом. Ни одна женщина в коммуне не могла сравниться с нею в быстроте, и Бондаренко подумал, что на первом собрании надо указать на ее работу как на образец коммунистического отношения к труду.

Оглядев залитое лунным светом поле, Бондаренко вспомнил равнину перед Турецким валом. Как эти снопы, разбросанные по полю от края и до края, лежали тогда на равнине тела бойцов, полегших в дни штурма.

А вспомнив войну, председатель коммуны не мог не вспомнить Федорца. Ведь там, под Перекопом, лютыми врагами, с которыми он схватился не на жизнь, а на смерть, были сын Змиева, служивший у белых, и сыны Федорца, путавшиеся с Махно. Он побил сынов, ни Георгий Змиев, ни Микола Федорец не коптят уже белый свет. А батьки их остались, да еще, наверное, надсмехаются сейчас над ним, победителем! И опять колючие думы о том, как свалить ненавистного кулака, заняли воображение бывшего красноармейца. Выгнать его с хутора, отобрать у него землю, скот, инвентарь, пустить по миру в чем мать родила — вот единственный правильный выход. Но для такой меры нужен дозвол свыше, а советская власть, он знал, такого разрешения не даст.

Даже председатель сельсовета Отченашенко, когда Бондаренко поделился с ним своими сокровенными думами, рассмеялся и сказал:

— Не дури, Грицько, а то куры будут над тобой смеяться. У нас ничего не делается без приказа, а приказа такого пока никто не давал, разумеешь — пока! Но раз у трудового народа появилась потребность сковырнуть кулачество, приказ будет. Так что, дорогой, подожди малость, не расходуй понапрасну злость, она еще сгодится тебе.

Чтобы не терять времени даром на холостые проезды, коммунары остались на ночь в поле, возле утрамбованного тока.

Невдалеке от криницы, в балке, заволоченной ночным туманом, Фрося Убийбатько разожгла веселый костер. За каких-нибудь полчаса она наварила на всех огромный казан житных галушек, заправив их луком, поджаренным на подсолнечном масле.

Заморившиеся за день коммунары ели да только похваливали.

Бондаренко и Отченашенко, повечеряв, легли рядом на расстеленной на земле попоне. Они настолько притомились, что даже разговаривать не хотелось. Накрывшись Грицьковой шинелью, прислонившись друг к другу, прислушиваясь к людскому похрапыванию и прыжкам стреноженных, лошадей, они незаметно для себя уснули. Пробудились с восходом солнца, когда многие коммунары уже были на ногах, а детишки с учительницей Ангелиной Васильевной Томенко, сменяя друг друга, уже крутили железную ручку веялки — помогали взрослым очищать ячмень.

Крупные зерна барабанили, будто капли дождя, по брезенту; вероятно, под их монотонный, убаюкивающий стук председатель коммуны и председатель сельсовета и заспались дольше всех.

Через каких-нибудь полчаса молотьба была уже в полном разгаре. Ветер, раздуваемый деревянными лопастями веялки, крутил легкое облачко половы, золотистой пылью пудрил загоревшие лица. Весовщик, тринадцатилетний Федька Убийбатько, как две капли воды похожий на покойного отца, торопливо взвешивал зерно, возле него образовался сыпучий бархан ячменя.

На учительнице были старые, латаные-перелатанные сапоги Балайды и галифе с темным следом споротых кожаных лей, вызывавшие немало бабских насмешек. Но, подойдя к Ангелине Васильевне, Бондаренко убедился, что штаны в работе значительно удобнее для женщины, чем юбка, и подумал: не мешало бы всех баб перед выходом в поле наряжать в мужскую одежду. Полушутя он сказал об этом учительнице. Ангелина Васильевна только рукой махнула:

— И не говорите! Меня и так бабы на смех подняли.

Бондаренко сел на железный стульчик, и три косарки, каждая запряженная парой коней, натянув постромки, рванулись вперед, под корень состригая хлеба.

Пресно пахнущая солома правильными валками ложилась на жнивье.

Коммунары косили, будто состязаясь в силе и ловкости. Ячмень был высокий, выше пояса.

День стоял теплый, благодатный. В безоблачном небе висели зоркие ястреба, высматривая молодых, неопытных в полете птах. Возле потных лиц косцов, забивая режущий стрекот косарок, гудели мохнатые шмели.

В обеденный перерыв поднялся Отченашенко, смущенно откашлялся, сказал:

— Мы убираем у себя неплохой урожай, а в Поволжье зараз невиданная засуха иссушила посевы. — Старик повернулся на восток, сощурил глаза, словно стараясь увидеть вдали Волгу. — Ни весной, ни летом, ни осенью не выпало там ни одной дождинки. Горячий закаспийский ветер гонит по полям сухую пылюгу, солит ею почернелые стебли хлебов…

— Ты к чему это клонишь, голова сельрады? — спросил Филимон Гусак, откладывая в сторону деревянную ложку с нарисованным на ней золотым цветком.

— К тому клоню, шо треба нам, коммунарам, половину урожая отдать голодающим волжанам. Так советует нам секретарь губкома партии.

— Добрый совет! — рявкнул Плющ, и Отченашенко не понял, от души он сказал это или со скрытой иронией. От неуравновешенного Плюща всего можно было ждать.

А как отдать половину урожая после пережитого голода? Второй половины наверняка не хватит до будущего лета, снова придется жить положа зубы на полку. Отченашенко обвел взглядом лица коммунаров, ища поддержки. Он понимал, какую бурю вызвали в их душах его слова. Люди перестали есть и молчали.

— Ну, что же вы, словно в рот воды набрали? — спросил Бондаренко. В этом вопросе Отченашенко послышалось сочувствие.

— Я гадаю, шо такой справедливый совет подает нам в первую очередь наша коммунарская совесть, — промолвил Балайда и как ни в чем не бывало принялся за кулеш.

— Больно мал урожай у нас. Больше половины земли гуляет порожняя, незасеянная, — напомнил Василь Отченашенко и посмотрел на отца.

— Раз надо, так надо. Разговор тут короткий, оставим по десять пудов зерна на едока, все остатки государству. Но треба, шоб и куркули наши тоже раскошелились и помогли нашему обществу, — потребовал Плющ.

— Ну что же, вразумим и куркулей. Пошлем на переговоры с ними учительшу, — промолвил Отченашенко. — Вы согласны, товарищ Томенко?

— Согласна, — сказала Ангелина Васильевна. — Но полагаю, что одной агитацией их не прошибешь. После введения нэпа кулаки совсем обнаглели. И ученые: Каин собирает всю политическую литературу о нэпе.

— Силком треба брать, — в который уже раз потребовал непреклонный Плющ.

— Похоже, разногласий у нас не предвидится. Вся коммуна зараз в степу. Голосую: кто за предложение председателя сельрады? — спросил Бондаренко, обводя взглядом товарищей.

Все до одного коммунары подняли руки.

Ночью Бондаренко отправил в Чарусу пять бестарок, доверху засыпанных молодым пахучим зерном — для голодающих на Волге.

XI

Всю зиму Назар Гаврилович Федорец чувствовал себя отвратительно. Снились какие-то дурацкие сны, он вставал с постели чуть свет и целый день без толку, испытывая отвращение к самому себе, валандался по двору. Не хотелось ни есть, ни пить, ни разговаривать с домашними. Пересуды жены, дочери, сына раздражали его, он морщился, как от зубной боли. Состояние было такое, будто ему нагадили в душу. Жена, обеспокоенная резкой переменой в муже, все допытывалась, что с ним стряслось, а он или отмалчивался, или ругал ее самыми последними словами.

«Действительно, что происходит со мной?» — размышлял старик, стремясь найти истинную причину своей озлобленности. И как-то, под новый, 1922 год, вдруг ощутил болезненную потребность повидать таких же, как и он, униженных и оскорбленных, обиженных советской властью людей. Как они там живут, что думают, на что надеются? Неистовая натура Федорца жаждала деятельности.

Назар Гаврилович запряг свою лучшую лошадь в сани и, сказав жене, что вернется лишь к вечеру, отправился в Куприево. Он давно собирался поделиться своими тревогами с Семипудом, но все как-то не хватало времени, и виделись-то они мельком, на людях, перебрасываясь двумя-тремя ничего не значащими фразами. И оба сознавали, что поговорить им есть о чем, надвигаются события, касающиеся всех богатеев в округе.

Семипуд выписывал газету. Обладая цепкой памятью, он всегда был в курсе событий, происходивших в стране. За время отсидки Федорец не видел ни одного номера газеты, а вернувшись домой, занялся уборкой урожая, затем продажей зерна. Отстал он от событий, словно метель вьюживших в России. В минувшем году газеты он читал от случая к случаю, они вызывали в нем отвращение, почти физическую тошноту.

— А, не усидел-таки в своей берлоге, явился, — обрадованно пробасил Кондрат Фомич, увидев на пороге запорошенного снегом закадычного своего друга. — Заходи, дорогим гостем будешь.

Семипуд лежал на деревянном полу у печки, на разостланном кожухе.

Он надел на голое тело вышитую крестиками рубаху, заправил ее в широченные запорожские шаровары.

Друзья присели к столу, застланному синим узорчатым платом со следами пролитого взвара. Федорец оглядел комнату и заметил на подоконнике аккуратно сложенную стопку газет.

— Приехал к тебе отвести душу, полистать большевистскую прессу, — проговорил Назар Гаврилович и признался: — Отстал я от жизни на целый год. Треба наверстать.

— Раз приехал — читай, просвещайся. Немало бед свалилось на нашу голову за этот год, будь он проклят. — Семипуд переложил на стол пачку газет. — Ну ты посиди тут над газетами, а я схожу к Маценко за жинкой и Наталкой, они там гаданием занялись. Пусть приготовят нам чего-нибудь выпить и закусить, ведь завтра у людей Новый год. Помнится, в этот день я вставал до света и, набрав полные карманы пшеницы, ходил по соседям посевать и читать колядки. Давным-давно это было. Блаженное время — не то что теперь.

— Ну теперь никто посевать не станет, нет у людей пшеницы. И рады бы, да нечем. Все замели голоштанные Бондаренки, — с неукротимой злобой ответил старик.

Оставшись в хате один, Назар Гаврилович развернул пожелтевший номер «Правды» от 3 июля, отпечатанный на дурной бумаге, привычно пробежал его глазами. Обожгло сообщение: «Французское правительство отказало врангелевцам в помощи». В следующем номере газеты были напечатаны совсем уже безнадежные вести: «Врангель обратился в Лигу Наций с мольбой о спасении его армии от голода и тифа».

— Так-так, значит, и барон списан в расход. А я-то по дурости своей надеялся на него, — произнес Федорец вслух и раздраженно расстегнул ворот рубахи. В натопленной горнице было душно, сладко пахло сухим хмелем и тестом.

Он торопливо перелистал газеты, сложенные по числам, как календарные листки, с болью прочитывая короткие заголовки: «Вблизи Одессы обнаружены залежи бурого угля», «Уничтожение кулацких шаек в Тамбовской губернии», «Ликвидация махновских банд на Полтавщине», «Высший суд Англии утвердил фактическое признание Советской России и гарантировал ее золото от конфискации», «Германское и норвежское правительства решили оказать помощь голодающим России», «Фритьоф Нансен выезжает в Москву для организации помощи голодающим», «Советская власть отпустила девять миллионов пудов семян для обеспечения полей Поволжья», «В Петрограде раскрыт контрреволюционный заговор».

«В июле ничего утешительного нет. Разве что на Курской железной дороге во время катастрофы погиб Артем, изобретатель аэромотовагона, Абаковский и еще какие-то коммунисты. — Федорец не спеша перелистал августовские номера «Правды», внимательнее всматриваясь в каждую страницу. — В августе такая же неприглядная картина. Поглядим, чем порадует нас сентябрь. Персидское правительство отпустило двадцать тысяч пудов риса и сорок тысяч пудов хлеба голодающим… Чичерин послал румынскому правительству ноту с требованием выдать Махно, укрывшегося в Бессарабии. Голод, голод, голод!» Старик расчувствовался и даже вздохнул.

— А это что такое? «Смрадный труп», — прочел Назар Гаврилович.

В передовой статье с негодованием сообщалось, что Лига Наций отвергла предложение знаменитого норвежского путешественника Фритьофа Нансена — отпустить средства для организации помощи голодающим России.

«Там, над Волгой, умирают двадцать миллионов человек, они варят траву, едят глину, чтобы хоть чем-нибудь набить пустые желудки, — с нарастающим удовлетворением прочел Назар Гаврилович. — А Лига Наций надеется, что мы подпишем договор, который отдаст за кусок хлеба мировому капиталу Советскую Россию».

В горницу вместе с маленькой женой и высокой дочкой вошел хозяин. Обметая веником ноги, спросил с порога:

— Ну, отыскал что-нибудь успокоительное для души?

— Только растревожился от этих новостей. Лучше не читать чертовых газет. Вон Каин, тот, окромя Евангелия, не признает никакой литературы.

— Ну это ты напрасно, Назар Гаврилович. Есть в газетах немало радостей и для нас с тобой, но об них разговор будет опосля. Каин доведался, что ты у меня прохлаждаешься, и пожелал с тобой повидаться. Ведь ты в нашей компании самый мощной. За Живоглотом пошлем и сварганим маленькое совещаньице, потолкуем, как нам бороться с коммуною. — И, повернувшись к дочери, приказал: — Наталка, сбегай за Живоглотом, покличь его до нас, скажи, зовут на чарчину горилки. А то еще побоится прийти.

Разрумянившаяся Наталка, в желтом дубленом полушубке, с повязанным на голове пуховым оренбургским платком, выпорхнула за дверь, впустив в жарко натопленную комнату струю прохладного воздуха.

Жена Семипуда проворно затопила печь, разбила над огромной сковородой две дюжины красноватых утиных яиц и через каких-нибудь десять минут сунула сковороду на рассыпанный в печи жар.

Каин и Живоглот явились одновременно, оба в праздничных кожухах, едва уловимо пахнущих ладаном и закапанных церковным воском.

— Вот, кажется, мы и в сборе, — пожимая Федорцу руку, обрадованно прошепелявил Каин. Солнечные лучи преломлялись в затканном морозным узором окне, осветили его тщательно подстриженную рыжеватую бороду, вздернутый нос, холодные выпуклые глаза.

«Вылитый Николашка II», — с раздражением подумал Назар Гаврилович, не любивший людей, подражающих кому-нибудь, перенимающих чужие манеры и привычки.

— Позвать бы еще попа да Козыря, и, считай, весь церковный синклит в сборе, — подсказал Федорец и выжидающе посмотрел на Наталку. От нее исходил тонкий аромат духов, но Назар Гаврилович знал — это не духи, а запах невзрачной травки «ржицы»: девчата перекладывают ее колосками свою одежду и всю зиму пахнут знойным, сладковатым запахом лета.

— Зараз я их покличу, — девка, молодо зашумев юбками, исчезла.

— Идем это мы проулком и вспоминаем, как Гришка Брова сколачивал куприевскую республику. Тебя он хотел министром назначить, — сказал Живоглот и громко рассмеялся. В горке задребезжала посуда.

— Вспомянул покойника! А меж тем добрые парубки были: Гришка да мой Микола. И вот ни одного уже нема в живых, списала их советская власть. Скоро и нас, если будем сидеть сложа руки да чухаться, спишет в расход, — загробным голосом произнес Назар Гаврилович и нахмурился. Воспоминания о сыне всегда делали его злым.

Живоглота он недолюбливал. Живоглот был глуповат и не мог самосильно постоять за себя. Как-то при гетмане он продал на ярмарке в Чарусе пару волов и получил за них чувал твердых, как картон, карбованцев. А на второй день красные партизаны шуганули гайдамаков, и Живоглот на вырученные от продажи деньги только и смог купить деревянную люльку. Вот и сейчас он достал эту злополучную люльку и большим пальцем набивает в нее курево. Другой на его месте давно бы ее выкинул — свидетельство своей дурости. А он бережет — все-таки вещь, за которую дорого заплачено.

Первым пришел отец Пафнутий, вынул из широкого кармана огромный серебряный крест на цепке, надел на свою багровую шею.

— Ношу в кармане, ибо натирает на ходу выю, — объяснил поп.

Минут через пять явился невзрачный и робкий Козырь. Оглядев сборище, заикаясь спросил с порога:

— Может, не надо? Проследят, скажут, шо мы заговор против власти надумали. Собаку хорошо дразнить, когда она на цепи.

— Отвага мед пьет и кандалы трет, — напомнил Назар Гаврилович. — А мы тебя свистнули Новый год справлять вместе с нами.

— От своей тени никуда не уйдешь, товарищ Козырь, — насмешливо сказал Семипуд и кивком головы показал гостю на лавку, приглашая садиться.

Мужчины расположились за столом, на котором аппетитно скворчала яичница; хрустальный графин с самогоном отбрасывал на потолок солнечные зайчики, и они порхали там, словно бабочки-капустницы.

— Я собрал вас сюда вот зачем, — властным голосом начал Федорец, усевшийся в голове стола под иконами. — Надо нам совместно решить головной вопрос жизни. Большевики наступают, берут за горло нашего брата, а мы сидим, дожидаемся, когда нас переколотят в одиночку.

— Яешня охолонет, сначала выпейте, закусите, а там уже и побалакаете по душам, — пригласила маленькая хозяйка, ловко нарезая ломти пахучего пшеничного хлеба.

— И то дело, — согласился с женой Семипуд и принялся разливать самогон по синим граненым чаркам. — А вы, бабы, кыш с хаты.

Женщины оделись и не прощаясь ушли.

— Ну, что ж, выпьем за единение наших сил, — предложил Назар Гаврилович, подымая чарку и чокаясь со своими единомышленниками, глядящими на него покорными глазами. Каин, не дожидаясь команды, раскрыл рот, бросил в него рюмку самогонки. Все последовали его примеру, с удовольствием выпили, захрустели твердыми солеными огурцами.

После того как вылакали графин самогона и покончили с едой, подвыпивший Каин, поглаживая свою императорскую бородку, с затаенным злорадством спросил Федорца:

— А что зятек твой, Назар Гаврилович, рассказывает про властей, скоро они руки кверху подымут? Он у тебя вроде бы в большевистское правительство пробрался, декреты там сочиняет на нашу голову.

— Это какой же зятек? — не моргнув бровью, спросил Федорец, мучительно думая над тем, откуда Каин узнал тайну Бури и какими осложнениями грозит это открытие самому Федорцу.

— Ну, известно, зятек-то у тебя один — Степка Скуратов, — коварно напомнил Каин. — Все мы его знаем и хорошо памятаем.

— Погиб Степа! Загинул за наше правое святое дело. — Назар Гаврилович, поглядев на икону, осенил себя широким крестным знамением.

— Ну это ты Бондаренку своими сказками убаюкивай, а перед нами таиться нечего. Все мы знаем, что он наведывался до тебя в гости и в учительшу он пулял, — не отставал привязчивый, как репей, Каин. — Правильно я говорю, граждане односельчане? — обратился он за поддержкой к собутыльникам.

— Заткнись, Каин! Не наше это дело допытываться: приезжал, не приезжал, жив ли, убит ли? Степка наш человек, и если его не срезала чекистская пуля, то он еще сгодится для нас, еще поможет нам, — проговорил Живоглот и, рванув на себе ворот рубахи, оборвал пуговки, обнажил короткую бычью шею и грудь, заросшую седыми волосами.

— Верно! Оставим этот разговор, — поддержал Семипуд, встретившись взглядом с серо-голубыми, холодными глазами Живоглота.

— Утаить ничего не можно. Как ты правду ни топи, она все равно выплывет, — никак не мог угомониться Каин.

— Давайте лучше послухаем Кондрата Хомича. Пусть доложит нам про то, как складываются для нас международные дела. Он выписывает газеты, ему и карты в руки, — будто ничего и не слышал, сказал Федорец. Опасность разоблачения его связи с петлюровцем Скуратовым взбодрила нервы, и он снова почувствовал себя энергичным и рассудительным, хандра, мучившая его долгое время, исчезла, как ржавчина под наждаком.

Семипуд, не вставая из-за стола за газетами, полагаясь на свою память, заговорил отрывистыми фразами:

— Международная конференция помощи голодающим, собравшаяся в бельгийском городе Брюсселе, требует от Советского правительства выплаты царских долгов союзникам. С Турцией большевики подписали мирный договор. Министерство иностранных дел Италии не дало Луначарскому паспорт на въезд в Рим. Норвегия отпустила Советам в кредит продовольствие на полтора миллиона крон. Врангель издал приказ об упразднении своего гражданского управления в туретчине и о своем отъезде из Константинополя. — Семипуд замолчал и, приставив к уху ладонь, прислушался. — Будто кто прошел под окнами, — неуверенно сказал он.

— Ну кто из чужих станет ходить в такую пору? — успокоил его отец Пафнутий.

Семипуд продолжал:

— Лондонские газеты сообщают — в скором времени Англия и Франция всурьез призна́ют Рэсэфэсэрию, в январе собирается европейская конференция с участием Советской России. В Берлине открылась конференция международного пролетарского Комитета помощи голодающим в России.

Каждая фраза Семипуда больно ранила Федорца — Советы крепли, их начинали признавать за границей; похоже, что и с голодом они справятся.

— Да, чуть было не запамятовал — в Италии буйствуют фашисты, к этим молодцам следует присмотреться, народ они пригодный. Вот и все главные международные события за последнее время. — Семипуд налил из глиняной миски в рюмку огуречного рассола, с наслаждением выпил.

— Ничего утешительного, — подвел итог Живоглот.

— Есть и отрадные новости. — Семипуд поднялся из-за стола. — В ночь с пятого на шестое ноября на Петроградской телефонной станции полохнул пожар. В середине ноября там же, в Петрограде, сгорела часть Варшавского вокзала, а седьмого декабря занялись пожары на Новом адмиралтействе и на фанерном заводе Штудера.

— Есть, значит, в России людишки, не жалеющие серников, — рассмеялся Козырь, прислушался, тоже посмотрел на окно. — Как будто и в самом деле кто-то бродит у дома. Выйти бы, поглядеть.

Все прислушались.

— Кто будет ходить, собака спущена с цепи. Ну, «Правда» сообщает еще о раскрытии анархо-бандитской организации Александровича в Одессе, — быстро продолжал свой рассказ Семипуд, — о подавлении белогвардейского мятежа в Карельской коммуне, о том, что двадцать седьмого октября, а затем четвертого ноября петлюровские войска силой до двух тысяч сабель ворвались на советскую территорию.

Назар Гаврилович слушал не перебивая, лишний раз дивясь исключительной памяти Семипуда. «Такой человек был бы незаменимым начальником штаба», — подумал он, вспомнив, что Кондрат Фомич в молодости служил в лейб-гвардии, охранял самого царя.

— Да, чуть было не забыл, — спохватился Кондрат Фомич. — Пропечатано правительственное сообщение, будто двадцать третьего ноября генерал-лейтенант Слащов, генерал-майор Мильковский, комендант Симферополя Гильбах и капитан Войнаховский, послав к черту барона Врангеля, тайно прибыли в Советскую Россию. Они проехали Екатеринослав, и Слащов выступил там на митинге при открытии клуба имени тех самых рабочих, которых расстрелял генерал Слащов.

— Да ну! — усомнился всегда недоверчивый Живоглот. — За такие дела рабочие и убить могут.

— Могли, да не убили, и Слащов со своей свитой благополучно проследовал в Москву, в Реввоенсовет республики.

— Ну, что ж, примем к сведению сообщение Кондрата Фомича, — предложил Федорец с таким видом, словно они вели протокол собрания.

— Надо нам, окромя прочего, и свои дела решить, — проговорил Живоглот. Смуглое, как у монгола, лицо его закаменело, глаза сузились. — Пришел час припугнуть нашу коммунию. Бондаренко когда-то пулял в тебя, Назар Гаврилович, можно и в него стрельнуть, но только без промашки. Раз и навсегда свести с ним счеты.

— Стрелял, это правда, да промазал, — приосанясь, сказал Назар Гаврилович, — послал свою пулю за молоком.

— Придурковатый Афонька мог бы… Только разумно натравить надо, — вкрадчиво, вполголоса предложил Каин. — Афоня парень…

Каин не докончил того, что собирался сказать.

Незапертая дверь распахнулась, и в горницу, впустив поток свежего воздуха, вошли Отченашенко и Бондаренко, принялись отряхивать шинели от снега.

— Идем это мы по селу, глядим — свет в окнах. Вот и решили завернуть, поздравить Кондрата Фомича с Новым годом. Так что не обессудь, хозяин, — с нескрываемой насмешкой произнес Бондаренко. — Рассчитывали поздравить одного Кондрата Фомича, а вы тут всей стаей слетелись; и Назар Гаврилович пожаловал со своего хутора. Видать, звери одной породы всегда собираются вместе.

— Особливо хищные звери, — добавил Отченашенко, внимательно осматривая горницу.

Кулаки, потупив глаза, молчали.

— Что вам надо? Почему ввалились в чужую хату без спроса? — Федорец поднялся из-за стола и смело исподлобья поглядел на коммунистов; он хорошо знал, что нельзя обнаруживать страха перед противником.

— А чего пытаешь? Ты тут не хозяин, а такой же гость, как и мы, — обрезал его Бондаренко. — Если я не ослышался, Ванька Каин помянул сейчас дурачка Афоню. Это зачем же понадобился вам в ночь под Новый год тронутый разумом парень? Хотите натравить его на какого-нибудь коммуниста, обрез ему в руки всучить, да?

Бондаренко, приглядываясь к людям, нюхом чувствовал, кто чем дышит. Все здесь были враги советской власти, ни одного сочувствующего. «Даже не пригласили к столу, глядят как бирюки. И все у Федорца под сапогом, всех за узду держит», — подумал он.

Вмиг отрезвевшие кулаки недобро молчали.

— Так вот что, граждане куркули, подобные сборы мы запрещаем раз и навсегда!

— Выходит, больше одного не собирайся? Так разуметь твой приказ? — спросил Живоглот.

— Нечего вам по ночам шушукаться, вы же не сычи. Но раз вы уж все тут собрались, подумайте над таким вопросом: в Поволжье лютый голод, и надо вам помочь голодающим. Отвалили бы пудов пятьсот хлеба, — заявил Отченашенко.

— При дороге жить — всех не угостить, — сказал Семипуд.

— Пожертвуем! — неожиданно воскликнул Федорец и улыбнулся, обнажив два ряда зубов. — Дело большое, здесь скупиться нечего, и нам не привыкать. Все государство у нас, у добрых хозяев, харчится.

— Мало пятьсот. Давайте тысячу! — почувствовав замешательство кулаков и размахивая руками, потребовал Бондаренко.

— Тысячу не можно, а пятьсот по закромам как-нибудь наскребем, — елейным голосом проговорил трусливый Каин, поглядывая на дверь: он только и думал, как бы поскорей улизнуть от зорких глаз коммунистов.

XII

В конце февраля Ваня Аксенов встретил в трамвае редактора «Чарусского пролетария». Редактор узнал юношу и, крепко пожав ему руку, поинтересовался, как он живет и чем занимается. Ваня рассказал о своем ученье в фабзавуче.

— А не смогли бы вы написать для нашей газеты еще один очерк? Такой же боевой, как о катакомбах? — предложил редактор.

— Надо подумать, о чем писать. — Ване очень польстило это предложение.

— Подумайте, а когда выберете тему, позвоните мне. Или, еще лучше, зайдите в редакцию… Кстати, получили вы гонорар за очерк?

— А разве за напечатанное платят? — искренне удивился Ваня.

— Вот чудак, чай пьет, а пузо холодное, — рассмеялся редактор. — Зайдите в бухгалтерию, там получите.

— Вы знаете, когда очерк напечатали, я чувствовал себя не в своей тарелке. Я думал, что не мне должны заплатить, а я должен расплатиться за бумагу и за набор.

Хорошенькая кондукторша объявила остановку, и редактор поспешно вышел из трамвая. С тротуара он дружески помахал Ване рукой.

Предложение редактора окрылило Ваню. Значит, его помнят, раз обращаются к нему с такой просьбой.

В тот же вечер Ваня принялся сочинять очерк о фабзавуче, о том, как ученики, закончив обучение по ненавистной им цитовской программе, теперь уже настоящими инструментами обрабатывают металл. За это время Ваня собственными руками сделал угольник, кронциркуль, отшлифовал и вышабрил небольшую шаберную плитку, а сейчас обрабатывает стальную раму ножовки. Изготовление этих вещей потребовало много времени и энергии, и Ваня радовался трудовым успехам больше, чем первому своему очерку в газете. Жаль только, что нельзя было взять домой кронциркуль и шаберную доску, порадовать ими отца — мастера на все руки.

Засев за очерк, Ваня тепло описал своих товарищей, сидевших с ним на теоретических уроках за одним столом. Несколько абзацев он посвятил Чернавке, рассказал, как ее не хотели брать в фабзавуч, как она ходила в горком партии с жалобой и секретарь горкома заставил Гасинского принять девушку.

Но то, что вылилось на бумагу, не только не удовлетворило юного автора, но даже огорчило. Все было слишком обыденно, пресно и совсем не походило на его очерк о катакомбах. В сегодняшнем очерке нельзя было отыскать и золотника живого чувства. Язык сухой, суконный. Никуда не годился этот очерк.

Шурочка затопила печку, когда Ваня, проработавший несколько часов, порывисто поднялся из-за стола и через ее плечо сунул в огонь исписанные листки. Бумага вспыхнула и, сворачиваясь черными лохмотьями, подхваченная ветром, исчезла среди красных углей.

— Неудавшиеся стихи? — насмешливо спросила сестра.

— Нет, очерк о фабзавуче. Бился-бился — хоть убей, не получается. Даже не знаю, что бы найти такое интересное, чтобы дух у читателей захватило. Разве написать о Вальке Овчинниковой? Она учится у нас на слесаря, а хочет стать артисткой.

За окнами послышались людские голоса, ржание коней, позвякивание сбруи, и через каких-нибудь полчаса ассенизационный обоз с грохотом выехал со двора на Золотой шлях.

— Вот о ком нужно написать! О бочкарях! — Ваню, как говорится, осенило. — Это как раз то, что нужно газете, о чем будут читать с тем же волнением, как и очерк о катакомбах!

— Ну знаешь, не каждому будет приятно о них читать, — пожала плечиками Шурочка.

— А я буду писать не для всяких там чистюль, пусть они затыкают носы и прикладываются к флаконам с одеколоном. Небось какой-нибудь Игорь Северянин наворотил с тыщу пудов навоза, а при одном только слове «ассенизатор» готов шлепнуться в обморок. — Ваня живо представил себе весь будущий очерк. — Понимаешь, золотари — большая категория людей, о которых ни слова не найдешь ни в русской, ни в мировой литературе. Да и вряд ли кто-нибудь из писателей отважится разрабатывать эту неблагодарную тому.

— Ты хочешь стать первооткрывателем?

— Хочу!

— Не советую тебе писать. Такой очерк, если его даже и напечатают — в чем я сомневаюсь, — никакой славы тебе не принесет. Он вызовет кривые улыбки.

— У кого? У Кольки Коробкина или у Нинки Калгановой? Ну и пускай смеются, черт с ними, а я не особенно дорожу их дружбой. Полуграмотный Кузинча интересней в сто раз. Он-то смеяться не станет, он знает, какая каторга этот труд.

Дремавший на подстилке Гектор поднялся на ноги, потягиваясь, пошел к двери. На ступеньках послышались торопливые шаги, и в комнату ввалился отец. Потирая озябшие руки, пожаловался:

— Холод чертовский. Согреться бы рюмкой водочки.

За ужином Ваня рассказал отцу о своем решении написать очерк про людей Городского двора.

— Пиши! — одобрил Иван Данилович. — Если сосчитать, ассенизаторов на земле окажется не меньше, чем, скажем, портных. Между прочим, Григорий Николаевич говорил, что губисполком принял решение провести в городе канализацию. Так что эта грязная и унизительная профессия обречена на постепенное вымирание. Твой очерк очень нужен.

На другой день после работы Ваня пошел к Кускову. Ассенизатор, работавший ночами, уже проснулся, успел пообедать и сейчас сидел в своем низеньком, полутемном подвале возле окошка, обучал дочку Феньку грамоте по букварю. Жена Кускова кормила грудью маленького, появившегося на свет в день смерти Ваниной матери.

— Дядя Кусков, я к вам с просьбой.

— Опять какой-нибудь мяч чинить?.. Нет у меня дратвы.

— Не то, совсем не то… Возьмите меня сегодня с собой на бочку.

— Что это тебе взбрело в голову? — спросил ассенизатор и даже привстал от удивления. — Ведь ты, баба моя баяла, в трамвайном депо на слесаря обучаешься.

— Возьмите, что вам стоит?

— Взять-то я возьму, да ведь измажешься, провоняешь насквозь, за неделю не отмоешься. Мы-то народ привышный, а ты…

— Так, значит, берете! — обрадовался Ваня.

Поздно вечером, не сказав сестре, куда отправляется, Ваня вышел во двор, отыскал среди суетящихся у бочек людей Кускова и примостился рядом с ним на высокие поскрипывающие козлы.

Обоз, как всегда, быстро выехал за ворота, помчался по Змиевскому шоссе в город. На развилке Державинской улицы с десяток бочек отделились от обоза; свернул на Державинскую и Кусков. Вскоре выбрались на Петинку, в одном из переулков которой жил Колька Коробкин. Ваня сутулился на козлах ни жив ни мертв: боялся, что кто-нибудь из приятелей узнает его.

Невдалеке от клуба металлистов, возле освещенной лавчонки, лошади привычно остановились и, звеня удилами, замотали головой. Кусков проворно слез на мостовую, зашел в лавчонку, купил две французские булки и полбутылки водки, ударом ладони вышиб залитую сургучом пробку, половину содержимого опрокинул себе в горло, остаток вылил на белую хлебную мякоть и всунул булки лошадям в раскрытые рты. Кони сжевали гостинец и побежали веселей.

Проехали по гулкому Балашовскому мосту, под которым на путях чадил паровоз, и свернули в глухой Кирилло-Мефодиевский переулок. Кусков вытащил из-за пазухи наряд, посмотрел на него при свете месяца, попросил:

— А ну-ка, Ваня, прыгай на землю, погляди, где здесь дом под номером десять.

Ваня вздрогнул: в доме номер десять квартировала семья Калгановых. «Не дай бог, встретить сейчас Нину», — подумал он, с трудом преодолевая желание сбежать.

— Вон тот каменный, на углу, — бормотнул Ваня, не слезая с козел.

Кусков подогнал коней к указанному дому, громко постучал кнутовищем в деревянные ворота. С высоты козел Ваня через освещенное окно увидел знакомый кабинет Андрея Борисовича и Нину, играющую на рояле. Возле нее, пощипывая усики, стоял румяный Колька Коробкин. Нежные звуки музыки едва доносились на улицу. Нина, приподнявшись, изо всей силы ударила по клавишам, так что рояль сдвинулся с места, и в изнеможении поникла на круглом стуле. Заключительный аккорд вырвался на улицу и погас, словно пламя, задутое ветром.

Хозяин дома растворил ворота, извиняющимся тоном сказал:

— Тесно у меня, коням развернуться негде.

— А я и на пятачке развернусь, — с профессиональной уверенностью заявил Кусков.

— Штакетник только не разломайте.

Кусков ловко развернул пару высоких мослаковатых, видимо выбракованных в артиллерии, коней, подогнал бочку к деревянному нужнику, открыл крышку выгребной ямы. Споро орудуя тяжелым черпаком, насаженным на длинный деревянный держак, ассенизатор довольно быстро наполнил бочку. К тому времени хозяин вернулся из дому, расписался в наряде.

Кусков и Ваня взобрались на козлы, выехали за ворота.

Нина Калганова и Колька Коробкин стояли у порога, весело смеялись. Увидев бочку, Нина зажала нос, презрительно произнесла:

— Фу, гадость какая!

В руках Коробкина мелькнул белый платок, и в морозном воздухе на какое-то мгновение повис знакомый Ване запах духов. Коробкин и Нина брезгливо поглядели на бочкарей.

Застоявшиеся на морозе кони рванули с места, помчались рысью и вскоре вынесли бочку на пустынное Змиевское шоссе. Ваня, поеживаясь от пронизывающего ветра, мучительно думал: узнали его друзья или нет? Если узнали, засмеют до слез.

Обогнав несколько колонн бочек, проехали засыпанный снегом Городской двор, миновали притаившийся в сугробах утилизационный завод. Ваня спросил:

— Дядя Кусков, почему вы себе выбрали такую плохую специальность?

— Это, брат, не я выбирал, нужда выбирала. — Кусков умело скрутил на ветру цигарку, закурил. — Землей наша семья никогда не владала, ремесла у меня тоже никакого, вот и пришлось идти к управляющему Змиева. Благо у него половина нашего села Тишки внаймах. Ну, конечно, замолвили за меня словечко, спасибо дружкам. Многие этак лет пятнадцать повозят жидкое золото, глядишь, и наскребут карбованцев на хатенку, а кто половчее — накопит и на земельку.

Притомившиеся на взволоке кони шагом дошли до свалки. Кусков подъехал к яме, открыл чугунную дверку, вылил содержимое бочки на землю. Кони, отвернув в сторону головы, стали дышать тише, все порывались уйти от зловонной ямы.

На обратном пути, проезжая мимо Городского двора, Ваня, поблагодарив Кускова, соскочил с козел.

Дома в котле, вмурованном в плиту, всегда была наготове горячая вода. Ваня тщательно вымылся и завалился спать.

Утром за завтраком ветеринар спросил сына:

— Чем это от тебя несет? Сходил бы в баню.

Весь воскресный день Ваня трудился над очерком. Подробно описал жизнь Кускова, его жену и детей, Городской двор и даже свой дом, окруженный густой зарослью шиповника, сирени, жасмина. Он писал о труде ассенизаторов, изнурительном и тяжелом, о труде, к которому люди относятся брезгливо, но без которого они не могут обойтись, и о том, что в этом труде отпадет необходимость, как только люди возьмутся за благоустройство жизни. Уже теперь быт ассенизаторов начинает улучшаться: все они вступили в профсоюз коммунальных работников, дружно выходят на субботники, и вот на территории двора уже разбили молодой парк, расчистили и посыпали речным песком дорожки, построили новую баню.

Спустя несколько дней в газете «Чарусский пролетарий» очерк был напечатан под названием «Городской двор».

Марьяжный пришел к Аксеновым, обнял Ваню.

— Молодец, уважил народ, — сказал он, очень довольный. — Весь наш коллектив благодарит тебя за внимание. Я как-нибудь расскажу тебе про свою жизнь. Может быть, мой рассказ сгодится тебе для писаний. Я ведь цыган — сын гонимого и презираемого до революции племени. Моего батька на моих глазах кулаки живьем закопали в землю, обвинили его в краже коня.

На другой день, вернувшись из депо, Ваня увидел на столе письмо, на конверте аккуратным почерком был выведен адрес:

«Чаруса. Золотой шлях, Золотой переулок, ассенизационный обоз, писателю Ивану Аксенову».

Ваня сразу почувствовал насмешку, вскрыл конверт. На надушенном листке бумаги с золотым обрезом была написана только одна фраза:

«С отвращением прочитала ваше сочинение и вынуждена сознаться — от него дурно пахнет! Нина Калганова».

Он тут же сел к столу, собираясь написать язвительный ответ, но, набросав несколько фраз, разорвал бумагу — вряд ли нужно спорить с девчонкой.

XIII

С болезненным чувством присматривался Назар Гаврилович к ребенку Христи, тайком от посторонних глаз изучал его неуверенные движения, улыбки, взгляды. И вскоре решил твердо: Максим Рябов никакого отношения к ребенку не имеет.

Мальчика крестили в купели куприевской церкви, и отец Пафнутий, желая потрафить Ильку, нарек младенца его же именем — Ильей.

Разглядывая форму головы мальчика, его маленькие, но красиво вырезанные уши, нос, рот, Назар Гаврилович сравнивал их с крупными чертами лица Рябова — и ничего похожего не находил. Да и Рябов после того, как Христя родила, охладел к ней, избегал с нею встреч, перестал сманивать в коммуну.

Видимо, вгорячах раздраженная женщина оговорила безвинного человека, наклепала на него.

Когда мальчику исполнился год, в нем уже безошибочно можно было заметить сходство со старым Федорцом. Особенно схожи были круглые желтые глаза. Это сходство окончательно убедило Назара Гавриловича, что ребенок — от него, и он стал проявлять к маленькому существу несвойственную заботу и нежность; ничего этого не было, когда рождались первые дети. Он часто пощелкивал пальцами перед личиком ребенка, чтобы тот улыбнулся ему.

Однажды, купая своего орущего первенца в деревянном корыте, промывая ему холодной водой глаза, в которые попало мыло, Христя как бы ненароком крикнула:

— Весь в бабушку — мою мать, у нее такие же кошачьи очи!

Назар Гаврилович, сидя за столом над Библией, вздрогнул, будто хлестнули его крапивой, снял очки, сунул их в потертый футляр. Давным-давно не видел он свахи, чурался ее и, как ни напрягал память, не мог припомнить, какие у нее глаза. Поразмыслив, решил обязательно проведать зимой невесткину мать.

«Возьму Христю, мальчишечку, запрягем в сани коней и махнем. Благо ехать недалеко, каких-нибудь семьдесят верст», — решил старик; он не отдавал себе отчета в том, что решение это продиктовано желанием хоть на время остаться с невесткой наедине.

Старик все больше и больше привязывался к маленькому Илюшке, часто сажал его к себе на плечи и, изображая коня, возил его по хате, наслаждаясь заливистым смехом ребенка. Как-то, будучи в Чарусе, купил у Обмылка маленькую губную гармошку, видимо оставшуюся после германцев, и до слез обрадовался, когда малыш, надувая щечки, научился извлекать из нее звуки.

Илюше исполнилось полтора года, когда он отчетливо произнес первое слово, назвал Назара Гавриловича «па-па!».

Илько нахмурился, взял мальчика к себе на руки, но тот убежал от него к старику.

— Дурачок. Не он, а я тебе папа, — назидательно сказал обиженный Илько.

На троицу, когда в доме запахло свежей травой, случилось Ильку по делам отлучиться в Чарусу и задержаться там на несколько дней.

Под вечер, когда жена доила корову, а Одарка ушла к соседке, Назар Гаврилович подошел к Христе, рвавшей в огороде метелки укропа, спросил в упор:

— Не томи душу, скажи прямо — мой или не мой? — и скосил круглые глаза на ребенка, в одной сорочке важно расхаживающего среди грядок.

Счастливо улыбнувшись, невестка с такой же прямотой, задорно глядя снизу вверх на свекра, ответила:

— Ваш, тато… И нечего вам зря сумлеваться.

— Я и не сумлеваюсь… Вижу, моя кровь во всем сказывается, беспокойный, по ночам заходится криком, никому спать не дает, — обрадованно заговорил старик. И заметил, что голос и взгляд невестки потеплели.

Он взял мальчишку на руки и, целуя его в тонкую шею, щекоча бородой тельце, унес в хату, дал ему кусок сахару.

Мальчик увидел муху, произнес:

— Пцела. — Затем сказал: — Га, га, — и заливисто засмеялся.

Не сговариваясь с нею, Назар Гаврилович в полночь прокрался к невестке, спавшей с малолетним сыном, на сеновале. И после годичного перерыва старое, запретное закрутилось снова.

Как и прежде, жена узнала о возобновлении мужниной связи. Не утерпела и обо всем доложила Ильку.

Улучив момент, когда в хате они с Назаром Гавриловичем остались одни, Илько, весь потемнев от гнева и не подымая глаз, сказал:

— Пора бы вам, тато, перестать волочиться за моей Христей. Ведь вы стар и насыщен жизнью. Хватит вам одного байстрюка, не поймешь, кто он вам — сын или внук?

«Вот оно, опять начинается», — тоскливо подумал Назар Гаврилович, припоминая уже ставшие забываться частые попреки и ссоры в семье. Он взял конец бороды в рот, пожевал ее.

— А я и не волочусь, брехня все это, наговор. Ты бы поменьше мачеху слухал. Она нашепчет тебе такого, что и до смерти не разберешься.

— Так вот, батько, если застукаю вас с Христей, вилами-тройчаткой пырну. Обоих пропорю наскрозь, — пригрозил Илько. — Не забывайте, я у Махна служил, мне убить человека ничего не стоит.

Назар Гаврилович вскипел, загорелое до черноты лицо его налилось кровью.

— Богоданного родителя вилами проткнешь? Да ты что, сдурел, сукин сын? Да как ты осмеливаешься балакать со мной на таком взводе? Не будь меня на свете, и тебя не было бы, дурака.

— Мое дело упредить, а там на себя пеняйте, — бормотнул Илько и, болезненно сутулясь, поковылял из хаты. По дороге попалась ему кошка, он отшвырнул ее сапогом в угол; взлетев в воздух и даже не успев мяукнуть, кошка шлепнулась в лохань с помоями.

— Дурак скаженный! — крикнул Назар Гаврилович сыну вслед. А сам обрадовался неприятному разговору, в первый раз почувствовав в сыне признаки своего характера, который, он знал это, еще пригодится Ильку.

Дня три в доме все было спокойно и тихо. Назар Гаврилович присмирел, спать уходил в прохладные сенцы. На четвертый день, в субботу, поужинав, Илько взялся за картуз, кинул с порога:

— Сгоняю верхи к Семипудам, там сегодня собираются хлопцы, в карты гулять.

— Езжай, только не засиживайся до поздних петухов, — разрешила Христя, снимая с шеи снизку мониста. — Да не вздумай там за Наталкой волочиться.

— Тато, дали бы вы мне на разживу червонец, — униженно попросил Илько.

Назар Гаврилович вынул из жилетного кармана сложенную в восемь раз радужную кредитку, обрадованно подал сыну. Он знал: в карты у Семипудов играли до восхода солнца.

Сославшись на головную боль, Назар Гаврилович рано ушел в сенцы, лег в постель. Переворачиваясь с боку на бок, мучительно ждал, пока всех в доме сморит первый сон.

Он слышал, как Одарка с раздражающей медлительностью мыла посуду, затем вынесла помои; как раздевалась и долго молилась перед иконами жена. Управясь по хозяйству, Одарка скрылась в Христиной каморке, долго натиралась там огуречным соком.

Вскоре из полуприкрытой двери донеслось знакомое до тончайших переливов, мерное похрапывание опостылевшей жены. Назар Гаврилович подложил под голову жилистые руки и лежал с раскрытыми глазами, прислушивался к изменившимся, словно кожухом накрытым, звукам своего дома. Ждал полуночи, когда можно будет прокрасться к невестке, по-прежнему кочевавшей на сеновале.

Он уже собирался встать, когда почуял в хате тихие шаги, легкое движение воздуха, потревоженного женским платьем, и увидел Одарку. Она появилась бесшумно. Задержав дыхание, постояла с минуту у изголовья его постели, словно охотничья собака на стойке.

— Тато, вы спите? — шепотом спросила дочка и, не дождавшись ответа, выскользнула на крыльцо, прикрыла за собой дверь.

«К кому же это недотрога моя поскакала?» — беззлобно подумал Федорец.

Выждав еще минут десять, он в одном белье, вдев ноги в сапоги и на всякий случай сунув за голенище сапожный нож, вышел на крыльцо, мокрое от росы.

На дворе было темно хоть глаз выколи. Словно остывающий жар в печи, дотлевали далекие звезды. Старик постоял немного, прислушиваясь к песне, разгоравшейся на противоположном конце хутора, и воровато знакомой дорожкой, протоптанной в шпорыше, прорысил к сеновалу.

Не доходя до сарая, он уловил запах легкого табака. Успокаивая себя, подумал, что это ему чудится. Кто бы стал курить у него во дворе папиросы, да еще дорогие? К Назару Гавриловичу бросился пес, он ласково потрепал его по густой шерсти и пошел к полуоткрытой двери.

Предчувствие близкой опасности задержало его на мгновение. Но тут же его раздутые ноздри уловили дух свежего сена, теплый, раздражающий запах Христиного тела. Наверняка она ждет не дождется его. Сколько ночей они не встречались!

Старик толкнул застонавшую на петлях дверь, решительно шагнул в густую темноту.

За дверью стоял Илько.

Старик скорее угадал, чем увидел его.

— Мало вы мне, папаша, отступного всучили, всего один червонец, быстро я проигрался и вот вернулся к своей жене. А тут и вы в одних подштанниках…

— Илюшечка, богом прошу, не надо, — запричитала откуда-то невидимая Христя.

— Цыть! — сурово буркнул муж.

Назар Гаврилович шарахнулся назад, разодрал подштанники о какой-то гвоздь, ужаливший его в ногу, и успел выскочить во двор. После удушливой темноты сарая под звездным небом было как будто светлей. Старик разглядел в руках кинувшегося за ним сына остро блеснувшие вилы.

— Я вас остерегал, тато! — крикнул Илько, занося для удара свое грозное оружие. — А теперь либо сена клок, либо вилы в бок!

«Полез в драку, а в глубине души боится меня». С проворством кошки Назар Гаврилович бросился вперед, вырвал вилы, ударом о колено переломил держак и, облегченно вздохнув, перекинул обе его половины через соломенную крышу.

Кулаком, литым словно кистень, сын ударил отца в висок. Назар Гаврилович зашатался, крикнул:

— Буян, куси его!

Цепной пес с яростью вцепился Ильку в зад, и в то же мгновение старик сбил растерявшегося сына с ног, навалился на него. В его руке зло сверкнуло острое, будто бритва, кривое лезвие ножа.

Как в бреду, мелькнула страшная мысль: «Авраам, убивающий сына своего Исаака».

— Тато, что вы делаете? Вас судить будут! — задыхаясь от страха, выкрикнул Илько. — В Соловки заточат!

Чья-то сильная рука словно клещами схватила запястье Назара Гавриловича, нож выпал из его ладони, острием вонзился в землю.

— Побаловали и хватит, — раздался над самым ухом Назара Гавриловича знакомый голос, и те же сильные руки, оторвавшие его от Илька, властно поставили старика на ноги.

Перед Назаром Гавриловичем стоял высокий человек. Назар Гаврилович глянул ему в обличье и обомлел.

— Максим? — только и смогли произнести его побелевшие губы. «Что ж это выходит? Не один я, но и этот чертов красноармеец знает дорогу на сеновал», — подумал старик, чувствуя, как ревность вспарывает его сердце.

В хате на двери клацнула щеколда, Назар Гаврилович успел заметить полную фигуру Одарки в белом платье, проворно скрывшуюся в хате, и понял все: дочка его тайком путалась с коммунаром Максимом Рябовым. Он почувствовал облегчение, словно самогон разлился по жилам. Значит, не Христя, а Одарка, она почти вдовая, ей можно простить полюбовный грех.

— Ну, поигрались, побаловались ножами, и марш в хату. Ильку зад залатать придется. — Достав из блеснувшего под звездами золотого портсигара тонкую, как восковая свеча, папироску, Максим закурил.

Назар Гаврилович ощутил в прохладном воздухе знакомый сладковатый дымок, подумал: это Максим с Одаркой встречались в саду.

— Дай и мне закурить, — сказал старик.

— И мне тоже, — попросил Илько.

Взяв папироску, Назар Гаврилович полюбопытствовал:

— Это откуда ж у тебя порттабак такой дворянский?

— Трофей, — не без гордости ответил Максим и, чиркнув зажигалкой, осветил надпись на портсигаре.

Оба Федорца прочитали вслух:

— «От брата Нестора брату Савке».

— Это я в Гуляй-Поле застукал Савку, младшего братишку Махно, — похвастался Рябов. — Он дрых на постели, одетый, в шевровых сапогах. Когда я вошел в хату, проснулся и сразу руками шасть под подушку. Ну, я его опередил выстрелом. Под подушкой нашли два нагана, а в кармане вот этот портсигар. Сделали обыск, нашли пять ящиков драгоценностей: всякие там золотые часы, браслеты, брошки, обручальные перстни — все грабленое.

— А порттабак надо было сдать в фонд помощи голодающим, — сдвигая брови, злобно сказал старик.

— Ты меня не учи, Назар Гаврилович, этот портсигар мне вместо ордена дали, за храбрость. И удостоверение выписано за подписью командующего Антонова-Овсеенко, с приложением гербовой печати. — Пуская дым через ноздри, уже примиряюще Рябов добавил: — Сдавал я его Отченашенко в сельсовет, отказался взять. Возил сдавать в Чарусу, тоже не берут. Эта вещица, говорят, вроде почетного золотого оружия, так что носи на здоровье.

— Что же, и папиросы эти от Савки остались? — съязвил Илько, ощупывая раненый зад и кровеня пальцы, живо припоминая, как убили красноармейцы тихого, не похожего на брата Савку Махно.

Илько в тот день был в Гуляй-Поле и едва ушел от погони, проскакав наметом на породистом жеребце пять верст.

XIV

Вечером разразился обложной дождь с громом и молниями, озаряющими черные стекла окон. Дети, поужинав, легли спать, а Иван Данилович уселся в стареньком плюшевом кресле, подвинул к себе лампу и взялся за роман Анатоля Франса «Красная лилия». Он любил книги и ежедневно перед сном прочитывал десятки страниц.

Напуганные грозой, воробьи не спали и, жалобно чирикая, скреблись под крышей, вселяя в душу тревогу. «Воробьиная ночь», — подумал ветеринар, любивший непогоду. Вода яростно стучала по водосточным трубам, потоки свежего воздуха вливались через раскрытую форточку и бодрили уставшее за день тело.

Иван Данилович подумал: плохо сейчас людям, застигнутым непогодой на воле, и тут же услышал стук в дверь. Не спрашивая, кто это явился в столь неурочный час, он впустил в дом мокрого с головы до ног человека.

— Я до тебя, лекарь, — промолвил старик Федорец, переступая порог, — Илюшка мой захворал, боюсь, помрет. — На голову кулака был наброшен мешок, с него струйками стекала вода, образуя на полу лужу.

— Опять ты, Назар Гаврилович, за рыбу гро́ши. Ветеринар я, а тебе надо медика. Поезжай к Ольховскому, на Царицынскую улицу, его специальность — лечить людей.

— Уважь, Иван Данилович, ты у нас проверенный чародей. Тебя весь хутор и все Куприево знает. Поедем. Озолочу тебя, последнюю рубаху с плеча скину.

— Что с ним, с твоим Илюшкой? Небось перепил?

— Что ты, мелкий он, як белый грибок, сынок мой ненаглядный. Сглазила его Фроська Убийбатькова. Она вчера до Бондаренка приходила.

— Что с ним? — повторил Иван Данилович, поняв, что разговор идет о мальчике Христины.

— Весь горит. Температура сорок. На глазах гинет хлопчик. — Старик был как потерянный, в поту, глаза его запали, пальцы, пахнущие кожаной сбруей, дрожали.

Иван Данилович не стал спорить, взял саквояж с инструментами, сунул в него коробку с аспирином и облачился в старенький брезентовый плащ. На столе он оставил записку — написал детям, что уехал на хутор и вернется не скоро.

Они сели верхом на холодные мокрые бегунки; Федорец, не жалея батога, погнал пару уже измученных коней. Потоки дождя хлестали прямо в лицо, и ветеринар уткнул голову в широкую спину Федорца, заслонился ею будто щитом.

Ливень неистовствовал, не видно было ни неба, ни земли, кругом — только вода, как в библейские времена всемирного потопа. Шляпа и пальто ветеринара намокли и отяжелели.

Года полтора назад, зимой, Федорец по этой же самой дороге вез ветеринара к тифозным. Как будто и не много прошло времени, а Иван Данилович уже перешел на второй курс ветеринарного института и продвинул вперед свою работу о противосапной сыворотке. Несколько исписанных тетрадей хранит он в сундуке под замком, чтобы, не дай бог, не пропали. Загинут тетради, тогда и жить будет не к чему. Вся его жизнь, все надежды в тех записях.

Кулак нещадно бил кнутовищем по черным от дождя и пота лошадиным спинам, с них шматками падала белая пена. Отчаяние в душе Федорца сменялось надеждой. Все теперь зависело от ветеринара, от того, как быстро он довезет его к больному. Кони стлались над разбухшим от влаги шляхом, и комья грязи летели из-под копыт, обдавая нахохлившихся седоков.

— Тише! — не раз кричал ветеринар. — Лошадей запалишь.

Но Назар Гаврилович не слышал, беспощадно гнал храпевших коней. Впереди, сзади, сбоку грохотал гром, слепя глаза, вонзались в землю молнии, и было похоже, что гремит кронштадтский бой. Но как там Назар Гаврилович не верил, что его убьют, так и теперь не боялся грозовой бури.

Он гнал коней и думал о детях своих, и в голову ему приходили строки из Библии: «И сделаю потомство твое, как песок земный; если кто может сосчитать песок земный, то и потомство твое сочтено будет».

Справа показалась и вскоре исчезла громада рощи, впереди возникла какая-то неясная тень и, быстро увеличиваясь в размерах, превратилась в ветряк с растопыренными, перепончатыми, как у летучей мыши, крыльями. Вот уже и ветряк мелькнул и исчез за спиной, словно растворился в залившем весь мир ливне.

Гибкое вишневое кнутовище с треском сломалось. Назар Гаврилович, отбросив его, стал нахлестывать коней ременными вожжами. Но храпящие кони бежали все тише, начали спотыкаться. В полверсте до Федорцовой усадьбы они, поломав дышло, свалились на землю и, застонав, замотали головами, забили ногами, во все стороны расшвыривая ошметки грязи.

Федорец спрыгнул на землю, оскользнулся и упал в грязь. Поднявшись, он принялся изо всех сил бить и дергать лошадей вожжами. Все напрасно, кони хрипели все тише.

— Ах, черт, кажись, обе готовы. — И, схватив Ивана Даниловича за руку, Федорец крикнул: — Побегли!

Иван Данилович подчинился властному окрику. Задыхаясь, он побежал по заросшей мокрым бурьяном улице за Федорцом. Дождевая вода стекала за поднятый воротник и, вызывая озноб, скатывалась по спине. Вот наконец и дом, дверь настежь распахнута.

Мальчик метался в своей горячей постельке. Вышитая рубашонка его была мокра от пота.

— Это уже третья на нем за то время, как вы кинулись в Чарусу, тато, — сказала полуодетая Христя.

Илько, топтавшийся у колыбельки, взмолился:

— Иван Данилович, спасите мое дите!

Ветеринар сунул ребенку под мышку термометр. Он и на глаз мог определить: температура не меньше сорока.

Тяжело дыша, Назар Гаврилович посмотрел на старшего сына, приказал:

— Пойди, Илько, на край хутора, там наши кони попадали. Мы с доктором пёхом притопали. Может, можно еще коней вызволить. — Он снял с головы мокрый мешок, руками выкрутил его, будто тряпку.

Илько напялил на себя дождевик и молча вышел под секущие прутья дождя.

Как и ожидал Иван Данилович, термометр показал: сорок и одна десятая. На хрупком тельце маленького, беспомощного ребенка просвечивала каждая жилка. Глаза его заволокло мутной пленкой, он не слышал раскатов грома и не мог произнести ни слова — только жалостливо подымал кверху крохотный указательный пальчик. Мать понимала сына без слов, угадывала все его желания.

— Пить? Да, хочешь пить, Илюшечка? — спрашивала она и поила ребенка с ложечки прохладным, только что из погреба, сыровцем. Мальчик жадно глотал, и его тут же рвало.

— Что с ним? — спросил Назар Гаврилович.

— Испанка, — уверенно ответил Иван Данилович. — Одним словом, инфлюэнца, грипп.

Кулак обеими руками схватился за голову. Он помнил: в 1919 году, после того как деникинцы захватили Чарусу, новая, еще неведомая хвороба унесла половину жителей города, да и в Куприеве тогда почти каждодневно отпевали покойников.

— Что ж нам теперь делать? — Назар Гаврилович, не спускавший глаз с больного, беспомощно развел руками, которыми мог бы свалить быка.

— Лечить надо! — ответил ветеринар и спросил у Христи: — Есть у вас цвелый хлеб?

— Кажись, есть. — Христя заторопилась, кинулась в горницу.

Жена Федорца, услышав вопрос ветеринара, нашла несколько заплесневелых кусков черствого хлеба, приготовленного для пса Буяна.

— Соберите цвель, смешайте ее с сухой малиной, сделайте настой покрепче и давайте пить мальчишке почаще. Аспирин тоже помогает в таких случаях. — Ветеринар достал из саквояжа аккуратную коробочку, отсыпал из нее на ладонь несколько белых, заискрившихся, как снежинки, круглых таблеток.

Назар Гаврилович в изнеможении присел на окованный железом сундук. Как в бреду, видел он Христю, скребущую позеленевшие корки, Одарку, разминавшую в пальцах малину, жену свою с чайником горячей воды в руках; слышал гулкие раскаты грома и шорох дождя на железной крыше.

А мальчик все так же подымал тоненький пальчик — безмолвно просил пить, и Христя поила его сыровцем. Иван Данилович через каждые четверть часа мерил температуру; Назар Гаврилович понимал, что температура все время без удержу скачет: то падает, то поднимается.

— Помрет, не выдержит сердчишко такой скаженной температуры, — заголосила в соседней горнице Одарка.

— Молиться треба, бог милостив, — ответила ей мачеха.

— Господи, что ж это такое, за что? — побелевшими губами шептал потрясенный Назар Гаврилович, поднял глаза свои на темный образ Иисуса Христа. — Если ты оставишь мне сына, не заберешь его на небеса, я отдам тебе половину моего богатства, буду ставить перед твоим образом в храме пудовые свечи.

Он произносил эти обещания искренне, от всего сердца, веря в то, что исполнит их. Только теперь понял старик, какую страшную власть имеет над ним ребенок. И одного дня не сможет прожить без него Назар Гаврилович. Вся жизнь его, все его помыслы сосредоточились в этом маленьком, сгорающем в жару полуживом существе.

Разве он спорит? Несчастье, разразившееся над несправедливая божья кара за всю его неправедную жизнь, наказание за нарушение законов божьих, за прелюбодеяние, за ложь, себялюбие и гордыню. Как мог забыть он то, что внушали ему с детства: всемогущий, всевидящий бог жестоко карает грешников не только в аду, но и при жизни их на земле.

Старик кинулся было к сыну, чтобы взять его на руки, прижать к груди, принять на себя хворь дитяти. Но ветеринар грубо оттолкнул его прочь.

И вот в бессильном отчаянии сутулится он на сундуке, в двух шагах от задыхающегося младенца — своего собственного сына. Не мигая, померкшим взглядом глядел Назар Гаврилович в одну точку и все же, каким-то боковым зрением, видел беспредельную скорбь, разлитую на жалком лице Христи, видел, как лекарь, помешивая золоченой ложечкой в чашке, составляет целебный напиток. Проливая его на постель, ветеринар принялся поить больного мальчика.

Прошло с полчаса после того, как ребенка напоили лекарством. Иван Данилович вынул из-под мышки больного горячий термометр, близоруко, сквозь очки, посмотрел на ртутный столбик, сказал:

— Сорок!

«Температура не падает, значит, настойка из цвели и малины не помогает. Илюшечка помрет», — задыхаясь от горя, подумал Федорец.

Он вдруг схватился с сундука, дерзко, как перед дракой, крикнул:

— Не все еще загублено!

И выскочил из дому под проливной ливень. Из конюшни Назар Гаврилович вывел лошадь, проворно оседлал ее, прыгнул ей на спину, сломал над головой мокрую кленовую ветку и погнал лошадь знакомой дорогой в Куприево.

Потоп постепенно прекратился. Ветер понемногу разогнал отрепья туч, и в небе появились мелкие звезды.

Разливалось зеленое половодье рассвета, когда Федорец прискакал к погруженному в сон поповскому дому, кулаками затарабанил в наглухо закрытые ставни.

— Чего тебе? — спросил отец Пафнутий, поглядев через сердце, вырезанное в ставне, и узнав своего баламутного дружка.

— Скорей отмыкай храм божий, служи молебен во здравие отрока Ильи.

И когда поп, не привыкший противоречить Федорцу, открыл нахолодавшую за ночь церковь, Назар Гаврилович забрал из ящика все находившиеся там восковые свечи, принялся втыкать их в паникадила и зажигать.

Кулак задержался у иконы, всегда поражавшей его воображение. На иконе был изображен Авраам, занесший нож над сыном своим Исааком. Назар Гаврилович горько подумал: «Вот так и я за грехи свои расплачусь сыном своим Ильей».

Увидев, что церковь в столь неурочный час озарилась свечами, милиционер Ежов, придерживая наган, просунул голову в дверь, глухо спросил:

— Что вы тут за тризну справляете?

«Тризна! Слово какое поганое. Тризна — это поминовение усопших, поминки», — подумал старик и в сердцах крикнул ненавистному милиционеру:

— Проваливай отсюда к дьяволу, нет от тебя покоя ни днем, ни ночью, ни дома, ни в поле, ни в храме господнем!

Грохнувшись на колени у аналоя, Назар Гаврилович долго крестился, с ужасом убеждаясь, что позабыл все молитвы. Измаянная, исстрадавшаяся душа его рвалась к богу, несла ему одну просьбу — любой ценой сохранить ему сына.

— Господи, если надо, чтобы кто-нибудь отдал тебе свою душу, лучше возьми мою до свово престолу, а Илюху оставь, пусть живет, — шептал он, перемежая крик души своей возникающими в памяти обрывками молитв. Слишком редко приходилось ему в жизни обращаться с просьбами к богу.

Истратив весь пыл души своей на обращение к богу, Федорец как-то сразу обмяк. Шатаясь, он зашел в алтарь, залитый радужным солнечным светом, пробивающимся сквозь цветные стекла, и вялым голосом попросил пить.

Отец Пафнутий достал из скинии прохладную початую бутылку с церковным вином, налил в стакан, посмотрел на свет, любуясь рубиновым цветом. Назар Гаврилович выпил одним глотком; вытирая губы, попросил еще. Поп с сожалением налил второй стакан, сам пригубил из сладкого горлышка бутылки, допил остаток.

— Помрет Илюшечка — не жилец я на божьем свете! Он у меня как пуповина, что связывает меня с землей и жизнью. Оборвется пуповина — и каюк мне.

— Выдюжит, — обнадежил поп, искренне жалея своего друга, — раз чарусский ветеринар взялся лечить, вылечит обязательно. Человек он мудрый и в своем деле великий кудесник.

Весь день Назар Гаврилович провел у попа, вдали от тревожной суеты своего дома. За обедом ласково разговаривал с матушкой, хвалил постный борщ с грибами, за обе щеки уписывал вареники, посасывая сладкий кагор, и только под вечер засобирался домой.

Поп покорно оседлал отдохнувшего за день коня.

Назар Гаврилович попрощался с матушкой, молодо вскочил в заскрипевшее седло, через калитку выехал на улицу.

Навстречу, вдоль плетней, обвитых цветами крученого паныча, шла учительница Томенко. Рядом с нею шагал Балайда, поддерживая ее правой рукой за талию.

«Враги!» — со злобой подумал Назар Гаврилович. Взглянул проницательным взором на счастливую пару.

Он придержал танцующего коня, по-военному приложил ладонь к фуражке, беззлобно поздоровался.

— Как ваш малыш, Назар Гаврилович, скоро ко мне в школу его пошлете? — спросила учительница, улыбнувшись.

— Хворый он, Ангелина Васильевна.

— Ничего, поправится. Все дети болеют.

— Боюсь, как бы богу душу не отдал.

— Что вы, господь с вами. Жить ему и жить. — Учительница прошла мимо, красивая и гордая своим положением в селе.

Под впечатлением приятных слов учительницы Назар Гаврилович медленно ехал вдоль полей. Он бросил поводья на луку седла, вынул ноги из стремян, и ему представлялось, как повзрослевший Илюшечка, с новым ранцем за худенькой спиной, спешит в школу, к этой самой учительнице, которая будет учить его уму-разуму.

И в такую-то нужную на селе женщину стреляли, хотели убить! Федорцу стало не по себе, захотелось выпить, забыться, чтобы ни о чем не думать.

Потом он вспомнил, что Томенко с теми, кто отобрал у него землю, реквизировал хлеб. На время размягчившееся сердце Назара Гавриловича снова стало, твердеть.

«Подумаешь, городская учительша! Наталку Семипуд тоже можно образовать, и будет у нас на хуторах своя культурная сила».

Он уже давно подумывал, что Наталку пора втянуть в борьбу, а пока суд да дело, заставить Кондрата Фомича отправить дочку в Харьков, учиться.

Еще издали Назар Гаврилович увидел у колодца Одарку. Босая, она сидела на срубе. Максим Рябов накручивал на деревянный барабан железную цепь, доставал воду для Одарки, заразительно хохотал.

— Ну, что там дома? — спросил Назар Гаврилович у дочки, приготовившись к любому ответу и чувствуя, как у него леденеет сердце.

— Температура тридцать семь и семь. Коновал говорит: болезнь пошла на убыток, — скороговоркой ответила Одарка. Не попрощавшись с Рябовым, ловко подхватив коромыслом ведра с водой, накрытые капустными листьями, она заспешила домой.

XV

Трещал мороз, дули свирепые ветры, наметали сугробы под самые крыши хат, засыпали все дороги и тропки.

В долгие зимние ночи, когда семья спала, Назар Гаврилович предавался своему любимому занятию: читал при свете керосиновой лампы.

С нового года он выписывал газету «Коммунист». Газеты приходили в Куприево пачками, сразу недели за две. Ничего утешительного для Федорца в них не было: в европейских державах, расшатывая буржуазные устои, по-прежнему бастовали рабочие; тревожно жили люди в Лондоне и Париже, Берлине и Лиссабоне; в России, на Волге, люто свирепствовал голод, словно траву, поголовно выкашивал население целых волостей.

«Вот бы куда сплавить мою пшеницу», — думал кулак, размышляя о голоде, и на ум приходил стих священного писания: «И скопил Иосиф хлеба весьма много, как песку морского, так — что перестал и считать, ибо не стало счета». Он был умен и прозорлив, как Иосиф, и закрома его ломятся от пшеницы.

Прочитав газеты, Федорец всегда расстраивался; чтобы успокоить нервы, он доставал из-за божницы свою любимую Библию, с двумястами восемью картинами французского художника Доре. Он давно от корки до корки перечитал книги Ветхого и Нового Завета и теперь смаковал наиболее понравившиеся ему страницы, оставившие в цепкой памяти неизгладимый след.

Сам себе боясь признаться в этом, кулак завидовал Аврааму, к которому всю жизнь благоволил бог. У Авраама было все необходимое для жизни: жены и наложницы, рабы, дети, мелкий и крупный скот. Ничем не обделил его всевышний: ни разумом, ни землей, ни потомством.

Федорец брал тяжелую, будто гиря, Библию и, напялив на крючковатый нос очки, читал, вдумываясь в каждое слово:

— «Бог сказал: возьми сына твоего единственного, которого ты любишь, Исаака, и пойди в землю Мориа и там принеси его во всесожжение на одной из гор, о которой я скажу тебе». — Прочитав эти страшные строки, Назар Гаврилович принимался рассматривать знакомый рисунок, озаглавленный: «Авраам и Исаак, идущие к месту всесожжения». Он внимательно глядел на красивого, босого и полураздетого мальчика, покорно несущего на плече вязанку дров для костра, на котором отец намеревался сжечь его. Конечно, бедняга не догадывался, для чего собирал и куда несет топливо, иначе он наплевал бы на всесильную власть родителя и сбежал куда глаза глядят. Затем Федорец всматривался в лицо бородатого старца, опирающегося на длинный посох, отыскивал и находил в нем свои черты. Никто, кроме Федорца, не знал, что он похож на избранника бога Авраама.

Рисунок ему не нравился и раздражал. В левом крыле куприевской церкви была картина получше: связанный перепуганный мальчишка на костре, и над ним грозный отец с занесенным для удара ножом. Сам не зная почему, но, появляясь в церкви, Назар Гаврилович обязательно зажигал перед этой картиной свечу. Как-то она даже приснилась ему в кронштадтской тюрьме.

— «И простер Авраам руку свою и взял нож, чтобы заколоть сына своего», — шепотом читал Назар Гаврилович, и мурашки пробегали у него по спине. Он откладывал Библию в сторону и брал какую-нибудь другую, светскую книгу.

Однажды ему попался под руку томик рассказов в голубой обложке писателя Миколы Кадигроба, о котором раньше он никогда не слыхал. Книжку эту забыл у него, а может быть и нарочно оставил, тайно приезжавший зять Степка.

Назар Гаврилович от нечего делать осилил один рассказ. Прочитанное понравилось ему. Затем прочитал еще один и еще и схватился за голову. Третий рассказ, хлестко озаглавленный «Ворог», был написан про него, Федорца!

Со знанием дела в рассказе описывалось, как один кулак, не желая отдавать в коммуну своего лучшего жеребца, всю ночь носился на нем по дикой, целинной степи, а затем подвел его к пойлу, наполненному холодной водой, и навсегда загубил породистую лошадь, которой любовалось все село.

Давно, еще в первый год революции, именно это самое проделал и Назар Гаврилович, допустив молодую породистую кобылицу, всю в хлопьях мыла, до холодной воды. Кобылица запалилась и пропала, но Назар Гаврилович не огорчился, а обрадовался.

Да я обличьем ворог, намалеванный Кадигробом, сильно смахивает на него, Федорца: те же лютые глаза, та же раскольничья борода, такие же жадные малиновые губы. Даже степь, описанная в рассказе, оглушительно пахнет полынью, как и у них.

«Беспременно этот клятый Кадигроб сидел у меня на хуторе и списывал своего ворога с меня. Но где и когда он видался со мной, и почему я его не помню?» — ломал себе голову не на шутку встревоженный Назар Гаврилович.

Чертов рассказ не давал ему покоя, он думал о нем и днем, и ночью, против воли перечитывал его несколько раз, хотел забыть и не мог. Все думал и думал, боялся, как бы рассказ не повредил ему.

Будучи в Чарусе и зайдя в лавку процветающего Светличного, чтобы купить головку сахара, Федорец поинтересовался, кто такой этот Кадигроб. И всезнающий Обмылок объяснил ему, что Кадигроба надо искать в Харькове, все украинские писатели проживают в столице.

Светличный откупорил бутылку пива с желто-голубой этикеткой «Новая Бавария». Улыбаясь, сказал:

— Советское пиво! Какая бы ни приключилась с тобой авария, пей пиво «Новая Бавария». — Лавочник налил кружку золотистой, приятно пахнущей жидкости, бросил на пену щепотку соли.

— Как же ты живешь теперь, Игнат? — прихлебывая пощипывающее рот пиво, спросил у лавочника Федорец.

— Живу вроде не погано. Советская торговля совсем захирела, коммунисты торговать не могут, нет у них ни обхождения с покупателем, ни умения торговать, ни желания. Ну я и пользуюсь их слабостью, торгую зараз не только бакалеей, но и материей и ботинками. Обувь мне оптом поставляет известный в Чарусе торговец Коробкин. Да ты его, наверное, знаешь. После введения нэпа ожил старик, уверяет, что нэп — это отказ от Октябрьской революции, возврат к капитализму, скорая гибель советской власти. Говорит, что без нас теперь не прожить большевикам… В нашем деле нужны подручные, вот мне сынок и помогает. — Обмылок показал на Кузинчу, молча и неохотно взвешивающего на весах мешки с гречневой крупой.

После разговора со Светличным Назар Гаврилович решил наведаться в Харьков и в тот же день поехал.

Столица Украины поразила старика обилием народа; на окраинах дымили заводские трубы, по широким заснеженным улицам центра бесшумно проносились длинные заграничные автомобили; рысаки, накрытые синими сетками, куда-то увозили в крохотных санках хохочущих мужчин и женщин. В таком городе нетрудно было заблудиться.

На скрещениях улиц, в подвалах с зазывными вывесками кабачки блистали электрическим светом и звенели музыкой.

И лишь нахохлившиеся, как замерзающие птицы, инвалиды и нищие, жалобно просившие на хлеб, напоминали, что голод еще не миновал.

Назар Гаврилович остановился на квартире у дальней родственницы, которую с большим трудом отыскал в ветхом домишке в конце Журавлевки. Не виделись они лет десять, но не обрадовались встрече.

При помощи этой родственницы Федорец выяснил, что Кадигроб квартирует в Барачном переулке, в Доме писателей.

Назар Гаврилович отправился по указанному адресу. У дворника, разметавшего, снег на тротуаре, он узнал, что Кадигроб проживает на первом этаже, в квартире под номером десять.

— А какой он из себя, этот Кадигроб? — подавляя смущение, спросил Федорец.

— Обыкновенный, такой, как все, проживает с супругой и дочкой. Девочке лет восемь, ходит в первый класс… А вы кто им будете, не сродник?

— Нет, не сродник.

Разъяснения дворника охладили и даже обидели Назара Гавриловича. Где-то, в тайниках души его, теплилась надежда, в которой он даже себе боялся признаться: быть может, писатель Кадигроб не кто иной, как пропавший без вести сын его Микола. Оба сочиняют, и имена у них одинаковые.

Но восьмилетняя дочка! Такой дочки никак не могло быть у его сына.

— Да вот они сами, своей персоной шествуют, — сказал дворник и посторонился.

Чувствуя, как внезапно ослабели у него ноги, Федорец повернулся; к нему приближалась женщина с нагруженной кошелкой, — видимо, возвращалась с базара.

— Где? — выдохнул старик.

— Да вот же они, супруга ихняя, — объяснил дворник.

Мимо, не взглянув на них, прошла пожилая женщина с невыразительным, помятым лицом, закутанная в теплый деревенский платок и обутая в черные валенки.

Федорец презрительно скривил губы. Такая бесцветная баба не могла быть женой его Миколы, на шею которому всегда вешались самые красивые девки.

— Сурьезный писатель, талановитый, на манер Демьяна Бедного. Никого не принимает у себя, живет как бирюк. Только вечерами в яру за домом катается на лыжах с Любашей. Одним словом, спортсмен.

— С какой Любашей?

— Разве я не говорил тебе? Дочку его зовут Любашей.

Назар Гаврилович, не сказав спасибо словоохотливому дворнику, удалился. Сидя в холодном трамвайном вагоне, который бежал мимо больниц и школ за железными оградами, мысленно поругивал себя. Как мог он подумать, что какой-то там щелкопер Кадигроб его сын! Да если бы Микола был жив, разве не захотел бы он повидать своего родителя, не нашел бы способ подать о себе весточку? На душе было горько. В какой уже раз убеждался он, что с гибелью младшего сына потерял самое дорогое, что имел в жизни. Если бы не Илюшечка, то и жить незачем.

Раз Федорец в Харькове, то следовало сходить к Степану и раз навсегда выяснить его отношения с Одаркой. Все-таки она ему не какая-нибудь вертихвостка, а законная жена. Но Назар Гаврилович не рискнул отправиться к зятю в комиссариат. Степка строго-настрого наказывал не являться к нему, никому ни слова не говорить об их свидании, состоявшемся зимой на хуторе. Кто-кто, а Федорец умеет держать язык за зубами! Если что-нибудь потребуется, Степан сам явится.

Но растревоженные мысли Назара Гавриловича все время возвращались к рассказу «Ворог».

«Ведь знает же меня этот Кадигроб! Ради него я приехал в Харьков, истратился на билет, и на что ж это будет похоже, если я уеду, не повидавшись с этим загадочным человеком», — настойчиво думал Назар Гаврилович.

Вечером он снова пришел к писательскому дому. Осторожно побродив вблизи, боясь встретиться с любопытным дворником, он побрел к глубокому глинистому оврагу, полюбовался росшим внизу могучим, словно кованным из металла, дубом, доверху засыпанным тяжелым снегом. В яру мельтешили лыжники. Назар Гаврилович долго наблюдал, как мальчишки на санках и лыжах бесстрашно спускаются в яр.

«Придет или не придет сюда этот Кадигроб? Ведь, может, он не каждый вечер катается на лыжах?» — тоскливо размышлял кулак, не зная, что ему предпринять. Может быть, лучше пойти прямо на квартиру писателя и там все выяснить?

За спиной Федорца послышался звонкий детский смех. «Они!» — Федорец резко обернулся. К нему приближался человек с лыжами на плече, рядом с ним семенила румяная девочка в красной вязаной шапочке с помпоном.

— Папа, когда я подрасту, я буду здесь спускаться, вместе с мальчиками.

Человек не спеша приблизился, и Назар Гаврилович, не веря своим глазам, узнал в нем сына своего Миколу. То же лицо, хоть и с усами, та же ладная фигура и твердая походка — все, все Миколино. Никаких сомнений быть теперь не могло. Сердце старика оборвалось, голова закружилась, и он, призвав на помощь все свои силы, с трудом удержался на ногах.

Микола прошел вдоль кромки яра, обернулся, внимательно посмотрел на отца и как ни в чем не бывало зашагал дальше.

Назар Гаврилович не спускал глаз с удалявшегося сына.

Микола об руку с чужой девочкой дошел до невысокого спуска. Они приладили к ногам лыжи и легко и бесстрашно спустились на серебристо сверкающее дно яра.

По-зимнему ярко светила луна, и Федорец, стоя над кручей, хорошо видел сверху идущих на лыжах рядом Миколу и девчушку. На какое-то мгновение он потерял их из виду, встревожился, хотел сам спуститься в яр, но снова отыскал их в пестрой толпе лыжников.

Он и сам не знал, сколько времени простоял так, но вот Микола и девочка стали подниматься наверх. Поднявшись, они пошли в сторону Назара Гавриловича. Приблизившись, Микола остановился, глухо сказал:

— Батько, вы! — и, как в детстве, кинулся старику на грудь, прижался щекой к его лицу.

— Микола, сынок, живой! Как же ты забыл про нас? — По щекам Назара Гавриловича покатились слезы, скрываясь в густой бороде.

— Так нужно, батько… Как там живут наши: Одарка, Таня, Илько, Христя, мачеха, все наше семейство?

— Разве не знаешь? Татьяна отдала богу душу.

— Тиф?

— Тиф. Переполовинил весь хутор.

— Ничего не знаю о вас с тех самых пор, как трибунал присудил меня к высшей мере.

Девочка умными глазенками следила за ними, ничего не понимая. Микола, поймав ее недоумевающий взгляд, сказал:

— Иди, Любаша, домой, я догоню тебя.

— Папа, это мой дедушка? — догадливо спросила девочка.

— Да!.. Нет… Иди, иди, я потом все тебе объясню… Потом, только не говори никому.

Медленными шагами девочка пошла по узкой тропинке. Несколько раз обернулась.

— Откуда у тебя эта дочка? — в упор глядя на сына, ворчливо спросил Назар Гаврилович.

— Взял я чужую вдову. Она меня полуживым из могилы вытащила, выходила меня.

— Видал я ее, — признался старик и усмехнулся. — И не одобряю твой выбор. Разве тебе такая жена нужна? Ты у меня орел! Тебя даже Нестор Иванович заметил и выделил из ста тысяч, а с ним вон какие птицы летали: Лященко, Щусь, Витька Белаш…

— Не вспоминайте про них, папаша. В живых, может быть, один я остался из всех этих орлов. Да что же мы стоим тут, у всех на виду? Сделаем так. Я пойду домой, а вы через час приходите. Живу я вон в том доме, в правом крыле, квартира десять.

— Знаю, все знаю, сегодня держался за ручку твоей двери. Иди. Через час приду.

Втянув голову в плечи, Микола торопливо ушел. Назар Гаврилович, по-стариковски горбясь, бесцельно бродил по засыпанным снегом пустынным аллеям парка и все думал и думал — словно «песок земный», просеивал воспоминания о своей жизни, полной борьбы и опасностей. Горько усмехнулся — на ум пришли слова боговы:

«В поте лица твоего будешь есть хлеб, доколе не возвратишься в землю, из которой ты взят; ибо прах ты и в прах возвратишься».

К сыну Назар Гаврилович явился в полночь, когда в доме уже погасли огни.

Микола ждал его. В комнате, занавешенной портьерами, был накрыт стол, на скатерти стоял графин с водкой и закуска.

Из кухни робко вышла Меланья, потупив глаза, остановилась в двери.

— Ну, здравствуй, невестка, — обратился к ней Назар Гаврилович и поцеловал в губы. — Значит, тоже махновка? Такое положение дела оправдывает поступок моего Миколы. Мы должны поддерживать друг друга.

Сели к столу.

— Ну, за благополучное возвращение твое с того света, — произнес кулак и с удовольствием опрокинул в рот чарку холодной водки.

Микола сдержанно, но подробно стал рассказывать о теперешней своей жизни, о литературной работе, о том, как приходится ему держаться настороже, притворяться и заметать следы, прислушиваясь ко всяким сплетням и пересудам. Видно было, что он измучен этой своей двойной жизнью. Голос его дрогнул, когда он спросил отца:

— Может, лучше всего пойти в ГПУ, признаться во всем, отсидеть сколько положено и начать жить сначала?

Как-никак перед ним был родной отец, человек, от которого можно не таиться. Но Назар Гаврилович нахмурил брови, сказал резко:

— Эта стежка не для тебя, сынок. Ты ведь определен советской властью на тот свет, и всегда помни об этом. Что бы ни случилось, а ты всегда будешь в ответе. Смертный приговор тебе никто пока не отменял.

На этом вопрос был покончен. Потом Назар Гаврилович неохотно рассказал о своих злоключениях в Кронштадте, похвалил отвагу отца Пафнутия, пожалел, что среди матросов не было Махно, и последними словами отругал трусливого и бездарного генерала Козловского.

— Не стоит он ни гроша, ни копейки, ни полушки, ни шелега. Выеденного яйца не стоит. Не генерал, а кизяк коровий.

— Бесславный конец восстания легко было предвидеть, — сказал Микола. — Нет сейчас в мире силы, способной повалить советскую власть. Уже во всех губерниях под корень подрублены банды. Ты, наверное, читал сообщение Государственного политического управления о контрреволюционной деятельности партии эсеров. Были опубликованы показания Лидии Коноплевой. Читал? И весь этот судебный процесс и демонстрация московских рабочих в память Володарского, убитого еще в 1918 году. Перед нами встает стена, батько, стена, которую лбом не прошибешь…

Говоря это, Микола поморщился, боль и ярость исказили черты его лица. Назар Гаврилович узнавал себя в родном сыне.

Он проговорил с живостью:

— Эту Лидию Васильевну Коноплеву я знавал. Она в Кронштадте руководила войсковой работой среди матросов Балтийского флота.

В глазах Назара Гавриловича встала маленькая отчаянная женщина, которая на следствии разболтала все тайны своей партии.

А Микола продолжал перечислять все беды:

— Во Владивостоке Меркулов попытался совершить переворот. Его схватило ГПУ. Генерал Бакич — правая рука барона Унгерна — расстрелян. Осталась одна надежда — на нэп, да и та слабая. Кое-кому кажется, будто идет борьба не на живот, а на смерть, вроде бы решительная схватка между капитализмом и социализмом в России. Но это только временное отступление большевиков, предпринятое затем, чтобы обеспечить себя всем необходимым и снова ринуться в атаку. Я бы добавил, что отступление это не вынужденное, а добровольное, так сказать — плановое.

— Ну, ты наперед не загадывай, еще поглядим, кто кого. — Назар Гаврилович даже привстал от негодования. — Я видел Светличного, он полон решимости биться до конца. Да и Семипуд, и Каин тоже. Помнишь Каина?

Микола засмеялся, но смех ничем не напоминал его прежнего, хорошо знакомого отцу, задорного и веселого. Этот смех был тусклый, вымученный, и смеялся Микола вполголоса, будто боялся, что его услышат.

— Ненадежных компаньонов называешь ты, батько. Все эти Каины и Семипуды — мелочь, дребедень в сравнении с такими тузами, как Колчак, Деникин, Махно. А ведь все эти козыри давным-давно биты советской властью.

— Оно-то верно, сынок, — согласился Назар Гаврилович, отламывая пальцами кусок хлеба. — Ты тут поближе стоишь к властям. Расскажи, что сейчас нового в политике, посоветуй мне, старому дураку, как действовать, к какому плетню прислониться?

— Смычка между городом и селом через торговлю — вот что сейчас самое главное в политике, — насмешливо объявил Микола. — Ну, ты, батько, конечно, знаешь: «рабочая оппозиция» не подчинилась решениям X съезда партии, не распустила фракционный центр, не отказалась от пропаганды своих взглядов, проводила подпольные собрания, делала все на руку таким, как ты.

— Накануне XI съезда двадцать два члена «рабочей оппозиции» накропали в Исполком Коминтерна кляузную бумагу, этим ты меня хочешь удивить? Да? — Старик расчесал пальцами бороду. — Ну, конечно, учредили комиссию. По докладу той комиссии пленум Коминтерна осудил бунтовщиков. Это давно даже в Куприеве известно, этим ты нас, парубок, не удивишь.

— Вот видишь, батько, все знаешь не хуже меня, а спрашиваешь. Так что можешь списать и этого своего союзника со счета, — Микола сделал резкий жест рукой. — Долой! Ну, что еще нового? После съезда партии на пленуме нового Центрального Комитета Генеральным секретарем ЦК партии избран Сталин.

Старый Федорец насторожился, спросил:

— Сталин? А это что — лучше или хуже для нас?

— Полагаю, что хуже. Ленин-то ведь тяжело болен, сказался выстрел Фанни Каплан. На пленуме Моссовета Ленин выразил уверенность, что, несмотря на огромные трудности, Россия нэповская станет Россией социалистической! В основании ленинского плана заложена идея социалистической индустриализации. Понимаешь, батько, — крупная индустрия, передовая техника, электрификация всей страны. В этом году крестьяне увеличили посевную площадь до семидесяти семи миллионов десятин и уже выполнили план продналога. Голод ликвидирован. Смутное время кончилось. Вот какие новости у нас с тобой, батько.

Назар Гаврилович слушал и никак не мог понять: одобряет сын или осуждает то, о чем говорит. Микола ничего не сказал нового, чего бы не знал старик. Но услышать эти вести еще раз из уст любимого сына, который как бы воскрес из мертвых, это было уж слишком! Хотелось крикнуть ему: замолчи! Обеими руками заткнуть уши, чтобы не слышать эти речи, похожие на приговор всем его надеждам. А сын, играя ножом, то сгибая его, то распрямляя, скучно цедил слова:

— Строительство новых заводов потребует солидных средств, а кредит ни одна держава советской власти не даст. Деньги будут искать внутри страны, у народа. Так что придется тебе, отец, раскошелиться, у тебя ведь деньга на деньгу набегает.

— Держи карман шире! Думаешь, если мужик богатый, так гребет деньги лопатой?

— Перестань баловаться, сломаешь, — прикрикнула Меланка и отобрала у мужа нож. — Ей-право, он у меня как маленький.

— Ленин требует создания коллективных хозяйств на селе. Так что ты учти это. По Ленину — коллективное хозяйство экономически выгоднее, рациональнее. При условии полного кооперирования, пишет Ленин, мы бы уже стояли обеими ногами на социалистической почве, — на память процитировал Микола. — Как ни крути, а придется тебе отдать незаможникам землю, инвентарь, коней.

— Ты хоть и сочиняешь книжки, Микола, но пророк с тебя никудышный. Не верю я в твои пророчества. У меня окромя Семипуда и Каина есть еще такие союзники, как Ллойд Джордж да Бриан. — Старик налил рюмку водки и с веселым озорством, запрокинув голову, плеснул ее в рот.

В соседней комнате часы мягко пробили три раза.

— Вам, батько, ночевать у меня нельзя. Кто знает, может, квартира моя под наблюдением. — Микола встал, показывая, что отцу пора уходить.

Старик выпил еще одну чарку водки и нехотя поднялся из-за стола.

Перед уходом он заглянул в детскую. Через приоткрытую дверь на кроватку косо падал свет. Люба блаженно спала, обняв плюшевого медвежонка.

— Пора, пора, отец, — торопил Микола.

— Вот до чего дожили, в своей хате не хозяева, — сказала Меланка, зевнула и перекрестила рот.

— Думал, порадуешь меня, Микола, а ты только расстроил, душу мне разбередил… Ну, прощевайте, дети мои, завтра вернусь на хутор и никому не скажу ни слова. Слава господу богу, что он сберег тебя здравым, Микола. — Старик поцеловал сына в лоб, обнял невестку. Как пророк, поднял руку, напомнил: — У тебя нет иного пути, как бороться до конца. Понимаешь? До конца, до победы или смерти.

Микола открыл двери, выпуская отца на площадку, слабо освещенную электрической лампочкой. У двери стоял дворник, держа в руках метлу, узнал Назара Гавриловича, почтительно поклонился ему. Федорцу показалось, что у дворника офицерская выправка, а днем он этого не заметил.

— Что вы здесь делаете, Петимка, в такой неурочный час? — не скрывая раздражения, спросил Микола.

— Вас охраняю! — ответил дворник, улыбаясь серыми наглыми глазами.

XVI

В обеденный перерыв Ваня Аксенов забежал в крохотный кабинетик Гасинского. Как всегда, окно было распахнуто настежь, и свежий ветер переворачивал листки настольного календаря.

Ваня улыбнулся. И для него время теперь летело стремительно, дни мелькали с такой же быстротой, как эти листки календаря.

— Ты что улыбаешься? — спросил Юрий Александрович Гасинский, отрываясь от бумаг.

— Смотрю, как время летит.

— Да, подумать только: давно ли вы пришли желторотыми юнцами в фабзавуч, а вот уже пора выпускать вас в люди. Тысяча девятьсот двадцать третий год! Ты что думаешь взять на пробу, Иван?

Согласно производственной программе, утвержденной Центральным комитетом профсоюза работников коммунального хозяйства, выпускники фабзавуча должны были выходить на производство, имея четвертый разряд. Пробы тоже давались на четвертый разряд, но можно было держать и на пятый, если взяться сделать клупп с тремя парами плашек к нему.

Гасинскому очень хотелось, чтобы хоть несколько учеников выдержали на пятый разряд. Это бы подняло авторитет фабзавуча в глазах начальства. Он выжидающе посмотрел на Ваню. Взгляды их встретились, и Аксенов понял, чего от него хочет решительный директор.

— Хорошо, Юрий Александрович, я возьмусь сделать клупп и думаю, что и Серега Харченко, и Дедушкин, и Зинка Суплин тоже отважатся на пятый разряд. Все-таки Рожков, хоть мы и обижались на него первое время, многому нас научил.

Ваня присел к столу и написал заявление с просьбой разрешить ему держать пробу на пятый разряд. Гасинский тут же на заявлении сбоку в углу начертал: «Разрешаю».

Ваня не удержался, похвастал перед товарищами резолюцией, и все выпускники в тот же день подали заявления на пятый разряд.

Мастер Рожков от радости ходил сам не свой. Он съездил на Петинку, в главные трамвайные мастерские, и заказал там сорок поковок клуппов. Он даже угостил кузнецов пивом, заручившись обещанием, что поковки будут с минимальным припуском.

Три дня сряду Рожков объяснял своим ученикам, как изготовлять клуппы, этот довольно-таки сложный слесарный инструмент для нарезки винтов.

Он выписал на складе новые напильники, сам наточил зубила и сверла. В своих учениках мастер был уверен и не сомневался в их успехе.

Наконец долгожданный день экзамена наступил. В фабзавуч приехала комиссия, все знакомые Аксенову люди: представитель партийного комитета трамвайщиков вагоновожатый Савостин, секретарь комсомольской ячейки Маштаков. Возглавлял комиссию председатель завкома, слесарь Никитченко, известный в городе старый большевик, худой, высокий, с острой бородкой и желтым удлиненным лицом, удивительно похожий на Дзержинского.

На изготовление клуппа и трех плашек к нему комиссия положила сорок часов — срок, но мнению Рожкова, слишком жесткий.

Взволнованные ребята получили новый инструмент и поковки, и в восемь часов утра началось невиданное в училище соревнование.

В первый день Ваня ободрал поковку драчовым напильником, привел ее в божеский вид, просверлил и вырубил в центре окно.

Он и не заметил, как окончилась смена. Он мог бы работать еще несколько часов, так захватил его трудовой азарт.

Звонок оповестил о конце смены. Председатель комиссии Никитченко проследил, чтобы все заготовки были заперты в личных ящиках, а фабзавучники, не задерживаясь, вымылись и уходили на отдых.

Ваня спал плохо. Только перед рассветом он забылся на несколько часов, но и во сие видел себя за тисками, ему мерещилось, что его поковка треснула, а потом готовый клупп украли; он вскакивал на постели весь в поту и снова забывался, и снова видел себя у тисков, покрытых инеем железных опилок.

На второй день Ваня аккуратно отделал рамку клуппа, скосил боковые грани прореза, чтобы по ним могли скользить плашки. За две смены он затратил на работу шестнадцать часов.

На третий день Ваня отрубил от квадратного стального прута несколько кусков, выпилил из них три пары плашек, просверлил, нарезал метчиками и аккуратно подогнал по рамке. Прошло двадцать четыре часа с тех пор, как он приступил к пробе.

На четвертый день Ваня явился в кузницу, закалил плашки в масле и, вернувшись в мастерскую, отшлифовал их. В запасе была целая смена, а работы оставалось не больше чем на четыре часа. Он опередил товарищей и рассчитывал первым вручить пробу Никитченко, о котором так много слышал хорошего и мнением которого дорожил. То, что он первым подойдет к председателю с готовой пробой, конечно, заметят. Ваня держал себя так, будто пятый разряд уже лежал у него в кармане.

Оставалась последняя нетрудная операция — просверлить отверстие для нажимного винта и нарезать его метчиками, а затем отшлифовать готовый инструмент бархатным напильником.

Ваня бережно вынул клупп из тисков, подул на его матовую поверхность, потер рукавами спецовки. Несколько минут он любовался, разглядывая в нем свое отражение, потом отправился к сверлильному станку.

Когда все было рассчитано и подготовлено для сверловки, к Ване подошла Чернавка, работавшая невдалеке на токарном станке. Взглянув на клупп, сказала:

— Даже не верится, что ты собственными руками сделал такую красавицу вещь. Если я когда-нибудь стану киноартисткой, то собственными руками выточу какую-нибудь замысловатую вещичку и буду держать у себя в уборной на туалетном столике.

— А ты до сих пор мечтаешь стать кинозвездой? Пора бы выбросить из головы эту глупость.

— Ты же ведь хочешь стать поэтом, почему же мне…

— Я хочу стать хорошим слесарем, а стихи — это так, между прочим, вроде увлечения голубями. Человеку надо чем-нибудь увлекаться: одни разводят голубей, другие пишут стихи. — Ваня включил мотор, мягко нажал рукоятку, медленно вгоняя остро наточенное сверло в металл и наблюдая, как кучерявится над ним тонкая, будто часовая пружина, золотисто-фиолетовая стружка.

— Теперь каждый из нас любую вещь может сделать! — похвастал Ваня, наслаждаясь приятным запахом машинного масла.

Сверло прошло металл, и Ваня, вдруг похолодев, всем существом почувствовал, что дыра получилась косой. Еще не веря в несчастье, он, шатаясь, пошел к тискам, нарезал отверстие тремя метчиками, вогнал нажимной винт.

Как он и предчувствовал, винт пошел косо. Заготовка была непоправимо испорчена. Ваня испуганно взглянул на часы: прошло тридцать семь часов с начала пробы. Что мог он исправить за оставшиеся три часа? Второй клупп за это время не сделаешь.

Отчаяние охватило Ваню. Он вернулся к Чернавке мрачнее грозовой тучи.

— Вот из-за тебя загнал вещь, оскандалился на весь фабзавуч! — и швырнул перед девушкой испорченный клупп.

— Почему же из-за меня? — возмутилась вспыльчивая девушка.

— Забила мне голову своим кино!.. Тоже мне — Ольга Жизнева.

— На тебя жалко смотреть, Ваня, ты сразу осунулся… Но не отчаивайся, ты ведь сам рассказывал, будто Ленин считает, что нет такого положения, из которого нельзя найти выход… Помозгуй хорошенько, а самое главное — не падай духом… Пойди посоветуйся с Петром Рожковым, он тебе поможет.

— Кто знает — или поможет, или наябедничает комиссии. До сих пор я не могу понять, что он за человек. А сейчас самый подходящий для него момент свести со мной счеты, испортить мне всю жизнь. Помнишь товарищеский суд?

Все в том же отчаянии Ваня вернулся к своему рабочему месту, зажал клупп в тиски. С тоской он смотрел на него, как когда-то в детстве — на издохшую кошку Мурку. Все учение, все старания его в одну минуту пошли прахом.

Рожков подошел к нему, резко спросил:

— Аксенов, что у тебя стряслось?

— Ничего. — Ваня жалко развел руками, и губы его задрожали.

— Да я ведь по лицу вижу, стоишь бледнее стены. — Мастер вынул из тисков клупп, покачал головой, с минуту соображал. — Надо увеличить отверстие более крупным, скажем — полудюймовым сверлом. Но теперь смотри в оба, чтобы просверлить строго по центру. Потом нарезать, ввинтить в него полудюймовый болт, обрубить, зашлифовать, запаять серебром и снова просверлить отверстие необходимого диаметра. Понятно тебе, Ванюшка? Дуй быстрей!

— Понятно, Петр… — Аксенов хотел назвать мастера по отчеству, но, к сожалению, он не знал отчества. У него отлегло от сердца, он готов был обнять Рожкова.

За полчаса до окончания срока Ваня сдал комиссии отполированный, блестящий клупп: даже сам бог со всей его требовательностью не смог бы придраться к его работе.

На следующий день комиссия с утра заседала в кабинете Гасинского, а в это время в классах шли экзамены по теории.

К концу смены секретарь фабзавуча, тихий и незаметный Сквирский, вывесил на доске объявлений протокол, подписанный всеми членами комиссии.

Всем выпускникам, кроме Андреева и Овчинниковой, присваивался пятый разряд. Андреев перекалил плашки и, хотя они были идеально подогнаны, все же получил только четвертый разряд. Овчинникова сделала французский ключ, а за него полагался четвертый разряд.

Выпускников построили в коридоре, пахнущем вымытыми полами, Гасинский с белой астрой в петлице новенького пиджака поздравил ребят с блестящей сдачей пробы. Он объяснил, что теперь им нужно пройти практику — две недели поездить на трамвае вагоновожатыми. После этого состоится выпускной вечер, на котором будут вручены уже заказанные в типографии дипломы. С ними они и направятся на работу в депо.

Ваню прикрепили к старому, опытному вагоновожатому Савостину, который проработал на трамвае тридцать лет.

Савостин приветливо встретил нового ученика, показал, как управлять ручками контроллера и тормозами, — это Ваня уже изучил на уроках трамвайного дела.

Работа вагоновожатого ему понравилась. Он восседал на круглом стуле, включал и выключал ручку потрескивающего электрическими разрядами контроллера, правая рука его покоилась на ручном тормозе, которым то и дело приходилось пользоваться, натягивая цепь, прижимавшую рычагами колодки к колесам. Ваня был горд, как никогда. Впервые ему, как взрослому, доверили машину, он отвечал за жизнь пассажиров и даже за жизнь пешеходов, пересекавших пути.

Сбоку от него сидел тихий, внимательный Савостин и почти не вмешивался в работу ученика. Вагон мягко катил по рельсам, останавливался по Ваниной воле на остановках и снова мчался все дальше и дальше, наперегонки с ветром, то набирая, то уменьшая скорость. Мелькали дома, скверы, улицы, площади; множество людей входило и выходило из трамвая, и, казалось Ване, все были благодарны ему за то, что он везет их.

Савостин водил свой вагон по седьмому маршруту, от Новоселовки до паровозного завода.

На Новоселовке, за линией железной дороги, в отцовском кирпичном доме жил Серега Харченко. Отец Сереги служил кондуктором на товарном поезде и редко бывал дома, все время в разъездах. Несколько раз Ваня ночевал у Харченко; мать товарища кормила его варениками и поила душистым чаем, настоянным на сухом липовом цвете.

— Пей, Ваня, чай целебный, пользительный от всех болезней, — говорила она, глядя на миловидного подростка ласковыми материнскими глазами.

Серега тоже водил трамвай и тоже на седьмом маршруте; иногда товарищи встречались в дороге и пронзительно звонили, приветствуя друг друга.

Третьей на их маршруте сдавала практику Чернавка; она тоже восторженно встречала своих соучеников. Могла ли она представить себе раньше, как много радости дает человеку самый обыкновенный, ничем не примечательный труд?

В одну из ночей, загнав в депо свои вагоны, Ваня и Чернавка вместе отправились домой. По дороге Ваня спросил Чернавку:

— Почему тебе в голову взбрело, что ты дочь царя?

Чернавка расхохоталась:

— А это меня один клиент надоумил.

— Ну, опять клиент! — сказал Ваня с досадой. — Охота ворошить старое…

— А ты сам спрашиваешь. Не простой клиент, заместитель наркома товарищ Буря, он из Харькова приезжал в Чарусу и подцепил меня на Фонарном, а потом говорит: ты вылитая царевна Анастасия. Говорят, эта царевна не казнена и живет где-то во Франции.

Однажды вагон Чернавки повстречался Ване в пути; Чернавка отвернула от Вани голову. Рядом с нею, на передней площадке, где пассажирам не разрешалось находиться, стоял Колька Коробкин и что-то шептал ей на ухо. О прошлом Чернавки в фабзавуче никто не догадывался. Колька Коробкин опять о нем напомнил.

Девушка промелькнула, как в дурном сне, и исчезла. Впечатлительный Ваня почувствовал тяжесть на душе.

Дома у Аксеновых Шурочка исправно обрывала по утрам листки численника — небрежно и бездумно обрывала она дни жизни, словно лепестки ромашки.

Быстро окончился срок Ваниной практики, отшумел торжественный выпускной вечер. Гасинский объявил, что ЦК профсоюза постановил направить выпускников на экскурсию в Москву и Петроград.

XVII

Губком профсоюза коммунальников выделил деньги на экскурсию, и выпускники фабзавуча нежданно-негаданно за государственный счет отправились в Москву и Петроград. Сопровождали ребят Гасинский и Никитченко, выделенный партийным комитетом трамвайщиков.

— Подумать только, едем в Москву! — то и дело восклицали выпускники, все еще не веря своему счастью.

Почти всю дорогу Ваня Аксенов простоял у окна, любуясь дремучими лесами, которые пересекал поезд, словно прорубал в них просеку. В фанерном чемоданчике лежала, завернутая в пару чистого белья, общая тетрадь с его стихотворениями.

Ваня решил два стихотворения отдать в журнал «Прожектор», недавно начавший выходить, а остальные, если удастся, показать поэту Николаю Северову. Как-то он осмелился послать в «Правду» свою балладу и получил из редакции несколько ободряющих строк, подписанных Северовым. Стихи этого поэта частенько появлялись в журналах и газетах.

Длинная дорога настраивала на поэтический лад, и Ваня за это время придумал несколько новых рифм и метафор. Он хорошо знал, что обязательно напишет стихи о Москве и Петрограде. Может быть, после поездки многое исправит в поэме «Бунт поэтов», над которой он все еще продолжал работать.

Вагон покачивало; многие ребята вели себя возбужденно, словно хлебнули хмельного.

Поезд был куском новой жизни, неудержимо мчащейся вперед. К Ване часто подходил высокий загорелый парень с лицом, осыпанным синими конопатинами, и, остановившись рядом, курил у раскрытого окна. Фабзавучник еще в Чарусе обратил внимание на этого парня, примостившегося в дальнем углу на чужих узлах и зубрившего «Азбуку коммунизма». Парень не выдержал, заговорил:

— Вот отважился держать экзамен в Московский университет. Получил направление из шахткома, — и в доказательство показал бумагу, меченную прямоугольным штампом и круглой печатью.

Маялись в вагоне от духоты многолюдные семьи, едущие в Сибирь, на строительство какого-то завода. Кричали малые ребятишки. Как всегда в дороге, люди много ели и спали.

Трое пожилых мужчин, похожих на монахов, громко спорили о патриархе Тихоне.

Ваня прислушался. Говорили, что патриарх Тихон распространил по церквам свое послание-прокламацию с призывом к верующим — противиться советской власти. Эта прокламация, попавшая в самые отдаленные уголки страны, превратила православную церковь в политическую организацию. Тихон был судим, отрекся от патриаршества, и вот сегодня газеты опубликовали постановление Верховного суда об освобождении из-под стражи гражданина Василия Белавина (бывшего патриарха Тихона), отмежевавшегося от зарубежной и внутренней контрреволюции.

— Надо нам теперь, отче, жить тише воды, ниже травы, — басил высокий верзила, макая бублик в стакан водки. — В мае Московский губревтрибунал благословил к стенке одиннадцать священников, сопротивлявшихся изъятию церковных ценностей. Этого, отче, нам забывать не надо.

— Как забудешь. Я и не забываю, — сокрушенно отвечал второй, прикорнувший на огромных узлах.

Перед отъездом в Чарусе стояли теплые, солнечные дни, и ребята отправились в дальнюю дорогу без пальто и плащей, да и не у всех они были.

Москва встретила холодом и дождем.

Поселились в клубе московских трамвайщиков на Пушечной улице, недалеко от Лубянской площади. В просторном клубе давно перестали топить. Никто не догадался взять с собой одеяла, и ребята, спавшие на диванах, изрядно продрогли. Ваня с Альтманом спали на полу, на пушистом пыльном ковре, накрывшись тяжелой полой этого ковра.

Никитченко, большевик с дореволюционным стажем, лично знавший Дзержинского, съездил к нему в Наркомат путей сообщения и при его помощи выхлопотал для своих питомцев пропуска в Кремль. Когда за обедом Никитченко объявил, что завтра поведет их в Кремль, фабзавучников охватило буйное веселье, они встали из-за стола, подняли на руки старого большевика и принялись его качать. Когда наконец его опустили на пол, он, отдышавшись, сказал, что это еще не все новости, и потряс пачкой билетов на «Лебединое озеро» в Большом театре. Это уже было сверх всяких ожиданий.

На другой день взволнованные ребята гуськом прошли мимо часовых за каменные зубчатые стены Кремля. В глаза ударило сияние златоглавых соборов.

Стояли у Царь-пушки. Она казалась им гигантской. В это время по широкому плацу, во главе с разводящим, прошла, чеканя шаг, группа курсантов с винтовками на плечах. Среди них Ваня узнал Луку Иванова.

— Лука! — крикнул он и бросился вслед за курсантами, но опомнился и остановился.

Лука повернул голову, тоже узнал товарища, но не крикнул, не пошевелил рукой: видимо, по уставу не полагалось разговаривать в строю. Четко отбивая шаг, курсанты красиво пересекли площадь. Ваня долго глядел им вслед, видел, как исчезли они в здании, окрашенном в ласковый желтый цвет.

«Неужели мы так и не увидимся?» — тоскливо подумал Ваня, мысленно ругая себя за то, что не взял у сестры адрес Луки. Шурка-то наверняка знает, где он живет.

Фабзавучники, сбившись кучей, стояли на площади, обрамленной островерхими зелеными елями; она знакома была каждому по фотографии, на которой во весь рост, в кепке, заложив руки в карманы брюк, снят Ленин.

Санька Дедушкин произнес мечтательно:

— Вот бы встретить сейчас Владимира Ильича Ленина! Что бы я ему сказал? Я бы ему сказал: были мы уличные сорванцы, а теперь люди с ремеслом, сыны рабочего класса, на государственный кошт прибыли в Москву и стоим посреди Кремля, любуемся…

— Ленин хворый. Или не читаешь бюллетеней о его здоровье? — спросил Альтман и, вытащив из кармана сегодняшний номер «Правды», подал товарищу.

На первой странице было опубликовано «Правительственное сообщение о состоянии здоровья Председателя Совета Народных Комиссаров Владимира Ильича Ульянова-Ленина». В нем, за подписями профессоров Форстера и Крамера и приват-доцента Кожевникова, сообщалось, что Ленин болеет острым гастроэнтеритом, указывалась температура, пульс больного.

— Ничего угрожающего пока нет, температура чуть-чуть повышена, пульс вроде нормальный, — успокоил фабзавучников Никитченко. — Это мне Феликс Эдмундович сказал.

Подростки были возбуждены всем, что им довелось увидеть: Успенский собор, Оружейную палату, опочивальню русских царей, терема и «святые сени». Страницы истории государства Российского как бы раскрывались перед их глазами. Медленно прошли они по зеркальной глади паркета под мраморными сводами Георгиевского зала, невольно задержались у мраморных скрижалей, на которых золотом были записаны полки, эскадроны и батареи русской армии, удостоенные георгиевских наград.

Андреев показал пальцем на Альтмана, внимательно читавшего списки георгиевских кавалеров, сказал:

— Ищет себя среди награжденных.

Послышался смех.

Откуда-то сверху, с хоров, раздался начальственный басок уборщицы:

— Эй вы, шпингалеты, тише там!

Ваня записывал в блокнот все, что видел.

С грустью покидали фабзавучники овеваемый свежим ветром, широкий, как площадь, двор Кремля. Ваня написал записку, указал в ней адрес клуба трамвайщиков и попросил встретившегося курсанта передать Луке Иванову. Курсант сначала отказался наотрез, но прочел записку и взял.

— Выходит, Лука твой дружок. Знаю его, хороший малый. В начале будущего года кончает школу, выйдет красным офицером.

После обеда с нетерпением ждали вечера, когда можно будет идти на «Лебединое озеро».

Пришли к театру рано, благо идти недалеко. На круглой колонне у входа висело объявление, аршинными буквами сообщалось, что главную роль Одетты-Одиллии танцует известная русская балерина Нина Белоножко.

— Бывшая артистка императорских театров, — сказал Гасинский.

У театра собиралось все больше и больше людей, стремившихся посмотреть знаменитый балет. Появлялись воинские команды, их впускали по пропускам.

Наконец фабзавучники заняли свои места в партере. Ваня оказался в седьмом ряду, справа от него сидел Гасинский, слева — притихшая Чернавка: красный бархат, позолота, гудящие ярусы как бы придавили ее.

Люстры, похожие на гигантские цветы, стали вянуть, и свет в них погас; казалось, он медленно испарился. В полумраке оркестровой ямы показалась лысина дирижера, он властно взмахнул тоненькой палочкой, и, повинуясь его движениям, рекой полилась сладкая музыка. Порыв ветра набежал на занавес, зарябил его, он подрожал немного и нехотя разошелся в стороны, открывая взорам широкое озеро, поросшее зарослями камышей и кувшинок.

Ваня знал сказку о том, как принцесса Одетта чарами злого волшебника была превращена в лебедя и что спасти ее мог только тот, кто полюбит ее навсегда, поклянется ей в верности и сдержит свою клятву.

Давным-давно тетя Наташа рассказала ему эту сказку; она всплыла в его памяти, как только он увидел на сцене молодого Зигфрида с луком-самострелом, бегущим по берегу озера, чтобы подстрелить птицу себе на потеху. О, как это страшно — выстрелить в птицу, а убить человека!

И до чего же красиво, в такт волшебной музыке, плескалось широкое озеро, ветер рябил зеленую воду, шелестел султанами камышей; казалось, ветер доносит в зал едва ощутимый запах отцветших кувшинок.

Первый акт промелькнул, словно интересная страница, перевернутая резким порывом ветра.

В антракте Гасинский отправился покурить, Чернавка ушла к Вале Овчинниковой, а Ваня весь антракт просидел в зале, раздумывая над тем, что увидел.

Начался второй акт.

Казалось, прямо с неба опустилась шумная стая лебедей, и в самом деле не поймешь, то ли это птицы, то ли девушки, и среди них всех лучше тонкая, стройненькая Одетта с маленькой короной на голове, красивая и гордая, как королевна из сказки, давным-давно читанной в детстве. Ваня так и впился в нее взглядом. Как ни ослепительна была Одетта, а очень сильно напоминала ему родную сестру. То же бледно-матовое лицо, те же гибкие, по-детски худые руки и застенчивая улыбка — все, все как у Шурочки.

— Хороша, как песня, — шепнул Ване Гасинский, не отрывая от глаз маленького, украшенного перламутром бинокля, который он взял напрокат в раздевалке.

Убаюканный волнами музыки, Ваня находился в каком-то странном полузабытьи и не услышал того, что шептал Гасинский. И даже на сцене среди сотни невиданно красивых и словно бесплотных девушек видел только ее одну, Одетту. Ему казалось, что он любит эту девушку-птицу, как никого никогда не любил.

Танцы трех и шести лебедей, танец невест, испанский, неаполитанский, венгерский, мазурка, сменяя друг друга, проносились перед ним вихрем, а он только того и ждал, чтобы снова появилась прекрасная Одетта.

И вдруг на его глазах светлая Одетта превратилась в черную Одиллию. Что-то демоническое, обжигающее, коварное появилось на ее нежном удлиненном лице. Она пугала. Девичий порыв сменился расчетливой торжествующей злобой.

Но Одиллия исчезла с рыцарем Ротбартом, прикрытая его красным плащом, и снова белая лебедь забила крыльями перед глазами очарованного Вани.

— Какая законченная техника! — шептал Гасинский. В его голосе слышалось что-то напыщенное: видимо, он строил из себя знатока. — А тридцать два фуэте! Это шедевр.

— Что такое фуэте? — спросила Чернавка.

— Ну, вертится на одной ноге, — объяснил Гасинский.

— Перестаньте болтать! — грубо попросили сзади, и этот прозаический голос на минуту спустил Ваню с небес на землю.

Не только зрители восхищались Одеттой. Ваня видел, с каким восхищением смотрели девушки-лебеди на свою подружку, на ее гибкие руки, на то, как она плывет в воздухе, будто и не касаясь земли. И только когда занавес задернулся и Одетта вышла раскланиваться, Ваня сообразил, что она не видение, а артистка.

Возникло робкое желание сказать ей что-то хорошее, ласковое, поблагодарить за доставленную радость, послать цветок или записку.

В предпоследнем антракте Ваня подошел к старичку билетеру, спросил:

— Вы не знаете, где живет Нина Белоножко?

Старичок удивленно, сквозь очки поглядел на юношу:

— Знаю, как не знать. В одном доме квартируем с нею: Дегтярный переулок, десять. Квартира балерины Белоножко — номер шесть.

— Где это Дегтярный переулок? — Ваня наморщил лоб, припоминая, не встречал ли он этот переулок, блуждая по Москве.

— По Тверской улице, между Триумфальной и Страстной.

Ваня не стал записывать адрес, запомнил его, как запоминал все, что останавливало его внимание. В толпе он узнал Гасинского, прохаживающегося под руку с незнакомой девушкой, улыбнулся. Гасинский был красив, синеглаз, молод, еще не успел жениться, и в Чарусе все трамвайные кондукторши были от него без ума.

На другой день с утра фабзавучники отправились на Масловку, в трамвайное депо, знакомились с работой московских слесарей и электриков.

После осмотра депо оставалось два часа свободного времени; Гасинский разрешил использовать его каждому по своему усмотрению.

Никому ничего не сказав, Ваня отправился на Тверскую улицу и быстро отыскал тихий Дегтярный переулок. Он смело поднялся по лестнице на второй этаж и остановился у двери под номером шесть, обитой дерматином. Ваня чувствовал дотоле не знакомое ему сердцебиение. Пришлось постоять, отдышаться. Справа у двери он увидел с добрый десяток кнопок, подумал: «Словно пуговицы на косоворотке», — в то время считалось модным носить косоворотки с густо пришитыми пуговицами.

У одной из кнопок была укреплена дощечка с надписью: «Н. Белоножко». Так обыденно и просто, словно за дверью жила не великая артистка, покоряющая человеческие сердца, а какой-нибудь обыкновенный человек, вроде Зинки Суплина или Петьки Рожкова.

Набравшись храбрости, Ваня нажал кнопку. Послышалось шарканье шлепанцев, звон цепочки, шум отодвигаемого засова, и на пороге возникла женщина с помятым недовольным лицом, — видимо, прислуга. Глухо спросила:

— Вам кого?

— Можно видеть товарища Нину Белоножко? — задыхаясь спросил Ваня.

— Сейчас.

Женщина захлопнула дверь, но дверь тотчас снова открылась, и в нее просунулась изрядно облысевшая мужская голова:

— Что вам угодно, молодой человек?

Этот вопрос незнакомого мужчины взвинтил Ваню, придал ему удальства. Ему даже в голову не пришло, что этот человек мог быть мужем или любовником артистки и мог попросту спустить его с лестницы.

— Я хотел бы видеть Нину Белоножко, — сказал Ваня с вызовом.

— Кого, кого?

— Я ведь уже сказал!

— Сию минуту. — Дверь вновь закрылась, и Ваня услышал, как мужчина крикнул: — Нина, спрашивают вас, какой-то очень юный поклонник… Из всех, кого я знаю, самый желторотый.

Дверь распахнулась в третий раз, и на этот раз на пороге показалась она — Нина Белоножко, в простом платье, в туфлях на босу ногу, совсем не похожая ни на Одетту, ни на Одиллию, ни на Шурочку. От ее золотистых волос исходило ласковое сияние.

— Я слушаю вас, — произнесла Нина Белоножко, не переступая порога. Ваня уловил в ее голосе нотку раздражения, но оно тут же сменилось любопытством.

Ваня молчал. Перед ним стоял белый лебедь, превратившийся в женщину.

— Я вас слушаю, — повторила она. — Да что же мы стоим на площадке? Пойдемте ко мне в комнату.

Ваня вошел в полутемный коридор и увидел, как одновременно раскрылись три двери, из них выглянули любопытные женские лица, чем-то похожие одно на другое.

Ваня не помнил, как очутился в светлой комнате, опустился в кресло, напротив неприятного лысого человека, дымившего папироской.

Освещенная солнечным светом, льющимся из окна, Нина Белоножко казалась еще прекрасней, чем в театре. Теми самыми живыми руками, которыми вчера взмахивала на сцене, как крыльями, она передвинула на столе букет свежих роз, покрытых каплями воды, и легко опустилась на диван.

Молчать дальше было неудобно, и Ваня пробормотал:

— Вчера я вас видел в «Лебедином озере» и вот пришел поблагодарить.

— Спасибо! — очень просто сказала Белоножко и неожиданно спросила: — Вы что же, работаете? Вы рабочий?

— Нет, — соврал Ваня и с внезапным, несвойственным ему хвастовством добавил: — Я поэт!

— Поэт? — удивился мужчина. — Простите, как ваша фамилия?

— Аксенов. Иван Аксенов.

— Никогда не слыхал, никогда не читал, — заявил мужчина и, взяв из букета белую розу, принялся старательно примеривать ее к лацкану нового, хорошо сшитого пиджака. — Блока знал, Демьяна Бедного и Маяковского знаю, а вот об Аксенове впервые слышу.

Наступило неловкое молчание.

— Вы, наверное, учитесь? — спросила Белоножко.

— Конечно, — краснея, ответил Ваня.

— Где? — поинтересовался въедливый мужчина.

— В чарусском Пролеткульте, — снова соврал Ваня. — Я пришел, товарищ Белоножко, попросить у вас фотографию на память.

Она с улыбкой посмотрела на лицо Вани, на котором отразилась сложная гамма чувств: стыд, решимость, робость, настойчивость, искреннее восхищение.

Этот застенчивый, но и храбрый мальчик понравился ей своей непосредственностью. Она подошла к письменному столу, в беспорядке заваленному книгами и заставленному статуэтками, взяла толстый альбом, вынула из него открытку, — Ваня увидел на открытке Белоножко в роли Одетты, — обмакнув перо в чернила, сделала дарственную надпись.

Освоившись, Ваня огляделся. Комната была перегорожена китайской ширмой, за которой угадывалась постель. С потолка свисала бронзовая люстра с хрустальными подвесками, стены были украшены картинами, писанными маслом, стена, к которой прислонился письменный стол, сплошь была увешана фотографиями балерины.

Докурив папиросу, лысый мужчина раздраженно ткнул окурок в горшок с фикусом.

— Ну, что ж, Ниночка, адью, — пробормотал он и, сделав рукой изящный жест, взялся за мягкую фетровую шляпу. В дверях он задержался, в надежде, что его окликнут.

— Идите, — благосклонно разрешила балерина, и Ваня уловил на губах ее надменную улыбку, ту самую, что вчера не сходила с ярко накрашенных губ Одиллии, увидел блеснувший в ее золотистых глазах насмешливый огонек.

Лысый подошел к ней сзади, коснулся губами шеи, увитой мелкими колечками волос, и, не попрощавшись с Ваней, исчез за дверью в темноте коридора, пахнущего кухней.

— Я вам позвоню вечером! — крикнул он из темноты сердитым голосом.

— Звоните, Николай Сергеевич, — ответила Белоножко.

Без стука вошла прислуга с судками и, неодобрительно взглянув на бедно одетого фабзавучника, доложила:

— Я пойду в столовку за обедом. Брать суп или щи?

— Все равно, Варенька. Идите.

Прислуга ушла, в сердцах хлопнув дверью. Нина Белоножко протянула Ване открытку. Он перевернул ее, прочел:

«Никогда не пытайтесь увидеть актрису в жизни. Вы непременно разочаруетесь. На память слишком юному поэту Аксенову. Н. Белоножко».

— Спасибо, я всю жизнь буду хранить вашу карточку.

Ваня поднялся с кресла и стал рассматривать на стене фотографии. Среди них он увидел небольшой портрет Змиева, удивленно поднял брови:

— Никак Змиев?

— Вы знаете Кирилла Георгиевича? — Белоножко накрыла полуобнаженные плечи шалью, ей сразу стало зябко.

— И знаю, и не знаю, — Ваня пожал плечами. — Как-то мельком видел его. Это наш чарусский капиталист.

— Давно вы его видели? — уже не скрывая беспокойства, торопливо спросила балерина.

— Давно! Когда мальчишкой был.

— Он предлагал мне уехать за границу. В самую последнюю минуту я нашла в себе силу воли отказаться. И это было счастье. Как ни трудно жить, я — дома, на родине. Даю концерты в рабочих клубах, выступаю в театре, я даже депутат Моссовета — вы не шутите! Работницы приходят ко мне с жалобами, пишут письма, я нужный им человек. Вот в прошлое воскресенье крестила — да нет, октябрила ребенка у одной ткачихи, девочку назвали Ниной… Чай будете пить? — Не дожидаясь ответа, балерина подхватила с пола чайник, профессионально легко выпорхнула в коридор.

Ваня закрыл глаза. У него кружилась голова. Он не слышал шагов Белоножко и очнулся, когда она положила ему на лоб свою узкую ладонь. Эта ладонь показалась ему ледяной. Он раскрыл глаза.

— Э, да у вас жар… вы больны, — сказала Белоножко тревожным голосом.

— Нет, что вы, это так, скоро пройдет…

— Я сейчас позвоню в поликлинику, вызову доктора.

— Не надо, — вяло ворочая распухшим языком, попросил Ваня и застенчиво улыбнулся.

— В таком случае измерим температуру. — Нина Белоножко скрылась за ширмой, быстро вернулась, расстегнула Ване косоворотку и сунула ему под мышку градусник.

Температура была 38,6.

Ваня собрался уходить.

— Ну хотя бы чаю выпейте. С малиновым вареньем. Малина помогает при всех болезнях.

Ваню мучила жажда. Он пил маленькими быстрыми глотками.

Ему сразу стало легче.

Потом он неловко коснулся сухими губами узкой руки Нины Белоножко и ушел как в бреду.

Его охватила невероятная усталость. С большим трудом добрался он до Пушечной улицы. В клубном фойе, где поселились фабзавучники, сидел один лишь дежурный — Санька Дедушкин, остальные ушли в кинематограф смотреть новый американский фильм «Синабар».

Ваня прилег на старый, пропитанный пылью диван и почувствовал себя совсем плохо. С трудом проглотил комок слюны. Болело горло, голова гудела, руки и ноги словно налились свинцом. Дедушкин взглянул на его изменившееся лицо, испугался, побежал к коменданту. По телефону вызвали из поликлиники врача.

Врач явился довольно быстро и осмотрел больного.

— Ангина! — произнес он и долго выписывал рецепт. Наказав Дедушкину, что надо делать, врач ушел.

Дедушкин тотчас побежал в аптеку.

XVIII

Болезнь Аксенова встревожила Никитченко. Уже были куплены билеты на завтрашний поезд в Петроград; брать же с собой в дорогу больного было и опасно и неудобно.

Но Гасинский нашел выход: оставить Ваню в Москве дня на два, на три — и вызвался сам остаться с ним. За это время больному несомненно станет лучше, и они вдвоем приедут вслед за группой в Петроград.

Делать было нечего, и фабзавучники согласились с тем, что это самый разумный выход из положения.

Ребята, попрощавшись с Ваней, уехали.

Гасинский отправился за булкой и сливками для больного. Ваня остался один в огромной комнате с высокими потолками, укутанный до подбородка плюшевым одеялом, которое где-то раздобыл для него заведующий клубом, симпатичный пожилой человек в очках.

Все, что он успел повидать в Москве, поразило его и как-то ошеломило. Впервые он осознал, какая добрая сила стоит за ним и направляет его. Эта сила была — государство. Оно проявило отеческую заботу о фабзавучниках, которые еще ничего не сделали, не имеют никаких заслуг. Бесплатный проезд по железной дороге, бесплатные билеты в лучший театр страны, бесплатное питание на все время экскурсии, бесплатный доктор! Где, когда раньше он мог бы мечтать об этом?

За день до отъезда в Петроград к нему поздней ночью приходила Чернавка, поила горячим чаем. Видимо, она испытывала то же чувство неоплатного долга, которое волновало всех уезжающих ребят. Сказала:

— Мы должны отблагодарить советскую власть. Вон что она дала нам!

— А чем ты ее сейчас отблагодаришь? Мы только берем от нее, а взамен ничего еще не дали, — отозвался Ваня, прихлебывая из стакана чай.

— Ну, чем отблагодаришь! Работой, дисциплиной, усердием. Если когда-нибудь потребуется, я не моргнув глазом умру за советскую власть, — твердо сказала девушка. — Пойду за нее на любые пытки, на любые муки.

Говоря это, Чернавка разволновалась. За последнее время она была малоразговорчива. Бледное лицо ее порозовело. Она опустила ресницы. Ваня вспомнил, как ее принимали в комсомол. Она настолько растерялась, что забыла, в каком году родилась. Ваня с замирающим сердцем ждал тогда, что кто-нибудь из ребят спросит ее о прошлом, грубо обнажит чуть зарубцевавшуюся душевную рану. Будь он трижды проклят, Фонарный переулок! Он не допускал мысли, что никто в фабзавуче, кроме него, не знает о ее темном прошлом. Наверняка знают и деликатно молчат, никто даже виду не подает. Гасинский определенно знает. Он ведь упорно не хотел принимать Чернавку в фабзавуч. Принял скрепя сердце, подчиняясь приказу секретаря горкома партии, которому Чернавка в припадке отчаяния выложила все свои обиды, обнажила все ушибы и ссадины на сердце.

В торжественный час приема в комсомол полагалось бы ей все рассказать самой. Она и решила говорить, ничего не утаивая. И не смогла. В последнее время вернулась к ней девичья стыдливость, о которой она давно забыла. Странные вещи происходили с ней. Даже в детстве Чернавка не плакала, а когда вышла перед притихшим собранием, слезы стали душить ее, мешали говорить.

Сейчас, взглянув на Ваню, Чернавка поняла, что парнишка, как по книге, читает ее мысли.

— Что с тобой делается? Какая-то ты возбужденная, уж не заболела ли? — спросил Ваня с тревогой.

— Ты мне нравишься, Иван, и я скажу тебе то, что не отважилась бы сказать никому… Я, наверное, скоро выйду замуж. Как вернемся в Чарусу, так и выйду.

— С кем же ты решилась связать свою судьбу?

— С Колькой, с Коробкиным Колькой. Не ожидал?

— С Колькой? — удивился Ваня. — Ну, знаешь, вряд ли его родители одобрят такой альянс. Ты хоть знакома с его матерью и отцом? У них ведь старорежимные порядки, взгляды.

— А мы и спрашивать их не будем. Теперь свобода, благословения на брак не требуется. И я выхожу замуж за Николая не для того, чтобы нахалом втесаться в богатую семью. Вот увидишь, я сделаю Кольку человеком. Колька — он знаешь какой, он недоволен своими родителями, раздражен тем, что выпало ему несчастье быть сынком нэпмана. Он сказал мне: «Поженимся, брошу все к черту, и махнем с тобой в Донбасс, добывать уголь».

— Нет, Чернавочка, не такой Коробкин, каким ты его себе вообразила. Я с ним за одной партой в школе несколько лет сидел. Эгоист он и никого, кроме себя, не любит, не признает никаких авторитетов. Он опрометчив и может натворить много бед. Не поедет он в Донбасс и на тебе тоже не женится. Это он просто так болтает, чтобы успокоить тебя, заинтересовать собой… Да и шашни у него какие-то с Нинкой Калгановой.

— Пойми ты, любит он меня! — почти истерически крикнула Чернавка и замолкла: на пороге появился Гасинский.

— Ну, полуночники, пора спать, — сказал Гасинский, выпроводил Чернавку и погасил свет. Выключатель щелкнул, как пистолет.

«Чернавка хорошая, а Колька дрянной. Зачем он морочит девушке голову?» — с неприязнью подумал Ваня, ворочаясь с боку на бок. Ночью его опять мучил бред. До мельчайших подробностей Ване мерещился товарищеский суд, и он все пережитое переживал снова. Видел он Саньку Дедушкина и Зинку Суплина, читавшего с нетерпимо длинными паузами слова приговора — «…суд постановил исключить Аксенова Ивана Ивановича из состава учеников фабзавуча…». Ваня просыпался, опять засыпал, и тогда все повторялось сызнова, и так до утра, до поры, пока не зашумели ребята, собиравшиеся на вокзал.

Вернулся из магазина Гасинский, принес две бутылки сливок, два пучка красно-белой редиски, большую белую булку. Все это он ловко разложил на стуле. Они позавтракали.

Ваня пополоскал горло содовым раствором, как велел доктор, выпил лекарство, закрыл глаза. Мысли его смешались, и он вскоре снова заснул.

Проснулся уже под вечер. В фойе кроме Гасинского была еще девушка, с которой директор фабзавуча познакомился в Большом театре и которую Ваня мельком видел в предпоследнем антракте «Лебединого озера». Вдвоем они хлопотали над судками с обедом.

— А, проснулся. — Юрий Александрович приложил к Ваниному лбу руку. — Жар спал. Ну подымайся, будем обедать, притащили еду из столовой. Да, чуть было не забыл, знакомься — танцовщица из студии имени Айседоры Дункан.

Ваня знал, что знаменитая американская балерина по приглашению Советского правительства прибыла в Москву и организовала балетную студию, набрав в нее девочек и девушек — детей рабочих. Она одна из первых мастеров искусства на Западе признала Советскую Россию. Луначарский писал о ней:

«Дункан назвали «царицей жеста», но из всех ее жестов — поездка в революционную Россию, вопреки навеянным на нее страхам, — самый красивый и заслуживает наиболее громких аплодисментов».

Юная танцовщица подала больному маленькую крепкую руку, застенчиво улыбаясь, назвала себя Люсей.

Разлили в тарелки остывший гороховый суп и не спеша, как в ресторане, принялись за еду.

Ваня украдкой наблюдал за девушкой. У нее было круглое смуглое лицо, карие глаза, вьющиеся, рассыпанные по плечам волосы. Всем обликом своим она напоминала задорного цыганенка, да и Гасинский раза два назвал ее Цыганенком.

— Вы любите стихи Есенина? — спросила Люся, полуприщуренными глазами оглядывая Ваню.

— Люблю, — ответил Ваня, — как не любить такого.

— Вы знаете, Айседора Дункан жена Есенина. Вы себе не можете представить, что это за прелестная женщина. Она называет себя танцовщицей и революционеркой. Проживая за границей, Айседора танцевала в красной тунике — изображала революцию, и звала униженных и оскорбленных к оружию. Как-то она совершенно серьезно сказала: «Уничтожение брака — одна из положительных мер, принятых Советским правительством». Она рассказала нам, что, живя в Америке, наотрез отказалась выйти замуж и, показывая личный пример, вступила в борьбу за право женщины рождать детей вне брака.

— Представляю, какие скандалы породила эта борьба, — вставил Гасинский, стараясь понять, для чего девушка говорит все это.

— Айседора говорила, что пока еще ни одна женщина в мире не поведала полной правды о своей жизни, — продолжала Люся, — она уверяла, что женщина, которая напишет правду о себе, создаст величайшее произведение. Айседора пишет такую книгу. Она великая женщина! Она прочитала все книги, посвященные искусству танца, от древних египтян и до наших дней. Она называет учителями танца Жан-Жака Руссо, Уолта Уитмена и Ницше.

— Ну Ницше это уже совсем зря, — перебил Гасинский. — Вы что же, разделяете ее убеждения?

Люся попробовала посмотреть на Гасинского убийственным взглядом и, поняв, что из этого ничего не вышло, звонко расхохоталась и продолжала:

— Айседора, напоминающая телосложением Венеру Милосскую, иллюстрировала танцами стихи Омара Хайяма, и всю жизнь создает новые формы танца и еще не открытые движения. У нее в особняке на Кропоткинской улице под стеклом висит телеграмма, подписанная Луначарским, датированная весной 1921 года: «Одно только русское правительство может вас понять. Приезжайте к нам: мы создадим вашу школу». Я помню телеграмму дословно.

После обеда Юрий Александрович полушутя попросился в кино.

— Идите! — улыбаясь, разрешил Ваня.

Он любил оставаться наедине, думать, прислушиваться к шуму крови, гудящей у него в жилах. Что-то необыкновенное и радостное свершалось в нем последнее время, увлекало, звало, обновляло тело и душу. Даже сны его переменились. Снились обнаженные женщины, сражения, бегущие табуны коней, ледоходы и молнии, океаны и горы, освещенные солнцем.

Вернулся Гасинский поздно, и опять-таки со своей девушкой. Вошли они на цыпочках, Юрий Александрович окликнул Ваню, но тот, хотя и слышал их, не отозвался.

— Спит, — шепнула девушка.

— Тсс, — произнес Гасинский и приложил указательный палец к губам.

Они сели на диван и в полутемноте дальнего уголка принялись что-то шептать и целоваться, и хотя Ваня еще не был влюблен и ни разу по-настоящему не целовался с девушками, не стал прислушиваться, подглядывать, закрыл глаза и под ласковый человеческий шепот любви уснул здоровым сном, как засыпают под шум дождя.

Утром Ваня почувствовал себя совсем хорошо и смог вместе с Гасинским отправиться в Третьяковскую галерею.

Хождение по бесчисленным залам галереи, увешанным картинами, не утомило его. Наоборот, он почувствовал прилив необыкновенной энергии. Подолгу задерживая Гасинского, Ваня останавливался у портретов русских писателей. Его обворожил всевидящий взгляд голубых глаз Пушкина, поразили скорбно сжатые на коленях рабочие руки Достоевского, высокий могучий лоб Толстого, обрамленный космами седых волос.

«Вот они, иконы народа, перед которыми не грех стать на колени», — думал Ваня.

В Третьяковке его охватила жажда деятельности, то же он испытывал при чтении романа Джека Лондона «Мартин Иден». Его потянуло немедленно сесть за стол и записать все, что он увидел и пережил в Москве; ему казалось, что из-под его пера выльется торжественная ода в честь партии большевиков.

Портрет Некрасова напомнил ему, что он собирался зайти к известному поэту Николаю Сергеевичу Северову. Адрес поэта он уже выписал из телефонной книжки. Тетрадь с собственными стихами, предназначенными специально для Северова, свернутая трубкой, оттопыривала карман пиджака.

Ваня сказал Гасинскому, что покинет его часа на два.

— В двадцать два часа будь в клубе, — напомнил Гасинский, — сегодня нам на вокзал. Как ты себя чувствуешь, голова не болит?

— Нет, все уже прошло, «как с белых яблонь дым».

По адресу Ваня добрался трамваем, благо управление московского трамвая выдало приехавшим фабзавучникам карточки с правом бесплатного проезда в продолжение месяца.

Поэт Северов проживал в старом усадистом доме, рядом с чайным магазином Высоцкого, стены которого были разрисованы бумажными корабликами и длинноусыми монголами. Вывески приходилось читать сверху вниз, по-китайски, они были написаны причудливыми буквами, похожими на иероглифы.

Квартира Северова находилась на третьем этаже, и подниматься надо было с черного хода, по узкой лестнице, неприятно пахнущей кошками и собаками.

Взойдя на третий этаж, Ваня минуты две стоял, прислонившись спиной к стене, выжидая, когда угомонится гулко стучавшее сердце. Болезнь еще давала себя чувствовать.

Не без робости нажал он кнопку звонка в конце таблички с фамилией Северова. Что-то скажет ему знаменитый поэт?

Дверь открыла полная женщина в цветастом капоте, с головой, утыканной бумажными папильотками, — видимо, жена Северова.

— Я бы хотел видеть Николая Сергеевича, — заявил Ваня, ныряя в полутемную прихожую, и назвал себя.

— Николя, к тебе.

Из комнаты, щедро залитой солнечным светом, показался лысый мужчина, одна щека его была густо намылена.

— А, Иван Иванович, заходите. Давно вас жду, — сказал лысый.

Ваня так и обомлел: перед ним был тот самый неприятный мужчина, которого он встретил на квартире у Белоножко. Однако он быстро овладел собой, шагнул в комнату, на свет.

— Какой, же вы Иван Иванович? — удивился мужчина; в руках он держал бритву.

— Очень просто! — ответил Ваня. — Произошло недоразумение: поэт Северов ждал какого-то Ивана Ивановича, а явился Ваня — тоже Иван Иванович.

— Что вам надо? — раздражаясь, спросил Северов, и по намыленному лицу его нельзя было разобрать, узнал он Ваню или нет.

— Я принес вам свои стихи… почитать.

— К Маяковскому. Дуйте к Маяковскому, это он возится со всеми встречными и поперечными, читает всякую белиберду.

В соседней комнате зазвонил телефон. Жена позвала поэта:

— Николенька, Сережа Есенин спрашивает тебя.

— Скажи, что меня нет дома… Ушел, мол, в Сандуновскую баню.

Опомнился Ваня только на площадке. Задорно захохотав, вприпрыжку, как мальчик, он спустился по крутой лестнице.

Ему не терпелось записать в дневник события текущего дня. И не забыть, что в цветущих липах у Третьяковской галереи жужжали пчелы, видимо, залетевшие в город из деревень. Северов изрядно насмешил его. Такой родной матери копейки не даст взаймы. А разве сквалыга может быть настоящим поэтом?

В просторном фойе за круглым столиком, накрытым бархатной скатертью с бахромой, тесно прижавшись друг к другу, сидели Гасинский и Люся, перед ними стояла початая бутылка лимонада. Аксенов настолько убедил себя, что друзья его на Воробьевых горах, что, увидев их, даже попятился.

— А, Ваня! — обрадовался Гасинский.

— О чем это вы здесь толкуете?

— Да вот Юрий Александрович рассказывает о своей службе в Конармии. Только что поделился интересным анекдотом: Семен Михайлович Буденный, связавшись по телефону с каким-то генералом, приказал послать на станцию Суковкино белогвардейский бронепоезд. Бронепоезд, конечно, не замедлил прибыть, и щеголь-поручик, приняв Буденного за Мамонтова, отрапортовал ему: «Господин генерал, бронепоезд «Слава офицерам» прибыл в ваше распоряжение». Здо́рово, а? Вот она, романтика революции! — Девушка подняла стакан с лимонадом, посмотрела его на свет и выпила с наслаждением, как вино.

— До революции продавалась шипучка братьев Лагидзе. Выпьешь стакан — целый день шибает в нос, — вспомнил Гасинский и посмотрел на часы. — Пора, Вань, собираться.

Вечером они отправились на вокзал. Гасинский подарил Люсе свою карточку для бесплатного проезда в трамваях.

Около часа стояли в длиннющей очереди. Люся разглагольствовала:

— Если раньше искусство Дункан было связано с нарядными хороводами античных танцев, то теперь, после ее приезда в Россию, оно исходит из ритма трудовых движений. То, что артистка берет у рабочих: их радостное чувство, возникающее из ритма труда, — она возвращает им в танце.

— Для вас Дункан — это уже не имя, это программа, — смеясь говорил Ваня, заглядывая в карие глаза девушки.

С большим трудом приобрели билеты, и Ваня с директором фабзавуча уехали в Петроград, как последнюю память о Москве сохранив образ хорошенькой девушки, прощально взмахивающей носовым платком на перроне.

XIX

Отдел кадров трамвайного треста Ваню Аксенова, Сергея Харченко, Льва Альтмана и Юзика Нуллера направил на работу в Пискуновское депо.

Получив отпечатанное на машинке направление, ребята шумной стайкой отправились в депо. Принял их в своем крохотном кабинете начальник депо Иван Николаевич Доценко, рыжеволосый, болезненный человек, бывший слесарь. Он состоял в партии, еще задолго до революции, пять лет промаялся на каторжных работах в Сибири.

Ребята знали и любили Доценко. Не раз он приезжал в фабзавуч, интересовался учебой, критически относился к цитовскому методу и однажды выступил на комсомольском собрании с короткой, надолго запомнившейся ребятам речью. Говорил он тогда о великих задачах, возложенных историей на российский пролетариат, о профессиональной гордости рабочих.

Приветливо улыбаясь, Доценко поздравил подростков с вступлением в ряды рабочего класса, каждому пожал руку, сказал, что посылает их на самую трудную работу, в бригаду слесарей по текущему ремонту вагонов. Бригадир — бывший матрос Антон Король — предупрежден о прибытии пополнения и ждет их всех в депо к двенадцати часам ночи. Бригада работает в ночной смене.

В половине двенадцатого ночи ребята гуртом ввалились в депо. Встретил их у ворот бригадир Король. Это был высокий, подвижной человек лет тридцати, с черной бородой и усами, похожий на карточного трефового короля.

— Значит, нашего полку прибыло. Один из вас будет работать электриком, остальные слесарями. В электрики пойдет вот этот парень, он вроде бы пожиже остальных. — И бригадир ткнул обкуренным пальцем в Альтмана. — Работа электрика вроде бы чище и деликатней слесарной. Но хороший трамвайщик должен быть одновременно и слесарем, и электриком, и вагоновожатым.

На соседней церкви часы глухо пробили двенадцать. Начало смены. Подростки увидели рабочих в измазанных спецовках, с инструментом, спускавшихся в канавы. Отныне эти рабочие становились их товарищами.

— Скипенко, возьми с собой паренька, введи его в курс дела! — крикнул Король высокому человеку в красноармейской фуражке и показал ему на Альтмана.

— Пошли, парень, — коротко сказал Скипенко, подавая Альтману ящик с инструментом. Альтман покорно взял ящик и пошел за рабочим.

Аксенов, Харченко и Нуллер спустились с Королем в пахнущую мазутом канаву, над которой на рельсах стояло три ярко-красных трамвайных вагона.

Темная канава пахнула сыростью и холодом, она была неглубока, и под вагонами приходилось идти согнувшись. Нуллер, шагавший впереди, больно ударился головой о выступ вагона, набил на голове шишку.

Король включил переносную электрическую лампу, осветил два мотора с вытертыми до блеска днищами, колеса, сложную систему тормозных рычагов, покрытую толстым слоем пыли и грязи.

— В этом вагоне нагревается подшипник мотора, и мы его сейчас заменим, — объяснил Король.

Бригадир тяжелым торцовым ключом отвинтил дюймовые гайки, снял залитые маслом буксы, подогнал по дну канавы рабочую тележку и, приподняв с ее помощью тяжелые лапы мотора, вытащил два медных, отсвечивающих тусклым золотом подшипника, на которых мотор покоился на толстой оси ската.

Ребятам хотелось вырвать у Короля инструменты, но на первый раз он, показывая, все делал сам, и все у него выходило легко и просто.

Замена подшипника отняла минут сорок. Время приближалось к часу ночи, и вскоре в депо один за другим стали въезжать трамваи. Поставив вагон на канаву, вагоновожатый в специальную, книгу, находящуюся у дежурного мастера, записывал обнаруженные в трамвае неисправности.

Выписав заявки вожатых на специальных листках, богатырского сложения мастер Семен Васильевич Гордеев отдал их бригадирам электриков и слесарей.

В одной заявке было написано, что на прицепном вагоне согнут буфер. Король снял покореженный ударом буфер, вместе с Ваней отнес его в кузницу. Два кузнеца — один молодой, другой старый, с лихо закрученными усами — ковали тормозные коромысла.

В горне шумело синее пламя, алели раскаленные угли; все было так, как в детстве, когда Ваня впервые в жизни, в кузне Городского двора, ковал подковы под приглядом дяди Миши.

— А, Антон явился! Садись, Антоша, закурим, — пригласил старик кузнец Короля и, сунув остывающее коромысло в зашипевший огонь, отвернул кожаный фартук, достал из плисовых штанов початую пачку кременчугской махорки.

Король скрутил цигарку, с наслаждением затянулся острым дымком.

— В цирк «Дядя Ваня» приехал, привез Ваньку Шемякина. Не знаешь, Семен Васильевич будет бороться с ним или сдрейфит? — поинтересовался кузнец.

— А ты сам у него спроси… Скрытный, черт старый. — Возбужденный разговором о борцах, Король поднял с земляного пола кузницы ровный буфер и, как дубину, бросил его себе на плечо.

Вернувшись к вагону, он вдел буфер в подбуферную раму и, оставив Ваню наверху, молодцевато спрыгнул в канаву. Там бригадир провозился несколько минут, крикнул:

— Ванюшка, толкай на меня!

Что было силы Ваня двинул тяжелый буфер вперед, и тотчас ухо его резнул истошный крик Короля:

— Ой, назад!

Испуганный Ваня дернул буфер на себя и снова услышал крик бригадира.

Вблизи оказался мастер Гордеев; пригибая деревянные половицы, прибежал на помощь. Из канавы вылез бледный Король, держа во рту окровавленный палец.

— Что там с тобой приключилось? — насмешливо спросил Гордеев.

— Хотел пальцем направить дыру буфера против дыр гнезда, а парень и прихлопнул палец, сначала с одного бока, затем с другого.

— Простите, дядя Король, я не хотел, — виновато пробормотал Ваня.

— Да это и без твоих объяснений понятно, что не хотел, — усмехнулся Семен Васильевич.

Гордеев был мужчина лет пятидесяти, могучий, он шутя разгибал подковы, пальцами гнул медные пятаки, грудь и плечи у него были как у библейского Самсона, руки — клещи, их ни один человек не мог разжать. В депо слесарем работал его сын Афонька. Как-то шутя отец хлопнул его кулаком по спине, и с тех пор стал парень горбатым.

Семен Васильевич Гордеев был большим любителем французской борьбы и часто посещал цирк. По заведенному обычаю приезжие борцы, выйдя на арену, бахвалились своей силой. Положив на столик жюри в залог большую сумму денег, они вызывали желающих из публики потягаться с ними в борьбе. Всякий раз происходило одно и то же: товарищи начинали подзадоривать Семена Васильевича выйти на арену. После долгих отнекиваний он наконец не спеша, красный от смущения, вваливался на манеж, схватывал борца, немедленно ставил его «в партер» и там держал, не давая подняться. В конце концов Семен Васильевич клал противника на обе лопатки, получал призовые деньги и в тот же вечер пропивал их с товарищами. Он был знаком с известным русским борцом, чемпионом мира Иваном Максимовичем Поддубным. Гастролируя по России и попадая в Чарусу, Поддубный неизменно приглашал Семена Васильевича стать профессиональным борцом, но Семен Васильевич всякий раз отказывался.

Приезжие борцы, выступавшие под масками разных цветов, хорошо знали Гордеева, боялись его и избегали встреч с ним на ковре.

Покончив с ремонтом вагонов по заявкам, бригада Короля пошла по канавам; осматривали вагоны, обнаруживая сломанные тормозные колодки, болты без гаек и шплинтов; все неполадки тут же исправлялись; в это же время человек, шагавший по крышам вагонов, заменял протершиеся алюминиевые вставки на дугах.

Часто Ваня видел у вагона деревянную лесенку, и на ней женские ноги, то старые, в поношенных чулках, то голые — молодые. Уборщицы мыли стекла. Одна пара ног понравилась ему, он выглянул из канавы и увидел маленькую, чуть-чуть полноватую девушку с румяным лицом и крупным пунцовым ртом. Девушка пела песню о том, как ветер сломал березку.

Часто из вагона на головы слесарей сыпался мусор. Словно снежные хлопья, кружась, опускались трамвайные билеты — это уборщицы торопливо подметали вагоны.

Ваня жадно присматривался к окружавшей его жизни, к лицам рабочих, вслушивался в их разговор; рабочие подтрунивали друг над другом, беззлобно шутили, помогали друг другу. Внимание Вани привлек худой, неразговорчивый старик, носивший с собой две огромные масленки. Старика называли Гончаровым.

Гончаров был смазчик — заливал буксы вагонов пахучим мазутом, а подшипники моторов голубым олеонафтом.

— Почему Гончаров такой скучный? — спросил Ваня Короля.

— У него жена недавно померла. Проработала здесь в депо тридцать лет уборщицей, — ответил Король.

Ваня призадумался.

«Тридцать лет изо дня в день подметать вагоны и мыть окна — достойна ли человека такая безрадостная работа?» — тоскливо подумал он.

Как-то, глянув кверху через раскрытый деревянный люк, Ваня увидел склоненное над мотором счастливое лицо Альтмана. Спросил:

— Ты что делаешь, Лева?

— Меняю щетку. — Альтман показал прямоугольный кусок угля, похвастал: — А меня уже током шарахнуло. Открыл контроллер, а рубильник забыл выключить, ну и получил удар в пятьсот пятьдесят вольт. Почище нокаута в боксе.

— Тебе хорошо работать наверху, а мы вот в канавах маемся, — пожаловался Харченко. Только теперь он уразумел, что электрики находятся в более выгодном положении, чем слесари, у них и работа чище, и больше времени они проводят наверху, в сухих вагонах, осматривая, очищая и смазывая контроллеры, меняя перегоревшие лампы.

Ваня мельком взглянул на круглые часы, словно нахохлившаяся птица дремавшие на стене. Стрелки-перышки показывали десять минут пятого; он зевнул, почувствовал во всем теле невероятную усталость. Сон борол его, веки слипались. Собрав все свои силы, Ваня зажал торцовым ключом отошедшую контргайку на моторе, пахнущем мазутом и сухой пылью, и, растопырив локти, положил их на пятки рельсов. Он заснул стоя.

И приснился ему странный сон. Будто он вагоновожатый, ведет вагон в депо вдоль сквера у Народного дома. В вагоне, кроме пожилой кондукторши, съежившейся от холода, никого нет. Стоит глухая осенняя полночь. Ваня мучительно всматривается в плохо освещенный передним фонарем скользкий и мокрый путь, видит тусклый блеск рельсов, слышит, как разросшиеся за лето кусты сирени задевают вагон, будто пытаются остановить его стремительный бег, и мучительно думает, что вот сейчас из-за темного куста обиженная жизнью женщина бросится под вагон и что в таком подозрительном месте полагалось бы ехать потише, — ведь об этом не раз предупреждал его учитель Савостин.

Вагон, покачиваясь, летит как птица, как бы даже и не касаясь рельсов, ручка контроллера включена на параллельный ход до предела, оба мотора работают самостоятельно, а Ване, охваченному мальчишеским восторгом движения, хочется мчаться еще быстрее. Оголенные ветром деревья отбрасывают черные тени, мелькающие на пути, как шпалы. Еще каких-нибудь сто саженей — и окончится сквер, на душе станет легче. Но тут из-за кустов, как и ожидал Ваня, показался человек и упал под вагон.

Ваня, едва не подняв трамвай на дыбы, сразу дает электрический тормоз, визжат колодки ручного тормоза… Но человека на рельсах нет. Ваня и напуганная кондукторша выпрыгивают из вагона на влажную холодную землю. Чье-то жалкое тело замерло у острых передних колес. Ваня вбегает в вагон, поспешно открывает деревянный люк над мотором и видит космы огненно-рыжих волос, запутавшиеся между шестернями.

«Чернавка», — осеняет его страшная догадка.

Он дает медленный задний ход и вместе с кондукторшей вытаскивает самоубийцу, всматривается в искаженное болью бескровное лицо. Да, это действительно Чернавка. Она открывает грустные-прегрустные, заплаканные глаза и, не узнавая Вани, бормочет:

«Эх, люди, люди, даже умереть по-человечески не дадут».

Страшные, полные горького смысла слова. Занести бы их в записную книжку. Но записной книжки нет, да и не до нее сейчас.

Сзади подходит трамвай, принимается нетерпеливо звонить, чтобы дали ему дорогу, и Ваня, весь в холодном поту, просыпается. Он чувствует, как ноют остывшие на железных рельсах руки. «К чему бы этот сон, вся эта белиберда?» — думает он. А сознание отмечает: уж слишком подробный привиделся сон, выписан, как хороший рассказ.

Звонки трещали все настойчивей, их становилось все больше и больше, и вскоре начался настоящий перезвон, как на колокольне, и Ваня спросонья не сразу догадался: в депо явилась первая смена вожатых, принимает вагоны перед выходом на линию.

Появились кондукторши, в большинстве молодые девушки, с кожаными сумками и катушками билетов на груди.

— Слесаря на вагон номер шестьдесят! — раздался знакомый Аксенову голос.

— Ну-ка, Ваня, сходи посмотри, что там стряслось, — попросил Король, появляясь из темноты канавы с переносной лампой в руках.

— Савостин зовет, — обрадовался Ваня, удивив Короля тем, что знает фамилию вожатого.

На вагоне номер шестьдесят Ваня проходил производственную практику, водил его по седьмому маршруту, изучил все его капризы, а у каждого вагона свой характер, как у человека.

Савостин дружески обнял Ваню за плечи и поздравил его с вступлением в трудовую жизнь. Потом он попросил подтянуть тормоза.

Ваня знал, что на вагоне номер шестьдесят слабая левая штанга. Сколько раз возились с нею слесаря на конечных остановках! Он уверенно и независимо подошел к вагону и подтянул штангу горбатым тормозным ключом.

Со всех сторон раздавались требовательные возгласы: у одного не включался контроллер, у другого не горел свет, третий, взобравшись на крышу вагона, требовал смазать дугу. Слесаря и монтеры с инструментами торопливо бежали на зов вожатых.

Один за другим вагоны выходили на линию, и вскоре все канавы опустели. Только три вагона сиротливо жались друг к другу на двадцатой канаве. Их оставили на ремонт дневной смене. На одном надо было сменить скат с ослабевшим бандажом, на двух были пробиты верхние катушки моторов, а для того чтобы заменить катушки, следовало поднять на домкратах вагон, вынуть и разобрать мотор. Работы целой бригаде на всю смену.

Король открыл мотор, достал из него масленку с густым олеонафтом, вылил на руки, быстро смыл грязь, насухо вытер ладони и пальцы «концами» — пучком ниток, забракованных на текстильной фабрике.

Ученики смутно догадывались, что это делать нельзя, но последовали примеру своего бригадира и тоже вымыли руки олеонафтом.

Затем отправились в душевую и с ног до головы вымылись горячей водой с мылом, казенное мыло выдали каждому по куску.

До конца смены оставалось минут пятьдесят, но Король скомандовал:

— Можно шабашить. — И, переодевшись в чистую одежду, качающейся походкой пошел за настежь, распахнутые ворота; под мышкой он нес «шабашку» — метровый кусок доски.

Во время странствий по канавам Ваня узнал, что Король живет за городом, в дачном поселке Покотиловка, в собственной хате, и домой ему надо добираться пригородным поездом.

Усталый, но до краев счастливый, Ваня вернулся домой. Отец уже ушел в институт, Шурочка — в школу. На столе, накрытая полотенцем, стояла тарелка с теплым вареным картофелем.

После завтрака Ваня занавесил окно и лег спать. Во сне он видел Гордеева, боровшегося с Шемякиным на манеже цирка, растерзанную Чернавку на трамвайных рельсах и в то же время слышал все звуки, доносившиеся со двора.

XX

Первого августа 1923 года в Нижнем Новгороде, на Волге, открылась ярмарка Союза Советских Социалистических Республик. Газеты сообщали, что в ярмарке принимают участие государственные и кооперативные предприятия, а также частные купцы, понаехавшие туда со всех концов страны. Советская власть перед всем народом держала торговый экзамен, показывала свое умение торговать.

Владелец обувного магазина Тимофей Трофимович Коробкин внимательно прочитал в «Правде» все, что писалось там о ярмарке. После этого он отправился на Качановку и уговорил лавочника Светличного ехать с ним в Нижний. После отсидки в ЧК Коробкин никуда не отваживался выезжать в одиночку. Даже по улицам Чарусы предпочитал ходить с провожатым.

Обмылок поначалу сказал, что нельзя без присмотра кинуть лавку и дом. Он и в самом деле боялся хоть на время оставить свою крепость. Но после настояний Ванды, желавшей людей посмотреть и себя показать, Обмылок скрепя сердце согласился.

— То не купец, у кого деньги дома, — сказала Ванда. Она настояла, чтобы Обмылок вынул из несгораемого шкафа все наличные деньги и взял с собой.

Поехали скорым поездом, в купе первого класса: Коробкин с сыном Николаем и Светличный со своей Вандой. Светличный не без страха оставил свое хозяйство на попечение Кузинчи — у этого парня мозги набекрень, и, как убедился названый отец, он не хочет, да и не способен быть лавочником. Правда, двор надежно сторожит Жучок, этот никого чужого не пустит, но собаку могут отравить, могут кинуть ей кусок хлеба с иголкой.

В пути Светличный внимательно присматривался к отпрыску Коробкина, пытался разговаривать с ним, но ничего интересного в парне не обнаружил.

Николай валялся на верхнем диване с книгой в руках, дамской шпилькой разрезал страницы. Случилось так, что книга упала. Светличный поднял ее, посмотрел обложку — «Граф Монте-Кристо».

Однажды Николай ни с того ни с сего брякнул:

— Для себя я центр вселенной, и с моей смертью погибнет весь мир.

Отец прикрикнул на него:

— Перестань молоть свои глупости! Надоел мне твой акафист!

Отец был куда значительней сына. Протирая кусочком замши пенсне, рассказывал, как учитель:

— В Нижнем родились Николай Добролюбов, изобретатель-самоучка Иван Кулибин, родились Горький, брат Ленина Александр и сестра Анна. Отец Ленина Илья Николаевич Ульянов преподавал в шестидесятых годах в Нижегородской мужской гимназии. Козьма Минин в 1611 году обратился к согражданам с призывом — не жалеть ни жизни, ни имущества, «жены и дети закладывали» для спасения Отечества.

Ванда внимательно слушала. Такие разговоры нравились ей.

У Тимофея Трофимовича Коробкина в Нижнем жил со своим многочисленным семейством родной брат, один из бывших акционеров общества «Салонил», владевших до революции небольшим салониловым заводом в пригороде Канавино. За синей Окой, невдалеке от песчаных дюн, топких болот и недорубленного хвойного леса, и расположилась ярмарка.

Узнав о том, что Тимофей Трофимович во все время пребывания на ярмарке будет жить у брата, Светличный надул губы, но ничего не сказал. Только подумал, что Коробкин затем и приехал в Нижний, чтобы повидаться с братцем, а его прихватил с собою в попутчики, не желая скучать в дороге. Но вскоре он убедился в своей ошибке. Уже в первый день приезда Коробкин по дешевке закупил несколько тюков ароматной дубленой кожи, привезенной купцами из Монголии, и, при помощи брата, отправил ее по железной дороге на Украину, по адресам знакомых ему сапожников.

Выяснилось, что и Ванда раньше бывала в Нижнем, жила в Канавине.

— Я сюда в царское время на гастроли приезжала кажное лето, — похвалилась она некстати.

— А ты разве артистка?

— А ты разве не знал? — вопросом на вопрос ответила Ванда и опустила долу коричневые глаза, чтобы скрыть вспыхнувшее в них озорное лукавство.

Признание жены обидело лавочника, он-то знал, что раньше на нижегородские ярмарки собирались проститутки со всей России, приезжали кокотки из Парижа. Что удивительного, если на гастролях бывала здесь и Ванда?

Поселились Светличные невдалеке от мельницы Башкирова, в отдельном номере деревянной, наспех сколоченной гостиницы, пахнущей свежей сосной. Таких гостиниц понастроили к ярмарке несколько десятков, и все они были набиты приезжим народом.

А народу собралось на ярмарке тьма-тьмущая. В красивых магазинах с утра до вечера невообразимая толчея, шум, гам, вавилонское столпотворение. Кого только не встретили Светличный и Ванда, прохаживаясь под ручку по широким тенистым аллеям ярмарки, по которым текли цветные человеческие реки. Хохлы в шапках решетиловской смушки, казанские татары в расшитых тюбетейках, кавказцы в черкесках с серебряными газырями и кинжалами, угрожающе болтающимися на животах, узбеки в теплых полосатых халатах, подпоясанные шелковыми платками, русские в пиджаках и цветных косоворотках. И ни одной шинели, ни одной выгоревшей гимнастерки со следами снаряжения, словно и не было четырех лет гражданской войны.

Были здесь и балаганы, и цирк — высокий брезентовый шатер, в котором вечерами выступали борцы и знаменитые клоуны Бим и Бом, о которых в Чарусе ходили слухи, будто их давным-давно расстреляла Чека.

Были и «американские горы», по их отвесным спускам скатывались железные вагонетки, набитые любителями острых ощущений; были и лодки-качели, карусель, тир и, конечно, «кривые зеркала», у которых, как ребенок, заливалась смехом счастливая Ванда.

Однажды поздно вечером, когда Ванда улеглась спать, Светличный от нечего делать забрел в казино и сразу увидел у рулетки бледного, без кровинки в лице, Николая Коробкина. Он держал правую руку в кармане брюк, и было похоже, что еще минута — и он в отчаянии пустит себе в висок пулю.

— Что с тобою, Коля? — спросил Обмылок.

— Дайте мне взаймы червонец. Я взял у отца без спроса триста золотых рублей и проиграл их все до копейки.

— Отец бил сына не за то, что играл, а за то, что отыгрывался. Пойдем домой.

Лавочник силком увел с собой Николая. Не нравился ему этот Николай, недаром Ванда, злая на язык, окрестила его щеголем-жеребчиком.

На ярмарке все продавалось и все покупалось. Обмылок быстро смекнул, что тон задает государственная торговля, а купцы, понаехавшие со всех краев республики, петушатся зря. Куда ни глянь, повсюду магазины «Главспички», «Главсахара», «Главстекла», «Главрезины».

Возы, сапоги, ситец, сельскохозяйственные машины, одежду, мешки с крупой и солью, косы и вилы продавало государство, и конкурировать с ним купцам-одиночкам было трудно. Правда, ситец привезли с морозовских фабрик, посуда — кузнецовской выработки, самовары были разрисованы медалями Баташовых, полученными на Парижской выставке. Но все эти богатства продавали в государственных и кооперативных магазинах и ларьках какие-то дотошные, опытные в торговле люди. Видно, государство, вопреки надеждам Светличного, все же торговать научилось.

По железнодорожным веткам, проложенным среди болот и песка, паровозы круглые сутки везли вагоны с товарами, а с низовьев Волги буксирные пароходы, надрываясь в борьбе с течением, ежедневно приволакивали пузатые баржи с керосином, мазутом, скотом, жалобно мычащим и блеющим под раскаленным летним солнцем. Вода плескалась в берегах цветная, пестрая, словно реку накрыли лоскутным одеялом. Видно, недаром Нижний Новгород считался перевальным пунктом, соединяющим волжский водный путь с железными дорогами Западной России.

Ванда любила людей со всеми их добродетелями и пороками, любила человеческую сутолоку. С утра до вечера таскала она за собой нелюдимого, быстро устающего мужа.

— Наше дело такое — одно купи, другое продай, — поучала она Обмылка.

Она приценивалась к дорогим мехам с метками знаменитого в России купца Сорокоумовского, со знанием дела щупала пахучую пеньку и просмоленные канаты, часами любовалась новенькой деревянной мебелью, которую охотно раскупали рабочие Сормовского завода.

— Купи мне шубу, — едва переводя дыхание, приставала она к Обмылку.

— Зачем тебе шуба? Мы ведь живем на юге.

— Мех то же золото: всегда можно продать и вернуть назад свои денежки.

— Хорошо, куплю, только не сейчас.

— А когда же?

— Когда будем возвертаться.

— Ну спасибочко! — Ванда, не стесняясь, при всем честном народе целовала Обмылка в облысевшую голову, а он блаженно улыбался.

Как-то пожилой усатый мастеровой обрадованно крикнул из толпы:

— Ванда? Ты? — и поспешно пробрался к ней, схватил за руку.

— А, это вы… — стараясь припомнить и не узнавая мастерового, промолвила Ванда.

— Ты что здесь делаешь? — спросил мастеровой, и глаза его загорелись.

— Приехала с мужем на ярмарку. Знакомьтесь.

— У тебя муж? — удивился мастеровой и, критически оглядев толстого лавочника, не прощаясь скрылся в толпе.

— Кто это? — ревниво спросил Обмылок.

— А я и сама не знаю кто.

Встреча эта больно кольнула ревнивое сердце Обмылка.

Через день густая октава окликнула Светличного из толпы:

— Игнат!

Лавочник никак не предполагал встретить в Нижнем знакомых. Вздрогнув, он приостановился. Перед ним были куприевские мужики Отченашенко и Бондаренко, частенько заглядывавшие в Чарусе к нему в лавку. С ними стояла хорошенькая светловолосая женщина, застенчиво улыбалась.

— Вы что здесь делаете? — спросил лавочник, обрадовавшись землякам.

— Прибыли купить для коммуны трактор.

— Купили?

— Потратились! Американские сенаторы, приезжавшие в Ростов и Харьков, пообещали ввезти в Россию десять тысяч тракторов. Выходит, скоро в каждой коммуне будет свой трактор, — ответил Бондаренко. — Только вот закавыка: как этот «фордзон» переправить до дому? На железной дороге не хотят принимать, не желают даже разговаривать с такой мелкотой, как мы. Ну что же мы стоим как казанские сироты? Пройдемте хоть пива изопьем, надо нашему трактору обмыть копыта.

— Пора уже свои тракторы заводить, — сказал проходивший мимо мужчина в белой толстовке, в фуражке-капитанке и дружески улыбнулся.

Мужики ответили ему такими же теплыми улыбками. Мысли их совпадали.

— Знакомьтесь, это наша учительница Ангелина Васильевна Томенко. Она у нас и за советчика и за бухгалтера, — представил женщину Отченашенко.

Спустились в прохладный подвальчик со сбрызнутым водой каменным полом и, присев к круглому столику, застланному залитой скатертью, заказали ведро пива и сотню вареных раков.

— Кто же у вас трактористом будет работать? — поинтересовался любознательный Светличный.

— Пока поработает Балайда, он в Красной Армии на шофера обучался, а подрастет Федька Убийбатько — обучим его, — охотно ответил Отченашенко. Он был рад поговорить, поделиться со свежим человеком впечатлениями, накопившимися за время ярмарки.

— Видал, сколько богатств навезли, — отхлебывая из кружки пенистое холодное пиво, хвастался Бондаренко с таким видом, будто все эти богатства принадлежали ему. — На ярмарку привезли миллион пудов грузов. Из одного Тавриза персы приволокли сто тысяч пудов товаров. За первые двадцать дней оборот достиг ста миллионов рублей золотом. Вот, лавочник, как надо торговать!

— Какая у нас торговля, — отшутилась Ванда, нащупывая за пазухой деньги. — Продал на рубль, пропил полтину, пробуянил другую — только и барыша, что болит голова.

Но Светличный сознавал, что ярмарка научила его многому. Видать, недаром прибыл он сюда. Он убедился еще раз, какую силу имеют реклама и кредит, главное же, он уразумел, что частная торговля, так пышно расцветшая в начале года, уже неспособна конкурировать с государственной! Открой государство рядом с его лавчонкой на Золотом шляху потребиловку или кооператив — и он пропал, погиб, как швед под Полтавой.

Накануне отъезда Светличного из Чарусы Центральный кооператив начал долгосрочное кредитование рабочих паровозного завода. При условии поручительства цехового профсоюзного комитета каждый мог в рассрочку на шесть месяцев купить костюм, ботинки, пальто, белье, мебель.

Это кредитование сразу отразилось на доходах обувного магазина Коробкина, на что Тимофей Трофимович жаловался Светличному в вагоне.

Пиво было холодное, приятное на вкус. Бондаренко посыпал его солью, как суп.

За соседними столиками люди гудели, заключали сделки, пили водку, ударами ладоней в донышки бутылок вышибая пробки.

— Барыш барышом, а магарыч даром! — кричал бородатый купец, насквозь пропахший кожей.

— Купил не купил, а поторговать можно, — басил из темного угла протяжный протодьяконский голос.

Из раскрытого окна видно — во всю стену соседнего дома большими буквами написано:

«Сбережения в бумажных рублях обесцениваются, сбережения в облигациях выигрышного займа сохраняют свою ценность и приносят доход процентами и выигрышами».

— Значит, жалишься, что нет возможности препроводить трактор до дому? — спросил Светличный, отрывая взгляд от этого объявления. — Ну, такое дело мы вмиг обтяпаем, хотя придется вам барашка в бумажке дать.

— Это какого такого барашка? — не понимая, насторожилась учительница.

— Не разумеешь? — спросила Ванда, щуря глаза. — Это по-нашему, по-купечески так говорят. А по-вашему — просто дать взятку.

— Ну это, брат, шалишь, мы, коммунары, люди передовые и на такое безобразие не пойдем, — отрезал Бондаренко.

Неприятный субъект в соломенной тирольской шляпе, подсевший к девице легкого поведения за соседним столиком, весело рассмеялся:

— Я ходил третьего дня на поклон к начальнику станции, просил дать мне товарный вагон. Говорю: «Вы мне вагон, а я вам пятьсот рублей золотом, и никому ни слова». А он, прохвост, расхохотался да как рявкнет: «Нет, ты мне дай пять тысяч и можешь говорить об этом кому угодно».

— Ну, и дальше что? — выпив пива и разламывая красный хрустящий панцирь рака, полюбопытствовала Ванда.

— Пришлось дать. И вот теперь всем рассказываю, в том числе и вам.

Неприятный субъект заказал подбежавшему старичку официанту графинчик холодной водки и два пирожных «наполеон». Девица робко посмотрела субъекту в глаза, прикрытые темными очками, и тихонько попросила:

— Мне бы, милый, котлетку.

— Хватит с тебя и пирожного. И водку, и пирожное заказываю сверх уговора. Это тоже следует принять во внимание.

— Тошнит меня от этих пирожных… — и, глотая слюну, добавила: — Несвежие они.

Девица была тоненькая, совсем молодая, с бледным чахоточным лицом.

— Как это — несвежие? Нехорошо так наговаривать, барышня, — возмутился официант, терпеливо ожидавший приказаний.

Ванда, пристально глядевшая на девицу, щелкнула ридикюлем, достала новенький бумажный червонец и сунула его в узенькую девичью руку:

— Плюнь ему, мерзавцу, в морду и беги отседова.

Девица робко поднялась, пробормотала:

— Спасибо, мадам… У меня дома голодный ребенок, — и, все время кланяясь, пятясь, неслышно выскользнула из подвала.

— Их тут, вертихвосток, вечерами как бабочек у фонаря, — объяснил официант, полотенцем, перекинутым через руку, вытирая высокий, с залысинами вспотевший лоб.

— Кем я только не была, а вот мадамой — никогда. Так что это она зря ко мне.

— А вас не Вандой звать? — осторожно спросил официант, все время присматривавшийся к ней.

— Нет! И точка. Получай за пиво и раки — и гуд бай! — Ванда щедро расплатилась, подмигнула официанту и потянула за собой на улицу всю компанию. Не может человек раз и навсегда освободиться от своего прошлого, оно нет-нет да и напомнит о себе.

Они вышли из прохладного подвала на раскаленный солнцем тротуар; к ним бросилась бойкая стайка мальчишек, торгующих сливочными ирисками и штучными папиросами.

Отмахнувшись от них, Бондаренко спросил:

— Кому же этого самого барашка следует отвалить?

— Коробкину Тимофею Трофимовичу, — сказал Светличный.

— Кому, кому? — Оба крестьянина приостановились от удивления.

— У него есть родной братец, большими делами ворочает на железной дороге. Все может.

— Сколько? Сколько надо дать? — В старческих глазах Отченашенко молодо вспыхнула ненависть.

— Думаю, пятьсот целковых устроит его, — прикинула Ванда. — Ведь он тоже кому-то должен дать.

— Выходит, укупорка дороже товара, — нахмурился Отченашенко.

— Да так уж издавна повелось: за морем телушка полушка, да рубль перевоз, — насмешливо напомнила поговорку Ванда.

— Ну, что ж, веди к этому Коробкину, — решил Бондаренко. — Погрузим свой трактор — и айда домой. Я уж и гостинцев детишкам своим накупил, у меня их шестеро душ.

— Не пойдем мы. Валяйте к нему сами, скажите — я послал.

Светличный назвал адрес Коробкина.

— Может, не пойдем? — робко спросила учительница.

— Ничего не попишешь. Издержки нэпа. Надо считаться с ними. Пошли, — решительно сказал Бондаренко.

Когда земляки ушли, Обмылок взял Ванду за руки и, заглядывая в ее красивые глаза, сказал:

— Ты знаешь, что я надумал в пивной?.. Потратить всю нашу деньгу на покупку облигаций.

— Ты что, Игнат, рехнулся или белены объелся? — Ванда пристально посмотрела на мужа. — Вроде бы, окромя пива, и не пил ничего, а несешь такую околесицу.

— Садись, дорогая. — Светличный подвел жену к парковой скамейке, они сели. Подождав, пока прохожие прошли, и убедившись, что их никто не слышит, Светличный продолжал: — На двадцатое августа назначили второй тираж выигрышей по государственному шестипроцентному золотому займу. Под Новый год состоится третий тираж, и так до бесконечности. Понимаешь, за пятерку можно выиграть сто тысяч рублей золотом. Но дело тут не в одном выигрыше. Мало я в это дело верую, тут и подтасовать могут, сделают так, что выиграют те облигации, что лежат в банке. Золотой рубль сейчас в самом соку. Уже объявлено: червонец будет котироваться на рижской бирже, заграничные буржуи уже признают его силу. Если купить сразу на десять тысяч облигаций, то через год можно содрать с государства шестьсот рублей процентов. Вот оно главное, что я хотел тебе сказать.

Ванда слушала молча. Слова мужа пробудили в ней давно угасший азарт игрока. Она не прочь хоть сейчас поставить все свое состояние на кон.

Игнат никогда не был дураком и сейчас говорит дело. Выходит, можно и при советской власти жить с ренты, стричь купоны и попивать дорогое винцо. Заем — дело прибыльное; вслед за первым займом государство выпустит второй, третий, и так до второго пришествия.

— Государство еще спасибо мне скажет. В сегодняшней «Правде» пропечатаны вопросы и ответы какого-то мудреца. Как поднять заработную плату? Прекратить обесценение денег! Как прекратить обесценение денег? Массовой покупкой облигаций! Вот она, высшая мудрость нашей жизни. — Обмылок достал шагреневое портмоне, вынул из него пять пятирублевых облигаций синего цвета с белыми процентными талонами.

— Вот, купил сегодня на двадцать пять рублей, а заплатил всего двадцать. Выгадал пятерку.

— Как это?

— Да так — есть распоряжение властей распределять облигаций среди нетрудового элемента в принудительном порядке. Ну, распределяют, конечно, и по учреждениям, среди безответных служащих. Вот людишки и продают, не хватает у них пороха ждать десять лет. Каждый думает: лучше я получу сейчас четыре рубля, чем через десять лет пятерку… Ну как же, Ванда? Пустим в оборот наш капитал или будем дожидаться у моря погоды?

— А ты все обдумал, Игнат? Все ли подбил на счетах? Не обдурит нас государство? От нашего государства всего можно ждать.

— Волков бояться — в лес не ходить, — неопределенно ответил лавочник и даже пожал плечами.

— А сколько у тебя денег?

— Десять тысяч с лишком в золотом исчислении.

— Удалой долго не думает. Покупай облигации на все десять тысяч, — решилась Ванда. — Видно, плакало мое манто из норки.

— Что сделано, то свято, — решительно заявил Светличный, и лицо его преобразилось, стало значительным и властным, почти как у механика Иванова.

— А как же наша лавка? Товар-то ведь покупать надо, — всполошилась Ванда.

— Хо, лавка! — Светличный осклабился. — Еще весной покалякал я с Ванькой Аксеновым. Знаешь — пацан-пацан, а дока, доказал мне, что, объявив нэп, большевики дали свободу торговли не лавочникам и буржуям, как мы по наивности думаем, а мужикам. Почему? Да потому, что, подымая сельское хозяйство, мужики дают возможность быстрее восстановить государственную промышленность. В этом, дорогая, заключается весь фокус с нэпом. А посему над лавкой рано или поздно придется поставить крест.

— Да, это похоже на правду, — согласилась Ванда.

— Так что наше от нас не уйдет.

Нельзя было забывать, что на ярмарке могут обокрасть и даже убить. Как бы напоминая об этом, мимо скамейки прошли двое, похожие на бандюг, с обнаженными руками, покрытыми татуировкой. Покачиваясь, они скрылись в боковой аллее, но еще долго звучала их песенка:

Вот в квартиру постучал молодчик,

Говорит — проверить надо счетчик.

И конечно, оказался хулиганом… аном,

Тычет в нос заряженным наганом… аном.

XXI

Любаша была уверена, что Микола Кадигроб — ее родной отец. Она привязалась к нему и любила его, как дочка. Правда, иногда ей снился могучий человек с усищами, ласково убаюкивающий ее на своих огромных руках. И хотя ей никто об этом не говорил, она знала, что человека зовут Каллистрат, фамилия его Тихоненко, его убили красные, и он не чужой ей, но это упорно скрывают в семье.

Года два назад мать, роясь в сундуке, привезенном из деревни, обронила на пол фотографию мужчины в военной форме, в высокой нелепой шапке с белым султаном. Люба мельком увидела снимок и обомлела — на нем был изображен снившийся ей могучий человек.

В другой раз мать обиделась на нее, шлепнула, проговорила в сердцах:

— Упрямая, вылитый Каллистрат!

А значительно раньше, когда Люба была совсем маленькой и еще не ходила в школу, ее обидела дочка дворника. Люба пригрозила ей, что пожалуется папе. Девочка рассмеялась и во всеуслышание крикнула на весь двор:

— Папа у тебя не родный, все знают, одна ты, дурочка, ничего не знаешь!

Услышав эти обидные, резкие слова, Люба как побитая ввалилась домой и тогда впервые в жизни самостоятельно взялась за арифметическую задачу и решила ее — вычла из двадцати одного шесть. Таким образом она узнала, что Микола Кадигроб старше ее только на пятнадцать лет. Потом она узнала, что мать ее старше мужа вдвое. Все эти несоответствия в возрасте настораживали и пугали. Черные тучи собирались над ее маленькой головкой.

У Любы была отдельная, большая и светлая комната, называемая детской, но она предпочитала учить уроки в прохладном кабинете отца, где всегда, зимой и летом, была открыта форточка. Забравшись с ногами на диван и положив на колени тетрадку в клетку, девочка решала задачи, заданные на дом учительницей Вероникой Степановной, а отец сидел напротив, за письменным столом, и, забыв обо всем, писал, вымарывал написанное, комкал и рвал бумагу или читал, что-то подчеркивая карандашом в книге, лежащей перед ним.

Работая, Кадигроб часто задумывался, и тогда тонкое лицо его, освещенное светом настольной лампы под зеленым абажуром, становилось беспомощным и грустным, как у больного. Девочке становилось жаль отца, она подбегала к нему, взбиралась на острые колени, своей милой болтовней отвлекала его от мрачных мыслей.

Любе нравился уютный кабинет, массивные книжные шкафы, набитые книгами в красивых переплетах. Отец часто покупал книги в городе и приносил их домой. В кабинете появилась этажерка, наполненная томиками произведений советских украинских писателей. Были среди них: сборники поэзии Чумака, Блакитного, Рыльского, Тычины, Сосюры, новеллы Хвилевого и Пилипенко, юмористические рассказы Остапа Вишни. Многие книги были с дарственными надписями. Люба знала всех этих писателей, они жили в одном с ними доме, иногда ненадолго заходили к отцу.

Когда в квартире никого не было, девочка доставала толстые фолианты и, перелистывая их, рассматривала картинки. Нарисованное ей всегда доставляло большее удовольствие, чем написанное, и Дон-Кихота, с которым она познакомилась по детской книжке, она видела, закрыв глаза, таким, каким изобразил его на своих рисунках художник.

Тайком от взрослых Люба интересовалась книгами, которые перечитывал отец, и частенько заглядывала в них. В большинстве своем они были неинтересны и непонятны, но встречались и такие, от которых прямо-таки захватывало дух.

Она была в восторге от небольшого стихотворения Тараса Шевченко, называвшегося «У тієї Катерини», перечитывала его много раз и часто, лежа в постели или сидя на неинтересных уроках в школе, воскрешала в своем воображении чернобровую красавицу Катерину и влюбленных в нее запорожцев: Семена Босого, Ивана Голого, Ивана Ярошенко.

Девочка закрывала глаза и явственно слышала, как Катерина говорит трем приятелям-запорожцам, готовым за нее жизнь отдать, что в Крыму, в неволе, томится ее единственный брат. Затем в воображении Любы возникали запорожцы, скачущие на конях по необозримой степи, заросшей цветами, вызволять ее брата; она видела, как один из них утонул в гирле Днепра, как второго схватили и посадили на кол в Козлове, видела, как Иван Ярошенко вызволил из Бахчисарая брата и вместе с ним вернулся к своей Катерине.

А Катерина выбежала навстречу и, заливаясь смехом, небрежно заявила, что это вовсе и не брат ее, а милый. Разгневанный Ярошенко саблей срубил прекрасную голову Катерины и, побратавшись с ее милым, вместе с ним на быстрых конях ускакал на Запорожскую Сечь.

Читая это стихотворение, Люба думала, что никогда бы не поступила так жестоко, как эта воспетая Шевченко Катерина. Люба с детства ненавидела ложь, и всякая неправда обижала и больно ранила ее маленькое сердечко.

Однажды она листала толстый том, взятый на столе у отца. На нем было написано: «Анна Каренина». Люба пробежала глазами страницу, выбранную наугад, в середине романа, увлеклась и принялась читать дальше. И хотя книга была не для детей, Люба все понимала.

«— Сережа! Мальчик мой милый! — проговорила она, задыхаясь и обнимая руками его пухлое тело.

— Мама! — проговорил он, двигаясь под ее руками, чтобы разными местами тела касаться ее рук», — шевеля губами, вслух читала Люба и, как живых, видела перед собой Анну Аркадьевну и ее маленького сына в одной рубашонке.

«Сонно улыбаясь, все с закрытыми глазами, он перехватился пухлыми ручонками от спинки кровати за ее плечи, привалился к ней, обдавая ее тем милым сонным запахом и теплотой, которые бывают только у детей, и стал тереться лицом об ее шею и плечи.

— Я знал, — открывая глаза, сказал он. — Нынче мое рождение. Я знал, что ты придешь. Я встану сейчас.

И, говоря это, он засыпал.

Анна жадно оглядывала его, она видела, как он вырос и переменился в ее отсутствие. Она узнавала и не узнавала его», — читала Люба, и крупные слезы, как у взрослого человека, скатывались из ее глаз, струились по щекам, впитывались в пожелтевшие страницы книги. Девочка увлеклась и не видела отца, стоявшего в переплете двери и кулаком вытиравшего глаза.

— Любочка, девочка моя, что же ты плачешь. — Потрясенный тем, что увидел, Микола Кадигроб бросился вперед, схватил Любу на руки.

— Жалко мне мальчика и всех, всех людей тоже жалко, — по-детски захлебываясь слезами, всхлипывала Люба.

Кадигроб посадил падчерицу на колени и, борясь со спазмами в горле, по ее просьбе дочитал до конца главу. Он сам был близок к тому, чтобы расплакаться. Сколько раз ни перечитывал он эту главу с описанием встречи Анны Карениной с сыном, никогда она не производила на него такого сильного впечатления, как сейчас, в присутствии плачущей девочки и при виде ее вздрагивающих худых плечиков.

В конце концов Люба успокоилась, в ней вспыхнула неудержимая нежность к отцу, она проговорила:

— Папа, ты знаешь, сегодня к нам в школу приходил герой гражданской войны с красным орденом. Его пригласили старшеклассники, но Вероника Степановна и нам разрешила послушать. Герой служил в Конармии Буденного, — лепетала девочка. — Папа, ты ведь тоже герой войны, правда, па?

— Правда, правда, мой ангел.

— Почему же ты не придешь к нам в школу и не расскажешь, как ты крошил беляков? Я хочу, чтобы все в школе знали, что папа у меня тоже гражданский герой.

— Когда-нибудь приду. Обязательно приду. Сейчас некогда, надо писать роман, зарабатывать нам на хлеб.

— Па, а почему все взрослые обманывали Сережу, говорили, что его мама умерла? — вспомнив об «Анне Карениной», спросила Люба. — Для чего взрослые всегда лгут?

— Не знаю. Пора спать, выпей молока и ложись. — Кадигроб подождал, пока девочка неохотно выпила молоко, раздел ее, уложил в постель, бережно накрыл одеяльцем. Потом он присел на стул рядом с кроваткой, и, когда ему показалось, что девочка уснула, она вдруг спросила, не открывая глаз:

— А это правда, что ты мой папа? — Микола вздрогнул, так неожиданно прозвучал вопрос Любаши.

— О чем ты спрашиваешь! Конечно правда, я ведь люблю тебя, даю тебе молочка, укладываю спать.

— А почему мама, давно-давно, когда мы приехали сюда из деревни, подвела меня к твоей постели, ты тогда в тифу, лежал, и спросила: «Ну, узнаешь дядю Колю?» Почему она не спросила: «Узнаешь папу?»

— Это тебе так показалось, Любаша, спи, спи. Уже поздно. Все дети спят.

Временами Кадигроб и сам начинал верить, что Люба его родная дочь, он любил ее, как свою кровную, баловал, покупал ей игрушки, занимался с нею и чувствовал, что девочка привязана к нему сильнее, чем к матери. Любаша была способная, хорошо училась, все хотела знать, могла самостоятельно решить любую задачу, которую задавали в школе, но почти всегда просила Кадигроба помочь ей — лишь бы побыть с ним несколько лишних минут.

У Кадигроба был фотоаппарат, он снимал Любу, и в доме накопилось несколько альбомов с ее карточками, которые вечерами любила рассматривать Меланка.

Девочка скрашивала однообразие жизни писателя, заменяла ему товарищей. Ему нравилось болтать с нею, отвечать на ее неожиданные вопросы, зачастую ставившие его в тупик. Он всегда испытывал прилив нежности и счастья, когда Любаша возвращалась из школы.

Приходила она всегда оживленная, румяная, веселая и сразу начинала рассказывать всякие необыкновенные истории, которые случались с ее сверстниками, соучениками по школе.

Иногда Люба приводила в дом школьных подруг, бедно одетых девочек. Они располагались в детской и часами возились там с куклами, шили им платья, кормили из детской посуды.

Устав возиться с игрушками, Люба звала отца, он охотно шел в детскую, и тогда начиналось самое интересное — игра в жмурки и «панаса».

Кадигроб всегда соглашался быть «панасом», ему завязывали платком глаза, и он, нелепо растопырив руки, ловил разбегавшихся во все стороны девочек. Поймав какую-нибудь из них, он должен был назвать ее по имени, а если ошибался, то приходилось ловить заново. Он натыкался на кровать, на шкаф, на стол. Тогда девочки дружно кричали: «Огонь!», задним числом предупреждая его об опасности.

Игра шла шумная и продолжалась долго, до поры, пока в детской не появлялась мать и, говоря, что жалуются соседи, требовала немедленно прекратить безобразие.

Мать тоже занималась с дочерью. По субботам, вернувшись из церкви, пахнущая воском и ладаном, она читала ей по складам историю Ветхого Завета. Однажды в беседе с Вражливым Микола Кадигроб сказал, что это самые поэтические в мировой литературе новеллы. Люба запоминала все, что отец говорил при ней.

Из ветхозаветных сказаний девочке больше всего понравилось видение Иакова. Как стихотворение, запомнила она торжественные слова, будто вкованные одно в другое:

«И увидел во сне: вот лестница стоит на земле, а верх касается неба; и вот ангелы божие восходят и нисходят по ней».

И, вспоминая эти песенные слова, Любаша видела спящего под деревом Иакова и лестницу, наверху которой восседал озаренный лучами бог, и красивых ангелов с белыми крыльями за спиной, толпившихся на светлых невесомых ступенях. И ей самой хотелось быть ангелом, чтобы летать, как они. Невидимой прилететь в дом к Вражливым и посмотреть, что делает их мальчик Костя, — вот уже почти три года не появляется он у них в доме, и они тоже почему-то к ним не ходят.

Ветхий Завет мать всегда читала на кухне. Она все свое время проводила на кухне и держала себя не как жена известного писателя, а как прислуга. Это обижало впечатлительную девочку.

Иногда, чаще всего по воскресеньям, в дом являлись гости: Степан Буря с дочкой Машенькой, женой и ее подругой Серафимой Аполлоновной Сатановской.

Пятилетняя Машенька, хорошенькая и жеманная, играла на пианино и задавалась, что ездит гулять в парк на папином автомобиле. Несмотря на это, Люба привязалась к ней и любила ее больше всех школьных подруг.

Взрослые ужинали в столовой, пили водку из хрустальных рюмок, а затем садились за карты, которыми мама гадала в свободное время: играли в подкидного дурачка. Буря хвастливо называл себя чемпионом мира по подкидному дураку. Играл он, по словам жены Анны Павловны, божественно. И действительно, редко кому удавалось его обыграть.

Пока взрослые резались в дурачка, Люба с Машенькой, попив в детской чай, играли в куклы. Вскоре усталая и счастливая Машенька засыпала на диване, и родители увозили ее домой сонной.

Люба хорошо помнила: давно, когда они еще только поселились в этой квартире, в гости к ним приходили со своими женами Остап Александрович и Никодим Васильевич, которым отец был чем-то обязан. Но затем с ними случилась какая-то беда, тяжелая, хуже всякой болезни, и они перестали появляться в их доме.

Мама говорила, что Остапа Александровича и Никодима Васильевича исключили из партии, но Люба не могла понять, как это можно исключить из партии, ведь партия не школа, и почему после исключения люди не могут ходить в гости к своим друзьям.

Серафима Аполлоновна, носившая бархатные платья, прекрасно пела. Поболтав о театре, музыке и живописи, выпив несколько рюмок водки, она присаживалась к пианино и, ловко перебирая пальцами белые и черные костяшки клавиш, заливалась соловьем.

Люба враждебно относилась к Серафиме Аполлонов-не, потому что она была интересней матери и пение ее нравилось отцу. Как-то в зеркале, висевшем на стене, девочка уловила взгляд отца, восторженно остановившийся на матовом лице Серафимы Аполлоновны, и с того времени невзлюбила шумную, болтливую женщину, упорно не желавшую замечать ее, Любу.

Несмотря на неприязнь к этой женщине, Люба, боясь признаться самой себе, любила ее пение. Слушая романсы в исполнении Серафимы Аполлоновны, она убеждалась, что пропетое слово значительнее сказанного и даже написанного и долго продолжает звучать в душе. Пела Серафима Аполлоновна умело, красиво приподнимая тонкие дуги бровей. Отец как-то заметил, что поет она умно и за такое пение не грех дать ей орден.

Вот и сегодня воскресный день проходит по заведенному порядку. Правда, воспользовавшись тем, что мать с утра ушла в церковь молиться богу, Люба читала, а затем отец дочитал ей вслух интересную главу из романа о маленьком Сереже Каренине. Но затем все пошло как по школьному расписанию.

В пять часов обедали, а вечером приехали гости: Буря с женой, но без Машеньки и неизменная Серафима Аполлоновна Сатановская; был ужин, и, как всегда, резались в карты.

Люба играла с котенком в комнате, где взрослые сидели за картами, слушала неинтересный их разговор. Говорили о предстоящей чистке партии в наркомате, в котором работал Буря; Сатановская хвалила новый сборник стихов Павла Тычины; явившийся позже всех совершенно лысый человек (девочка видела его впервые), тасуя карты, тараторил о том, что троцкисты считают деревню колонией, из которой следует, не брезгуя никакими средствами, выколачивать деньги для развития крупной промышленности.

Было непонятно, осуждает или одобряет лысый, что троцкисты предлагают установить сельскохозяйственный налог в шестьсот миллионов рублей, тогда как ЦК партии установил сумму налога в триста пятьдесят — четыреста миллионов рублей.

Люба понимала и не понимала разговор за столом. Такие перепалки в доме велись не впервые. Она догадывалась, что где-то ведется какая-то нехорошая драка, а кто, с кем и из-за чего дерется, не могла понять, но чувствовала, что интерес со стороны взрослых к этой борьбе с каждым днем растет.

— Как вы не хотите понять, что правые выступают против повышенного обложения кулаков, требуют бережного отношения к ним! — сверкая маленькими медвежьими глазками, кричал Буре лысый.

— Налоговая политика — точный регулятор советской власти по отношению к капиталистическим элементам. Надо только приветствовать постепенную замену натурального налога денежным, — застенчиво улыбаясь, говорил отец.

Любе, наблюдавшей за ним, казалось, что отец говорит по-нарочному, не то, что думает. И еще ей казалось, что все эти люди видят друг друга насквозь, но почему-то все время лицемерно спорят. Любе нравилось, что отец никогда не спорил, не горячился, ничего не доказывал, со всеми соглашался и говорил, наверное, лишь потому, что было неловко молчать.

— Опять завели свое! Бог вымочит, бог и высушит. Давайте лучше споем, — предложила мать, но на нее никто не обратил внимания. И это обидело девочку.

— Декретом о сельхозналоге до двадцати процентов крестьянских хозяйств полностью освобождаются от налога. Местным органам власти запрещено произвольное обложение крестьян, установлен классовый принцип взимания налогов. Как не приветствовать такие законы! — кипятился лысый, наскакивая на Бурю, хотя Буря ни словом не возражал ему.

— Недавно я беседовал с одним знакомым кулаком, — присоединился к беседе отец. — Вы знаете, что он заявил? Крестьянство, говорит, довольно своим теперешним положением.

— Коротка молитва «Отче наш», да спасает, — как бы невзначай заметил Буря.

Любе становилось скучно слушать эти непонятные речи, смотреть, как словоохотливый лысый человек беспрерывно отхлебывает остывший чай. И в то же время ей не хотелось покидать отца. Ей все казалось, что лысый в конце концов разозлится до того, что ударит отца или возьмет и побьет всю посуду.

Затем заспорили о боге. И хотя в доме не было глухих, лысый кричал:

— Французский писатель Стендаль уверял — единственное оправдание бога в том, что он не существует.

— Я тоже не верю в бога, — признался Кадигроб. — Но без религии жить нельзя, религия дисциплинирует человека, и законы ее — это тысячелетиями выработанный кодекс морали: не убий, не укради…

— Не пожелай жены ближнего твоего, — со смехом вставил Буря и лукаво посмотрел на покрасневшую Серафиму Аполлоновну.

— Ведь я верю, что земля вращается вокруг своей оси, хотя хорошо знаю, что никакой оси нет, — продолжал Кадигроб. — Почему же нельзя верить в несуществующего бога? Человек должен во что-то верить, этим он и отличается от животного.

— В коммунизм должен верить, — подсказал лысый.

— Бог — это природа, — заявила Сатановская и потерла накрашенные ногти о красивое платье.

«Нет бога? Вот еще чего выдумали, — размышляла Люба, вспоминая прекрасные, как стихи, молитвы и образ богоматери с младенцем на руках у нее в спаленке. Этот образ всегда напоминает ей мать. Бог существует! Можно солгать учительнице, можно солгать маме, но богу-то не солжешь, он все видит, все знает и наказывает за грехи. Вот чудаки: нет бога! А лестница на небо!»

Котенок запищал на коленях Любы, больно царапнул ее руку.

— Любка, перестань мучить божью тварь, — прикрикнула мать, — оставь кошку в покое!

— Любонька, ты еще не спишь, дорогая? Пора баиньки. — Отец, как маленькую, взял ее за руку и повел в полутемную детскую, освещенную бледным светом моргасика.

— Па, миленький, расскажи сказку…

Он присел на стул, на спинку которого было накинуто платье Любы, пахнущее каким-то особенным детским запахом, и принялся рассказывать уже знакомую ей историю о Гулливере. Видимо, ему тоже не по душе была скучная болтовня, которой гости убивали время.

XXII

В начале осени 1923 года в Чарусе было несколько рабочих клубов. Там показывали спектакли и кинофильмы, там были устроены читальни, библиотеки; книги дозволялось брать домой. Пролетариат города любил свои клубы.

Профсоюз металлистов, объединявший паровозников, выстроил на пустыре, на Плехановской улице, собственный клуб, разбил вокруг нового здания молодой парк; в дни субботников комсомольцы выкопали между двумя аллеями красивый пруд, соорудили раковину для оркестра и площадку для танцев.

Фронтон нового здания украшала отлитая из бетона эмблема: огромная шестерня, обрамляющая увитые колосьями серп и молот, а пониже ее четыре внушительные цифры «1921» — год постройки здания.

Ване Аксенову, с детства питавшему слабость ко всяким гербам, нравилась эмблема, украшавшая голую стену клуба. Он хорошо помнил этот тяжелый для страны, голодный и тифозный год, подкосивший его мать. Ваню радовало, что даже в то тяжкое для страны время советская власть, отрывая крохи от своего скудного бюджета, сумела построить для рабочих прекрасный Дворец культуры, похожий на театр.

В просторном купеческом особняке на Сумской улице, напротив сквера с бронзовым бюстом Гоголя, профсоюз коммунальников, куда входили трамвайщики, тоже открыл свой клуб и назвал его именем Тараса Шевченко. При клубе работали кружки и секции. Ваня Аксенов записался в спортивную секцию, и на общем собрании физкультурников, по предложению Маштакова, его избрали председателем секции.

Клуб располагал лучшим в городе гимнастическим залом, оборудованным турниками, брусьями, кольцами. Вдоль всего зала тянулась шведская стенка, деревянный пол застилали ковры, на которых вечерами, под руководством Семена Васильевича Гордеева, занимались борцы.

Бюро физкультурной секции предстояла большая работа — надо было подготовить к летнему сезону пять футбольных команд. Был составлен обширный список, куда записалось свыше ста юношей, увлекавшихся футболом, становившимся русской национальной игрой.

Большинство в этом списке составляли ребята, окончившие фабзавуч, и ученики нового набора, юные возрастом, но не новички в футболе — игроки уличных команд.

Пять команд надо было иметь для того, чтобы получить право участвовать в розыгрыше первенства города по первому классу.

Президиум профсоюза на одном из своих заседаний, на котором присутствовали Маштаков и Ваня Аксенов, отпустил крупную денежную сумму на физкультурную работу.

На часть этой суммы, казавшейся комсомольцам баснословной, было решено купить сто комплектов футбольного снаряжения.

На Екатеринославской улице сапожник Гарагуля держал магазин спортивного инвентаря, но так как был лишен фантазии, то назвал его бездарно: «Гаврик». Финансировал этот магазин известный в городе торговец обувью Коробкин.

Ваня съездил к Гарагуле и за наличные деньги купил по сто пар бутс, фуфаек, трусов, гамаш, приобрел кожаные мячи и резиновые камеры к ним с новенькой маркой завода «Треугольник».

Аксенову пришлось съездить в клуб «Металлист» и там заключить договор — на право пользования стадионом, принадлежавшим паровозникам и построенным еще до империалистической войны англичанами, входившими в акционерное общество, владевшее заводом.

Осматривая уютный клуб, Аксенов натолкнулся на броское объявление литературного кружка. Именно в этот день и час местный писатель Самуил Радугин проводил занятия.

Ваня отправился на кружок. В просторной комнате, с полу до потолка завешанной яркими плакатами, собралось человек тридцать разного возраста. Они внимательно слушали своего руководителя, небольшого лысеющего человека с мелкими чертами лица.

Рассудительным и ласковым голосом Радугин учил, как надо писать, иллюстрируя это примерами собственного творчества. И хотя стихи у него были неважные, Ваня слушал с интересом и дельные советы записывал на листке бумаги. Старый литератор рассказывал много такого, чего Ваня не знал.

— Вдохновение — душа поэзии! — тихим голосом вещал Радугин и тут же спрашивал: — Что же такое вдохновение? — Окинув восторженным взглядом слушателей, он громко отвечал на свой вопрос: — Вдохновение — это умение привести себя в состояние, наиболее пригодное для работы. Следовательно, вдохновение есть плод труда. Хороший поэт заставляет себя работать ежедневно. В конечном счете все зависит от работы.

Старик говорил о мастерстве, о живописи, — словом, о том, как следует изображать пейзаж и писать портрет человека. Он много знал, любил то, что знал, и охотно делился своими знаниями.

Ваня слушал его и думал:

«Хорошо бы организовать литературный кружок в клубе коммунальников, но вряд ли на предприятиях коммунхоза наберется хотя бы с десяток пишущих людей. Да и где достанешь руководителя? Чаруса не Москва и не Харьков, и самый крупный поэт здесь, которого почему-то не печатают столичные газеты и журналы, — Самуил Радугин».

Руководитель кружка располагал к себе, и Ваня сел поближе к нему, любуясь его добрым, тщательно выбритым лицом, изрезанным старческими морщинами. Перед писателем лежал потертый кожаный портфель, сверх меры набитый поэтическими сборниками.

После лекции Радугина выступали молодые поэты — рабочие и фабзавучники паровозного завода. Многие из них, видимо, пришли прямо с работы: на них были спецовки.

Один высокий парень с роскошным чубом, одетый в солдатскую шинель, по фамилии Кальянов, сравнивал только что взошедшую луну с орденом Красного Знамени. Ване понравился этот поэтический образ.

И ты мне не друг и не брат,

Лишь ночью на ласковом теле

Зажившие раны горят, —

читал молодой поэт, вызывая в Ване хорошую зависть.

Радугин взял из рук чубатого парня листок бумаги с записанными стихотворениями и подержал его в тонких пальцах, словно пробуя на вес. Потом сказал, что берет стихи для альманаха. Ваня Аксенов понял, что литкружок готовится к изданию произведений своих членов. Ему тоже захотелось напечататься в альманахе — ведь пока ни одно его стихотворение не было опубликовано.

Ваня подошел к Радугину, спросил, можно ли ему записаться в кружок? Радугин, оглядев его с ног до головы близорукими глазами, ответил, что можно, вынул потрепанную записную книжку, долго искал чистую страницу и, не найдя, где-то сбоку записал фамилию Вани.

— Кружок занимается каждую пятницу, с шести часов вечера, приходите, мы будем рады, — радушно сказал Радугин.

С этого вечера Ваня Аксенов стал самым дисциплинированным членом литературного кружка при клубе «Металлист». За месяц он не пропустил ни одного занятия, но все еще не решался прочитать новым товарищам свои стихи, хотя кружковцы знали, что он — автор нашумевших в Чарусе очерков о катакомбах и Городском дворе.

Все произведения, читаемые на кружке, подвергались убийственному по придирчивости разбору товарищей, а Ване не хотелось попадать под огонь критики, не хотелось разочаровываться в своем творчестве, не хотелось огорчаться.

Как-то Радугин после занятий объявил, что в Чарусу, проездом из Кисловодска, прибудет Владимир Маяковский и он уговорит поэта выступить в клубе перед рабочими паровозного завода. Радугин не удержался и показал открытку, присланную ему Маяковским с Кавказа.

— Устроим цикл литературных вечеров, — весь загоревшись, пообещал Радугин. — Сначала Маяковский, затем Бабель. Исаак Эммануилович обещал приехать. Кто не знает его рассказа «Соль»? Прочитайте обязательно.

Владимир Маяковский был самым громким поэтом Советской России. Ване нравилась смелая манера, в которой работал поэт, энергично ломавший все привычные литературные формы.

Вскоре в городе появились афиши, объявлявшие, что Маяковский выступит в здании цирка в субботу, в не совсем обычное время — в 21 час 15 минут.

Ваня, экономя деньги, купил билет на галерку. Заняв свое место у барьера, он с нетерпением поглядывал на часы. Впервые в жизни представилась ему возможность увидеть знаменитого поэта, чьи стихи заучивались школьниками наизусть. Встреча Вани с Николаем Северовым в Москве, понятно, в счет не шла.

В шестом ряду партера Ваня увидел Нину Калганову и ее отца. Рядом с ними, держа на коленях стопку книг, сидел аккуратный Борис Штанге.

Ваня улыбнулся, — Нина всегда кичилась перед подругами тем, что ее окружают поклонники, но Ваня-то не сомневался, что билет Борису она купила сама. В первом ряду, о чем-то споря, сидели Гасинский и Доценко.

Часы показали 21 час, затем подошло время выступления. Но миновали еще четверть часа, томительно длинных, а Маяковский все не показывался на арене. Публика стала выказывать нетерпение, раздались хлопки в ладоши, на галерке дружно застучали ногами.

Маяковский, взволнованный и потный, появился в половине одиннадцатого, рукавом вытер свой квадратный подбородок. Его узнали и сразу забыли, что он заставил себя ждать. Вспыхнули аплодисменты. Кто-то дружески свистнул. Маяковский стремительно подошел к столу, снял широченный пиджак, бережливо повесил его на спинку стула; из кармана вынул записную книжку и широким жестом бросил ее на стол.

— Я не люблю, когда одежда мешает работать, — объявил поэт, обеими руками оттягивая новенькие подтяжки. — На вокзале мне сказали, что в Чарусе нет поэтов. Это поклеп на интеллектуальную жизнь вашего города. Я приглашаю местных поэтов вместе со мной читать здесь свои стихи.

Из первого ряда вышел Радугин и, поздоровавшись с Маяковским, присел на стул, изо всех сил стараясь не коснуться спиной висящего пиджака Маяковского.

— Вот и хорошо, председатель вечера есть. Теперь остановка за поэтами.

Широко расставив длинные ноги, высоко подняв голову и потрясая кулаками, Маяковский начал читать. Читал он проникновенно, без выкриков, без ложной декламации; казалось, каждое слово парит в воздухе.

Во втором ряду поднялась высокая тоненькая женщина и, наступая на ноги соседям, извиняясь перед ними, торопливо пошла к выходу. Маяковский заметил ее, прекратил чтение, громовым голосом пробасил:

— Эй вы, гражданка, из ряда вон выходящая…

Женщина робко остановилась и тихо ответила в наступившей тишине:

— Простите меня, Владимир Владимирович, вы слишком много времени заставили себя ждать, а у меня дома ребенок… Его надо кормить… Я должна уйти.

Маяковский насупил брови, молча подождал, пока женщина скрылась за дверью, занавешенной портьерой, и без прежнего энтузиазма дочитал стихотворение до конца.

Ваня сидел сам не свой, — Маяковский предлагал местным поэтам читать вместе с ним свои стихи. Значит, и ему, Аксенову, предоставлялась возможность выступить перед многочисленной аудиторией, а самое главное — Маяковский мог оценить или отвергнуть его талант. Ведь у него дома в столе лежала готовая поэма «Бунт поэтов». Юноша прикинул — если бегом, то он сможет добраться домой за пятьдесят минут. Пятьдесят минут туда, пятьдесят назад — час сорок минут. Он успеет вернуться в цирк с рукописью, и еще останется время выступить перед народом.

Ваня поспешно спустился в раздевалку, оделся, вышел из цирка и побежал.

Весь день лил дождь, на слабо освещенных улицах Чарусы повсюду расползлись лужи, ветер бросал в лицо пригоршни дождя, а он все бежал и бежал. Вначале задыхался, но затем дыхание восстановилось.

Ваня влетел в дом, кинулся к своему столу.

— Что с тобой? — пораженная видом брата, спросила Шурочка. — Посмотри на себя, на кого ты похож!

— Ура! Маяковский согласился слушать мои стихи. Понимаешь ли ты, что это значит? — Ваня знал, что Шурочка не принадлежит к поклонницам Маяковского, что она относится к нему недоверчиво и раздраженно. Не понимает, что такие поэты, как Маяковский, служат для советского общества мерилом его культуры.

— Маяковский? — удивилась Шурочка. — Все у него непонятно, пишет странными, вычурными словами, так что и читать его не хочется. Не люблю я твоего Маяковского, ведь это он призывал сбросить Пушкина, Достоевского и Толстого с парохода современности.

Несколько охлажденный словами сестры, Ваня сунул тетрадь с поэмой за пазуху и помчался обратно в цирк, не замечая ни грязи, ни дождя, ни усилившегося ветра.

Он вернулся на галерку, когда Радугин доканчивал чтение своего стихотворения. Маяковский сидел за столом и автоматической ручкой правил строфы стоявшего рядом с ним Кальянова. Ваня спросил сидевшую рядом студентку:

— Что он тут читал без меня?

— «Последнюю страничку гражданской войны», «О дряни», «Люблю», «Сволочи», «Моя речь на Генуэзской конференции», «Балладу о доблестном Эмиле», «Бюрократиаду», «Прозаседавшиеся». Все это он написал в последние два года.

Тихим, задумчивым голосом Радугин окончил читать и, прикрыв ладонью больное сердце, вежливо поклонился публике. Раздались аплодисменты.

Затем выступил незнакомый Ване курносый вихрастый парнишка. Он прочитал на странном языке, являвшем смесь русских и украинских слов:

Итак, начинается утро,

И, значит, выходит солнце,

И, значит, выходит ветер,

И, значит, выходит Трофим

С найкращого в свете барака!

Маяковский заразительно расхохотался, потом спросил: кто еще из поэтов хочет читать?

— Владимир Владимирович, разрешите мне! — крикнул Ваня.

— Пожалуйста! Вы будете читать с галерки или снизойдете на землю?

Ваня мигом сбежал на арену, посыпанную опилками. В публике раздался дружный смех и аплодисменты: Ваня весь, с ног до головы, был забрызган грязью, с его мокрой головы стекали струйки воды и струились по разрумянившимся от волнения щекам. Но он ничего не замечал, никого не видел — монументальная фигура Маяковского заслонила от него весь мир.

— Что же вы будете читать, молодой человек?

— Поэму «Бунт поэтов».

— Вот как? — удивился Маяковский и мельком взглянул на ручные часы. — Для поэмы у нас уже не останется времени. Меня предупредили — через полчаса электростанция прекратит подачу тока в цирк.

— Тогда «Марш слесарей». Можно? — спросил Ваня.

— Что, что?

— «Марш слесарей», — повторил Ваня.

— А вы что — слесарь?

— Конечно! — И Ваня протянул к нему руки, все в ссадинах, царапинах и мозолях. Маяковский порывисто пожал эти пахнущие несмываемым мазутом протянутые к нему руки.

В публике горячо зааплодировали. Стихи собирался читать свой брат, рабочий, ведь на три четверти цирк был заполнен рабфаковцами.

— Ну раз слесарь, то вам и карты в руки. Читайте! — разрешил Маяковский.

Ваня прочел:

Жизнь человеческая —

Маршей поэма,

Слушайте марш мой

Лучшей профессии!

Его создают над пространством

И временем

Железные руки слесаря.

Понимаете — слесаря,

Эйфель склепавшего,

Перебросившего радугой

Кичкасский мост.

Вот он —

Человек настоящего —

Шагает во весь

Свой рост.

Ваня встретился с насмешливым взглядом Нины Калгановой, на какое-то мгновение запнулся, но тут же, почувствовав внимательный, сочувствующий взгляд Маяковского, забыл о насмешливой девушке.

Где-то недалеко, за дощатой стеной, зарычал тигр.

— Недурно. Во всяком случае, тигры довольны, — похвалил Маяковский.

Ободренный похвалой, Аксенов продолжал читать по памяти:

Мы — это все.

Все создано нами.

Голову выше, и кепи долой!

Сегодня у нас боевое знамя —

Подымаемый на мускулах

Волховстрой.

Страна в огне,

Электричеством вспенена.

Что ж, в рупор неба — ори

О том, что планета Ленина

Металлической лавой горит.

Мы пионеры

Великих примеров

Для иных поколений народов.

Слесаря становятся инженерами,

Капитанами наших заводов.

И окончательно освоившись с непривычной обстановкой, убедившись, что публика слушает его с интересом, Ваня прокричал во весь голос:

Пусть мещане

Луною скребутся по струнам:

Куда ж годится такой медиатор?

То ли дело

Лапой чугунной

Проводить по канатам меридианов.

Выходит,

Что глобус — слесарная лира.

Марш мой —

Вздымайся и рей!

Да здравствует вращение мира

По законам механики

И слесарей!

Всю силу своего голоса Ваня вложил в последнюю строфу. Если бы он прочел еще хоть одну строку, то тут же упал бы от изнеможения.

Маяковский шагнул к Ване, крепко сжал ею в своих ручищах и затем, легонько оттолкнув, во всеуслышание заявил:

— Молодец, Аксенов! Значит, есть-таки в Чарусе последователи Лефа.

Антрепренер в очках объявил об окончании вечера, и тут же электрические лампочки предупреждающе трижды погасли и зажглись. Заскрипели скамьи. Публика повалила к вешалке.

Ваня ждал подходящего момента, чтобы попрощаться с поэтом, но Маяковский сам подошел к нему.

Предложил:

— Пойдемте погуляем по улицам Чарусы.

— Но ведь на дворе дождь.

— Люблю непогоду. Пошли. — Маяковский взял из рук антрепренера свое модное широкое пальто-реглан, закрыл шею цветным кашне, по самые глаза нахлобучил кепку. В толпе, валившей, к выходу, раздавались противоречивые суждения:

— Талантище… Обличитель… Штукарь… Певец революции…

Вышли из цирка. На улице Маяковского поджидали местные поэты, среди которых был Радугин, Кальянов и вихрастый парень, читавший стихи о самых лучших в мире бараках. Маяковский снял со щита намокшую афишу о своем выступлении, бережно свернул ее, сунул в широкий карман.

Окружив своего кумира, поэты по безлюдным, плохо освещенным улицам через весь город направились в университетский сад. Долго бродили там по темным, глухим аллеям. Маяковский расхваливал Леф.

— При ближайшем сотрудничестве литераторов Лефа работает Мейерхольд и немало других талантливых режиссеров. Лефовцы обтачивают материал для их постановок. Мы ставим пьесы, производим продукцию массового потребления, делаем обложки книг для сочинений Луначарского, для папиросных коробок, для Моссельпрома.

— Владимир Владимирович, вы были в Харькове, а сейчас приехали из Киева. Что там? — спросил Радугин.

— Консервативная часть русских поэтов остановилась в своем понимании украинской поэзии на Тарасе Шевченко. Шевченко для них предел. Совершенно иное представление об украинской поэзии у ассоциации Леф. Поэтам, объединившимся вокруг журнала «Леф», отлично известны имена новых украинских поэтов: Семенко, Шкурупия, Слесаренко. Мы договорились с украинскими футуристами. Достигнута полная согласованность в работе, в обороне, в наступлении. — Маяковский посмотрел на часы. Времени на широкий разговор не хватало.

Он заговорил отрывочно:

— Поэзия должна быть верной служанкой жизни… Люблю устные литературные вечера, они расширяют понятия слушателей… В языке следует оставить все свежее, современное, остальное — на помойку. Язык, как и социальная структура, как быт, одежда и все прочее, требует чистки, проветривания, мытья. Нельзя бояться корявых слов и корявых выражений. Больше того, за них надо драться с редакторами и отстаивать их. Нужно учиться «телеграфному» языку — писать как можно короче, — и тут же спросил, печатает ли «Чарусский пролетарий» местных поэтов.

Узнав, что печатает, обрадовался, заявил:

— Вы мне нравитесь. От вас даже не пахнет всеми этими символизмами, акмеизмами, натурализмами, которыми все еще продолжают грешить в Москве и Петрограде… Жаль, мне не удастся побывать в редакции «Чарусского пролетария», оставить им на развод два-три стиха. В пять часов мой поезд уходит в Москву.

Было очень тихо. Где-то на далекой колокольне глухо прозвучали два удара — приближалось утро.

Ваня опомнился. Он настолько увлекся Маяковским, что забыл: ему давно пора идти на работу. Такое случилось с ним первый раз в жизни.

— Владимир Владимирович, простите меня, но я в ночной смене и уже опоздал на два часа.

— Я напишу вам оправдательную записку. — Маяковский вырвал из блокнота листок и написал на нем:

«Прошу простить тов. Аксенова за опоздание. Я его задержал, и эта задержка пойдет на пользу молодому поэту! Надеюсь, в депо знают, что слесарем работает у них поэт! Владимир Маяковский».

Вышли из парка. Последний трамвай, забрав дежурных слесарей на конечной остановке, уходил в депо. Ваня узнал этот вагон, вчера он заменил на нем четыре тормозные колодки. Простившись с Маяковским, он прыгнул на переднюю площадку тронувшегося с места вагона.

XXIII

В воскресенье Лука Иванов получил увольнительную и с двумя товарищами по училищу Никифором Четкиным и китайцем Ли Фу-чженем отправился в общежитие Свердловки, к отцу в гости. Под мышками, чтобы, не дай бог, не увидел комендантский патруль, курсанты несли бережно завернутое в газеты и завязанное бечевками грязное белье.

Пока Лука учился, мачеха стирала и чинила ветхое его исподнее, обмывала и обшивала его. Помогала, чем могла, не только пасынку, но и его товарищам. Многие курсанты знали тетю Дашу и любили ее, как мать.

Александр Иванович с женой ждали гостей. Был день рождения Дарьи Афанасьевны. Лука это знал и, несмотря на свою занятость, не мог не прийти. Стол был накрыт клеенкой, на ней поистерлись рисованные эпизоды Отечественной войны. В широкой миске дымились свежие пироги с капустой, на мраморном подоконнике, заваленном книгами, со вчерашнего вечера желтели две бутылки с пивом.

По праздникам в общежитии Свердловки было настолько шумно, что не было никакой возможности заниматься. Вот и сейчас: в соседней комнате танцуют, в конце коридора поют, беспрестанно стучат двери, дети, пришедшие в гости к родственникам, носятся по лестницам с этажа на этаж.

Александр Иванович, окруженный соседскими ребятишками, строгал им из кусков дерева сабли, когда в комнату вбежали две девушки. Закричали:

— Идут! Лука идет, а с ним раскосый китаец и еще один чернявый. Все с покупками.

— Ну, ребята, три сабли изготовил вам, на сегодня хватит, — сказал Александр Иванович, сбрасывая на пол пахучие стружки, и выпроводил мальчишек.

В комнату вошел Лука со своими товарищами.

— Располагайтесь как дома, — радушно приветствовал их Александр Иванович. — Скоро вернется жена, будем обедать, — и поглядел на стенные ходики.

Обедал Иванов, по морскому обычаю, всегда в полдень, никогда не отступаясь от раз заведенного в доме порядка.

Вскоре пришла зарумянившаяся с мороза Даша. Разматывая пуховый платок весь в блестках снежинок, затараторила:

— А я письмо получила из Чарусы, от какой-то Нины, интересуется, почему ты, Лука, словно в воду канул, не подаешь ей весточки. Беспокоится, не случилось ли с тобой чего дурного…

Лука покраснел, попросил:

— Покажи письмо.

Даша вынула из-за зеркала небольшой конверт, дразня, долго не отдавала пасынку. Он изловчился и вырвал конверт у нее из рук. Только тогда она захлопотала у стола, с любопытством расспрашивая:

— Это какая же Нина?.. Я ее знаю? Из Качановских?

Письмо было от Нины Калгановой. Сначала шли вопросы о Луке, а дальше — скупые сведения о его чарусских товарищах. Витиеватым, неразборчивым почерком девушка сообщала, что она кончает химический техникум, брат заканчивает торгово-промышленную школу — ЧТПШ. Николай Коробкин пытался продолжать образование, но мандатные комиссии трех техникумов вот уже два года подряд бракуют его, как сына нэпмана.

Коробкин ходит темнее тучи, и она, Нина, побаивается, как бы юноша, нервный и с гусарскими наклонностями, по малодушию не учинил над собой какой-нибудь глупости. Ваня Аксенов превратился в заправского рабочего, дни и ночи проводит в своем депо, в комсомольском комитете и клубе.

— Так, так… — Лука, отложив конверт, задумался над судьбой своих сверстников. Ему было жаль Коробкина и обидно, что Нина даже не упомянула о Шурочке Аксеновой. А она ведь тоже учится и почему-то так и не написала ему ни одного письма с тех пор, как они в последний раз виделись в роще у Кабештовского пруда. Он тоже сразу не написал ей, а потом с каждым днем труднее было взяться за письмо, надо было найти оправдание своему молчанию. А такого оправдания не было, и он не отваживался браться за перо.

— Ну, что ж, ребята, мойте руки, и прошу к столу. Рука-то у тебя, Лукаша, я вижу, зажила, но гляди не повреди, старые раны часто открываются, — сказал Александр Иванович сыну.

— От раны осталось одно воспоминание, — улыбаясь, ответил Лука.

Курсанты, захватив с собой мыло и полотенце, вышли в длинный, полутемный, как во всех общежитиях, коридор, в конце которого находилась общая умывальная.

Когда они вернулись, стол был уже накрыт и в тарелках пунцовел красный борщ; сильный его аромат сразу защекотал ноздри. Даша откупорила бутылки и бережно, не проронив ни капли, разлила пиво по стаканам.

— Ну, Дарья Афанасьевна, с днем твоего рождения. — Александр Иванович выпил пиво, остальные последовали его примеру, чокнувшись своими стаканами со стаканом Даши.

В курсантской столовой о таком борще даже и мечтать не могли! Лука не догадывался, какой дорогой ценой дался этот обед. Ради того чтобы угостить его и товарищей, Даша продала на толкучке почти новые ботинки-румынки, приобретенные ее мужем после победы на Перекопе у шелудивой барыньки, не успевшей улизнуть в Турцию.

Несколько раз за обедом отец самодовольно поглядывал на сына, любуясь его широкой грудью и узкой талией. Лука еще больше вырос и возмужал и всем своим обликом напоминал покойницу мать, о которой механик, сойдясь с Дарьей, думал все меньше, но окончательно забыть не мог.

— Итак, в этом году вы кончаете училище, ребята. Куда же думаете навострить лыжи? — спросил Александр Иванович.

— Да, нынешним летом уже будем командирами, — мягким голосом и с неистребимым акцентом ответил Ли Фу-чжень. Он был на три года старше Луки; Александр Иванович знал, что китаец участвовал в гражданской войне, служил в интернациональном полку, которым командовал чешский писатель Ярослав Гашек.

— Куда пошлют, туда и поедем, — за всех ответил Лука. — В нашем возрасте служить везде интересно.

— Все это хорошо. Только не связывайте себя по рукам и ногам ранней женитьбой. Тридцать семь лет — вот самый подходящий возраст для мужчины, чтобы вступить в брак, — не то шутя, не то серьезно сказал Александр Иванович.

Курсанты дружно захохотали.

— Ты не слушай отца, вечно он со своими выдумками… Ты бы снялся, Лука, на карточку при всей форме, при оружии, чтобы была у нас с отцом памятка о тебе. А то зальешься на край света, днем с огнем тебя не сыщешь, — попросила Даша, и механик невольно подумал, что, если повесить такую фотографию на стену, она всегда будет напоминать ему об Ольге, Лукашкиной матери.

— Ну, а как твои занятия идут, тетя Даша? — спросил Лука, вспоминая, как обучал ее азбуке на утилизационном заводе и как она добрые слова: «хлеб», «любовь», «счастье» — упорно, несмотря на все его указания, писала с большой буквы.

За жену ответил механик:

— Учится она, дорогой, хорошо, дай бог нам с тобой так учиться. Самостоятельно решает задачи по алгебре и геометрии. Половина моей стипендии уходит на книги для нее.

— Ну а ты, папа, куда? Ты ведь тоже в будущем году кончаешь Свердловку? — спросил сын. — Разлетимся мы из Москвы в разные стороны.

— Куда партия пошлет, туда и пойду. Тянет меня на хозяйственную работу, хочется строить, создавать, делать кирпич, железо, возводить электростанции. Живем-то мы, ребята, в небывалое время. Для каждого найдется работа по душе и по сердцу. Посмотрю. Может быть, попрошусь в Чарусу, на паровозный завод. — Он помолчал; взгляд его остановился на портрете Ленина, висевшем над узкой солдатской койкой. — Вы там, в Кремле, поближе стоите… Как здоровье Ильича, есть хоть какая-нибудь надежда? — тревожно спросил Александр Иванович, вставая из-за стола.

— Плохо здоровье, — ответил Четкин, — совсем плохо. Да об этом и по правительственному бюллетеню можно судить.

— Вот оно, горе неминучее, надвигается на народ, а остановить его никто не в силах, — сказала Даша и принялась убирать посуду.

— Что это вы панихиду запели! Владимир Ильич крепкий человек, он нужен революции и умереть не может, — проговорил Лука.

После обеда механик и Ли Фу-чжень уселись на кровать, застланную солдатским одеялом, играть в шашки. Китаец изумительно комбинировал, и, хотя Александр Иванович в полку слыл не последним игроком, он проигрывал своему молодому партнеру партию за партией и злился.

— Меня Гашек учил играть, — объяснял китаец. — Удалой был командир, хваткий. И писать мог, и на митинге взять за сердце сразу тысячу человек.

Четкин — большой ценитель литературы — подошел к книжному шкафу. Он любил запах старых книг, любил прикасаться к шершавым корешкам, листать как бы одушевленные страницы.

Лука подсел к Даше, мывшей посуду, спросил:

— Ну как же ты живешь, тетя Даша?

— Живем не горюем, хлеба не купуем, а с базара кормимся, — с прежней бойкостью ответила Дарья и ласково улыбнулась ему.

— Нет, я серьезно спрашиваю.

— А я серьезно и отвечаю. Теперь главная цель моей жизни — образование. И чем больше пропитываюсь я всей этой людской премудростью, тем больше задумываюсь. Взять, к примеру, Змиева. Какие он круглые прибыли наживал на одном только собачьем заводе! Вот я и думаю: а ведь эта утилизация — разумнейшее дело. Поставить бы его по-ученому, так, чтобы в нашей баламутной жизни ничего не пропадало: ни ржавый гвоздь, ни рваный башмак, ни всякие там объедки, что падают со стола под ноги. Когда ты по ранению ездил в Чарусу, заходил на завод?

— Нет, тетя Даша, не заходил. Но Гальку Шульгу видел. Она говорит, что такие же мысли тревожат ее отца.

— Галька! — Даша вздрогнула, уронила стакан, он ударился о пол, но не разбился. — Хорошая, работящая дивчина. Как она там, не вышла замуж? Я ведь ей когда-то ногу попортила из ревности, выстрелила из ружья, дура. Ведь убить могла. Виновата я перед нею: через эту ногу, может, и замуж ее никто не берет.

— Возьмут. За ней Кузинча увивается.

— Кузинча? — И, подумав немного, спросила: — Кто такой Кузинча? Что-то я такого не помню…

Четкин рылся в учебниках, густо исчерканных карандашом, переложенных записками. Среди учебников попалась поэма «150 000 000». На обложке имя автора не было указано, но кто же не знал, что поэма написана Владимиром Маяковским!

— Увлекаетесь футуризмом? — с едва уловимым осуждением в голосе спросил Четкин.

Александр Иванович ответил:

— Нет, зачем же, я верный поклонник Пушкина и Шевченко и никогда им не изменю. Но у нас в Свердловке все твердят: Маяковский талант, Маяковский гений, пророк нового искусства. Вот я и решил присмотреться к нему поближе. И должен сознаться: читаю и не чувствую никакой поэзии.

— Маяковский зовет в атаку на «генералов-классиков», — напомнил Лука, и нельзя было понять, то ли одобряет, то ли осуждает этот призыв.

— Утверждает, что лишь футуристическое искусство может называться искусством пролетариата. В хрестоматии футуристов «Ржаное слово» сказано: футуризм — государственное искусство, — вмешался в разговор Ли Фу-чжень, сразу побивая три шашки зазевавшегося противника.

А Даша сказала восхищенно:

— Как-то мы с Александром Ивановичем целый вечер посвятили этому Маяковскому. Ходили на Никитский бульвар, в Дом печати, слушать его стихи. И, знаете, он ведь чудесный русский парень и сочиняет сильно. Ну прямо берет человека за грудки и не отпускает. Да и сам из себя такой видный.

— Вот видишь, папа, твоя жена опередила тебя в понимании передового искусства, — шутя заметил Лука. В разговоре он все чаще сбивался на шутливый покровительственный тон, режущий отцовское ухо.

В квартиру ворвалась шумная орава ребят, все загалдели сразу:

— Одевайся, Лука, пойдем с нами в снежки играть!

— Не могу, ребята, дайте мне потолковать с матерью и отцом.

Даша покраснела. Впервые пасынок назвал ее матерью, да еще при отце и посторонних людях.

Лука и сам смутился, подошел к окну. На дворе по-зимнему быстро темнело. Мороз тонкими иглами выгравировывал на стекле замысловатый узор.

Александр Иванович многих дворовых ребят знал по имени и сейчас, глядя на всех этих галдящих Ванек и Колек, почувствовал, как болезненно защемило у него сердце.

Он искренне и глубоко любил Дашу, и Даша отвечала ему взаимностью. Ему нравилось их тихое семейное гнездо. Но, возвращаясь домой из Свердловки, он всегда чувствовал какую-то неполноту, неудовлетворенность, чего-то не хватало в доме. А чего не хватало — не задумывался, для этого не было времени.

И вот сейчас, глядя на чужую ребятню, механик вдруг понял, чего ему так недостает для полноты семейного счастья. Пошел четвертый год, как он жил с Дашей, а детей у них не было и, похоже, никогда не будет. Он ни разу не говорил с женой на эту деликатную тему, но знал, что Даша тоже думает об этом, но таится от него.

— Папа, тетя Даша, собирайтесь в кинематограф, через сорок минут начало сеанса. У нас есть два лишних билета, выпросили специально для вас у секретаря комсомольской ячейки, — тоном, не терпящим возражения, возвестил Лука и, словно веером, помахал билетами в воздухе.

XXIV

В кинематографе показывали недавно вышедший на экраны и расхваленный в газетах фильм «Помещик» — печальную историю о праве первой ночи, о том, как мужественный крепостной человек, любящий свою невесту, убил деспота-помещика.

Фильм и огорчил, и обрадовал Александра Ивановича. Огорчил потому, что весь был обернут в прошлое, а обрадовал тем, что все-таки это был первый советский фильм. За ним последуют другие, лучшие, может быть — о гражданской войне, о современности.

Подойдя к дому, Александр Иванович пропустил Дашу в подъезд, вошел за нею следом и уже на лестнице, повинуясь какому-то непонятному, знакомому по войне предчувствию, оглянулся: в полутьме, у входной двери, сутулился невысокий человек. Иванов вгляделся и скорее догадался, чем узнал Лифшица.

— Арон, ты?.. Ты ко мне? — растерявшись от неожиданности, спросил Александр Иванович и тут же подумал, что не надо было спрашивать, это обидно для товарища. Ведь и так ясно, что комдив мог прийти в этот дом только к нему.

— Да, к тебе. Битых два часа жду, выкурил целую коробку папирос.

Лифшиц, подойдя, поцеловал товарища в губы.

— Ну пойдем, что же мы тут стоим? — не слишком радушно пригласил Иванов гостя. Неожиданное появление Лифшица, несмотря на их прежнюю дружбу, сейчас было неприятно ему.

Смущение и скованность Арона при встрече в Кремле настораживали. И затем этот его отказ ехать на подавление кронштадтского мятежа. Лифшиц сослался на желание послушать Троцкого, возглавлявшего оппозицию против Ленина. Все это еще тогда возмутило Александра Ивановича — так это не походило на прежнего Лифшица, которого он знал не один год.

Но делать было нечего, отказать боевому товарищу в свидании Александр Иванович не мог, хотя его могли потянуть на партбюро за то, что он впустил в общежитие Свердловки оппозиционера. А в том, что начдив оппозиционер или вскоре станет им, Александр Иванович не сомневался.

Два года Лифшиц не подавал о себе никаких вестей и вдруг свалился как снег на голову! Каким-то врожденным чутьем, по едва уловимым повадкам гостя механик понял, что этот визит неспроста.

Втроем они вошли в комнату, слабо освещенную уличным фонарем. Даша повернула выключатель, но свет не вспыхнул.

— Опять пережгли пробки, — с досадой сказала Даша. — Нет ли у вас, Арон, спичек?

Пошарили по карманам. Спичек ни у кого не оказалось.

Александр Иванович подошел к мраморному подоконнику, заваленному книгами и освещенному с улицы желтым светом, сказал усмехаясь:

— Вот всегда так: кто-то из соседей пережжет пробки, а мне приходится зубрить здесь, на подоконнике, как заправскому студенту. Благо уличный фонарь горит до утра.

— Ну, что ж, это даже к лучшему, полумрак располагает к задушевной беседе, — улыбнулся Лифшиц, вешая шинель на гвоздь, вбитый в стену.

— А ты пришел ко мне на задушевную беседу? — спросил Иванов и насторожился. Он догадывался, о чем пойдет речь.

— Да!

— Ну что ж, садись, Арон. Я и сам собирался покалякать с тобой по душам, да не знал, где тебя искать. Ковалев, бывший председатель ревтрибунала, учится со мной в Свердловке, он говорил мне как-то, что ты осел в Одессе, командуешь дивизией, дружишь с Цатисом, переведенным с Балтики на Черноморье. Познакомился и с Ковалевым в Кронштадте, несгибаемый большевик… Не нравится мне, Арон, что ты не поехал тогда с нами в Кронштадт. И то, что ты любуешься Троцким, тоже не нравится.

— Помилуй, дорогой! Троцкий — предреввоенсовета республики, второй человек в стране. Им восхищается Ленин, — быстро сказал Лифшиц и, достав из кармана брюк перочинный ножик, принялся чистить ногти.

— Ну, насчет восхищения — это ты брось. Ленин много испортил крови в спорах с твоим Троцким. Стоит Ленину выдвинуть какой-нибудь жизненно важный дли народа или государства вопрос, как Троцкий тут же взвивается на дыбы. Странная у него позиция. Это уже начинает походить на контрреволюцию.

— Ну что ты, милый Саша! Мы с тобой люди верные, он наш начальник, наш вождь, нам не к лицу такие слова.

— Не знаю, как для тебя, а для меня вождь один — Ленин! — отрезал Александр Иванович, нахмурившись, наклонив лобастую голову, и даже кулак опустил на стол. — Я поражаюсь долготерпению Ильича, который так стоически сносит его фокусы.

— Вот и ты, не замечая этого, критикуешь Ленина. — Лифшиц закрыл нож, опустил его в карман, похрустел сплетенными пальцами.

— Я не критикую, я повторяю только то, что у нас в Свердловке говорят.

— Вот как? Значит, все-таки говорят! Волнуются, спорят… Ты меня обрадовал этим своим заявлением.

Спор принимал резкий характер. Даша накинула на плечи платок, отыскала огарок свечи и пошла к соседям просить огонька.

— Мы с тобой, Саша, не один пуд соли съели. Видели в жизни всякое: и плохое, и хорошее. Один Перекоп чего стоит. Я приехал к тебе из Одессы, чтобы уверить тебя, что ты неправ, нападая на Льва Давыдовича, — говорил Лифшиц, всматриваясь в механика. За эти годы высокий лоб Александра Ивановича словно стал шире, крупный нос с горбинкой заострился, полные, всегда добродушные губы стали тоньше. Человек потихоньку старел, из ушей торчали седые волосы, на виске появилась темная бородавка.

— Не я нападаю. Это твой фракционер Троцкий кидается на партию, и пора бы уже, говоря попросту, дать ему по зубам. Затеял дискуссию о профсоюзах, затем предложил строить заводы за счет эксплуатации и разорения крестьянства, потребовал в хозяйственных интересах закрыть Путиловский и Брянский заводы. Черт знает что такое!

— Мне не веришь, поверь центральному органу партии. Почитай в «Правде» от четырнадцатого марта статью Карла Радека «Лев Троцкий — организатор победы», — самоуверенно проговорил Лифшиц и вынул из кармана потертую на изгибах газету. — Вот, читай! Просвещайся!

Вошла Даша с зажженным огарком, воткнула его в горлышко пустой бутылки, поставила на стол. В комнате приятно запахло стеарином, у стены возникла ножная швейная машина, невидимая в темноте.

— Чай будете пить? — спросила хозяйка.

— Конечно, будем, русскому человеку без чая никак нельзя, — ответил Лифшиц, хотя вопрос относился не к нему, а к Иванову.

— Я живо сбегаю на кухню, титан, наверное, еще не остыл. — Даша взяла чайник и вышла из комнаты.

— Ну как же ты живешь, Саша? — спросил Лифшиц после затянувшегося тяжкого молчания и внимательно поглядел на Иванова. Руки механик сложил на животе, тесно сплетая пальцы. — Два года большой срок.

— Жизнь моя вся на виду, прятать мне от товарищей нечего. Днями и ночами учусь, жена тоже, мне в подражание, зачастила в вечернюю школу. Так и маемся вдвоем, точим зубы свои о гранит науки… Ты бы лучше о себе рассказал, Арон.

— Рассказывать, собственно говоря, нечего. Нэп выбил меня из седла. Все, за что мы с тобой боролись, во что верили, — все пошло прахом.

— Ну ты брось эти песни! — Иванов посмотрел на глаза Лифшица с покрасневшими белками. Арон устало прикрыл их веками, постучал пальцами по «Правде», лежащей на столе.

— На душе противно и грязно, застрелиться впору. Повсюду тон задают недорезанные буржуи.

— Ты ошибаешься, Арон… Партия видит далеко. Нэп — явление временное.

Но Лифшиц продолжал гнуть свое:

— Рабочие носят одежду из мешковины, а нэпмачи щеголяют в бобровых воротниках. Не могу с этим мириться. Комиссары обзавелись крашеными пишбарышнями, вместо оружия таскают брезентовые портфели. Черт знает что такое! Торжествуют дельцы, люди без совести и чести. Весь гнусный элемент вылез на поверхность. Только Лев Давыдович не сдал позиций и борется против нэпа.

— Теперь мне понятно, какая сила вывернула тебя наизнанку, Арон, — сказал Иванов.

— Много ты понимаешь! — огрызнулся Лифшиц, вытирая пот на землистом лице.

Он был начальник дивизии, ему было обидно, что командир полка, которого он считал ниже себя по должности, по образованию и развитию, разгадал его сокровенные цели. Вспомнились Мурованные Куриловцы, чахлый провинциальный городок на юго-западе Украины. Там, в маленькой кустарной мастерской, мальчишка Арон чинил замки, паял примусы, там он обучился несложному слесарному делу, оттуда начал свой путь в революцию. Заслышав быстрые шаги в коридоре, он произнес вяло:

— За торговыми вывесками красных знамен не видно.

Даша внесла синий эмалированный чайник, не спеша достала дешевые граненые стаканы, и по тому, как она хлопотала за столом, как ласково глядела в глаза своего мужа и вдруг, не стыдясь, поцеловала его бритую голову, Лифшиц понял: эта семейная пара обрела свое счастье, которое никакая сила не способна разрушить.

Он с любопытством присматривался к женщине. Перед ним была уже не та Даша, которую он знал по Чарусе и видел на Перекопе с винтовкой в руках. Она заметно располнела, смуглое лицо ее округлилось, у черных с косинкой глаз лучились едва уловимые морщинки. И хотя у нее были все те же густые ресницы и темные, словно нарисованные брови, она теперь не напоминала цыганку, не было в ней былой прыти, и ходила она не так легко, как прежде. Несколько седых нитей пробилось в ее черной прическе с пробором посредине. Александр Иванович погладил руку жены.

Торопливо проглотили по стакану остывшего чая. Лифшиц вслух прочитал заголовок в газете, лежавшей на столе, и низким поучающим голосом принялся говорить:

— Новая экономическая политика допускает образование в нашей стране смешанных акционерных обществ и концессий, сиречь некапиталистических предприятий, применение наемного труда, трудовую аренду земли. Как могли мы докатиться до таких безобразий! — Он нервно побарабанил пальцами по столу, его голос упал до шепота: — Я прихватил с собой сборник «Смена вех». Вышел летом 1921 года в Праге. Любопытная книжица. Тебе почитать полезно. В нем буржуазные политики возвещают, что нэп — не временная тактика большевиков, а внутреннее перерождение Советской Республики в буржуазное государство. Сменовеховцы призывают буржуазную интеллигенцию сотрудничать с советской властью для того, чтобы ускорить переход страны на рельсы капитализма. Да разве можно сомневаться, что после экономических уступок неизбежно последуют и политические уступки буржуазной демократии, — говорил Лифшиц.

Александр Иванович, сжав зубы, слушал не перебивая.

Лифшиц замолчал. Он видел, что Иванов возмущен его словами. Иванов положил свои руки на стол, сказал:

— Да знаешь ли ты, кто такие сменовеховцы? Их главный заправила — бывший министр колчаковского правительства, профессор Устрялов!

— Неважно, кто автор, важен смысл написанного. — Лифшиц прошелся по комнате, задержался у двери. Он боялся, что их подслушивают из коридора, что может зайти бывший председатель ревтрибунала Ковалев. С ним он не хотел встретиться.

— Это все, чем ты хотел поделиться со мной, Арон?

— Пожалуй, все.

— Так вот, говорю тебе: пока не поздно, освободись от всей этой контрреволюционной ереси. Иначе ты окажешься по ту сторону баррикады.

Лифшиц понимал, что настало время принять окончательное и бесповоротное решение. Ему давали время подумать в последний раз. Если он не согласится с товарищем сейчас, то после сегодняшнего разговора пути назад уже не будет. Согласиться с Ивановым — значит круто порвать с Троцким. Тысячью невидимых нитей связан он с этим человеком. «Может быть, Иванов все-таки прав», — Лифшиц сам удивился своему быстрому перерождению, но тут же вспомнил, что стремительному выдвижению в начдивы обязан Троцкому.

— Нет, я твердо стою на своем… Ленин смертельно болен. Он уже не вернется к руководству. Его место займет Троцкий, больше некому! Только Троцкий может поднять нас на недосягаемую высоту, Саша, если мы поддержим его в эту критическую для него минуту…

Говоря это, Лифшиц знал, что бессилен убедить Иванова, что механик уже смотрит на него как на врага.

Иванов порывисто встал, на столе жалобно звякнули стаканы.

— Смерти желаешь Ильичу?.. Раз так, уходи, Арон!

Бледный Лифшиц медленно встал со стула.

— Куда же ты меня гонишь ночью, Саша? На улицу? В Москве у меня нет друзей. Ты ведь мой боевой друг…

— Это меня мало тревожит, к кому ты теперь пойдешь! Единомышленников у тебя в Москве, вероятно, немало. Уходи!

Александр Иванович заметил, что левый глаз у Лифшица неприятно сощурен и, словно прицелившись, глядит на него, открыл дверь в темный коридор. Ветер тревожно заиграл пламенем догорающей свечи.

— Значит, ссора? — еще надеясь все превратить в шутку, спросил Лифшиц и повернул свою седую голову к Даше.

Она смотрела на него взглядом, полным жалости. Только теперь бросилась ему в глаза разительная перемена, происшедшая с этой хорошо знакомой ему женщиной. И глаза ее, и губы, и ноздри словно были освещены каким-то ласковым светом, движения по-девичьи легки, даже голос ее изменился, стал более певучим.

— Не только ссора, а разрыв — навсегда, на всю жизнь! — Александр Иванович взял Лифшица за худые плечи и вытолкнул в коридор.

Повинуясь взгляду мужа, Даша вынесла гостю шинель, фуражку и чемодан. В коридоре она торопливо пожала его дрожащую руку, проговорила шепотом:

— Вот они какие нехорошие получились у нас росстани после стольких лет дружбы.

XXV

Как один шумный день, пролетели месяцы после того памятного вечера, когда Ваня впервые появился в депо. За этот срок он и его товарищи по фабзавучу освоились со своим новым положением и теперь могли самостоятельно выполнять любую работу слесарей-трамвайщиков. Аксенов и Харченко вдвоем смело раскрывали теплый, пахнущий пылью мотор и вынимали из него якорь — эта операция требовала сноровки, опыта и риска, и Доценко доверял ее лишь высококвалифицированным рабочим.

Зарабатывал Ваня в полтора раза больше отца.

Ване нравились строгие порядки, заведенные в депо.

Старичок кассир в полотняной толстовке требовал предъявить медную марку с выбитым на ней рабочим номером. После этого он выдавал деньги в холщовом конверте, в котором лежала расчетная книжка с аккуратно внесенными в нее записями вычетов.

В первую же получку Ваня обрадовал Шурочку — купил ей дешевенькие туфли на невысоком венском каблучке; во вторую приобрел ботинки для себя, а отцу купил полбутылки водки. Все оставшиеся деньги, до последней копейки, он отдал сестре, которая вела хозяйство.

Заработки Вани сразу поправили положение семьи. Два раза в неделю Шурочка ходила на базар за снедью, готовила дома мясные обеды, покупала на завтрак пузанки — небольшие серебристые сельди, и пахучий пеклеванный хлеб.

Она окрепла и превратилась в хорошенькую худенькую девушку; на нее уже заглядывались на улице незнакомые мужчины.

По настоянию отца Шурочка поступила в фельдшерскую школу, которую и должна была окончить в будущем году.

Однажды в трамвае Шурочка встретила свою школьную подругу Алю Томенко. Они не виделись два года. Аля Томенко познакомила ее со своим мужем — красивым крестьянским парнем, назвавшимся Балайдой.

— Станешь фельдшером, приезжай работать к нам в Куприево. У нас крепкая коммуна, и люди прекрасные, бескорыстные, — сказала Аля.

И Шурочка не раздумывая дала согласие.

Как-то в трамвайное депо, в ночную смену, явился секретарь комсомольской ячейки Маштаков. На нем была финская шапочка с помпоном. Он собрал бывших фабзавучников и, расспросив об их работе, как бы между прочим спросил, не знает ли кто-нибудь из них Арона Лифшица.

— Как не знать, я знаю, — ответил Ваня. — Известный в нашем городе революционер. Сейчас он командир дивизии. Мне о нем Лука Иванов не одну историю рассказывал, Лука у него в дивизии служил.

— Был конь, да изъездился, был революционер, а стал фракционер. Свихнулся человек, стал загнивать, как надкушенное яблоко, — заявил Маштаков, закуривая папиросу. — Короче говоря, залетел к нам в Чарусу воду мутить, пытался выступить на партийном собрании на паровозном заводе. Но его сразу раскусили, прогнали взашей. Возможно, завтра он попытается выступить у нас на открытом партийном собрании. Я бы хотел, чтобы на собрание явилось побольше комсомольцев. Нельзя давать ему разглагольствовать.

— А как ты ему не дашь? — усомнился Нуллер. — На глотку ведь не наступишь. Да и глотка у него широкая.

— Ну, для этого много есть способов. Например, свист. Среди вас, наверное, найдутся заядлые голубятники? — спросил Маштаков.

— Удобно ли? — задал вопрос Альтман.

— В борьбе все средства хороши, — непримиримо ответил Маштаков и выкинул окурок папиросы в канаву.

Лифшиц в сопровождении мордатого военного явился на собрание в самый разгар прений, когда лучшие ораторы Никитченко, Евтушенко и Гасинский уже высказались по докладу директора трамвайного треста. Никто не заметил, как приезжие вошли и тихо сели в конце зала на свободные стулья.

Лифшиц послал в президиум записку. Председательствующий на собрании начальник депо Доценко, прочитав записку, дал Лифшицу слово. Доценко хорошо знал его по совместной работе в Чарусском ревкоме и не слишком верил слухам, распускавшимся в последнее время об этом человеке. Было полезно выслушать его и удостовериться, чем дышит он, что думает.

Лифшиц, на ходу пожав руку председателю, уверенно взошел на трибуну, сбросил шинель, и все увидели на его суконной гимнастерке блеснувший алой эмалью орден Красного Знамени. Лифшиц был известный в городе человек, и многие трамвайщики узнали его. В разных концах зала раздались приветственные хлопки.

— Многие присутствующие здесь знают меня по совместной подпольной борьбе, — начал Лифшиц и из стакана, стоявшего на трибуне, отхлебнул глоток воды. — И я приехал к вам издалека для того, чтобы разъяснить точку зрения Льва Давыдовича Троцкого по ряду вопросов, изложенную им в его нашумевшем письме, адресованном в ЦК партии. — Лифшиц вынул из кармана гимнастерки два документа, отпечатанных в типографии. — А также хочу прочитать вам заявление 46-ти, подписанное видными троцкистами, «децистами», «левыми коммунистами», «рабочей оппозицией». Эти товарищи утверждают, что партийный аппарат подменил партию, и требуют свободы фракций.

В президиуме собрания стали пожимать плечами, переговариваться друг с другом. Доценко, побледнев настолько, что на его лице проступили веснушки, грубо оборвал оратора:

— Ты не член нашей парторганизации, и нам не к чему выслушивать твои бредни. Мы уже достаточно наслышаны о всех точках зрения Троцкого и на этот счет имеем свое твердое партийное мнение. Так что разъяснять нам ничего не надо.

Сжав зубы, Ваня глядел в искаженное негодованием лицо Доценко. Ему подумалось вдруг, что начальник депо похож на его отца — такой же трудолюбивый, честный, решительный. Даже лица их были похожи.

— Товарищи! — Лифшиц, делая вид, что не замечает председателя, театрально поднял руку.

— Долой с трибуны! — потребовал Король, срываясь со своего места.

— Убирайся вон! — крикнул Гасинский.

Сережа Харченко, заложив пальцы в рот, залихватски, с переливами, свистнул; молодой слесарь Сергей Евтушенко бросил в оратора яблоко. Круглый плод ударился в ребро трибуны и, словно плевком, обдал лицо Лифшица сочной мякотью. Лифшиц вытер лицо рукавом гимнастерки, на котором мелькнули два малиновых суконных ромба — отличительный знак начальника дивизии.

Собрание застучало ногами о деревянный пол, и сотни глоток во весь голос завопили:

— Долой! Долой!

Лифшиц, сразу ставший как бы меньше ростом, пытался что-то объяснить, но его никто не слушал, и ни одного слова его нельзя было разобрать. Прошла минута, две, три, а Лифшиц все не уходил с трибуны, терпеливо дожидаясь, когда уляжется буря протеста.

И тогда собравшиеся увидели, как, покачиваясь на ходу, вперед вышел мастер Гордеев. Он медленно приблизился к сцене, схватил трибуну вместе с Лифшицем и, подняв ее над головой, прошел через весь зал и вынес вон.

— Так-то оно лучше, все меньше вони, — отрапортовал Гордеев, вернувшись в зал. — Выбросил его к чертовой бабушке, прямо в снег. Жаль только, трибуну сломал — разбилась в щепки.

— Спасибо, Семен Васильевич. Может, хочешь высказаться? — спросил Гордеева успокоившийся председатель собрания.

— Не мастак я молоть языком, а вот слушать умные речи люблю, — признался мастер и опустился на свое место так порывисто, что застонал весь ряд кресел.

— Кто еще хочет слово? — улыбаясь спросил председатель.

— Разрешите мне… от комсомола, — сорвался Альтман. Кусая полные губы, Альтман вышел на сцену. Волнуясь, одергивая руками короткую курточку, он взглянул на Маштакова, встретился с его ободряющим взглядом и быстро овладел собой.

— Нет спора, в нашем городе знали Арона Лифшица как стойкого революционера, как первого председателя Революционного военного комитета. Именно поэтому фракционеры и послали его к нам. Будучи мальчиком, я тоже однажды слушал на площади его речь. Но того Лифшица, которого знала, уважала и даже любила Чаруса, уже нет. Тот Лифшиц сам сейчас загубил себя. Мы присутствовали при его политическом самоубийстве. Теперь есть другой Лифшиц, изменивший Ленину, изменивший партии, и прав был Семен Васильевич, когда вышвырнул его вон. Я хочу заверить старших товарищей, хочу заверить коммунистов, что комсомольцы-трамвайщики всегда будут верны генеральной линии партии.

— Молодец, Лева! — крикнул Гасинский.

Альтман устало спрыгнул с высокой сцены и сел в полутемном зале на свое место, рядом с Аксеновым.

— Ловко ты его отбрил, — похвалил Ваня, довольный резким выступлением товарища.

— Чему же здесь удивляться, я ведь сын парикмахера и должен уметь брить. Впрочем, Арон Лифшиц тоже парикмахерский отпрыск, из местечка Мурованные Куриловцы. Притулилось такое захудалое местечко невдалеке от города Каменец-Подольска, на всю Россию поставляло портных и слесарей-ремесленников, мастеров по изготовлению замков, лудильщиков. Он и к большевикам пришел из Бунда.

— А ты откуда знаешь такие подробности из его биографии?

— Папа мне рассказывал. Он ведь тоже из Мурованных Куриловцев.

После собрания Ваня Аксенов и Лева Альтман отправились домой вместе, им было по пути. Шагая по Петинке, они вслух возмущались выступлением Лифшица и радовались тому, что рабочие выгнали его с собрания, никто не захотел слушать.

Так они дошли до одноэтажного дома Коробкиных, пять его окон, выходящих на улицу, были освещены. Ваня, остановившись, спросил:

— Ты Кольку Коробкина знаешь?

— Кто он такой? Впервые слышу.

— Давай зайдем к нему. Когда-то мы вместе учились в трудовой школе, и хотя он нэпманский сынок, я все же делаю все возможное, чтобы обратить его в нашу рабочую веру.

— Да стоит ли заходить? Чужие люди, чужой дом.

— Пойдем, пойдем, он чудесный парень, ты сам убедишься. — Ваня с озорством дернул ручку колокольчика.

Дверь отворила мать Кольки, на ней было боа из перьев.

— Дома Коля?

Мать замялась, но откуда-то из глубины дома послышался голос Кольки:

— Кто там?

— К тебе Ваня Аксенов и еще один мальчик, — ответила мать.

— Пускай заходят.

Дама пропустила их в переднюю, и они с удивлением увидели на вешалке рядом с штатской одеждой командирскую шинель с ромбами на петлицах.

— Лифшиц! — шепнул Альтман.

— Похоже, — согласился Ваня. — Когда же он успел?

Вышел Коля и молча проводил гостей в свою пропахшую папиросным дымом комнату. Рядом с этой комнатой находилась гостиная, оттуда доносились приглушенные голоса.

— Давненько мы с тобою не виделись, Иван, — сказал Николай.

— Все некогда. А сейчас шли мимо, дай, думаю, зайду. Знакомься, это мой друг Лев Альтман.

Юноши пожали руки и изучающе осмотрели друг друга с ног до головы.

Ваня понял: оба остались недовольны.

— Ну, садись, рассказывай, как живешь. Все пишешь? Что нового сочинил? — спросил Николай.

— Некогда писать. Я, брат, готовлюсь в институт, алгебраические задачки решаю.

— Ну, что ж, тебя примут. Ты теперь рабочий класс — гегемон, а вот мне дорога к образованию заказана, — с какой-то несвойственной ему горечью проговорил Николай. Вынув из кармана серебряный портсигар, он, не предлагая гостям, достал из него папироску и закурил, жадно затягиваясь.

Дверь распахнулась. На пороге показался Арон Лифшиц. Окутав себя голубым папиросным дымом, он скрестил на груди руки.

— А, молодежь, наследники всей нашей славы! Можно к вам? — спросил Лифшиц, прищуренными глазами изучая лица незнакомых юношей.

— Заходите, — нахмурившись, разрешил Николай. — Знакомьтесь: Ваня Аксенов, Лева Альтман.

— Да, будет время — Лева станет Львом, — возвестил Лифшиц. — Люблю племя младое, незнакомое, не могу жить без него. Как только сойдусь с юношами, сам становлюсь моложе. — Лифшиц сел на спартански жесткую кровать Кольки. — Вы что же, рабочие парни? — спросил он, кивнув на их спецовки.

— Да!

— Чем люди дышат у вас на заводе? Какие проблемы волнуют рабочий класс? — задал Лифшиц прямолинейный вопрос.

— Проблема у всех одна — индустриализация страны, — сдержанно ответил Ваня.

Лифшиц скривил рот, иронически заметил:

— Ого! — И тут же добавил докторально: — Без социалистической революции в Германии, во Франции и Англии социализма в крестьянской стране не построить.

— Вот как! — удивился Альтман.

— Это у вас идет от бундовской закваски, от неверия в русского пролетария, — едко и даже злобно откликнулся Ваня.

В комнату заглянула мадам Коробкина, певучим голосом позвала:

— Господа, прошу в столовую, пить чай. Коля, приглашай своих друзей.

— Пошли, ребята, — позвал Николай.

В просторной столовой, у кадок с мясистыми фикусами, стояли хозяин дома Тимофей Трофимович Коробкин, лавочник Светличный, бывший владелец мельницы Сенин. Все трое явно были недовольны появлением в их компании рабочих парней.

Горничная внесла мурлыкающий самовар, заварила чай.

Лифшиц с раздражением раздавил в розетке окурок папиросы. Мадам поморщилась, поставила перед ним стакан чаю в серебряном подстаканнике, на котором были вырезаны два играющих лебедя. Лифшиц положил в стакан варенья, принялся размешивать его ложечкой.

«Странный человек, чего он хочет? Знает ли он, что мы только что были свидетелями его позора?» — думал Ваня, не спуская глаз с ордена на гимнастерке Лифшица. Этот орден гипнотизировал Ваню и как бы принуждал с уважением относиться к начальнику дивизии.

Горничная вошла с половой тряпкой, брезгливо вытерла мокрые следы, которые оставили на полу оттаявшие ботинки Альтмана. Юноша покраснел, поджал под себя ноги. Он чувствовал себя неуверенно среди незнакомых ему людей. Правда, в лицо он знал их всех, за исключением Светличного.

Неделю тому назад Альтман заходил в магазин Коробкина, на Университетской горке, и купил пару ботинок. Эти ботинки сейчас были на нем.

— Так на чем мы прервали наш разговор, Арон Львович? — спросил Сенин, почтительно обращаясь к начальнику дивизии.

— Вы начали рассказывать анекдот и, не досказав, ушли в детскую, — напомнил Светличный.

— Анекдот этот не для молодежи, и поэтому я пока воздержусь.

— Мы уже достаточно взрослые, — обиженным баском напомнил Николай.

Выпив стакан лаю, Лифшиц высокомерно и небрежно принялся расспрашивать о знакомых ему горожанах. Память у него была прекрасная, и он помнил многих.

Он поинтересовался, как живет инженер Калганов, квартирует ли на прежнем месте.

Тон вопросов начдива не понравился Ване. Допытывается, будто сыщик, пытается разузнать о настроении интеллигентов.

Аксенов и Альтман собирались извиниться перед хозяевами и уйти, но Лифшиц вдруг обратился к ним:

— Ну, а как вы, ребята, думаете: можно в нашей отсталой, чумазой, мужицкой стране построить социализм?

«Вот оно, опять начинается», — подумал Ваня и сжал кулаки, словно готовясь к драке.

Альтман встал и, смело глядя в глаза начдива, сказал твердо:

— Можно!

— Вот как? — удивился старший Коробкин, салфеткой вытирая кончики пальцев.

— А вы как думаете? — вопросом на вопрос ответил Альтман, не спуская глаз с Лифшица.

— А я полагаю — нельзя. Все заводы в России, в том числе и ваш паровозный, не что иное, как государственно-капиталистические предприятия. Вот Тимофей Трофимович нэпман, и он согласен с нами, что нэп — это не что иное, как ничем не прикрытое отступление партии к капитализму…

Альтман, заикаясь от волнения, перебил Лифшица:

— Если вы затеяли этот разговор специально для нас, для меня и вот для Вани Аксенова, то совершенно зря. Мы презираем галиматью, которой вы отравляете людей, и никогда не станем вашими единомышленниками. — И обратился к товарищу за поддержкой: — Правильно я говорю, Ваня?

— Мы комсомольцы, и нам не к лицу слушать контрреволюционные разговоры. Пошли, — сказал Ваня. Мысленно он унижал Лифшица, срывал с него все знаки достоинства, но сказать вслух то, что думал, не решался. Не мог обидеть человека.

— Вы еще цыплята и многое не разумеете. Лев Давыдович… — начал Лифшиц, но Альтман снова перебил его:

— Мы все это уже слышали от вас какой-нибудь час назад на открытом партийном собрании, в трамвайном депо. Мы видели, как рабочие, невзирая на ваш орден и командирские знаки, вышвырнули вас вон. Я, я тоже свистел и кричал: «Долой!» Вы не узнали меня. Да и как вам было узнать, когда кричали все до одного. Пятьсот человек освистали вашу оппозицию. Вы повсюду ищете единомышленников, не нашли их в рабочей среде — и вот пришли сюда, к торговцам, к нэпманам, к тем, кто все покупает и продает, не считаясь ни с совестью, ни с честью, ни с революцией. Эти-то, разумеется, поддержат вас, они надежные союзники! — Альтман нервничал, миловидное лицо его исказилось, покрылось красными пятнами.

Хозяин дома, досадливо сморщив лицо, кусал губы, хозяйка сконфуженно улыбалась, Светличный злорадно ждал, не дойдет ли дело до драки, и, не замечая этого, сильными пальцами гнул чайную серебряную ложку. Лифшиц был явно смущен откровенной враждебностью рабочих парней.

Что-то вроде жалости шевельнулось в Альтмане к этому свихнувшемуся человеку. Он с внутренней болью выкрикнул ему в лицо:

— Подумайте, куда вы скатились. Опомнитесь!

Как было бы хорошо, если бы все это оказалось дурным сном!

— Молодой человек, прекратите безобразие, — едва сдерживая себя от гнева, сказал Тимофей Трофимович Коробкин.

Но Альтман уже не мог остановиться. Он продолжал скороговоркой:

— Как вам не стыдно, товарищ Лифшиц! Вы сами втоптали в грязь свои революционные заслуги, да еще пляшете на них!

— Это Маштаков научил тебя так разговаривать с заслуженными деятелями партии! — крикнул Лифшиц. Он покрылся испариной и весь как-то сразу осунулся, узкие плечи его опустились; уже не было ничего самонадеянного в его броской фигуре. Ему было неприятно, что нэпманы узнали о его провале. Ведь только что он рассказывал им о своем успехе на собрании трамвайщиков.

— Молодой человек, извольте покинуть мой дом, — строгим тоном изрек Тимофей Трофимович и показал рукой на дверь, в которую заглядывало лицо привлеченной шумом горничной.

Мадам схватилась за сердце. Светличный иронически улыбался: он был ярый антисемит и не жаловал Лифшица.

— Пошли, ребята! — скомандовал Николай Коробкин и, схватив со стола горсть конфет, потащил своих гостей в прихожую. Пока они одевались, из столовой доносился полный злобы голос начдива:

— Молокососы!.. Разнузданное хамье!.. Им надо розгами вколачивать политическое сознание!

— Розга — самый надежный метод воспитания, — поддакнул весь вечер молчавший Сенин.

Расхрабрившийся Альтман заглянул в столовую, крикнул:

— Гражданин Лифшиц, уезжайте из Чарусы, пока вас здесь не побили! Вы здесь не ко двору. Вы, вы… — От гнева он не находил слов.

— Пошел вон, щенок! — крикнул раздраженный начальник дивизии.

Проводив гостей, Николай Коробкин вернулся домой, а Ваня спохватился, что забыл в Колькиной комнате книжку журнала «Красная новь» со стихами Сергея Есенина, взятую в библиотеке. Но возвращаться за журналом после баталии с Лифшицем было неудобно.

…Через неделю, возвращаясь с работы, Ваня встретил на Змиевском шоссе Гальку Шульгу, по глаза закутанную в теплый платок. Обрадованные случайной встречей, они постояли несколько минут на пронзительном ветру, поговорили о Кузинче. Девушке не нравилось, что Кузинча попал в кабалу к Обмылку; куда бы лучше, если бы он пошел работать на паровозный завод, тогда, может быть, ему удалось бы поступить учиться. Многие молодые рабочие учатся сейчас на рабфаке.

— Грызу его ежедневно: кидай своего папаню вместе с его лавкой! Молчит, упирается. Но я своего добьюсь, я сделаю его человеком.

Не придавая тому значения, но с присущим ей юмором рассказала Галька, что на утилизационный завод приезжал Лифшиц, всю ночь напролет проговорил с ее отцом, читал ему какой-то катехизис, пытался обратить его в свою новую веру.

— Но из этого ничего не вышло, — призналась девушка. — Тато сказал ему: «Повертайся туда, откуда заявился. Мы народ рабочий, нам с тобой не по пути!»

XXVI

Чистка партии, проводившаяся в республике по постановлению ЦК РКП(б), затянулась. В Украинском народном комиссариате, в котором работал Степан Буря, чистка началась лишь в декабре 1923 года.

Комиссия заседала в просторном зале только что отремонтированного Дома писателей. Зал был битком набит работниками культуры. Пришли известные писатели, артисты, художники, подтянутые и приодетые. Буря, знавший многих в лицо, отметил, что беспартийных собралось раз в десять больше, чем коммунистов: дело партии стало кровным делом всего народа.

Три члена партии с дореволюционным стажем, входившие в комиссию по чистке, вышли на сцену и сели за стол, на который комендант Дома писателей поставил вазу с живыми цветами, бог весть где раздобытыми зимой.

Председательствовала жена заместителя командующего Украинским военным округом, высокая, энергичная женщина с орденом Красного Знамени на вязаной кофте.

Поначалу чистка проходила медленно. Особенно долго задержались на первых трех товарищах. Каждый из них робко выходил на трибуну и сбивчиво, анкетными словами рассказывал свою биографию. Затем члены комиссии задавали вопросы, на которые проходившие чистку коммунисты тут же давали ответы. Беспартийные имели право во всеуслышание критиковать коммунистов, из публики непрерывно сыпались вопросы, и это были, как правило, самые придирчивые вопросы.

Когда на трибуне стоял, весь потный, секретарь комиссариата, бывший политрук роты, какой-то старичок с нафабренными усами задал ему из зала ядовитый вопрос: любит ли он водку?

Секретарь зябко пожал плечами и ответил, что он пьет, но в меру, не больше, чем другие. Но въедливый старичок хотел знать точно, сколько водки выпивает секретарь в день.

— Ну, стакан. От силы, может быть, полтора.

В зале раздался легкий смешок.

— А поконкретней, — требовал старичок.

— Когда как. Бывают дни, когда я и капли в рот не беру.

— Позвольте вас спросить, сколько бывает таких дней в месяц? — не отпускал свою жертву старичок, и остроконечные усы его, казалось, готовы были уколоть секретаря.

Председательница комиссии вынуждена была прервать затянувшийся допрос и осадить зарвавшегося старичка, работавшего, как выяснилось, счетоводом в бухгалтерии наркомата. Секретарь, совершенно мокрый, спустился с трибуны.

Четвертый товарищ — нарком Затонский — прошел чистку быстро. Теребя свои рыжие волосы и то и дело поправляя очки, он начал было рассказывать о своем участии в революционном движении, но из публики закричали:

— Знаем! Всё знаем!.. Достоин оставаться в партии.

Степан Буря сидел в зале рядом со своей женой, закутанной в меховое манто. Его вызвали на трибуну пятым по счету.

Твердой походкой Степан Буря вышел на сцену, крепко пожал руки председательнице и членам комиссии, положил на стол партийный билет. Не прошло и минуты, как он уже стоял на трибуне и, размахивая руками с вылезавшими из рукавов белыми манжетами, непринужденно рассказывал, как он во главе партизанского отряда громил гайдамацкие и петлюровские банды в лесах под Винницей, на реке Псел у древнего города Гадяча.

Буря был высок и осанист, темная борода его, подстриженная на заграничный манер, блестела, живые сиреневые глаза сверкали. Ни дать ни взять — испанский король Филипп. Председательница невольно залюбовалась им. Плавная речь Бури производила впечатление, и публика слушала его внимательно. Раза два в разных концах зала даже вспыхнули аплодисменты.

Увлекшись, Степан Буря пустился в живописные подробности: однажды, отважившись, он отправился один в петлюровский полк имени Тараса Шевченко, прочитал солдатам стихи из «Кобзаря», зажег их, и полк в полном составе, при двух батареях шестидюймовок, арестовав командный состав, перешел на сторону красных. Из публики крикнули:

— Где это было?

— Между Никополем и Екатеринославом, — не моргнув глазом ответил Степан, внимательно и настороженно приглядываясь к человеку, задавшему вопрос.

Но тот же голос из публики подтвердил:

— Был такой случай… Я сам служил в этом полку. Командовал полком помещик Багмет.

Степан Буря облегченно вздохнул. Кажется, пронесло. Своего заклятого врага, механика Иванова, он уже не боялся. Он знал наверняка, что посланная им в Особый отдел VI армии анонимка, обвинявшая Иванова в связях с Махно, попала в цель: механика арестовали, его судил трибунал и приговорил к смертной казни. На этом опасном свидетеле своего прошлого Степан мог поставить крест.

— Есть вопросы к товарищу Буре? — спросила председательница, перелистывая его партийный билет и проверяя уплату членских взносов по месяцам.

— Вопросов нет… Коммунист правильный, — раздались из публики голоса.

— Может быть, кто-нибудь хочет высказаться? — спросила председательница.

Наступило молчание. Степан, выждав минуту, шагнул к столу комиссии и протянул руку за партийным билетом. Но в это мгновение в конце зала раздался робкий, неуверенный, едва слышный женский голос:

— Я хочу…

Степан вздрогнул, опустил руку. Кто бы это мог быть? У него были связи с женщинами; при желании любая из них могла запятнать его безупречную по виду биографию, поведать такое, за что следовало не только отобрать партбилет, но и упрятать его в каталажку. Но Буря привык встречать опасность с открытым забралом и смело посмотрел в зал. Он хотел увидеть женщину, которая осмелилась сейчас говорить о нем. А то, что она будет говорить плохое, он не сомневался. Все хорошее мог сказать о себе только он сам. Но бабы… Ему достаточно взглянуть этой женщине в лицо, чтобы узнать, в чем она его станет обвинять и как ему защищаться. Одно время он жил с машинисткой комиссариата, взбалмошной женой высланного офицера, и бросил ее. Не она ли? Или это хрупкая, тоненькая балерина из театра, или дочь одного из сотрудников комиссариата? Да мало ли было их…

Степан Буря смотрел в полутемный конец зала и ничего не видел, словно пыль запорошила зоркие его глаза. Все головы повернулись на голос, многие встали, заслонив собой ту, которая уже шла к сцене.

Он увидел в первых рядах растерянное, покрытое красными пятнами лицо жены Зяблюши. Но вот мелькнула в проходе по-мальчишечьи подстриженная голова незнакомки, платок, покрывавший ее плечи. Женщина подошла ближе, и Степан, весь охолонув, узнал Одарку. Он ждал встретить кого угодно, только не ее — эта могла рассказать про него такое, что и сотня баб не придумала бы. Что-то оборвалось внутри Степана.

Боже мой, как изменилась Одарка с тех пор, как он видел ее в последний раз! Лицо похудело, глаза лихорадочно блестят, и эта стриженая, как у подпаска, голова… Чего ради она остриглась? Как попала в Харьков, как узнала о чистке, о часе, когда он должен был отчитываться перед народом? Неужели Назар Гаврилович не сдержал своего слова и безбожно предал его? Нет, не таков у него тесть. Скорее всего, сама Одарка с женской мстительностью выследила его, выведала всю его подноготную и подстерегла подходящий момент, чтобы одним ударом поразить его в сердце, надежно, как щитом, прикрытое партийным билетом.

Одарка поднялась на сцену, встала невдалеке от Степана и, ни разу не взглянув на него, объявила:

— Я его знаю… Это мой муж!

По залу словно волна прокатилась. Зяблюша поднялась со своего места и тотчас села снова, закусив зубами батистовый носовой платок. Сатановская, сидевшая рядом, обняла подругу.

— …и никакой он не красный партизан, а известный петлюровский бандит и гайдамацкий сотник, и вовсе не товарищ Буря, как вы его тут величаете, а Стенька Скуратов. В городе Чарусе все гицеля его знают, так что мои слова нетрудно проверить на людях. — Говоря это, Одарка захлебывалась от волнения. Нечаянным, порывистым движением она разорвала нитку кораллового мониста, и красные кораллы, брызнув во все стороны, покатились по груди ее, будто кровь. — Это наскрозь фальшивый человек, и борода у него фальшивая! — До глубины души возмущенная Одарка кинулась к мужу и неожиданно дернула его за эспаньолку. Буря вскрикнул от боли. В публике засмеялись.

— Товарищ председатель, призовите распоясавшуюся гражданку к порядку, — не теряя достоинства, потребовал Степан, медленно приближаясь к столу комиссии.

Зал продолжал смеяться. Кто-то озорно крикнул:

— Он ее столярным клеем укрепил!

Председательница с трудом успокоила развеселившуюся публику и, когда тишина понемногу установилась, попросила Одарку продолжать рассказ.

Степан Буря, прислонившись к трибуне, внимательно и по виду спокойно слушал. Всякий наблюдательный человек смог бы угадать, что у Степана есть надежный козырь. Ни одна жилка на его лице не дрогнула. А между тем вряд ли какой-нибудь прокурор смог нарисовать столь убийственный портрет Степана, как это сделала его жена, неграмотная деревенская баба. Ревность исказила ее невыразительное лицо.

Окончив сбивчивый, страшный рассказ, ослабевшая Одарка медленно побрела к своему месту в конце зала. Кто-то подхватил ее под руки, усадил в кресло, участливо спросил, не принести ли воды.

— Буря, или… Скуратов, что вы скажете комиссии в свое оправдание? Чем опровергнете все то, что было сейчас произнесено? — спросила председательница.

Степан, по-прежнему владея собой, вышел на трибуну, отодвинул на край графин с водой, чтобы он не скрывал его лица.

— Самое страшное из того, что сказала сейчас эта бывшая когда-то моей женой, — правда! — Степан смело посмотрел поверх голов публики. Воцарилась гробовая тишина. — Я действительно служил в бандах гетмана и Петлюры. — Степан выдержал длительную паузу, играя на нервах слушателей. — Но служил… по заданию Чека. Сейчас пришло время, когда можно сказать об этом во всеуслышание, не таясь. Комиссия может послать телеграфный запрос начальнику Особого отдела ГПУ товарищу Генриху Ягоде, и он подтвердит, что я говорю сущую правду!

Раздались аплодисменты. Под их разрастающийся гул Степан сошел с трибуны, медленно прошел по залу и с ледяным хладнокровием опустился в свое кресло рядом с Зяблюшей. Она вспыхнула. Он дружески пожал ее трясущуюся руку.

Но здесь, будто ветер, налетела Одарка и обеими руками вцепилась в прическу Зяблюши, прижала ее голову к резной спинке кресла. Разъяренную женщину едва оторвали от ее насмерть перепуганной жертвы. Вызвали милиционера, и он увел ее.

— До чего только ревность не доводит баб! — в сердцах проговорил член комиссии, рабочий паровозного завода, с отвращением наблюдавший за безобразной сценой.

XXVII

Темные силы надежно поддерживали Степана Бурю. Его заявление было подтверждено, и он вышел чист из беды. Таиться больше было не к, чему, и Степан Скуратов-Буря отправился к тестю.

В нем снова проснулось неудержимое влечение к Одарке. В ее отчаянном поступке он видел проявление неутихшей, непобежденной любви к нему. Это и было главной целью поездки. Но существовали и другие, чисто деловые причины. Степан пригласил с собой в поездку тридцатилетнего мистера Фрэнка Кейбла, представителя американской Барнздельской корпорации. Эта корпорация на пятнадцать лет заключила договор с Советским правительством на производство буровых работ в Баку. Уже в текущем 1923 году американцы обязались своими машинами пробурить двести нефтяных скважин.

Пока заокеанские пароходы не спеша везли оборудование в Россию, мистер Кейбл совершал вояж по Советской стране, ко всему принюхиваясь и присматриваясь. Больше месяца он провел на Нижегородской ярмарке, совершил там несколько выгодных сделок, посетил первую сельскохозяйственную и кустарно-промышленную выставки, ездил в Читу, где присутствовал на суде над генералом Пепеляевым. Перетрусивший генерал там же, со скамьи подсудимых, обратился с пространным воззванием ко всем белогвардейцам, призывая их отказаться от борьбы с советской властью. С удивлением узнал Кейбл, что комиссия по пересмотру дел заключенных, организованная по распоряжению Калинина, освободила из читинской тюрьмы двести одного арестанта.

Кейбл интересовался русским искусством, он познакомился с украинским художником Васильковым, который и привел напористого американца к заместителю наркома Буре. Уже в первую их встречу Степан раскусил бизнесмена, по дешевке скупавшего произведения живописи и потихоньку сплавлявшего их в Новый Свет.

Попивая холодный боржом, Буря сказал своему новому знакомому, что у его тестя много картин, которые тот не прочь уступить по сходной цене. Американец так и загорелся и стал просить отвезти его в деревню.

Буря как бы нехотя согласился. Кейбл стал настаивать, чтобы вместе с ним отправился художник Васильков. Степан понял, что американец не слишком-то разбирается в живописи и ему нужен опытный и знающий консультант. Возможно, Васильков уже приобретал для него картины, и на этой почве возникла их дружба.

До Чарусы доехали поездом, а оттуда на хутор отправились в санях, запряженных добрыми конями. На этих самых конях Степан в свое время приезжал в Куприево, чтобы проучить зазнавшуюся учительницу Томенко. Правда, из этой затеи, кроме срама, ничего не вышло.

Назар Гаврилович встретил гостей радушно, расцеловал и зятя, и его спутника.

Кейбл поздоровался по-военному, поднеся руку к полям шляпы, — этот скупой, строгий жест не ускользнул от внимательных глаз старика.

— Привез вам, батько, оптового покупателя на ваш залежалый товар. Наш американский гость намерен закупить все ваши картины, — сказал Буря бесцеремонно.

— Самое время их продать, а то сгинут на чердаке, засохнут и покорежатся. — И старик ткнул указательным пальцем в потолок.

Илько принес запылившиеся картины в горницу. Васильков, дрожа от негодования, рукавом пиджака старательно стирал с них пыль, пальцами собирал пучки мохнатой паутины. Привел в порядок картину и, поставив ее так, чтобы свет из окна падал сбоку, залюбовался ею, с восторгом промолвил:

— Шевченко! Этой картине цены нет.

Бизнесмен мельком взглянул на автопортрет поэта и отвернулся, выжидая, когда перед ним поставят новую картину. Он не знал, кто такой Шевченко, имя это ничего ему не говорило.

Затем привели в порядок несколько пейзажей кисти Трутовского; прозрачную акварель Сергея Васильковского на запорожский сюжет, серию батальных картин Миколы Самокиша — красочные сцены империалистической войны.

— А это вот подлинник Ренуара, — торжественно произнес Васильков и бережно поставил старое полотно, изображавшее розовую голую женщину. — «Купальщица» — шедевр импрессионизма, — объяснил художник. — Картина попала к Назару Гавриловичу из экономии Змиева. Помещик собирал картины.

При имени Ренуара американец оживился, толстыми руками поднял картину с пола, внимательно вгляделся в нее.

— О, шедевр! — бормотнул он и здесь увидел на стене портрет Назара Гавриловича, писанный Васильковым. — Какой великолепный русский бандит! — Американец сорвал со стены портрет и присоединил его к стоявшим на полу полотнам.

Федорец обрадовался. Если портрет его увезут в Америку, он наверняка сохранится для потомства, а в России, не приведи бог, обязательно погибнет.

— Покупайт все, — на плохом русском языке сказал американец и вытащил из внутреннего кармана просторного клетчатого пиджака бумажник. Тут же он сунул пачку долларов в широкую ладонь кулака.

Назар Гаврилович присел к столу, с ловкостью опытного кассира пересчитал хрустящие зеленые бумажки — их было на пять тысяч — и остался доволен. Доллары — самая надежная валюта в неустойчивом, бастующем мире; сейчас, как сообщали газеты, катастрофически падают в цене и германские и французские деньги. Первого августа «Правда» сообщила, что один доллар стоит миллион немецких марок, а в Варшаве за доллар дают двести тысяч польских марок. При нужде с американской валютой можно и за границу махнуть, это не керенки, не гетманские карбованцы, не бандитские «эх, кума, нэ журыся, в Махна гроши завэлыся». А, зародившись в мозгу, эта мысль сразу же породила другую: «Не продешевил ли? Больно легко расстался буржуй со своими ассигнациями. Поторговаться бы, заломить цену повыше, как за пшеницу на ярмарке. Но, с другой стороны, ни один русский спекулянт таких гро́шей не даст. Молодец Степка, что приволок этого туза!»

— А теперь камуфляж, — тоном приказа обратился Кейбл к Василькову. — Маскироват…

Художник отыскал в кладовой закапанный маслом старенький мольберт и, вытащив из саквояжа палитру, кисти и краски, осторожно принялся замазывать шедевры живописи нелепой кубистской мазней.

— Пикчерс надо переправлят через границ, — говорил американец художнику.

В хату вошла раскрасневшаяся на морозе Одарка, по глаза закутанная в теплый пуховый платок, в хромовых сапожках на высоких каблучках, увидела Степана, испуганно попятилась к порогу, перекрестилась.

— Не ожидала? — весело спросил Степан. — Ну ладно, я уже простил тебя за твою бабью дурость, за то, что осрамила меня на весь свет. Стосковался я по тебе, Одарка, понимаешь — соскучился, и вот прилетел, как голубок к своей голубке.

— А меня прощать не за что, — вызывающе ответила Одарка и тут увидела, как Васильков кроваво-красной краской покрывает бледно-розовое, прекрасное тело «Купальщицы», столь схожее с ее телом. — Зачем вы мараете, губите такую красу? — накинулась она на художника, видимо позабыв о Степане.

— Не ввязывайся, так треба! — прикрикнул на дочку старик. — Накрывай на стол, готовь вечерю, встречай своего блудного мужа.

Повинуясь приказу отца, Одарка отошла к печке, зашумела горшками.

За обильным ужином, когда все изрядно выпили, Навар Гаврилович попросил Степана:

— Ты бы завтра смотался на своей тройке в Куприево, показался на очи Отченашенку и Бондаренку. Пусть не забывают, что зять у меня нарком.

Мистер Кейбл, отведав первачу-самогону, незаметно уснул, уронив отяжелевшую голову на стол. Его раздели и уложили на лавке, у печи, накрыли его собственной шубой, подбитой канадской цигейкой.

— Ну что ж, и нам пора на боковую. Стели, Одарка, своему мужу. Я ж казав тоби, дурочка, шо возвернется он. Не может не возвернуться, ибо таких, как ты, на всем божьем свете одна-две, да и обчелся. — Назар Гаврилович зевнул, торопливо перекрестил волосатый рот.

— Муж! — Одарка дерзко рассмеялась и повела тонкими, подсурмленными бровями. — Какой он мне муж, потаскун несчастный! Ему бы только бегать за городскими юбками. Надень на телеграфный столб юбку, он и к столбу пристанет.

— Ну не сердись, не сердись, стели на двоих. Хватит тебе одной горе мыкать. Я тебе за все унижения уважу, — примиряюще попросил Степан и потянулся, окидывая взглядом ладно сбитое тело жены, ее черноволосую, коротко стриженную, как у мальчишки, голову, раздутыми ноздрями вдыхая сладковатый, до боли знакомый запах Одаркиного тела.

Одарка раскрыла двухспальную постель, на которой так долго спала одна, взбила ворох подушек, но спать полезла на печь, к мачехе. Илько, промолчавший весь вечер, чем-то недовольный, ушел в соседнюю комнатушку, к своей Христе, долго укачивал там проснувшегося ребенка.

Назар Гаврилович, по своему обыкновению, не раздеваясь улегся под божницей на деревянной лавке, прикрылся кожухом. Треск фитилька в лампадке, запах горелого деревянного масла, красные блики навевали ласковые, тихие сны.

Степан ворочался на жаркой постели, сон не шел к нему. Когда все уснули и горница наполнилась мерным храпом и беспокойной мышиной возней, он поднялся на ноги и подошел к печи.

— Спишь? — прошептал он.

— Сплю! — вызывающе ответила Одарка, и Степан увидел в темноте, как по-кошачьи сверкнули ее глаза, блеснули белые зубы.

— Ну не дури, посердилась — и хватит, иди ко мне. Пойми, из-за тебя я приехал на хутор. Летел, как на пожар, едва коней не загнал.

Одарка проворно спрыгнула с печи и торопливо принялась одеваться.

— Ты что, сдурела?

— Уйду я. Не могу оставаться с тобой под одной крышей. Уйду, к Максиму Рябову уйду. Он человек, а ты… — задыхаясь, она не могла подобрать обидного слова, которое могло бы передать всю ее ненависть и презрение.

— Одарка, шо ты, опамятуйся! Муж он ведь тебе, — назидательно проговорила мачеха, свесившись с печи и прислушиваясь к шуму.

Но Одарка, проворно всунув ноги в валенки, стоявшие наготове у порога, и накинув на нижнее белье кожух, выбежала из горницы, крикнула из сеней:

— Будьте вы все прокляты… Осточертели вы мне со своими законами! Не желаю весь век быть для вас наймичкой!

— Не забывай, шо ты куркульская дочка, — напомнил проснувшийся Назар Гаврилович, — куда бы ты ни подалась, а тебе этот грех всегда припомнят.

— Максим не станет напоминать! — крикнула Одарка и в сердцах так хлопнула дверью, что в сенцах зазвенели железные ведра и упало что-то тяжелое.

Заместитель наркома встретился с насмешливыми глазами Василькова. Степану казалось, что он досконально знает Одарку, все ее желания, все движения тела, даже мысли, и он всегда может угадать, что она скажет по любому поводу и сделает в любой обстановке. Ан нет, на поверку вышло, что он совсем не знал ее. Столько времени прожил с нею вместе, а даже не догадывался о силе ее характера.

Но через минуту он уже думал по-прежнему: «Чем женщина злее, тем легче ее скрутить. Я еще заставлю Одарку мне ноги мыть и грязную воду пить».

Вскоре на дворе загавкал пес, послышались возбужденные голоса, и в незапертую хату вошли неразлучные Максим Рябов и Оверко Барабаш. Рябов, не здороваясь, сказал Степану:

— Ты что ж это, гражданин, на чужих баб кидаешься?

— Как это — на чужих? — возмутился Буря. — Она жена моя. Весь хутор знает.

— Когда-то была твоей, это верно, а теперь, извиняюсь, моя, и прошу не займать ее, а то наживешь неприятностей.

— Я заместитель наркома и попрошу со мной не разговаривать таким тоном, — стиснув зубы, сказал Степан.

— Знаем, что заместитель. — Разглядывая расставленные вдоль стен для просушки картины, покрытые яркой мазней Василькова, Рябов насмешливо спросил: — Батюшки, а это что за натюрморты?

— Футуризм, современная живопись, — сразу успокоившись, объяснил Буря.

— Как же они попали в наш хутор? — спросил Барабаш.

— Привез показать батьку. Это вот, — Степан ткнул пальцем в цветные круги и квадраты, — «Тайная вечеря». Посредине Иисус Христос, а с боков апостолы. Крайний справа — Иуда Искариот.

— Всяк по-своему бога хвалит, — рассмеялся Рябов; не спрашивая разрешения, закурил и, кликнув своего дружка, удалился из хаты.

Утром, погрузив в сани не просохшие как следует полотна, Степан, Васильков и не совсем протрезвевший Кейбл по выпавшему за ночь снегу отправились в Чарусу.

В тот же день поездом они выехали в Харьков. Васильков, выйдя на узловой станции из вагона, быстро написал письмо в Управление погранвойск. Не подписавшись, он сообщал в письме о махинациях, проделанных с картинами, и советовал пограничникам конфисковать картины, смыть с них свежие краски.

Такое же письмо, полное орфографических ошибок, сочинила Одарка, в ту ночь навсегда ушедшая к Максиму Рябову, в крохотную его хатенку, прилепившуюся на краю хутора, на отлете, над глинищем.

На соломенной крыше этой хатенки было гнездо, и каждую весну, к великой зависти Федорца, селилась в нем пара влюбленных аистов.

Кто-кто, а уж Назар Гаврилович знал, что аист стережет счастье, не пускает в хату беду.

Уход дочери, как он считал, был «следствием политики». Самая надежная в семье — и вдруг ушла. «Ну и черт с нею. Может быть, это и к лучшему, что Одарка поставила крест на Степане, ушла к другому мужчине. Степан человек прошлого и ничего, кроме горя, дать ей не сможет, а Максим — человек будущего, — беззлобно думал кулак, сразу же примирившись с дерзким поступком всегда послушной дочки. — Но Максим все-таки мой враг, и он сделает все, чтобы отобрать не только мою дочку, но и мою землю и мой дом. Впрочем, еще не поздно: в любой момент можно хату спалить и податься за кордон, благо у меня теперь есть закордонные деньги».

XXVIII

Владимир Ильич жил в Горках, в особняке, принадлежавшем до революции московскому градоначальнику Рейнботу. Небольшой особняк этот, имевший телефонную связь с Москвой, по приказу Дзержинского с большим трудом приискал для Ленина комендант Кремля Мальков.

Впервые Владимир Ильич вместе с Надеждой Константиновной посетил Горки в конце сентября 1918 года и с тех пор по настоянию врачей несколько раз отдыхал в полюбившемся ему доме, среди соловьиных, живописных рощ Подмосковья.

В 1923 году Ленин окончательно поселился в Горках.

Охраняли вождя пролетариата небольшие отряды, выделяемые 4-м Видземским полком латышских стрелков, и курсанты 1-й Советской объединенной военной школы имени ВЦИК Советов.

21 января 1924 года в карауле находился Лука Иванов. Ему и раньше приходилось дежурить в Горках, и он не раз видел, как выздоравливающий Владимир Ильич с крестьянами ближайшей деревни отправлялся в санях на охоту.

Минувшая неделя выдалась солнечной и морозной, а 21 января небо нахмурилось с утра; к полудню его совсем заволокли свинцовые тучи, придавившие землю.

Мрачная погода сказалась на настроении молодого курсанта. Он тоскливо шагал по снежной длинной аллее, обсаженной высокими тополями. Небо темнело, и темней становилось на душе Луки.

Когда холодные тучи скрыли солнце и густые тени их зачернили снег, сердце Луки заныло. Почти физически чувствовал он приближение неотвратимой и близкой беды.

«Что бы это могло быть? — стараясь избавиться от тревожного предчувствия, думал Лука. — Может быть, что-нибудь случилось с отцом или мачехой?» Но ведь вчера, в воскресенье, он обедал у них в общежитии у Сретенских ворот, и они оба пребывали в добром здравии. Шурочка? Но третьего дня пришло от нее письмецо, в котором девушка сообщала о своих учебных занятиях, о том, как интересно исцелять больных, облегчать страдания. Школа? Но и с этой стороны ему ничто как будто не угрожало. Учился он хорошо, был дисциплинирован, начальство было довольно им.

Лука долго ходил взад-вперед по парку, сбивая снег с кустов бересклета, останавливаясь у замерзших прудов, покрытых толстым слоем снега. Голые деревья трещали на морозе, и этот сухой треск, звучавший в застоялой тишине, настораживал и пугал.

И вдруг Луку обожгла догадка: Ленин! Лука даже попятился, словно шагнул на край пропасти. Но ведь часовой, которого он сменил в полдень, сказал, что Ильичу значительно лучше. Вот уже больше года газеты не печатают тревожных правительственных бюллетеней о его здоровье.

Из аллеи был виден светло-желтый, окрашенный охрой двухэтажный особняк с шестью круглыми белыми колоннами и деревянным балконом, видны были отсюда освещенные окна комнаты, в которой жил Ленин. Они горели, как это казалось Луке, каким-то болезненным светом.

Он знал, что еще в прошлом году, в начале марта, Ленина настиг третий приступ болезни. Паралич правой руки и правой ноги, приковавший больного к постели, протекал мучительно.

В солнечные дни второй половины июля здоровье начало улучшаться. Ильич дышал медовым запахом цветущей гречихи, доносимым ветром, выполнял упражнения, чтобы восстановить утраченную речь, учился писать левой рукой.

В сентябре Лука видел, как Ленин сходил по лестнице со второго этажа. Он бросился помочь ему, но Ильич, улыбаясь, отстранил его здоровой рукой и, хватаясь за перила, сам сошел вниз. Начиная с этого дня Ленин ежедневно в своем большом автомобиле «делонэ бельвиль» выезжал на прогулку по глухим дорогам среди окрестных полей и рощ, затянутых тончайшей пряжей бабьего лета.

В середине октября Ленин ездил в Москву, и шофер рассказывал дежурным курсантам, что Ильич навестил Кремль и заезжал на Всероссийскую сельскохозяйственную выставку.

В начале ноября Ильича посетила делегация рабочих Глуховской фабрики, которая привезла ему вишневые деревца для оранжереи в Горках. Правда, делегация пробыла у него всего пять минут.

Последний консилиум в Горках с участием знаменитого профессора Бехтерева состоялся 15 января, состояние больного было признано удовлетворительным.

Горничная, по утрам убиравшая кабинет Ильича, по секрету рассказала своему ухажеру-курсанту, что третьего дня Надежда Константиновна читала мужу рассказ Джека Лондона «Любовь к жизни». После этого Лука раздобыл в библиотеке неразрезанный томик Лондона и вслух прочитал этот рассказ товарищам-курсантам.

Нет, все говорит о том, что Ленин пошел на поправку! Вот и вчера приезжал известный окулист, профессор Авербах, осмотрел глаза Ильича и остался доволен; уехал в веселом расположении духа, с какой-то книгой, которую ему подарил вождь.

«Все хорошо, напрасно я тревожусь», — пытался успокоить себя Лука, но сердце не верило разуму, чуяло недоброе.

Стемнело. В глубине парка послышались торопливые шаги, кто-то бежал, задевая звенящие, покрытые стеклянной наледью ветви. Лука взял винтовку на изготовку. Еще издали узнал Тишку, десятилетнего мальчика из соседней деревни, который частенько с такими же, как он сам, огольцами бывал у Ленина.

У ног мальчика прыгала собака.

— Дяденька, дяденька, не случилось ли тут у вас какой беды? — издали запричитал Тишка.

— А что? — спросил Лука, вешая на плечо винтовку.

— Ох, чует сердце мое беду!.. Я вот не испужался, через мазарки прибег, узнать, как здоровье дедушки Ленина!

— Хорошо здоровье!.. Да и доктора неразлучно с ним.

— А ты поди спытай. Меня отец с матерью послали, и соседи тоже, они забоялись, кабы не случилось несчастья…

— С чего это вы вдруг все взяли — несчастье? Какое несчастье, откуда? — разозлился Лука, но, встретившись взглядом с ясными глазами мальчонки, доверчиво глядевшими ему в душу, сразу успокоился. — Ну хорошо, пойдем узнаем.

Они взошли на каменное, очищенное от снега крыльцо. За колонной, хоронясь, стоял бородатый садовник в фартуке.

— Надежда Константиновна покликала профессора Форстера и Осипова. Баит, Ильич тяжко и неправильно дышит. Да и доктор Елистратов у них. Кабы не случилось чего, — доверительно поделился своими опасениями садовник.

— Давно вызвала? — деловито спросил Тишка.

— Да часа два, как они там. Елистратов звонил в Москву, вызвал на подмогу еще докторов, и Семашку звали. Сказывали по телефону, будто у Ильича перегрев тела.

— Перегрев — это плохо. Снег прикладывать к голове надо при перегреве, — как взрослый, посоветовал Тишка. — Снегом нашу бабку отходили. Ты пойди им скажи, дохтора могут и не знать про снег. Они все больше пилюлями да микстурой облегчают.

Лука робко вошел в полутемную прихожую, и сердце его оборвалось: по лестнице со второго этажа неестественно, как-то боком, торопливо спускалась сестра Ленина — Мария Ильинична. Оторвав от глаз мокрую ладонь, она увидела знакомого часового, с трудом проглотила слезы, спросила: «Не приехал Семашко? — С минуту молчала, пристально-пристально всматриваясь в вооруженного человека, и вдруг, заломив худые руки, с невыразимым отчаянием в голосе произнесла: — А вы знаете? Володя умер… Наде совсем плохо», — и, согнувшись под тяжестью горя, пошла наверх, подобрав юбки и громко стуча каблуками по ступеням лестницы.

Лука задохнулся, судорожно глотнул воздух, почувствовал, как в сердце его медленно входит пронзительная, отдающая во всем теле боль. Впервые в жизни он почувствовал, как болит сердце. Всегда, всю жизнь будет он чувствовать, что Ленина уже нет с ним, никто, ни один человек в мире не сможет заменить ему Ленина.

— Помер!.. Дедушка Ленин помер!.. — заголосил Тишка, услышавший разговор через открытую дверь, и, обливаясь слезами, потеряв на бегу облезлую заячью шапку, напрямик, через кладбище, кинулся к себе в деревню.

Лука, чувствуя, что у него кружится голова и подкашиваются ноги, боясь расплакаться и все же всхлипывая, вышел на мороз, приложил снег к разгоряченному лбу и оперся спиной о стену дома.

«Что же теперь будет, как станет жить без Ленина советский народ, как будут жить пролетарии всего мира? Люди осиротели. Умер наш умный и добрый отец», — одна за другой проносились в голове Луки мысли, причиняющие щемящую боль.

Луке казалось, что густая темнота, обволакивающая землю, никогда не рассеется, никогда не появится в небе солнце, не раскроются цветы, не запоют птицы и весь мир навсегда погрузился в черную пучину траура. Впечатление было такое, будто земной шар, все время привычно вращавшийся вокруг своей оси, внезапно остановился, и что теперь будет — никто не знает.

Лука пошел в дальний, заглохший уголок парка. Ленин умер, и охранять его теперь не надо. Часовые могут уйти.

Перед ним оказалась садовая скамейка, на которой часто — он это видел сам, — окруженный крестьянскими детьми, отдыхал Ленин. Тысячи людей будут приезжать в Горки, чтобы взглянуть на место, где жил и умер Ильич.

Мысли юноши набегали одна на другую, мешались. Добежал ли до села Тишка? И какую бурю горя подымет его сообщение? Смерть подводит черту всему. Все гибнет и все умирает. Хорошо, что люди не думают о том, что умрут, иначе и жить было бы нельзя.

Он стоял, не чувствуя крепчавшего мороза, и словно сквозь дрему слышал людские голоса, доносившиеся от дома, уловил шелест подъехавших автомобилей: одного, другого, третьего.

«Может быть, все это снится мне? — с надеждой подумал Лука и горько усмехнулся. — Никто меня не сменял в карауле, и я обязан идти к дому. Часовые всегда должны быть на своих постах. Часовые оправдали доверие народа, а вот врачи чего-то недоглядели, допустили смерть к изголовью великого человека».

Лука приблизился к дому. У подъезда стояло несколько крытых автомобилей, остро пахло бензином, по двору торопливо ходили незнакомые, тепло одетые люди. Шофер наркома Семашко, упав на капот машины, обхватив руками голову и, видимо, крепясь изо всей силы, сдержанно рыдал.

Никогда еще в Горки не съезжалось столько народу.

Обойдя дом, ставший сразу каким-то угрюмым и неживым, Лука вернулся на тихую аллею. Противоречивые чувства одолевали его — то тянуло к людям, то хотелось остаться одному. На любимой скамье Ленина сутулилась одинокая фигура. Лука подошел ближе и в человеке, одетом в армейскую шинель с поднятым воротником и в меховой шапке, узнал Сталина. Сталин глубоко задумался и не заметил приблизившегося к нему часового.

Лука повернул обратно. Он мало знал Сталина, видел его только несколько раз, мельком, всегда куда-то спешащим.

Было восемь часов вечера, когда Луку сменили в карауле. У него раскалывалась голова от непривычной, тягучей боли, и, хотя еще было рано, он решил лечь спать. Душевное смятение лучше всего лечить сном. Он вошел в северный флигель, в котором жил обслуживающий персонал и отдыхала охрана, разделся и повалился в кровать, но уснуть долго не мог, все прислушивался к тревожным звукам во дворе. Наконец не выдержал, снова оделся, вышел во двор, взглянул на прояснявшееся небо, зашагал по аллее. Сталин все в той же позе сидел на скамье, курил трубку. Чтобы не потревожить его, Лука бесшумно повернул обратно.

Кто-то из шоферов, только что приехавших из Москвы, рассказывал, что в городе пока еще никто ничего не знает и жизнь течет своим чередом.

Пришли крестьяне из соседнего села, принесли на плечах дубовый гроб, сделанный для Ильича деревенскими плотниками.

Лука выбрался за распахнутые ворота. Там топталась толпа крестьян, среди них метался расстроенный Тишка. Крестьяне передавали друг другу, что здоровье Ильича внезапно похудшало, в половине шестого вечера дыхание зачастило, больной впал в беспамятство, и в 6 часов 50 минут Ленин скончался.

— Где же он лежит-то?

— В верхних комнатах.

Люди разговаривали вполголоса:

— Есть ли кто при нем? Покойнику нехорошо одному лежать. При нем должны быть люди.

— И жена и сестра не отходят от него. Да и наркомы там.

Начальник караула позвал Луку ужинать, но юноша отказался. Ему не хотелось ни есть, ни пить, он не находил себе места и все шагал, шагал как заведенный по тропинкам, протоптанным в снегу. Горестные мысли одолевали его. Что станет с его отцом, когда он узнает о смерти Ленина, выдержит ли его уставшее сердце такой удар? Кто теперь станет во главе революционной страны?

В четвертом часу ночи Лука снова лег в постель и на этот раз моментально заснул. Спал он долго, глубоко, без сновидений. Измученный мозг его отдыхал. Товарищи-курсанты разбудили Луку в полдень. Он вскочил, ничего не понимая, и отправился бродить в соседний лес.

Когда Лука вернулся, приехавший из Москвы профессор Абрикосов уже вскрыл тело усопшего. Об этом сказал Луке всезнающий садовник.

В четыре часа дня Лука снова заступил в караул, в нижнем этаже дома. Он слышал, как наркомздрав Семашко, подавляя сухие рыдания, диктовал по телефону бюллетень. В нем сообщалось, что в результате вскрытия обнаружено резкое изменение кровеносных сосудов мягкой мозговой оболочки в области четверохолмия: это и послужило причиной смерти.

«Обязательно нужно узнать, что такое четверохолмие и мягкая мозговая оболочка», — думал Лука, слушая, как Семашко перечисляет фамилии профессоров Форстера, Осипова, Абрикосова, Дешина, Бунака и докторов Гетье, Елистратова, Розанова, Обуха и Вейсброда, подписавших бюллетень.

Тяжело ступая, Семашко поднялся наверх.

Раздался резкий телефонный звонок, и так как поблизости никого не оказалось, то Лука, облизав пересохшие губы, снял трубку.

— Говорит Дзержинский, — услышал он заглушенный расстоянием металлический властный голос. — Немедленно разыщите Сталина и попросите его к телефону.

— Сейчас позову, товарищ Дзержинский, — ответил Лука и увидел спускавшегося по лестнице Сталина в распахнутой шинели.

Сталин взял телефонную трубку, подул в нее.

— Сегодня в одиннадцать часов утра, открывая заседание XI Всероссийского съезда Советов, товарищ Калинин объявил делегатам о тяжелой потере, постигшей партию и народ, — зарокотала телефонная трубка. — Под моим председательством заседала комиссия по организации похорон. В специальном бюллетене мы известим население столицы, что тело покойного прибудет в Москву в час дня… Порядок встречи тела делегациями, а также порядок шествия от вокзала до Дома Союзов объявим особо… Кроме делегаций, никто в район вокзала допускаться не будет… Тело Владимира Ильича до похорон будет находиться в Колонном зале Дома Союзов. — Дзержинский закашлялся, и сухие звуки кашля с минуту отзывались в трубке. — Доступ к гробу будет открыт с семи часов вечера 23 января… О дне похорон объявим особо… Моссовет все спектакли, киносеансы, концерты и всякие увеселения с 22 по 27 января отменил. Экстренный выпуск газет «Правда» и «Известия» выйдет с Воззванием ЦК РКП(б) к партии и ко всем трудящимся, с Воззванием Исполкома Коминтерна и Приказом Реввоенсовета республики.

— Экстренный выпуск надо напечатать как можно раньше и обязательно совместный, объединив обе газеты, — сказал Сталин и, помолчав, вслушиваясь в слова, несущиеся по проводам, добавил: — Надежда Константиновна заснула. — Не взглянув на замершего часового, Сталин рывком повесил трубку и пошел к выходу твердой походкой, с нажимом на каблук.

Закутанные в теплые шубы, осыпанные бисерными капельками растаявшего инея, Каменев, Бухарин и Зиновьев, только что прибывшие из Москвы, расступились перед ним, давая дорогу.

Всю ночь в Горки съезжались члены ЦК партии, наркомы, депутаты ВЦИК, военачальники Красной Армии. Молча подымались они по крутой лестнице в маленькую комнату, где в дубовом гробу, обитом красной материей, одетый в неизменный зеленый френч с кожаными пуговицами, лежал Ленин. Тут же, прислоненная к стене, стояла, отбрасывая радужные лучи, стеклянная крышка гроба.

Бросив беглый взгляд на спокойное, словно у спящего, лицо Ленина с подстриженными усами и небольшой бородкой, каждый из приехавших смахивал навернувшуюся на ресницы слезу и выходил, уступая место другому.

Мария Ильинична и Надежда Константиновна с опухшими от слез лицами всю ночь провели у гроба.

Не выходил из комнаты и Сталин. Иногда он приближался к высокому окну и, глядя в темноту ночи, покусывая кончики черных усов, думал. Фигура его неясно отражалась в стекле окна, и он как бы стоял у собственного портрета.

Все комнаты нижнего этажа заняли приезжие. Никто не курил. Разговаривали вполголоса. Верхняя одежда была кучей свалена в телефонной комнате.

Лука, выделенный в караул, который должен был сопровождать гроб до Москвы, лег в постель рано. Утром он вышел из северного флигеля и, подняв воротник шинели, посмотрел на термометр — синий столбик упал до тридцати.

Светало. Невыспавшиеся люди поспешно одевались, выходили во двор и, углубившись в аллею, жадно курили.

— Пора! — послышалось наверху.

Было десять утра.

Гроб с телом Ленина понесли вниз по узкой лестнице и мимо засыхающей елки, увитой золотой канителью, ягодами стеклянных бус и полусгоревшими цветными свечами, — забавы маленьких друзей дедушки Ленина. Задели за ветку, осыпавшуюся желтыми иглами хвои. Было тихо, только кинооператоры нарушали покой треском своих аппаратов.

Гроб вынесли во двор, и тотчас к нему бросилась толпа крестьян. Женщины, мужчины, старики, дети заголосили вразнобой. Снежинка, покружив в воздухе, упала на высокий лоб Ленина и не растаяла.

Мужчины сняли шапки и тут же нахлобучили их по самые глаза. Лютый мороз щипал за уши.

Калинин с искаженным му́кой лицом попросил приопустить гроб, наклонился над ним, поцеловал Ленина в губы, сказал:

— Закройте тело. — Гроб накрыли стеклянной крышкой. И, возвысив голос, Калинин сказал: — Пошли!

Большевики гуськом двинулись по разметенной аллее, четверо передних несли гроб на плечах. Фрунзе поддерживал под руку состарившуюся за две бессонные ночи Надежду Константиновну.

Толпа крестьян шла сбоку аллеи. Лука, идя в группе курсантов позади гроба, видел, как впереди мелькал между березами Тишка в огромных материных валенках, а рядом с ним прыгал и кувыркался в снегу лохматый пес. Этот Тишка знал, что Ленин пожертвовал голодающим свою большую золотую медаль, полученную при окончании Симбирской гимназии.

Аллея оборвалась, и впереди, будто море, засверкало чистое заснеженное поле. Выбрались на широкую дорогу, ведущую к станции. Сильный ветер нес навстречу колючую поземку. Впереди на розвальнях, запряженных одной лошаденкой, ехал бородатый мужичонка, посыпал свеженарубленным ельником путь.

На холмах вдоль дороги, расчищенной за ночь, стояли толпы крестьян. Когда процессия медленно проходила мимо них, мужчины снимали шапки, бабы кончиками платков вытирали горючие незамерзающие слезы. Многие пристраивались в конце шествия.

Показалась станция Герасимово.

Калинин снял варежку, посмотрел на часы и, словно не доверяя стрелкам, приложил часы к распухающему, примороженному уху. Надо было торопиться, чтобы вовремя прибыть в Москву.

Гроб поспешно внесли в уставленный венками и знаменами первый от паровоза вагон. Кроме родственников покойного и членов комиссии по похоронам, в вагоне никого не было.

Жалобно прозвонил медный станционный колокол.

Лука стоял на посту на холодной площадке вагона. Поезд медленно оторвался от молчаливой толпы и, набирая скорость, преодолевая встречный беспокойный ветер, пошел к Москве.

Мелькнул полустанок, забитый народом. Лука успел прочесть название: «Расторгуево». На полном ходу проехали полузасыпанную снегом Потаповку. Тысячи людей в пути осыпали поезд еловыми ветвями.

Из вагона вышел одетый в военную форму Серго Орджоникидзе, взглянул на людей, стоявших вдоль железнодорожного полотна, сказал:

— С ночи ждут. — Достал тоненькую папироску, жадно закурил, протянул портсигар Луке. Юноша отрицательно покачал головой.

Показались заводские трубы, вытянувшие в небо траурно-черные дымы; замелькали невысокие деревянные домики. Поезд, замедляя бег, входил в притихшую в глубокой печали Москву.

Вагон залихорадило на входных стрелках. Приближались к приземистому Павелецкому вокзалу. На перроне у приспущенных знамен, обвитых черными лентами, шеренгами стояли делегации. Замелькали окаменевшие от горя лица рабочих. Грянул хватающий за душу похоронный марш. У музыкантов губы примерзали к трубам.

Лука не помнил, как выносили гроб, как присоединился к процессии сводный эскорт войск, как миновали забитый народом Зацепский вал, Кузнецкую и Пятницкую улицы, перебрались через Чугунный мост, прошли Балчуг. Только на Москворецком мосту он опомнился от шума низко пролетающих аэропланов, разбрасывающих листовки с портретами Ленина.

Процессия медленно двигалась мимо красно-черных полотнищ, как паруса надутых ветром, укрепленных на покрытых инеем, поседевших зданиях, мимо молодых солдат, шпалерами построившихся вдоль тротуаров. Озябшие толпы были окутаны паром дыхания.

Сотни тысяч людей широко раскрытыми глазами провожали тело вождя и тут же, придавленные гнетущим горем, опускали головы.

Гроб несли восемь человек; через пятьдесят саженей их сменяли новые восемь. Каждый считал честью для себя нести тело великого человека. Так, с плеча на плечо, двигался гроб к Дому Союзов, у которого волновалось живое людское море. Его не в силах был сковать лютый мороз, на лету убивающий птиц.

Старая женщина, вся в черном, прорвалась сквозь оцепление, упала коленями на мостовую, протянула руки вперед и заголосила по-бабьи. Ее осторожно подняли с земли, внесли в расступившуюся толпу. Высокий усатый военный, увидев поравнявшийся с ним гроб, свалился без чувств. Санитары в белых халатах с красными крестами унесли его в ближайший подъезд.

В узком проезде между Историческим музеем и Кремлевской стеной Лука видел, как его отец и Ковалев подставили свои могучие плечи под гроб и понесли его дальше, мимо склоненных знамен и плачущих детей и женщин.

О чем они думали сейчас, отец и Ковалев, о чем думают тысячи людей? Мысли всех полны одним — продолжать дело Ленина, сделать ленинизм бессмертным. Нет, не умер Ильич, если оставил на земле стольких верных последователей!

На площади Революции Лука отыскал глазами в толпе свою мачеху. Даша стояла с женой Ковалева Валентиной Сергеевной, у которой ветер вырвал из-под платка белую прядь волос, и нельзя было понять, то ли это седина, то ли изморозь. Обе плакали, рукава их пальто были перехвачены черным крепом. Лука знал, что, несмотря на тридцатипятиградусный мороз, женщины останутся на улице до семи часов вечера, когда откроют доступ к телу для прощания.

Гроб с телом Ильича установили в Колонном зале. Здесь было много красных знамен, венков и живых цветов.

Лука очень хотел присутствовать на похоронах, но простудился в пути из Горок в Москву, у него болело горло, и его свезли в больницу.

Навестивший его отец рассказал: в первый день было объявлено, что доступ к телу Ленина будет разрешен до двадцати четырех часов; но наступила полночь, а закрыть распахнутую дверь было невозможно, сотни тысяч людей собрались у Дома Союзов, толпа напирала, оттеснила конных милиционеров. Многие улицы перекрыли трамваями, но люди перелезали через вагоны.

Столица не спала. Четверо суток без перерыва в несколько потоков текла живая человеческая река мимо высокого гроба Ильича, окруженного гигантскими свечами белых колонн, освещенного светом люстр и сиянием хрустальных подвесок, переливавшихся текущим синим, зеленым, красным и желтым огнем. Оркестр Большого театра непрерывно играл реквиемы Вагнера и Бетховена. Печальная музыка подчеркивала безмерное горе народа.

Люди стояли в очереди по двенадцать часов. Многие входили в Колонный зал с детьми на руках, чтобы и дети взглянули в лицо Ленина, запомнили его на всю жизнь.

На московских улицах пылали жаркие костры, возле них собирались озябшие люди. Повсюду слышались нескончаемые и трогательные рассказы о Ленине. Многие лично знали его.

На траурном заседании Всесоюзный съезд Советов переименовал город Петроград в Ленинград.

Хоронили вождя на Красной площади в воскресенье 27 января, в 4 часа дня. На похоронах присутствовал весь дипломатический корпус, во главе с германским послом Брокдорф-Ранцау.

Ночью выпал снег, и люди шли по ослепительно белому, чистому ковру.

Похоронную процессию, двинувшуюся на Красную площадь, замыкали почетные артиллерийские запряжки и эскорт кавалерии.

— Понимаешь, Лука, вороные кони идут по свежему снегу, всадники саблями салютуют Ленину, по пояс накрытому боевыми знаменами, — так нарисовал Александр Иванович картину похорон.

Слушая отца, Лука вспомнил полынную горечь прощального салюта, донесшегося к нему в больничную палату, траурные гудки московских заводов в минуту внесения гроба в деревянный мавзолей и подумал, что никогда не забудет этот прощальный вопль, продолжавший звучать в ушах; и в который уже раз в мозгу его пронеслась мысль: лучше бы умер я, а Ленин пускай бы жил!

XXIX

Вернувшись с Нижегородской ярмарки, Светличный на все свои наличные деньги купил облигации Золотого займа. Врожденным внутренним чутьем лавочник угадывал, что правительство, задумавшее строить заводы и гидростанции, будет ежегодно выпускать займы, и если действовать умеючи, то на них можно здорово нажиться. За пятирублевую облигацию он платил вначале четыре, а затем три рубля, и народ был доволен, ибо банки только продавали, но не покупали облигации. Более доходную спекуляцию трудно было себе представить. Получалось так, что Светличный негласно как бы входил в сделку с самим государством. Тираж состоялся в начале января.

Светличный, позвав Ванду, проверил облигации. Три из них выиграли по двадцать рублей. Выигрыш был мизерный, но все же это был выигрыш, его можно было положить в карман.

Все бы шло хорошо в семье лавочника, если бы неразумный Кузинча не поднял бунт против частной собственности. Недорослю не нравилась лавка, не нравилось то, что он жил в собственном доме, не нравилось, что отец его скупает облигации. Он не желал быть наследником состояния Светличного.

Как-то после обеда, в присутствии Ванды, Кузинча, потупив глаза, мрачно заявил:

— Уйду я из дому… Надоело мне все у вас до чертиков… Женюсь на Гальке Шульгиной, заберу ее и подамся в Донбасс, или на шахты, или пристроюсь там на какой-нибудь металлургический завод, тянет меня к огню.

— Женишься на Гальке? — Брови Обмылка поднялись, как два вопросительных знака. — Да ведь у нее ноги кривые.

— Абы петь умела. — Кузинча виновато улыбнулся толстыми губами. Он всегда смущался при разговоре с отцом.

Обмылок принялся уговаривать сына не делать глупостей, но никакие доводы не помогали, Кузинча настаивал на своем: уеду да уеду!

В разговор осторожно вмешалась Ванда. После упрямых возражений пасынка она поняла, что он по-настоящему любит Гальку, что они, видно по всему, еще не перешли последней черты близости и отговорить Кузинчу от принятого решения невозможно. Он и женится и уйдет.

— Раз приспичило, пускай отправляется из дому с миром. Человек по сердцу — половина венца. Устроим ему свадьбу у нас, — сказала Ванда мужу. — Нехай созывает дружков закадычных, сбивших его с пути истинного. Я давно знала, что дружба его с Ванькой Аксеновым до добра не доведет, сагитирует его Ванька в свою рабочую веру.

Выбрав удобный момент, когда в доме никого не было, Ванда по душам поговорила с пасынком, и он согласился свадьбу играть дома. Но венчаться в церкви наотрез отмазался.

— Ты не партийный, не комсомол, что тебе станется? А нам с отцом радость и уважение.

— Нет и нет, я стал сознательный и бога никак не признаю. Выдумка одна этот бог.

— Если стыдишься перед Ванькой Аксеновым, то поедем в Куприево, поп Пафнутий окрутит вас, ни одна душа знать не будет.

— Нет. Распишемся по-советски, сгуляем свадьбу дома и в тот же вечер уедем шукать свою долю.

Видимо, парень хоть и петушился, а все же был заинтересован, чтобы его свадьба была по всем правилам. Ванда растрогалась, прижала губы к его короткому колючему ежику на голове, неумело перекрестила. После итого она отправилась в город, купила для невесты фату, белые туфли и померанцевые цветы.

В тот же день Кузинча сходил на Городской двор и пригласил на свадьбу брата и сестру Аксеновых; через них он послал приглашение Юре и Нине Калгановым.

— Не рано ли? Жена не лапоть: с ноги не сбросишь, — пожурил товарища Ваня. — Я вот женюсь не раньше чем в тридцать семь лет.

Кузинча расхохотался:

— Поживем — увидим. В мире существует закон парных событий. Стоит сгулять одну свадьбу, как обязательно женится еще кто-нибудь из дружков. А ты обязательно скоро женишься, и я даже скажу, на ком: на Нинке Калгановой.

В тот же вечер к Обмылку в лавку явился сторож Шульга. С несвойственной ему застенчивостью предложил купить у него на сто пятьдесят рублей облигаций.

Светличный купил, заплатил по нарицательной стоимости — рубль за рубль, небрежно сунул их за портрет Карла Маркса, висевший в лавке.

Поздно ночью, когда Кузинча и Ванда легли спать, Светличный стал проверять купленные облигации по последней тиражной таблице. Проверил двадцать штук, ни одна из них не выиграла. Принялся за последний десяток — и вдруг так и обомлел. Не померещилось ли? Пятирублевая облигация, только что приобретенная у Шульги, выиграла сто тысяч рублей. Носовым платком лавочник протер очки; не веря своим глазам, еще раз сверил номера. В «Правде» сообщалось, что сто тысяч рублей золотом пали на облигацию под номером 1 735 410, серии 04. Эти же счастливые цифры стояли и на облигации, лежавшей перед ним.

— Милая ты моя! — Обмылок поцеловал облигацию; словно на кредитке, долго рассматривал водяные знаки.

Огромное богатство, магически заключенное в клочке синей бумаги, лежало перед ним, будто случайно найденный клад. И самое интересное: чтобы овладеть этим богатством, он не сделал ни малейшего усилия, не ударил палец о палец. Бывают же на свете такие удачи!

Светличный лег в постель, но не смог уснуть до утра, все думал и думал, рисуя перед собой картину одну заманчивей другой. Он представлял себе, как придет получать выигрыш и там же, в банке, при всех служащих, сделает благородный жест: на всю выигранную сумму приобретет новые облигации. Это, бесспорно, патриотический поступок, о нем, конечно, напишут в газете, поместят его портрет. Ведь повсюду висят назойливые плакаты с призывом: «Покупайте облигации Золотого займа».

Чрезмерную глупость следует вознаградить. Сторож Шульга скоро станет его сватом, и Светличный преподнесет ему небольшой подарок, купит берданку или, еще лучше, хорошую пенковую трубку. Пускай старый дурак, не давший себе труда заглянуть в тиражную таблицу, дымит себе на завалинке.

Свадьбу, по горячему настоянию Кузинчи, решили справлять в ближайшее воскресенье, но без попа, по новым законам. Ванда не стала возражать, так как ближайшее воскресенье было последнее перед постом, а в пост православная церковь запрещает браки. Ванда, сама никогда не венчавшаяся, заявила, что перед свадьбой положено говеть. Но Кузинча только нетерпеливо махнул рукой.

В назначенный день утром жених в новом шевиотовом костюме, подаренном мачехой, отправился с хромой Галькой на Петинку, в загс. Там, в чистой светлой комнате с пальмами, с аквариумом, в котором плавали забавные золотые рыбки, их уже ждали принаряженные свидетели — Ваня Аксенов и Нина Калганова, явившаяся с фотоаппаратом.

Галька вся расцвела и была прелестна. Новое шерстяное платье лилового цвета туго стягивало ее пышную грудь. Она была на голову выше жениха и походила на сестру, которая за руку привела с собой любимого младшего брата.

Нина, подавая молодым руку, ласково-насмешливым взглядом окинула их. И ей подумалось, что она тоже невеста, в белом платье, а рядом с ней — Лука Иванов в военном костюме.

Пожилая регистраторша не спеша записала в толстой тетради полагающиеся сведения о женихе и невесте. Акт подписали новобрачные и скрепили своими фамилиями свидетели. Регистраторша с ласковой улыбкой представила молодым вышедшего из другой комнаты депутата горсовета Марьяжного. Григорий Николаевич торжественно поздравил Кузинчу и Галю с законным браком, от имени советской власти подарил им книгу Энгельса «Происхождение семьи, частной собственности и государства», вручил свидетельство. Вся процедура венчанья была закончена в каких-нибудь пять минут. Но зато какие это были минуты для молодых людей!

— Ну вот, дорогая, теперь мы с тобой муж и жена, — шепнул Кузинча и, приподнявшись на цыпочки, долгим поцелуем поцеловал Гальку в губы.

Ваня взял из рук Гальки свидетельство, вслух прочел еще никогда не виденный им документ с оттиском гербовой печати.

Из загса в коляске на дутых шинах новобрачные и свидетели направились в дом Светличного, где уже был накрыт стол и гости ждали возвращения молодых.

Шел не то снег, не то дождь, но, несмотря на это, возле лавки толпились жители Качановки. Издавна уже так повелось, что свадьбы и похороны привлекали массу народа. Мальчишки первыми увидели приближающийся экипаж, запряженный парой гнедых рысаков под синими сетками; запыхавшись, вбежали на расчищенное крыльцо, застучали кулаками в двери, закричали:

— Едут! Едут!

Игнат Светличный и Ванда поспешно вышли на Золотой шлях, на глазах всех поцеловали невестку и сына, осыпали их легким хмелем.

Из города в наемном автомобиле примчался Коробкин с сыном Николаем, привез картонку с двумя парами туфель: женскими на высоких каблуках — для невесты и желтыми мужскими — для жениха.

Критически оглядев невесту, Колька сказал Ване:

— Я бы никогда не женился на такой.

— Почему?

— У нее волосатые ноги.

Ваня улыбнулся. Неужели это может оказывать влияние на такие серьезные вещи, как любовь и женитьба?

Новобрачных посадили за стол в переднем углу, под образами. Справа и слева от них сели родители.

Хозяин, одетый в новую поддевку, рядом с собой посадил Ивана Даниловича Аксенова. После смерти Ильича, в дни ленинского набора в партию, ветеринар стал коммунистом. Он был единственным партийцем, посетившим лавочника в столь торжественный для него момент.

За столом тесно сидели качановские девчата, подруги Гальки, вразбивку с товарищами Кузинчи — Губатым, Жоркой Аношкиным и Вениамином Дымовым. Все трое — рабочие с паровозного завода.

Всем приглашенным не хватило места, и пришлось Ванде накрывать кухонный стол, делить гостей на два сорта. Кузинча услышал за тем столом свистящий шепот:

— Непорядок это, свадьбу справлять в жениховом доме.

— А где ты ее справишь, ежели на собачьем заводе у невесты заместо фатеры собачья конура?

Покусывая губы, Кузинча нахмурился. Крохотная сторожка утилизационного завода давно была притчей во языцех.

Старик Шульга, против ожидания, щедро одарил девчат, роздал им половину денег, вырученных от продажи облигаций. Таков обычай, который нельзя нарушать. Шульга был в новой рубахе, подпоясанной вязаным поясом, чувствовал себя смущенно и держался в сторонке, подальше от именитых горожан.

Ванда, преодолев скупость мужа, не пожалела денег, чтобы угодить гостям. Широкий стол прогибался под тяжестью мяса, рыбы, студня, яиц, икры, сыра; сверкали откупоренные бутылки дорогого вина с пестрыми этикетками.

Назар Гаврилович Федорец, тоже приглашенный лавочником, войдя в жарко натопленную горницу, с удовольствием читал вслух названия вин:

— «Мадера», «портвейн», «кагор», «шампанское», — брал в руки бутылки, разглядывал их на свет, прищелкивая языком.

Светличный, убедившись, что все уселись и нетерпеливо ждут команды, попросил гостей наполнить бокалы и, когда вино было разлито, произнес витиеватую речь, поздравил молодых, не удержался, съязвил:

— Ждали из заморья, а прибыла из задворья, — и тут же, спохватившись, закричал: — Горько!

Словно лесное эхо, по всему дому зарокотало:

— Горько, горько!

Пришлось молодым целоваться при всех, а люди все пили и все кричали: «Горько!»

Федорец встал за столом величественный, как пророк, и, подняв руку, установил тишину. На память он процитировал из Библии:

— И сотворил бог человека по образу своему, по образу божию сотворил его, мужчину и женщину, сотворил их. И благословил их бог, и сказал им бог: плодитесь и размножайтесь, и наполняйте землю, и обладайте ею.

Через час, когда все изрядно захмелели, качановский гармонист, тонкостанный Жорка Аношкин, растянул мехи гармошки, девчата повыскакивали из-за стола и перебрались подальше от взрослых, на пустую, холодную веранду, в щели которой задувал пронзительный ветер. Начались танцы. Николай Коробкин пригласил Нину Калганову, закружился с нею в вальсе и забыл все на свете.

Двор и улицу заполнил народ. В окна заглядывали довольные, веселые лица. Бабы радовались Галькиной удаче. Она была счастлива, и счастье преобразило ее грубоватое лицо, сделало его прекрасным; мужики завидовали Кузинче. В летней кухне стояла конская цибарка с самогоном. Отец Жорки Аношкина — ломовик, друживший с Обмылком, черпал железной кружкой и потчевал каждого подходившего огненной влагой.

У собачьей будки стояла запряженная в сани и накрытая попоной лошадь Федорца, похрустывала сухим сеном. На улице детвора облепила длинный открытый «фиат», в котором прибыли Коробкины.

На дворе стемнело, и Ванда зажгла свечи, воткнутые в пшеничный каравай и кувшины, доверху наполненные зерном.

Волосатый, похожий на бога Саваофа, подвыпивший Шульга, поглаживая огромными ладонями седую голову, смазанную деревянным маслом, отважился сказать Светличному:

— Игнат, кто бы мог подумать, что мы с тобой станем сватами, что моя вековуха наречется твоей невесткой и будет как равная сидеть за одним столом с Коробкиным и Федорцом!

Лавочник отвечал неопределенно:

— Неисповедимы пути господни. — Он презирал голоштанного сторожа и хотел отделаться от его излияний.

— Дочку замуж выдать — не пирог испечь, — хвастался Шульга и приставал: — Давай, друг любезный, дербалызнем по баночке.

В углу горницы у несгораемой кассы Назар Гаврилович, размахивая ручищами, доказывал Коробкину, что песенка Троцкого спета и Сталин скоро вышибет его из Политбюро.

Ванда проворно убирала со стола остатки закусок, стаканы, бутылки, сменила облитую вином скатерть чистой, внесла из кухни теплые пироги, вазочки с вареньем и медом, пригласила гостей к чаю. Шульга приволок из кухни огромный кипящий самовар.

Выпив стакан крепкого чая, Кузинча неожиданно поднялся, сказал:

— Спасибо за все родителям и гостям, нам пора ехать, — и в доказательство вынул из верхнего кармана пиджака железнодорожные билеты с дырочками посредине.

— Как это ехать, куда ехать? — удивился старший Коробкин. — Пригласил на свадьбу — и ехать? Любите вы, молодежь, разводить всякие антимонии.

— Да вот, получается, что он блудный сын, покидает престарелых родителев, катит в Донбасс, на заработки, будто я не способен прохарчевать его с молодой супругой, — пожаловался Светличный.

— Как — в Донбасс? — в один голос спросили Коробкин и Федорец. — А лавка!

— Но я его уважу, на всю жизнь уважу. Вот здеся, в каменном доме своем, при всем честном народе объявляю волю мою, — встав во весь рост, торжественно произнес Светличный; ветеринар отметил, что венок седины, обрамляющий лысину Обмылка, стал за это время посветлей и пожиже. — После смерти моей и моей супруги все свое движимое и недвижимое имущество, и весь капитал свой, и лавку со всеми товарами завещаю сыну моему Ивану, прозванному по глупости друзей его Кузинчой. Об этой воле моей составлено завещание и заверено, как положено, нотариусом Нахимсоном, проживающим на Знаменской улице в собственном доме. Но это еще не все. Я жалую тебе, Ваня, сей момент сто тысяч рублей золотом.

— Какие сто тысяч? — сорвался с места Федорец, и круглые желтые глаза его заблестели. — Откуда у тебя такие скаженные гро́ши?

— А вот откуда. — Светличный торжественно вынул из синей купеческой поддевки газету с колонками цифр последнего тиража. — Тимофей Трофимович, ты среди нас самый образованный, погляди, какой тут номер припал на сто тысяч.

Коробкин поспешно взял газету и, насадив на тонкий длинный нос золотое пенсне, назвал номер.

— А теперь назови номер этой облигации и скажи, прав я или неправ. — Светличный подал ему облигацию.

— Она! Выиграла сто тысяч! — застонал торговец обувью, лоб его покрылся испариной.

— Не может быть, не верю! — завопил Федорец, схватил облигацию и газету, долго сверял номера, с надсадой признал: — Действительно выиграла!

Колька Коробкин отбросил янтарные четки, с которыми не расставался весь вечер, хищно протянул дрожащие пальцы с длинными ногтями и попросил задыхаясь:

— Дайте мне поглядеть.

Облигация переходила из рук в руки, и все убеждались, что на нее пал выигрыш в сто тысяч рублей.

— Так вот, я дарю тебе, Ваня, эти сто тысяч. Имея такой капитал, зачем тебе, как батраку, плестись в Донбасс на заработки? Ты мое чадо, мой единый наследник, — словно пьяный, лепетал Обмылок, передавая сыну облигацию. — На, возьми, и знай отцовскую доброту, любовь нашу.

Кузинча взял облигацию без всякого трепета, словно то была обыкновенная бумажка. Все, отрезвев, молча смотрели на него, ждали, что он скажет.

— Я — новый человек и не намерен играть с Советским государством в очко, обыгрывать советскую власть, Мне эта облигация ни к чему, да и тебе, отец, тоже. А раз так, то надо ее уничтожить, чтобы и следа от нее не осталось. Ведь за такую бумаженцию Колька Коробкин зарезать может.

— Как это уничтожить?! — возмущенно вскричал Назар Гаврилович и, расталкивая гостей, рванулся вперед.

— А вот так, — сказал Кузинча. Он поднес облигацию к горящей свече. Бумага почернела и неохотно загорелась с краю.

Светличный стоял бледнее своей белой рубахи и, словно в беспамятстве, глядел, как в огне свечи гибла облигация.

— Что он делает? Остановите его, он не в своем уме, сумасшедший! — закричал ошеломленный Коробкин. — Ведь это же целое состояние!

Нина Калганова стояла ближе всех к Кузинче. Она крепко схватила его правую руку, пытаясь вырвать облигацию, но Кузинча переложил облигацию в левую и, повернувшись к девушке спиной, любовался тем, как огонь медленно пожирает рисунок и навсегда стирает счастливые цифры — счастье, выпадающее человеку один раз в жизни.

— Молодец, сынок, так и надо! От этих чертовых денег все горе на земле, и вешаются из-за них, и убивают друг друга, — одобрил старик Шульга, с восторгом глядя в глаза зятя. Эти глаза как бы говорили: «Я счастлив, и мне ничего больше не надо. У меня есть жена, которая любит меня, и мы поступим так, как решили. Никто и ничто не в силах нас остановить».

Ветеринар Аксенов, не вставая из-за стола, искренне любовался Кузинчой. Что знал он об этом, таком невзрачном с виду пареньке, который вдруг вырос на голову выше всех? Лука как-то рассказывал ему, что в детстве Кузинча жил и воспитывался у неграмотной нищенки, работал гицелем на собачьем заводе, после революции стал усиленно заниматься самообразованием, много читал, с рабочими паровозного завода изгонял махновцев из родного города. Видно, Галька, слывшая придурковатой, раньше всех сумела увидеть душевную чистоту и гордость этого смелого паренька. И вот сейчас он сжигал все мосты за спиной, уходил в неизведанную жизнь и увлекал с собой молодую, любящую его женщину. Да, люди куда интереснее и умнее, чем кажутся с первого взгляда. Ветеринар перебрал в памяти всех своих знакомых, подыскивая, кто бы из них мог поступить так же, но ни на ком не мог остановиться. Он спросил самого себя: «А ты смог бы?» И не решился Ответить положительно, чтобы не соврать.

Облигация сгорела, превратилась в комочек черного пепла. Кузинча с отвращением смахнул его на пол, раздавил, как паука, ногой, вытер руку о штанину.

— Прямо как Настасья Филипповна. Как там у Достоевского сказано: «Прощай, князь, в первый раз человека видела», — шепнул Ваня отцу.

— Нет, это посильнее. Там ведь деньги все-таки не сгорели, Настасья Филипповна выхватила из камина пачку… А это — публичный отказ от собственности! Так могут поступать только люди, у которых коммунизм уже в крови. Я и в самом деле впервые увидел человека будущего, — сознался вмиг отрезвевший ветеринар.

Галька напомнила:

— Ну, Ваня, нам пора. — Всхлипывая, она принялась целовать родичей и подруг. Затем облачилась в старенькое пальтишко и взяла в руки фанерный чемодан, в котором уместилось, все ее приданое.

Кузинча сказал по-книжному:

— Наступили наши лучшие годы, и надо спешить наполнить их содержанием. — Он тоже распрощался со всеми и, убедив друзей и родных не провожать, вышел вместе с женой из дому.

По Золотому шляху они вдвоем зашагали на Балашовский вокзал.

— Значит, отправились в свадебное путешествие, — сыронизировал старший Коробкин, вставая из-за стола.

— Блудные сыны завжды возвертаются, — напомнил Федорец, — а жених и невеста что лошади: товар темный.

Как только новобрачные покинули пиршество, гости стали расходиться по домам. Взяв с собой брата и сестру Калгановых, первыми уехали Коробкины в автомобиле. Следом за ними Назар Гаврилович Федорец на санях отправился на свой хутор; ушел и ветеринар со своими детьми, почему-то сказав на прощанье:

— Как с похорон идем.

XXX

В начале лета 1924 года в семье Ивановых одно за другим произошли два радостных события: Александр Иванович окончил Свердловку, Лука прошел курс обучения в военном училище и получил командирское звание.

На второй день после торжественного вечера, на котором вручались дипломы, все выпускники Свердловки были приглашены в Центральный Комитет партии и приняты секретарем ЦК. Секретарь выслушивал каждого и выдавал за своей подписью направления на работу.

Александра Ивановича по его просьбе назначили директором паровозного завода в Чарусу, вместо товарища, отозванного в Харьков, в распоряжение ЦК КП(б)У. Ковалев, не разлучавшийся с Ивановым, получил назначение в небольшой донбасский городок Краматорск, на должность секретаря горкома партии.

Луке дали месячный отпуск, после чего он должен был явиться в штаб Дальневосточного военного округа, для дальнейшего прохождения службы.

На семейном совете, под председательством Дарьи Афанасьевны, чувствовавшей себя на седьмом небе, решено было всем ехать в Чарусу и провести там вместе хотя бы неделю, отдохнуть после напряженного учения и набраться сил для предстоящей работы.

Все эти радостные события совпали с XIII съездом партии, проходившим в Москве. Ковалев был делегатом съезда от кронштадтской партийной организации и просил друзей подождать его. 31 мая съезд, продолжавшийся свыше недели, окончил свою работу, и в ту же ночь немногочисленные семьи Ивановых и Ковалевых, сдав свои комнаты в общежитии и собрав нехитрые пожитки, поездом отправились в Чарусу.

Ехали в синем вагоне первого класса, заняв два смежных купе. Мужья и жены — в одном, Лука в соседнем, вместе с семьей работника ГПУ, едущего из Москвы на Украину, к месту нового назначения.

Как водится в дороге, встали поздно. Пока мылись, покупали на станции еду и завтракали, прошло полдня.

На крупной узловой станции хорошенькая официантка принесла из ресторана горячий обед. Пообедали, соснули еще часок, затем почитали свежие газеты, в Харькове прогулялись по перрону вокзала, и длинный день подошел к концу.

В вагон задувал свежий дождевой ветер. Александр Иванович через раскрытое окно бездумно глядел на кружившиеся степные дали, подернутые нежнейшими сиреневыми сумерками. Ковалев набивал табаком тонкие гильзы.

— Что ты там все рассматриваешь? — спросила мужа Дарья Афанасьевна и по привычке подергала волоски на своей родинке.

— Воевал я здесь… Прекрасные, но бандитские места.

— Да и теперь довольно часто попадаются в газетах заметки о нападениях на поезда. Во вчерашнем «Коммунисте» сообщают, что был ограблен одесский курьерский, — Ковалев подал газету.

Поезд, тяжело дыша, медленно взбирался на подъем. Александр Иванович по-прежнему не отрывался от окна. Наконец увидел памятную ему каменную будку путевого обходчика, разглядел босую женщину со свернутым зеленым флагом в руке и медным рожком, подвешенным к кожаному поясу. Женщина провожала глазами поезд, ее взгляд скользнул по зеркальным окнам синего вагона и безразлично встретился с насторожившимся взглядом Иванова. Женщина не узнала его. Сколько людей видела она ежедневно в поездах, пролетающих мимо! Но Иванов ждал встретить ее и узнал. Он не мог ошибиться. Это была Евдоха, та самая, у которой он провел полный треволнений день после своего бегства из-под расстрела. Давненько это было, и все же сердце защемило от воспоминаний, воскресивших драматическую страницу его жизни.

Рядом с Евдохой стоял высокий мужчина в сапогах, со стриженой непокрытой головой. «Муж или любовник?» — ревниво пронеслось в голове Иванова.

На насыпи, поросшей сочной травой и щедро осыпанной цветами, паслась пятнистая корова; чуть в сторонке, с цигаркой в зубах, сидел босой, очень знакомый по виду подросток. «Да это же сын Евдохи!» — сообразил Иванов. Как же он вырос! И будка, и женщина с мужчиной, и корова, и подросток все уменьшались, удаляясь, и вскоре исчезли из глаз.

Иванов закрыл веки, вновь переживая суд, свое отчаянное бегство из сарая смертников, мучительные поиски выхода из тупика, в который его тогда так неожиданно затолкала судьба.

Он снова чувствовал запах тела Евдохи, чуть-чуть отдающий мазутом и стиральным мылом, слышал, как она горячо дышит и говорит: «Мы с тобой родились не для того, чтобы воевать или чинить железные путя, а чтобы оставить на земле детей, да и помереть с богом. Вот уйдешь ты, а у меня, может, дитя под сердцем завяжется от тебя».

Александр Иванович внезапно похолодел. «А что, если она и в самом деле родила от меня ребенка? А я даже не поинтересовался, не спросил, не написал и вот проезжаю мимо, как чужой».

— Саша, что с тобой, дорогой? Закрыл глаза и шепчешь какие-то заклинания, — сказала жена, и ее обыденный, привычный голос сразу отогнал полузабытые видения, словно тряпкой стер нарисованный памятью рисунок. Евдоха была прошлым, а к прошлому не к чему возвращаться.

— Так, ничего. Гарцевал я в этих знаменитых краях. Здесь меня чуть не убили.

— Чуть — не считается, — улыбнулась жена Ковалева Валентина Сергеевна и, поправив свои красивые волосы, выглянула в коридор, попросила проводника принести чаю.

«Вот и Федя Ковалев скоро станет отцом — первый раз в жизни», — подумал Александр Иванович. Этим своим счастьем Ковалев поделился с ним в ЦК, когда они сидели в приемной секретаря и ждали вызова, Словно во сне, слышал Александр Иванович голос жены, и внезапное чувство неприязни к ней впервые шевельнулось у него в душе. Женщины рожают детей, и только она бесплодна. А ему так хочется иметь ребенка, носить его на руках, качать в колыбельке, слышать его милый лепет.

Поезд преодолел подъем и весело мчался под уклон. Мимо замелькали посадки диких маслин, темно-зеленые хлеба, пролетели, словно стая белых птиц, мазанные мелом сельские хаты, и снова потянулись поля и посадки, наливающиеся густой синевой.

Темнело, словно все заволакивала дождевая туча: деревья, воздух, небо. В вагоне зажглись электрические лампочки с красными угольными нитями, из окна повеяло влажной прохладой, смешанными запахами молодой полыни, укропа, увядающих цветов повилики. Запахи были устойчивые, как тогда на сеновале у Евдохи. «Какой тогда был месяц?» — старался припомнить Иванов.

Мелькнуло несколько дорожных знаков, и землю затянула сплошная чернота ночи. Сверкающий огнями курьерский поезд мчался среди этой ночи.

Женщины, придерживая указательными пальцами витые ложечки, пили чай. Лука собирался идти к себе в купе.

Впереди мелькнула далекая зарница. Машинист дал резкий, похожий на крик свисток и принялся тормозить. Испуганно завизжали чугунные колодки, влажно запахло отработанным паром, из верхней сетки вывалился чемодан, ударился о пол, раскрылся.

— О, гицем паровоз! — насмешливо вскрикнули за стенкой.

Поезд, дернувшись всем своим телом, нехотя остановился. Где-то впереди, у паровоза, треснул выстрел, словно пастух хлопнул бичом. Послышались возбужденные голоса пассажиров. Александр Иванович выглянул в окно и скорее услышал, чем увидел, скачущих вдоль поезда всадников. По коридору задыхаясь пробежал кондуктор, истошным голосом завопил:

— Спасайся, кто может… Банда!

Ковалев открыл кожаный саквояж и переложил из него в карман пиджака пахнущий машинным маслом револьвер. Всегда желтое, как у китайца, лицо его еще больше пожелтело.

— Что же делать теперь? — в страхе спросила Валентина Сергеевна, задергивая на окне занавеску.

— Полезай на верхнюю полку и спи, — посоветовал муж. — Все обойдется.

Свет погас.

Снаружи послышались возбужденные голоса, брань, крики, лошадиное ржание. Бандиты приблизились к вагону, застучали в запертую железную дверь.

Кто-то снаружи молодцевато скомандовал:

— Из вагонов не выходить, из окон не высовываться, за нарушение — пуля в лоб!

В коридоре жалобно просили:

— Не открывайте, ни в коем случае не открывайте. Пускай ломают… Все двери не вышибут…

Но бандиты ворвались через тамбур из соседнего вагона и пошли по купе, отбирая документы, деньги, оружие.

Сотрудник ГПУ, с которым ехала жена и хорошенькая дочурка, вынул наган, но в него тут же выстрелил дядько в смушковой шапке. Сотрудник схватился руками за грудь, упал на колени, жена его потеряла сознание, девочка заплакала, побежала по коридору.

Трое бандитов рванули незапертую дверь в купе, в котором находились Иванов и Ковалев с женами и Лукашка.

— Документы на бочку, — хладнокровно потребовал детина, стрелявший в сотрудника ГПУ; в огромных волосатых ручищах бандита дымился обрез.

— А вы кто такие, что требуете документы? — спокойным голосом спросил Ковалев.

— А вот мы зараз шлепнем тебя, сразу узнаешь, кто мы такие, — бормотнула бородатая личность из коридора, пронизанного сквозняком, и многозначительно крутнула барабан нагана.

— Зачем же сразу так вдруг и шлепать. Много мы шлепали друг друга на гражданской войне, пора бы и перестать, — примиряюще начал Иванов.

— Убирайтесь отсюда вон! — крикнула Дарья Афанасьевна, и Александр Иванович снова увидел ту, прежнюю, созданную для баррикад Дашу, которую он видел в бою на Турецком валу.

— Щось вроде знакомый чоловик. — Небольшой росточком бандит присветил карманным фонариком. Жидкий свет скользнул по бледным от страха лицам женщин, задержался на бритой голове Александра Ивановича, вырвал из темноты его нос, светлые глаза, крепко сжатые волевым усилием губы. — Никак товарищ Иванов? — спросил бандит и растерянно опустил руку с фонарем, осветив свои потертые рыжие сапоги с приставшей к коротким голенищам зеленой ряской.

— Да, Иванов. А вы кто такой?

— Служил я у вас в полку. Вместе на Турецкий вал рвались, через колючий терен.

Александр Иванович присмотрелся к человеку, узнал:

— Гусак, ты?

— Он самый, Филимон Гусак, — обрадованно и смущенно сознался бандит.

— Что ж это — все люди работают, а ты легким ремеслом занялся, проезжих на большой дороге обираешь?

— Та оно как сказать, бедных нихто не забижает. Что с бедного возьмешь? Мы все больше нэпманов да коммунистов трясем, — и, сообразив, что этого не надо было говорить, как не надо было и называть себя, добавил: — Да и меня-то взяли в дело в первый раз. Свояк подбил: поедем да поедем.

— Прызнали тебя, Гусак, а в нашей справи промышлять треба без свидетелев, — пробормотала из коридора бородатая личность. — Иванов! Значить, москаль, а их нихто на Украину не кликал. Дай я его полечу свинцовой примочкой, — и угрожающе щелкнул взводимым курком.

— Что ты, господь с тобою, таких пулями не лечат, на такого рука не подымется. Мы разом с ним не одну бочку горя хлебанули, а такое не забывается вовек, — сказал Гусак и оттолкнул бородача, от раскрытой двери.

— Ну ладно, цилуйся со своим комиссаром, а мы пошли дали, — сказал бородач, и хриплый голос его показался знакомым Александру Ивановичу. Где-то он уже слышал этот голос. Но где?

Два бандита прошли дальше, Гусак задержался в купе.

— Как же ты, бывший красноармеец, пошел в бандиты, — укоризненно сказал Александр Иванович.

— Землю дали, а коня немае, нечем поле орать. А тут покликали, я и подался.

В конце вагона раздалась звонкая пощечина, женский визг, мерзкая брань, стук винтовочного приклада в дверь купе. Опасливые пассажиры не открывали замок.

— Открывай, стрелять будем.

— По коням! — раздался крик снаружи. — Атаман дал отбой!

— Извините меня, товарищ комполка, — проговорил Гусак, исчезая за дверью.

Бандиты покинули вагон, поспешно спрыгивая со ступенек. Послышался звон подков, и Александр Иванович, прильнувший к темному окну, увидел сквозь сетку полившего дождя, как по сереющему в темноте шляху вдоль железнодорожного полотна промчалось несколько тачанок, а следом за ними пролетел отряд вооруженных всадников.

В вагоне, неся впереди себя фонарь с красным, зеленым и белым стеклами, появился кондуктор, объявил:

— Утекли бандюги… Подмели деньгу в почтовом вагоне подчистую… Ударили ножом машиниста… Второе ограбление поезда за последний месяц на этой дороге… И куда только гепеушники смотрят?

— Вот куда, — в сердцах сказала Дарья Афанасьевна и показала на залитого кровью сотрудника ГПУ.

Лука помог положить раненого на диван. Над ним при свете стеариновой свечи склонилась Валентина Сергеевна. Она разорвала свою нижнюю рубашку на узкие полосы и умело перевязала кровоточащую рану на груди раненого.

— Гусак нам известен, теперь ГПУ разыщет всех остальных, важно ухватиться за одно звено, чтобы вытянуть всю цепь, — убежденно сказал Лука.

Кондуктор проговорил:

— Один бандит все же остался на месте, но убили его свои. Я видел. Сзади к нему подлетел бородатый цыган, пальнул в затылок.

Иванов выбежал из вагона. На траве, в полосе слабого света, легшего из окна, валялся убитый Филимон Гусак, маленький, словно подросток. В руке он зажал пучок душистого чебреца.

— Далеко до Чарусы? — спросил из тамбура взволнованный женский голос.

— Верстов пятьдесят осталось.

Убитого внесли в тамбур. Вагоны дернулись и, весело звеня тарелками буферов, все время набирая скорость, покатили вперед. В купе устойчиво запахло валерьянкой.

— Какая ближайшая станция? — поинтересовался мужской бас.

— Верст через пятнадцать будет Куприево, — ответил проводник вагона, — но доктора там не найти. Раненого придется везти до Чарусы.

XXXI

Семья Ивановых поселилась на Петинке, в новом доме, недавно построенном для рабочих паровозного завода.

Милая Чаруса, навсегда ушедшая из их жизни, снова вернулась. После Москвы город показался меньше, дома — ниже.

Директор завода облюбовал себе квартиру из двух небольших комнат. Мебели у новоселов не оказалось, пришлось Александру Ивановичу просить в конторе на время стол, шкаф, железную кровать и два венских стула.

Дарья Афанасьевна, воспользовавшись тем, что муж чуть свет отправился на завод, а пасынок ушел к Аксеновым, сама побелила стены, вымыла полы и окна. Критическим взглядом окинула новое свое гнездо, сердце ее радостно забилось. Впервые в жизни у нее была отдельная квартира.

Она попросила у соседки корыто, выстирала белье и развесила сушить во дворе. Обед тоже приготовила сама. Жены рабочих, ревниво присматривавшиеся к новой директорше, остались ею довольны.

На второй день по приезде к Ивановым пожаловали гости: ветеринар Аксенов с детьми и Ванда с Обмылком. Женщины давно не виделись, обрадовались встрече и расцеловались, как родные сестры.

Пришлось Дарье Афанасьевне бежать к соседям занимать чайник и посуду.

Иванов ласково смотрел на постаревшее, осунувшееся, доброе лицо ветеринара, на котором глубокие морщины лежали, как трещины.

Иван Данилович, смущаясь, рассказал подробно, как вступал в партию.

— Понимаешь, волновался ужасно. Ведь в ленинский призыв принимали только рабочих, а я сугубый интеллигент. Но на собрании выступил Григорий Николаевич Марьяжный и сказал, что я советский ученый. Он мне и рекомендацию написал. — Рассказывая о себе, ветеринар держал на коленях кожаный картуз с голубым крестом вместо кокарды.

За чаем предавались воспоминаниям, сердечно и много говорили о знакомых, и жизнь на собачьем заводе спустя столько лет уже не казалась каторжной и беспросветной. Видно, время заносит пылью забвения и грязь и язвы.

Александра Ивановича заинтересовал Кузинча. Очень ему понравилась его расправа с облигацией — об этом без тени сожаления рассказывала возбужденная встречей Ванда. Ведь она тоже когда-то, на утилизационном заводе, заглядывалась на механика, не побоявшегося идти против самого царя.

— Кузинча — парень с характером. Такой далеко пойдет. Такие люди позарез нужны Советскому государству. Жаль, что умчался в Донбасс, для него нашлось бы место и на паровозном заводе, — сказал Александр Иванович, выслушав рассказ. Он представил себе эту картину до того ярко, что почувствовал запах горящей свечи и паленой бумаги, ясно увидел перед собой жадные, растерянные лица Коробкина и Федорца. Эти-то за лишнюю сотню собственных детей продать готовы.

Лука с Шурочкой ушли в кино. Ваня остался, имея свои виды на Александра Ивановича. После чая Ваня подошел к механику.

— Рассказали бы вы мне о своей молодости, Александр Иванович. Может быть, мне удалось бы написать ваш портрет.

— Разве ты ко всему еще и живописью занимаешься? — спросил Иванов, удивленно приподнимая брови.

— Нет, я хотел бы написать портретный очерк. Ведь я за время вашего отсутствия напечатал два больших очерка в «Чарусском пролетарии», — не удержался и похвастался Ваня.

— Читал. Всем семейством штудировали, твой отец прислал мне газеты в Москву. Молодец, сочинил хорошо, в особенности о катакомбах. Но обо мне, пожалуй, писать преждевременно. Я ведь только приехал на завод, даже не успел обойти все цеха, не успел поговорить с мастеровыми.

— Ваш отец кто был, рабочий?

— Шахтер.

Вспомнился Александру Ивановичу день похорон: мертвого отца и еще десять шахтеров, вытащенных из завала, бородатых и босых, уложили в сосновые гробы и под заунывное пение певчих закопали в одной братской могиле. Где она, эта могила? Разве мог он, семилетний мальчик, запомнить?

— А дед? Кто был ваш дед? — допытывался Ваня.

— Дед был крепостным помещика Змиева. То же и по женской линии. Мать работала под землей откатчицей, бабка гнула спину на помещичьей земле, — медленно ответил Иванов и перевел разговор на другое. — Сегодня ко мне в контору приходил один парень из вашей компании, Николай Коробкин, просился на работу. Квалификации у него никакой, делать, конечно, ничего не умеет. Я предложил ему оформиться чернорабочим, с оплатой — полтинник в день. Представь себе, согласился и обещал завтра выйти на работу.

— Коробкин? — удивился Ваня. — Это для меня новость. Значит, взял-таки пример с Кузинчи… У вас были братья или сестры? — спросил Ваня и достал из кармана блокнот, послюнил карандаш.

Иванов улыбнулся:

— Если хочешь стать настоящим журналистом, никогда не записывай ответы на свои вопросы. Во всем полагайся на память. Как только вынул карандаш и бумагу, так на тебя сразу начинают смотреть как на следователя. А народ терпеть не может следователей.

После чая взрослые принялись за игру в подкидного дурачка. Ванда с Обмылком в паре против Александра Ивановича и Даши.

Ветеринар с Ваней с интересом разглядывали книги, привезенные из Москвы и сложенные пока на полу у стенки. Большинство из них были учебники, по которым учился Александр Иванович.

Среди книг попалась пачка тоненьких ученических тетрадей, туго связанных веревочкой. На верхней тетради, на бумажном зеленом переплете было написано: «Дарья Слеза».

Ваня вздрогнул от приятного изумления. Дарья Афанасьевна еще до революции была ученицей Луки, он терпеливо обучал ее азбуке и арифметике. Ваня не выдержал, развязал веревочку, полистал исписанные тетради, на обороте которых были напечатаны таблица умножения и недавно введенная в обиход метрическая система мер.

Теперь женщина свободно решала сложные задачи по алгебре и геометрии. В сочинении, написанном ее рукой, на восьми страницах было всего три орфографических ошибки.

Значит, годы, проведенные Дарьей Афанасьевной в Москве, не пропали даром, она много узнала и многому научилась и теперь, возможно, даже поступит в институт.

Ванда играла рассеянно, Обмылок сердился на нее, она думала о любви, о том, что с легкой руки Кузинчи пойдут теперь свадьба за свадьбой. Она не сомневалась, что Шурочка выйдет замуж за Луку, что Нина Калганова выскочит за Ваньку Аксенова.

Все в мире спаривается. Даже глупые бабочки летают парами.

Она с горечью подумала, что у нее никогда не было свадьбы, вспомнила своего первого. В конце концов, и Гладилин, и Обмылок, и другие до них были всего лишь продолжением того первого унылого мальчишки, обманувшего ее, когда ей не было и пятнадцати лет. Он, кажется, ничего не обещал ей, просто наступила такая пора, и их неудержимо потянуло друг к другу, да и случай представился подходящий — все взрослые уехали в гости, оставив их вечером в доме одних. С него все и началось.

А окончится на ком, неужели на Обмылке? Ванда, тасуя карты, улыбнулась так, что все на нее посмотрели. Много у нее было мужиков, и все продолжали первого, и в каждом она настойчиво и терпеливо искала своего первого.

Затем она стала думать о противоречиях любви, о том, что самое прекрасное в мире — зачатие детей — люди окружают стыдом: соединяются тайно и трусливо, в темноте, а слова о самом величайшем таинстве природы — зачатии человеческого плода — стали грязным и мерзким ругательством, достоянием не поэтов, а пьяниц и хулиганов.

Ванда рассеянно побила червовую даму пиковым валетом, при бубновых козырях.

— Ты опять мухлюешь, — обиделась хозяйка дома и смешала карты, снова приглашая пить чай.

Поздно вечером вернулись смущенные Лука и Шурочка.

— Знаешь, Ваня, закон парных случаев все-таки существует. Еще памятна нам свадьба Кузинчи, а уже Коля Коробкин женится, и на ком бы ты думал?.. На Чернавке! Вот Нинка Калганова взбеленится. Венчанье назначено на воскресенье, в Благовещенском соборе, — сказала Шурочка.

— Венчанье? — усомнился Ваня. — Да ты откуда знаешь?

— Мы с Лукой встретили Коробкина с Чернавкой в кино. Зовет всех нас и тебя тоже на свадьбу.

— Как же так — венчанье? Почему венчанье, ведь Чернавка комсомолка, ее из комсомола исключат. Она сама как-то брякнула, что любовь — буржуазный предрассудок.

— Я и сама удивилась. Но на венчании настаивают родители Николая, да и он сам тоже хочет идти в церковь. Говорит, поступлю так, как поступали предки мои.

— Это, конечно, вызов, — возмутился Лука. — Всю жизнь Колька держал себя вызывающе против товарищей, учителей, власти. Дикая, необузданная натура. Вся эта история его с Чернавкой тоже вызов семье и обществу.

— Замужняя комсомолка. Надо признаться, звучит несколько дико, — заметила Ванда, пожимая круглыми плечами.

В субботний вечер Иванов с женой решили прогуляться по городу.

— Куда же мы пойдем? — спросил Александр Иванович, когда они вышли на безлюдную в этот час улицу.

— Давай, Шура, пройдемся по нашему Золотому шляху. Давненько я там не была.

Трамваем супруги доехали до ветхой, полузакрытой акациями Михайловской церкви в начале Змиевской улицы и дальше пошли пешком.

Ряды знакомых домишек как бы вернули их в мир, который стал уже забываться. Сколько раз ходили они по этой окраинной улице, где им было знакомо каждое деревцо и каждая изъеденная временем плита каменного тротуара. Даша обратила внимание на то, что со многих домов исчезли таблички хозяев, дома эти перешли в собственность города.

В глубине широкого мощеного двора Змиевских казарм солдаты поили у деревянных корыт лошадей.

У ворот стояли молоденькие часовые с куцыми кавалерийскими карабинами. Две старухи, сидя на камне, торговали семечками, гранеными стаканами насыпали их солдатам в карманы шаровар.

Прошли еще квартал, и на свежевыкрашенном одноэтажном доме увидели новую вывеску портного Штанопрудова. Большими цветными буквами портной извещал, что принимает заказы на военную и цивильную одежду.

— Раньше этой вывески не было, — сказала Дарья Афанасьевна.

— Чему же удивляться? Порождение нэпа, — ответил муж.

По шоссе, стуча ошинованными колесами, проезжали пустые пароконные подводы, запряженные сытыми конями. Подвыпившие ломовики возвращались домой, на Качановку. Навстречу прошло с пастбища блеющее стадо белых коз. Колокольчики позванивали. Стадо подгонял маленький седенький старичок с кнутом под мышкой. Дарья Афанасьевна узнала его: это был брат известного в городе владельца бакалейных магазинов Жевержеева.

Мостики, дома, заборы вызывали в памяти полузабытые воспоминания. Справа от шоссе показалась свалка мусора. На обочине, под тенью гигантского дуба, стоял ветхий одинокий домик сторожа свалки.

— В этих хоромах я как-то трое суток прятался от жандармов, — припомнил Александр Иванович.

— Интересно, жив ли старик? — спросила Дарья Афанасьевна. — Мальчишки дразнили его Медной Бородой.

— А что с ним станется!

Скрипнула дверь, и из дома вышел сторож. Предзакатный луч упал на его рыжую бороду, она полохнула, будто огонь. Старик приложил ладонь к глазам, произнес:

— Никак комиссар Иванов…

— Он самый.

— Привлекают, видать, родные места, — сказал старик и почтительно предложил: — Может, зашли бы ко мне, кипяточку отведать?

— Нет, спасибо, — за себя и за мужа поблагодарила Дарья Афанасьевна. — Мы только что о вас вспоминали, а тут вы и появились, как в сказке.

— Куда же путь держите? — полюбопытствовал старик. — На Городской двор, на скотобойню или на собачий завод? Дорога одна, а больше идти по ней некуда.

— Просто так решили пройтись по знакомым улицам. Мы ведь несколько лет прожили в Москве. Муж учился. — Дарья Афанасьевна помахала сторожу рукой на прощанье. Они пошли дальше. Даша сказала мужу: — Вот смотрю я на свалку и думаю — сколько здесь денег зря гниет.

— Каких денег? — не понял Иванов.

— Этим мусором топить можно, можно поля удобрять. Доходное дело — утилизация. Если я получу образование, обязательно займусь утилизацией. Я еще вернусь на собачий завод, хозяйкой вернусь.

Александр Иванович сбоку влюбленно посмотрел на жену. Ему приятны были ее суждения, ее решительность и задор.

Дорога круто спадала вниз. Прошли небольшой, ничем не огражденный мостик через овражек, по дну его змеился грязный ручей — гиблое место, которого боялись по ночам прохожие. Здесь еще до революции как-то было совершено убийство. Дальше пошли по дорожке, протоптанной среди диких запыленных трав, поднялись на взволок и справа увидели розоватое от заката озеро, опушенное мехом порыжевших камышей.

— Эй вы, богомольцы! Садитесь, подвезу, — сдерживая коней, крикнул проезжавший мимо краснорожий ломовик.

Дарья Афанасьевна махнула ему рукой: мол, проезжай, дойдем и без тебя.

Вскоре, сигналя, проехал по шоссе угловатый, как коробок, ярко-красный автобус. Поглядев ему вслед, Александр Иванович, сказал:

— Фирмы «Бюсинг». Горсовет купил их в Германии десять штук, теперь окраины связаны с центром города.

Прошли под железнодорожным мостом; по нему, сотрясая бетонные устои, пронесся пассажирский поезд. Окна вагонов были освещены, свет их вытянулся в одну ленту. День окончился, наступил вечер.

Так незаметно, перекидываясь словами, дошли Ивановы до утилизационного завода, на котором прожили столько лет. Неприятный запах, портивший воздух вблизи завода, куда-то исчез. Легкий, ветерок доносил с поля пресный аромат цветущей пшеницы.

В кабинете ветеринара горел электрический свет, пробиваясь сквозь ветви дерева. До революции в этом конце города электричества не было.

— Никак Иван Данилович у себя? — удивилась Дарья Афанасьевна.

— Зайдем, — предложил Александр Иванович. — Я всегда любил его.

Они вошли через раскрытую калитку во двор и по дорожке, светлой от речного песка, направились к заводу вдоль ивового штакетника, из-за которого выглядывали прутья дикой смородины. Навстречу им пронеслась ватага орущих босоногих мальчишек, вооруженных выстроганными из палок саблями, — новое поколение качановской ребятни, пришедшее на смену Луке, Кузинче, Губатому, которых хорошо помнил Иванов и которых уже не было на заводе.

Кабинет ветеринара находился в пристройке, примыкавшей к самому заводу; она была окружена палисадником, там пахло влажной, взрыхленной землей.

Окно в кабинете распахнуто. Ветерок играл белой марлевой занавеской; когда он приподымал ее, была видна освещенная лампой под зеленым абажуром голова ветеринара, склоненная над микроскопом.

— Может, не надо ему мешать? — спросила Дарья Афанасьевна. — Ведь он работает.

Но Иванов окликнул ветеринара:

— Иван Данилович!

Аксенов оторвался от микроскопа. Дарья Афанасьевна заметила, как по его желтому лицу пробежала тень недовольства и досады.

— Ну, что еще? Кто там? — грубо спросил он, подходя к окну и близоруко, через очки, всматриваясь в сумерки.

— Добрый вечер, Иван Данилович. Можно к тебе? — спросил Иванов.

Ветеринар узнал гостей, засуетился. Еще до революции он считал Иванова своим закадычным другом. Он распахнул дверь. Муж и жена вошли в кабинет, пропахший лекарствами. Повсюду на полках стояли банки с заспиртованными внутренностями животных. Широкий письменный стол, освещенный лампой, был завален книгами, рукописями, листками исписанной бумаги, пробирками, стеклами с красными и лиловыми мазками, хирургическими инструментами, камнями и минералами. Невообразимый хаос на столе не удивил Иванова. Это был стол ученого, и в кажущемся беспорядке, возможно, заключался порядок, понятный только одному хозяину.

Дарья Афанасьевна с волнением прошлась по полу, крытому коричневым линолеумом. Когда-то она мыла его, содержа в чистоте. Сейчас Дарья Афанасьевна заметила светлую полосу, пролегшую на линолеуме, которой раньше не было. Нетрудно было догадаться, что эта полоса вытерта подметками Ивана Даниловича, часами шагающего тут в уединении из угла в угол.

Ветеринар сказал, словно оправдываясь:

— Вот работаю потихоньку, занимаюсь опытами, ищу и… не нахожу. Понимаете, чем больше проделываю опытов, тем больше убеждаюсь, что неживая природа способна порождать жизнь. Больше того, все эти камни и минералы, — он ткнул указательным пальцем в сторону стола, — были когда-то живыми организмами. Ну, песок, нефть, все это понятно, но даже простой булыжник и тот…

— Сказать можно все что угодно, а вот доказать… — проговорил Александр Иванович.

Ветеринар горестно улыбнулся:

— Понимаю, понимаю. Вот я как раз по вечерам, в свободное от учения время, занимаюсь поисками этих чертовых доказательств. Путем бесчисленных опытов я пришел, даже страшно говорить об этом, к потрясающему выводу: в определенных условиях микробы способны превращаться в кристаллы, а кристаллы, в свою очередь, в микробы! — Ветеринар выговорил все это одним дыханием и, обессиленный, умолк, всматриваясь в лица своих собеседников, желая угадать, как отнеслись они к его зыбкому и непроверенному открытию.

Мимо палисадника, задевая за ветви кустов, вновь пробежала ватага ребят.

— Эй, Пятисотский, сдавайся, ты со всех сторон окружен милицией! — визгливо крикнул мальчишка.

— Пятисотский никогда не сдается…

Топот босых ног и голоса стали удаляться и вскоре совсем затихли.

— Бандита Пятисотского давно расстреляли чекисты, а дети все еще играют в него, — сказал ветеринар и вдруг засуетился, забегал по кабинету. — Вы у меня в гостях, чем же вас угощать?

Он проворно зажег спиртовку, поставил на нее синий эмалированный чайник, достал из шкафчика кружку, две мензурки, кулечек с сахаром и, переложив со стола книги на пол, застлал его газетой, как скатертью.

— Полагалось бы угостить водкой, но ни водки, ни спирта нет ни грамма. Да и пью я теперь мало, здоровье не дозволяет.

Чайник быстро вскипел, и ветеринар ловко, как женщина, разлил кипяток в посуду.

— Я полагаю, что природу не стоит делить, как яблоко, на две искусственные половины — органическую и неорганическую. В мире существует только одна-единственная природа, и все, что мы встречаем и видим, порождено жизнью. Все, все, и камни тоже. — Он зачерпнул ладонью горсть холодных камней. — Трудно себе представить, чтобы что-то возникло само по себе, из ничего, без рождения. — Иван Данилович закрыл глаза и говорил не своим голосом, напряженно и патетично. — Я много времени провожу за микроскопом, люблю этот прибор и убедился, что изменчивость микробов является результатом их приспособления к изменившимся условиям внешней среды. Все так называемые дезинфекторы — кислоты, щелочи, формалин, адская жара — не способны, не могут убить микробов полностью и окончательно, они только изменяют патогенные свойства. — Ветеринар тер лоб и говорил теперь торопливо, как в бреду: — Убитые на первый взгляд микробы при соответствующих условиях могут ожить и вызвать в человеке или животном болезнь. Мне вот в этой кустарной лаборатории удалось выделить живых микробов, считавшихся убитыми, из химических вакцин, из лечебно-профилактических сывороток, считавшихся стерильными препаратами, тоже удалось. Вот здесь все это я записал. — Ветеринар схватил кипу бумаг и потряс ею над головой; несколько листков упало на пол.

Дарья Афанасьевна быстро подняла листки и, подув на них, бережно, как деньги, положила на стол.

— Ты говорил об этом с учеными, объяснял, чего хочешь, показывал свои записи профессорам в институте? — спросил Александр Иванович, пораженный всем, что услышал.

— Покажи им, а они сразу же сбондят, припишут себе чужое изобретение, — сказала Дарья Афанасьевна. — Я этих царевых ученых знаю.

— Показывал ли? Конечно показывал, открыто, ничего не тая. Но все они смотрели на меня свысока, снисходительно, будто на дурачка. И, как сговорились между собой, твердят одно и то же, что все это бред и чепуха. С такими учеными каши не сваришь. — Ветеринар говорил с раздражением, треща сухими пальцами. — Только один военком в институте заинтересовался мной. А я все размышляю о механике иммунитета, все присматриваюсь к работам заграничных ученых: Пастера, Эрлиха, Коха. И если хочешь знать, не во всем я с ними согласен.

— Мне трудно судить, прав ты или неправ. Все, о чем ты здесь говорил, для меня — темный лес. Но я люблю людей, которые ищут. Пусть они ничего не найдут, но они все-таки ищут! А поиски нового — это самое главное в человеческой деятельности, — сказал Иванов, отставляя пустую кружку и с уважением оглядывая кабинет и лежащие повсюду книги.

Как здорово встряхнула революция полуграмотного пьяницу-ветеринара! А впрочем, чему удивляться? Разве его самого не изменила новая жизнь? Разве она не изменила к лучшему Дашу и всех обитателей казармы на утилизационном заводе?

— Ну, что ж, Иван Данилович, нам пора домой. — Дарья Афанасьевна поднялась со стула. — Если желаете, мы с Шурой проводим вас до дому, ведь нам по дороге.

Ветеринар быстро собрался, погасил свет, запер кабинет, ключ сунул под камень, куда его прятали еще до революции, когда Иванов работал на утилизационном заводе.

Втроем они вышли на Золотой шлях, залитый мягким лунным светом. На противоположной стороне улицы, у лавки Светличного, на скамейке сидели двое. Дарья Афанасьевна присмотрелась, узнала лавочника и Ванду. Она поморщилась, не окликнула их, не желая встречаться с бывшей подругой. Заспешила по тропинке.

Ветеринар продолжал говорить Иванову:

— Эти мысли появились у меня еще в детстве. Я думаю: есть дерево мертвое и есть живое. Как-то я наблюдал, как рубят лес. И вот тогда еще задумался — растет живое дерево и вдруг становится мертвым. Где же та невидимая черта, которая отделяет жизнь от смерти? Если ты заметил, у меня штакетник покрыт листьями. Это я рублю лозу и втыкаю ее в землю, и, знаешь, она принимается, без корней пускает листья. Но только до девятого дня. Все восемь дней после того, как ее срубили, мертвые, казалось бы, ветки живут, а через девять, хоть плачь, — умерли.

Иван Данилович говорил непрерывно, но, заметив, что его плохо слушают, переменил тему, стал говорить о своих детях: хвалил Шурочку, несшую на своих плечах все заботы по дому, не мог нарадоваться на Ваню, из которого, по всему видно, выйдет толк. Он зарабатывает уже больше отца.

Дарья Афанасьевна слушала внимательно. Она была уверена, что рано или поздно их Лука женится на Шурочке.

Она даже не удивилась, когда увидела их обоих у ворот Городского двора.

— Ну, что ж, спокойной ночи, — сказал Лука ветеринару, собираясь уходить с родными. — Завтра свадьба.

— Это чья же? — спросила Дарья Афанасьевна.

— Коля Коробкин женится на Чернавке.

И вот наступило воскресенье — день свадьбы.

Лука с Ваней вошли в большой дом Коробкиных, когда молодые уже вернулись из-под венца.

Николай и Чернавка, украшенная флердоранжем, приняли поздравления своих опоздавших друзей. Ваня сразу заметил, что оба они расстроены и каждый навязчиво думает о чем-то своем.

«Наверное, Чернавка раскаивается, что согласилась венчаться в церкви, и теперь боится, как бы ее не выгнали из комсомола», — подумал Ваня, пожимая холодную, как лед, руку Чернавки.

Горбоносое лицо Николая осунулось, щеки горели нездоровым румянцем, он отвечал невпопад и напоминал пьяного. Костюм его из черного кастора был закапан воском. Увидев, что Лука с интересом смотрит на его побитые, в ссадинах руки, он оживленно объяснил:

— Я теперь пролетарий, сын рабочего класса, тружусь на заводе у твоего отца. — И, вытянув руку с обручальным кольцом на пальце, поправился: — Еще не рабочий, а чернорабочий. Вчера огреб получку за неделю: три рубля с полтиной. Купил у Пащенко в кондитерской три порции мороженого и проел весь свой недельный заработок за десять минут… Это ведь ужасно: всю жизнь с места на место перетаскивать какой-то железный хлам, пахать землю, в поте лица своего добывать хлеб насущный… Бр, противно! А не пройдешь через всю эту ханжескую комедию — не поступишь в институт. Так что придется терпеть, и, наверное, не один год и не два. Впрочем, жизнь моя принадлежит мне, и я волен распоряжаться ею, как захочу!

Мать Николая, полная, невысокая женщина с заплаканными глазами, чем-то неуловимо похожая на сына, пригласила гостей в столовую, к великолепно сервированному столу. Пока гости шумно отодвигали стулья, Нина Калганова, барабаня пальцами по спинке стула, успела шепнуть Луке:

— Напрасно вы не пошли в собор. Это ведь так интересно, столько огней, и певчие поют «Исайя, ликуй». Между прочим, Чернавка хитруля — первой ступила на ковер у аналоя. Теперь Коле всю жизнь быть у нее под башмаком. Я тоже обязательно буду венчаться, это красиво.

Лука посмотрел в слегка расстроенное лицо Нины и припомнил, что Зинаида Лукинична, мать Нины, хотела, чтобы она вышла замуж за Колю Коробкина.

— Впрочем, жениться на такой — как против ветра плюнуть, все на тебя полетит, — сказала Нина.

В дом к жениху съехались владельцы крупнейших магазинов города со своими женами и взрослыми детьми. Среди них ходил, сверкая лысой, похожей на дыню, головой, хозяин паровой мельницы Сенин, на продолжительное время куда-то исчезавший из Чарусы и только недавно вернувшийся. Обмылок со своей неразлучной Вандой держались в сторонке от незнакомых именитых гостей, располагавших капиталом.

Разряженные женщины критически оглядывали Чернавку, бледную, как ее фата и белое парчовое платье. Она казалась еще выше в белых туфлях на высоких каблуках. Уловив насмешливые взгляды, брошенные со стороны на невесту, Ваня Аксенов с огорчением подумал, что, возможно, это дрянное бабье знает или догадывается о темном прошлом Чернавки. Во всяком случае, отец и мать жениха и большинство гостей осуждали выбор Николая. С нескрываемым презрением поглядывали они на бесприданницу, опустившую глаза в тарелку.

— Значит, красный офицер, — узнав Луку, сидевшего рядом за столом, обрадованно сказал Обмылок. — А ведь я помню, как ты собак гонял… Мой тоже вот обкрутился, вчера получил от него телеграмму, пишет — устроился на шахте коногоном. Эка почетная должность! Живет со своей Галькой в казарме, просит, чтобы я отправил к ним нищенку, у которой он детские годы жил в приймах.

Николай, чувствуя на себе сострадательные взоры родных и гостей, чтобы забыться, выпил несколько бокалов шампанского. Чернавка не отговаривала его, она как бы ничего не видела и не слышала. Лицо и шея жениха налились кровью, глаза сузились, в них был недобрый блеск. Лука подумал: не болен ли он, не повязать ли ему голову полотенцем и не уложить ли в постель?

В настежь распахнутые окна доносились крики мальчишек, шум толпы, веселившейся на улице, за забором. Тимофей Трофимович Коробкин не забыл выставить соседям два ведра водки.

Гости вскоре подвыпили, и в разных концах длинного стола стала завязываться шумная беседа, изредка прерываемая нелепыми возгласами пьяного Обмылка. Лавочник все порывался петь, но Ванда останавливала его.

Николай потянулся за бутылкой шампанского, опрокинул ее, разбил узенький, как цветок лилии, хрустальный бокал. По скатерти брызнули похожие на капли дождя дробные осколки. Мать на другом конце стола поморщилась, истерически заломила руки. Разбитая посуда на свадьбе предвещала несчастье.

Молодежь вскоре перешла в гостиную. Нина села к роялю, и пальцы ее проворно забегали по клавишам. Несколько пар закружились под веселые звуки вальса, и по комнате полетел душистый ветер, раздуваемый девичьими платьями.

Лука подошел к роялю, увидел на черной лакированной крышке две обожженные венчальные свечи, которые, видимо, впопыхах забыли вставить в киот.

Из столовой вышел Николай, долго глядел в окно; над черепичной крышей соседнего дома, все окрашивая в бледно-розовый цвет, всходила круглая луна.

— Ночь-то какая прекрасная, — проговорил Николай и предложил Луке: — Пойдем гулять. Всей компанией, как прежде. Помнишь, когда мы были еще детьми, мы приходили к тебе на утилизационный завод и потом на целый день отправлялись в поля, даже до Федорцовой рощи доходили. Я там еще на одном дереве вырезал имя Али Томенко, а рядом с ним свое… — И будто спросонья добавил: — Меня не будет на свете, а дерево с вырезанным на коре моим именем останется. Ну, что же мы топчемся? Пойдем!

— Пойдем, пойдем! — подражая маленькой девочке, захлопала в ладоши Нина и с грохотом бросила крышку рояля.

— Зовите жену, — поддержала подругу Шурочка, всегда чувствовавшая себя неловко на вечеринках.

— Жену? Ах да, я теперь муж, — с неожиданной злостью проговорил Николай и поморщился, как от зубной боли.

Ваня вызвал из столовой Чернавку. Она обрадовалась, но все же робко спросила:

— А не обидятся гости? Ведь они собрались ради нас.

— Ты серьезно так думаешь? — криво улыбнулся Николай. — Им теперь не до свадьбы. У них свои дела. Они редко собираются вместе, а поговорить есть о чем. Скоро советская власть их загонит на Соловки.

— Все-таки я скажу маме, что мы уходим, — сказала Чернавка и пошла на кухню, где ее измочаленная жизнью, бедно одетая мать, так и не рискнув показаться гостям, помогала прислуге мыть посуду.

Компания молодых людей шумно вывалилась из освещенного дома.

— А самое-то главное я и забыл, вот растяпа! — обругал себя Николай и вставил английский ключ в замок захлопнувшейся двери.

— Возвращаться после того, как вышел на улицу? — удивилась Нина, приподымая брови. — Это не к добру.

Николай молча вошел в дом. Вернулся он быстро, его провожала мать. Она попросила, остановившись в дверях:

— Николя, ради бога недолго, а то я буду волноваться, у меня весь день побаливает сердце. Да и гостям исчезновение новоневестных может показаться странным. Что подумают Сенины?

— Мамочка, ты моя голубушка, дай я тебя поцелую, — с каким-то неожиданным надрывом пробормотал Николай и, обняв обеими руками ее седеющую завитую голову, трижды поцеловал в подкрашенные губы и в оба глаза.

— Ой как нехорошо целовать в глаза, — со своим обычным суеверием заметила Нина.

— Что ты все каркаешь, будто ворона. Еще накличешь беду, — обиделся на девушку Ваня.

— Куда же мы пойдем? — спросила Шурочка; ей хотелось остаться с Лукой наедине.

Шурочке все нравилось в Луке. Он умел трезво мечтать, справедливо судил о людях, хорошо разбирался в литературе и искусстве. Еще в первый свой приезд он небрежно, как бы между прочим, заявил, что со временем будет командовать дивизией. И хотя сказано это было слишком уж самоуверенно и даже дерзко, Шурочка знала, что так и будет, как он решил. Лука, наделенный здравым смыслом и уже имеющий жизненный опыт, достигнет всего, к чему стремится.

«Если он женится на мне, это будет самое большое счастье, на какое я могу надеяться в жизни, — впервые подумала она. — Я люблю его!»

— Куда же мы пойдем? — капризно повторила нетерпеливая Нина.

— Куда же мне идти? Только на кладбище… Рано или поздно мы все там будем, его никому не обойти, — раздражаясь, ответил Коробкин. — Вообще людям перед смертью полагалось бы писать письма для близких, всякие там напутствия. Впрочем, излияния вызывают лишь насмешку у дураков, да и какой смысл всю жизнь оправдываться и извиняться перед каждым? — Он говорил быстро, словно в бреду, и Чернавка с болью прислушивалась к словам мужа. Может быть, она одна вдруг поняла, к чему он клонит.

Вышли на Петинку, сели в прицепной вагон трамвая и через четверть часа были на кладбище, словно зеленое море шумевшем за каменным забором паровозного завода.

Здесь не было ни души. Упоительно трещали в траве цикады, и, словно соперничая с их жизнерадостной музыкой, в кустах щелкали и заливались неугомонные соловьи.

— Давайте вернемся. Не люблю я погостов, — попросила Шурочка. Никто ей не ответил.

А Лука глядел на нее и думал: «Всегда вся в белом, как невеста. Она лучше всех женщин, когда-нибудь воспетых поэтами, лучше Беатриче, Лауры, Татьяны. У нее самое прекрасное на свете лицо!»

Впереди шли Николай и Ваня, о чем-то возбужденно спорили. Лука прислушался.

— Ну и что с того, если меня не будет, что изменится в подлунном мире? — все с тем же нервным раздражением спрашивал Николай, будто рассуждал сам с собой. — Ни Наполеона, ни Менделеева, ни Магеллана из меня никогда не выйдет. Хоть убей меня, но я ни за что не вспомню закон Ома, а ведь гимназистом зубрил его денно и нощно.

— Ты дурак, Колька, и не лечишься от дурости, — пробовал отшутиться Ваня.

— Вообще, что потеряло бы человечество, если бы я не родился вовсе? — настойчиво продолжал спрашивать Коробкин, перебирая пальцами сухо пощелкивающие янтарные четки. — Я полный неудачник: женился и через час возненавидел свою жену. Ведь ты знаешь, что она принадлежала всем, как Даная Рембрандта. Бр, как отвратительно! Не желаю я больше прозябать, я протестую. Какой же у меня остается способ протеста?.. Да, еще один вопрос: существует ли загробная жизнь, как ты полагаешь? Не переселяются ли наши души куда-нибудь на луну?

Он говорил, закрыв глаза, и, наверное, видел то, о чем говорил.

— Коля, ты просто пьян, тебе нужно в постель, пойдем домой, — решительно сказал Ваня, не на шутку напуганный бредовой болтовней товарища.

Но Николай словно не слышал.

Подошли к ярко освещенному луной памятнику жертвам революции 1905 года. В мраморную надгробную плиту были намертво впаяны железные розы. Об этих чудесных цветах, откованных искусными руками местного кузнеца Сафонова, Ваня Аксенов когда-то написал стихи.

Собравшись в тесный кружок, молодежь минут пять молча стояла перед памятником.

— Одну минуточку. Я сейчас, — пробормотал Николай Коробкин и, взглянув жалким взглядом на жену, свернул в темную боковую аллею, где старые деревья обнимались с крестами.

— «Мы жертвою пали в борьбе роковой…» — донесся из аллеи голос запевшего Николая, и сразу же грянул сухой выстрел.

Установилась могильная тишина, даже соловьи замолкли.

— Коленька! — вскрикнула Чернавка и шатнулась. Ее подхватил Ваня.

Когда насмерть напуганные друзья вбежали в аллею, Николай лежал на земле, свернувшись, как ребенок, калачиком; из косо подстриженного виска его била черная струйка крови, левая рука сжимала револьвер, тот самый, который видел у него Ваня Аксенов и о существовании которого догадывался Лука.

— Скорей, доктора!.. — крикнул Боря Штанге и бегом помчался на проходную паровозного завода, вызывать по телефону карету «скорой помощи».

Потрясенные Лука и Шурочка, взяв Чернавку под руки, увели ее с кладбища. Она упиралась, не хотела идти, все порывалась назад.

Нина Калганова дрожала. От всегдашней дерзкой самоуверенности ее не осталось и следа. Из всех очевидцев она была самым близким другом самоубийцы. Некоторые, до женитьбы Николая, ее считали его невестой.

С всегдашней своей практичностью она прикидывала в уме, чем грозит ей самоубийство Коробкина. Ее, конечно, вызовут в прокуратуру как свидетельницу, будут задавать каверзные вопросы, могут спросить: целовалась ли она с Николаем, знала ли, что у него был револьвер? Надо обдумать все возможные вопросы, заранее приготовить ответы.

Затем она стала думать о том, что целый день придется загубить на похороны, идти на кладбище, с постной миной сидеть на поминках в доме Коробкиных, утешать мать и Чернавку. Еще долго-долго этот идиотский выстрел не будет давать ей покоя. Она была возмущена самоубийством Николая, обижена тем, что, дав ей надежду, он равнодушно и жестоко вычеркнул ее из своего сердца и соединил жизнь черт знает с какой особой. Смешно даже подумать — жена лощеного франта Николая причесывает свои рыжие лохмы пятерней!

Карета «скорой помощи» не заставила себя ждать, и вскоре пара взмыленных коней храпела у ворот кладбища. Но было поздно: Николай Коробкин был мертв, тело его остывало быстро, как земля после заката солнца.

…Писатель Кадигроб гулял по безлюдной липовой аллее городского парка в Харькове. Это было его любимое место. Здесь, в одиночестве, он обдумывал свои рассказы, приводил в гармонию противоречивые чувства, раздваивавшие его душу. Великое это дело — размышления, никто и никогда не узнает, о чем ты думаешь, что тайно любишь, что ненавидишь.

Два ряда старых деревьев переплетали наверху свои ветви, создавая тенистый, прохладный коридор.

С полей, вплотную подходивших к парку, дул свежий ветер, шевелил густой листвой, успокаивал, настраивал душу на мирный лад.

Кадигроб присел на почерневшую от времени скамью, сплошь покрытую девичьими именами, написанными самым стойким пером — ножом, и, закрыв веки, погрузился в бездумье.

В траве что-то зашелестело, словно пробежал дикий зверек. Кадигроб открыл глаза. Ветер подкатил к его ногам скомканную газету. Он увидел начальные буквы заголовка «Чарус…».

Это была газета его родного города, там он жил, учился в гимназии, впервые полюбил. Девушку звали Ангелиной Томенко. Где она теперь? Он ни разу не попытался отыскать ее, послать ей свою книгу, написать письмо. А ведь он хорошо помнил ее адрес: Журавлевская улица, 22.

Кадигроб поднял газету, расправил лист. В газете была опубликована статья начальника горкоммунхоза Марьяжного. Он писал, что в городе заканчивается прокладка канализации, увеличивается на десять километров сеть водопровода, проложены новые трамвайные линии на Холодную гору и Новоселовку, начато строительство театра на Конной площади.

Кадигроб прочитал статью и почувствовал, как теплая волна радости прокатилась по всему телу. Все делалось для блага людей, и цифры в статье были живые, в них текла питьевая вода и струился электрический ток.

На литературной странице в глаза бросилась заметка критика Романовского под названием: «Пригоже ли слесарю заниматься лирикой?»

Критик сообщал, что в редакцию к ним частенько заходит голубоглазый паренек, по профессии слесарь, и приносит задушевные лирические стихи. Фамилия поэта не была названа, но Кадигроб подумал, что этот паренек, вероятно, сын ветеринара Ваня Аксенов. Не так давно он с интересом прочел его очерк о городских катакомбах, а еще раньше видел в альбоме Али Томенко его смелые по форме, музыкальные стихи.

На последней странице газеты, в рубрике «Происшествия», Кадигроб прочел о самоубийстве Николая Коробкина. Несколько бесстрастных слов, набранных мелким шрифтом, заставили его поежиться от холодка, который он почувствовал в сердце.

Он хорошо помнил Николая. Когда-то они вместе ухаживали за красавицей Алей Томенко и даже, помнится, были соперниками. Николай жил беспечно, в прекрасной квартире отца, у него водились карманные деньги, он был завсегдатаем скачек и шлялся по бильярдным.

Что же произошло? Почему парень, который никогда не думал о куске хлеба, вдруг лишил себя жизни? Колька далеко не Вертер. Несомненно, это самоубийство на политической почве. Человек зашел в тупик, в который загнала его эпоха. Что же он сделал над собой: повесился, застрелился, принял яд, утопился в Кабештовском пруду, перерезал вены или вонзил себе в сердце кинжал? Об этом газета не сообщала ни слова. А могло быть и так: Колька взобрался на колокольню Благовещенского собора и ринулся вниз. Пожалуй, такая картинная смерть больше всего отвечает характеру молодого Коробкина.

Ему нужны были зрители, нужна была толпа. Умереть в одиночку — это не для него.

Раздумывая над судьбой Николая, Кадигроб вдруг отчетливо представил себе, что рано или поздно он тоже покончит с собой; его тоже точит червь сомнения: надо ли, стоит ли жить? Исподволь, каждый день этот червь подтачивает его волю.

Мысль о самоубийстве не раз приходила ему в голову. Да и есть ли на свете такой человек, который хоть раз в жизни не думал об этом?

Кадигроб вновь перечитал бесстрастные слова заметки. Коробкин не заслужил некролога, а сам, наверное, одержимый зудом карьеризма, с удовольствием читал некрологи, печатавшиеся в газетах, эти своеобразные путеводители продвижения в жизни.

Взволнованный Кадигроб поднялся со скамьи, пошел по пустынной аллее, нервно обламывая душистые ветви.

Светило солнце. Наступила пора, когда зацветают липы и к ним прилетают первые пчелы. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь плотную листву, набрасывали на землю световую сетку, похожую на пятнистую шкуру леопарда, и человек шел по этой красивой земле, как по ковру. Неожиданно, словно вспышка молнии, его осенила мысль: не написать ли роман о сломанной жизни этого непокорного мальчишки?

Кадигроб тайно поедет в Чарусу, соберет сведения о жизни и смерти Николая и напишет о нем взволнованную и правдивую книгу. Он даст этому произведению краткое, броское и притягательное название: «Самоубийца».

Насилие человека над собой всегда связано с тайной, а люди любопытны, и каждому захочется приоткрыть покров чужой тайны. Книга о самоубийце будет иметь успех.

Он передаст в этом творении все, что передумал о жизни и смерти человека, что волновало его в пулеметной атаке, когда он, задыхаясь от едкого конского пота, слившись с «максимом», вылетал на тачанке навстречу красным; и то, что заставило его выжить, в последнюю минуту обмануть смерть и затем долгие годы маскироваться, прятаться от зорких людских глаз. Он напишет реквием Коробкину, но это будет его собственная исповедь, ибо писатель всегда пишет лишь о себе, наделяя собственными мыслями и переживаниями своих героев. Князь Андрей, и Левин, и Вронский, и Позднышев — это все один и тот же человек — Лев Толстой!

Кадигроб был убежден в этом. Он полной грудью вдохнул воздух, наполненный запахом липового цветенья.

Навстречу шла молодая пара, видимая издалека. Высокий юноша, охватив стан золотоволосой, голубоглазой девушки, очень похожей на Алю Томенко, весело смеялся, показывая крепкие зубы.

Молодые люди торопливо прошли мимо, не обратив никакого внимания на Кадигроба, словно его и не было на их пути, а пройдя мимо, замедлили шаги и звучно поцеловались за его спиной.

И Кадигроб подумал: может быть, не стоит тратить время на роман «Самоубийца», а лучше написать книгу лирических стихов и назвать ее «Ветер и поцелуи». Но тут же эта мысль увяла. Для такой книги у него не хватит ни свежести чувств, ни таланта, ни желания.

Мысль о стихах пришла из другого, далекого и чужого для него мира. Такие мысли порой тревожили его воображение, но он всегда бестрепетно отбрасывал их прочь. Нет, он напишет роман, который давно уже задумал, и вложит в него весь яд, накопившийся в душе за долгие годы притворства, двуличия и страха разоблачения. Он чувствовал себя разбитым, на душе было скверно. Позади — долгая и безуспешная борьба, и он не видел ей конца, этой борьбе, истощившей его сердце и разум.

«Я, как пчела, ужалю и умру!» — подумал Кадигроб. И чтобы не забыть понравившуюся фразу, записал ее в блокнот, с которым никогда не расставался.

Конец второй книги

Content

Какой простор! Книга вторая: Бытие

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

XXVII

XXVIII

XXIX

XXX

XXXI