Джон Маррс

Когда ты исчез

Есть вещи, которых можно достичь, только намеренно кинувшись в противоположном направлении.

Франц Кафка

Жизнь всегда ждет, когда наступит какой-то кризис, чтобы заиграть всеми красками.

Паоло Коэльо

John Marrs

WHEN YOU DISAPPEARED

Text copyright © 2014, 2017 by John Marrs. All rights reserved.

This edition is made possible under a license arrangement originating with Amazon Publishing, www.apub.com, in collaboration with Synopsis Literary Agency

© Парахневич Е.В., перевод на русский язык, 2021

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

Пролог

Нортхэмптон, наши дни

8:20

«Мерседес» на толстых шинах подкатил к тротуару почти бесшумно.

На заднем сиденье нервно ерзал пассажир, постукивая по губе пальцем и искоса глядя на коттедж.

— С вас двадцать два фунта, — буркнул водитель на одном из местных диалектов.

Понять бы, на каком… Пассажиру уже порядочное время не доводилось слышать британскую речь — разве что от комментаторов на спортивном канале, который ловила у него дома спутниковая антенна.

Фунты лежали в бумажнике из оленьей кожи вперемешку с евро.

— Сдачу оставьте себе, — сказал пассажир, протянув водителю две купюры: в десять фунтов и в двадцать.

Тот что-то ответил, но пассажир не слушал. Он открыл дверцу, аккуратно поставил обе ноги на тротуар. Встал, осторожно держась за край рамы, закрыл за собой дверцу и отошел, разглаживая складки сшитого на заказ костюма. Автомобиль тем временем бесшумно исчез вдали.

Шли минуты, но мужчина стоял на месте. Зачарованный видом белого коттеджа, он тонул в давно забытых воспоминаниях.

Их первый, их единственный общий дом. Семейное гнездо. Дом, где жила семья, от которой он отказался двадцать пять лет назад.

Розовых кустов, высаженных под кухонным окном, больше не было, но в воздухе на мгновение пахнуло их сладким ароматом. Там, где когда-то стояла песочница, которую он сделал для детей своими руками, теперь возвышался сарай, увитый бело-зеленым плющом.

Дверь коттеджа вдруг распахнулась, и на крыльцо вышла молодая женщина. Мужчина вздрогнул. Он не ожидал, что в доме живут другие люди.

— До вечера! — крикнула женщина кому-то внутри и закрыла за собой дверь.

Она перекинула ремешок сумочки через плечо и зашагала. Проходя мимо незнакомца, приветливо улыбнулась.

Нет, это не хозяйка — на вид ей не больше тридцати… Может, дочь?

Мужчина ответил женщине вежливой улыбкой и проводил ее взглядом, пока та не скрылась из виду.

По спине у него побежали мурашки.

Джеймс говорил, Кэтрин живет в том же доме, что и прежде, но с тех пор прошло уже больше года; возможно, все переменилось… Впрочем, узнать наверняка можно только одним способом.

Чтобы унять в груди дрожь, мужчина сделал глубокий вдох и, не выпуская воздух, дошел до крыльца. Там он поднял голову и посмотрел на окно их бывшей спальни.

«Вот здесь ты меня и убила», — подумал он, закрыл глаза и постучал.

Глава 1

КЭТРИН

Нортхэмптон, двадцать пять лет назад

4 июня, 6:00

— Саймон, скажи своей собаке, пусть меня не трогает, — буркнула я, отмахиваясь от слюнявого языка, норовившего залезть мне в ухо.

Если б только меня кто послушал… Я отпихнула шерстяную башку Оскара. Пес демонстративно шлепнулся задом на пол и принялся скулить, пока я не сдалась. Саймон всегда спал как убитый: его не разбудил бы, наверное, даже ядерный взрыв, не говоря уж о такой мелочи, как дети, шумно скачущие по кровати и требующие завтрак. Мне бы его таланты… Когда в доме трое карапузов и прожорливая псина, о том, чтобы поваляться в постели, приходится только мечтать.

В желудке у Оскара словно тикал будильник, который поднимал его каждый день ровно в шесть утра. Саймон выгуливал пса, играл с ним в мячик, но кормежка, по мнению собаки, была сугубо моей обязанностью.

Я хотела перекатиться под бочок мужу, однако его половина постели оказалась пуста.

— Ой, ну да, конечно, все сама, — буркнула я, проклиная Саймона, которому опять вздумалось отправиться на пробежку в несусветную рань.

Я выбралась из постели, накинула халат и прошаркала в коридор, украдкой приоткрыв двери соседних комнат, проверить, спят ли дети.

К последней спальне, впрочем, подойти опять не отважилась.

«Потом, — пообещала я себе. — В следующий раз».

Спустилась на кухню, вывалила в миску Оскара вонючие консервы, которые тот всегда проглатывал одним махом. Поставила миску на пол, но пес куда-то запропастился.

— Оскар? — шепотом позвала я, чтобы не разбудить детей раньше времени. — Оскар!

Пес нашелся в прихожей; он нетерпеливо топтался у входной двери. Я открыла ее — пусть сбегает пописать, — но Оскар даже не шелохнулся, только взволнованно уставился в сторону леса у дороги.

— Как хочешь, — вздохнула я.

Разозлившись, что меня разбудили понапрасну, я вернулась в постель, надеясь урвать еще часик драгоценного сна.

7:45

— Не трогай брата, лучше помоги накормить Эмили, — велела я Джеймсу.

Тот с ревом погнался за Робби вокруг кухонного стола, пытаясь отобрать у него пластиковую фигурку динозавра. Пришлось сказать уже громче:

— Живо!

Оба знали, что, когда я говорю таким тоном, лучше угомониться.

Тащить детей из спальни в ванную — все равно что загонять цыплят в курятник: то еще испытание для нервов. Некоторые мамаши из школы уверяли, что в мире нет ничего приятнее веселых семейных завтраков. Я же каждый день не могла дождаться минуты, когда наконец спроважу своих бандитов в школу и в доме воцарится покой.

Джеймс налил младшей сестре молока с хлопьями; я тем временем упаковала в коробки бутерброды, обрезав с них корочки. Потом соорудила для Саймона сэндвич с овощным соусом, причем нарезала хлеб не поперек, а вдоль, как он любит, замотала в пленку и положила на полку в холодильнике.

— У вас пятнадцать минут, — предупредила я детей, запихивая коробки с ланчем в школьные рюкзаки.

Я давно поняла, что нет смысла наводить марафет лишь затем, чтобы отвезти детей в школу, но все равно, не желая выглядеть пугалом, собрала волосы в хвост и придирчиво глянула на себя в зеркало. Оскар взвизгнул — я наступила ему на лапу, не заметив, что он по-прежнему сидит на коврике в прихожей.

— Ты что, заболел, малыш?..

Я наклонилась почесать ему бородатый подбородок.

Подожду до обеда — может, повеселеет; но если нет, на всякий случай позвоню ветеринару.

9:30

Отправив Джеймса и Робби в школу и усадив Эмили играть на диване, я принялась гладить Саймону рубашки, подпевая радио, как вдруг зазвонил телефон.

— Саймона нет, — ответила я Стивену, когда тот попросил позвать моего мужа. — Разве он не на работе? Он взял с собой чистые вещи и отправился в офис сразу после пробежки…

— Нет, этот паршивец где-то шляется все утро! — рявкнул Стивен, как всегда не стесняясь в выражениях. — Я уже полчаса пытаюсь убедить клиента, что мы не хуже крупных компаний. Но как это сделать, если мой партнер не соизволил явиться на встречу?

— Может, забыл? Ты знаешь, с ним такое бывает.

— Как увидишь его, скажи, пусть немедленно едет в «Хилтон».

— Хорошо. Но если увидишь его первым, пусть позвонит мне, ладно?

Стивен что-то буркнул и повесил трубку, даже не попрощавшись.

Да уж, Саймону не позавидуешь; кажется, по возвращении его ждет взбучка.

11:30

Отутюжив семнадцать мужских и детских рубашек и выпив две чашки кофе, я вдруг поняла, что Саймон так и не позвонил.

Может, мы со Стивеном ошиблись, и он отправился не на пробежку, а на собственную встречу? Я заглянула в гараж, однако «Вольво» стоял на месте. В гостиной на крышке проигрывателя, прямо под фотографиями с десятой годовщины нашей свадьбы, лежали его ключи от дома.

Прошел еще час, и меня начали обуревать сомнения. Впервые за почти двадцать лет я не чувствовала Саймона рядом. Где бы он ни находился, какое бы расстояние нас ни разделяло, он всегда незримо присутствовал возле меня.

Я тряхнула головой, чтобы выбросить лишние мысли, и отругала себя за глупость. Наверное, перепила кофе. Все, даю слово: отныне никакого кофеина.

Убрала кофейник в шкаф и со вздохом уставилась на поджидавшую меня гору посуды.

13:00

После звонка Стивена прошло больше трех часов. Я начинала нервничать.

Позвонила в офис, и когда Стивен признался, что Саймона до сих пор не было, невольно ударилась в панику.

В голову полезли нехорошие мысли: вдруг он на пробежке угодил под машину и валяется теперь где-то на обочине?

Я усадила Эмили в коляску, из которой та успела вырасти — потому что так было проще, чем тащить ее пешком, — надела Оскару поводок и рванула на поиски мужа. Первым делом спросила в газетном киоске, не подходил ли к ним сегодня Саймон. Его там не видели. Соседи, даже миссис Дженкинс, вечно подглядывающая из-за штор, тоже развели руками.

Мы прошли по его обычному маршруту под видом игры: я объявила Эмили, что мы охотимся на снэггл-уигглов — мифических созданий, которых Саймон придумал, чтобы дети не боялись темноты. Я сказала, что они прячутся в мокрых грязных канавах, поэтому мы должны обыскать каждую.

Мы обошли полгорода, но ничего не обнаружили, затем повернули к Саймону на работу. Стивен уже не сердился, отчего напугал меня еще сильнее. Значит, он и сам подозревает неладное. Стивен пытался успокоить меня, заверяя, что все будет хорошо и мой муж, скорее всего, отправился на выезд. Однако, судя по расписанию, никаких других встреч у него сегодня не предвиделось.

— Вот увидишь — под вечер завалится домой пьяный как сапожник, потому что весь день пробухал в баре, и мы потом будем над ним смеяться, — добавил Стивен.

Однако легче от его слов не стало — ведь никаких веских доказательств у нас не было.

По дороге домой мы с Эмили свернули на тропу возле Харпол-Вудс, где иногда бегал Саймон. Я старалась не показывать дочери волнения, но когда она бросила на грязную дорожку Флопси — потертого игрушечного кролика, которого он ей купил, — то не удержалась и накричала на нее. Дочка зарыдала, до самого дома не желая слушать извинений.

Даже Оскару — и тому надоело гулять, и он бессильно плелся сзади.

Странное я, должно быть, представляла собой зрелище — взмыленная мамаша в одной руке тащит ревущего ребенка, второй волочит на поводке измученную собаку, пихает впереди коляску и под каждой корягой высматривает труп своего мужа…

17:50

«Шесть часов, — твердила я себе. В шесть часов все будет хорошо, потому что в это время он всегда возвращается домой».

Саймон очень любил проводить вечера дома: он помогал купать детей, укладывал их в кровать и читал им на ночь сказки про мистера Щекотку и мистера Бабаха[1]. Дети в силу возраста не чувствовали между нами тоски и напряжения. Я давно смирилась с тем, что как раньше, скорее всего, не будет.

Днем я забрала Робби с Джеймсом из школы. Принялась жарить рыбу в панировке и накрывать на стол, Джеймс болтал, рассказывал про своего приятеля Никки и его машинки из конструктора, но я не слушала. Каждую минуту глядела на настенные часы.

Когда пробило шесть, я чуть не расплакалась. Бросила еду прямо на плите и уставилась в окно, в сад.

Мы любили проводить там вечера: наливали себе красного вина и пытались наслаждаться жизнью. Обсуждали детские шалости, работу; мечтали о том, как однажды заработаем много денег и купим виллу в Италии, будем уезжать туда каждый год на каникулы. В общем, говорили о чем угодно, лишь бы не обсуждать то, что случилось в прошлом году, поставив под удар наши отношения.

Я торопливо уложила детей спать, объявив им, что папа просил извиниться: он задерживается на работе и вернется очень поздно.

— А почему он без бумажника? — спросил вдруг Джеймс, когда я подтыкала ему одеяло.

Я замолчала.

— Папин бумажник лежит на полке. У двери, — добавил тот.

Наверное, есть какая-то разумная причина, по которой Саймон ушел из дома без бумажника. Однако достойных объяснений я придумать не смогла.

— По глупости, видимо, забыл…

— А-а, ясно, — пробормотал Джеймс, укутываясь в одеяло.

Я ринулась вниз проверить, не выдумывает ли он. Сколько раз сегодня я прошла мимо той полки — раз сто, наверное?

Саймон всегда брал с собой бумажник, даже если выходил из дома на пробежку.

Именно в эту секунду я поняла, что случилась беда. Страшная, непоправимая беда.

Я принялась обзванивать его друзей — узнать, не заходил ли он к ним в гости. Опять услышала в их голосах жалость, пусть даже прикрытую искренней заботой. Потом нашла в телефонном справочнике номера городских больниц и стала по очереди обзванивать, спрашивая, не поступал ли к ним пациент его возраста. Страшно было даже представить, что Саймон мог весь день проваляться на больничной койке неопознанным.

Я тревожно постукивала колпачком ручки по бедру, пока регистраторши без толку рылись в своих записях. На всякий случай, если его вдруг привезут позднее и без сознания, я оставила приметы.

Оставалось только одно — позвонить отцу Саймона и его мачехе, Ширли. Когда оказалось, что там он тоже не появлялся, пришлось выдумать своему звонку объяснение — мол, он собирался к ним сегодня заглянуть, но, наверное, перепутал дни. Мне, конечно, не поверили. Саймон не был рассеянным — по крайней мере, когда дело касалось его родителей.

Я пришла в такое отчаяние, что была готова позвонить даже человеку, чье имя поклялась больше не вспоминать. Хотя в нашем доме о нем не говорили больше трех лет, и вряд ли я сумела бы найти его контакты…

Телефон вдруг шумно зазвенел. Я ударилась локтем о шкаф, ругнулась, схватила трубку и разочарованно выдохнула, услышав голос жены Стивена, Байшали.

— Может, тебе чем-нибудь помочь? Давай я приеду? — спросила та.

Я отказалась, и она пообещала позвонить позднее.

Мне не нужны были подружки, мне был нужен муж. В голове било набатом: Саймон пропал на весь день, и никто не знает, где он. Я злилась на саму себя — что не объявила тревогу раньше.

Плохая все-таки из меня жена… Не знаю даже, как теперь буду извиняться перед Саймоном.

21:00

Вскоре после моего звонка приехали Роджер и Пола — и именно в тот момент я окончательно сломалась.

Когда дверь открылась, они увидели, что я стою на пороге и заливаюсь слезами. Пола обняла меня и повела обратно в гостиную, где я просидела почти весь вечер у телефона. Роджер знал Саймона еще со школы, однако сейчас приехал не как друг, а как служащий полиции.

Правда, Пола не дала ему вставить и слова, взяв организацию допроса в свои руки.

— Ладно, давай начнем с самого начала. Подумаем, где этот придурок может шляться весь день, — заявила она. — Уж я-то ему устрою, когда найду!

Мы перебрали все возможные варианты: куда он мог пойти и с кем. И ни к чему не пришли. Судя по всему, Саймон растворился в воздухе.

Страшно было даже думать об этом, а от разговоров и вовсе бросало в дрожь. С каждой минутой становилось только страшнее. По стандартам полиции, нам предстояло выждать целых двадцать четыре часа, прежде чем подавать заявление о пропаже. Правда, Роджер был готов нарушить протокол и сам позвонил в участок.

— Господи, Пола, что с ним могло случиться? — дрожащим голосом спросила я.

Она не знала, что ответить, поэтому сделала единственное, ради чего нужны друзья: сказала то, что я хотела услышать.

— Он найдется, Кэтрин; правда, найдется, — шепотом пообещала Пола и крепко меня обняла.

Я словно попала в кошмар — такое могло случиться с кем угодно, только не со мной. Не с моими близкими и не с моим мужем.

САЙМОН

Нортхэмптон, двадцать пять лет назад

4 июня, 5:30

Я перекатился на бок и посмотрел на жемчужно-белый циферблат будильника, стоявшего на тумбочке. Полшестого утра. Как обычно. За последние пятнадцать месяцев я уже позабыл, что такое крепкий сон.

Наши спины разделяли сущие сантиметры, и я чувствовал, как с каждым вздохом во сне изгибается позвоночник Кэтрин. Я отодвинулся. Принялся наблюдать, как в спальню сквозь щель в занавесках пробирается тусклый кремово-рыжий луч.

Откинул простыню, посмотрел на солнце, встававшее над кукурузным полем, чтобы залить светом наш унылый дом. Натянул висевшую на стуле одежду, открыл шкаф, стараясь не скрипеть петлями и не разбудить жену.

Нащупал часы, которые почти всю жизнь пролежали на полке в зеленой коробке. Надел их на запястье. Ремешок щипался, выдергивая волоски. Коробку оставил на месте.

Осторожно прошел по комнате и бесшумно закрыл за собой дверь. В коридоре остановился у всегда запертой спальни. Взялся за ручку, начал ее открывать. Но замер.

Не могу. Не надо. Незачем возвращаться в тот день.

Лестница застонала под моими ногами, вспугнув дремавшего пса. Оскар распахнул янтарные глаза и поплелся ко мне, спросонья едва перебирая лапами.

— Прости, приятель, не сегодня.

Обойдемся без обычной прогулки.

Оскар обиженно повесил голову, тяжело вздохнул и вернулся на свою лежанку, раздраженно спрятав голову под одеяло.

Я отпер входную дверь и осторожно закрыл ее за собой. Чтобы не хрустеть гравием, прошел по лужайке, открыл ржавую металлическую калитку и вышел. Не погладил напоследок детей по голове, не поцеловал украдкой жену в лоб, не оглянулся на дом, который мы построили вместе.

Я должен был двигаться вперед.

Они еще спали — а я уже проснулся.

А когда проснутся и они, в доме окажется на одну измученную душу меньше.

6:10

Дом за моей спиной остался в прошлом, когда я дошел до проселочной дороги, которая должна была привести меня в Харпол-Вудс.

В голове царила пустота; ноги сами несли меня куда надо. Вели сквозь заросли конского каштана, через колючий папоротник, норовивший порвать джинсы, прямиком во чрево леса: туда, где годами, как отметина на земле, лежала выцветшая голубая веревка. Когда-то здесь был пруд, а веревка висела на дереве, чтобы местная ребятня качалась над водой. Вода давно испарилась, и веревка оказалась не нужна.

Я поднял ее с земли и подергал на пробу. Веревка, несмотря на возраст, была крепкой. В отличие от меня.

Я сел на срубленный дубовый ствол и принялся высматривать ветку покрепче.

7:15

Не припомню, когда последний раз было так тихо.

Прошло всего два часа, как я вырвался из привычного хаоса. Не визжали вокруг дети, путаясь под ногами. Не орало с подоконника радио. Не гремела барабаном стиральная машина в очередном бесконечном цикле. Ничто не отвлекало меня от мыслей — только вдалеке чуть слышно гудели автомобили.

После всех ударов и пинков, что получил от судьбы, я просто не мог вернуться домой.

Ковыряя пучок мха, растущего из влажной коры, я вспомнил день, когда жизнь стала вконец невыносимой. Я стоял в ванной, а из спальни неслись отголоски плача. Кэтрин рыдала все громче и громче; ее всхлипы ввинчивались мне под кожу и по венам заползали прямиком в голову. Я зажал уши вспотевшими ладонями, чтобы унять шум, и слышал лишь биение моего несчастного сердца — глухое, презренное тиканье внутри бездушной туши.

А потом меня накрыло с такой силой, что я упал. Выход есть! Я могу избавиться от мучений — если признаю, что моя жизнь закончена, и совершу самоубийство.

Пульсация в голове стала тише.

Если я прощу Кэтрин, или она простит меня, или мы заключим фаустовский договор забыть обо всем, что встало между нами, — это ничего не изменит. Поздно. Содеянного не исправить. Камни брошены, они разбили стеклянные стены дома, и осколки теперь грудой валяются вокруг нас. В душе я давно мертв — осталось довести дело до конца.

Я протяжно выдохнул, только сейчас сообразив, что все это время не дышал, и вышел из ванной. Многим мое решение показалось бы, наверное, радикальным, но у отчаявшихся просто нет другого выбора. Я все-таки мог взять ситуацию в свои руки — пусть даже определяя, как положить своей жизни конец. Теперь, когда я понял, что отныне моя единственная цель в том, чтобы распланировать свою смерть, с плеч упал тяжелейший груз.

Я плакал не меньше Кэтрин — только внутри себя и по другим причинам. Я оплакивал все, что она с нами сотворила; плакал о будущем, которое мы должны были прожить вместе, и о прошлом, которое она усердно старалась стереть. Мы долгое время плакали вместе и врозь, скорбя о наших потерях. Теперь ей предстояло плакать одной.

Следующие несколько месяцев я носил маску заботливого мужа, прекрасного отца и верного друга. Однако в глубине души вынашивал мысли о своей предстоящей кончине. Подыскивал подходящий момент, место, способ. Обдумывал все варианты: от гаража с выхлопными газами до получения разрешения на дробовик; от прыжка с моста на автостраду до прыжка с привязанным к ногам грузом в канал Блисворт.

Однако ради детей прежде всего следовало позаботиться о Кэтрин — удостовериться, что она зализала раны и выдержит дальнейшую дорогу одна, даже когда в парусах стихнет ветер. Я взял на себя заботы о семье, пока моя жена телом и душой не пошла на поправку.

По мере того как она расцветала, самому мне становилось хуже.

Трудно, конечно, подобрать подходящий момент, чтобы огорошить жену известием о самоубийстве мужа, но Кэтрин даже в худшие минуты жизни была сильнее меня. В конце концов она воскреснет из моего пепла и сумеет достойно, в меру своих возможностей, взрастить детей. Пусть сама решает, что рассказывать им о моей смерти. Пока они были слишком юны и не могли разглядеть истинную природу своего отца, увидеть все его недостатки. Хотелось бы, чтобы так оно осталось и в будущем…

Наконец я выбрал способ и место, которое знал как свои пять пальцев. Место, где была спрятана одна из моих страшнейших тайн, — лес неподалеку от нашего дома.

План был прост. Залезть на дерево, привязать к ветке четырехметровую веревку и надеть на шею петлю. А потом прыгнуть, молясь про себя, чтобы в рывке сломалась шея, ускоряя неизбежный конец. Не хотелось бы долго биться в петле, теряя жизнь по капле.

Вот что мне предстояло. Вот что я задумал. Вот ради чего много раз уходил в лес.

Но теперь, когда я окончательно решился, дело застопорилось. Просто не хватало сил. Уже пятая попытка за две недели кончалась тем, что я вставал лицом к дереву, сжимая в кулаке веревку, однако не осмеливался сделать последний, роковой шаг. И всякий раз возвращался к Кэтрин еще более разбитым, чем уходил.

Сегодня получилось так же.

Я не боялся смерти — во всем мире не осталось ничего, что могло бы меня испугать. Я не мучился угрызениями совести за то, что бросаю детей, — на самом деле я давно от них отказался, только никто этого не заметил.

Меня терзал один-единственный страх — я не знал, что будет там, за пределами жизни. Надеялся на вечное забвение чистилища, однако был риск, что там окажется то же самое, только с серой и пламенем. Хотелось избавиться от страданий, а не усугубить их во сто крат.

Как узнать наверняка, что ждет меня за гранью? Под рукой не было ни готовых инструкций, ни мудрого советчика, который гарантировал бы, что я не прыгну прямиком в адский котел. Предстояло идти напропалую, и я боялся.

А вдруг это не единственный возможный выход?

— Что, если просто взять и уйти?

Голос прозвучал до того неожиданно, что, казалось, говорит кто-то за спиной.

Я оглянулся. Лес вокруг был пуст.

— Не обязательно умирать в прямом смысле этого слова, — продолжил голос почти нараспев. — Можно стереть последние тридцать три года жизни и навсегда исчезнуть.

Я медленно кивнул.

— Ты больше не сможешь быть с теми, кого знаешь. Нельзя будет о них переживать, общаться с ними. Пусть Кэтрин решит, что ты пал жертвой несчастного случая. Погорюет, потом смирится с потерей и начнет жить дальше. В конце концов, так будет лучше для всех.

Странно, почему такая гениальная идея не пришла мне в голову раньше. Впрочем, когда тонешь в депрессии и в какой-то момент нащупываешь путь к спасению, выбирать не приходится.

— Что мешает уйти прямо сейчас? Ты и без того потерял слишком много времени.

«Да, верно», — подумал я.

Шепотом попрощался с близкими мне людьми, выдохнув, словно пух одуванчика, их имена, кроме одного, самого последнего. Затем глубоко вздохнул, разжал кулаки и встал со ствола с новым чувством надежды в душе.

Я положил веревку на ее законное место и покинул лес человеком, которого более не существовало.

13:15

Удивительно даже, как далеко можно уйти, когда идешь без цели. Не выбирая пути, не следуя внутреннему компасу. Я просто шагал вперед.

Шел за ярким шаром в небе через поля и пастбища, мимо городских кварталов и крошечных деревушек, минуя автострады. Прошел мимо таблички «ВЫ ПОКИДАЕТЕ НОРТХЭМПТОНШИР. СПАСИБО ЗА ВИЗИТ» и улыбнулся. Все это время я был не более чем гостем. Настала пора уходить.

Преисполнившись оптимизма, я осознал, что всегда был слишком погружен в себя, отчего не воспринимал окружавший мир и не ценил его. Я никогда не радовался таким обыденным действиям, как собирать малину с придорожных кустов, поедать яблоки из чужого сада или пить свежую воду из ручья.

Современная жизнь совершенно не похожа на романы Марка Твена, которыми я зачитывался в детстве. Малина, пропитанная выхлопными газами, скрипела на зубах, от кислых яблок сводило рот, а вода без примесей фтора из водопроводных труб была гадкой на вкус.

Впрочем, это меня не заботило. Новая жизнь только начиналась, мне предстояло заново учиться ей, понимать мир и радоваться. Отступать и двигаться вперед. Мне некуда было идти, но передо мной открылись все дороги.

Я начну жизнь заново: человеком, которым хочу быть сам. Не таким, каким меня сделала Кэтрин.

16:00

Солнце тяжело давило на плечи и жарило лоб, поэтому я развязал рубашку, которую прежде обмотал вокруг талии, и прикрыл ею голову. Судя по дорожному знаку, я находился в полутора милях от парка отдыха, мимо которого мы проезжали однажды, играя в счастливую семью.

Ветхое сооружение, окруженное забором из колючей проволоки, выглядело весьма странно. Кэтрин тогда сказала, что это место напоминает ей Освенцим из документального кино. Правда, народу здесь отдыхало немало, так что многие с ней, наверное, не согласились бы.

Я прошел сквозь распахнутые ворота, державшиеся на ржавчине и слоях облупившейся краски. По большой дуге стояло штук тридцать трейлеров. Еще несколько примостилось в отдалении, среди кустов. Громко визжали дети, родители играли с ними в крикет, а бабушки с дедушками сидели рядом и слушали что-то хрипящее из портативного приемника. Можно было позавидовать их незатейливому счастью.

Невдалеке я заметил небольшой торговый киоск, окруженный выцветшими пластиковыми стульями и столами. Порывшись в карманах, я с усмешкой обнаружил смятую двадцатифунтовую купюру, которая, видимо, пережила стирку. Судя по всему, новому Саймону везло больше предыдущего. Я заказал колу у скучавшей девушки за прилавком, и та, закатив глаза, спрятала мою купюру в кассовый аппарат.

Я просидел на пластиковом стуле до самого вечера, наблюдая за отдыхающими со стороны — будто впервые посетив Землю. Я и забыл, на что похожа обычная семейная жизнь, какой она была до предательства Кэтрин.

Хватит, не надо думать про нее и про последствия ее решений. Я больше не безвольный актер в ее пантомиме.

20:35

По мере приближения ночи парк накрыло запахами жареного мяса и ароматических свечек. Я думал, меня никто не замечает, но к моему столику вдруг подошел мужчина средних лет с голым торсом. Он сказал, что его жена еще днем заметила, как я сижу один, и пригласила отужинать вместе с ними.

Я с благодарностью принял приглашение и набил желудок жареными сосисками. За едой я больше слушал, чем говорил. Когда меня спросили, откуда я, то соврал. Сказал, что вдохновился примером одного знаменитого спортсмена, который ради благотворительных сборов недавно прошел от Лендс-Энд до Джон-о’Гротс[2], и в целях поддержки бездомных решил повторить его подвиг.

Я быстро понял, как легко на самом деле врать — особенно когда люди готовы верить каждому твоему слову. Неудивительно, что моя мать стала в этом деле мастером.

Новых знакомых так впечатлил рассказ, что они предложили мне в качестве взноса для моей благотворительной организации десятифунтовую купюру. Я взял ее без особых угрызений совести, не считая нужным объяснять, что вся моя благотворительность ограничивается помощью родной семье.

Поблагодарив их, я извинился и пошел к трейлерам, стоявшим в отдалении. Убедившись, что они пусты, открыл металлическую защелку на окне и незаметно забрался внутрь.

Воздух оказался затхлым, подушка — комковатой и воняла по́том предыдущих гостей, а накрахмаленное жесткое одеяло царапало грудь. Зато у меня была крыша над головой. Я вытер с окна грязь, оглядел свое новое убежище и улыбнулся. До чего приятной может стать жизнь, если ее не усложнять.

За день я безмерно устал. Ноги ныли, на пятках саднили мозоли, лоб начал облезать, поясницу ломило. Но эту боль я практически не замечал.

Я спал крепко, как младенец. Не мучился ни мечтами, ни планами, ни, самое главное, угрызениями совести.

Нортхэмптон, наши дни

8:25

Кэтрин сидела в гостиной, поставив ноутбук на столик из красного дерева. Она слегка повернула экран, чтобы видеть на рабочем столе фотографию Пятой авеню в Нью-Йорке, и улыбнулась. Хорошо бы выкроить время и съездить туда еще раз.

Судя по времени, последнее письмо Джеймс отправил рано утром. Он не бывал в родном доме уже целый месяц, однако Кэтрин давно смирилась с тем, что старший сын избрал себе жизнь, связанную с разъездами по всему свету. Несмотря на занятость, Джеймс старался сообщать матери о своих передвижениях, а если ему не удавалось черкануть пару строк или хотя бы поздороваться, она заходила на его сайт или страницу в «Фейсбуке», чтобы почитать последние посты. Робби попытался научить ее пользоваться скайпом, но она предпочла научиться другому — записывать сериалы с телевизора.

Кэтрин скучала по тем временам, когда письма писали чернилами. Грустно, что столько людей вокруг считают, будто стучать пальцами по клавиатуре проще и моднее, чем водить ручкой по бумаге. Впрочем, она и сама давно не брала в руки перо — если только затем, чтобы вывести под документами подпись.

Эмили недавно ушла. Она обещала вернуться к вечеру и отвезти ее на ужин. Значит, есть время, чтобы ответить Джеймсу и заказать пару книг на «Амазоне».

Однако не успела Кэтрин включить ноутбук, как в дверь постучали. Она сняла очки, закрыла крышку и пошла открывать. Крикнула, отпирая замок:

— Опять забыла кошелек, дорогая.

Однако за дверью обнаружила не Эмили. На пороге стоял пожилой джентльмен.

Кэтрин улыбнулась.

— О, простите. Я думала, это моя дочь.

Мужчина улыбнулся в ответ, снял шляпу и пригладил редкие седые волосы, обрамлявшие лысину.

— Вы что-то хотели? — спросила она.

Он не ответил, только посмотрел ей в глаза, чего-то терпеливо ожидая. Кэтрин мысленно отметила его средиземноморский загар, сшитый на заказ костюм-тройку и даже с беглого взгляда убедилась, что голубой галстук — из чистого шелка.

Пауза затягивалась, молчание становилось неловким. Впрочем, опасности она не чуяла. Мужчина был привлекательным на вид, ухоженным и отчего-то знакомым. Может, они встречались где-нибудь во Франции, когда она ездила в шопинг-тур? Но откуда он узнал ее адрес? Нет, глупости…

— Вам чем-то помочь? — спросила Кэтрин.

Наконец мужчина открыл рот и заговорил:

— Здравствуй, Китти. Давно не виделись.

Она озадаченно нахмурилась. Никто не называл ее Китти, никто, кроме отца и…

Сердце рвануло, как при прыжке с тридцатого этажа.

Глава 2

КЭТРИН

Нортхэмптон, двадцать пять лет назад

5 июня, 04:45

Глаза нещадно жгло, будто от уксуса. Я не спала больше суток. Не давали покоя мысли о Саймоне.

В постель я легла ближе к полуночи, переодеваться не стала: казалось, что надеть пижаму — все равно что признать, будто Саймон уже не вернется. Когда это закончится? Было тошно от одной мысли, что завтра все начнется по новой.

Дверь в спальню я оставила открытой, чтобы не пропустить звонок или стук в дверь. Всю ночь пролежала неподвижно поверх одеяла, потому что лечь как полагается — значит, потерять драгоценные секунды, пока в спешке буду выпутываться из постели, чтобы схватить внизу трубку. Ужасно хотелось спать, но на душе было тревожно, и я подскакивала от малейшего шороха или скрипа — вдруг это Саймон крадется по коридору; зайдет сейчас и скажет: мол, прости, я не хотел… Потом обнимет меня крепче обычного, и эти ужасные двадцать четыре часа растают без следа.

Мы уже давно не спали в обнимку. Я скучала по тем временам, когда Саймон насвистывал «Отель Калифорния», подстригая лужайку, или собирал вместе с Робби божьих коровок в банку из-под мармелада. Мне не хватало его теплого дыхания на шее. Где же он, тот мужчина, который баюкал меня на руках, пока я истошно рыдала, умоляя Господа вернуть моего мальчика?

Я лежала, не смыкая глаз, до самого рассвета. Приближался новый день — а я еще не отошла от предыдущего.

8:10

— Где папа? — спросил вдруг Джеймс, поглядывая на дверь.

— Он… э-э… уже ушел на работу, — соврала я и поскорей сменила тему.

Когда дети проснулись, я постаралась сделать вид, будто все в порядке. Правда, накормив их завтраком и собрав обед в школу, невольно обняла крепче обычного, пытаясь ощутить внутри них Саймона. Потом передала детей Поле, чтобы та отвела их в школу, а сама налила четвертую чашку кофе за утро и принялась ждать Роджера.

— Ты бы не налегала так на кофе, еще больше разнервничаешься, — предупредила Пола, строго покачав пальцем.

— Я только на нем и держусь, — ответила я и глянула на руки — те по-прежнему тряслись. — Пола, а что, если он не вернется?.. — шепотом, чуть слышно спросила я, чтобы не услышал Джеймс. — Как я без него?

— Эй, не смей так думать! — Пола крепко сжала мои ладони. — Вам и без того столько пришлось пережить… Ты же знаешь, Роджер свернет горы, но в любом случае притащит его домой.

— А если не получится?

— Уж поверь, Саймон обязательно найдется!

Я кивнула, надеясь, что так оно и будет.

— Давай Эмили я тоже заберу, — предложила Пола, уже вытаскивая из шкафа под лестницей розовую коляску.

— Спасибо, — с чувством сказала я, потому что в эту минуту приехал Роджер в сопровождении суровой женщины в полицейской форме, которую он представил как офицера Уильямс.

Пола поскорей вывела детей через черный ход. Полицейские уселись за стол и достали блокноты.

— Миссис Николсон, когда вы последний раз видели мужа? — начала офицер Уильямс.

Мне не понравился ее резкий тон.

— Позапрошлым вечером. Он собирался посмотреть новости, но я слишком устала, поэтому пожелала ему спокойной ночи и пошла спать.

— Вы не помните, во сколько он лег?

— Нет, но он точно ночевал дома.

— Откуда вам знать? Вы видели его или, может, разговаривали?

— Нет, просто знаю.

— Уверены? Он мог уйти еще вечером. Такую возможность вы не рассматривали?

— Нет, вряд ли…

Я задумалась, стараясь вспомнить, чувствовала ли Саймона рядом в ту ночь.

Офицер Уильямс решила зайти с другой стороны:

— У вас не было с мужем разлада?

— Разумеется, не было, — огрызнулась я.

— Может, у Саймона наблюдались проблемы с деньгами? Или трудности на работе?

— Нет, ничего подобного.

Она говорила о нем в прошедшем времени, и мне это не нравилось.

— Вы не думали, что у него может быть кто-то еще?

Вопрос застал меня врасплох. Такая мысль никогда не приходила в голову.

— Нет, он бы так не поступил.

— Соглашусь с Кэтрин, — добавил Роджер. — Саймон не из таких. Для него нет ничего важнее семьи.

— И все же измены случаются чаще, чем вы думаете…

— Я сказала: нет! — резко перебила я. — У моего мужа не было интрижек на стороне.

— Он прежде пропадал?

— Нет!

— Даже на несколько часов?

— Даже на несколько часов!

— Может, угрожал уйти?

— Нет!

У меня вздыбились волоски на шее, в голове загудело. Я глянула на часы в духовом шкафу: сколько еще продлится эта пытка вопросами?

— Может, в семье были какие-то проблемы в последнее время?

Мы с Роджером переглянулись. У меня перехватило горло.

— Только те, о которых я рассказывал в машине, — ответил за меня Роджер.

— Ясно… Как Саймон это пережил?

Я сглотнула комок.

— Нам было трудно, но мы справились. Он очень меня поддерживал.

— Могу представить… Вы не думаете, что это повлияло на его уход?

— Хватит говорить так, будто он от меня ушел! — рявкнула я. — Мой муж пропал без вести!

— Иветт неправильно выразилась, — вмешался Роджер, укоризненно глянув на свою бестактную коллегу. — Прости, Кэтрин, мы обязаны рассмотреть все возможности.

— Хочешь сказать, он мог взять и уйти?

— Нет, нет, что ты! Потерпи еще чуть-чуть. Мы почти закончили.

Вопросы иссякли полчаса спустя, когда мы в очередной раз уперлись в тупик. Роджер попросил свежий снимок Саймона, поэтому я вытащила из кухонного ящика толстый конверт с фотографиями, которые мы не успели разложить по альбомам.

Их сделали два года назад, на предпоследнее Рождество, когда наша семья была в полном составе. Когда мы были все вместе, а не «шестеро минус один». Страшно даже представить, что теперь будет «минус два».

Фотографии сделали в начале вечера, когда Джеймс танцевал и корчил рожицы под свой новый диск с песнями Майкла Джексона, Робби руководил схваткой доисторических чудищ — диплодока и какого-то ящера с шипастой спиной, а Эмили с хихиканьем лопала пузыри на пупырчатой пленке.

В доме царил бардак, но Саймона это не смущало. Он умиленно любовался семьей, которую помог создать. Правда, на одном из снимков он глядел в сторону с на удивление пустым лицом: совсем не был на себя похож. Поэтому я выбрала другую фотографию: где все улыбались. Пусть Саймона видят таким, каким он был в жизни.

Именно такого я отчаянно ждала домой.

12:45

Слухи о пропаже Саймона разлетелись быстрее лесного пожара. Если он лежит где-то искалеченный, надо найти его как можно скорее, поэтому полиция созвала всех наших знакомых в поисковый отряд.

Десятки людей разных возрастов — включая соседей, которых мы даже не знали, — стали прочесывать поля, проселочные дороги, рощи и церковные кладбища. Полицейские водолазы исследовали ручьи, пруды и каналы.

Я стояла у забора в саду, обхватив себя руками и молясь, чтобы дрожь внутри поскорей утихла. Темные фигуры вдалеке расплывались в глазах. Было ужасно страшно: вдруг сейчас крикнут, что мой муж нашелся. Однако ветер доносил лишь шорохи ног, топчущих посевы.

Вместе с Роджером и офицером Уильямс мы обыскали весь дом сверху донизу. Хотя это было крайне мерзко, я стиснула зубы и смирилась, зная, что того требует от меня долг. Мы перетрясли антикварное бюро, папку за папкой просмотрели бумаги: от старых банковских выписок до телефонных счетов — на предмет «следов необычной активности». Паспорт Саймона, его чековая книжка и банковская карта лежали на обычном месте в ящике стола рядом с моими документами. На всякий случай я перебрала квитанции, которые Саймон хранил в обувных коробках.

Другие полицейские тем временем запросили его медицинскую карту и вместе со Стивеном изучили рабочую документацию. Затем поговорили с соседями, особенно с молочником и почтальоном. Саймона никто не видел.

Офицер Уильямс попросила меня составить список вещей, которые он мог надеть тем утром, поэтому я принялась рыться в гардеробе. Вспомнилось вдруг, как Оскар нервно топтался вчера на коврике у двери. Тогда я не обратила внимания, но сейчас сообразила, что пес стоял прямиком над кроссовками Саймона. Странно… Выходит, тот отправился не на пробежку?.. Значит, офицер Уильямс права: он мог уйти еще ночью? Или рано утром? Куда? Зачем? И почему не взял с собой бумажник с ключами?

— Как успехи, миссис Николсон? — крикнула снизу офицер Уильямс. — Нашли что-нибудь?

— Нет. Сейчас спущусь, — соврала я и уселась на диван, пытаясь уложить мысли в голове.

Отчего-то казалось, что свое открытие лучше держать при себе. Эта самодовольная корова и без того полна сомнений; не хотелось бы лишний раз доказывать, что, возможно, она права.

Трое кинологов с брехливыми немецкими овчарками зашли в дом, чтобы поймать запах Саймона. Бедный Оскар забился в кладовку, не соображая, отчего в коттедже такая суета и шумиха.

— Как я тебя понимаю, — прошептала я и чмокнула пса в макушку.

17:15

Вечером, когда я забирала детей из школы, пришлось снова им соврать. Я заявила, что у нас праздник и мы идем в кино на последний диснеевский мультфильм. Робби с Джеймсом радостно завопили.

По совету Роджера я увезла мальчиков из города, чтобы они не спрашивали, отчего на улицах столько народу в будничный день. Пусть побудут немного в мире красочных иллюзий.

Пока дети выбирали попкорн, я мельком упомянула, что днем папа заезжал домой за вещами.

— Он летит в командировку в другую страну на большом самолете. На таком же, на каком мы летали в Испанию, — объяснила я. — Его не будет несколько дней.

Байка про «приключения за морем» пришлась детям по душе. Робби заявил, что папа теперь будет как Индиана Джонс.

— Он поэтому и просил отвести вас в кино и передать, как сильно вас любит.

— Спасибо, папа! — крикнул Джеймс, запрокинув голову к небу и помахав воображаемому самолету.

Когда начались титры, я задумалась, правильно ли рассказывать детям сказки, скрывая от них происходящее? Но разве они смогут понять, что происходит, если я сама ничего не понимаю? Я не в состоянии сказать им правду, потому что не знаю, в чем дело.

Я полтора часа пялилась на экран, однако не увидела ни одной картинки и не услышала ни слова. Голову не отпускала навязчивая мысль про кроссовки Саймона. Если он отправился не на пробежку — то куда? И зачем?

Я так долго себя накручивала, что начало подташнивать.

Впрочем, какова бы ни была причина, одно я знала наверняка: Саймон не ушел бы от нас по своей воле.

20:40

Домой мы попали уже в сумерках, когда поиски свернули. Робби и Джеймс, усталые, поплелись наверх чистить зубы. Я же поспешила на кухню, где уже сидели Стивен и Байшали, которые привезли Эмили.

— Что-нибудь слышно? — с волнением спросила я.

— Прости, ничего, — ответила Байшали, и у меня затряслись губы.

Подруга хотела меня обнять, однако я выставила перед собой руки.

— Не надо, я держусь, правда. Пойду, посмотрю, как дети.

— Не знаю, стоит ли тебе рассказывать… — смущенно начала Байшали и замолчала.

— Что рассказывать?

Мы с Байшали были довольно близки, но ее манера молчать до последней минуты, чтобы никого ненароком не огорчить, изрядно меня бесила, особенно сейчас, когда требовалось знать все до мельчайшей детали.

— К тебе приходили.

— Кто?

— Артур и Ширли, — ответила та и виновато, как ребенок, опустила голову.

Я вздохнула. В суматохе последних дней я совсем забыла, что просила Роджера сообщить о пропаже Саймона его отцу и мачехе. Теперь грядет очередной скандал, а у меня совершенно нет сил выяснять с ними отношения.

— Лучше не затягивай, — добавила Байшали, словно прочитав мои мысли. — Ты же знаешь Ширли: она всю душу вытрясет, если решит, будто от нее что-то утаивают.

Я кивнула, не рискнув заговорить — голос мог меня подвести. Байшали все поняла правильно и крепко обняла меня. На сей раз сопротивляться я не стала.

— Не переживай так сильно. Саймон обязательно вернется.

Она ободряюще улыбнулась.

Я думала об одном: сколько еще раз я должна услышать эти слова, чтобы они стали, наконец, правдой?

САЙМОН

Лутон, двадцать пять лет назад

5 июня, 8:40

Легковушки и грузовики с ревом неслись по автостраде, а я топтал ногами мягкую траву на обочине.

Без денег был только один способ добраться до Лондона — автостопом, при условии, что кто-то из водителей надо мною сжалится. Но ни люди, ни машины словно не замечали мой оптимистично выставленный вверх палец. Впрочем, по натуре я терпелив.

Ночь я провел мирно, а вот рано утром возле потрепанного фургона, где я спал, припарковался минивэн с багажником на крыше, битком набитым пластиковыми чемоданами. Без лишней суеты я собрал вещи и вылез через заднее окно, одеваясь на ходу, словно беглец.

У самых ворот замедлил шаг и остановился, услышав детский плач. Один из новых гостей, мальчишка лет трех, видимо, не сдержав волнения, бросился к фургонам, но, запнувшись, упал и ссадил коленку.

Мать, уронив сумку, обежала машину и подхватила сына на руки. За годы отцовства я научился отличать искренние слезы от поддельных. Мальчик плакал намеренно. Он знал, что чем громче будет реветь, тем крепче его пожалеют.

С моей матерью такой трюк не прокатывал… Последний раз я видел ее двадцать лет назад — и от всего сердца пожелал ей в тот день сдохнуть.

Мой отец, Артур, был человеком хорошим, но совершенно безвольным. Единственная его ошибка заключалась в том, что он отдал сердце ветреной женщине. Дорин была полной его противоположностью. Взбалмошная и непостоянная, она то исчезала, то вновь появлялась в нашей жизни. С нами она была весела, внимательна и щедро одаривала нас любовью. Не успев зайти в комнату, озаряла своим присутствием каждый уголок и заполняла его смехом. Мы возводили с ней в гостиной шалаши из простыней, накидывая их на диван, потом заползали внутрь и жевали рассыпавшееся в руках печенье, взятое в магазине по акции.

Однако женщина, которую мы с Артуром любили всей душой, редко задерживалась в нашем доме. Неважно, сколько времени она проводила с нами — месяц, полгода или, если повезет, целый год, — мы всегда поглядывали на часы, ожидая неизбежного.

Она изменяла мужу часто и в открытую. Порой незнакомцу достаточно было подмигнуть — и она тут же бросалась ему на шею. Однажды Дорин сбежала с хозяином местного паба в Сандерленд и устроилась там официанткой. В другой раз повелась на обещания пилота «Пан Американ» показать ей мир и успела добраться с ним до самого Бирмингема, где тот ее бросил.

Еще она подолгу пропадала в Лондоне. Отец из-за этого часто с ней ссорился, особенно когда они думали, что я сплю. Дорин боялась быть счастливой — и при этом боялась одиночества. Разрываясь между этими двумя чувствами, она бежала то к нам, то от нас. И хотя я привык к ее отлучкам, все равно не видел в ее метаниях смысла.

— Саймон, я здесь задыхаюсь! — пыталась она объяснить, когда я в очередной раз поймал ее при побеге.

Она стояла на коленях, одной рукой держа чемодан, а в другой сжимая мою ладошку, и разговаривала с шестилетним ребенком так, словно он мог разобраться во всех перипетиях ее сердца.

— Я люблю вас с папой, но мне этого мало! — крикнула Дорин, распахивая входную дверь, и уселась в чужой синий «Остин Хили».

Мы всегда прощали ей драматические эскапады. После отъезда становилось даже легче — лучше так, чем тоскливо ожидать неизбежного.

Я пожелал матери смерти лишь затем, чтобы эта круговерть наконец закончилась.

Даже сегодня, став взрослым человеком, готовым начать жизнь с чистого листа, я все равно, несмотря ни на что, в глубине души тосковал по матери. После всех обещаний, что она нарушила, после всех слез, которые я пролил по ее вине, я не мог двигаться дальше, не сообщив, что простил ее.

Когда я последний раз о ней слышал, она жила где-то в Лондоне.

Небеса разверзлись, и дождь хлынул ровно в тот момент, когда рядом, вспыхнув габаритными огнями, притормозил автомобиль. Я подбежал к нему.

Благодаря матери я понял, что порой не остается другого выбора, кроме как послать всех к чертям.

А у меня были более веские причины бросить семью, чем в свое время у Дорин.

Хемел-Хемпстед

13:10

Высадившись на автозаправке в нескольких милях к югу от Лутона, я укрылся от дождя под металлическим навесом.

Сел поближе к масляному обогревателю — может, удастся высушить одежду. Под ножку железного стула, чтобы тот не качался на выщербленной плитке, подложил пару свернутых салфеток. Коренастый мужчина в красной шапочке и фартуке за стойкой сжалился и бесплатно налил мне большую кружку горячего чаю.

Я думал о том, что скажу матери, когда ее найду. Я бывал у нее в гостях. Мне тогда было тринадцать, и она вдруг начала слать из Лондона письма — одно за другим. Уверяла, что каждый день думает обо мне. Писала те самые слова, которые я хотел услышать от нее последние пять месяцев, прошедших со дня ее отъезда. Каждое предложение я перечитывал по сто раз, пока оно намертво не въедалось в память.

Мне не хватало Дорин, и отцу, наверное, тоже, хотя мы никогда об этом не говорили. Поэтому нашу переписку я держал в секрете. Перехватывал почтальона, а письма прятал на книжной полке возле кровати. Суетливо писал ответы, рассказывал ей про школу, про друзей и свои обычные занятия. Даже про чудесную девочку, с которой недавно познакомился на уроке английской литературы.

Потом, как-то раз, Дорин попросила ее навестить. Она сказала, что живет в большом доме и у нее есть пустая комната. Если хочу, я могу ее занять. Она работает в ресторане неподалеку и готова выслать мне денег на билет.

Я, изрядно поборов сомнения, решился заговорить об этом с отцом. Тот был удивлен и, наверное, даже немного разочарован моими секретами. Он пытался найти разные причины, чтобы отговорить меня. Предупреждал, что ничего хорошего из нашей затеи не выйдет.

— Когда я встретил Дорин, шевелюра у меня была всем на зависть, а теперь посмотри, что от нее осталось, — в отчаянии привел он последний довод, ткнув пальцем в свою лысину. — Она и из тебя, Саймон, все соки выпьет.

Впрочем, мы оба понимали, что он упрямится лишь из страха: боится, я предпочту остаться с ветреной мечтательной мамашей, а не с надежным, вечно занятым и лысым отцом. Я обещал, что никуда не денусь, хотя, надо признать, в глубине души подумывал о переезде. Артур пока не предавал меня — это будет позднее, — но тайная жизнь Дорин Николсон манила пуще любых земных радостей.

Я воображал, как она живет в роскошном особняке и вечерами, разодетая в пух и прах, устраивает гламурные вечеринки для лондонской элиты. Я обязан был увидеть ее жизнь собственными глазами. В конце концов отец смилостивился и отпустил меня. Причем проезд оплатил сам, убедившись притом, что я купил обратный билет.

Повзрослев, я понял, что мы с Дорин искали перемен по разным причинам, хотя невольно выбрали один путь. Я начинал понимать ее, как не понимал никого другого.

Лондон

17:30

До окраин Лондона я добрался на «Моррис Миноре» в компании четырех йоркширских терьеров, дремавших на заднем сиденье. На заправке подошел к пожилой супружеской чете, и те согласились подвезти меня до столицы. Они ползли по автостраде с черепашьей скоростью — километров шестьдесят в час, — запуская по кругу одну и ту же кассету с лучшими хитами Джона Денвера[3]. Не сразу уловив иронию ситуации, уже на втором куплете я начал подпевать: «Уведи меня домой, сельская дорога».

Я рассеянно теребил ремешок на запястье — единственный подарок Дорин, что у меня остался, — и глядел в окно на пыхтящий вдалеке поезд.

Вспомнилось, как двадцать лет назад мать встречала меня на вокзале, нервно затягиваясь сигаретой без фильтра. Никотин и лавандовые духи облепили мне пальто, когда она прижала меня к груди, и на щеках у нее заблестели слезы.

— Как я рада видеть моего мальчика! — всхлипнула она. — Ты даже не представляешь!

Я представлял, еще как, потому что меня тоже раздирали эмоции.

Мы уселись на верхней платформе красного двухэтажного автобуса, чтобы доехать до ее дома в Бромли-бай-Боу на востоке Лондона. Дорин обнимала меня за плечи и постоянно целовала в макушку, а ветер трепал мне волосы. Я увлеченно разглядывал дома, восторгаясь архитектурой города, и торопливо делал в блокноте эскизы самых известных зданий вроде парламента или собора Святого Павла, чтобы показать потом Стивену. Он, как и я, был одержим старинными зданиями, имеющими историческую ценность, — а таких в Лондоне было немало.

— Приехали, — наконец объявила мать и нервно улыбнулась, словно пытаясь меня взбодрить.

Увидев ее тесный домишко, я изо всех сил постарался изобразить радость. Он был гармошкой зажат в тесном проулке среди десятков других таких же убогих лачуг. Однако я убедил себя, что это пустяки; главное — я с мамой.

Дорин отперла входную дверь, и когда на лицо ей упало солнце, на щеках стали заметны слезы, от которых поплыл макияж. А еще — тень пурпурного синяка под глазом, густо замазанного косметикой.

Когда она взяла мой чемодан, чтобы занести в коридор, рукав платья в цветочек задрался, обнажив запястье, щедро усеянное желтыми и синими пятнами. Я промолчал.

Внутри домик оказался аккуратным, но обставленным весьма скудно; ремонта он не видел со времен войны. Обои пытались сбежать со стен, и их удерживали на месте только куски липкой ленты. Потолок над вытертым креслом, из которого торчала набивка, потемнел от сигаретного дыма. В коридоре рядом с белыми туфельками на шпильке валялись здоровенные изношенные мужские ботинки.

— Это чьи? — спросил я.

— О, одного моего приятеля, — ответила Дорин.

Больше я не успел ничего сказать, потому что в доме объявилось чудовище.

Нортхэмптон, наши дни

8:27

— Саймон…

Кэтрин прошептала это имя так, будто оно застряло на выдохе, не желая проталкиваться в губы.

— Да, Китти, — сдержанно ответили ей.

Она ухватилась за дверную ручку, словно за спасательный круг. Боялась, что, если отпустит, ноги подогнутся и ее затянет в бурю эмоций, которые она похоронила в себе много лет назад.

За секунды в голове вихрем пронеслись десятки самых безумных теорий. Сперва она решила, будто у нее инсульт и мозг устроил ей галлюцинации. Затем — что вернулась давно побежденная болезнь.

Потом Кэтрин заглянула в оливково-зеленые глаза, которые когда-то дарили ей все, в чем она нуждалась, и безжалостно отогнала глупые мысли.

— Ты как? — спросил Саймон.

Он знал, что своим появлением поразит ее — но не настолько ведь, чтобы довести до обморока.

Кэтрин тем временем очнулась от размышлений. Нет, определенно, он не плод ее воспаленного воображения. Он настоящий. Человек, который двадцать пять лет назад пропал. Человек, которого она любила и потеряла; человек, который давным-давно стал призраком, теперь стоял во плоти у нее на пороге.

Она произнесла одно-единственное слово, воплотившее в себе все невысказанные вопросы: и прошлые, и нынешние.

— Зачем? — спросила Кэтрин.

— Можно войти? — отозвался Саймон, не сомневаясь, что она разрешит.

Она ничего не сказала, оставшись стоять в дверях. Он пытался разгадать ее мысли по лицу, теперь совершенно незнакомому.

Наконец Кэтрин отвернулась и отошла, позволяя ему шагнуть в коридор. Сама тем временем обвела взглядом улицу — видел ли кто-нибудь воскрешение мертвеца? Но, как и в день его пропажи, свидетелей не было.

Кэтрин глубоко вдохнула, потому что ей предстояло дышать одним воздухом с покойником.

И тихонько закрыла за ними дверь.

Глава 3

САЙМОН

Лондон, двадцать пять лет назад

6 июня, 5:20

Дворники собирали с лондонских тротуаров жестяные банки от газировки и картонные коробки из-под еды и складывали их в черные полиэтиленовые мешки для мусора. Вчерашний ливень смыл затхлую духоту и принес в город утреннюю прохладу. Я натянул на озябшие ладони рукава рубашки и облокотился на перила возле Британской библиотеки, надеясь, что внутри, когда она откроется, будет теплее.

Ночь я провел в приюте для бездомных и проснулся чуть свет. Теперь слонялся по городу, вглядываясь в пустые лица спешащих на заводы работяг. Любой из них, кто постарше, мог оказаться Кеннетом Джаггером.

Первое, что я помнил о чудовище, живущем с моей матерью, — это его тяжелые шаги, под которыми тряслись ступени. Спустившись по лестнице, Кеннет окинул меня взглядом с головы до ног и, не сказав ни слова, свернул в гостиную.

Я с удивлением посмотрел на мать. Та вымученно улыбнулась.

Кеннета я невзлюбил с первого взгляда — и, совершенно очевидно, взаимно. На вид он был довольно жутким, таких людей я прежде не встречал. Он носил густые черные усы и прикрывал залысину обвислой прядью. По широким плечам кустились волосы, паучьими лапами торча из дыр на грязной белой майке.

По угловатому лицу можно было прочитать всю его биографию. На предплечьях и тыльной стороне ладоней змеились татуировки с ножами и пистолетами — видимо, Джаггер любил запугивать людей. На левом бицепсе, немного сбоку, красовалось алое сердце с черным кинжалом, пронзающим имя «Дорин». Судя по тому, как выцвели краски, Кеннет знал мою мать гораздо дольше меня.

Дорин поволокла Кеннета в крошечный дворик, залитый бетоном. Я заметил на столе альбом для вырезок. Кеннет, перехватив мой взгляд, кивнул по дороге: мол, «открывай», не разрешая даже, а приказывая.

В альбоме оказалась его биография, запечатленная в газетных вырезках.

Кеннет Джаггер, или «Джаггер-кинжал[4]», как его окрестила пресса, был кем-то вроде гангстера, то есть преступником достаточно известным, чтобы удостоиться упоминания в новостях всякий раз, когда попадался полиции. Из оружия он предпочитал ножи. Жизнь тратил впустую, изредка отправляясь в места не столь отдаленные по воле Ее Величества, но наказание ни разу не заставило его усомниться в верности избранного пути.

В середине шестидесятых он был мелкой сошкой. Считался профессиональным преступником, нигде не работал, за душой имел кое-какое награбленное добро и Дорин. Судя по заметке, в которой рассказывалось о том, как его посадили за грабеж и избиение почтальона, Кеннет вышел на свободу как раз перед очередным побегом матери. Видимо, из-за него мои родители и ссорились за закрытыми дверями.

Вернувшись, Кеннет и Дорин застали меня за изучением его криминального досье. Если он думал произвести впечатление, то просчитался.

Дорин заметно насторожилась — почуяла, что пахнет жареным.

— Ну что ж, давайте выпьем чаю? — защебетала она, словно Барбара Виндзор из «Так держать»[5]. Нервно постучала пальцем по нижней губе. — Саймон, ты мне не поможешь?

— Откуда ты с ним знакома? — прошипел я, когда она утащила меня на кухню.

— Мы с Кенни давние приятели, — ответила Дорин, не глядя мне в глаза и делая вид, будто занята чисткой картофеля.

— Но почему он здесь? С нами?

— Саймон, это его дом.

Я уставился на нее, желая услышать подробности, однако объяснений не дождался. В мрачной тишине мы принялись готовить наш первый и единственный совместный обед.

13:50

Я перебрал в библиотеке списки избирателей за последние двадцать лет, пытаясь обнаружить следы Дорин, но ничего не нашел. Судя по ее обиженной гримасе, когда мы с отцом первый раз выгнали ее из дома, она давно смирилась со своей судьбой, и ее путь был неразрывно связан с Кеннетом.

Поэтому я, полагаясь на смутную память, карту лондонских улиц, которую втихаря утащил под рубашкой, и автобусные маршруты, отправился исследовать район Бромли-бай-Боу.

В тот день Дорин тщетно пыталась развеять хмурую тишину между мной и Кеннетом пустой болтовней. Ему нечего было сказать, и он грозно на меня посматривал, взглядом выражая свое презрение. Я же опасался лишний раз глянуть в его сторону. Мы с отцом давали Дорин все, что ей нужно, но она бросила нас ради жалкого существования с этим никчемным типом… Что за бред?

— И надолго он здесь? — буркнул вдруг Кеннет, запихивая в рот очередной сэндвич с картофелем. По подбородку у него потек томатный соус.

— Кеннет, не начинай… — мягко отозвалась Дорин.

При моем отце она была душой компании, а с Кеннетом унижалась и раболепствовала.

Дорин принялась расспрашивать меня про школу, и я рассказал, что намерен поступать в университет на архитектора. Она нежно улыбнулась. Кеннет же громко хохотнул.

— Университет ему подавай! Хрень полнейшая.

— Это почему? — спросил я, впервые осмелившись обратиться к нему напрямую.

— Иди и найди себе нормальную работу. Нечего просиживать задницу и учиться всяким бредням.

— Мне тринадцать; я не могу работать архитектором, пока не получу диплом.

— Парень, послушай, в твоем возрасте я уже выступал на боксерском ринге и торговал на рынке, а не протирал штаны.

— Ну, мой отец живет иначе.

Я уставился на Дорин. Та опустила взгляд.

— Ой, да что этот хлюпик знает о жизни? Кто-то должен сделать тебя мужчиной!

Я понимал, что не стоит дерзить человеку вроде Кеннета, но удержаться не смог.

— Мужчиной наподобие вас?

— Что ты сказал?!

— Ничего.

Я опустил голову к тарелке.

— Думаешь, ты лучше меня, так, что ли? — Кеннет закипал, словно вулкан. — Приперся сюда, гений недоделанный… Тебе никогда не стать лучше меня — понял, ты, сученыш?

Я покосился на Дорин, рассчитывая на ее поддержку, но она молчала. Меня накрыло окончательно.

— То есть мне надо прирезать кого-нибудь и провести остаток дней в тюряге… так, что ли, Кенни?

Он стукнул обоими кулаками по столу.

— Знаешь, что самое главное? Меня уважают. А тебя — нет.

Не успел я осознать, что происходит, как он отшвырнул стул, а меня вздернуло в воздух и прижало к стене ручищей размером с корабельный якорь. На щеках у Кеннета заиграли красные пятна.

— Еще раз посмотришь свысока — и тебе, черт возьми, крышка! — рявкнул он, обдавая меня фонтаном хлебных и картофельных крошек изо рта.

— Кенни, не надо! — наконец отмерла Дорин. Она подбежала и схватила его за руку. Кеннет развернулся и огрел ее тыльной стороной ладони по щеке. Дорин упала, растянувшись на голых досках пола.

— Не трогай ее, ублюдок! — заорал я, но он саданул меня в живот и крепче стиснул лапищу на горле, не давая глотнуть воздуха.

— Хватит, ты его убьешь! — взмолилась Дорин, размазывая струйку крови по белому, как у призрака, лицу.

— Надо же хоть раз преподать ему урок, — рыкнул тот, занося руку, чтобы снова меня ударить.

— Не смей бить родного сына! — закричала мать.

Кеннет замешкался на секунду и разжал пальцы, роняя меня на пол.

— Говорил я тебе, избавься от него!

Он плюнул и выскочил из комнаты. Входная дверь хлопнула. Я с силой втянул в себя воздух. Время словно застыло.

— Почему ты так сказала? — просипел я, ничего не понимая.

— Прости… — захныкала мать.

— Он ведь мне не отец. Мой отец — Артур.

— Он тоже. Я хотела, чтобы вы познакомились.

Дорин принялась что-то объяснять, но я не слушал.

Правда выплыла наружу.

Я больше не мог здесь оставаться. Взял чемодан, еще нераспакованный, и вышел из дома. Дорин побежала вслед за мной, умоляя вернуться и искренне веря, что мы с Кеннетом сумеем преодолеть наши разногласия. Как всегда, она себя обманывала.

Артур сразу понял, что случилась беда, когда я в тот день позвонил из телефонной будки на вокзале Нортхэмптона и попросил меня забрать. Он не спрашивал, что случилось, а я не стал ничего объяснять. Думаю, он все знал — просто втайне радовался, что я вернулся.

Я никому не рассказывал правду о своем происхождении. Запер ее в самом дальнем уголке сознания, вспомнив лишь несколько месяцев спустя, когда накануне моего четырнадцатилетия Дорин объявилась снова. Три одинокие души встретились на нашем пороге, и мы с Артуром поняли, что устали играть в ее игры.

Я убежал к себе в комнату, не желая разговаривать с матерью, и сел на пол, прижавшись спиной к двери. Артур внизу отказывался ее принять. Дорин умоляла, чуть ли не ползала на коленях. Он впервые в жизни не уступил. В конце концов входная дверь хлопнула, и Артур, тихо плача, ушел на кухню.

В тот день, позднее, когда я вышел из дома, Дорин поджидала меня в глубине двора и сунула мне в руки зеленую коробочку.

— Это тебе. Всегда помни, что мамочка тебя любит, какой бы глупой она ни была.

В коробке лежали красивые золотые часы «Ролекс». Когда я поднял голову, Дорин уже уходила. Я не стал ее окликать.

16:40

Я обошел, наверное, каждый мощеный переулок Ист-Энда, пока наконец не наткнулся на то место, где прежде жила моя мать. Оказалось, что с годами площадь сменила не только название, но и облик.

Над ветхими домиками нависла огромная башня из бетона и стекла, отбрасывая мрачную тень на и без того серый пейзаж. Улица обрела более современный вид, однако лучше от этого не стала, практически не изменив своей убогой сути.

Разочарованный, я отправился в кафе, чтобы решить, как быть дальше. Я сделал заказ, и пожилая официантка с черным узлом на затылке и в фартуке, заляпанном супом, принесла мне чаю.

— Простите, вы здесь давно работаете? — спросил я ей вслед.

— Всю жизнь, мальчик мой, — бросила она через плечо.

— Может, вы помните женщину, которая жила в доме на месте, где теперь высотка? Дорин Николсон?

Та остановилась и глянула на меня.

— Хмм… — Она задумалась. — Я знала одну Дорин, только не Николсон. Как она выглядела?

Отец никогда не фотографировал мать — если у него и были какие-то снимки, то на стенах в нашем доме они не висели. Я помнил, как мама пахла, разговаривала, смеялась и пела. Помнил седину в корнях волос, как отвисали мочки ушей под тяжестью золотых серег и как темнела расщелинка между передними зубами, словно у Брижит Бардо. Но за все эти годы, как я ни пытался, мне не удавалось свести эти мелочи воедино, чтобы создать в голове цельный образ.

— Пепельно-русые волосы, рост где-то сто шестьдесят пять, зеленые глаза, довольно громкий смех. Она жила здесь лет двадцать назад.

Официантка отошла к прилавку, где висели фотографии, и сняла рамку со стены.

— Она? — спросила, протянув мне снимок.

Я сразу узнал одну из четырех женщин в униформе, стоявших возле стола.

— Да.

Я через силу сглотнул.

— Да, мальчик мой, я знала старушку Дорин. Когда-то она жила здесь, на площади. И работала со мной… Ох, целая вечность с тех пор прошла. Бедняжка…

По рукам у меня побежали мурашки.

— С ней что-то случилось?

— Да, она умерла, мальчик мой. Лет пятнадцать назад.

— Как это произошло?

— Приятель в который раз избил. И ударил головой о стену. Так нам старина Билли рассказывал. Он, ее приятель, совсем дурной был, вот и отшиб ей все мозги. Дорин какое-то время лежала в больнице, под аппаратами, а потом — все…

Я зажмурился и выдохнул его имя:

— Кеннет?

— Он самый. А вы откуда ее знали?

— Она была моей матерью.

Официантка надела очки, висевшие на шее, и пригляделась. Потом с глухим стоном села напротив.

— Да чтоб меня, ну конечно!.. Ты же Саймон, верно? У тебя ее глаза.

Странно, что она знает о моем существовании, не говоря уже про имя.

— Ох, мальчик мой… Дорин рассказывала, какой ты красивый шельмец.

Официантка хихикнула, и я не сдержал смущенной улыбки.

— Знаешь, она о тебе много говорила. И в медальоне на шее носила твою фотографию. Ну, пока не заложила его в ломбард… Так и не простила себе, что отдала тебя отцу.

На мгновение в груди стало тесно.

— А что с Кеннетом?

— За решетку, само собой, отправился. Он, правда, рассказывал в суде, что это была самооборона, она, мол, сама на него кинулась, но кто ж ему поверит? Говорят, пожизненное дали…

Официантка, назвавшаяся Мейзи, закурила сигарету без фильтра и рассказала кое-какие недостающие детали из жизни моей матери. Она вспомнила, что Дорин и Кеннет начали встречаться еще подростками. Когда она забеременела, и Кеннет, и родители настаивали на аборте. Однако Дорин упрямо отказывалась, и Кеннет принялся колошматить ее в надежде, что природа возьмет свое и у нее случится выкидыш. Но я уже тогда оказался стойким парнем.

Тяга к внезапным побегам проявилась у Дорин, когда та жила у двоюродной сестры в Мидленде. Там она встретила Артура, и тот влюбился в нее по уши. Предложил сыграть свадьбу, даже зная, что она беременна от другого мужчины. Редко кому из незамужних девчонок с чужим ублюдком в животе улыбается такая удача. Дорин искренне любила новоиспеченного мужа, но ветреного сердца ему так и не отдала. После моего рождения она окончательно убедилась, что оседлая семейная жизнь не для нее — ей подавай бурные страсти.

Поэтому она вернулась к Кеннету — разумеется, без меня. Тот продолжил ее избивать, и когда становилось совсем невыносимо, она убегала к нам обратно. Так и металась всю жизнь между двумя семьями.

— Ты уж не вини ее, мальчик мой. Она ничего не могла с собой поделать, — добавила Мейзи. — Славная была девчушка, да жизнь ее испортила. Есть у меня подозрение, что в детстве над ней измывался папаша. Ну, ты понимаешь, о чем я… Поэтому она думала, что не заслуживает любви. Старалась исправиться и перевоспитать Кенни, но тот с рождения был подонком. Натуру не переломить.

— Да, Мейзи, вы правы, — подумал я, поймав свое отражение в окне кафетерия.

Когда мы прогнали Дорин, ей оставалось лишь вернуться в Лондон.

— Она понимала, что Кенни рано или поздно ее убьет, — пояснила Мейзи, — но идти больше было некуда.

Когда случилось неизбежное, ее друзья не знали, как связаться со мной и Артуром. За душой у Дорин не осталось ни пенни, поэтому им пришлось скинуться и оплатить похороны, иначе ее отправили бы в могилу для нищих.

— Я часто вспоминаю твою мамашу, — добавила Мейзи, вытирая глаза. — Жаль, что мы не смогли ей помочь.

— Да, Мейзи. Мне тоже.

19:50

Территория кладбища Боу была поделена на квадратные сегменты, поэтому могилу матери удалось сыскать довольно быстро. Ее имя, даты рождения и смерти, а еще надпись «Упокой, Господь» — вот и все, что было высечено на бетонном надгробии.

— Лэнг, — повторил я вслух.

Я даже не знал ее фамилию.

Я вырвал сорняки и высокую траву, разровнял руками камешки, потом лег на скамью рядом, впитывая царившее вокруг тревожное спокойствие. Я решил в тот вечер составить матери компанию, потому что слишком много времени она провела в одиночестве.

Мои отцы жили в совершенно разных мирах, которые соприкоснулись лишь стараниями матери. Они оба ее любили, любили очень сильно, хотя по-разному воспринимали ее переменчивую натуру.

Дорин и Кеннет… Как ни пытался я стать не таким, как люди, которые меня породили, в итоге стал только хуже.

8 июня, 15:10

— Какого хрена тебе надо? — насмешливо хмыкнул Кеннет.

Я не ответил. Уселся неподвижно, положил ладони на столешницу и взглянул на него без всякого страха.

— Ну? Что, извинений ждешь? Жди, жди, ни хрена не дождешься.

Кеннет Джаггер сидел за металлическим столом в комнате для посетителей тюрьмы Вормвуд-Скрабс, вызывающе скрестив на груди руки. Правда, для гонора у него уже не было причин, потому что с момента нашей последней встречи он изменился до неузнаваемости.

Безжалостный рак изгрыз ему кости и сожрал половину веса. Щеки впали, зубы от химиотерапии раскрошились до коричневых пеньков. Татуировки, некогда гордо темневшие на жилистых руках, теперь размазались и обвисли, потому что мышцы под ними сдулись. Имя Дорин с багряным сердцем затерялось под толстыми рубцами, будто он пытался срезать буквы лезвием. Глаза, которые некогда горели, требуя уважения, теперь потухли, потеряв всякую надежду.

— Не трать попусту мое время, — фыркнул он.

— Да, у тебя его немного осталось, — ответил я.

Кеннет бросил на меня такой взгляд, что в тринадцать лет я умер бы на месте.

— Спрашиваю в последний раз: зачем пришел?

Я пришел, чтобы узнать, как близко мое гнилое яблочко упало к трухлявому пню. Я потратил немало сил, пытаясь разорвать нашу биологическую связь, но в конце концов, как оказалось, ушел от него не очень далеко.

— Ну, и каково это — убить мою мать? — спросил я.

Кеннет ожидал чего угодно — только не такого вопроса. Я должен был спросить: «Почему ты это сделал?» или «Как ты мог?» — но не допытываться, что чувствуешь, когда отнимаешь у человека жизнь.

— Это была самооборона, — ответил он наконец. — Сучка пыталась меня зарезать.

— Я о другом спрашиваю.

Кеннет нахмурился, не понимая, как вести себя с собственной кровью и плотью.

Пришлось повторить:

— Я хочу знать: каково это — убить мою мать?

— Зачем тебе?

— Просто хочу.

Выцветший прищуренный взгляд крепко сцепился с моим.

— Что с тобой случилось? — спросил он в ответ.

— Я тебя больше не боюсь.

— А надо бы…

Я покачал головой.

— Кеннет, посмотри на себя… Кому ты теперь опасен? Твое время прошло. Ты — жалкий умирающий старик, и запомнят тебя как последнюю шваль. А теперь, будь добр, ответь на мой вопрос. Каково это — убить мою мать?

Сперва Кеннет хорохорился и делал вид, будто по-прежнему герой. Однако угрюмой гримасы сдержать не смог. Краем глаза я глядел, как большая стрелка настенных часов дважды обошла циферблат по кругу, — и наконец он заговорил. Вся его бравада рассыпалась. Руки опустились, плечи поникли. Кеннет вдруг устал бороться и понял, что я единственный человек, которому есть до него дело. В определенной степени он был даже рад излить мне душу.

— Это самое мерзкое чувство на свете. А я в своей жизни натворил немало дерьма… — Кеннет откашлялся и поднял голову, перехватывая мой взгляд. — Ее будто убивал кто-то другой, а я стоял и смотрел со стороны, не вмешиваясь. Я ведь любил ее, но не мог удержать рядом. Она опять решила уйти к вам.

— Зачем?

— Жутко жалела, что тебя нет в ее жизни. Я сказал, чтобы она не смела ехать, но разве она меня послушала? Моя Дори никого не слушала… Взяла и начала паковать чемодан. — Глаза у него взмокли. — Я схватил ее за руку, а она вдруг заявила, что «и так потратила на меня слишком много времени». Я ударил ее, потом еще раз — и уже не сумел остановиться. Я не мог отдать ее тебе.

Я сидел молча, переваривая его слова. Злости к Кеннету я не испытывал — потому что и сам слишком много сил потратил на ненависть к женщине, с которой пытался построить свою жизнь и получить взамен хоть что-то. В какой-то степени я его даже понимал.

— Спасибо, — сказал я в итоге. — Я кое-что тебе принес.

Я огляделся: не смотрит ли охрана, закатал рукав рубашки, снял часы, которые когда-то подарила мне Дорин, и положил на стол перед Кеннетом.

Тот прикрыл их рукой.

— Забери.

— Они мне не нужны.

— Она ведь тебе их купила, да?

— Нет, я их сам достал.

Наверное, имелось в виду, украл.

— И она, не спросив тебя, отдала мне?

Кеннет опустил голову и отвернулся. Кажется, я неправильно его понял.

— Ты сам пожелал, чтобы она мне их отдала? — удивился я. — Ты ведь терпеть меня не мог! Хотел, чтобы она от меня избавилась.

— Я не хотел ребенка, чтобы тот не стал таким же, как я. Что я мог предложить сыну? Ты — единственное, что у меня получилось хорошего.

Я помолчал: пусть недолго побудет в мире иллюзий. Потом заговорил снова:

— Кеннет, если б ты только знал, как ошибаешься…

Я перегнулся через стол, чтобы никто не слышал, и прошептал ему на ухо несколько слов. Кеннет хмуро и даже испуганно на меня уставился.

— Теперь ты знаешь, что «единственное в твоей жизни хорошее» — не просто точная копия отца. Твой сын намного хуже.

— Какая же ты тварь!.. — выдавил он.

— Яблочко от яблоньки… Оставь часы себе, пусть положат с тобой в могилу. И чем раньше, чем лучше.

Повернувшись к отцу спиной, я вышел.

КЭТРИН

Нортхэмптон, двадцать пять лет назад

6 июня, 8:45

Я вынула пробку из бутылки вина и плеснула немного в грязную кружку, вытащив ту из горы немытой посуды в раковине. Потом достала из шкафчика пузырек с аспирином и выпила сразу три таблетки — может, хоть так сумею унять головную боль, которая терзает меня вторую бессонную ночь подряд. Судя по тяжести пузырька, он был практически полон, и я невольно задумалась, сколько штук надо проглотить, чтобы больше не мучиться.

Устало оглядела кухню… какой здесь бардак! Впрочем, не только здесь. Бардак царил во всем доме. И в моей жизни последние два дня. Я совсем расклеилась.

На людях я старалась держаться, но, оставшись одна, понемногу сходила с ума. Я никому не рассказывала, как меня тошнит от мыслей, что могло случиться с Саймоном. Как я вздрагиваю всякий раз, когда слышу телефонный звонок или шаги за дверью. Как живу на адреналине с кофеином, а гудящая голова требует хоть на минутку лечь в постель.

В здравом рассудке меня удерживало лишь одно — дети. Они единственные не знали о пропаже Саймона, и я старалась сделать так, чтобы они как можно дольше оставались в неведении. Хотя это было непросто — у их друзей многие родители взяли выходной, чтобы участвовать в поисках. Скоро дети все узнают. И что мне им говорить? По идее, родители должны знать ответ на любой вопрос. Вот только у меня ответов не было.

По словам Роджера, после пропажи особенно важны первые трое суток — именно в этот срок чаще всего удается разыскать человека живым.

Еще чуть-чуть — и надеяться будет не на что.

Поэтому я стискивала кулаки и молилась, чтобы Саймон нашелся. Офицер Уильямс, пряча гадкую улыбку, заявила, что, если до наступления темноты он не объявится, полиция свернет поиски. Господи, сколько еще близких людей мне предстоит потерять, прежде чем небеса надо мной смилуются?

Я вдруг осознала, что до сих пор сжимаю в кулаке пузырек с аспирином, и брезгливо бросила его в ящик, презирая себя за трусливые мысли. Допила остатки вина, положила кружку обратно в раковину и пошла наверх в душ. Там, под теплыми струями, съежилась на полу и принялась рыдать. Я плакала до тех пор, пока вконец не промокла — не только от воды, но и от слез.

15:35

Хотя этого следовало ожидать, мальчики все равно застали меня врасплох.

— Амелия Джонс сказала, что папа пропал! — крикнул Джеймс, выбегая из школы. — Это правда?

Его зеленые глаза горели от страха. Робби тоже выглядел напуганным.

Нельзя им врать, они должны знать правду.

— Сейчас зайдем домой, возьмем рыболовные снасти и пойдем к ручью, — ровным голосом сказала я. — Там и поговорим.

Послеполуденное солнце спряталось за большим облаком в форме дракона. Мы вчетвером, включая Оскара, гуськом пошли к деревянному мосту над водой.

Я нарочно выбрала место, которое у них в сознании прочно ассоциировалось с отцом, чтобы хоть немного смягчить удар. Саймон часто водил детей сюда, притворяясь, будто они ловят рыбу. Мальчики вытаскивали из воды воображаемых пескарей с карасями, бросали в невидимое ведро и приносили домой, а я тоже разыгрывала пантомиму, восторгаясь их богатым уловом.

Мы сели, сделали вид, будто закидываем удочки с сетями, и я осторожно принялась объяснять, что их отца какое-то время не будет дома.

— Куда он делся? — спросил Джеймс, нахмурив брови, точь-в-точь как Саймон, когда чего-то не понимал.

— Я не знаю.

— А когда вернется?

— Не могу сказать, милый мой.

— Почему?

— Потому что не могу. Папа ненадолго уехал, и я не знаю, когда он вернется.

— А почему не знаешь? — не сдавался Джеймс.

— Просто не знаю. Извини. Мы не можем его найти, но я уверена, что он про нас не забыл.

— Ты ругаешь нас, когда мы не говорим, куда уходим, — тихонько начал Робби. Я кивнула. — Значит, папу ты тоже будешь ругать?

— Да, — соврала я.

Хотя ругать я Саймона ни за что не стану. Только обниму крепко-крепко и больше никогда не отпущу.

— Он ушел к Билли? — спросил Робби, и у него затряслись губы.

Я сглотнула комок в горле.

— Нет. Ни в коем случае!

Я не знала, где он. Могла лишь молиться, что не с Билли.

— Откуда тебе знать? — нахмурился Джеймс.

Я смотрела вдаль, туда, где ручей сливается с полями, и молчала. Мальчики рыбачили в полной тишине, забыв про улов и переваривая мои слова в своих маленьких головенках. Никто из нас не хотел представлять себе жизнь без Саймона.

20:10

Я сидела на стуле во внутреннем дворике, закутавшись в темно-синий свитер мужа, и ждала, когда день сольется с сумерками. Радиотелефон, который Пола купила по моей просьбе, лежал на расстоянии вытянутой руки. Молчал, как и весь мир вокруг. Компанию мне составляли только мотыльки, плясавшие возле свечки в марокканском фонарике. Бесцельно и бестолково — совсем как я.

Я старалась подбодрить себя, вспоминая глупости, которые творил Саймон, чтобы вызвать у меня улыбку: он то гавкал по-собачьи, то танцевал со мной на кухне под старые песни, то надевал одно из моих платьев, чтобы повеселить друзей, приглашенных к нам на ужин. Иногда он вел себя до ужаса глупо, и теперь я молилась, чтобы этот глупыш поскорей вернулся домой.

Я перелила последние капли красного вина из бутылки в бокал и стала ждать дальше.

Без разницы, что говорит офицер Уильямс: я слишком хорошо знаю Саймона, чтобы думать, будто он от меня ушел. То, как он поддерживал нас, когда мы переживали самый страшный кошмар в жизни любой семьи, лучше любых слов доказывало, что он прекрасный муж и чудесный отец. Я должна верить, что он жив.

Пятнадцать месяцев назад мы разделили общее горе. Теперь нас настигло новое испытание, и я могла лишь одно — лить слезы по человеку, чья участь была мне неизвестна.

Нортхэмптон, наши дни

8:30

Саймон вцепился в мягкие края фетровой шляпы так крепко, что, казалось, вот-вот ее порвет. Однако сил разжать пальцы не было.

Кэтрин обернулась, закрыла за собой дверь и прошла в середину гостиной, стараясь не встречаться с ним взглядом. С годами она не потеряла прежней грации. Саймон не узнавал гусиные лапки вокруг холодных глаз, а морщины на лбу стали глубже, но это не имело значения. Ее красота, хоть и обрела новые формы, ничуть не потускнела. Седые волосы лежали прядка к прядке, будто мазки на картине маслом, и казались еще живописнее оттого, что не были испорчены красками. Несмотря на возраст, Кэтрин не увядала, и рядом с ней он чувствовал себя потасканным и пыльным.

Что до Кэтрин, ей было что сказать, но она не знала, с чего начать. Поэтому молчала, крепко сжимая пальцы, чтобы он не видел, как они дрожат. Смотреть на Саймона не хотелось, однако удержаться она не могла. Поэтому украдкой скользнула по нему взглядом.

Лицо с годами отекло, щеки обвисли. Талия расплылась, хоть ее удерживал кожаный ремень. Ноги, как ни странно, казались крупнее прежнего.

Взгляд буквально приклеился к нему — словно стоит отвести глаза, и он пропадет. Если Саймону суждено опять исчезнуть, пусть это случится в ее присутствии. Сколько лет прошло с тех пор, как она последний раз видела его на одной из старых фотографий, которые валялись теперь где-то на чердаке? Кэтрин забыла, каким он был красивым. Да и сейчас не утратил мужской привлекательности, как ни хотелось обратного.

Саймон оглядывал гостиную и вспоминал, как здесь было в прежние времена. Планировка выглядела знакомой, хотя обои, ковры и мебель давно сменили. Коттедж казался совсем крохотным по сравнению с виллой, которую он теперь называл своим домом.

— Ты не против, если я сяду? — спросил он.

Кэтрин промолчала, но Саймон все равно сел.

На комоде стояли рамки с фотографиями; без очков он не мог разобрать, кто на них изображен. С памятью было так же — он пытался вспомнить лица детей, однако их размазывало, стирая черты. Ну, кроме Джеймса. Саймон знал, каким стал его старший сын, и уже никогда его не забудет.

Молчание длилось дольше положенного. Как незваный гость, он обязан был заговорить первым.

— Отлично выглядишь.

Кэтрин скорчила презрительную гримасу, но Саймона это не смутило. К такому отношению он был готов.

— Мне нравится, как ты тут все переделала.

И снова в ответ молчание.

Он глянул на каминную решетку и дровяную печь, которую они с великим трудом установили вскоре после переезда.

— О, эта штука еще работает? Помнишь, как мы чуть не спалили весь дом, потому что забыли прочистить дымоход и…

— Хватит, — перебил его резкий голос, мешая предаваться светлым воспоминаниям.

— Извини. После стольких лет…

— Я сказала, хватит. Ты не появлялся в моем доме двадцать пять лет, и не надо делать вид, будто мы давние друзья.

— Извини.

Комнату заполонила тревожная густая тишина.

— Чего тебе надо? — спросила Кэтрин.

— Чего мне надо?

— Именно это я и спрашиваю. Чего тебе от меня надо?

— Мне ничего от тебя не надо, Китти.

Это было правдой лишь отчасти.

— Ты давно не имеешь права так ко мне обращаться.

Саймон кивнул.

— И избавь меня от своих извинений, — продолжила Кэтрин. — Мало того, что они запоздали, так еще и никому не нужны.

Саймон десятки раз прокручивал в голове эту сцену, прежде чем попросил Луку заказать билеты. Что будет при встрече: она упадет в обморок, или даст ему пощечину, или кинется на шею, или закричит, или заплачет, или просто откажется пускать его на порог? Были сотни вариантов — но почему-то такой ледяной враждебности он не предвидел.

И не знал теперь, как реагировать.

— Зачем ты пришел? — спросила Кэтрин. — И где, черт возьми, ты был, пока я искала твой труп?

Глава 4

САЙМОН

Кале, Франция, двадцать пять лет назад

10 июня

Вчера вечером в кузове грузовика я впервые узнал, что меня укачивает. Тошнило без устали. Желудок буквально выворачивало наизнанку.

Водитель предупреждал, что переправа займет около двух часов, но шторм внес в расписание свои коррективы. Равнодушный Ла-Манш швырял наш паром, как тряпку. Нащупав в кромешной тьме путь, я забился между двумя ящиками, привязанными к бортам грузовика.

Прошлое я похоронил с костями матери, но сбросить кожу по-настоящему, стать свободным и раскрепощенным я сумею только вдали от привычных мест. Франция казалась самой очевидной отправной точкой. Однако встал вопрос, как добраться до нее без паспорта и денег. На выручку пришел один усталый водитель с прокуренными усами, не любивший бюрократию. Он предложил неплохое решение.

Днем водитель подобрал меня возле Мейдстоуна. По дороге мы обсудили британский футбол и коррупционную политику консерваторов. Я объяснил, куда направляюсь, а он ни разу не спросил, зачем мне в другую страну и как я намерен пересечь границу без денег.

Как выяснилось, водитель сделал вполне очевидный вывод.

— Я тоже в свое время отсидел, — сказал он, сворачивая сигарету. — Если ты никого не убивал и не трогал детей, отвезу тебя во Францию.

Перед таможенным контролем водитель запер меня в кузове, велев спрятаться за деревянными ящиками. С собой дал фонарик, банку пива из супермаркета, кусок домашнего сыра и бутерброд с чатни[6]. Правда, мне стало не до еды, когда разыгралась буря.

Наконец паром зашел в порт.

— Нет, вы только гляньте на него, — хохотал водитель, выпуская меня на стоянке возле французского гипермаркета.

Он подержал меня за руку, пока я нащупывал нетвердыми ногами почву. Испачканную рвотой одежду я снял и бросил в мусорный бак, залез в одних трусах в кабину и там переоделся в новые вещи, которые прихватил из чужой сумки, когда ночевал в лондонском приюте для бездомных.

— Ну, чем мог — тем помог, — сказал водитель. — Удачи тебе, сынок.

— Спасибо. Кстати, не расслышал: как тебя зовут?

— Да просто — Мозес, — усмехнулся тот в усы и неторопливо отошел.

Когда грузовик скрылся из виду, я достал из кармана и принялся пересчитывать стопку французских франков, вытащенных из бумажника на приборной панели.

Сен-Жан-де-Люз, Франция

17 июня

Волны хмурого Атлантического океана плескались у моих ног. Волоски на пальцах щетинились колючками морского ежа. С наступлением ночи в небо устремились кружащие лучи двух маяков. Гавань обрамляли три бетонных стены, не дающие воде встретиться с горизонтом. Несколько виндсерферов вдали, так и не поймав в паруса ветер, плыли на досках к берегу.

Не знаю, сколько дней ушло на то, чтобы добраться с севера Франции на юг — без часов Дорин время утратило смысл. Минуты сливались друг с другом, как цвета на радужной футболке. Я подолгу топтался на французских обочинах, высматривая за ветровыми стеклами дружелюбных водителей, или ехал на поезде, прячась от контролеров в туалете.

В эти дни, полные одиночества, в голове часто всплывали лица тех, кого я оставил. Как без меня справляется Кэтрин? Рассчитывает ли на мое возвращение? Хорошо бы поскорей стереться из ее памяти.

Впрочем, я сознавал, что такие мысли надо пресекать в зародыше. Если пускать их в голову, они будут только мешать. Поэтому я приучал себя думать только о будущем, а не о прошлом — особенно о Кэтрин. Как только в голове прорастали семена сомнения, я безжалостно их выкорчевывал. Напоминал себе, что эти мысли — не мои, они принадлежат другому человеку, которого больше нет.

Разумеется, я не мог контролировать все, о чем думаю, но в основном мне это удавалось. К тому времени, когда я сошел на берег в Сен-Жан-де-Люз, процесс был почти отлажен. Главное — сосредоточиться на текущем моменте. Чтобы было проще, я создавал себе новые воспоминания, жадно впитывая все, что видел и чувствовал с момента прибытия.

Первым делом я вдохнул соленый морской воздух и принесенные ветром запахи из кулинарии неподалеку. Мысленно отметил, что гавань с пляжем похожа на огромную беззубую ухмылку — и сам невольно улыбнулся в ответ. Прошелся по городу — оказывается, историческая архитектура Сен-Жан-де-Люз сохранилась в первозданном виде. Увидел баскскую церковь и, разумеется, зашел внутрь.

Передо мной разлегся океан; слева — испанская граница и могучие Пиренеи, а позади — вся Франция. Я мог выбрать любое направление, и никто меня не поймал бы. Именно здесь было проще всего начать жизнь с чистого листа.

До сих пор я мылся в грязных раковинах на автостоянках или вокзалах, поэтому сейчас поспешил спуститься по бетонным ступенькам к воде, сбросил пропахшую по́том одежду и в одних трусах нырнул в океан.

Соль щипала глаза. Я лег лицом вниз, цепляясь за морское дно, которое утекало сквозь пальцы. Подплыл к белому металлическому буйку, плясавшему под натиском волн, ухватился за него и осмотрел береговую линию.

Потом с головой ушел под воду, и грохот волн, сражавшихся с приливом, заполнил мне уши. Я не выныривал на поверхность, пока не счел обряд крещения завершенным.

В гавани было людно: лодки и траулеры, как на открытках, неспешно ползли к берегу после рыбалки. От вибрации их двигателей по рукам и ногам бегали приятные мурашки: нервы возвращались к жизни. Закрыв глаза, я перевернулся на спину и медленно поплыл к пляжу, чтобы высушить обновленную кожу в лучах заходящего солнца.

Отчего-то я верил, что в новой жизни меня ждет только хорошее.

28 июня

Дым французской сигареты смешался с горящей смолой каннабиса и поплыл сквозь ноздри глубоко в легкие. Откинувшись на локти, я поглубже зарылся в песок и задержал дыхание, смакуя кайф.

— Забористая хрень, чувак, — сказал Брэдли, скрещивая ноги.

— Ага, — ответил я, не глядя на него и полуприкрыв веки.

Немного зная французский и пользуясь дружелюбием местных жителей, я добрался до туристического хостела на рю-дю-Жан. В отличие от ухоженных зданий на берегу, «Рутар интернасьональ», расположенный в глубине города, выглядел довольно ветхим и затасканным. Оливково-кремовый фасад облупился и перхотью летел на тротуар.

Внутри на черно-белых фотографиях, неаккуратно расставленных на стойке регистрации, можно было увидеть его блестящее прошлое как отеля «Пре де ля Кот»[7] — сверкающего трехэтажного здания в стиле ар-деко[8]. Теперь же геометрические витражи спрятались за дешевыми шкафами и комодами. От былой элегантности и стильного модернизма не осталось и следа. Мраморные плиты со стен бального зала валялись разбитыми вокруг рояля на двух сломанных ножках. Из роскошного некогда места отель превратился в задрипанный хостел.

Денег Мозеса хватило, чтобы оплатить койку в общей комнате на неделю. За несколько ночей в лондонском приюте для бездомных я привык к чужому бормотанию во сне, храпу и вони шести тел в замкнутом пространстве.

В основном здесь жили молодые путешественники из Европы, желавшие поплавать на пляжах подальше от гламурных Канн и Сен-Тропе. Я был значительно старше них, но всегда выглядел моложе своего возраста, так что скостил себе десяток лет. Успев по дороге загореть дочерна, я теперь выглядел настоящим крепышом, хотя за последние дни немного отощал, поскольку питался чем придется.

Я свел знакомство с парнями, которые говорили на незнакомых мне языках. Объясняясь на мешанине немецких, итальянских, французских слов и пафосных жестов, мы тем не менее каким-то чудом умудрялись понимать друг друга.

Первые дни я пытался найти работу: любую, самую черную; был готов даже мыть тарелки в прибрежном кафе или наняться на рыбацкое судно. Но в городе предпочитали брать местных жителей, и англичане не могли найти себе применение. Так что я решил повременить с работой и пока приглядеться к окрестностям. Моя страсть к архитектуре никуда не делась, а здесь меня ждало настоящее раздолье: например, отель «Гольф» Уильяма Марселя эпохи до Первой мировой или охристо-красный загородный клуб в Шантако, о котором я читал еще в журналах моего отца.

Вечерами я слушал, как обитатели гостиницы вспоминают былую жизнь, хотя сам о прошлом старался не говорить. По легенде, я недавно закончил университет и решил поколесить по Европе, чтобы повидать мир вживую, а не только на картинках.

История получилась правдоподобной, и я повторял ее так часто, что и сам начинал в нее верить.

30 июня

— Надо было сразу сказать, что ищешь работу, — сказал Брэдли, здешний менеджер, американец по происхождению.

Он был дружелюбным парнем лет тридцати с небольшим, с волосами до плеч, с проседью и бакенбардами, как у Элвиса. Соленый загар серфера прочертил у него на лице глубокие белые морщины и состарил раньше времени.

— А у вас есть вакансии? — встрепенулся я.

— Не сказать, чтобы хорошие, но нужен вахтер: следить за порядком и по случаю выполнять кое-какую мелкую работенку. Платить будем немного, зато койка и еда за наш счет.

Это был идеальный вариант, и я приступил к работе на следующий же день. Оказалось, что у должности вахтера есть и другие преимущества, о которых я поначалу не знал. Я получил доступ к шкафу с забытой одеждой, мог брать книги с полки для бук-кроссинга и упражняться в языках, болтая со здешними обитателями.

Я подмазывал стены свежей краской, менял расшатанные половицы, убирал блевотину в туалетах и встречал новых гостей. При всем этом оставалось время на серфинг, который я освоил стараниями Брэдли. Научившись стоять на доске, я перешел к подводному плаванию, затем увлекся конными походами по соседним предгорьям.

Особенно мне нравились вечера: когда рабочий день подходил к концу, я в компании Брэдли шел на пляж полюбоваться закатом и разделить на двоих «косяк», а потом пропустить пару стопок «Джека Дэниэлса» с колой в одном из прибрежных баров.

Я быстро привык к новому образу жизни и, надежно запрятав свой багаж в дальний уголок сознания, наслаждался каждой минутой размеренного существования, о котором прежде не смел и мечтать.

Для посторонних глаз, да и для своих собственных, я был начисто лишен отчетливой сути.

КЭТРИН

Нортхэмптон, двадцать пять лет назад

17 июня

— Просто скажи нам, где он! — рявкнула Ширли.

Схватив свекровь за плечо, я вытолкнула ее за дверь и заорала в ответ:

— Пошла вон.

Наши раздраженные голоса эхом разносились по всему дому.

Последние полчаса отец с мачехой Саймона засыпали меня вопросами и обвинениями, и я не выдержала. Нервы у меня и без того были в клочья.

Я думала, они заявятся раньше. Видимо, сперва им было не до того: они строили предположения, отчего их сын растворился в воздухе. И наконец решили, что это всецело моя заслуга.

Эти двое, слава богу, приехали засветло, так что я на всякий случай спровадила детей в сад. Потом, глубоко вдохнув, отправилась в гостиную, как на казнь. Артур и Ширли уже поджидали меня, сидя бок о бок и вызывающе скрестив на груди руки.

— Простите, что не рассказала вам о Саймоне, — начала я. — Не хотела тревожить раньше времени.

— Думаешь, приятно было узнать о пропаже сына от полиции? — процедила Ширли. — Ты должна была немедленно нам сообщить!

— Да, знаю. Поэтому и извиняюсь. Но я попросила сказать Роджера, а он лучший друг Саймона, так что вам сообщили не посторонние люди. И мне очень не хотелось бы разводить сейчас пустые споры. И без того две недели тошно.

— Да, наверное, противно ходить с детьми в кино, когда их отец, скорее всего, валяется где-то мертвым, — съязвила она.

— Ширли, все было совсем не так. В кино мы ходили один-единственный раз, потому что так посоветовал Роджер. И это мои дети, поэтому мне решать, что для них лучше. Не лезь.

Ширли не имела права втягивать детей в наши разборки, тем более что бабушка с дедушкой из них с Артуром были никудышными. Они жили рядом, в соседнем городке, но ни разу не предложили посидеть с внуками или забрать их из школы. Они не предложили своей помощи даже после похорон. Сочувствия — и того не выразили.

Я всегда считала, что они держатся особняком из-за меня. Саймон оставался для них мальчиком, который обожал документальные фильмы Алана Викера[9] и мечтал своими глазами увидеть все архитектурные шедевры мира, однако в двадцать три года вдруг повесил себе на шею жену и детей. Еще до свадьбы он пытался убедить родителей, что всю жизнь мечтал о большой любящей семье, но они хотели для него совсем другого будущего.

Отношения с Ширли у него всегда были непростыми. Эта высокая шумная блондинка ураганом ворвалась в жизнь Артура вскоре после того, как тот выставил Дорин за порог. Мы тогда были подростками. Саймон частенько ныл, что Ширли заставляет его делать уроки и ругает за сигареты. В то же время она обстирывала его и кормила, ничего не требуя взамен. Возможно, Саймон не любил мачеху, и все же на ее примере он увидел, какой должна быть настоящая мать. Я никогда не признавалась вслух, но в глубине души завидовала, что у него есть любящие родители.

Артур и Ширли недоумевали: почему Саймон после всего, что натерпелся от Дорин, тоже решил уйти из семьи? И пришли к единственно разумному выводу: это я его заставила.

— Может, ты говорила, что он мало зарабатывает? — неловко начал Артур.

— Нет, не говорила.

— Ты его хоть поддерживала? — поинтересовалась Ширли.

— Разумеется, поддерживала.

— И он всерьез захотел столько детей?

— Да, Ширли. Я же не сама беременела.

— Ты могла его обмануть. Многие женщины так делают.

— Что, все четыре раза?

— Тогда почему он ушел?

— Он не ушел, он пропал. И наши дети здесь ни при чем!

Я достала из шкафа бутылку вина и налила себе, им не предлагая. Они неодобрительно переглянулись, но мне было плевать. Я выразительно сделала большой глоток, чтобы поставить в разговоре точку.

— Ты правда не знаешь, где он? — спросила Ширли.

— Что за вопросы? — удивилась я. — Думаешь, мы тогда сидели бы здесь и разговаривали?

— Кэтрин, пора все нам рассказать. Хватит уже издеваться. У Саймона есть другая женщина? В этом вся причина? И он сейчас у нее? Перестань ломать комедию, ты ведь мучаешь наших внуков. Хватит потакать собственной гордости и делать вид, будто он исчез.

— Что за глупости! У него никого нет. С чего ты решила, что я не думаю о детях?!

— Многие женщины пытаются сохранить семью, — вставил Артур. — Но, когда муж уходит, не разыгрывают спектакль и не делают вид, будто он пропал.

— Кто бы говорил! Разве не ты рассказывал байки, будто Дорин уехала в Эфиопию миссионеркой?

Он побагровел.

— И если Саймон меня бросил, почему он ничего не сказал вам? — продолжила я. — Получается, он бросил и вас?..

— А записку на прощание он оставил? — перебила Ширли.

Я зарычала.

— Вы вообще меня слышали? Повторяю: Саймон не ушел. Он исчез. Полиция объявила его пропавшим без вести. Что еще вам нужно?

Ширли встала.

— Извини, что спрашиваю, Кэтрин… Ты ничего с ним не сделала?

Я опешила. Пришлось уточнить, искренне недоумевая:

— Что, например?

— Может, вы поругались, и ты в пылу ссоры нечаянно толкнула его… Я не хочу сказать, что намеренно, но…

— А потом вместе с детьми замотала его в старый ковер и закопала в саду, так, что ли?.. Ширли, хватит смотреть детективные сериалы, это уже слишком.

— Мы имеем право знать правду. Он наш сын! — зарычала она.

— Тебе он не сын, — огрызнулась я. — В первую очередь он мой муж, и больше всего здесь страдаем мы с детьми. А от тебя никакой помощи. Только делаешь хуже, обвиняя меня в убийстве… По-твоему, я такое чудовище?

Повисло многозначительное молчание.

— Если он жив, выходит, он тебя бросил, — сухо резюмировала Ширли. — И, если честно, я совсем не удивлена.

Артур, бесхребетная марионетка, послушно закивал.

— Странно только одно, — продолжила она. — Почему это не случилось раньше? Я всегда говорила, что сломанного не починишь.

Ошарашенная ее словами, я краем глаза заметила на нижней ступеньке лестницы Робби — тот сидел и внимательно слушал, как издеваются над его матерью.

— Пошла вон! — взревела я, хватая Ширли за руку. — Чтобы я тебя в своем доме больше не видела!

— Просто скажи нам, где он! — крикнула Ширли, пока я выпихивала ее за дверь.

Артур неловко прошмыгнул вслед за ней.

— Проваливайте! — заорала я, с силой вытолкнув их на крыльцо. Захлопнула дверь, щелкнула всеми замками и навесила цепочку. Несколько раз глубоко вдохнула, чтобы успокоиться, прежде чем идти к сыну, хотя сердце все равно колотилось как бешеное.

— Папа нас больше не любит? — спросил Робби, убирая волосы, прилипшие к мокрым щекам. — Поэтому он и ушел?

Выдрать бы бабку с дедом за то, что внушили ему эту идею. Я встала на колени, взяла сына за руки и заглянула ему в глаза.

— Робби, обещаю: где бы папа ни был и что бы с ним ни случилось, он никуда не уходил. Он любит нас всем сердцем.

Робби настороженно посмотрел на меня, встал и шагнул на ступеньку выше.

— Ты врешь, — тихо сказал он. — Это ты заставила папу уйти.

А потом развернулся и убежал в свою спальню.

Слова Артура и Ширли меня задели мало. Но услышать, как мой собственный сын сомневается в родной матери, — это было уже слишком. Надо пойти за ним, объяснить, что Саймона никто не выгонял. Однако после скандала со свекровью и свекром я осталась совершенно без сил.

Поэтому я налила еще вина, села за стол и обхватила голову руками, давя в себе желание перебить всю посуду на кухне.

25 июня

Оранжевая ваза на полке затряслась — значит, к дому подъехала полицейская машина. Я уже привыкла, что их автомобили гудят по-особенному и от гула дребезжат половицы. По спине побежали мурашки: я боялась услышать новости.

Как правило, мне докладывали о результатах поиска или задавали новые вопросы, на которые ответить было нечего. Страшнее всего, когда приносили пластиковые пакеты с обрывками найденных вещей. Платок, шляпа, носок, ботинок… Список предметов, которые предстояло опознать, ширился с каждым часом.

Рассматривая их, я всякий раз боялась произнести хоть слово — но ни один из предметов не имел никакого отношения к Саймону. Детективы с трудом сдерживали раздражение: мой положительный ответ приблизил бы их к раскрытию дела.

Постепенно поток обнаруженного хлама иссяк, и полиция приезжала все реже.

30 июня

Джеймсу восемь, Робби — пять с половиной, а Эмили почти четыре. Дети старались не упускать меня из виду: вдруг я тоже исчезну. Три пары глаз следили за мной из-за кухонных занавесок, даже когда я шла вынести мусор. Я обещала, что никуда не денусь; мне не верили.

Папы должны жить вместе с семьями, и когда дети узнали, что так бывает не всегда, то испугались, что мамы тоже могут пропадать. Порой хотелось сказать им, что Саймон ушел к Билли, как бы ни тошнило меня от этой мысли. Тогда детям было бы проще смириться с его пропажей. Однако, что бы ни творилось у меня в душе, приходилось держать лицо и делать вид, будто все идет как надо.

Эмили, по правде, даже нравилось, что у нас часто бывают гости и ее все время тискают. Люди таяли при виде огромных голубых глаз и глупой улыбки, особенно когда Эмили показывала на фотографию Саймона и бормотала: «Папочка ушел. Папочка больше не с нами». Я сочувственно кивала и старалась отвлечь ее игрушками.

Сложнее было с Робби. Они с Оскаром постоянно держались вместе, не понимая, что происходит. Я часто наблюдала, как мальчишки сидят вдвоем в саду за домом и глядят в поле: ждут, что Саймон сейчас выйдет из-за изгороди и объявит, что просто решил их разыграть. Каждый вечер, укладывая детей спать, я оставляла дверь Робби приоткрытой: пусть Оскар проберется в комнату и уснет у него в ногах.

Джеймс был точной копией отца: с такими же каштановыми кудрями, искоркой в зеленых глазах и заразительным смехом. Однажды ночью он разложил по всей спальне белые и коричневые ракушки, которые собрал на пляже в Бенидорме. Его приятель, Алекс, сказал, что если приложить их к уху и прислушаться, то можно услышать, как рокочет море.

Время от времени Джеймс поднимал ракушки и пытался расслышать голос Саймона: вдруг тот заблудился на берегу, не может найти дорогу домой и зовет на помощь. Я тоже однажды попробовала, но ничего не услышала: только эхо пустоты.

Нортхэмптон, наши дни

8:55

Кэтрин глядела на него с неколебимой злобой. Такое чувство за всю жизнь сумел вызвать в ней только один человек. Мужчина, которого она похоронила давным-давно вместе со своим мужем.

Лицо сводило судорогой, и не было таких слов, чтобы описать охватившие ее эмоции, когда Кэтрин услышала, чем он занимался в первые дни после своего исчезновения. Какие только версии она ни строила, но такая вероятность — что он просто решил устроить себе отпуск — не могла даже прийти ей в голову. Пока Кэтрин потихоньку сходила с ума, он грелся на пляже!

Что надо сделать, какие слова подобрать, чтобы Саймон понял, как рухнула в тот момент их жизнь? Он вил себе новое гнездышко, а она подбирала обломки. Даже если каким-то чудом вдолбить ему в голову все, через что она прошла, он не сможет уяснить, какой это ужас — потерять близкого человека. Поразительно, до чего легко он вычеркнул из своей жизни первые тридцать три года и тех, кто был неотъемлемой ее частью.

— Ты хоть задумывался, каково нам приходилось, пока ты покуривал «травку»? — спросила Кэтрин.

— Ну, не совсем так… И в то время, наверное, нет, не задумывался, — ответил он с предельной честностью. — Я решил, что меня объявили жертвой несчастного случая.

— Ты в самом деле взял и забыл о нашем существовании?

Саймон кивнул.

— Даже не вспоминал о нас на дни рождения или в годовщины? — не унималась Кэтрин. — Совсем?

— Сперва нет. Только так я мог двигаться дальше.

— Вот в чем между нами разница… Я без тебя и без детей не сделала бы ни шагу!

— Мне надо было уйти. Я здесь задыхался.

— Ох, только избавь меня от драмы! — Кэтрин фыркнула. — Если было так невыносимо, мог бы попросить о разводе. Разбил бы мне сердце, конечно, но я бы пережила. И ладно бросить меня — но детей?! Этого я никогда не пойму.

Голос задрожал, и Кэтрин через силу сглотнула. Много лет назад она поклялась, что не обронит по нему ни слезинки, — и не нарушит своего обещания даже теперь.

— Ты спросила, где я был, я ответил, — тихо сказал Саймон. — Не моя вина, что ответ тебе не понравился.

Кэтрин выразительно закатила глаза.

— Ах да, ты прав. Вина не по твоей части. Тебе это чувство незнакомо, так ведь?

— Я не хочу с тобой пререкаться, — с непробиваемым спокойствием ответил Саймон.

— А зачем ты здесь? Потому что я в таком бешенстве, что еле сдерживаюсь. А ты бесишь еще сильнее, когда рассказываешь о своих похождениях.

— Естественно, я о вас думал. Думал каждую минуту. Но, как я уже сказал, поначалу мне нельзя было зацикливаться на прошлом. Поэтому я вас отодвинул. Прости, если это выглядит жестоко; я поступил так, как считал нужным.

Кэтрин недоверчиво покачала головой и вытерла руками щеки. Те горели огнем. Она подошла к окну и отперла щеколду, чтобы хоть немного разогнать давящую духоту в комнате.

Солнечные лучи упали ей на голову, и Саймону показалось, будто под ее волосами мелькнул шрам в форме полумесяца.

Кэтрин стремительно развернулась.

— Тебя от всех нас тошнило или только от меня? Что я тебе такого сделала? Или тебе приглянулась другая?

Саймон посмотрел в сторону камина, не готовый раньше времени пускаться в объяснения. И увидел знакомый предмет.

— О, это та самая штука, которую Байшали со Стивеном подарили нам на свадьбу? — спросил он, ткнув пальцем в круглую оранжевую вазу.

Опешив от столь внезапной перемены темы, Кэтрин кивнула.

— Как, кстати, Стивен? Уже вышел на пенсию?

— Да, вышел. Вашей фирмой теперь управляет один из его сыновей. А они с Байшали уехали на юг Франции. Странно, что вы не пересеклись где-нибудь на пляже. Было бы о чем поговорить…

Про Роджера Саймон не спрашивал. Еще не время.

— В любом случае, вряд ли ты воскрес исключительно затем, чтобы заглянуть ко мне на чай, — продолжила Кэтрин. — Поэтому говори, зачем явился, или проваливай.

— Сперва ты должна узнать, чем я занимался.

— Что, слушать очередные россказни из жизни подростков? У меня нет на это времени.

Она подошла к входной двери и сделала вид, будто отпирает замки. Впрочем, то был пустой блеф. Кэтрин слишком долго ждала ответов, чтобы взять и выставить его за порог.

— Кэтрин, пожалуйста. Ты должна знать, что со мной было. А я хочу знать, что было у тебя.

— Как будто имеешь на это право!

— Не имею. Но столько лет прошло… Пора уже поставить точку.

«Хреновая будет точка», — подумала Кэтрин.

Она хотела знать только одно — почему? Даже после стольких лет Кэтрин все еще чувствовала себя виноватой. Никак не могла сложить цельную картинку — не хватало деталей, которые в одиночку не найти.

Поэтому она согласилась его выслушать. Лишь бы узнать, что произошло в тот роковой день.

Глава 5

КЭТРИН

Нортхэмптон, двадцать пять лет назад

17 июля

На рассвете меня разбудил грохот — кто-то размашисто колотил в дверь. Испугавшись до чертиков, я вскочила с кровати, выглянула в окно и увидела служебную машину Роджера, а еще — полицейский фургон. Во рту пересохло.

Я накинула халат и на трясущихся ногах выбежала в коридор, пока не проснулись дети.

Тело нашли. Значит, Саймона и впрямь больше нет.

Роджер стоял, неловко опустив голову и стараясь не смотреть мне в глаза.

— Я знаю, что ты сейчас скажешь… — начала я.

— Можно войти?

— Вы нашли его, да? Просто скажи.

— Нет, Кэтрин, не нашли. Но мне надо с тобой поговорить.

Роджер вошел. Возле садовой калитки осталась толпа полицейских с фонариками, в комбинезонах и синих бахилах. На меня они не смотрели.

— Прости, это не моя инициатива, — смущенно начал Роджер. — Нам предложили новую версию, и старший следователь велел ее проверить.

— Ничего не понимаю.

Он помолчал.

— Мы получили наводку, что нужно обыскать ваш сад на предмет… недавних работ.

— Недавних работ? — переспросила я. — В смысле?

— Не знаю, как тебе объяснить, но есть предположение, что здесь могут быть захоронены останки.

— Это что, шутка такая?

— Хотелось бы. Но у меня ордер.

Роджер вытащил из кармана бумагу и протянул мне. Я швырнула ее обратно, даже не читая. От абсурдности происходящего голова шла кругом.

— Ты всерьез полагаешь, будто я убила мужа и закопала его в саду?

— Нет, конечно. Но мы обязаны проверить все наводки, даже от психов.

— Роджер, скажи мне, кто звонил? — резко спросила я.

— Не могу.

— Скажи. Я имею право знать.

— Прости, Кэтрин. Нельзя. Я не могу их выдать.

Я замолчала.

— Постой-ка. Ты сказал «их», то есть звонили как минимум дважды… Кто же это мог быть?..

Тут меня осенило, и я зажмурилась, осознав, кому обязана визитом полиции.

— Артур и Ширли, да? Вот я им устрою, будут знать!

После нашей стычки я обещала себе, что не скажу им больше ни слова; сейчас же, в пылу ярости, была готова сделать исключение.

— Нет, не устроишь, — решительно перебил меня Роджер. — Ты останешься дома и дашь нам заняться своим делом. Разумеется, мы ничего не найдем. Но чем быстрее начнем, тем скорей закончим, пока не проснулись дети и не видят соседи вокруг.

Я посмотрела на него с ужасом и отвращением — вдруг он в глубине души тоже готов поверить лживым обвинениям моей так называемой родни? Однако в глазах у Роджера было одно лишь смущение.

— Начинайте! А как закончите, чтобы я вас здесь больше не видела! — выпалила я и ушла.

Измотанная и униженная, я спряталась за шторами в столовой, пока полицейские молча обыскивали сад с гаражом и поднимали наугад плитки в беседке возле пруда.

Они сложили в пакетики образцы пепла из кострища, перетрясли багажник машины, с помощью специальной ленты собрав там волоски, просеяли землю на лужайке перед домом. Но когда они обратили внимание на розовые кусты, которые Саймон посадил для меня в дни самой глубокой депрессии, я уже не вытерпела.

— Вы какого черта творите? — заорала я, выбегая из дома. — Вы хоть представляете, что они для меня значат?

— Землю недавно вскапывали, надо проверить, — ответил безликий человек в униформе.

Я выхватила у него лопату и швырнула на другой конец лужайки.

— Потому что этим в саду и занимаются: вскапывают землю и сажают цветы, ясно вам, дебилам?!

Залетев обратно в кухню, я выхватила из холодильника початую бутылку вина, выпила ее почти залпом и швырнула в стену. Оскар испуганно метнулся в коридор.

Детей будить я не стала. Через два с половиной часа полицейские сложили инструменты в багажник, а в дверь снова робко постучал Роджер.

— Мы закончили. Как я и говорил, ничего не нашли. Жаль, что тебе пришлось это вытерпеть.

— Мне тоже жаль, — ответила я и захлопнула перед ним дверь.

14 августа

— Саймон не умер, — сказала я своему отражению в зеркале. — Он жив. Жив.

Всякий раз, когда меня охватывала хотя бы тень сомнений, я повторяла эти слова вслух, снова и снова. Однако с каждой неделей верить в них становилось труднее.

Я в который раз заглянула в шкафчик: все ли там в порядке? Все ли ждет его возвращения? Бритва, крем для бритья, зубная щетка, расческа, ватные палочки и дезодорант стояли на обычном месте. Правда, толку от них не было, как и от меня…

Закрыв шкафчик, я выдавила улыбку, глядя на измученную женщину в стекле. Может, зря я притворяюсь, что он жив, — только дарю детям ложную надежду и тем самым их мучаю? Я давно перестала ощущать присутствие Саймона, хотя интуиция подсказывала, что он где-то рядом, не исчез окончательно. Достаточное ли это основание для веры?

Но какой урок я преподам детям, если откажусь от их отца?

Я просыпалась и засыпала с мыслью о муже и постоянно думала о нем за любыми занятиями. Каждую ночь в постели рассказывала ему о том, как прошел мой день, хоть он и не отвечал. Я верила: где-то там, далеко, он ждет, когда его найдут.

Правда, в этой вере никто меня не поддерживал.

Перемены сперва были незаметны, затем друзья стали вести себя иначе. Никому не хватало смелости высказать сомнения вслух, но всякий раз, когда речь заходила про Саймона, люди заметно мялись. Стивен старался не упоминать его, если только дело не касалось фирмы. Байшали неловко теребила темные кудри на затылке и норовила поменять тему. Даже моя верная и надежная Пола — и та глядела на меня как на последнюю дуру, потому что я отказывалась верить, будто муж ушел к другой.

Пола, сама того не зная, обижала меня сильнее прочих. Ближе нее у меня никого не было, а она отказывалась поддержать мою веру.

Может, люди не виноваты и это я слишком много говорю про Саймона? Но почему я должна молчать? Он мой муж и пропал не по своей вине. Почему никто не хочет этого понять?

В конце концов я их всех возненавидела — они отказывались искать Саймона. Я сознавала, что у них своя жизнь, завидовала им, однако их недоверие ранило больнее ножа. Хотелось послать всех к черту. Тем не менее сама я не справилась бы, поэтому топила боль в красном вине. Оно лучше любого друга понимало, что мне нужно.

Я вела двойную жизнь: одной ногой тонула в зыбучих песках, а другой — отчаянно пыталась нащупать опору.

Семейные обеды превратились в пытку. Я старалась расшевелить детей, обещала им развлечения на грядущие праздники, но, что бы ни говорила, все оказывалось впустую. Каждый вечер мы тихонько сидели, гоняя по тарелке куриные котлеты и стараясь не смотреть на пустующий стул за обеденным столом.

В конце концов я вынесла стул в гараж. Не помогло. Теперь мы таращились на пустое место, где он прежде стоял.

2 сентября

Только восьмилетнему мальчику могла прийти в голову настолько гениальная идея — чтобы в два счета посрамить бестолковую мамашу.

— Смотри, что я сделал, мамочка, — гордо заявил Джеймс, сунув мне в руки листок.

Там был криво нацарапан портрет его отца с обещанием награды тому, кто его найдет, — целых пятьдесят центов из карманных расходов.

У меня упало сердце.

— Можно приклеить на окно, — вежливо подсказал сын.

Мне словно дали пинок, в котором я давно нуждалась.

Спустя три месяца после пропажи Саймона Роджер признал, что расследование зашло в тупик. Прежде я во всем полагалась на полицию, пусть даже они обыскали мой дом сверху донизу и перекопали сад в поисках останков. И когда дети или знакомые спрашивали про новости, я чувствовала себя до ужаса глупой, потому что не знала, что ответить.

Я угодила в порочный круг, жалея себя и заставляя других искать моего мужа. Обижалась, что нет результата.

А Джеймс своим рисунком подсказал, что я сама могу разыскивать Саймона.

У меня открылось второе дыхание. Я позвонила в районную газету и попросила написать про нас. Как только интервью вышло в печать, со мной связались люди с регионального телеканала: они захотели снять про Саймона репортаж.

Я, хоть и не горжусь этим, решила с помощью детей сыграть на чувствах аудитории.

— Помните: мамочка хочет, чтобы люди вас жалели, — проинструктировала я Джеймса и Робби шепотом, чтобы не слышал оператор.

— Зачем? — спросил Робби.

— Кто-то может знать, где находится папа, но никому не говорит. А когда увидит нас по телевизору, то поймет, как сильно мы скучаем, и расскажет. Поэтому, когда нас будут снимать, притворитесь грустными.

— Зачем притворяться? — озадаченно спросил Джеймс. — Мы всегда по нему грустим.

Разумеется, он был прав… Я замолчала, сама не зная, зачем эксплуатирую детей — чтобы помочь нашей семье или пытаясь что-то себе доказать? Не получится ли так, что, выставив их под камеры, я тем самым нанесу им еще одну психологическую травму? Или цель все-таки оправдывает средства?

Правда, выбирать уже не приходилось, и я выпихнула детей в гостиную как были — с вытянутыми от удивления лицами. Все-таки я ужасная мать…

Окрыленная новой волной интереса к нашей истории, я обклеила все близлежащие автобусные остановки и железнодорожные вокзалы, больницы, библиотеки и общественные центры плакатами с портретом и описанием моего мужа. Я сама развозила листовки, отдавая лично в руки — чтобы ни у кого не возникло соблазна выкинуть их в мусорную корзину. Потом разослала три с лишним десятка писем по приютам для бездомных и центрам Армии спасения — вдруг Саймон потерял память и забрел на другой конец страны…

Занявшись делом, я ощутила небывалый подъем сил. Старалась верить в успех. Когда идеи заканчивались, уговаривала себя подождать — скоро будет результат.

После телевизионного репортажа в полицию посыпались звонки, но ни одна из зацепок ни к чему не привела. В лондонском приюте вроде бы видели парня, чем-то похожего на Саймона, но тот в любом случае давно ушел.

В конце сентября все было по-прежнему.

От отчаяния я начала придумывать разные теории, одну нелепее другой, чтобы объяснить пропажу Саймона.

Я просмотрела подшивки газет в библиотеке, чтобы узнать, нет ли на свободе серийного убийцы, которому Саймон мог перейти дорогу. Спросила Роджера, что бывает, когда люди попадают под программу защиты свидетелей. Поговорила с одной милой дамой из МИ-6: хотела узнать, не вел ли Саймон двойную жизнь в качестве шпиона. Вдруг он получил задание на другом конце света? Увы, она ни опровергла моих сомнений, ни подтвердила их. То ли не могла, то ли не хотела.

Днями напролет я читала интервью с людьми, которые утверждали, будто их похитили инопланетяне. Саймон терпеть не мог, когда на медицинском осмотре ему трогают спину, поэтому в редкие минуты самодовольства я представляла его лицо и пришельца, пихающего зонд ему в задницу.

Я даже наведалась к одной подруге матери Полы, у которой якобы были экстрасенсорные способности. Та, нахмурившись, подержала в руках расческу Саймона и его фотографию, закрыла глаза и забормотала:

— Да, дорогая моя, он пребывает в этом мире.

Не успела я с облегчением перевести дух, как она продолжила:

— Чувствую, что он жив и здоров, но где-то далеко. В каких-то песках. Я вижу горы и людей со смешным говором. Он улыбается. И очень счастлив.

Я вылетела от нее, не дослушав и проклиная себя, что трачу деньги на всяких мошенников.

Вернувшись домой, я отправилась прямиком на кухню, упала на стул и, не снимая пальто, допила вино, которое оставалось с утра.

Прошло четыре месяца со дня пропажи, а ровным счетом ничего не изменилось — по-прежнему никто не знал, где мой муж и почему он ушел.

7 октября

Я легла спать раньше обычного. Выключила свет, надеясь, что под парами алкоголя быстро усну. Сон не шел. В животе урчало от голода, но было лень вставать и делать бутерброды.

Я давно перестала задергивать шторы, чтобы во время частых приступов бессонницы глядеть в окно. Луна казалась необычайно яркой, звезды тоже; в их рисунке я пыталась увидеть лицо мужа.

Неважно, держишь ли ты за руку любимого человека, слыша его последний вздох, или полиция стучит тебе в дверь, чтобы сообщить о несчастном случае… Каким бы путем ни пришла в твой дом смерть, ее удар будет сокрушительным.

Кто-то возводит стены, чтобы спрятаться от окружающих. Другие замыкаются в себе, а третьи всю жизнь проводят в глубоком трауре. Некоторые везунчики умудряются пережить боль.

Кто-то возводит стены, чтобы спрятаться от окружающих. Другие замыкаются в себе, а третьи всю жизнь проводят в глубоком трауре. Некоторые везунчики умудряются пережить боль.

Так бывает с другими — но не со мной. Потому что, когда близкий человек растворяется в воздухе безо всякой причины, без объяснений, не поставив точки, остается лишь бесконечная пустота. Зияющая, ноющая пропасть, которую нельзя заполнить любовью, сочувствием или другими эмоциями.

Никто не знал, что мое сердце превратилось в черную дыру, где теснились вопросы, так и не нашедшие ответов. Пока я не получу веских доказательств кончины Саймона, я никогда не смогу его отпустить.

У меня не было ни ритуала похорон, ни гроба с телом, ни результатов вскрытия и отчета патологоанатома, ни предсмертной записки с хоть какими-то разъяснениями. Ровным счетом ничего. Только бесконечные недели полного небытия.

За калиткой нашего сада продолжалась жизнь со всеми ее перипетиями, а я застряла в собственном чистилище — абсолютно одна.

САЙМОН

Сен-Жан-де-Люз, двадцать пять лет назад

14 июля

Внутри меня была пустота, которую требовалось срочно заполнить. Воображение изнывало от безделья. Еще ребенком я обожал проектирование. Скворечники, норы, хижины для кроликов, дамбы на ручьях — что угодно, лишь бы это был материальный объект, который можно возвести с нуля и с гордостью продемонстрировать окружающим.

Жизнь во Франции текла легко и беззаботно. Однако когда я стряхнул с себя бо́льшую часть налета прошлых лет, то понял, что хочу действовать. Видеть хостел, некогда бывший величественным отелем, а теперь обветшалый и рассыпающийся, было невыносимо.

Я ведь создан творить. Созидать. Восстанавливать разрушенное.

Чем больше времени я проводил под крышей хостела, тем полнее постигал его душу. Я знал, какие половицы скрипят, а какие — с трудом выдерживают мой вес. Знал, что окна нужно держать закрытыми, иначе гниющие рамы рассыплются в прах. Знал, в каком углу чердака предпочитают гнездиться мыши. Знал, от каких комнат стоит держаться подальше в сильный ливень и в каком закутке больше всего солнца, чтобы тайный каннабисовый садик Брэдли не увядал.

Я полюбил здание со всеми его прелестями и изъянами. Принял со всеми недостатками — как принимают не каждого человека. Я понимал, что простой штукатуркой всех его трещин не залепить. Меня тянуло вернуть «Рутар интернасьональ» во времена отеля «Пре де ля Кот».

По местным преданиям, отель появился примерно в середине двадцатых. Его спроектировал многообещающий архитектор из Бордо, который был на объекте всего дважды — в самом начале работ и на открытии, когда заселялись первые постояльцы. Имени его, естественно, никто не помнил.

Здание построили для богатой еврейской семьи из Германии, которая после Первой мировой войны боялась, что страну опять начнет лихорадить. Они решили инвестировать средства в недвижимость за границей. Когда Германия рухнула во второй раз, отель устоял, а вот владельцы исчезли с лица земли. Их наследство осталось невостребованным, отель осиротел, и тогдашний управляющий переписал его на себя. После его смерти здание попало в руки дальним родственникам, но новые владельцы, сменявшие друг друга, даже не пытались сохранить его величие.

Это было для меня странно — как можно взять и добровольно отказаться от такого великолепия? Хотя иронию ситуации я, конечно, оценил. Впрочем, дома я всегда любил больше людей. Если проявлять к ним внимание и заботу, они тебя защитят. Под крышей не страшны никакие невзгоды. С людьми таких гарантий не бывает.

Поэтому я поставил перед собой задачу — помочь хостелу так, как он помог мне.

Брэдли дал контакты владельца — тот жил в Голландии и, по его признаниям, купил дом вслепую на аукционе. Я написал ему подробнейшее письмо на двенадцати страницах, где изложил, кто я такой, и расписал всю мою квалификацию и опыт, которые позволили бы мне реанимировать здание. Перечислил необходимые работы, а также указал их примерные сроки и стоимость. Затем, скрестив пальцы, принялся ждать.

Две недели спустя за завтраком ко мне подошел Брэдли.

— Не знаю, что ты ему наговорил, но этот жмот решил раскошелиться. — Он с ухмылкой пожал мне руку.

— Правда?

Неужто мое предложение восприняли всерьез?

— Ага. В понедельник он переведет средства на счет хостела, так что можешь приступать, как будешь готов. Только учти — после того как закончишь, он, скорее всего, его продаст.

На тот момент это мне было без разницы. Новости обрадовали и взволновали, потому что впервые за долгое время у меня появилось занятие.

13 августа

Из-за работы в отеле я много времени проводил в одиночестве. И с каждым новым знакомством в стенах «Рутар» все больше размышлял о тех, кого оставил.

Я вспоминал, чем жил до того, как сошелся с Кэтрин, вспоминал друзей, которые помогли мне сформироваться как личность — в частности, Дуги Рейнольдса.

Прежде он жил в Шотландии, в Инвернессе, а в Нортхэмптоншир переехал, потому что его отец возглавил местный филиал компании. Рейнольдсы поселились на соседней от нас улице.

Подружились мы не сразу. Мы со Стивеном и Роджером долго присматривались к долговязому тощему мальчишке с темными волосами и чудным акцентом, который будто свалился с луны. Ему дали время проявить себя, но он словно не замечал, что его намеренно сторонятся.

Дуги подошел ко мне первым, когда я чеканил на поле футбольный мячик, успешно побив свой предыдущий рекорд — целых двадцать пять раз.

— Спорим, у меня получится больше? — сказал он с усмешкой и подбоченился на манер супергероя из комиксов.

— Валяй, — фыркнул я и бросил ему мячик, нарочно метя в голову.

Дуги с легкостью прочеканил его коленкой пятьдесят раз и, заявив о своей победе, вернул мне.

Посрамленный, я хотел уйти.

— Спину выпрями, — сказал он вдруг. — И руки вытяни для равновесия. Надо поймать центр тяжести мяча.

Я неохотно последовал его совету. Голое колено заныло от ударов по кожаному мячу. Досчитав до пятидесяти одного, я украдкой ухмыльнулся, однако начало нашей дружбе было положено.

Не знаю, что пленило меня сильнее — его приветливый характер или семейная идиллия в их доме. Дуги жил в идеальной семье, по крайней мере, по сравнению с моей. Мать, отец, брат и сестра — я бы за такое убил.

Каждый вечер, возвращаясь домой, Дуги-старший приветствовал свою жену Элейн поцелуем в щеку. Та в ответ готовила бесчисленное количество вкусных блюд. За столом у них всегда было шумно: Майкл, Айла и Дуги наперебой рассказывали родителям обо всем, что случилось за день, не упуская ни одной детали.

Мои друзья обожали Элейн и, наверное, считали ее сексуальной еще до того, как осознали значение этого слова. У нее были ярко-апельсиновые кудри, на молочно-белой коже темнели веснушки; фигура шикарнее, чем у Мэрилин Монро. Элейн никогда не спрашивала меня про Дорин, хотя Дуги наверняка рассказывал, что моя мать периодически пропадает. Возможно, меня жалели; по правде, мне было плевать. Я просто радовался, что хоть кому-то нужен. Позднее обо мне пыталась заботиться Ширли, но я к тому времени уже не нуждался в материнской опеке.

Родители Дуги относились ко мне как к родному сыну. Мне выделили место за обеденным столом. Положили в комнате Дуги запасное одеяло. Даже купили собственную зубную щетку и полотенце. Все дети Рейнольдсов приводили домой друзей, и их гостиная вечно походила на какой-то детский лагерь. Но меня Элейн выделяла особенно.

Будучи единственным ребенком в семье, я во все глаза таращился на непривычный мне мир родственных отношений — как Рейнольдсы играют, дружат и дерутся друг с другом. Они научили меня тому, что такое семья. Правда, наблюдая за ними, я невольно проникался презрением к собственному отцу. Дуги-старший, в отличие от него, не слонялся призраком по дому и не тосковал по гулящей жене, глядя на родного сына как на пустое место.

Я много размышлял о том, почему отец не сумел удержать Дорин. Почему она не любила его так сильно, как Элейн любит мужа? Может, ему не хватало чего-то и мать искала недостающее в объятиях чужих мужчин?

Хотя, наверное, под злостью я просто маскировал собственные страхи — что это я недостаточно хорош как сын. Я знал, что человек, дававший мне все в меру своих возможностей, отнюдь не идеален, поэтому пытался украсть у Рейнольдсов то, чего был лишен.

Однако самый важный урок я усвоил много лет спустя. Каким бы идеальным ни казался тебе предмет, процарапай поверхность — и увидишь гнильцу.

1 сентября

Мы с Брэдли старались не копаться друг у друга в прошлом, хотя интуиция подсказывала, что он неплохой парень. Моя история даже мне самому казалась дикой, поэтому я никогда не открывал ему своего истинного лица.

Наверное, срабатывал механизм самозащиты, основанный на плохом опыте. Чем сильнее ты доверяешь кому-то, тем больше шансов, что он разобьет твое сердце вдребезги. Как бы мне ни хотелось считать себя волком-одиночкой — и как бы это ни противоречило здравому смыслу, — я по-прежнему нуждался в компании кого-то вроде Дуги Рейнольдса. Брэдли, как никто другой, годился на эту роль, чтобы заполнить пустоту в моей душе.

Это случилось лет десять назад, в деревенском пабе. Когда несколько кружек пива развязали нам языки, Дуги сболтнул про болезнь, поразившую его семью. Ни с того ни с сего он вдруг признался, что отец регулярно поколачивал жену. Порой это случалось на глазах у детей, хотя чаще всего тот практиковался за закрытыми дверями спальни. Поэтому в их доме всегда было столько народу. Наедине Дуги-старший обязательно нашел бы к чему прицепиться и выразить свое недовольство. Благодаря мне Элейн получала отсрочку. Так что Дуги-младший меня просто использовал.

Он едва ли не со слезами на глазах рассказывал, как они уезжали из Шотландии. Элейн тогда досталось особенно крепко, и она на две недели угодила в больницу: муж сломал ей челюсть и пять ребер. Однако сослуживцы отца, вместо того чтобы поддержать ее, попросили не выдвигать обвинений и предложили начать все с чистого листа в новом месте.

Впрочем, куда большее негодование у меня вызвал не отец-садист, а его сын. Дуги привел меня в свой идеальный дом, прекрасно сознавая, что это для меня значит. Вместо сочувствия или хотя бы понимания, на которые он рассчитывал после своего признания, Дуги услышал в ответ каменное молчание. Снежный шар, в который я поместил Рейнольдсов, вдруг тряхнуло так, что их дом заволокла метель. Дуги обманул меня, выбил из-под ног последнюю крепкую опору.

Лучше б я ничего не знал…

Еще меня разочаровала Элейн — тем, что не хотела уходить от мужа-садиста. Моей матери, по крайней мере, хватило сил нас бросить. У Элейн повод был куда более весомым, но она терпела и врала, как другие женщины.

Дуги, в конце концов, все понял по моему лицу и осознал, что доверился не тому человеку. Разговор сошел на нет, тему замяли и больше никогда к ней не возвращались.

Много лет спустя я узнал, что и сам Дуги всю жизнь притворялся. Поэтому если я рискну сблизиться с Брэдли, он тоже меня разочарует. Так что дружить с ним я не буду. Лучше сидеть на своем островке, чем тонуть в чужой пучине.

7 октября

— Чувак, да он помер! Вот так дела…

Брэдли бережно перевернул застывшее тело на спину. Даррен лежал с закрытыми глазами. Лоб у него был бледным, как морозное утро, и таким же холодным.

— Однозначно, — вздохнул я и поправил лоскутное одеяло, прикрывая голую грудь и лишенное выражения лицо. — Вид у него спокойный. Наверное, не мучился.

— Мой папаня точно так же выглядел, когда помер во сне от сердечного приступа. Неплохая смерть, согласись, а? Видимо, у нашего приятеля тоже отказало сердце. Пойду позвоню доку, что ли?

Брэдли вышел в коридор, направляясь к телефону на стойке регистрации.

Следя за ним одним глазом, я забрался под кровать и вытащил рюкзак. Тихонько открыл металлические застежки и принялся рыться внутри. Нащупал искомое и запихнул находку себе в карман в тот самый момент, когда Брэдли повесил трубку и обернулся.

— Док сейчас будет, — сообщил он.

Даррен Гласпер объявился у нас на пороге примерно за месяц до своей внезапной кончины. Наш хостел был чистым и — что самое главное для путешественника с ограниченным бюджетом — недорогим. Даррен, как и я, поддался соблазнам города, живущего без лишних стеснений, и остался дольше, чем планировал.

Как-то вечером за ужином он признался мне, что был младшим ребенком в семье и приехал сюда, чтобы найти свое истинное «я» вдали от привычного окружения. Вначале Даррен прислушивался к советам родни, бросил школу и принялся впахивать на сталелитейном заводе Шеффилда. Однако потом осознал, что не хочет до конца дней гробить здоровье на ненавистной работе и жаждет от жизни большего. К удивлению близких, он объявил, что уезжает колесить по свету: намерен искать просветления, а по возвращении учить этому других. Родные запротестовали, но Даррен поступил по-своему. Впрочем, о семье он всегда отзывался с гордостью. Стена возле его двухъярусной кровати была обвешана фотографиями; они словно защитным ореолом окружали изголовье. Все его родственники были на одно лицо — даже родители оказались похожи друг на друга.

Летом, в самый сезон, хостел был забит гостями до отказа, однако последние дни выдались более спокойными; мы немного выдохнули. Я с головой ушел в ремонт, а Даррен с прочими постояльцами охотно мне помогал.

Ему в личное пользование выделили четырехместный номер. Когда Даррен не вышел оттуда к вечеру, мы с Брэдли заволновались.

Выяснилось, что Даррен свое отъездил.

Прибывший час спустя врач официально объявил причину смерти — сердечный приступ. Я, под взглядами улыбающейся со стен родни Даррена, принялся ждать полицию и «Скорую помощь», которая должна была увезти его в морг на вскрытие.

Невольно подумалось о том, как его семья воспримет новости. Жалко, что они не сумеют попрощаться с ним как следует и извиниться за то, что выступали против его желаний.

На секунду в голове мелькнула мысль о том, как справляется без меня Кэтрин. Однако додумать я не успел — приехали полицейские, поэтому я вышел во двор покурить.

Убедившись, что рядом никого нет, я вытащил из кармана паспорт Даррена. Все-таки ему доведется повидать мир — правда, с моей помощью. Мне нравилось жить в хостеле — здесь я исцелялся и искупал грехи. Но скоро закончится ремонт, и настанет пора двигаться дальше. Без паспорта, без документов найти новое пристанище было бы непросто. Мне улыбнулась удача.

У нас с Дарреном был похожий разрез глаз, одинаковая прическа и линия скул. На фотографии — так и вовсе одно лицо. Если не бриться пару недель, я отращу такую же светлую бороду и получу возможность бывать везде, где захочу.

Моральная сторона вопроса — украсть личность человека, которого еще даже не положили в могилу, — была чересчур сложной, и я не стал ломать над ней голову. Я сообщил полиции его имя и национальность, а остальные поля анкеты оставил пустыми. И, затушив сигарету, вернулся в здание, чтобы в почтительном молчании посмотреть, как увозят Даррена.

Отныне мы с ним были свободны, и никто нас более не сдерживал.

Нортхэмптон, наши дни

9:50

— Это я тебя сдерживала?! — вскричала Кэтрин. — Да как ты смеешь! Я только и делала, что поддерживала тебя постоянно. Я в тебя верила!

С каждым новым откровением, что срывалось с его губ, перед глазами у нее темнело от злости, пока все вокруг не заволокло непроглядной черной пеленой. Неужели этот мужчина когда-то обещал быть с ней в любви до самой смерти? Внешне он практически не изменился, даже привычки — и те сохранил до единой: так же рассеянно поглаживал средним пальцем подушечку большого и прикусывал нижнюю губу, пряча волнение.

Однако стоило ему открыть рот, как Кэтрин переставала его узнавать. Выходит, Саймон был начисто лишен совести? Почему она не видела, что он слеплен из сплошного притворства? Выходит, правду говорят: любовь слепа.

— Значит, ты украл паспорт покойника? — недоуменно переспросила она. — Какой позор!..

Саймон неловко заерзал на стуле.

— Я этим не горжусь, но что сделано — то сделано. Других вариантов у меня не было.

Кэтрин окончательно вскипела:

— О, только не начинай эту песенку снова! Других вариантов у него не было… Это у меня и у детей не было других вариантов. Это мне оставалось одно: искать тебя любой ценой и всеми средствами.

— Если честно, я не думал, что ты будешь такой упертой. Думал, ты уже через пару недель сдашься.

— Нельзя взять и отвернуться от человека, которому ты отдал свое сердце. Любовь — это когда веришь, что, как бы ни пришлось тяжело, тебя будут искать.

Кэтрин затрясла головой. Почему она была такой дурой и столько сил положила на поиски человека, который давно покинул страну?

Они уставились друг на друга. Кэтрин ждала, что он начнет оправдываться. Но не услышала ни слова раскаяния.

Саймон не был готов объяснить, почему он, ее муж, а по сути незнакомый человек, внезапно исчез из ее жизни. Эта правда — не из тех, которые стоить говорить впопыхах или в пылу скандала. Сперва он должен объяснить, почему выбрал такой путь, а уже потом рассказывать, какую роль в его исчезновении сыграла она. Только тогда Кэтрин осознает вину, и он уронит свою бомбу. Иначе все, что услышит жена, когда та взорвется, — это оглушительный грохот правды, рикошетом разлетевшейся по комнате. Кэтрин не задумается, не осмыслит свое поведение, и его визит будет напрасным.

Кэтрин, разумеется, огорчало, что Саймон отвечает не на все ее вопросы. Она ведь заслуживает правды — целиком, как есть. Но вопреки собственному настрою ей было все интереснее и интереснее, как он провел все это невообразимо долгое время. Хотелось бы верить, что он влачил жалкое унылое существование, полное тоски, горести и сожалений. Увы, этого не скажешь по его загорелому и крепкому виду.

Саймон встал, подошел к французскому окну[10] и выглянул в сад, который когда-то вскапывал своими руками, нашел взглядом местечко у пруда, где они часто сидели вечерами, обсуждая планы на будущее.

Давно он не вспоминал те дни. Надо признать, время было неплохое.

С тех пор Кэтрин установила кирпичный очаг для барбекю и деревянную беседку, увитую ярко-зеленой виноградной лозой. Саймон по опыту знал, что из этих ягод приличного вина не получится. Возле яблони, которую он посадил в углу сада рядом с елями, стоял пластиковый желтый велосипед. Интересно, чей он?

— Хорошо, что ты не продала наш дом, — тихо сказал Саймон.

— Мой дом, — тут же уточнила Кэтрин. — И твоими стараниями я чуть было его не потеряла!

Глава 6

КЭТРИН

Нортхэмптон, двадцать пять лет назад

14 октября

— Какой же ты идиот, — пробормотала я.

С упавшим сердцем я перечитала письмо. Восемь недель — и банк отберет у нас дом.

Пухлые коричневые конверты на имя Саймона приходили уже не в первый раз, но я старалась их игнорировать, запихивая в ящик кухонного стола подальше с глаз. Даже не подумала проверить остаток на счете.

Прежде мне не доводилось решать вопросы, связанные с деньгами. Финансами занимался Саймон. Я с радостью спихнула на него эту обязанность, совершенно искренне полагая, что он привел счета в порядок и обеспечил нам крышу над головой. Какая же я дура…

Неладное я заметила, только когда мне вернули первый чек. Тот лежал у нас под дверью на коврике через два дня после того, как я выписала его кассиру на заправке. Вскоре в почтовый ящик упали еще два письма от поставщиков газа и электричества.

Однако истинный масштаб проблем я осознала, когда в супермаркете не приняли мою карту. До меня наконец дошло, что пора вытаскивать голову из песка. Я увязла глубже некуда. Холодильник был практически пуст, а продукты для ужина пришлось оставить в тележке.

Я набралась смелости, взглянула на банковскую выписку — и тут же об этом пожалела. Оказалось, я влезла в безумный перерасход; даже не думала, что такие цифры вообще существуют.

Зарплата Саймона покрывала наши обычные расходы, но откладывать на черный день нам удавалось редко. Когда-то они со Стивеном договорились, что, пока фирма не выйдет на определенный порог прибыли, они будут выплачивать себе из доходов чисто символическую сумму. Теперь, когда Стивен остался у руля один, ему с трудом удавалось держать компанию на плаву. Лишних денег практически не было, и их в любом случае не хватило бы пережить засуху. А после трех месяцев бесконтрольных трат краник и вовсе перекрыли…

Несмотря на бардак, наш дом был такой же частью семьи, как и жившие в нем люди. Теперь, если не объявится фея-крестная, мы вот-вот его потеряем.

Я вовсе не была идиоткой и, как и все, любила посплетничать, поэтому знала, что говорят обо мне в городе. Я видела, как отворачиваются люди, не зная, что сказать. Слышала шепотки в школьном дворе, когда меня обсуждали другие мамаши.

Все думали, что Саймон меня бросил. Я бы и сама так думала на их месте.

Поэтому я решила обратить ситуацию себе на пользу и на встрече с менеджером банка притворилась «брошенкой», уповая на то, что не знала о своих долгах. Не без угрызений совести я разрыдалась прямо у него в кабинете. И это сработало!

Менеджер предложил еще восемь недель отсрочки, дав в общей сложности четыре месяца на то, чтобы расплатиться с долгами — иначе потом дом все-таки отберут. На радостях я была готова его расцеловать.

Я поспешила домой, ругая себя за то, что упустила ситуацию из рук. Уселась в столовой, завалив весь стол старыми письмами с большими красными буквами, неумолимо подтверждавшими наличие финансовых проблем. Подбодрившись немного вином, стала перебирать бумаги. Буквы кружились в бешеном танце, заставляя осознать глубину ямы, вырытой, пока я была занята другими делами. В конце концов я подсчитала, что мои расходы превышают доход втрое. Как бы я ни старалась экономить, долги будут только расти.

Тот факт, что Саймон в глазах властей не умер, а пропал без вести, не позволял мне оформить социальную поддержку. Я угодила в серую зону, которая не регламентировалась черно-белыми законами. Я не могла получать пенсию как вдова, поскольку не было зримых доказательств его смерти, и не состояла на бирже труда, поэтому не имела права претендовать на пособие по безработице. Мне полагалась лишь какая-то мизерная выплата на детей, и этих денег все равно не хватило бы надолго. Я очутилась между молотом и наковальней.

В мареве разочарования я хлебнула еще немного вина, хотя лишняя жидкость и без того сочилась из глаз. Я злилась на Саймона за то, что он бросил меня в нищете, и на себя — что ничего не замечала.

Надо было срочно что-то менять. Хватит себя жалеть, пора примерять роль кормилицы семьи.

Первым делом я продала машину — все равно мы на ней почти не ездили; потом неохотно заложила свои украшения, включая дорогие кольца — обручальное и помолвочное. Я не снимала их ни разу за все годы, что мы с Саймоном прожили вместе: даже во время уборки или ремонта, когда мы драили двери, красили половицы или таскали бетонную плитку. Стоило потереть подушечкой пальца гладкий ободок, и все беды теряли смысл. Я носила их даже при беременности, когда у меня опухали пальцы. С пропажей Саймона кольца стали самым грустным напоминанием о муже. Единственное, что удерживало меня от слез в ломбарде, — это надежда выкупить их обратно, когда я встану на ноги.

Остатки по ипотечному кредиту помогла выплатить фирма барахольщиков, которую я нашла в телефонном справочнике. Я упросила их приехать поздно вечером — чтобы соседи не видели, как чужие люди увозят наше имущество.

Я продала буфет, диван и телевизор из гостиной — мы туда почти не заходили, — письменный стол Саймона, две книжные полки, три шкафа, посудомоечную машину, тумбу, туалетный столик и сервант, лампы и посуду, подаренные нам на свадьбу. И даже — как ни мучила меня совесть — детские велосипеды. Когда грузчики уехали, в доме практически не осталось мебели.

Я сидела с разбитым сердцем, глядя на голые полы и стены. Потягивая вино и поглаживая пустой палец, чувствовала себя безнадежной неудачницей — плохой женой и отвратительной матерью.

Видимо, избавиться от жалости к себе будет труднее, чем я думала.

21 октября

Дети одаривали меня бескорыстной любовью, которая с каждым днем становилась сильнее. Любовь, которую дарил мне Саймон, была совсем другой. С ним я чувствовала себя желанной, уважаемой и нужной. Мне ужасно этого не хватало. Наверное, оттого потеря ощущалась особенно остро.

Впрочем, я все отчетливее понимала, что не так уж нуждаюсь в чужой поддержке. Я могла сама направить свою жизнь в нужное русло — во многом, как ни странно, благодаря местному супермаркету.

Разглядывая объявление на стекле, я сознавала, что кассир — не самая респектабельная работа в мире. Однако нищим выбирать не приходится, поэтому я запихнула свой снобизм куда подальше и заполнила анкету.

В самое первое утро я посмотрела на себя в зеркало подсобки и не узнала женщину в стекле. Оттуда на меня глядела тридцатитрехлетняя нервная тетка в мешковатой кримпленовой униформе коричневого цвета с бейджиком «стажер» на груди.

Я уже привыкла, что зеркала меня не радуют. Каждую неделю я разглядывала себя в ванной, открывая все новые и новые неприятные истины. Сантиметр за сантиметром подтягивала обвислую кожу на потерявшей формы фигуре, осматривала лицо и тело в поисках очередного свидетельства драмы. Вздыхала, разглядев в шевелюре серебристые волоски. Пыталась разгладить морщины вокруг глаз — линии смеха. Они с каждым днем становились все глубже, хотя смеяться давно было не над чем.

Я потеряла не только Саймона, но и молодость. Еще не превратилась в старуху, но оставалось не так уж долго.

Остальные кассирши выглядели лет на десять моложе меня, хотя на самом деле мы были практически ровесницами. Когда у тебя пропадает муж и приходится взвалить на себя заботы о семье, стареется как-то быстрее.

За работой мне не оставалось времени на грустные мысли. Коллеги из тех, что постарше, обсуждали воспитание детей и сочувственно мне улыбались; студентки, подрабатывавшие после занятий, рассказывали о своих гулянках и жаловались на экзамены. Втайне я им завидовала, пытаясь вспомнить, каково это — не иметь на душе шрамов и особых забот.

Иногда я слышала жалобы на ленивых и наглых мужей и с трудом давила в себе крик: «Он у вас хотя бы есть!» Вместо этого приходилось вымучивать улыбку и кивать в унисон с остальными членами нашего маленького кружка.

Разговоры о пропаже моего мужа до сих пор не утихли, словно в нашем городке был Бермудский треугольник. Чаще всего с вопросами лезли пожилые покупательницы, обожавшие навязывать всем свое мнение. «Думаешь, он мертв?» «У него что, была девка на стороне?» «Нелегко, наверное, найти мужчину, готового взять женщину с троими детьми, да?»

Я наращивала толстую кожу и училась пропускать бестактные замечания мимо ушей.

Больше всего, как ни удивительно, я сдружилась со своей начальницей, Селеной. Она была грамотной образованной женщиной, не стеснялась осветлять волосы и казалась в нашей провинции совершенно чуждой. В двадцать лет родила ребенка без мужа — тот сбежал, едва услышав о матримониальных планах, — но это не помешало ей выстроить карьеру.

Селена бросила Кембриджский университет и принялась пахать как проклятая, чтобы прокормить сына. Я хорошо ее понимала, поэтому старалась держаться к ней поближе. И Селена, не знаю почему — то ли выделив меня в качестве любимицы, то ли и впрямь разглядев во мне потенциал, — поговорила с управляющим, и тот вскоре повысил меня до менеджера по закупкам и персоналу.

Платили теперь больше, но и работы прибавилось, и пришлось перестроить свой график. Спасибо Поле — та договорилась с Байшали, что они по очереди будут сидеть с Эмили и забирать мальчиков из школы.

— Сделаем все, что от нас зависит, чтобы ты поскорее встала на ноги, — сказала Пола. — Так ведь, Байшали?

Байшали кивнула. Когда Пола включала режим «организатора», спорить с ней не решался никто — особенно Байшали.

Вернувшись с работы, я занималась детьми: купала их и укладывала спать. Потом, когда в доме становилось тихо, откупоривала очередную бутылку вина и бралась за подработку.

30 октября

Когда лето окончательно уступило место осени, Саймона немного потеснило из моих мыслей.

Я предложила соседям, вечно занятым на работе, что буду помогать им со стиркой и глажкой. Брала у них корзины с грязным бельем и каждую ночь пару часов проводила в окружении чужих рубашек и штанов, развешанных по всей кухне.

Я экономила каждый пенни: покупала продукты по скидкам, брала детские игрушки в благотворительных магазинах, стрижку делала сама и ходила пешком, стараясь без крайней нужды не садиться в автобус. В общем, затянула пояс так туго, что стало нечем дышать. Сложнее всего обстояли дела с новой одеждой — дети росли, но стоили их вещи по меркам матери-одиночки непозволительно дорого. Я решила, что гораздо дешевле будет шить самой.

Правда, мысль о том, чтобы снова сесть за швейную машинку, пугала меня до чертиков.

После свадьбы я немного подрабатывала, занимаясь переделкой одежды для себя и для друзей. Подрезала подолы платьев, меняла молнии. Шила простенькие футболки детям, юбки для себя. И наконец взялась за большой заказ — изготовить платья подружек невесты на свадьбу одной знакомой.

Мысли о тех платьях неизбежно тянули за собой воспоминания о Билли. Конечно, я знала, что шитье ни при чем — трагедия произошла исключительно по моей вине, как бы Пола и Саймон ни пытались убедить меня в обратном: что, мол, это был несчастный случай. Однако я все равно убрала швейную машинку подальше с глаз, словно она проклята.

Теперь же я была вынуждена признать: шитье — это единственное, что я умею, а мне нужно чем-то кормить детей. Зарплаты из магазина с трудом хватало, чтобы покрыть платежи по ипотеке и коммунальным счетам, на большее денег уже не было.

Выпив полбутылки вина для храбрости, я вытащила ткань, которую купила на рынке. Подготовила зубчатые швейные ножницы и принялась снимать мерки со школьных рубашек и штанов Джеймса и Робби.

Каждый виток нитки, каждый рывок педали под ногой возвращали меня в тот роковой день, как я ни старалась выбросить его из головы.

Но мои дети нуждались во мне. Поэтому я заперла боль глубоко в сердце и принялась за работу. К последнему стежку я была в стельку пьяна — но у меня все получилось. По правде говоря, вышло превосходно: вещи были совершено неотличимы от тех, что продаются в магазине по умопомрачительной цене.

Среди мамочек на школьном дворе поползли слухи, что я могу сэкономить им целое состояние. Вскоре каждый второй ребенок в округе щеголял в моих вещах.

Затем подруги поинтересовались, не могу ли я сшить что-нибудь и для них, и тут меня осенило. Вот оно — решение всех финансовых проблем! На моем пороге начали топтаться гостьи с охапками тканей и вырезками из модных журналов в надежде, что я смогу повторить эти шикарные наряды. Каким-то чудом мне удавалось воспроизводить самые сложные конструкции. Более того, набравшись смелости, я стала предлагать свои собственные эскизы.

Студентки из магазина, которым не хватало денег на платья из дорогих бутиков, бегали ко мне в день зарплаты, упрашивая сшить что-нибудь модное для их любимых ночных клубов. Даже Селена, отложившая светскую жизнь до тех времен, пока не подрастет ее сынишка Даниэль, и та воспользовалась моими навыками и попросила на скорую руку сшить ей теплую куртку.

Вскоре я все ночи напролет сидела, горбясь над швейной машинкой, в компании бутылки вина и старалась не думать о том, как восемнадцатичасовой рабочий день скажется на моем здоровье.

28 октября

Боль была такая, будто меня каждую минуту с силой пинают в живот. С трудом засунув на полку последнюю коробку кукурузных хлопьев, я застонала.

Живот ныл весь день с самого утра. Постоянно скручивали спазмы, хотя для месячных было рановато. В конце концов я осознала, что дело неладно. Кое-как отдышавшись, бросила тележку с товаром посреди прохода и пошла в туалет, чтобы снять комбинезон и посмотреть, отчего между ног так мокро.

Увидев на трусах большие пятна крови, я запаниковала. Кое-как выползла со склада и поплелась, спотыкаясь на каждом шагу, до приемной врача. Идти было добрых два километра. К концу дороги спазмы стали невыносимы. Как только я легла на койку, внутри словно что-то лопнуло. Доктор Уиллис помогла мне дойти до туалета, где из меня вылился целый стакан крови. Скрутило так сильно, что я потеряла сознание.

— У тебя выкидыш, Кэтрин, — медленно проговорила доктор Уиллис, когда я пришла в себя. — Боль вызвана сокращениями матки. Она расширяет шейку, чтобы вытолкнуть из себя плод. Мы ничего не можем сделать; остается лишь ждать, когда все произойдет естественным путем.

Я с трудом понимала, о чем она говорит. Как я могу быть беременной? Неужели материнский инстинкт прогнил настолько, что ребенка в себе я почувствовала, только когда тот начал умирать?

— У меня же были месячные, — возразила я.

— Такое бывает.

— И какой срок?

— Могу лишь предполагать, но, скорее всего, месяцев пять.

Я вспомнила: последний раз мы с Саймоном занимались любовью в выходные накануне его исчезновения, по моей инициативе. Мы оба молчали, понимая, что действуем скорее по привычке. Я убедила себя, что, если делать вид, будто ничего не изменилось, рано или поздно жизнь наладится. Тогда мне не приходило в голову, что это наш последний раз — и что я забеременею.

Доктор Уиллис отвела меня в палату, велев лежать на боку, пока боль не стихнет. Затем дала мне пачку одноразовых салфеток, горсть обезболивающих и предложила подвезти потом до дома. Я отказалась.

У любой нормальной женщины в моей ситуации была бы истерика; я же отчего-то чувствовала отрешенность. Словно то, что случилось со мной, на самом деле происходит с кем-то посторонним.

Поэтому, когда все завершилось, я спокойно встала и вышла из больницы. Не спеша вернулась в супермаркет и начала работать. Я лепила ценники на бутылки с лимонадом, а мои коллеги даже не заметили, что я уходила как два человека, а вернулась как один.

И что я только что убила второго ребенка.

В ту ночь я уложила Эмили в постель, а Джеймса с Робби попросила лечь самостоятельно, сославшись на то, что у меня болит живот и мне надо побыть одной.

Нужно было выплакаться, пустить хоть одну слезу. Я крепко зажмурилась, впилась ногтями в ладонь, но по-прежнему ничего не испытывала. Подумала про Билли, про Саймона — однако не помогло и это. Я будто оцепенела. Наверное, выплакала уже столько слез, что они просто-напросто закончились.

Я потерла живот, где недавно прятался мой ребенок, и поразилась, до чего легко я утратила контроль над своей жизнью. Всему виною стресс из-за Саймона, беспокойство о детях, проблемы с деньгами… может, даже бутылка вина, которая лежала рядом со мной под одеялом. Видимо, мой ребенок просто не захотел, чтобы я становилась его матерью. Ничего удивительного, что он решил умереть, — наверное предвидел свое невеселое будущее.

Голова трещала от боли, поэтому я потянулась к тумбочке, взяла третью таблетку обезболивающего из пакета доктора Уиллис и запила ее глотком вина прямо из бутылки. Затем, поразмыслив, проглотила четвертую таблетку. Пятую. Шестую, седьмую, восьмую и девятую.

На десятой меня вывернуло наизнанку.

На полу в луже алкоголя и желчи легли рядышком все девять таблеток. Я не смогла даже убить себя.

7 декабря

— Твою мать! — выпалила я, второй раз подряд прошив палец иголкой.

Перед глазами плыло: то ли от усталости, то ли из-за выпивки. Слизнув кровь, я зашагала на кухню за очередным куском пластыря.

— Да пропади ты пропадом! — в сердцах пожелала я недоделанной юбке миссис Келли.

Заклеивая палец пластырем, я вспомнила, как в детстве обожала листать мамины модные журналы, любуясь красивыми дамами в шикарных нарядах.

Мама была недооцененной швеей с манией величия. Она могла сотворить великолепное платье или пальто из любой тряпки и жила в сказочном мире, бесконечно далеком от нашей с отцом реальности. Однажды она призналась, что в юности мечтала работать в парижском доме моды и творить шедевры от-кутюр, пока не отвалятся пальцы.

— Вот что меня радовало бы, в отличие от того, что я имею, — сказала мама с тоской и искоса глянула в мою сторону, подчеркивая истинное значение своих слов.

Впрочем, я без того знала, как она ко мне относится.

Мать была ярой фанаткой аристократа от мира моды Юбера де Живанши и его музы Одри Хепберн. Она постоянно копировала на свой манер его безупречные, изысканные творения.

Хотя я разделяла ее страсть к шитью, мать, увы, не спешила делиться со мной секретами. Как я ни умоляла, она пропускала мои просьбы мимо ушей. Словно боялась потерять свой дар, если с кем-нибудь им поделится — пусть даже с родным ребенком.

Если я не задавала лишних вопросов, мне позволяли наблюдать за ее работой из дальнего угла комнаты.

Даже будучи совсем крохой, я не понимала, зачем мои родители вообще решили создать семью — то ли потому, что так было заведено в те дни, то ли по чистой случайности. Так или иначе, я оказалась им совершенно не нужна. Разумеется, меня кормили и одевали, но мать никогда не уставала напоминать мне о моем месте.

— Ты здесь чужая, ясно? — как-то раз рявкнула она без особого повода. — Так и знай!

Меня поражало, какое великолепие выходит из-под этих холодных рук. Порой, подгадав, когда она уйдет из дома, я забиралась в шкаф и любовалась ее шедеврами. Закрывала глаза, вдыхала аромат и на ощупь, по шуршанию в пальцах, пыталась угадать ткань, из которой сшиты наряды.

Как-то раз, когда мне было лет девять, я решила смастерить для матери подарок. Скопила немного денег, купила четыре метра полиэстеровой ткани цвета слоновой кости и каждый вечер после школы, запираясь в комнате, шила матери блузку на день рождения. Получалось, разумеется, криво, но я надеялась, что мама обрадуется моим успехам и потом подправит швы. Однако та, развернув подарок, сухо сказала «спасибо» и не удосужилась примерить обновку.

Пару дней спустя она попросила меня вымыть каминную решетку, и я пошла искать на кухне чистящее средство. Заглянула в ящик под раковиной и увидела мою блузку, порезанную на лоскуты для тряпок. Урок получился довольно жестоким. Можно учиться на ошибках своих родителей, можно наступать на те же грабли, оправдываясь потом их примером… Я же поклялась никогда не винить мать в своих неудачах. Все, что я делала с тех пор, было вопреки ей и без ее одобрения.

У маминых платьев выдалась непростая судьба — долгая и полная одиночества. По завершении последнего стежка они ни разу не надевались на выход или вечеринку, вместо этого запихивались в чехол, чтобы она одна могла ими любоваться.

Отец боготворил землю, на которой мать расстилала ткань. Он был так одержим идеей сделать ее счастливой, что не замечал ничего вокруг, включая меня. Не передать словами, как я завидовала подругам, которые хвастались тем, что они папины дочки. Я была предоставлена сама себе, пока не встретила Саймона.

Впрочем, папа знал, что мама счастлива лишь благодаря своему призванию и все его усилия пропадают впустую.

— Мамочка!

Испуганный голосок Эмили выдернул меня из воспоминаний. Дочь стояла у двери, нервно топчась на месте — она опять намочила пижамные штанишки.

— Все хорошо, милая. Давай тебя переоденем и пойдем спать.

Я взяла ее за руку и повела за собой по лестнице.

Хоть убей, никак не удавалось вспомнить, переодевала ли меня мать хоть раз в жизни.

Рождество

Еще никогда на Рождество в нашем доме не бывало так тихо. В прежние годы по утрам от визга закладывало уши и повсюду летали обрывки оберточной бумаги. Дети будили нас с Саймоном в четыре утра: тыкали пальцем в нос и взбудораженно шептали: «Ну что, он приходил?» Мы, отчаявшись их успокоить, вынуждены были вставать и спускаться к елке. Зажигали гирлянды и любовались тем, как дети распаковывают подарки, радуясь не меньше них.

В этом году было уже восемь часов, а в доме до сих пор царила тишина. Я боялась того момента, когда дети проснутся — не только из-за отсутствия их отца, но и потому, что мне было стыдно за те жалкие подарки, которые ждали под елкой.

И все же я разбудила детей, позвав их в гостиную.

— Мы что, так плохо себя вели? — уныло спросил Джеймс, увидев, что его ждут только две коробки.

Я вздохнула. Логичный вывод, если не признаваться, что Санта-Клаус всего лишь выдумка и подарки им купила мать.

— Нет, конечно, милый мой, — выпалила я. — Просто Санте не хватило места на санях.

Меня, разумеется, не услышали.

Весь день я тщетно уговаривала детей надеть красные колпаки и поиграть с новыми дешевыми игрушками. Даже отложила ужин, чтобы Джеймс мог досмотреть по телевизору рождественский выпуск любимого мультфильма. Робби за весь день не произнес ни слова и забился с Оскаром в свою комнату. Что бы я ни делала, развеселить детей не удалось.

Праздничный день лишился своей сути. Вместо суматошного веселья были лишь отчаянные попытки одной пьяной дамочки притвориться, будто на столе не курица, а просто вот такая маленькая индейка. Знаю, какое желание загадал Джеймс, когда мы отламывали от нее первый кусочек…

Настроение не удалось поднять даже целой бутылкой вина.

Бо́льшую часть дня я держала при себе в кармане фартука домашний телефон: вдруг Саймон, если он жив, по какому-то чудесному стечению обстоятельств позвонит… Разумеется, трубка молчала.

В дверь неожиданно постучали, и сердце у меня подпрыгнуло. Не успела я сказать и слова, как дети повскакивали со своих мест и ринулись в коридор.

— Папочка! — взвизгнула Эмили, с трудом удержавшись на крохотных ножках.

На мгновение я тоже уверовала в рождественское чудо и побежала вслед за ними. Но, когда дверь распахнулась, на пороге мы увидели Роджера, Стивена, Полу и Байшали.

Они приволокли целую гору подарков, а нам нужен был только один. Тот, который не сумел принести даже Санта.

САЙМОН

Сен-Жан-де-Люз, двадцать пять лет назад

10 сентября

Я сидел на перевернутом деревянном ящике возле гостиницы на рю-дю-Жан, положив пластиковую каску на тротуар, и курил седьмую сигарету за утро. Кэтрин разрешала курить только на улице и по особым случаям. Здесь же никто не жаловался, что от меня несет табачищем, поэтому случайная привычка переросла в зависимость.

Я вытянул ноги и поморщился, когда захрустели колени. Забираться на леса по двадцать раз за день, не забывая при этом про свои обычные обязанности в хостеле, было нелегко, это не лучшим образом сказывалось на здоровье, однако результат того стоил.

Выделенных средств не хватало, чтобы воплотить все задумки, но я с головой ушел в работу.

Мыслями я невольно возвращался к самому первому своему проекту: ветхой горе кирпичей и извести, которая в конечном счете стала нашим домом.

В юности мы с Кэтрин по пути на автобусную остановку проходили мимо одного старого коттеджа. Тот отчаянно нуждался в реставрации, но все равно манил к себе.

По выцветшим беленым стенам и пятнистой черепичной крыше до самой дымоходной трубы ползли плети плюща. Деревянные оконные рамы прогнулись, сад за все время своего существования ни разу не видел тяпки. Сорняки росли наперегонки с деревьями.

К счастью, Кэтрин заметила в доме тот же потенциал, что и я: место, где можно создать семью, наше маленькое идеальное убежище. Мы тогда жили в крошечной квартирке над кулинарией.

Пошли слухи, что старую хозяйку коттеджа газовики обнаружили мертвой. Она иссохшей мумией пролежала на обеденном столе лицом вниз почти целый месяц. Ее сын выставил дом на продажу за считаные гроши — словно спешил избавиться от ненужных воспоминаний. С деньгами у нас было туго: я только что получил диплом и устроился архитектором в крохотную частную фирму, Кэтрин занималась оформлением витрин в городском универмаге. Но мы подсчитали, что если экономить, то вполне потянем выплату ипотеки. Конечно, свой истинный облик дом, каким мы его видели в мечтах, обрел бы не сразу. Впрочем, нам было без разницы — главное, купить.

Мы переехали в первый же день, как только получили от риелтора ключи: нас не остановил даже запах мертвечины. Мы просто прикрыли лицо кухонными полотенцами и прямо в коридоре подняли шампанское за наш первый дом. Впервые в жизни у нас была надежная опора под ногами.

Теперь, глядя на реставрируемый отель, я испытывал такое же чувство волнения и радости — осознания, что из-под твоих рук выходит истинный шедевр.

18 октября

Замахнувшись кувалдой, я снес замо́к к чертям.

За запертой дверью кладовки наверняка таились несметные сокровища. Ценные произведения искусства, припрятанные от нацистов, парочка истлевших скелетов, богатые винные погреба или даже ход в параллельную вселенную — какие только предположения не высказывали наши постояльцы.

Не выдержав второго удара, дверь распахнулась, явив свое тайное нутро, о котором не знал даже хозяин из Голландии, — комнату два на три метра, залитую мраком. Брэдли посветил фонариком внутрь, и столпившиеся за спиной постояльцы как один протяжно вздохнули, увидав лишь ящики, набитые договорами, квитанциями и счетами.

Вечером, когда дверь отправилась на помойку и я одну за другой вытаскивал туда же коробки, я заметил торчащую из ящика фотографию. Вытащил и поднес ее к глазам.

Перед камерой на фоне новехонького «Пре де ля Кот» стояли разодетые в шелка люди — видимо, первые владельцы здания. Круглолицый мужчина рядом с ними оказался мне знаком. То был Пьер Шаро, модернист и декоратор в стиле ар-деко, чье творчество я изучал в университете. Его особое видение приводило меня в восторг. Он, как и я, выучился на архитектора, но занимался также внутренней отделкой и мебелью. Вершиной его творчества стал Maison de Verre, «Стеклянный дом» в Париже.

Я схватил коробку и притащил ее обратно во двор хостела. Закурил первую сигарету и принялся листать рисунки, фотографии, чертежи и иллюстрации. Среди них были и бумаги с рукописными заметками — все подписанные именем Шаро. Причем не только касательно отеля; еще там нашлись наброски никогда не построенных зданий и эскизы известной мебели.

Разложенные в хронологическом порядке, документы позволяли по-новому взглянуть на то, как формировался гений. Прошло сорок лет после смерти Шаро — и вот я жил в здании, которое вышло из-под его рук. Мне надлежало вернуть этому месту должную славу. Вместе с бумагами я обрел свой Святой Грааль и спасение.

5 декабря

Близилось завершение ремонта, и я с головой ушел в работу. Как одержимый, трудился сутками напролет — и днем, и ночью, — лишь изредка, на часок, прикорнув в уголке. Это начинало дурно сказываться на моем здоровье.

Я сидел, скорчившись в ванной, и замазывал стык между кафельными плитками, как вдруг совершенно сухая и абсолютно французская на вид купальня передо мной сменилась ванной в моем старом доме в Нортхэмптоне: с водой внутри, пузырьками и игрушечным корабликом. Я зажмурился, а когда снова открыл глаза, картинка исчезла. По спине побежали мурашки, поэтому я вылез из ванны и пошел работать на лестницу.

Хвала Господу, это безумие больше не повторялось, но сам факт оставил в душе пятно, которое пришлось смывать несколько недель.

Начался обратный отсчет до праздников, и стало трудно не думать о семье. На ум невольно приходила Кэтрин, и я постоянно напоминал себе, что я больше не муж и не отец.

Решение рано обзавестись детьми мы приняли осознанно, и отцовство оказалось самым ценным подарком, который преподнесла мне Кэтрин. Что бы мы потом ни делали, это не шло ни в какое сравнение с чувством абсолютного восторга, когда я впервые погладил ладошку своего ребенка в доме, где тот родился. Всякий раз потом, когда акушерка передавала мне очередное дитя, я бережно просовывал палец в стиснутый кулачок, целовал ребенка в лоб и шептал на ухо: «Я никогда тебя не подведу». Жаль, что первые слова, которые они услышали в этом мире, оказались ложью.

— Эй, парень, тебе надо вздремнуть, — окликнул меня Брэдли, выдергивая в реальность. — Глянь, что творишь!

Он ткнул пальцем в перила, которые я только что отшлифовал до блеска — и которые буквально накануне вечером выкрасил и покрыл финальным слоем лака.

Я зевнул, запихивая мысли о Кэтрин подальше, и двинулся в сторону деревянной арки, обрамлявшей холл. На ощупь та была гладкой, но можно и лучше. Я полировал ее до тех пор, пока на пальцах не вздулись мозоли.

Сочельник

Прежде мне не доводилось праздновать Рождество в компании незнакомых людей, и, наверное, именно поэтому я не хотел участвовать в торжестве. Но стоило выйти из своей комнаты, как от апатии не осталось и следа.

Потолкавшись в очереди с местными жителями возле кулинарии и кондитерской, чтобы забрать заказ на мясо и сыры, я заразился общим энтузиазмом и стал ухмыляться безо всякой на то причины.

По французской традиции полночную трапезу с нами разделили семеро обитателей хостела. Мы застелили обеденный стол чистой белой скатертью и принялись набивать животы фуа-гра на ломтиках бриоши и блинчиками с копченым лососем.

Желудок, казалось, вот-вот лопнет, когда повар, которого хозяин «Рутар» нанял в награду за ремонтные работы, вынес огромное блюдо с мясом. Кажется, меня здесь решили избаловать…

— А как раньше ты проводил Рождество? — спросил Брэдли, когда мы уселись на берегу, закурив две толстые сигары.

Я вспомнил, как в позапрошлом году сидел в углу гостиной и глядел на всеобщую возню. Мои отношения с Кэтрин к тому времени окончательно разладились, и я был в доме совершенно чужим. Внутри словно скрутилась тугая пружина, которую требовалось как можно скорее расправить — неизвестно только, где и при каких обстоятельствах.

— Не сказать, чтобы весело… — ответил я размыто.

— Так я и думал, — отозвался Брэдли, и мы снова молча уставились на нити падавших с неба звезд.

Рождество

Постояльцев практически не было, и в хостеле, вопреки обыкновению, воцарилась полная тишина.

— Хочешь кому-нибудь позвонить? — спросил Брэдли, протягивая мне трубку. Я замер. — Может, в Англию родне или еще кому? Ты ведь помнишь, что нынче Рождество?

Впервые после расставания с Кэтрин мне захотелось услышать ее голос. Я взял трубку и, не успев опомниться, поднес к уху. Стал набирать номер: код страны, затем код города и, наконец, цифры домашнего телефона: все, кроме самой последней.

Палец завис над нею, не давая нажать. Потому что банальное «привет» в трубке и голоса детей на заднем фоне только сделают хуже. Праздники — время семейных встреч — заставили меня потерять бдительность. Надо или встряхнуться, или бросить всю затею к чертям.

— Нет, не хочу, — сказал я Брэдли, отдавая ему трубку.

Хватит жить прошлым, пора жить настоящим.

Нортхэмптон, наши дни

11:10

Саймон долгие годы старался не испытывать к Кэтрин сочувствия, но даже ему было очевидно, что ей пришлось нелегко. Пережить выкидыш, в одиночку тянуть на себе семью…

Впрочем, как бы ни было ее жаль, виновата во всем сама Кэтрин. И да, она права: тому ребенку повезло, что он не появился на свет.

Удивительно, какой она оказалась упорной: трудилась на трех работах одновременно. Однако хвалить ее вслух Саймон, разумеется, не стал, не желая показаться снисходительным. Он думал, что она быстро найдет ему замену: хотя бы для того, чтобы обеспечить детей. Правда, он позаботился о том, чтобы один конкретный мужчина ей не достался.

Она до сих пор не упоминала нового мужа — видимо, так и осталась одна. Это его порадовало, как и новость о том, что Кэтрин вновь занялась шитьем. Видимо, ей пришлось совсем туго, раз она решила взяться за иголку с ниткой.

С каждой его новой байкой о похождениях без надоедливой жены с детьми Кэтрин все больше изнывала от желания вернуть Саймона с небес на землю. Вдолбить ему в голову, что она тоже многого добилась в одиночку.

Судя по его цветущему виду и сшитому на заказ костюму, он едва ли раскаивался в своем поступке или переживал тяжелые времена.

Кэтрин мечтала об одном — увидеть хоть какие-то человеческие эмоции за каменным фасадом или получить доказательства, что за все время их брака она была не такой уж слепой дурой. Что внутри Саймона сохранилась хоть капля сострадания.

Нечто эдакое мелькнуло в тот момент, когда Кэтрин рассказывала про их первое Рождество. У Саймона дернулся средний палец, потянувшись погладить подушечку большого. Значит, услышанное ему не понравилось. Можно будет воспользоваться этим в своих интересах. Раз он затеял некую игру и не намерен сообщать ей всю правду, то это время она потратит с толком — заставит его чувствовать себя как можно более неуютно. И помогут ей дети.

А самое главное, докажет ему, что она уже не та наивная дурочка, которую он бросил.

Глава 7

КЭТРИН

Нортхэмптон, двадцать пять лет назад

Канун Нового года

— Мамочка, ты опять пьяная, — заныл Джеймс.

— Не говори глупостей! — рявкнула я, еще сильнее дергая за край костюма. — И ради всего святого, хватит ерзать!

— Ай! Больно!

Я спешила доделать костюм Бэтмена на новогодний маскарад в ратуше и случайно воткнула сыну в ногу булавку. Впрочем, его слезы меня совершенно не тронули.

Неделя выдалась до ужаса трудной. Пришлось вне очереди шить детям костюмы для дурацкого праздника, притом что последние два дня я работала в магазине в две смены, а список заказов рос с каждым часом. Кроме того, я еще даже не начинала разбирать корзины с грязной одеждой, которые валялись в коридоре. Времени ни на что не хватало. Поэтому да, я выпила пару бокалов вина, чтобы немного прийти в себя, и не видела в этом ровным счетом ничего особенного.

А Джеймсу, понимаете ли, не нравится!

Обычно первый бокал я выпивала за завтраком, а к вечеру выкидывала пустую бутылку. Но я была совершенно не пьяна, и меня дико разозлило, что сын смеет мне указывать.

— Ну укололся, и что тут такого? Хватит ныть!

Глаза у Джеймса заполнились слезами, что взбесило меня еще сильнее — придется тратить время на его истерики. Я вцепилась ногтями ему в руку, не давая вырваться, и прикрикнула:

— Либо ты немедленно прекращаешь шмыгать носом и даешь мне закончить костюм, либо идешь на вечеринку в пижаме, и все твои друзья будут над тобой смеяться. Ну, что выбираешь?!

Я вдруг осознала, что говорю совсем как моя мать. Последнее время я часто слышала в голосе ее интонации. Чем строже я становилась, тем чаще она поднимала во мне голову.

Джеймс не виноват в моем дурном настроении. Просто на праздники я скучала по Саймону сильнее обычного.

Портил настроение и тот факт, что нынче был мой день рождения — и впервые с одиннадцати лет его предстояло отмечать без Саймона. Хотелось одного — забиться под одеяло в алкогольной коме, проснуться на семь месяцев раньше и никогда, ни за что не упускать Саймона из виду до конца моих дней. А вместо этого предстояло идти на унылую вечеринку и глядеть, как там милуются парочки…

Мне не хотелось праздника, но на детей я все равно обиделась — они забыли меня поздравить. На кухонном столе лежали четыре нераспечатанные открытки от друзей, а самые близкие мои люди не удосужились меня даже обнять. Только твердили каждый день без остановки «дай, дай, дай»: дай одежду, дай еду, дай внимание… А мне так хотелось любви и заботы!

— Ну вот, готово. Теперь снимай, а то помнется, — буркнула я.

После примерки Джеймс убежал к себе в комнату. Я уселась на полу гостиной, глядя на остатки вина в бокале. Чертовы дети — из-за них я не успела сходить в магазин за новой бутылкой. Когда все шло наперекосяк, меня спасала только выпивка, и если в нужный момент вина не оказывалось под рукой, я начинала беситься.

Сидеть теперь трезвой до самого вечера. Выпить удастся только на вечеринке…

Громкие голоса со стороны кухни стали последней каплей. Мы с матерью во мне взвыли в один голос.

— А ну живо угомонились! Иначе никакой вам вечеринки, пойдете спать! — закричала я в надежде, что дети уймутся и подарят мне хоть пару часов покоя.

Голоса сменились шепотом, потом сорвались в хихиканье и визг.

— Ну все! — вскипела я и встала, хватаясь непослушными руками за подлокотник дивана.

Дети стояли ко мне спиной, Робби торопливо прятал ножницы с клеем, а по столешнице и по полу были разбросаны обрезки газеты.

— Вы какого черта тут устроили? Что за бардак?! Ножницы вам не игрушка! А ну живо наверх, все трое!

Язык слушался плохо, и мой рев изрядно напугал детей. Они съежились и обернулись. На столе лежала самодельная поздравительная открытка, на которой был изображен наш дом с семьей. Дети украсили ее трубочками макарон и золотыми рождественскими блестками.

— С днем рождения, мамочка… — пробормотали они, и Эмили протянула мне открытку.

Внутри было написано: «Самой лучшей мамуле на свете. Мы тебя очень любим» — и подписи цветными карандашами. Еще они завернули мне в подарок свои лучшие игрушки: ракушку, динозаврика и Флопси[11].

— Они наши любимые, поэтому тебе, наверное, тоже понравятся, — добавил Джеймс, стараясь не глядеть мне в глаза.

Еще никогда мне не было так стыдно. Я свернула открытку, заметив, что Саймона на картинке нет. Дети понимали, что теперь нас четверо. Одна я отказывалась верить.

Из меня словно выпустили воздух. Тело обмякло, рот открылся сам собой, и я впервые расплакалась на глазах у детей. От тяжелых слез голова повисла, и меня всю затрясло. Дети сгрудились вокруг, крепко обхватывая меня короткими ручонками.

— Мамочка, не плачь, — зашептал Робби. — Прости, мы не хотели тебя обидеть.

— Я не обиделась, — всхлипнула я. — Я плачу от радости.

И это было правдой. Не всей — но отчасти. В одно мгновение я осознала свои ошибки.

В глубине души я понимала, что берусь за бутылку, стараясь сохранить рассудок. Джеймс прав — я редко бывала трезвой; не могу припомнить ни одного дня с тех пор, как ушел Саймон, чтобы я не опрокинула пару бокалов.

Вином я пыталась залить свою потерю. Понемногу оно стало моим костылем, слабым проблеском света в темном тоннеле. Оно единственное сглаживало острые углы и делало жизнь относительно терпимой. Не давало мне метаться по ночам, позволяло уснуть. Утешало, когда я представляла себе те ужасы, которые довелось вытерпеть моему мужу. Дарило награду за то, что я пережила еще один день после выкидыша, не развалившись на куски.

Однако оно текло сквозь меня в таких количествах, что отравляло. Я ненавидела себя за тягу к спиртному — но винила в ней только Саймона, который устроил мне такую жизнь. А самое страшное, что под парами алкоголя я вымещала свою злость на детях. Хотя ни они, ни Саймон не были ни в чем виноваты — виновата была я одна.

В тот вечер мы решили не ходить на праздник в городской ратуше. Положили маскарадные костюмы в пакет и убрали в чулан под лестницей. А потом не спали допоздна, встречая Новый год и смотря телевизор.

И три пары рук, что все это время меня обнимали, дарили мне больше сил и поддержки, чем любая бутылка вина.

САЙМОН

Сен-Жан-де-Люз, двадцать четыре года назад

Новый год

В воздух взмыли пробки от шампанского, и на городской площади поднялся восторженный гул. Зазвонили церковные колокола в Сен-Жан-де-Люз, возвещая о наступлении нового года, и горожане принялись обниматься и обмениваться поцелуями.

Мой первый День святого Сильвестра[12] начался с пиршества, приготовленного усердными поварами местных ресторанчиков, баров и кафе. Каждый сантиметр обновленного «Пре де ля Кот» был заставлен деликатесами — мы готовили отель к церемонии торжественного открытия. Деревянные столы сдвинули, задрапировали кружевными скатертями из чистого льна цвета слоновой кости и украсили пластиковыми веточками остролиста и белыми свечами в высоких канделябрах. Их пламя мерцало в зале, окутывая каждого гостя мандариновым румянцем, словно мы пировали в чреве костра.

Помимо меня на празднике собралось три сотни человек: друзья, соседи и местные торговцы. Сперва мы, сидя на деревянных табуретах, вдоволь насладились едой. Затем, когда она улеглась в желудках, настала пора для традиционной прогулки в церковь на полуночную мессу. В прошлой жизни я утратил веру в Господа, но решил отправиться вместе со всеми, чтобы, несмотря на некоторое лицемерие, выразить богу благодарность за второй шанс.

И заодно подготовиться к тому, что будет дальше.

Когда зазвонили церковные колокола, я присоединился к многочисленной пастве, которая с пылающими факелами направилась к площади — конечной цели наших торжеств. Там духовой оркестр в униформе играл традиционные французские народные песни, в безветренном небе плыли воздушные шары и громко бахали хлопушки.

— С праздником, приятель! — крикнул Брэдли, звякнув своим бокалом о мой.

— И тебя.

— Какие планы на новый год?

— Так, есть кое-какие идеи… — ушел я от ответа.

— И?..

— Что «и»?

— Какие идеи?

— Не могу сказать, тогда не сбудется.

— Не сбудется? Странный вы все-таки в Британии народ…

Брэдли тряхнул головой и побрел к стройной официантке, которая весь день строила ему глазки.

Я остался сидеть под голым вишневым деревом, глядя на поющую и танцующую толпу. Поставил недопитый бокал на подножье статуи, затушил сигарету о булыжник и медленно зашагал к отелю «Пре де ля Кот». Встал напротив него, через дорогу любуясь зданием, которое радикально изменило облик за последние несколько месяцев. Моя задумка удалась, и это не могло не радовать.

Я отпер входную дверь. Внутри стояла теплая тишина. Я прошел по коридору в свою комнату, достал из шкафа недавно купленный зеленый брезентовый рюкзак. В нем хранилась моя скудная коллекция мирских вещей: одежда, пара книжек, карты и деньги, которые я припрятал в свернутый носок. Все это я упаковал заранее. И, конечно же, паспорт Даррена.

Не только отелю предстояло встретить год в новом обличье.

Я закрыл комнату, вернулся в фойе; задержался на минуту, чтобы глянуть фотографию, которую Брэдли приколол к пробковой доске объявлений. Там, на снимке, во дворе сидели несколько человек, включая нас с Дарреном, и протягивали к объективу пивные бутылки. Я невольно улыбнулся им в ответ.

Последние полгода я провел бок о бок с людьми, которые не имели ни малейшего представления о том, кто я такой на самом деле. Никто не осуждал меня, ни в чем не обвинял и не пытался исподтишка ударить. Меня это устраивало. Я мог бы прожить здесь еще год, или два… или даже пять. Но в конце концов этот город меня предаст. Все, что делает тебя счастливым, рано или поздно приносит разочарование.

Нет никакого смысла в том, чтобы строить новую жизнь, если я не собираюсь прожить ее до конца. Куда лучше просто взять и исчезнуть на своих собственных условиях, пока не успел обзавестись лишними привязанностями и из багажа за спиной только приятные воспоминания.

Итак, с тяжелым сердцем, однако полный волнения, я приготовился к бегству. Зажег три свечи — по одной за каждого из оставленных детей и еще одну за себя — и поставил их в столовой, на стойке регистрации, в своей комнате и у задней двери. Через минуту пламя выросло, лизнуло край занавески и взвилось в небо, сжирая все на своем пути.

Я запер входную дверь, надел на спину рюкзак и пошел по длинной крутой улочке к железнодорожной станции. На полпути обернулся и бросил последний сентиментальный взгляд на здание, которое помогло мне возродиться. В окнах мерцало красное зарево. Вскоре огонь охватит весь отель.

Как и в случае с моей семьей, я сотворил нечто идеальное. Увы, совершенство не вечно. Так было с Кэтрин — так будет и с «Пре де ля Кот». Никто не полюбил бы это место сильнее меня. Никто не услышал бы его призывы о помощи и не сумел бы вернуть ему былое величие. Я никому не позволил бы его разрушить и сам выбрал единственно достойный финал.

Через пятнадцать минут я сидел перед пустым вокзалом и в последний раз втягивал в легкие морской воздух. Затем, кинув рюкзак под голову, лег на тротуар и задремал под звуки криков и громких хлопков.

Нортхэмптон, наши дни

12:30

— Ничего не понимаю… — заговорила Кэтрин, совершенно сбитая с толку. — Ты столько сил и души вложил в это здание — а потом просто взял и спалил его дотла?

Саймон кивнул, постучав ботинком по полу.

— Вот, значит, как ты развлекался? Пахал как проклятый, создавал шедевры, а потом уничтожал их — и все из-за давней обиды на меня?

На этот раз Саймон кивать не стал, но Кэтрин не унималась.

— Саймон, что не так? Мы были идеальной семьей, о которой ты всегда мечтал, и вдруг ты решил, что мы тебе больше не нужны…

— Не вдруг, — решительно ответил он.

Их семья стараниями Кэтрин оказалась неидеальной — но об этом он скажет ей позднее.

Кэтрин протяжно выдохнула, вместо былой злости испытывая разочарование. Кажется, Саймон решил попотчевать ее избранными историями из своего прошлого, но в его рассказах было слишком много пробелов, не позволявших правильно трактовать их значение, и Кэтрин, естественно, хотела знать больше. Однако Саймон постоянно замолкал, замыкаясь в себе, как устрица, или менял тему. Зря она позволила втянуть себя в разговор. И все же она вытащит из него правду!

— У тебя были там друзья. Пока я тянула на себе дом и распродавала наше имущество, ты развлекался в компании юных бездельников!

— Ничто не может дарить радость вечно, Кэтрин, — произнес Саймон с улыбкой, в которой сквозила печаль. — Ни отель, ни люди, ни моя жизнь что здесь, что там… Лучше уйти на своих условиях, чем жить по чужим правилам.

— Значит, у тебя была депрессия? Я могу это понять: помню, через что мы прошли. Но можно же было просто поговорить со мной, попросить о помощи, о поддержке… Зачем сбега́ть?

— Кэтрин, у меня не было никакой депрессии. Не надо гадать.

Кэтрин в отчаянии развела руками.

— Тогда я ничего не понимаю. Почему ты ушел? Хватит ломать комедию, скажи, наконец! Что такого плохого я тебе сделала, отчего ты сбежал?

Она не представляла, что за игру затеял Саймон. Он уходил от ответов ловчее любого политика.

Как ее ни бесила роль бестолковой марионетки, придется, видимо, какое-то время подыгрывать.

Глава 8

КЭТРИН

Нортхэмптон, двадцать четыре года назад

4 января

Так странно я не чувствовала бы себя даже в костюме клоуна с накладными кроличьими ушами.

Колокольчик над дверью звякнул; я вошла в бутик «Фабьен» — и словно угодила на страницы журнала «Вог». Стены внутри были оклеены ржаво-рыжими обоями с золотом, на вешалках из красного дерева висели наряды. С потолка свисала хрустальная люстра. Магазин больше походил на гардеробную Джоан Коллинз[13].

Я украдкой взглянула на этикетку — цены не было. Здешние покупательницы о деньгах не думают. В шкафу обычной женщины одежда из «Фабьен» не будет висеть никогда — как материны платья.

— Сногсшибательные вещи, правда? — раздался за спиной прокуренный голос.

Я испуганно отдернула руку, словно меня поймали на краже.

Селена попросила заглянуть на выходных к ее матери. Я сперва подумала, что та хочет заказать пару платьев, но когда услышала, что речь идет о владелице бутика «Фабьен», то опешила. Это был один из редких в нашем городе магазинов, где продавались брендовые вещи из Италии и Франции. Я никогда не бывала внутри — не хватало смелости зайти, — только любовалась нарядами, выставленными в витрине.

— Я мать Селены, Маргарет. А ты, должно быть, Кэтрин, — начала та, протягивая мне ухоженную руку с идеальным маникюром.

Рубиново-красные длинные ногти притягивали внимание к россыпи бриллиантов в золотых кольцах.

— Да. Приятно познакомиться, — сказала я, стыдясь собственных рук, исколотых булавками.

Маргарет полностью соответствовала духу своего бутика — именно поэтому я никогда не осмеливалась перешагнуть его порог. В свои пятьдесят с хвостиком она воплощала собой гламур старой школы — полу-Джоан Кроуфорд[14], полу-Рита Хейворт[15]. Каштановые волосы были скручены в идеальный пучок. Морщинки, бегущие вниз по щекам и над губами, выдавали любовь к солнцу и сигаретам. Интересно, почему у такой дамочки родная дочь едва сводит концы с концами?

— Что, совсем не похожа на Селену? — спросила та. — Кстати, я предлагала ей помочь. Давала деньги, но она упрямая, как ослица, вся в меня, и наотрез отказалась брать хоть пенни. Как бы там ни было, прошу: осматривайся, не стесняйся.

Я почувствовала себя еще более неловко.

Маргарет впилась в меня взглядом, в один миг оценивая, что я собой представляю, по тем нарядам, к которым я приглядывалась.

Наконец она заговорила снова:

— Давай сразу к делу, дорогуша. Я хочу, чтобы ты на меня работала.

— Я не уверена, что буду здесь… к месту, — заикаясь, пробормотала я.

— Нет, что ты, — расхохоталась та. — В лавке ты мне не нужна. Таких девчонок, как ты, за порогом целая очередь. Мне нужно, чтобы ты шила для меня одежду.

Я, видимо, ослышалась. Для первоапрельских шуток вроде было еще рановато.

Маргарет объяснила, что видела наряды, которые я сшила Селене и ее приятельницам. Современная мода для молодежи была ей совершенно не по вкусу; ее впечатлило мое внимание к деталям и качество шитья.

— Я просто копирую вещи из журналов, — смущенно пробормотала я.

Похвала мне крайне польстила.

— Это уже само по себе выдает талант, — перебила Маргарет. — Дорогуша, я никого не хвалю просто так. Я внимательно изучила твою работу, практически на части разобрала. Слышала бы ты, как возмущалась моя дочка… Твои умения исключительны. Разве что выбор тканей, уж не сочти за обиду, слегка сомнителен. Но ты явно чуешь, что надо женщинам. В мой магазин ты зашла, как ребенок в кондитерскую, значит, у тебя есть амбиции. Ты не готова всю жизнь строчить школьную форму и модные платьишки для юных Мадонн.

— Не знаю, — тихо призналась я, не привычная к комплиментам и вообще к такой манере общения.

Маргарет вихрем пронеслась по магазину, сняла с вешалок несколько платьев и сунула мне в руки.

— Ты не идеальна, дорогуша, но кто из нас без греха… — пробормотала она. — Кое-что из твоих изделий, конечно, не помешало бы улучшить… Впрочем, над этим мы еще поработаем. А теперь возьми эти вещи и глянь, как они сшиты. Что у них общего: аппликации, рубчик, гофр… Дьявол кроется в деталях. Именно такие мелочи отличают платья, которые висят у меня, от тех, что продаются по каталогам «Литтлвудз»[16]. Жду тебя обратно… скажем, через месяц с тремя твоими собственными разработками. И учти: моим покупательницам нужны только идеальные вещи.

Основной доход Маргарет получала от продажи люксовой одежды, однако ее популярность понемногу затмевали небольшие и более доступные по цене лейблы, выпускавшие лимитированные коллекции. Видимо, клиентура Маргарет старела, и она решила обратиться к более перспективной и платежеспособной аудитории.

— Если докажешь, что у тебя и впрямь растут руки из нужного места, значит, сработаемся.

Очередное нервное рукопожатие — и вот я сижу на верхнем этаже автобуса номер пять, судорожно сжимая в руках платья стоимостью в тысячу фунтов.

5 января

Шить одежду для детей, которым плевать на моду, и подростков, которым подавай лишь стильные дырки на коленях, оказалось совсем не тем же самым, что оправдывать ожидания Маргарет.

Впервые мне выпал шанс извлечь из своего таланта реальную выгоду. До чего же было страшно! Что, если Маргарет высмеет мои эскизы? Что, если во мне нет ничего оригинального и я умею лишь копировать чужие идеи?

Я могла бы часами изводить себя сомнениями и ходить кругами, но был только один способ узнать ее мнение наверняка — взять и сделать. На следующий день после встречи с Маргарет я уселась за обеденный стол с кружкой чая, обложилась цветными карандашами Робби, приготовила чистый блокнот и представила, как Маргарет дышит мне в затылок.

И принялась рисовать. Рисовать. Рисовать.

Однако ни один мой эскиз даже близко не походил на то, что ей требовалось. Вещи получались, мягко говоря, банальными. Им не хватало шарма — и если это вижу я, Маргарет увидит тем более.

В те минуты я как никогда нуждалась в капельке вина для вдохновения. Когда напольные часы пробили четыре, я отправилась спать разбитая, но совершенно трезвая.

Следующие три ночи прошли точно так же. Я была готова сдаться. На пятую ночь, ворочаясь в постели, неохотно признала, что затея с самого начала была глупой: мама права, во мне нет ни капельки таланта. Ее работы были во сто крат лучше моих, но она знала свое место и не выставляла их напоказ. Интересно, она все еще шьет? Мои родители давно переехали из пригорода Лондона на южное побережье и навещали меня всего раз — спустя пару месяцев после рождения Джеймса.

С любящими бабушками и дедушками моим детям не повезло…

Я вспомнила об одежде в мамином гардеробе — вещах, неподвластных времени, которые и сейчас, двадцать лет спустя, сказочно смотрелись бы на витрине. Надо только немного подрезать подол и затянуть пояс. Или добавить лишнюю пару пуговиц и молнию. Хотя многие фасоны в переработке не нуждались — они сгодились бы как есть.

И тут меня озарило!

Я спустилась по лестнице в халате и тапочках, расстелила шелковую ткань, которую запасла для чего-то особенного, и начала работать по памяти, используя для вдохновения некоторые из эскизов матери.

Так прошло четыре недели — я экспериментировала с тканями, пока не доделала последний, третий наряд. Мысленно поблагодарив мать, я с измученной улыбкой отправилась в постель.

4 февраля

Тишина. Минуты сменяли друг друга медленно и мучительно. Я так нервничала, что взмокли ладони.

Вручив Маргарет деловой костюм, брюки и шелковое платье, я затаила дыхание, глядя, как она рассматривает их, дергает за швы, подносит к свету и трясет, будто выбивая пыль.

Наконец Маргарет вынесла вердикт.

— Как быстро сошьешь еще три вещи? — спросила она.

Я чуть было не схватила ее в охапку, растрясая пучок и сминая широкие подплечники.

К концу недели моя одежда с парочкой незначительных доделок оказалась на вешалке в бутике «Фабьен». Стоило только подумать об этом, как лицо расползалось в широченной улыбке. Господи, пусть хотя бы одна вещь найдет покупателя!

Переживала я зря. Когда я вернулась с новыми нарядами, предыдущая партия была раскуплена подчистую. Маргарет вручила мне чек на сто сорок фунтов — столько я не зарабатывала в магазине за две недели. Не будь мне так нужны деньги, я вставила бы чек в рамочку и повесила на стену.

28 марта

Я устала разрываться между тремя работами и домом. Могла бы сшить гораздо больше одежды, если б не сидела урывками по ночам. Когда я второй раз уснула над швейной машинкой, пришлось все-таки признать, что я не чудо-женщина.

Чем-то предстояло пожертвовать, и я, хорошенько все обдумав, уволилась из магазина. Однако соседям по-прежнему помогала, чтобы не лишиться разом всех доходов. С каждого платежа Маргарет я откладывала немного денег, собираясь сделать в доме ремонт.

Первым делом купила детям велосипеды, хоть не новые, но вполне приличные. Постепенно заменила проданную мебель и оборудовала себе комнату для шитья. Вскоре бывшая столовая превратилась в мастерскую, битком набитую вешалками, журналами, рулонами тканей, манекенами и коробками цветных ниток.

Несколько месяцев назад в этой комнате я придумывала одну бредовую теорию за другой, гадая, что могло приключиться с Саймоном. Теперь же листала здесь библиотечные книги по истории моды: от классиков вроде Кристиана Диора и Гуччио Гуччи до современных звезд.

С каждой моей новой идеей, рожденной в порыве вдохновения, я начинала понимать, что, когда Саймон найдет дорогу домой, я уже не буду той Китти, которую он знал прежде. Я шагала по новому пути и, невзирая ни на что, становилась крепче.

По мере того как узнавала — и принимала — новую себя, я все сильнее мучилась чувством вины, потому что порой в голове мелькала крамольная мысль: возможно, все, что случилось в прошлом, было к лучшему.

2 апреля

В моих снах Саймон обычно был размытой тенью — смуглым силуэтом в углу комнаты, который за мной наблюдал.

Но в ту ночь я увидела его лицо. Я стояла в спальне у окна, за которым поднималось солнце, а Саймон — в поле, и он тоже на меня смотрел. И вдруг улыбнулся, а я невольно залилась краской — как тогда, на уроке литературы, когда он впервые на меня глянул.

Потом Саймон развернулся и куда-то пошел. Я истошно закричала ему вслед, но он не слышал. Я забарабанила кулаками по стеклу… Увы, Саймон исчез из виду. Я кричала все громче и громче и наконец проснулась и долго лежала, безумно на него злясь.

Перед глазами неожиданно возникло лицо Дуги — так внезапно, что я вскочила.

Все эти четыре года я гнала его из своих мыслей. Мне всегда казалось, что я хорошо разбираюсь в людях, — ведь на дурном примере мамы я убедилась, что, прежде чем подходить к человеку, надо понять, что он собою представляет.

Друзья Саймона, Стивен и Роджер, по натуре были ребятами простыми и с годами практически не изменились. Но вот Дуги оказался темной лошадкой. В присутствии Саймона он всегда становился очень серьезным, хотя с остальными был свойским парнем. Я прозвала Дуги Хамелеоном, и мне нравилось, как он меняет окраску в зависимости от обстоятельств, не забывая, впрочем, кто он есть на самом деле. Дуги, Стивен, Роджер и я — ближе нас у Саймона никого не было.

Правда, для Дуги Саймон был не просто другом, и тот не очень обрадовался, когда я влилась в их чисто мужскую компанию. Дуги никогда не терял головы из-за девчонок и совершенно искренне не мог понять, как его приятеля угораздило влюбиться.

Однажды Дуги заметил, что я наблюдаю за ним, пока он украдкой разглядывает Саймона, и вспыхнул ярче помидора. Я невольно завидовала их близкой дружбе, и мы с Дуги затеяли глупую игру «Кто первый». Например, я говорила ему что-нибудь про Саймона, а тот осаждал меня фразой: «Я уже знаю». Я старалась ответить тем же. Мы двое буквально дрались за его внимание.

Первый поцелуй с Саймоном оставил в памяти лишь сожаления. Не потому, что не удался, нет — скорее, из-за того, где это случилось и при каких обстоятельствах. То была моя инициатива: в спальне Дуги, и я знала, что тот вот-вот войдет и увидит нас. Я полезла целоваться не только потому, что хотела близости, но и чтобы поставить Дуги на место, причем на его собственной территории, окончательно и бесповоротно.

Когда тот увидел нас, я поняла, что затея была мерзкой. Дуги, держа в руках поднос с молоком и печеньем, весь сник; губы сползли вниз, глаза потускнели.

Я покорила душу Саймона — и растоптала сердце Дуги.

Этот момент стал в наших с ним отношениях поворотным. Мы оба без лишних слов осознали, что, как бы ни делили Саймона, у меня всегда будет преимущество. В конце концов мы вынуждены были сдружиться.

Однажды, много лет спустя, все стало по-другому.

7 апреля

Я устала который месяц держаться за человека, которого нет. Перестала твердить в ванной «Саймон жив», потому что сердцем смирилась, что это, возможно, уже не так. Все сводилось к одному — он не мог пропасть на десять месяцев без веской на то причины. Не имея на руках доказательств, я вынуждена была согласиться с Роджером: скорее всего, Саймон погиб из-за несчастного случая в день пропажи.

У детей тем временем возникли свои теории.

— Папа совершил самубивство? — как-то раз спросил Робби по дороге из парка.

— Кто так сказал? — удивилась я.

Робби заметно напрягся. По правде говоря, он в последние дни вел себя странно, и этим меня пугал. Часто заходил в мастерскую отца и шепотом рассказывал тому последние новости… Я не знала, что делать: оставлять как есть, если это хоть немного успокаивает сына, или вмешаться.

— Что такое самубивство? — переспросила Эмили.

— Моя подруга Мелани сказала, что, когда людям бывает грустно, они хотят поскорей отправиться на небеса и делают себе больно, — объяснил Робби.

— Это называется самоубийство, — вмешался Джеймс, не дав мне сказать ни слова. — Это когда люди намеренно убивают себя, потому что больше не хотят быть с родными.

— Нет, папа не совершал этого, — ответила я, не представляя, как закончить разговор.

— Откуда тебе знать? — спросил Джеймс.

Значит, он уже думал об этом, притом не раз.

— Потому что у папы не было причин. Обычно люди делают так, если им не остается других вариантов. А папа очень нас любил.

Я, разумеется, не стала говорить об этом вслух, но в глубине души допускала, что дети, возможно, правы. Я обдумывала все, что случилось после Билли, и гадала: может, я просто не замечала перемен в Саймоне? Будь я хорошей женой, то, возможно, не погрязла бы в своей печали, а хоть немного глядела по сторонам.

— Думаю, все было так, — тихо начала я. — В тот день папа отправился на пробежку в новое место. И, наверное, заблудился. С ним случилось что-то нехорошее. Никто не знает, где он, и мы не можем его найти.

— Давайте еще раз поищем? — предложил Робби.

— Вряд ли получится. Он, скорее всего, уже не вернется.

Я так и не сумела сказать этого вслух, но их отец, видимо, в тот день погиб.

Мы тем временем дошли до дома, Эмили побежала в сад на качели.

— Он теперь в раю? — спросил Робби.

Я ответила не сразу, испытывая к себе презрение за такие слова:

— Да. Скорее всего, да.

— А когда он вернется? — крикнула с качелей Эмили.

— Солнышко, боюсь, уже никогда.

— Ясно. — Эмили нахмурилась. — Мамочка, подтолкни меня!

Я подошла и принялась толкать качели, но, видимо, недостаточно сильно, потому что дочь стала дрыгать ногами, помогая себе раскачиваться.

— Мама, сильнее! Ты качаешь слишком слабо.

— Зачем тебе так высоко?

— Чтобы дать Боженьке по попе и заставить его вернуть папочку обратно.

«Хорошая, кстати, мысль», — подумала я.

САЙМОН

Париж, двадцать четыре года назад

10 января

Я поднял голову, глядя на окна издательства на третьем этаже в здании на бульваре Осман, и нервно потеребил в кармане брюк пачку купюр в двадцать тысяч французских франков.

Было немного совестно от того, что я продал наброски Пьера Шаро, которые тот по каким-то причинам отослал на хранение в «Пре де ля Кот». Но мне требовались средства, чтобы двигаться дальше.

До Парижа я добрался с пересадками: на четырех поездах и двух автобусах. В рюкзаке почти не было личных вещей — в основном там лежали самые ценные раритеты, которые я спас из мусорного бака. Остальное шестью неделями ранее я выслал по почте «Мадам Бернар» — издательству, которое специализировалось на выпуске художественной и исторической литературы, чтобы там подготовили бумаги к продаже.

Я подумывал, не выставить ли эскизы в Музее декоративного искусства вместе с работами других известных французских мастеров, опередивших время. Однако мне предстояло немало трат, а я по натуре был хоть и щедрым, но отнюдь не альтруистом.

Когда я привез в издательство свои сокровища, несколько дней ушло на то, чтобы проверить их подлинность. После заключения экспертов мне предложили вознаграждение и процент с будущих продаж книги, гарантируя конфиденциальность.

В голову пришла отличная идея — пересылать гонорары в Англию. Семья Даррена Гласпера, конечно, не поймет, почему им приходят чеки от парижского издательства. Однако если я помогу увековечить миф, будто их сын за время путешествия добился успеха, это будет стоить каждого потраченного сантима.

Нас с Дарреном объединяло многое — например, желание начать жизнь с чистого листа. Он не стал бы меня осуждать: ему самому паспорт уже не был нужен, значит, им мог воспользоваться я.

Если царство небесное существует, Даррен глядит сейчас на меня сверху и радуется.

Не имея постоянного адреса и банковского счета, я настоял на оплате наличными и, получив на руки банкноты, первым делом отправился в туристическое агентство, чтобы забронировать билет на самолет.

Нью-Йорк, США

4 февраля

Все вокруг спали на двухъярусных койках, а я занимался любовью.

Одной рукой держась за бетонную стену, я придерживал железную кровать, чтобы она не билась слишком громко. Другой — зажимал девчонке рот, не давая ей стонами в момент оргазма разбудить соседей. Я кончил вслед за ней и устало вытянулся на матрасе.

Имя подружки уже вылетело из памяти — впрочем, плевать, все равно утром она уезжает в Чикаго. Я натянул трусы, вежливо чмокнул ее в щеку, и она пьяно вырубилась.

Распрощавшись с Парижем, мое альтер эго Даррен Гласпер приземлилось в Нью-Йорке.

Глупые люди часто видят в Америке молодое государство, не имеющее ни истории, ни культуры. Передо мной же предстал континент, густо усеянный традициями, заметными в каждом человеке, в каждом доме и в каждой улице. Тот факт, что здесь не преобладало ни одно учение, ни одна религия или общественный слой, вовсе не означал, что нация лишена духа.

Где начинать новую жизнь, как не в месте, у ворот которого тебя встречает памятник со сломанными цепями под ногой, вздымающий над головой факел, чтобы осветить дорогу?

В молодежном хостеле Нижнего Манхэттена я зажил как подросток, заключенный в тело тридцатитрехлетнего мужчины. Я ненавидел всякую рутину, принимал решения спонтанно. Жадно впитывал каждое новое ощущение, которое было доступно, — особенно с женщинами. В юности мои друзья часто волочились за девчонками, я же был близок исключительно с Кэтрин. Женившись на первой любви, я, как оказалось, многое упустил.

В хостеле постоянно обновлялся контингент, и я наслаждался обществом женщин. Короткие свидания на одну ночь означали, что мне не будут лезть в душу и требовать каких-то обязательств. Я искал физической близости — недолгой и ограниченной зовом плоти, чтобы напомнить себе, что я по-прежнему способен общаться с людьми, пусть даже это выражалось в пустом, почти безымянном сексуальном контакте с партнершей, также не обремененной моральными принципами.

Это могло случиться где угодно: от туалета в ресторане до переулка; от комнаты, битком набитой спящими людьми, до подземного перехода в Центральном парке. Я потерял слишком много времени и, наверстывая теперь упущенное, получал неземное удовольствие от секса без обязательств. Нью-Йорк никогда не спал — и я не собирался спать тоже.

Я переполз на другую койку, залез в спальный мешок и невольно вспомнил свой первый поцелуй.

Кэтрин не знала, что он был вовсе не с нею.

21 февраля

В тот день я возвращался в хостел по Бруклинскому мосту. На обратной дороге замедлил шаг, остановился и, прислонившись к перилам, стал глядеть на бескрайние просторы Ист-Ривер.

Вспомнилось, как мы с Дуги лет в одиннадцать сели на велосипеды и отправились колесить по лесу, добравшись до самого Абингтон-парка. Там шутки ради запихнули в сливную трубу из ручья гниющие листья вяза и стопку газет «Меркьюри энд геральд», выброшенных разносчиком-лентяем. Завершив сей шедевр современной инженерии, принялись терпеливо ждать, когда ручей выйдет из берегов и смоет к чертям весь город. Однако наш план оказался чересчур амбициозен, и даже час спустя в Нортхэмптоне было суше, чем в пустыне.

Заскучав, я откинулся на локти и зажмурился. Вдруг по губам, то ли во сне, то ли наяву, скользнуло что-то мягкое. Я поднял веки и увидел над собой Дуги.

Тот суетливо отпрянул и испуганно вытаращил глаза. Зрачки у него забегали, зажив, казалось, собственной жизнью.

Мы оба замерли: один пытался понять, что происходит, другой ждал реакции.

— Прости, — наконец выпалил Дуги, запрыгнул на велосипед и ринулся вдаль, суетливо крутя педали.

Я же, сбитый с толку, остался у ручья. Мальчики друг с другом не целуются, они должны целоваться с девочками. О гомосексуалистах в ту пору я знал только одно: их надо обходить стороной, а если не получается — бить по яйцам. Это мерзкие старикашки, которые прячутся в темных переулках и украдкой лапают мальчиков. Или сидят в тюрьме за всякие пакости — хоть я и не понимал, какие именно.

Я был совершенно растерян, не знал, что теперь делать. Наверное, стоило поговорить с кем-то по душам. Может, рассказать отцу или Роджеру? Или они решат, что я тоже педик, раз спровоцировал Дуги? Не хотелось бы прослыть виноватым. Если кто узнает, мне больше не разрешат дружить с Дуги, ходить к нему в гости и общаться с его семьей. И вообще, не хватало еще отправить лучшего друга в тюрьму!

Решив, что мне есть что терять, я не стал никому рассказывать.

Следующим утром я как ни в чем не бывало ждал Дуги возле его дома.

— Давай скорей, а то в школу опоздаем, — позвал я.

Тот нервно поглядывал на меня, наверняка ошарашенный, что я подошел к нему после вчерашнего. Шагая с ним по Хай-стрит, я видел, как он то и дело открывает рот, собираясь что-то сказать, но ничего не выходит.

Наконец Дуги решился.

— Знаешь, вчера… — заговорил он.

— Забыли.

— Ты уже рассказал кому-нибудь?..

— Нет, конечно. Шагай быстрее, а то и впрямь опоздаем.

Тогда мы подняли ту тему в первый и последний раз. Но я ничего не забыл.

Второй поцелуй случился уже с Кэтрин. Мы сидели на кровати Дуги, читали интервью с Дэвидом Боуи в журнале «Мелоди мейкер», как она вдруг подалась ко мне, схватила за подбородок и чмокнула в губы.

Поцелуй оказался чудесным: теплым и сладким. На вкус как вишневая конфетка. Я понимал, что если мы продолжим, то нас застукает Дуги. Кэтрин медленно отстранилась и одарила меня самой красивой улыбкой на свете. Краем глаза я заметил тень. Мы обернулись. В дверях стоял Дуги.

Он не сразу осознал увиденное. Потом нацепил на пустое лицо улыбку и выложил печенье с конфетами в середину кровати, притворяясь, будто ничего не было.

Я понимал, что ударил его в самое сердце, — но не знал, что он затаил обиду и решит отыграться.

20 марта

Еще раз окинув взглядом ряды бруклинских особняков, я скользнул на другую сторону улицы к ржавой развалюхе, втиснутой в длинный ряд автомобилей у тротуара. Хозяйка забыла запереть машину, когда поднималась по лестнице, с трудом волоча за собой два пакета продуктов и хнычущего ребенка под мышкой.

На пассажирской дверце «Бьюик Роудмастер» виднелась вмятина размером с кулак, виниловые панели под дерево выгорели на солнце и начали отслаиваться. На заднем сиденье остались царапины от когтей большой собаки. В левом нижнем углу стекла красовалась наклейка с именем «Бетти». У машины было богатое прошлое — как и у меня.

Я невозмутимо сел за руль «Бьюика» и вытащил провода под приборной панелью, как показывал Роджер, когда я потерял ключи от «Вольво». С третьей попытки, поискрив и пофыркав, Бетти ожила.

Я мог бы выбрать что-нибудь посолиднее и более современное. Но машина соответствовала всем моим критериям: была удобной и непримечательной на вид, внутри хватало места пассажирам, а заднее сиденье можно было разложить для сна, если потребуется.

Нагулявшись по нью-йоркским закоулкам, за эти два месяца я изрядно устал. Полуразрушенный Митпэкинг[17], величавый Центральный парк, гордо сияющий Бродвей и бары с борделями Сохо меня больше не прельщали. Я вдоволь насытился городской жизнью, настала пора двигаться дальше.

Выехав на дорогу, я хмуро глянул на распятие, висевшее на зеркале. Сорвал его и швырнул на заднее сиденье. Оно обо что-то ударилось — кажется, о детское кресло. Вспомнились вдруг дальние поездки в Озерный край[18] и на побережье Девоншира с тремя маленькими детьми. Джеймс и Робби постоянно спорили, чья очередь слушать мой плеер. Эмили была совсем крохой и не выпускала из рук погремушку. Кэтрин спала на переднем сиденье, чуть слышно посапывая, пока я сидел за рулем, прислушиваясь к семейной возне и тихонько улыбаясь.

Как ни пытался я забыть о тех днях, все равно по ним тосковал.

На сей раз мне тоже предстояла долгая дорога — в полном одиночестве.

Нортхэмптон, наши дни

13:20

Кэтрин видела, как Саймон нервничает и постукивает пальцем всякий раз, когда речь заходит о детях. Значит, ее план работает. Она постепенно разломает его скорлупу и вынудит признаться, почему он разрушил семью.

Саймон напомнил себе, зачем пришел. Напомнил, кто здесь главный.

Сперва он вполне искренне верил, что поступил правильно, когда тем утром не стал прощаться с детьми. Но в глубине души сожалел о таком решении. Стерев юные лица из памяти, воскресить их позднее он уже не сумел.

Встретив Лючиану, Саймон стал думать о детях чаще, гадая, как они сейчас выглядят. Интересно, в кого они пошли? Все ли унаследовали отцовскую улыбку, или один только Джеймс? Как часто они смеются? Какими стали?.. Какие бы гены они ни получили от отца, вылепила их мать.

Иногда Саймон представлял, что было бы, если б они случайно пересеклись где-нибудь на улице. Интересно, он бы им понравился? Хорошо бы сперва представиться им давним другом семьи: они бы тогда решили, что он по натуре неплохой человек. Потом, когда правда выплывет наружу, дети уже не сумели бы разрушить наведенные мосты…

Пока Саймон пребывал в мечтах, Кэтрин обдумывала его рассказы о шлюхах и случайных связях с молодыми девчонками.

— Значит, ты сбежал, потому что я не удовлетворяла тебя в постели? Или просто захотел потрахаться с девками вдвое младше тебя? — возмущенно спросила она. — Ну ты и кобель…

— Нет, конечно, все было совсем не так.

— Ну, уж прости меня, пока я слышала от тебя лишь жалобы на то, какое бревно я в постели. Пока я пыталась смириться с твоей смертью, ты поджигал мотели и перетрахал всю Америку!

Услышав это из чужих уст, Саймон был вынужден признать, что звучит оно и впрямь не очень. Он огорченно закусил губу: ну почему она хватается за мелкие детали, не пытаясь увидеть общую картину?

Кэтрин тем временем не унималась:

— Кстати, ты вообще собираешься спросить о детях? О том, как они жили без тебя?

— Да, естественно, — отозвался Саймон. — Как они?

— Не твое собачье дело!

«Один — ноль», — отметила Кэтрин на воображаемом табло.

— Хватит дурить, — резко фыркнул Саймон.

Впервые он позволил себе быть с ней грубым.

— Не смей мне указывать, — голос у нее окреп. — Не смей!

— Прости, я был неправ.

В голове застучало. Он знал, к чему это ведет.

Впервые с момента объявления призрака на пороге дома Кэтрин почувствовала, что взяла над ним верх. Саймон чего-то хочет от нее, и можно либо притвориться, что жизнь без него была для детей раем, либо сказать правду, провернув в ране нож.

— Ладно… — начала она. — Я вырастила троих замечательных и умных детей. И, позволь напомнить, совершенно без твоего участия.

Она заметила, что он, ожидая ее ответа, совсем не дышал — а теперь чуть слышно, но с явным облегчением выдохнул. Кэтрин прищурилась. Все-таки он отец ее детей, хотя она уже много лет не думала о Саймоне в таком ключе.

Поэтому Кэтрин поспешно принялась рассказывать ему про их взлеты, стараясь не упоминать про падения. Каждым словом она пыталась убедить Саймона, что ни за какие блага на свете не захотела бы отдать годы, проведенные вдали от него.

Глава 9

КЭТРИН

Нортхэмптон, двадцать четыре года назад

15 апреля

Моя ошибка заключалась в том, что я не просчитала все последствия. Первые трещины пошли вскоре после того, как я призналась детям, что Саймон, скорее всего, мертв.

Несмотря на открытку к моему дню рождения, где дети изобразили семью лишь из четырех человек, они все еще ждали его возвращения. Я же разбила их надежды вдребезги… Естественно, им надо было как-то пережить это горе и выплеснуть свою обиду. Поскольку рядом была я одна, мне досталось по полной.

Быть матерью-одиночкой — само по себе нелегко, потому что не с кем делить ответственность. Мне предстояло самой принимать решения, играть за обе стороны: быть и хорошей, и плохой, воспитателем и кормильцем, другом, родителем и врагом. Меня не отпускало чувство вины: за то, что пью, что ругаю детей за проделки, что не играю с ними, поскольку вечно занята, что позволила их папочке сбежать… в общем, за все на свете.

В свои юные годы дети, разумеется, не могли понять, что у моего терпения тоже есть предел и что на некоторые больные места давить не стоит. Своего они добивались самым естественным для себя путем — извергаясь, как маленькие вулканы. Я, в свою очередь, тоже пользовалась случаем выплеснуть обиду на Саймона. Не передать словами, как я мечтала о том благословенном дне, когда он наконец сотрется из детской памяти. Эгоистично? Да, зато жизнь стала бы намного проще.

Джеймс бунтовал и устраивал драки. Меня несколько раз вызывали в школу. Его на неделю отстранили от занятий, потому что он выбил какому-то мальчишке зуб. Я пыталась достучаться до сына, уговаривала, сочувствовала, наказывала… Думала, он успокоился — но однажды вечером Роджер привез Джеймса на полицейской машине, потому что тот возле церкви швырял камни в припаркованные автомобили. Все вернулось на круги своя.

Джеймс злился на отца, и я не знала, что с ним делать. Он потерял интерес к друзьям, с которыми не успел подраться, и теперь выплескивал ярость на игрушечных солдатиках и черепашках-ниндзя, устраивая им кровавые бои. Даже перестал читать книжки о братьях Харди[19], которые покупал ему Саймон, или смотреть по телевизору шоу, где борются здоровяки в ярких трико.

Успокоить его могла только громкая музыка. Джеймс спускал на диски все карманные деньги. Тут меня осенило. Я вытащила из-под кровати старую акустическую гитару, которую Саймон купил ему на пятый день рождения. Стряхнула с нее пыль, отдала мастеру в настройку и однажды протянула сыну, предсказуемо ожидая, что тот не обрадуется подарку.

— А еще у меня есть вот что, — добавила я, доставая книгу «Самоучитель игры на гитаре» вместе с нотами его новой любимой группы, «U2». — Ты же не думаешь, что эти парни прославились только потому, что в юности дрались с кем попало и вылетели из школы? — спросила я, в глубине души предполагая, что так оно и было: все рок-звезды по натуре — бунтари и анархисты.

Джеймс молча пожал плечами.

— Так вот, ничего подобного! Они играли каждый день, пока не научились через музыку выражать свои чувства. Если хочешь стать таким же, как они, играй. Если понравится и будешь заниматься каждый день, я найму тебе педагога. Когда-нибудь и ты запишешь свой собственный диск.

Разумеется, я лукавила, но от маленькой невинной лжи хуже не стало бы. В глазах Джеймса мелькнул интерес, хоть он и постарался его скрыть. Заперевшись в спальне и думая, что я не слышу, он начал потихоньку перебирать струны.

Вскоре появилась новая проблема — Джеймс так увлекся музыкой, что днями напролет крутил на весь дом одну и ту же песню, неумело бренча ей в такт. Зато ему стало не до драк.

За спокойствие мне пришлось заплатить собственным душевным здоровьем — но оно того стоило.

Жаль, что с Робби оказалось не так просто.

1 мая

Убедить Джеймса, что он переплюнет самого Боно[20], было сущим пустяком по сравнению с тем, что пришлось пережить с Робби. Я недооценила глубину пропасти, в которую он скатился.

По мере его взросления я не раз замечала, что Робби совсем не похож на брата или других мальчишек. Он был крайне ранимым и замкнутым ребенком — словно на плечи ему давили все невзгоды нашего мира. Любую, даже самую незначительную трудность на своем пути он мог раздуть до невиданных масштабов.

Пока Джеймс и Эмили привыкали к новой жизни, Робби уходил в себя. Нужно было подобрать к нему особую вилочку, которой во французских ресторанах выковыривают устриц из раковины.

В школе его хвалили. Для своего возраста он был весьма умен, делал успехи и в математике, и в правописании. Однако Робби превращался в настоящего затворника.

Он не имел ничего против компании брата и сестры, но вполне обходился и без них. Они тщетно пытались завлечь его в игру. Робби все реже и реже использовал слова, пока в один ужасный день не замолчал совсем.

Пола в своей обычной деловой манере пыталась убедить меня, что сын просто требует внимания. Байшали отнеслась к моей тревоге более чутко. Робби молчал больше недели. Я думала, что рехнусь со страха, и начала таскать его по врачам и детским психологам.

В конце концов мы дошли до специалиста по психическому здоровью.

— Он вовсе не дурак, — заявила я доктору Филлипс после шквала вопросов и специализированных тестов.

Я крепко держала Робби за руку, в ужасе ожидая услышать профессиональный вердикт.

— Разумеется, миссис Николсон, — сказала доктор Филлипс, деликатно улыбаясь. — Наша задача — не навесить на вашего сына ярлык, а выяснить, отчего возникла проблема.

— Что, по-вашему, с ним случилось?

— Я считаю, у него так называемая селективная немота. Это значит, что при желании он может говорить. Но не хочет.

— Я не совсем вас понимаю… — я нахмурилась. — Вы пытаетесь сказать, он просто отказывается со мною разговаривать?

— Не только с вами — с кем угодно. Такое бывает; правда, редко. Дети вроде Робби остро переживают любые изменения в жизни. Например, в семье. Они чувствуют, что от их решений ничего не зависит. Единственное, чем они могут ответить, — это показать свою реакцию на происходящее. Робби решил молчать.

— То есть это временно? Надо просто переждать? И как долго?

— Затрудняюсь ответить… В моей практике подобных случаев не бывало уже много лет. Как правило, дети молчат несколько недель, потом все приходит в норму само собой. Предсказать заранее, как получится у вас, нельзя.

Я с тревогой повернулась к сыну, который внимательно нас слушал.

— Робби, сынок, прошу, скажи хоть слово. Скажи доктору Филлипс, что она ошибается.

Сын посмотрел на меня, открыл было рот, подумал немного и хмуро уставился в пол.

Сперва трагедия с Билли, потом мой нервный срыв, исчезновение отца — все это оставило на нем неизгладимый след. Мир для моего мальчика оказался слишком большим и страшным. Он боялся подавать в нем голос.

— Я предлагаю вам пойти домой и жить как прежде, будто ничего не происходит, — заявила доктор Филлипс. — Могу порекомендовать вам хорошего специалиста по таким случаям… И, миссис Николсон, помните: это не навсегда. Рано или поздно он заговорит. Просто надо не волноваться и набраться терпения.

Легко сказать…

30 мая

Если б Робби почувствовал себя особенным, стало бы только хуже. Поэтому мы на него не давили. Хорошо, что мои дети оказались крайне отзывчивы. Джеймс и Эмили хоть и не понимали, что происходит, но смирились и стали вести себя с братом как обычно. Даже учителя в школе — и те перестали вызывать Робби к доске, чтобы не смущать его перед классом.

Однако теперь он почти все время проводил в одиночестве. Как-то раз я высадила сына у школьных ворот и задержалась на минуту. Другие дети играли с трансформерами или рисовали мелками на асфальте, а Робби тихонько сидел в уголке. Сердце сжалось. Захотелось подбежать к сыну, схватить его на руки, пригладить светлые кудряшки и утащить домой.

Увы, нельзя. Надо, чтобы он пережил беду по-своему, как может. Он ни в чем не виноват, все это — исключительно моя заслуга.

4 июня

Прошел уже год после исчезновения Саймона. Эмили почти четверть жизни провела без отца. Он помог этому крохотному чуду появиться на свет, но так и не увидел, как она вырастает в удивительную девочку.

Дочь унаследовала от отца любовь к животным. У нас вечно обитали то брошенные птенцы, то улитки с разбитыми раковинами, то половинки червяков, то головастики в банке, которые, по ее словам, «скучали по папочке-лягушке».

К моменту первой годовщины наша семья почти оправилась от трагедии. Мы были напуганы, одиноки, сбиты с толку. Молчали, злились, зализывали раны. В общем, были разбиты, но не повержены.

Я получала стабильный доход, вовремя оплачивала счета и вносила платежи за ипотеку. Еще научилась держать чувства под контролем, когда думала о муже. Я поняла, что ужасно по нему скучаю, хотя не так уж сильно в нем нуждаюсь.

В какой-то момент дети решили, что готовы попрощаться с отцом. Спустя ровно год после его пропажи мы красиво нарядились, рука об руку прошли к ручью и встали посреди моста.

Прежде у меня мелькали мысли о том, не войти ли в воду и не сдаться ли на милость стихии. Эти дни остались в прошлом.

— Папа, я хочу сказать, что очень по тебе скучаю. И спасибо за гитару, — начал Джеймс.

Он вырвал из тетрадки листок с песней, которую написал в память об отце, просунул между деревянными перилами и бросил в воду.

Робби, естественно, промолчал, только выдавил улыбку и отправил вслед за песней рисунок, где Саймон сидел на облаке рядом с ангелом. Эмили же, крайне взволнованная нашим ритуалом, но не совсем верно уловившая его суть, спела «С днем рожденья тебя», так и не поняв, отчего остальные заливаются хохотом. Я крепко обняла дочь.

Сама я бросила в воду нашу последнюю общую фотографию, которую мы сделали на Пасху.

— Спасибо, Саймон, за прекрасные годы, что мы провели вместе, и за семью, которую мы создали. Я всегда буду тебя любить.

Мы просидели на мосту до самого вечера, обмениваясь воспоминаниями. Я во всех подробностях рассказывала, как мы познакомились, а мальчики — как он водил их на футбольный матч.

Год, начавшийся трагедией, завершился в тепле и любви.

САЙМОН

Джорджия, США, двадцать четыре года назад

19 апреля

В пору своей американской реинкарнации я ощущал себя счастливейшим человеком на свете.

Мне были по карману мотели со всеми необходимыми удобствами, но, на мой вкус, они были слишком пусты и безлики. Хотелось веселья, хотелось компании единомышленников. Поэтому для ночевки я выбирал хостелы.

Я просматривал доски объявлений, на которых путешественники просили подвезти их в то или иное место. Почти каждый день Бетти меняла пассажиров, гоняя по всему восточному побережью, от Индианаполиса до Мемфиса, от Атланты до Саванны.

Однако мимолетные отношения по самой своей природе дарили краткосрочное удовольствие. Страсть к путешествиям и свобода воли означали, что рано или поздно каждый пойдет своей дорогой.

Время от времени я думал о тех, кого оставил за спиной. С таким образом жизни заменить их будет некем, и порой в голове мелькали мысли: вдруг мне когда-нибудь опять захочется семьи?..

Кэтрин много лет была единственной константой в моей жизни. Мы стали неразлучны с того дня, когда на уроке английской литературы я, нечаянно обернувшись к ней, по-новому взглянул на ее каштановые кудряшки и розовые щечки. Кэтрин выгодно отличалась от своих сверстниц. Она не пыталась выглядеть старше, не подворачивала подол юбки, не расстегивала лишнюю пуговичку на блузке. Не пачкала губы искусственным блеском, не мазала ресницы толстым слоем туши. Одевалась она модно, одежда хорошо сидела на ней и всегда подчеркивалась стильным аксессуаром типа ленты или пояса. Это мне в ней и нравилось — что она не такая, как все. Ведь и сам я отличался от массы.

Мне не хватило любви, чтобы удержать рядом мать. Поэтому я так и не понял, почему Кэтрин решила остаться со мной.

У нас оказалось много общего — особенно в плане семейных отношений. Мою семью развалила Дорин; семья Кэтрин распадалась сама собой, пусть и без лишних драм. Однако Кэтрин не поддавалась печали, каким-то чудом избежав той тьмы, которая понемногу засасывала мое сознание. Похоже, она искренне считала, что рано или поздно получит от жизни все, чего хочет — главное, верить. Более того, заразила этой верой и меня.

Теперь, вспоминая, я думал: может, ей просто хотелось исцелить меня? А потом, когда я исцелился, она потеряла ко мне интерес? Потому что в итоге Кэтрин оказалась такой же, как и все, кто пытался меня сломать.

Однако тогда ее воля и сила духа были столь заразительны, что рядом с ней я ощущал, будто сумею покорить весь мир.

В конце концов я его покорю — но уже без Кэтрин.

Майами, США

4 июля

Я попросил официанта принести еще одну бутылку пива и невольно глянул на газету, лежащую на соседнем столике.

Все утро я нежился под бирюзовым небом на пляже Бал-Харбор в Майами. Компанию мне составляли две веселые канадки, Дана и Энджи, с которыми я познакомился за завтраком в хостеле. Мы с ними только что перекусили на пляже. Горячее июльское солнце начало жарить мне плечи, и я решил перебраться с песка в тенек соседнего кафе.

Во время скитаний я редко брался за газеты: меня мало волновали события за пределами моего мирка. Однако дата на «Майами геральд» меня насторожила… А потом я сообразил: сегодня ведь годовщина. Ровно год назад я покинул родной дом и отправился в старый парк отдыха.

Если б я знал, как устроится моя жизнь, то ушел бы гораздо раньше.

Я отложил газету и уставился в бескрайний океан. Этот год показался мне целой жизнью — в хорошем смысле слова. Интересно, как дела у Кэтрин?..

Вспомнилось вдруг, как однажды, когда нам было чуть больше двадцати, я повел ее в местный кинотеатр на «Завтрак у Тиффани». Мы к тому времени встречались уже лет десять, но все равно, как влюбленные подростки, сели на задний ряд. Я учился на последнем курсе университета, жил с родителями и каждую свободную минуту старался проводить с любимой.

— Как полагаешь, мы когда-нибудь поженимся? — спросил я у макушки на моем плече.

— Естественно, — ответила Кэтрин не задумываясь.

Ее удивило, что я вообще об этом спрашиваю.

Она вытащила из бумажного пакета еще одну ириску и сунула в рот.

— А когда тебе хотелось бы сыграть свадьбу? — спросил я в том же игривом тоне.

— Без разницы. Я жду уже десять лет. Только учти: если придется ждать еще столько же, я уйду от тебя к Дуги.

«Это вряд ли», — подумал я.

— Ясно. Китти, ты выйдешь за меня замуж?

— Да, — ответила она равнодушно, не отрывая глаз от экрана.

И только нервно сжавшиеся пальцы выдали ее чувства.

В следующие выходные мы сели на поезд до Лондона, где до сих пор были живы воспоминания о моей матери и биологическом отце Кеннете. Вернулись оттуда со скромным золотым колечком, украшенным по центру крохотным бриллиантом, который удалось бы разглядеть разве что в микроскоп. Хорошо, что моя девушка не нуждалась в дорогих подарках, чтобы чувствовать себя достойной.

Позднее тем же вечером я, крепко держа Кэтрин за руку, вошел в гостиную, где мой отец с Ширли ужинали перед телевизором.

— Я должен кое-что вам сказать. Мы решили пожениться.

Наше заявление встретили гробовым молчанием. Я не ждал, что нас с порога засыплют серпантином — но можно было хотя бы поздравить. Вместо этого родители переглянулись, посмотрели на нас и вновь уставились в экран.

— Я домой, Саймон. Загляни потом ко мне, — сказала Кэтрин, чувствуя холодный ветерок отчуждения.

Она чмокнула меня в щеку и ушла. Я дождался, когда за ней хлопнет дверь, и только после этого заговорил:

— Что не так?

Отец отложил столовые приборы и скрестил на груди руки.

— Саймон, ты слишком молод, чтобы жениться.

— Мне двадцать два. Тебе было почти столько же, когда ты встретил Дорин.

— Вот именно. Кэтрин — прелестная девушка, но она недостаточно серьезная, чтобы остепениться. Нынешние девушки… они все такие. Более энергичные. Хотят от жизни многого. В конце концов она поймет, что ты для нее недостаточно хорош, но будет уже поздно. Поверь, она разобьет тебе сердце.

Я через силу сглотнул.

— Она не такая, как Дорин. Если от тебя ушла жена, не факт, что со мной будет так же.

Родители опешили, не зная, что ответить.

— Я люблю Китти и всегда буду любить. Никому на свете нас не разлучить! Никому, слышите?

Кипя от злости, я выскочил из дома.

Наверное, и впрямь стоило послушать родителей, а не свое сердце…

— Даррен, ты идешь купаться? — окликнула меня Дана, возвращая в реальность.

— Сейчас, только допью.

Мне нравилось мое новое имя. Я вылил в горло остатки потеплевшего пива и обвел взглядом окрестности.

— Вы знаете, что у меня сегодня день рождения?

— Неужели?! — завизжала Энджи. — Здорово! Я даже представляю, как мы отпразднуем!

Тридцать минут спустя мы втроем сидели в моем номере, втягивая в нос первую дорожку горького белого порошка, который позволил мне заниматься любовью до позднего вечера.

Если второй год пройдет столь же плодотворно, я просто умру от счастья.

Нортхэмптон, наши дни

14:05

Кэтрин не знала, что смущает ее сильнее: отсутствие хоть малейшего раскаяния в словах Саймона или его абсолютное равнодушие.

Сперва мерзкое признание, что он постарался их забыть. Затем подробный отчет о его затянувшихся скитаниях. Теперь он оскверняет память о первой годовщине своего исчезновения — поворотном моменте в жизни ее семьи! — рассказом о наркотиках и двух шлюхах.

Кокаин — в его-то годы? Какой же он идиот… И вдобавок издевка: мол, надо было слушать отца и отменить свадьбу.

Да пропади он пропадом за такие слова!

Кэтрин не заметила главного: Саймону тоже нелегко дались ее признания. Он был благодарен за рассказ о детях — ведь Кэтрин имела полное право промолчать. Жаль, что они свернули с легкого пути исцеления, который он для них наметил. Саймон наивно полагал, что в свои юные годы они ничего не поймут и вскоре его забудут. Кто бы мог подумать, что без него им будет так плохо… Перед глазами встал образ безликого сына, отгородившегося стеной молчания от всех, кто ему дорог.

Саймон всегда подозревал, что Робби не такой, как другие дети, но даже не думал, что мальчик окажется настолько ранимым. Сердце больно екнуло.

А ведь это еще не конец истории.

Глава 10

САЙМОН

Ки-Уэст, США, двадцать три года назад

1 февраля, 18:15

Полторы тысячи гектаров. Двадцать пять тысяч человек. Пятьдесят отелей. Двадцать гостевых домов. Три хостела. Семь с лишним тысяч километров до родного Нортхэмптона.

Каковы шансы наткнуться на знакомого? Практически нулевые.

Мне повезло. Я встретил сразу двоих призраков из прошлого.

Ки-Уэст, расположенный в самой южной точке США, был излюбленным местом для рыбаков и аквалангистов. Я, немного научившись нырять вместе с Брэдли во Франции, обещал себе, что при первой возможности обязательно поплаваю в океане.

Первую неделю я плескался рядом с берегом в компании таких же новичков. Буйство коралловых красок и кристально чистая вода вызывали у меня неимоверный восторг. Я плыл за косяком рифовых рыб и дико завидовал тому, что для них эта красота — обыденное зрелище.

Первое настоящее погружение я назначил на выходные — хотел исследовать останки «Бенвуда», старого грузового судна длиной более сотни метров, которое затонуло у берегов Ки-Ларго. На пятый день ныряния мышцы нещадно ныли, поэтому вечер я решил скоротать один в баре на берегу океана.

Я столько времени провел среди рыб, что ужинать ими казалось кощунством. Поэтому я заказал салат «Цезарь», сел за ярко освещенный столик на улице и закурил сигарету, готовясь насладиться видом заходящего солнца над лодками, качавшимися у горизонта.

Взгляд отчего-то тянуло к парочке, шагавшей по ту сторону дороги. Они остановились возле отеля и начали целоваться. В них не было ничего странного или примечательного, но издалека они выглядели будто знакомыми. Может, мы пересекались где-нибудь недавно, в хостеле например?

Фары проезжавшей мимо машины выхватили из темноты лица, и сердце у меня екнуло.

Там стояли Роджер и Пола.

Уронив челюсть, я глядел, как Роджер снимает с шеи фотоаппарат и по ступенькам поднимается в отель. Пола осталась на улице, вертя в пальцах серьгу.

Она лениво огляделась вокруг, посмотрела на меня и отвернулась. Затем повернула голову, наши глаза встретились, и я понял, что мне конец.

КЭТРИН

Нортхэмптон, двадцать три года назад

1 февраля

Они так долго пылились в коридоре, что давно стали частью интерьера. Каждый раз, проходя мимо кроссовок Саймона, я украдкой косилась на них, надеясь, что когда-нибудь муж наденет их снова. Правда, в душе я уже смирилась с тем, что этому, скорее всего, не бывать.

Выкинуть их — все равно что перевернуть последнюю страницу книги, которую я еще не готова была отложить. Я подняла кроссовки и положила их вместе с резиновыми сапогами на полку в кладовой.

Чуть позже в тот же день они снова появились в коридоре. Я опять их убрала, но утром они лежали на прежнем месте. Так, словно это муж клал их обратно. Пришлось напомнить себе, что призраков не существует и я веду себя как полная дура.

Наверное, их перекладывал Робби. Логопеду удавалось понемногу, хоть и очень медленно, возвращать ему речь и уверенность в себе, поэтому я не стала вызывать сына на разговор — вдруг он решит, что поступает неправильно, и опять замкнется. На всякий случай я переставила кроссовки еще пару раз.

Несколько дней спустя я сидела на кухне и распарывала шов на кармане пиджака. Мимо протопал Оскар. Не заметив меня, он приподнял за шнурки одну кроссовку и уволок куда-то. Потом вернулся за второй.

Я пошла вслед за псом и увидела, что он оставил кроссовки у входной двери — точь-в-точь как они стояли последние два года. Увидев меня, Оскар встрепенулся, повесил голову и побрел прочь.

Я старалась беречь чувства всех, кто живет в нашем доме, но забыла про самого верного друга Саймона.

Поэтому я больше не трогала кроссовки, пока псу не настала пора уходить на радугу.

САЙМОН

Ки-Уэст, США, двадцать три года назад

1 февраля, 18:20

Я так быстро отвернул голову, что защемило шею. Нельзя было ни потереть ее, ни переменить позу. Оставалось лишь щуриться, глядя на отражение Полы в дымном стекле ресторана, и молиться, чтобы она меня не узнала. Однако та по-прежнему стояла на месте, озадаченно хмуря брови.

Неужто Роджер выследил меня во Флориде? Я ведь и сам не знал, куда поеду, выбирал путь на перекрестке в самый последний момент. Без хрустального шара гадалки меня не нашел бы ни один сыщик. Кроме того, Саймон не мог оставить никаких следов. Ведь нынче я был Дарреном Гласпером.

Так что в один город, на одну и ту же улицу и в один и тот же час нас привело простое совпадение. Судьба — та еще сука…

Хоть бы Пола поскорей решила, что обозналась. Я наблюдал за ее отражением в стекле. Она качала головой, неловко топталась на месте, явно мечтая, чтобы кто-нибудь развеял ее сомнения. Но рядом никого не было.

Я расслабился: Пола повернулась к отелю, куда только что ушел Роджер. Однако, помешкав, снова глянула на ресторан.

Сердце колотило в груди: хоть бы она ушла вслед за Роджером и дала мне время сбежать! Увы, Пола не стала подниматься в отель, а шагнула на дорогу, решив подойти ближе и присмотреться.

Поддавшись инстинкту, я, не поворачивая головы, бросил горящую сигарету на тротуар, встал и пошел прочь. Ужасно хотелось оглянуться через плечо: идет ли она вслед за мной, но было страшно. Я прибавил шагу.

— Саймон!

Оклик резанул будто стеклом. В груди полыхнуло, кишки в один миг скрутило узлом. Дыхание сбилось, ноги обмякли. Оставалось только одно: упрямо идти вперед.

— Саймон!

Пола позвала снова, более требовательно.

Голос прозвучал ближе — она догоняла меня, хоть и по другой стороне дороги.

«Отстань», — мысленно закричал я, прибавляя шагу. Пола, видимо, побежала вслед за мной трусцой. Я и забыл, какой она бывает настойчивой. Совсем как псина, у которой отбирают кость. Прежде я терпел ее только потому, что она была лучшей подругой Кэтрин и девушкой Роджера. Байшали мне нравилась гораздо больше — та была смирной и не любила раскачивать лодку.

Я уже не мог с собой бороться, поэтому вопреки здравому смыслу повернулся к Поле лицом. Та высматривала в бесконечном потоке машин прореху, чтобы перебежать дорогу. Я, пользуясь случаем, развернулся и со всех ног рванул прочь — как кролик от хищной лисицы.

— Это ведь ты, да? — закричала она сквозь рев машин.

Светофор загорелся красным, и Пола со скоростью торнадо рванула через дорогу.

— Хватит бегать, трус! — заорала она. — Я ведь знаю, что это ты!

После плавания у меня ныло все тело, теперь же от страха руки и ноги буквально отваливались. Сказалось и пристрастие к табаку — я начал задыхаться. Если сейчас не случится чуда, Пола меня нагонит. Поэтому я остановился сам.

Через пару секунд она вцепилась мне в плечо и рывком развернула к себе. Несмотря на всю свою браваду, уронила челюсть, узрев меня во плоти.

Мы молча уставились друг на друга.

Наконец Пола взорвалась.

— Какая же ты бессердечная сволочь! Как ты мог так с ними поступить? — заорала она, колотя меня кулаками по груди.

Я молчал с невыразительным видом.

— Если б ты знал, через что они прошли! Если б только знал!

Зачем мне это?

— И что ты можешь сказать в свое оправдание?!

Собственно, ничего.

— Да что с тобой не так?! — крикнула она, еще больше свирепея от моей невыразительной гримасы.

Пять минут назад со мной все было замечательно.

Пола хлестнула меня по щеке. Больно, от души. Потом ударила снова. Щека онемела. Еще одна пощечина.

Я не чувствовал ровным счетом ничего.

— Господи, Саймон! Ты хоть представляешь, что мы пережили?

Мне плевать.

— Скажи хоть что-нибудь, ты, трус! Ты обязан все объяснить, слышишь?

Нет, не обязан.

Я не испытывал ни малейшего желания оправдываться: ни перед Полой, ни перед кем-то еще. Я ничего никому не должен, и меня взбесило, что эта заносчивая дура чего-то от меня требует.

— Что? Так и будешь стоять столбом?

Нет. Не буду.

Собрав всю внутреннюю силу, что вела меня вперед, я схватил Полу за голову, двумя рывками отволок ее к обочине и толкнул на дорогу, полную машин.

Она не успела даже крикнуть.

А я развернулся и ушел, не оглянувшись, когда завизжали тормозные колодки и захрустели под колесами кости.

Нортхэмптон, наши дни

14:40

Кэтрин застыла столбом, переваривая услышанное. Ее муж оказался убийцей.

Не верилось — в его словах не было смысла. Прежде ей не доводилось встречать человека с кровью на руках. Не доводилось впускать его к себе в дом. И уж тем более испытывать к нему чувства. Поэтому Кэтрин не представляла, что можно сказать в ответ.

Прошла, наверное, целая вечность. Саймон рассматривал рисунок на ковре, Кэтрин буравила его взглядом.

— Так это ты… ты убил Полу? — заикаясь, выдавила она.

— Да, — ответил Саймон сдержанно, но без особого сожаления.

— Она была беременна… — чуть слышно сказала Кэтрин.

Тот глубоко вздохнул.

— Я не знал.

Кэтрин стало дурно. Ее затошнило. Она вскочила со стула, пошатнулась, наступив на больную лодыжку. Рванула наверх, в ванную, и захлопнула за собой дверь. Поднять крышку унитаза не успела — первая волна уже рвалась наружу, поэтому Кэтрин заляпала весь пол. Потом накатило снова, и она выплеснула содержимое желудка уже в унитаз.

Саймон остался внизу, несколько опечаленный известием о том, что в тот день лишил жизни сразу двоих. Хотя он ни о чем не жалел — потому что сделал ровно то, что требовалось.

Саймон встал и прошелся по комнате, прислушиваясь, как Кэтрин тошнит наверху. Он понимал, что если быть с ней предельно честным — а он приехал именно за этим, — то им обоим придется несладко. Дальше будет только хуже. Гораздо хуже. Потому что Пола не первая, кого он убил. И не последняя. Но пока Кэтрин этого не знает.

Тошнота наконец отступила, но Кэтрин осталась лежать на полу, бессильно держась за бачок унитаза и спиной привалившись к решетке радиатора.

Стало вдруг очень страшно — внизу ее ждет монстр, который уже показал, на что способен. С трудом подняв руку, Кэтрин задвинула щеколду. Хотя какой смысл? Пара пинков — и дверь слетит с петель.

Как такое получилось: чтобы человек, которого она знала лучше всех на свете, с которым завела семью, вдруг сумел отнять чужую жизнь? Прошло много лет, но Кэтрин все равно помнила тот ужас, который ее охватил, когда она услышала, что давняя подруга погибла в результате глупой стычки с грабителем где-то за границей. Дело, конечно, завели, но убийцу так и не поймали.

Кэтрин была потрясена. Незадолго до отпуска Пола, как лучшая подруга, призналась, что ждет ребенка. Кэтрин безмерно за нее обрадовалась и бросилась шить детские ползунки и комбинезоны, чтобы отдать по приезде. А когда услышала от матери Полы страшное известие, то разрыдалась в голос.

Вспомнился день похорон. Последние почести погибшей явился отдать весь город. Кэтрин долго утешала Роджера, который винил себя в том, что оставил Полу в роковую минуту одну. Он так и не выяснил, куда она пошла и что не поделила с убийцей.

Дверная ручка дернулась. Кэтрин вздрогнула.

— Уходи! — прохрипела она.

Горло саднило.

Саймон, разумеется, уходить не собирался.

— Кэтрин, — спокойно позвал он. — Прошу тебя, выйди.

— Зачем ты мне это рассказываешь? Меня ты тоже убьешь? Ты за этим приехал, да?

При других обстоятельствах Саймон, наверное, рассмеялся бы.

— Нет, конечно же.

— Откуда мне знать? Я не знаю, кто ты такой. Я тебя вообще не знаю.

— Как и я тебя, Кэтрин. Все мы с возрастом меняемся. Иначе никак.

— Но не все становятся убийцами. И не все убивают своих друзей!

Возразить было нечего.

— Спустись, пожалуйста; поговорим.

— О чем поговорим? Как можно оправдать такой поступок?

— Я не собираюсь оправдываться. Что сделано, то сделано, прошлого не вернуть. Кэтрин, я проделал долгий путь, чтобы увидеть тебя. Пожалуйста, выйди.

Она замерла, слыша, как он медленно спускается по лестнице. Несколько раз глубоко выдохнула, плеснула в лицо холодной водой. Вытерлась полотенцем. Глянула в зеркало, поразившись, что оттуда смотрит старуха. Когда Саймон пришел, Кэтрин словно помолодела на четверть века. Теперь ей снова было пятьдесят восемь.

Она протерла пол в туалете и вопреки всякому здравому смыслу отперла дверь. Выходя в коридор, решила, что, может, ей и суждено погибнуть от рук бывшего мужа — но легко она не сдастся.

Глава 11

САЙМОН

Колорадо, США, двадцать три года назад

2 мая

Другие мои жертвы меня не преследовали, а вот Пола — да.

Постоянно вспоминались ее теплые щеки под моими руками и как легко она упала на дорогу. В ушах слышался треск костей и разрываемой колесами фургона кожи. Кровь гудела от адреналина, совсем как в ту ночь, когда я вбежал в отель за рюкзаком, а потом затерялся в ночи.

Я вжимал педаль газа в пол, и Ки-Уэст давно остался позади, но в зеркале заднего вида все равно отражалась воображаемая Пола, сидевшая у меня за спиной.

Следующие три месяца в глазах мелькали штаты: Теннесси, Кентукки, Миссури, Небраска, Канзас и Колорадо сменяли друг друга, как картинки в детском пластиковом стереоскопе. Бо́льшую часть времени я проводил в дороге. Подбирал других скитальцев, чтобы заполнить ими пустоту: парней-приятелей на день или подружек на ночь. Если девушки не попадались, я шел к профессионалкам.

Костлявые или пухлые, темнокожие или бледные, как смерть, — на внешность мне было плевать; я ставил девиц на четвереньки и орудовал сзади. Если же у них удавалось раздобыть какой-нибудь химический стимулятор вроде того, которым меня угощали в Майами, было вообще здорово.

Я предлагал подвезти каждого, кто попадался по пути, даже если мне было совсем в другую сторону. В общем, делал что угодно, лишь бы не оставаться наедине с собой. Потому что тогда я начинал анализировать свои поступки.

Я ни секунды не сомневался, что убить Полу было делом правильным. Она загнала меня в угол. У Полы был выбор, у меня — нет. Побежав вслед за мной, она допустила ошибку. Мне пришлось ее исправлять.

Я всячески старался отделить прошлое от настоящего. Когда Пола потребовала объяснений, было легко предположить, чем все обернется, если б я ее отпустил. Она побежала бы в отель за Роджером и сообщила, что его покойный приятель на самом деле загорает под местным солнышком. Тот, вернувшись в Англию, разумеется, сей же час доложил бы Кэтрин, что та вовсе не вдова, а брошенка. В данный момент я считался покойником. Если бы появился свидетель, моей конспирации конец. А я не хотел, чтобы обо мне думали в плохом ключе. Как, впрочем, и в хорошем.

Пола сама виновата, что вмешалась в естественный ход событий. Я за ее смерть ответственности не нес.

Юта, США

20 июля

Я вытащил из рюкзака пожитки и разложил их на солончаке. Вещи надлежало рассортировать по двум кучам: «оставить» и «выбросить».

В одну отправились предметы первой необходимости: одежда, карты, паспорт Даррена и деньги.

Вторая предназначалась для вещей, которые мне больше не пригодятся, например визитки давно забытых попутчиков. Или сувениры, напоминавшие о прошлом. Если я хочу путешествовать налегке, сантиментам в моем багаже не место.

Между двумя кучками я положил выцветшую джинсовую рубашку. Снова упаковал рюкзак и спрятал его за ближайшим валуном. Вещи, от которых надлежало избавиться, я сложил в багажник Бетти. Потом отрезал рукав джинсовой рубашки, открутил крышку бензобака и осторожно, сантиметр за сантиметром, заправил в него ткань.

Бетти была идеальной спутницей, она проехала со мной десять тысяч километров, но ее время истекло. Заднюю ось трясло на самых мелких ухабах. Каждые три часа надо было останавливаться, иначе из радиатора валил пар похлеще, чем из Олд-Фейтфула[21].

В качестве ее последнего пристанища я выбрал Бонневильские солончаки. Они были плоскими и ослепительно белыми, словно Господу при создании мира на них не хватило красок. Бетти предстояло оживить это место.

Я вытащил из кармана зажигалку и, щелкнув пару раз кресалом, подпалил рукав. Отошел на шаг и уставился в окно машины, отчаянно пытаясь вспомнить всех, кого приносил в жертву вместе с автомобилем. Но в горящем стекле видел лишь собственное отражение.

Закурив сигарету, я отошел подальше и стал ждать взрыва. Тот, однако, откладывался. Пламя утробно порыкивало, выплескиваясь из-под дверей и оплавляя окна. Покрышки лопались одна за другой. Вслед за ними зазвенели стекла.

— Эй, парень, ты как, живой? — крикнул водитель притормозившего рядом грузовика. — Что с тачкой?

— Перегрелась и полыхнула.

— Вот же хрень какая… Повезло тебе, что сам успел выбраться. Подвезти?

— Не откажусь.

— Куда? До ближайшего города?

— Без разницы. Куда сами едете. Здесь спасать уже нечего, а денег у меня не осталось.

Мужчина посмотрел на пылающие останки Бетти, затем окинул меня взглядом с головы до ног, словно думая, что я за человек, раз не паникую, когда мое единственное средство передвижения сгорает дотла.

— В Неваду. Подойдет?

Я согласился. Когда мы отъехали, я в зеркало заднего вида увидел, как Бетти сыпанула на прощание искрами и наконец выбросила хвост взрыва — пуще, чем у кометы.

КЭТРИН

Нортхэмптон, двадцать три года назад

17 июля

— Ухожу на пенсию, — заявила Маргарет.

Я чуть было не выплюнула чай на столешницу.

— Мы с Джимом решили переехать в Испанию, — продолжила та, не замечая моей реакции. — Уже присмотрели чудесную виллу на побережье Андалусии. Летом планирую потихоньку собираться, и, если повезет, к Новому году переберемся в те края.

— О, — только и сказала я.

Лучше б она дала мне пощечину.

Я с таким энтузиазмом принялась шить одежду для «Фабьен», что забросила все прочие подработки. Теперь мне хватало времени на творчество, и за последние полтора года я успела создать больше сотни нарядов. Заодно отвлекалась от мыслей о бедняжке Поле. Мы с Байшали очень по ней скучали. Горевали, пытались утешить друг друга и по мере сил помочь родителям Полы пережить потерю.

Теперь же, учитывая новости, стало ясно, что отныне мое будущее — за кассой номер семь.

— Покупателя уже нашла? — спросила я.

Может, повезет, и новому владельцу мои наряды тоже придутся по душе?

— От тебя зависит, дорогуша, — сказала Маргарет, вставляя сигарету в пластиковый мундштук. — Предлагаю тебе выкупить мой магазин.

Я громко расхохоталась. Видимо, Маргарет, находясь под впечатлением от перспективы провести остаток дней под испанским солнцем, попивая сангрию, несколько утратила связь с реальностью.

— Откуда у меня такие деньги! — воскликнула я. — Ты ведь сама знаешь. Только оглянись. В этом доме все или с барахолки, или разломано к чертям и держится на одном скотче. С каких средств мне покупать твой магазин?

— Ох, меня такие пустяки никогда не останавливали, — отмахнулась Маргарет. — Насколько понимаю, у тебя есть три варианта: либо взять в банке кредит, либо перезаложить дом, либо заключить со мной соглашение на выплату частями.

— Я ничего не смыслю в бизнесе!

— У тебя на все найдется отговорка, правда? Я тоже сперва ничего не смыслила — и что? Взяла и научилась.

— Маргарет, я не такая, как ты, — вздохнула я, напоминая об очевидном. — Ты по натуре человек очень самоуверенный. У тебя были средства. А у меня дети, и этот дом — наша единственная крыша над головой.

Она глубоко затянулась и налила себе третью чашку чая.

— Помнишь, ты рассказывала о своей матери, какая она сука?

— Я ее сукой не называла, — перебила я, немного удивившись, куда завернул разговор.

— Ну, сукой от этого быть она не перестала, так что привыкай. В общем, как бы гадко она с тобой ни обращалась, ты терпела и делала по-своему. А что было после Билли? Ты взяла себя в руки и стала жить дальше. А когда исчез Саймон? Ты поплакала немного, зализала раны и принялась воспитывать детей. Так ведь?

Я кивнула.

— Вот видишь. Ты выжила, дорогуша. Ты всегда, что бы ни случилось, находишь выход. Ты гораздо сильнее меня. Такие шансы выпадают раз в жизни, так что умоляю: не упусти. Хватайся обеими руками.

Я помолчала, обдумывая предложение. На первый взгляд казалось, что проще сигануть с шестом через Большой каньон.

— Скажи честно: ты думаешь, я справлюсь?

— Кэтрин, я когда-нибудь тебе врала? Если б я думала, что ты не справишься, то не стала бы даже предлагать. Ну, каково твое решение?

26 ноября

Месяцы неслись один за другим.

Услышав предложение Маргарет, я с той поры больше не могла ни о чем думать. В прежние времена сразу категорически отказалась бы. Однако все изменилось, и я тоже стала другой. Я обязана была хотя бы попробовать.

По подсчетам, мне хватало средств, чтобы закрыть ипотеку за пять месяцев и доказать менеджеру из банка, что я вполне потяну новый кредит. Но денег все равно не хватило бы, чтобы покрыть всю запрошенную Маргарет сумму.

Причем это была не единственная моя беда.

— В колледже есть заочное отделение, — объявила Маргарет еще летом, предвосхищая мою очередную отговорку. — Там занимаются два раза в неделю, по вечерам. Изучают ведение бизнеса и основы бухгалтерии.

— А как же одежда? Мне не хватит времени и шить новые вещи, и управлять магазином.

— Для этого и нужен персонал, дорогуша. Обратись к девчонкам из колледжа — они за такую работу удавятся. Или к той же Селене. Это мне она не хотела помогать, а тебе — согласится.

На каждый мой аргумент Маргарет находила очевидное решение. Живот изнутри щекотало непривычное тепло. Я, как Дороти, угодила в страну Оз; вот только, сколько ни щелкай каблучками, домой не улететь. Я обязана рискнуть!

Правда, придется вести двойную жизнь. Дома — мамаша буйного выводка, а в бутике — начинающая бизнес-леди.

Следующие несколько месяцев я сопровождала Маргарет на лондонские встречи с дизайнерами и поставщиками. Она даже оплатила мои перелеты до Парижа, Милана и Мадрида на модные показы. Это был совершенно другой мир, волнительный и страшный. Я словно попала прямиком на страницы модных журналов. Если честно, временами казалось, что я здесь не к месту: в зале, на третьем ряду, когда Тьери Мюглер демонстрирует свою весеннюю коллекцию…

Голос матери в голове твердил, что я мошенница, а Маргарет на старости лет ударилась в благотворительность.

Вряд ли мне хватило бы смелости или уверенности в себе, будь Саймон жив. С ним я имела все, в чем нуждалась. Два года назад я была совершенно другой женщиной. Однако с каждым новым испытанием обнаруживала в себе энергию, амбиции и желание стать, наконец, собой.

А еще я была готова сделать новый шаг и впустить в свою жизнь то, о чем уже не мечтала.

Нортхэмптон, наши дни

15:30

Кэтрин жадно вслушивалась в каждое слово: вдруг мелькнет хоть толика сожаления из-за убийства Полы. Но Саймон винил ее саму и лишь в очередной рад показывал свою гадостную натуру.

«Как это не по-мужски», — пронеслось в голове у Кэтрин.

Он не мужчина, он лишь тень: безжизненная и бесцветная.

Как она ни старалась, никак не могла понять, зачем он вообще вернулся после стольких лет и признается в поступках, которые способны вызвать лишь омерзение. Саймон мог унести свою тайну в могилу, и Кэтрин ничего не узнала бы. Зачем же он решил причинить ей боль? В подобных злодеяниях способен признаться лишь человек, которому нечего терять. С чего вдруг Саймон стал таким бесстрашным?

— Вот, значит, как ты поступаешь, когда тебе что-нибудь надоедает или попросту мешает идти дальше?.. — спросила Кэтрин.

— Извини, не понимаю, о чем ты.

— Я про Полу. Про машину, которую ты спалил. И про отель, который сжег. Про меня. Про детей. Если что-то мешает твоим планам, ты просто берешь и избавляешься от помехи.

— Нет-нет-нет, — запротестовал Саймон.

Почему Кэтрин так и не поняла, что означало для него избавление от Бетти или отеля? Что это был ритуал, точка в очередной главе?

Хотя какой смысл спорить? Может, потом она поймет, что пострадали лишь те, кто могли ему помешать…

— Если ты приехал не затем, чтобы убить меня, назови хоть одну вескую причину не звонить в полицию и не сообщать про Полу.

— У тебя есть полное право сдать меня властям. Если хочешь позвонить в полицию, прошу только об одном: дай мне сперва закончить.

— А скоро ли конец? — спросила Кэтрин.

«Скоро, — подумал Саймон. — Осталось уже чуть-чуть».

Глава 12

КЭТРИН

Нортхэмптон, двадцать два года назад

7 января

Признаюсь честно, положа руку на сердце: за два с половиной года после пропажи Саймона я ни разу не глянула на другого мужчину.

Порой я представляла в мечтах, как это будет — влюбиться снова, но рослый красавчик из моих грез так и не обрел конкретного облика. Я боялась новых отношений, боялась опять потерять близкого человека. Трясло от одной мысли, что придется заново переживать недавний кошмар. Поэтому я пообещала себе, что всех потенциальных ухажеров буду держать на расстоянии вытянутой руки.

Я с головой ушла в работу и, самое главное, — в поиски денег, чтобы выкупить бутик Маргарет. Стараниями Стивена их с Саймоном компания окрепла, теперь там работали пятеро сотрудников. Половина Саймона до сих пор принадлежала мне, и когда я рассказала Стивену о предложении Маргарет, тот решил, что отказываться глупо. Если б он выкупил мою часть компании, мне хватило бы средств на магазин.

Теоретически решение было идеальным, но, прежде чем озвучивать его вслух, я постаралась все просчитать. Саймон потратил на компанию немало сил, он буквально взрастил ее с нуля, и продать ее — значит оборвать очередную ниточку. Тем не менее мне следовало думать о себе. Прощаясь с его мечтами, я реализовывала свои собственные амбиции. С деньгами Стивена и небольшой ссудой из банка я могла стать бизнес-леди.

Однако стоило распланировать жизнь на год вперед, как судьба опять решила устроить мне сюрприз.

Тома я приметила в первый же вечер, когда по совету Маргарет пришла на занятия в колледж. Он единственный улыбнулся мне, когда я нервно вошла в аудиторию. Мужчиной он был весьма привлекательным: с темными кудрявыми волосами, сединой на висках и морщинками от смеха вокруг карих глаз.

Я приволокла целую гору учебников, увенчав ее пеналом в стиле Барби, который утащила у Эмили. Тот, разумеется, упал, но Том ловко поймал его на лету и, с усмешкой глянув на картинку, протянул мне.

Я залилась краской.

— Вряд ли все это сегодня пригодится, — заговорил он, когда мы в ожидании первого урока стояли в очереди у кофейного автомата.

— Что?

— Твои учебники. Они рассчитаны на полный курс. — Он махнул в сторону моей парты. — Если, конечно, ты не планируешь освоить полугодичную программу за один вечер.

У меня вырвался нервный смешок — точь-в-точь как поросячье фырканье. Мысленно я сникла.

Том представился и объяснил, что намерен открыть собственное дело: выреза́ть деревянные скульптуры и мастерить мебель. Недавно он отказался от успешной карьеры адвоката, чтобы исполнить юношескую мечту. Отважное решение для мужчины под сорок. Как и я, Том ничего не смыслил в бухгалтерии. Поэтому у нас было кое-что общее.

— Ты вечером занята? — спросил он, когда мы вернулись за парты. — Может, выпьем после уроков?

— Я?.. Кхм… — опешила я, застигнутая врасплох. — Ну… это… мне надо домой.

— Тогда, может, на выходных? В субботу вечером? Давай поужинаем? Если ты не занята, конечно. И если не против.

— Мы ведь совсем незнакомы, — промямлила я, словно пугливая девственница из романов сестер Бронте.

Том усмехнулся.

— Поэтому я и приглашаю тебя на ужин.

Я глупо захлопала ресницами. А потом, сама не понимая зачем, выпалила:

— У меня трое детей, а еще пропал муж, и он, скорее всего, погиб, но я не знаю наверняка, потому что тело так и не нашли, и вообще я не ходила на свидание с тех пор, как «АББА» выиграла «Евровидение»[22].

Том молча улыбался, ожидая, когда поток откровений иссякнет.

— Прости, не знаю, что на меня нашло… — выдавила я.

— Ну, а я развелся с женой, которая обобрала меня до нитки и которая, увы, до сих пор жива. И с удовольствием схожу с тобой на свидание, — он широко улыбнулся. — Так что скажешь?

11 января

Сама не зная как, я очутилась в китайском ресторанчике в компании одинокого и потрясающе красивого мужчины.

Свидания в возрасте за тридцать, как выяснилось, мало чем отличаются от тех, что бывают в шестнадцать. Тогда я переживала из-за торчащей груди и прыщей; в тридцать шесть я стеснялась отвисших сисек и растяжек на животе.

Накладывая макияж для «свидания» — какое глупое слово для женщины моих лет, — я разглядывала себя в беспощадном зеркале ванной. Вспоминалось, как близки мы были с Саймоном с самого начала. Меня, конечно, приглашали на свидания, но ни с кем другим мне не было так легко. Саймон всегда шутил и веселил меня байками про школьных учителей. Рисовал мои портреты и прятал в тетрадях. С ним я чувствовала себя так, будто во мне заключен весь его мир.

Теперь невольно думалось, что такого во мне увидел Том. Я тянула за собой невероятный груз прошлого; голубые глаза, когда-то блестящие, потускнели, и я совершенно не умела вести себя с противоположным полом. Самооценка опустилась ниже некуда. В общем, я была не из тех «цыпочек», которыми можно похвастать перед друзьями.

Дважды я тянулась к телефону, чтобы позвонить Тому и отменить встречу: мол, заболели дети. Однако всякий раз напоминала себе, что свидание — нечто вроде очередной вершины, которую мне предстоит покорить. В конце концов вышло так, что переживала я зря. Когда бабочки в животе успокоились, оказалось, что Том весьма интересный и, главное, честный мужчина, не лишенный чувства юмора.

Он рассказал, что бывшая жена ушла от него к молодому парню, и он, чтобы отвлечься от развода и напряженной работы, принялся вырезать скульптуры из дерева.

— Не знаю, как тебе объяснить, чтобы не показаться идеалистом или хиппи, — начал Том. — На меня словно снизошло озарение. Я понял, что могу делать все, что захочется, если буду вкладывать в дело свои сердце и душу. Творческая работа с деревом приносит мне больше удовольствия, чем карьера законника. Когда я стал увольняться, коллеги решили, что я спятил. Но я должен был хотя бы попробовать. Ты понимаешь?

Внутренне я соглашалась с каждым его словом.

Том, как и я, не привык ходить на свидания.

— Мужчина, бросивший карьеру юриста ради сомнительного бизнеса, мало интересует женщин, — признался он. — Этим ты меня и привлекла. Тем, что не смотрела на меня, как на психа.

Я тоже следила за его реакцией, когда более подробно, чем при первой встрече, делилась своей историей про то, как однажды утром мой муж исчез без следа.

— Как думаешь, он еще жив? — спросил Том.

— Нет. Я проверила все возможные варианты. Вряд ли мы когда-нибудь узнаем, что с ним случилось на самом деле… Мы с детьми уже смирились, что он не вернется.

— И ты готова идти дальше?

— Да, — решительно ответила я. — Готова.

— Это хорошо, — улыбнувшись, Том взял меня за руку.

12 июня

Том без лишних слов понимал, что со мной будет нелегко.

Отношения у нас развивались медленно и с опаской: посидеть после занятий в пабе, пообедать вместе в кафе, выпить кофе и наконец поцеловаться. И пусть переднее сиденье его машины возле магазина «Сделай сам» мало походило на антураж романов Джеки Коллинз, мне было без разницы. Главное, что я получала столь нужные мне ощущения.

А с ними пришло и чувство вины. Получается, я изменяла памяти Саймона. Мы давали друг другу пафосные клятвы — «пока смерть не разлучит нас» и все такое, — но там не говорилось, как быть в случае внезапной пропажи супруга.

Я часто размышляла о том, как поступил бы Саймон на моем месте, и отчего-то верила, что он не позволил бы себе лишнего. Тем не менее после всего, что мне довелось пережить, я хотела встряхнуться.

Впрочем, Тому все равно пришлось терпеть целых четыре месяца, прежде чем я позволила уложить себя в постель. До сих пор я привыкла сама стоять у руля. Несмотря на поцелуи и ласки, мне никак не удавалось доставить ему удовольствие или насладиться происходящим, — я была слишком занята тем, чтобы не трястись у него в руках.

Хотя во второй раз у нас вышло гораздо лучше, а в третий я и вовсе первой проявила инициативу. Потом был четвертый раз, пятый и так далее…

Меня по-прежнему мучили комплексы по поводу своих несовершенств — вряд ли моя фигура была способна произвести впечатление на мужчину, — поэтому я строго-настрого поставила условие: заниматься любовью исключительно при выключенном свете. Следы пяти беременностей не раз вызывали у меня истерику и уныние. Правда, Тому, кажется, было без разницы — он и сам был отнюдь не Кевином Костнером. Впрочем, я не требовала от него кубиков на прессе, крепкой задницы или бешеного либидо, как у восемнадцатилетнего подростка.

Мне нравилось проводить с ним время: ходить в кино и театр, выгуливать вдвоем Оскара вдоль берега, бродить по музеям, где выставлялись разные изделия из дерева и текстиля. Мы старались узнать друг друга лучше, и постепенно увлечение мужчиной, который первым проявил ко мне интерес, переросло в искреннее чувство.

Единственное, чем я не спешила с ним делиться, — это дети. Я старалась поддерживать с ними как можно более открытые отношения и не хотела врать, пряча Тома, будто грязный секрет. Но при этом боялась лишний раз раскачивать лодку.

Джеймс больше не пугал меня своими выходками, потому что всю свою энергию выплескивал с помощью гитары. Не передать словами, какую гордость я испытала в тот день, когда он впервые выступал на школьном концерте. Во время его соло я вскочила и принялась хлопать, заставляя сына заливаться краской. Робби тоже начинал понемногу говорить. Я уже свыклась с мыслью, что болтуном вроде Эмили ему не бывать, но одноклассники стали понемногу приглашать его на дни рождения, и я поняла, что главный кризис миновал.

Поэтому в разговорах с детьми я начала изредка упоминать Тома, объяснив, что это мамин приятель по колледжу.

Эмили первой заподозрила, что он не просто помогает мне с математикой.

— Мама, а ты познакомишь нас со своим другом? — спросила она, когда мы в парке кормили уток.

— С каким другом?

— С тем, из-за которого ты все время улыбаешься. С Томом.

— Почему ты решила, что я улыбаюсь из-за него? — спросила я, краснея пуще помидора.

— Когда ты говоришь, что вы с ним виделись, то делаешь так. — Эмили широко растянула губы в улыбке. — Он тебе нравится!

— Да, мама, почему ты нас с ним не знакомишь? — вставил Джеймс.

Оказалось, что решение за меня уже приняли.

9 июля

Я понятия не имела, во что выльется их знакомство. Мы так долго жили вчетвером, что я забыла, каково это, когда нас — пятеро.

За день до встречи я собрала детей, уселась и объяснила, что Том вовсе не должен заменить им папу, и если он им не понравится, надо сразу сказать. Их чувства я всегда ставила выше своих; если нам с Томом суждено расстаться, значит, так тому и быть.

Когда Том постучал в дверь, я была морально готова ко всему: к истерикам, к неловкому молчанию, открытой враждебности и даже мелким пакостям. Но дети устроили мне сюрприз. Они вели себя до того вежливо и воспитанно, что Том, кажется, заподозрил, будто я похитила их из Степфорда[23]. Стало даже чуточку стыдно, что я в них сомневалась.

Том вел себя непринужденно и запросто нашел с ними общий язык, хоть у него самого детей не было. Он постарался уделить внимание каждому, и дети охотно потащили его наверх показать свои комнаты и игрушки. Даже Робби — и тот выдавил несколько слов: значит, Том и впрямь ему понравился.

Позднее, стоя возле раковины и моя посуду после ужина, я закрыла глаза и прислушалась к детскому смеху, которому вторил мужской голос, эхом разносящийся по дому.

Кто бы мог подумать, что когда-нибудь я снова услышу то и другое в этих стенах…

24 ноября

Я жонглировала десятком мячиков, и добавить к ним еще один было непросто. И все же у меня получилось.

Я понемногу разобралась в азах бухгалтерского учета, и Маргарет уже мысленно представляла, как будет загорать под южным солнцем. Том понимал, что занимает в моей жизни третье место после детей и магазина. Мы виделись реже, чем хотелось бы, но его, похоже, все устраивало.

Дважды в неделю Том ночевал у нас дома; по выходным, оставив детей на Селену, я приезжала к нему. По вечерам он заглядывал к нам на ужин, который, как правило, завершался тем, что в Тома вцеплялись три пары рук, и дети шумно требовали сказку.

Выяснилось, что в университете Том играл в рок-группе, хотя ему так и не удалось соблазнить меня песнями «Лед Зеппелин», и я осталась верна Джорджу Майклу и Филу Коллинзу. А вот Джеймс оказался куда более впечатлительным, поэтому Том стал брать его в Бирмингем или Лондон на концерты музыкантов, о которых я даже не слышала. Возвращались они поздно, распевая во весь голос песни и с целым ворохом гастрольных товаров.

Я разрешила Тому перетащить инструменты в мастерскую Саймона, и скоро в саду поселился запах свежих опилок.

Том понимал, что призрак Саймона будет долго обитать в доме, где живет его семья, но если это его и смущало, то виду он не подавал. Я понемногу привыкала, что в доме живет мужчина, и вспоминала, чем хороша жизнь с мужем.

А потом вышло так, что Саймон даже из небытия все разрушил.

САЙМОН

Сан-Франциско, США, двадцать два года назад

7 января

Бетти превратилась в груду расплавленного металла посреди пустыни, и мне оставалось только одно: передвигаться поездами и междугородными автобусами.

Так я добрался до Канады, потом вернулся в США и объездил Горные штаты[24] вроде Колорадо и Невады. Я все время был в пути, в компании других людей. Одиночество плохо сказывалось на моем душевном здоровье, давая время задуматься.

Еще во Франции я осознал, как устроены у меня мозги, и постоянно себя контролировал. Если я не хотел о чем-то думать, то запихивал эти мысли поглубже и закрывал плотной крышкой. Правда, о Поле забыть не получалось. Ее смерть жрала меня изнутри раковой опухолью. Как я ни старался, она пролезала ко мне в голову. Я вспоминал о последних роковых минутах Полы так часто, что порой начинал сомневаться, верное ли тогда принял решение. Иначе почему она меня преследует? Почему я вечно слышу, как она окликает меня по имени? Почему щека до сих пор ноет от ее пощечин? И почему я вижу смятение в ее глазах, когда она почувствовала мой толчок?

Я сто раз напоминал себе, что Пола сама заставила поднять на нее руку. Увы, все без толку…

В каждом городе, в каждой деревне обязательно есть район с сомнительной репутацией, где легко достать наркотики. Надо лишь приглядеться внимательней к прохожим. Мысли о Поле мог унять только кокаин.

Марихуану я тоже употреблял, но, скорее, в качестве снотворного. Выкуривал несколько «косяков», потом держался сколько мог и, вконец измотавшись, когда не оставалось сил думать, лез в спальник.

Я старался все время быть в движении, вечно искал себе занятие. Разглядывал местные достопримечательности, увлекся рафтингом[25] и скалолазанием, строил с другими такими же путешественниками новые планы… Чем больше безымянных троп я исследовал, тем меньше было шансов пойти по знакомым следам.

Меня трясло от мысли, что придется застрять в одном месте. Однако я не мог остаток жизни провести в бегах. В конце концов надо было что-то решать.

Два года в постоянном движении вымотали меня настолько, что кости молили о покое, а разум — о глотке свежего воздуха. И вот по рекомендации приятелей я выбрал в качестве очередного пристанища Сан-Франциско.

Приехав в город, я встал на вершине одного из холмов и наконец понял, отчего это место завоевало столько сердец. Шикарные панорамные виды, очаровательные домики в викторианском стиле, туманное небо — все это буквально завораживало.

Я остановился в хостеле «Хейт-Эшбери», расположенном в самом сердце бывшего района хиппи. «Дети цветов» обитали тут и поныне, их легко было узнать по одежде.

Сан-Франциско оказался городком очень компактным, его запросто было обойти пешком. Ничего похожего на те бескрайние просторы, которые я наблюдал из окон поездов и автомобилей. Здесь удавалось вздохнуть полной грудью: и в буквальном смысле, и в переносном.

Сан-Франциско славился своими парками, музеями, галереями и кофейнями, где можно было расслабиться и полюбоваться тем, как изящество сочетается с абсурдом. В этом городе неудачников я чувствовал себя словно дома.

Хостел тоже попался ничего, такой же уютный, как «Рутар». Как и тот, он прежде был отелем и знавал лучшие времена. Впрочем, в реставрации этот хостел не нуждался, обновления искал только я. И услышав очередное предложение, не сумел отказать.

20 апреля

Повидав на своем веку десятки хостелов, я позволил себе дать пару советов Майку, молодому и немного бестолковому владельцу «Хейт-Эшбери». К тому времени я стал практически экспертом, по личному опыту зная обо всем, что может потребоваться путешественнику без лишних средств. Майк охотно прислушался к моим рекомендациям. Так непринужденная болтовня за бутылкой пива обернулась предложением поработать у него менеджером.

Я прибыл в город, чтобы собраться с силами, и за три с половиной месяца в новой обстановке стал практически таким же, каким пустился в приключения.

Мое прежнее «я» решило принять вызов. Сама идея — выстроить дело с нуля — казалась слишком интересной, чтобы отказываться. Кроме того, так я занял бы суматошную голову полезными мыслями. Передо мной уже давно не стояло серьезной задачи — с тех пор как я шел по улице рю-дю-Жан, а пламя горящего отеля лизало мне пятки.

Дважды в неделю я стал проводить семинары, где советовал гостям, как найти работу без вида на жительство и сэкономить деньги. Наладил контакты с хостелами по всей стране и договорился о скидках в обмен на рекомендации. А еще — поскольку и сам не раз ночевал в приютах для бездомных — убедил наших владельцев подавать в столовой бесплатные обеды.

Однако, как ни старался я себя занять, мне по-прежнему не спалось. Если я не накуривался вусмерть «травкой», то водил гостей по барам и клубам. Я выдавал себя за парня, который был на девять лет младше меня, поэтому с трудом мог угнаться за юнцами. Чтобы набрать сил для бурной ночи, приходилось увеличивать дозу кокаина. Наутро, когда похмелье становилось невыносимым или ноздри немели настолько, что уже не могли вдыхать порошок, я втирал амфетамин в десны, пытаясь продержаться на ногах остаток дня. Это казалось разумным решением в ту пору, когда моя свеча горела, подпаленная с обоих концов.

Корчить из себя Даррена было гораздо интереснее, чем жить в шкуре Саймона Николсона. В своем маскараде я зашел так далеко, что уже не понимал, где я, а где та роль, которую играю.

3 июля

Порывы холодного соленого ветра плескали мне в лицо морской водой и ерошили волосы. У меня тряслись губы.

Паром медленно полз из Алькатраса к тридцать третьему причалу, а перед глазами стояла камера размером полтора на два метра, где я только что побывал. Здание давным-давно, с шестьдесят третьего года, не использовалось как тюрьма, превратившись в главную туристическую достопримечательность, но по-прежнему впечатляло.

Было искренне жаль заключенных, которые до конца дней боролись там с клаустрофобией. Ничего странного в том, что многие предпочли утопиться в море, лишь бы не гнить в каменном мешке. Я, как никто другой, знал, каково это — угодить в подобную ловушку.

Мой старый приятель Дуги — тоже, хоть и по своим причинам.

Прошло уже больше двадцати пяти лет, но я так и не забыл его поцелуй, хотя никому о нем не рассказывал, даже Кэтрин. По мере того как мы взрослели, Дуги все сложнее было притворяться, и я знал, что он испытывает ко мне отнюдь не дружеские чувства. Это проявлялось в мелочах: в долгих пристальных взглядах или в полном равнодушии к девчонкам в баре, с которыми активно заигрывали Роджер и Стивен, в то время как сам Дуги предпочитал сидеть со мной.

Впрочем, его интерес меня не пугал и не отталкивал. Скорее, наоборот. Я был счастлив, что у меня есть сразу два близких человека, которые могут утолить мою нужду в семье.

Я больше переживал за самого Дуги и надеялся, что когда-нибудь — с мальчиком ли, с девочкой — он тоже обретет свое счастье. Я не хотел видеть его страдания и уж тем более намеренно причинять ему боль. Но по-другому не получалось — так было заведено самой нашей природой.

— Я женюсь, — признался я, когда мы спешили в клуб на встречу с Кэтрин и Полой. — На прошлой неделе я сделал предложение.

Дуги на мгновение округлил глаза, потом нацепил вымученную улыбку.

— Здорово! — выпалил он и крепко меня обнял. — Я рад за вас. Она замечательная девушка.

— Хочу, чтобы ты был моим шафером, — продолжил я, понимая, что проворачиваю в ране нож.

— Спасибо. Сочту за честь. Пойду принесу выпить — это надо отметить!

Дуги рванул к бару. В зеркалах отразилось, как он сильно закусывает нижнюю губу. Впрочем, тут же одарил барменшу сияющей улыбкой.

Спустя три месяца Дуги сделал предложение Бет — школьной учительнице, с которой познакомился в тот вечер. Спустя год после нашей с Кэтрин свадьбы они тоже поженились.

Двигатели парома загудели, взбивая пену.

Спускаясь по деревянному трапу на Рыбацкую пристань, я невольно задумался о судьбе Бет. Хотелось бы, чтобы она тоже обрела счастье с мужчиной, который действительно ее полюбит. Может, человек, которым стал Дуги, не сумел ее сломить до конца…

11 ноября

Химические препараты рикошетом скакали по моим артериям, а я выжимал из жизни все удовольствие, какое только можно получить. Но когда я случайно заметил свое отражение в стеклянной двери книжного магазина, то мне аж дурно стало — слишком изменился я и лицом, и фигурой, превратившись в собственную бледную тень.

Пришлось все-таки признать: впалые щеки и синяки вокруг потускневших глаз напрямую связаны с гибелью Полы полтора года назад. Десна над верхними зубами покраснела, а левая щека дергалась, особенно когда в организме кончались стимуляторы.

Я выглядел гораздо старше своих тридцати шести — не говоря уж про Даррена в его двадцать семь. Я окончательно потерял себя там, где пытался найти. Личность, которую я придумал, пожирала меня изнутри. И все же мне не хватило стыда, чтобы хоть чуточку изменить свой образ жизни. Я просто пообещал себе есть больше овощей и фруктов.

Вдобавок навалилась масса неотложных дел. Меньше чем за год в Сан-Франциско я успел промотать и пропить средства, вырученные у французского издателя, и теперь приворовывал у Майка. В хостеле хватало пустых комнат, и некоторых постояльцев я регистрировал в обход системы. Плату за жилье, естественно, клал в карман.

Также мою казну пополняли откаты наркодилера, которому я разрешил торговать возле гостиницы. Только мы двое знали, что в сломанном дозаторе в женском туалете лежит больше сотни пластиковых аппликаторов из-под тампонов, в каждом из которых — по полграмма кокаина.

Даррен обожал быть в центре внимания. Он был шумным и непредсказуемым парнем, вызывал к себе интерес, любил рассказывать всяческие байки. В общем, душа компании. И самое главное — надежный щит для той тьмы, которая окружала Саймона.

Однако в конце концов мой обман разоблачили — и сделал это незнакомый мне человек, который долго меня разыскивал.

2 декабря

Раз в месяц я устраивал экскурсии по побережью, благо что при хостеле имелся автобус — Майк купил его давным-давно по чистой прихоти. За пятьдесят долларов постояльцы имели возможность взойти на борт «Пурпурной черепахи» и проехать через Санта-Крус, Санта-Барбару, Лос-Анджелес и Сан-Диего вплоть до границы с Мексикой — до Тихуаны.

Сиденья внутри Майк убрал, положив вместо них матрасы, отчего салон автобуса превратился в эдакий хостел на колесах, где гости могли разместиться со всем удобством или даже вздремнуть — в общем, ощутить себя частью маленькой дружной коммуны.

Рюкзак с самым необходимым у меня всегда был при себе, так что сборы в тур не отнимали много времени.

— Здесь кто-то сидит? — спросил меня парень с британским акцентом, когда я в шумной столовой наваливал себе на тарелку гору блинчиков.

— Нет, свободно, — ответил я и, подняв глаза, увидел перед собой лохматого мужчину лет за тридцать. Его улыбка отчего-то казалась знакомой. — Давно приехал?

Тот жадно закинул в рот кусок яичницы.

— Нет, утром… Устал как собака. Прилетел в Нью-Йорк месяц назад и с тех пор гоняю кругами.

— Ого. А по какому поводу спешка?

— Да так, ищу одного парня… Ты, кстати, можешь его знать. Не встречал, случайно, типа, который называет себя Даррен Гласпер?

По спине пробежал холодок.

— Даррен Гласпер? — переспросил я: вдруг от амфетаминов, которые я только что запил чашкой кофе, начались галлюцинации…

— Ага. Правда, на самом деле его звать по-другому. Он прикидывается моим братом.

Я наконец опознал собеседника — он был на фотографиях, которые висели возле койки Даррена во французском «Рутаре». Не знаю, как я удержался и не дал деру.

— Впервые слышу, — соврал я. — А на кой ему это надо?

— Вот и хотелось бы выяснить…

Ричард Гласпер рассказал, что французская полиция сообщила родным о безвременной кончине Даррена от инфаркта спустя пять месяцев после того, как мы с Брэдли обнаружили беднягу мертвым. Мы указали для протокола его гражданство, но фамилию Брэдли не знал, а я утаил ее намеренно.

Через Ла-Манш выслали зубные слепки, однако опознать по ним Даррена удалось не сразу: только когда родные заявили о пропаже.

Перевозить тело к тому времени было уже поздно. Из-за бюрократической волокиты Даррена похоронили как бездомного: то есть кремировали, а семье отослали дешевую урну с прахом.

— Это ужасно подкосило маму, — продолжил Ричард. — Потом, через пару месяцев, нам стали приходить какие-то чеки из французского издательства, а полиция сообщила, что моего брата задержали в Нью-Йорке, якобы у него была просрочена американская виза. По адресу, который он указал как место регистрации, располагался хостел. Управляющий проверил записи и подтвердил, что у них впрямь останавливался человек с таким паспортом.

Я кивал, поддакивая рассказу, но в душе вскипала злость: до чего небрежно я, оказывается, заметал следы. Чем, черт возьми, я думал, когда решил отдать гонорары за книгу родным Даррена? С тем же успехом можно было нарисовать стрелку прямиком к моей двери. Кто бы мог знать, что моя якобы гениальная затея обернется таким провалом? Надо было меньше упиваться собственным благородством.

Я убрал руки под стол, чтобы Ричард не заметил, как они трясутся.

— Мама решила, что случилась какая-то ошибка и Даррен на самом деле жив, — продолжил Ричард. — Полиция провела расследование и заявила однозначно, что это не он. Но мама так и не поверила. Мы обратились в Ассоциацию молодежных хостелов и выяснили, что какой-то парень колесит по всей стране, прикрываясь его именем, уже почти три года. Один менеджер из Сиэтла рассказал, что в последнее время часто с ним общается, и тот живет где-то в этих краях. У них с ним какие-то общие дела…

Я прокашлялся.

— Что скажешь ему, когда найдешь?

— Ничего говорить я не собираюсь, — ответил Ричард. — Я просто оторву ему яйца. Этот подонок убил мою маму. Она отправилась на тот свет с разбитым сердцем, потому что думала, что младший сын от нее отрекся. И я, чего бы мне это ни стоило, прикончу этого урода.

— Что ж, удачи, — сказал я, поднимаясь со стула. — Не сочти за обиду, но мне пора: экскурсия.

— Все о’кей, парень, не переживай. Был рад встрече. Если что услышишь, дай знать, хорошо? Я живу в номере четыреста один.

— Естественно.

Я оставил недоеденный завтрак на столе и медленно, уговаривая себя не бежать, прошел в комнату. Там запихал в рюкзак скромные пожитки, заглянул на минуту в женский туалет, а потом отправился в номер к Ричарду — сделать так, чтобы он меня больше не тревожил.

3 декабря

«Пурпурная черепаха» неспешно катила по тихоокеанскому шоссе, а я размышлял о том, что, проживая чужую жизнь, оказывается, был совершенно беззащитен. Я думал, что сотворил себя с чистого листа, стерев прошлую личность, но беда в том, что основу для этого я выбрал неподходящую — она принадлежала другому человеку.

Напоследок я решил изменить еще одну жизнь. На первой остановке в Санта-Крус позвонил в полицию Сан-Франциско и сообщил о британце, который распространяет наркотики в местных хостелах. Его зовут Ричард Гласпер, он проживает в гостинице «Хейт-Эшбери», в номере четыреста один, и в чемодане у него два десятка тампонов, доверху набитых кокаином.

Так было лучше и для самого Ричарда. Не то чтобы меня впечатлили его угрозы. Я больше боялся того, что сделаю с ним я, если нам доведется встретиться лицом к лицу, а в текущих условиях это было неизбежно.

К тому времени я высосал из США все соки, и делать там было нечего.

Тихуана, Мексика

4 декабря

Как только мы добрались до Тихуаны, я без малейших угрызений совести бросил туристов на произвол судьбы без водителя и гида. Если я чему и учил их на своих семинарах — так это тому, что настоящий путешественник должен уметь выпутаться из любой, самой непростой ситуации.

Обменяв доллары на песо, нацепив рюкзак и усыпив бдительность туристов текилой, я выбрался на федеральное шоссе и зашагал в сторону побережья.

А через несколько минут, перевоплотившись в Саймона Николсона, уже сидел в кузове пикапа среди деревянных ящиков с арбузами.

Нортхэмптон, наши дни

16:15

Саймон не был идиотом. Он прекрасно понимал, что рано или поздно Кэтрин найдет себе новую любовь. Было бы странно, если б она осталась одна.

Но теперь безликий соперник обрел конкретные черты, и Саймона это бесило. Противно было слушать, с какой нежностью она говорит про своего Тома, который пробрался к нему в дом и в его постель. Отчего-то незнакомый мужчина вызывал дикую неприязнь. Не потому, что Саймон до сих пор любил Кэтрин — нет, он перестал испытывать к ней чувства задолго до ухода, — но на душе все равно было мерзко. Он как будто ревновал.

В висках натужно застучало.

Он знал, что не имеет права судить, как ей поступать со своей жизнью и кого в нее впускать. Саймона больше злило то, что чужак примерил на себя роль отца его детей.

— Ты предпочел бы, чтобы я осталась одна? — резко спросила Кэтрин.

Видимо, он невольно выдал себя гримасой.

— Нет, разумеется. Ни в коем случае…

Голова совсем разболелась, надо бы что-то сделать. Однако под неумолимым взглядом Кэтрин, отмечавшей каждый жест, Саймон не мог даже глянуть на часы: не пора ли выпить таблетку.

Кэтрин с затаенным злорадством глядела, как его корежит всякий раз, когда она упоминает Тома. Даже изменщики и убийцы испытывают зависть, когда сознают, что им нашли замену. Кэтрин тайком улыбнулась. Тем не менее она старалась держать ухо востро с человеком напротив, хоть он и не вызывал прежнего страха. Стало немного легче, когда Саймон признался, что после смерти Полы его все-таки мучила совесть. Может, не такая уж он и тварь, в конце концов…

Кэтрин понимала, отчего он пристрастился к наркотикам; ведь и сама она в свое время глушила боль алкоголем.

— Ты и этот, как его… забыл… все еще вместе? — спросил Саймон.

— Нет. Мы с Томом разошлись. Хотя по-прежнему дружим, — ответила Кэтрин, изрядно гордясь этим подвигом.

— Что ты имела в виду, когда сказала, что я все испортил?

Кэтрин сердито посмотрела на него.

— Все пошло наперекосяк, когда я узнала, что ты жив.

Глава 13

КЭТРИН

Нортхэмптон, двадцать один год назад

16 февраля

Я жадно разглядывала фасад «Фабьен», любуясь каждой трещинкой и кирпичиком. Даже подписав с Маргарет документы, я по-прежнему не верила, что магазин теперь мой. Вот так, неожиданно, я стала владелицей модного бутика, в который прежде боялась зайти.

— Молодец, дорогуша, — прозвучал за спиной голос Маргарет. — Словами не передать, как я тобой горжусь.

На самом деле я хорошо понимала, что она чувствует, потому что и сама была в диком восторге. Впрочем, лишних иллюзий я не питала. Конечно, здо́рово получить в собственность магазин с готовой клиентурой, но чтобы удержать его на плаву, придется приложить всю свою смекалку и работать до седьмого пота.

Я по-прежнему шила наряды для продажи у себя дома или в мастерской в задней части магазина, а моя бывшая коллега по супермаркету, Селена, работала с покупательницами в зале.

Эмили, как и я в ее возрасте, начала проявлять интерес к моей работе. Даже если она путалась под ногами и всячески мешала, я старалась не вести себя, как в свое время мать. Я учила ее пришивать пуговицы и подметывать подол. Еще просила поискать в модных журналах красивые картинки для вдохновения, чтобы шагать в ногу со временем.

Робби крепко подсел на компьютерные игры, Джеймс разучивал с Томом новые песни под гитару, а я старалась проводить как можно больше времени с дочерью.

И порой тосковала по Саймону — сколько он все-таки потерял…

1 августа

В коттедже редко бывало тихо, и такие моменты я ценила особенно.

Том любил гулять с детьми в одиночку, и я охотно отправляла их в парк, радуясь, что в доме хотя бы на пару часов смолкнет телевизор и в дверь гаража перестанут колотить футбольным мячом. Пока никого не было, я решила исполнить давнее обещание, которое дала самой себе, и убрать наконец из шкафа одежду Саймона.

Я уже не раз думала об этом с тех пор, как в нашей жизни появился Том. Но было страшно — все равно что взять и выкинуть самого Саймона. Хотя если он и переступит когда-нибудь порог этого дома, то явно не за чистой рубашкой…

Поэтому я, крепко зажмурившись, распахнула дверцы шкафа. Одну за другой бережно сняла вещи Саймона с деревянных вешалок, свернула их и разложила по пакетам, решив отдать на благотворительность.

С каждым предметом одежды приходили забытые воспоминания: вот Саймон разворачивает новый джемпер, который я подарила ему на день рождения, вот рубашка, которую он надевал по праздникам… Я зарылась носом в лацканы коричневого пиджака из вельвета и уловила смутный запах лосьона после бритья. Потом намотала на руку галстук в синюю полоску, который Саймон надевал на встречу с управляющим банка, где хотел попросить ссуду. Узел тогда пришлось завязывать мне, потому что у Саймона сильно тряслись руки.

Пакеты один за другим ложились на пол, как вдруг зазвонил телефон.

— Можно поговорить с мистером Саймоном Николсоном? — спросил в трубке хриплый мужской голос.

— Простите, мой супруг скончался, — ответила я. — Кто его спрашивает?

— Меня зовут Джефф Яксли. Я служащий тюрьмы Вормвуд-Скрабс в Лондоне.

«Ого», — опешила я.

— Недавно умер отец мистера Николсона, и у него остались вещи, которые он просил передать сыну, — продолжил мужчина.

— Артур умер? — изумленно переспросила я. — Простите, вы сказали, что звоните из тюрьмы?..

— Какой еще Артур? Я про Кеннета Джаггера. Мистер Николсон, когда навещал его, оставил этот адрес.

— Скорее всего, вы ошиблись номером и звоните не тому Саймону Николсону, — перебила я. — Отца моего мужа зовут Артур, и живет он неподалеку от нас, по соседству. Насколько мне известно, в тюрьме он никогда не сидел.

Представив напыщенного старикана за решеткой, я невольно улыбнулась.

— Да, наверное, что-то напутали, — ответил мужчина. — Простите, что потревожил.

— Подождите! — выпалила я, пока собеседник не повесил трубку. — Говорите, кто-то навещал в тюрьме заключенного, назвавшись именем моего мужа и дав наш адрес?.. А когда это было?

— Одну минуточку. — В трубке зашелестели бумаги. — Согласно записям в книге посетителей, восьмого июня, четыре года назад.

— Ну, тогда это никак не мог быть Саймон, потому что четвертого июня он пропал.

— В смысле пропал?

— В прямом. Он в тот день исчез, и его больше никто не видел. Дело до сих пор не закрыли, но мужа признали мертвым.

Я задумалась. В голове не укладывалось, что кто-то мог назваться его именем.

— А что этот самый Кеннет оставил в наследство? — полюбопытствовала я.

— Часы.

В голове вдруг щелкнуло. Я через силу сглотнула.

— Золотой «Ролекс», — продолжил мужчина. — Довольно-таки увесистый. Дорогая на вид вещица.

Дальше я не слушала. В груди расцветала боль; чужие слова расползались, как капли крови в стакане, окрашивая все вокруг красным.

Бросив трубку, я рванула по лестнице, влетела в спальню, где в шкафу на верхней полке в дальнем углу лежала квадратная зеленая коробка. В ней должны были храниться часы, которые Саймону подарила мать, — единственная вещь, остававшаяся ему на память; правда, он никогда их не носил.

Я схватила коробку и, взявшись за крышку, нерешительно замерла. Если часы внутри, выходит, кто-то назвался его именем. Если же коробка пуста, это значит только одно — их забрал Саймон, и он ушел от меня намеренно.

— Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста… — зашептала я, распахивая крышку.

Коробка оказалась пуста.

— Нет, я просто убрала их куда-то, — пробормотала я и принялась рыться в шкафу.

К тому времени он практически опустел. Я вытряхнула одежду из пакетов, проверила карманы. Ничего. Заглянула в ботинки — вдруг часы спрятались там. Перерыла ящики в тумбочках возле кровати. Каждый раз, натыкаясь на пустоту, я тут же придумывала, где еще можно поискать. Проверила все закоулки дома, даже те, которые не раз перемыла с тех пор, как муж исчез.

Потом я влезла в кроссовки и побежала к единственному человеку, который мог меня успокоить, — к Артуру.

Через пятнадцать минут, задыхаясь от бега, я заколотила ему в дверь.

— Кто такой Кеннет Джаггер? — выпалила я с порога.

Пусть Артур скажет, что впервые слышит это имя!

Тот вдруг побелел, и я мигом осознала две истины: человек по имени Кеннет Джаггер — настоящий отец Саймона, и мой муж намеренно от меня ушел.

— Ты не вовремя, я занят, — нервно ответил Артур и попытался захлопнуть передо мной дверь.

Я подставила ногу.

— Кто такой Кеннет Джаггер?

— Понятия не имею, о ком ты говоришь. Уходи, пожалуйста.

— Ты врешь, и я не двинусь с места, пока ты не скажешь правду. Или хочешь втянуть в наш разговор еще и Ширли?

Артур сдался, поняв, что я не шучу.

— Жди меня за гаражом, приду через пять минут.

Он появился даже раньше.

— Где ты слышала это имя? — резко спросил Артур, не успев даже подойти.

— Неважно, — ответила я, не желая признаваться, что Саймон, скорее всего, жив.

— Кеннет что, вышел с тобой на связь?

— Без медиума уже не сумеет. Он умер.

Артур с облегчением выдохнул.

— Так что? Он отец Саймона?

— Ничего подобного, — перебил меня Артур. Но после паузы добавил: — Разве что биологический…

Каким бы жалким и забитым ни был по натуре Артур, врать он не любил. Он неохотно поведал историю своего знакомства с Дорин, которая к тому времени была беременна; рассказал о том, как она не раз уходила из дома к прежнему любовнику.

— И Саймон знал? — удивленно спросила я.

Сама я об этом впервые слышала.

— Узнал после того, как ездил к ней в Лондон, когда ему было тринадцать. Там он встретил Кеннета и обо всем догадался. Сильно потом переживал. С тех пор они больше не виделись.

Вообще-то виделись, и у меня есть тому доказательства.

— Так из-за чего переполох? — спросил Артур.

Я замешкалась. Можно рассказать все, что я выяснила: что Саймон ушел из дома, а через четыре дня навестил этого самого Джаггера в тюрьме. Но какой смысл? Если бы Саймон хотел вернуться, давно дал бы о себе знать. Что толку дарить Артуру ложную надежду? Он, разумеется, расскажет Ширли, та тут же сообщит Роджеру, и старые раны, не успев толком затянуться, вновь закровоточат — и все ради поисков человека, который не хочет, чтобы его нашли.

А что сказать детям? Четыре года назад я убедила их, что отец мертв; как теперь объяснить, что я ошиблась и на самом деле он просто их бросил? Одному богу известно, чем все это обернется.

Поэтому я сказал Артуру только одно: что тюремный надзиратель после смерти Кеннета пытается разыскать его родственников.

— Кэтрин, — окликнул меня Артур, когда я уже уходила, — как дети?

— Ты не имеешь права спрашивать о них, с тех пор как обвинил меня в убийстве, — ответила я и, развернувшись на пятках, оставила его упиваться чувством вины.

Я была вне себя от бешенства. Душу раздирало в клочья. Стиснув кулаки, я рванула домой. Схватила ножницы и изрезала всю одежду. Обрывки джемперов, брюк, футболок и курток вихрем летали по комнате. Нельзя, чтобы другие носили вещи, измаранные ложью.

Фотографии Саймона в рамках, стоявшие на буфете, полетели в мусорный бак. Я старалась уничтожить любые следы, которые этот ублюдок мог оставить в моем доме. Потом вспомнила про розовые кусты, высаженные для меня под кухонным окном.

Я рванула в гараж, сняла с крюка лопату и с силой воткнула ее в землю. Саймон посадил эти кусты нарочно, когда я пребывала в полном упадке сил, чтобы я искала в них утешения.

Он даже это умудрился испортить!

Закончив с клумбой, я уселась на лужайку и тупо уставилась перед собой. Не осталось сил ни плакать, ни даже моргать. Когда дети вернулись домой, Саймон был для меня мертв. Снова.

— А куда делись папины фотографии? — хмуро спросил Джеймс, первым заметив пропажу.

— Они на чердаке, — соврала я.

— Почему?

— Потому что я их убрала! — огрызнулась я.

Дети озадаченно переглянулись, но поняли, что лучше не лезть на рожон. Том пошел вслед за мной наверх, в спальню.

— Кэтрин, что случилось?

Я не ответила. Он взял меня за плечо и хотел притянуть к себе. Я не далась, стараясь не смотреть ему в глаза.

— Я освободила шкаф. Можешь, если хочешь, класть туда свои вещи.

— Что-то произошло?

— Нет, ничего.

Я заперлась в ванной, чтобы дать волю своей ярости. Я соврала второй раз в жизни. Про первый раз не знал никто, даже Саймон.

Но его секрет оказался гораздо хуже моего.

Рождество

Пока Том с детьми крепко спали, я на чердаке методично уничтожала свадебные фотографии.

В тот вечер я честно пыталась заснуть, однако посреди ночи вдруг вспомнила о них. Нет, я не вытерплю, если рожа Саймона еще хоть час пробудет в моем доме! Я по одной вынимала фотографии из альбома и, не глядя, рвала на куски. Когда закончила, они усеивали босые замерзшие ноги, как конфетти. Я была слишком зла, чтобы возвращаться в постель. Поэтому села, слушая, как в батареях журчит вода, и вновь задумалась о Саймоне.

Я злилась, что столько времени потратила впустую, оплакивая его, волнуясь, рисуя ориентировки, обзванивая больницы… И все это зря. Он просто взял и сбежал.

Пока мы не спали ночами, перетрясая в округе каждый камешек, он ехал в Лондон, чтобы навестить едва знакомого человека и отдать ему свое главное сокровище. Саймон не гнил в канаве — он был очень даже живой и развлекался где-то вдали от нас.

Лучше б он сдох!

Стоило только подумать, какой идиоткой и лгуньей он меня выставил, как кулаки сжимались сами собой. Я была разбита и унижена. На всем белом свете я могла довериться одной только Поле — но ее больше не было. Хотя она, наверное, тоже не сумела бы вынести это бремя в одиночку и рассказала бы Роджеру…

К моему сердцу словно прикрепили клапан, и всю любовь, которую я испытывала к мужу, мгновенно высосало. В голове крутилось одно простое и короткое слово: почему?

Я знала, куда Саймон отправился сразу после того, как бросил нас: в тюрьму, чтобы повидать своего биологического папашу. Но другие вопросы оставались без ответа. Куда он пошел потом? Кто еще знает, что он жив? Как долго он вынашивал мысль о побеге? Было ли это спонтанным решением или частью извращенного плана: жениться на мне, сыграть роль любящего отца, а затем бросить? Почему я не почувствовала, что его теряю?..

Может, он уродился в мать сильнее, чем мы думали? И на ее манер завел по всей стране десяток любовниц? Куда мог отправиться человек без денег и без документов? Жалеет ли он о своем решении, хочет ли вернуться?

Почему, Саймон? Почему?

В голове звенело громче, чем на церковной колокольне в праздничный день. Но единственное, о чем я молилась, — чтобы до скончания веков Саймон скитался в нищете и одиночестве.

Потому что именно на такую судьбу он обрек меня.

Нортхэмптон, двадцать лет назад

11 апреля

Том был отличным парнем, многие женщины сочли бы его идеальным. Вот только стараниями Саймона я знала, что даже самые хорошие люди способны исподтишка ударить.

За Саймона я выходила отнюдь не в розовых очках. Я понимала: учитывая наш печальный опыт с родителями, будет чистой удачей, если мы проживем жизнь без особых препятствий на пути. Когда мы ссорились или дети орали так, что дом превращался в психушку, то, естественно, мечтали о побеге.

Но только мечтали. А Саймон воплотил мечты в реальность. Логика подсказывала мне, что если человек, которого я беззаветно любила, которому верила столько лет, запросто меня предал, то и от нового ухажера, которого я знаю всего несколько месяцев, можно ждать чего угодно.

Узнав об обмане Саймона, я выплеснула всю свою злость на Тома. Бедняга так и не понял, в чем дело. Я наблюдала за ним вечерами и поражалась тому, что симпатичный, веселый и заботливый мужчина решил повесить на шею чужую семью. Вместо того чтобы испытывать благодарность и ловить моменты счастья, я ждала подвоха.

В голову закрались нехорошие подозрения: может, я просто временный вариант, пока он не подыщет кого-то помоложе и пофигуристей — женщину, которая сумеет ему родить? Я всерьез задумалась, не произвести ли на свет еще одного ребенка. В конце концов, для мужчины основной инстинкт — размножаться, хоть Том и не выказывал ни малейшего желания обзавестись родным потомством.

Впрочем, у нас с Саймоном был целый выводок, но это не помешало ему сбежать…

Кроме того, на мне висел бизнес, и я просто не вынесла бы той чехарды, которая началась бы в доме с появлением нового младенца.

А значит, у нас с Томом ничего не выйдет. Он бросит меня, как и все остальные, кто был мне дорог. Как мама с папой, как Билли, Саймон и Пола…

Я решила не давать Тому шанса и самой найти повод выставить его за порог. Следила за каждым его шагом, накручивая себя, если он делал что-то не так. Рылась в бардачке машины: вдруг там лежат женские трусики. Заглядывала в бумажник: не найдутся ли чеки из ресторанов, где он тайком бывает без меня. Проверяла чемоданы в гараже: не собраны ли вещи в ожидании подходящего момента. Однажды ночью я даже оставила детей одних, а сама до рассвета простояла в кустах возле его дома: вдруг к нему придет любовница…

Однако, как ни старалась, я не находила улик, подтверждающих мою правоту. Том со всех сторон выглядел порядочным и честным мужчиной. Оттого моя досада лишь крепла: раз я не сумела разглядеть подлую натуру Саймона, значит, прогляжу и Тома.

Поэтому я начала устраивать скандалы по пустому поводу: что он забыл купить продукты, что не убрал за собой инструменты, что не удовлетворяет меня в постели…

Причем я делала это осознанно. Все мужчины стали для меня такими же, как подонок Саймон.

Говорят, самый быстрый способ свести собаку с ума — сперва погладить ее, а потом ударить. Вот только мой пес верно продолжал ходить за мной по пятам.

12 мая

— Давай я перееду к тебе, — неожиданно заявил Том.

— Что?.. Зачем? — опешила я.

После всех моих стараний он не только не сломался, а, скорее, наоборот — укрепился в своем решении.

— Я не дурак, Кэтрин. И понял, что в тот день, когда ты выбрасывала вещи Саймона, что-то случилось. Ты не готова рассказывать, но тебе как никогда нужна поддержка. Так что позволь мне доказать серьезность моих намерений. Я люблю тебя. Я люблю детей. Мы вместе уже больше двух лет. Давай посмотрим, куда это приведет. Давай я перееду.

Я посмотрела Тому в глаза, толкнула его на кровать и занялась с ним любовью, осознавая в душе, что все равно нас ждет закономерный финал. Что бы Том ни делал, он только откладывает неизбежное.

Я притворялась, будто мы семья. Убеждала себя, что все получится. Однако в конце концов обида на Саймона взяла свое. Я просыпалась ночами и тянулась на другую сторону кровати: проверить, на месте ли Том. Как-то раз я наорала на него, потому что он исчез — хотя он просто ушел в туалет.

Однажды Том вернулся из паба позднее обычного, и я не разговаривала с ним целую неделю. Потом обнаружила у него в телефоне два незнакомых номера и окончательно удостоверилась, что у него интрижка на стороне.

Том уверял, что понимает, чем вызваны мои непростительные выходки. Однако Саймон уже разрушил любое будущее, которое могло у нас с ним сложиться.

Спустя шесть недель после того, как Том переехал к нам, я попросила его уйти.

САЙМОН

Лос-Теларос, Мексика, двадцать один год назад

13 апреля

Бильярдный кий, саданув старика по плечу, сломался пополам. Старик хрюкнул, неловко шагнул вперед и повалился на стол.

Нападавший — такой же немолодой и пьяный — развернулся на сто восемьдесят градусов, держа в руках половинку кия, качнулся и рухнул на пол. Его противник зашарил по столу, схватил шар, намереваясь огреть задиру по голове, но, плохо себя контролируя, выронил его, и шар, пролетев через всю комнату, ударился о плинтус.

Стараясь не хохотать над двумя неумехами, мы с Мигелем подошли и подняли старых пьяных драчунов на ноги. Они бестолково замолотили руками, как сломанные ветряные мельницы, разгоняя сигаретный дым и подзывая к себе одну и ту же проститутку.

— И так — всякий раз, — объяснил Мигель, держа того, что был помельче.

— Они разве не приятели? Вроде вместе приехали, — удивился я, на всякий случай загораживая собой второго.

— Приятели? Да это папаня с сынком, — расхохотался Мигель. — Просто им нравятся одни и те же бабы. Проработаешь в этом борделе с мое — и не такое увидишь.

Шел четвертый месяц с тех пор, как я перестал принимать наркотики и колесить по миру, — ровно столько времени прошло с того дня, как я впервые переступил порог здешнего публичного дома. Вообще борделей в Мексике хватало — в любом городе можно сыскать место, где в приватной комнате предложат не только выпивку, но и приятную компанию. Яркие неоновые вывески завлекали дальнобойщиков, которые хотели отвлечься от дороги в женском обществе.

Однако бордель в Лос-Теларосе с оранжевой черепичной крышей и черными коваными балкончиками на первом этаже оказался совсем не таким, как другие, — он напоминал, скорее, отель. На нем не было вывесок и указателей. Я не собирался искать здесь работу, да и секс, впрочем, тоже. Хотелось только одного — чего-то крепкого, чтобы промочить горло.

Внутри на столиках из дымчатого стекла горели фарфоровые лампы, озаряя бордовые стены. С деревянных балок над белыми кожаными диванами и стойкой администратора свисали хрустальные люстры. Ароматические свечи, пахнувшие сандалом и ванилью, оттеняли сигаретный дым. Мятые бархатные занавески были плотно задернуты, укрывая зал от посторонних взглядов.

Истинное предназначение этого заведения я осознал лишь в баре, где возле мужчин толпились симпатичные девушки разной степени обнаженности.

Я сел за стойку, гоняя в стакане с бурбоном кубики льда. Зрелище меня забавляло. Девушки отыгрывали свою роль безупречно, делая вид, будто их привлекают сами клиенты, а вовсе не песо у них в карманах.

— Хотите, познакомлю вас с одной из здешних леди? — спросил меня бармен.

— Нет, я просто решил выпить.

— Так все новички говорят, — хохотнул он, подливая мне бурбона. — Вы из Европы?

— Да, из Британии.

— Далекий же вы проделали путь… Что привело вас в наши места?

— Решил повидать мир, подработать…

— Подработать кем? — настороженно спросил бармен, приглаживая бородку.

— Кем угодно. Столяром, плотником, ремонтником, маляром… Без разницы.

— Вы женщин бьете?

— Нет, конечно же!

— А наркотики принимаете?

— Бросил с тех пор, как уехал из Сан-Франциско.

— А хорошеньких девушек трахать любите?

— Чего? — расхохотался я, чуть не поперхнувшись выпивкой.

— Хорошеньких девушек трахать любите?

— Люблю. Но, как я уже сказал, я здесь не за этим.

Бармен развернулся и крикнул куда-то в зал:

— Мадам! Oiga[26], мадам!

К нам, хромая, приблизилась дама средних лет с седыми волосами, собранными в хвост.

— Cuál es el problema, Miguel? [27]

— Я нашел вам человека, мадам. Как тебя зовут, hombre [28]?

— Саймон, — ответил я.

Женщина хмуро окинула меня взглядом с головы до ног и что-то буркнула под нос. Потом схватила за руку и принялась загибать пальцы.

— Ой! — Я скривился, пытаясь выдернуть руку, но та держала на удивление крепко.

— Не лезь без спросу в бар, делай все, что скажут, и следи, чтобы клиенты не обижали моих девочек, — фыркнула она с непонятным акцентом. — И самых хорошеньких трахать не смей!

— Ладно, ладно, я понял.

Я с трудом высвободил руку и потер онемевшие пальцы.

Женщина исчезла в дальней комнате, а я удивленно уставился на Мигеля.

— Что вообще происходит?

— Добро пожаловать к мадам Лоле, — он улыбнулся, поднимая рюмку. — Тебя только что приняли на работу.

1 августа

Мужчины-горожане, узнав, что я работаю в борделе, относились ко мне со странной смесью уважения и зависти. Когда я выходил в город за припасами, меня либо старательно не замечали — если были с женами, — либо приветствовали кивком и понимающей улыбкой.

Я быстро привык к своему необычному окружению. Перестал видеть нечто крамольное в том, что связанного подобно бычку бизнесмена хлещут по спине кожаной плеткой. Безо всякого стыда отстегивал от столбика кровати голого полицейского, который умудрился потерять ключи от наручников. Не обращал внимания на священника, эдакого местного Бенни Хилла, который в женском нижнем белье удирал по коридорам от девушек в нарядах французских горничных.

Бордель возник здесь давно, с самого основания поселка, расположенного в сорока пяти минутах езды от Гвадалахары, второго по величине города Мексики, откуда приезжало немало клиентов. У борделя была неплохая репутация. Многие посетители жили совсем рядом — в радиусе двух-трех километров. Некоторые горожане, дождавшись, когда жена уснет, выползали из супружеской постели, а через пару часов возвращались домой с довольной улыбкой на лице.

Для меня же это было место работы, и развлечений я не искал. Покидая Сан-Франциско, поставил перед собой цель — все ошибки Даррена и Саймона оставить в прошлом.

Однако моя жизнь опять перевернулась, когда я влюбился в шлюху.

23 октября

— Ты что, запал на нее, а, hombre?

Я чуть было не свалился с лестницы — Мигель неслышно подкрался сзади.

— Она ж тебе сердце растопчет, — рассмеялся он. — Чики вроде нее по-другому не умеют.

— Не понимаю, о чем ты, — ответил я, соврав нам обоим.

Вкрутил лампочку, сложил стремянку, отнес ее обратно в кладовку и вышел на улицу, чтобы съездить в город и купить новый кабель. Украдкой покосился в сторону окна, и задернутая занавеска чуть заметно шелохнулась. Ужасно хотелось оказаться внутри, вместе с хозяйкой комнаты.

Я не просто запал на нее, я был сражен в самое сердце.

По дороге решил, что те, кто работает на мадам Лолу, — счастливицы. Тощие, азиатки, старухи, европейки, рыжие, лысые, толстухи… На любой вкус и кошелек — они работали в чистом помещении и под охраной.

Другим повезло меньше. Чем ближе к городу я подъезжал, тем больше проституток становилось вокруг: девушки, едва одетые, стояли у обочины или сидели на пластиковых стульях, раздвинув колени, чтобы завлечь клиентов. Другие потрепанными пугалами торчали в поле.

Почти все мужчины, посещавшие заведение мадам Лолы, вели себя с девочками почтительно, хотя некоторые все-таки считали, что за свои деньги имеют право на грубость, если это подогревает возбуждение. Тогда в дело вступали мы с Мигелем.

Я никогда не терпел насилия, особенно по отношению к женщинам. Что моя мать, что мать Дуги — мужчины сломали им жизнь.

Бет ушла от Дуги через пять лет после свадьбы. Я как-то раз приехал домой, а он ужинал с моей семьей, всячески оттягивая возвращение в пустой дом. Меня не было рядом, чтобы его поддержать, поэтому он изливал душу Кэтрин. Хотя вряд ли он рассказал ей главное…

— У меня никогда не будет того же, что у тебя, — заявил Дуги после развода.

Он хотел поставить опустевшую банку из-под пива на стол, но промахнулся.

Кэтрин спала наверху, а мне приходилось выслушивать пьяные бредни.

— А что у меня особенного? — я вздохнул, готовясь выслушать очередную порцию нытья.

— Тебя все любят. У тебя семья…

— И у тебя будет семья. Ты еще встретишь свою половинку.

— Нет, потому что я такой же, как отец. Все мы рано или поздно становимся такими же, как родители, что бы ни делали и как бы ни старались. И ты тоже станешь.

— Что за бредятина… Я не такой, как Дорин, а ты не такой, как твой отец.

— Такой, такой. — Дуги замолчал, задумчиво потирая глаза, и прошептал: — Я ее ударил.

— Кого? Маму?

— Нет. Бет.

— Что? — Наверное, мне послышалось. — «Ударил» — в смысле случайно или намеренно?

— В смысле не просто ударил, а бил.

Дуги стыдливо повесил голову.

Я откинулся на спинку стула, не веря собственным ушам. Он ведь видел, каково приходилось его матери — и все равно решил последовать примеру отца?

— Зачем? — ошалело спросил я.

— Не знаю… Когда я начинаю злиться, то теряю голову, и все происходит само собой. Я ничего не могу поделать.

— Как этого «ничего»! Нельзя бить жену без всякой причины! Так в чем она?

Дуги медленно поднял голову и уставился мне в глаза.

— Уж кому, как не тебе, знать, в чем…

Он вдруг замолчал, взял куртку и вышел. Я неохотно последовал за ним, поддерживая за плечи.

Воспоминания о той ночи выветрились из головы, когда я остановил пикап на обочине возле магазина.

Интересно, чем сейчас занята та девушка за занавеской? Замечала ли она хоть раз, как я не спускаю с нее взгляда?

11 февраля

Несколько месяцев я наблюдал за тем, как она каждый день зарывается в книги. Девушка хранила верность любимым авторам: Диккенсу, Хаксли, Шекспиру и Хемингуэю. Наверное, с ними удавалось на время сбежать из борделя, который стал ей домом.

Чем бы я ни был занят, всякий раз замирал, если оказывался с ней рядом. Девочек здесь было много — не меньше тридцати, но только она одним своим присутствием заставляла меня забыть обо всем на свете.

Дело было отнюдь не в нежном блеске каштановых волос длиною по плечи, не в оливковой коже и не в пухлых розовых губах. Меня опьяняли не шелка, облегавшие бедра и грудь, и не карие бездны глаз.

Меня поражало, с каким безразличием она относится к окружавшему ее миру. Все прочие девушки боролись за клиентов, она же всякий раз держалась в стороне и оттого манила к себе самых денежных гостей.

Ее соратницы старались брать как можно больше мужчин, она же была крайне разборчива — принимала только одного клиента за вечер и часто устраивала себе выходные. Благодаря своей придирчивости она пользовалась большим спросом. В перерывах между клиентами она или сидела в кабинете мадам Лолы, или уходила в спальню на втором этаже.

Мы никогда не разговаривали, не смотрели друг другу в глаза; меня вообще для нее не существовало.

Мне было без разницы. Я втрескался в Лючиану по уши.

Нортхэмптон, наши дни

17:05

— Почему ты не рассказывал мне про Кеннета Джаггера? — начала Кэтрин.

Саймон помолчал, обдумывая свое детское решение держать в тайне правду о биологическом отце. Затем принялся подробно рассказывать о жизни, которую он скрывал, пока они жили в браке.

Пояснил, почему после побега отправился именно в Лондон, где узнал о смерти Дорин. Рассказал о встрече с Кеннетом, хоть и опустил некоторые подробности: умолчал о том, что прошептал ему на ухо, и почему биологический отец счел его тварью.

Кэтрин ни разу не встречала Дорин и вообще знала о ней лишь по обрывкам разговоров. Разумеется, ей было интересно, что собой представляет мать любимого мужчины. Однако раны, которые та нанесла сыну, оказались, видимо, слишком глубоки. У Саймона даже не было ее фотографий. В голове Кэтрин сложился свой образ свекрови, где Дорин была похожа на Дасти Спрингфилд[29]. Она как-то раз поделилась этим с Саймоном, и тот расхохотался.

Пока Саймон рассказывал, что навещал могилу матери, Кэтрин вспомнила, каким он всегда был чутким. Но какую бы признательность она к нему ни испытывала — в конце концов, он подарил ей четверых детей, — любые воспоминания о его прежних добрых поступках вытеснялись новыми откровениями.

— Я не говорил тебе о Кеннете, потому что не хотел считать его своим отцом, — признался Саймон. — Я возненавидел этого человека с первого взгляда. Не хотелось, чтобы ты видела во мне то же, что я увидел в нем.

— И все же ты стал точно таким же, если не хуже.

Кэтрин знала, что так говорить жестоко, но он ее чувства не щадил, и с ним она тоже любезничать не собиралась.

— Сейчас уже нет, — поправил Саймон. — Прежде — может быть.

— Если ты так его ненавидел, зачем было утруждать себя поисками?

— Чтобы закрыть этот вопрос.

— Мне ты тоже решил оказать такую любезность? Только двадцать пять лет спустя?

Саймон промолчал.

Кэтрин было обидно, что он в свое время не доверил ей столь важный секрет. Впрочем, куда больше ее злило, что он не рассказал ей про то, как Дуги избивал бедняжку Бет. Пусть они с ней были не так уж и дружны, но втроем — объединив силы с Полой и Байшали — сумели бы ей помочь. Тогда, возможно, все обернулось бы иначе.

Саймон тем временем ликовал, что у Кэтрин с ее ухажером ничего не вышло. Этот тип не нравился ему даже по рассказам. Идеальных людей не бывает, и рано или поздно Кэтрин сама бы в этом убедилась. Пусть лучше радуется, что Саймон избавил ее от лишних слез.

— Ты в курсе, что ты мертв? — спросила она вдруг. — Официально. Надо выждать семь лет, прежде чем объявлять пропавшего без вести мертвым. На седьмую годовщину я наняла юриста и получила свидетельство о твоей смерти.

— Ты ведь знала, что я жив? — отозвался он, чуя в ее словах подвох.

— Знала. Но ты не захотел жить с нами, так что какая разница?

Хотя Саймон понимал ее мотивы, ему не нравилось, с каким безразличием Кэтрин говорит о его смерти. Она словно над ним издевалась.

— Это было непросто: и с юридической точки зрения, и с моральной, — продолжила Кэтрин. — Приходилось делать вид, что ты мертв, — и перед детьми, и перед законом. Доказывать, что тебя искали всеми средствами, но не нашли. Впрочем, это было легче всего, потому что и Роджер, и все остальные наши друзья рассказали в суде, как я буквально выворачивалась наизнанку, пытаясь тебя разыскать. В общем, после суда ты умер не только для меня, но и для всей страны.

— И что это тебе дало? К чему было тратить столько сил? Не вижу смысла.

— Мне без разницы, видишь ты смысл или нет. Я сделала это затем, чтобы если вдруг ты вздумал воскреснуть — как в итоге и вышло, — то был бы связан по рукам и ногам. Кроме того, благодаря страховке Эмили и Робби сумели поступить в колледж, так что от признания твоей смерти мы только выиграли.

Кэтрин опять удалось выбить почву у него из-под ног. Саймон в который раз убедился, что недооценивал ее характер.

— У меня были похороны? — в надежде спросил он.

— Только ради детей. Требовалось поставить точку, потому что твоя пропажа висела над ними тенью. А так они смогли двигаться дальше. Во всяком случае, с годами они говорили о тебе все реже.

Насчет последнего Кэтрин врала, но Саймону лучше не знать правды. Кэтрин научилась прикусывать язык, когда дети упоминали отца — тем более если они говорили о нем с тоской.

Саймон тоже понял, что она лжет — особенно в свете того, что Джеймс написал на своем сайте.

— Не могла бы ты подробнее рассказать о моих похоронах? — попросил он, уязвленный ее ледяным торжеством.

— А что рассказывать? На городском кладбище теперь есть пустая могила и надгробие. Саму процедуру я не помню — разве что после нее стало намного легче.

И снова она кривила душой. Саймон раскусил ее обман.

— Не помнишь, как хоронила мужа? Что-то не верится…

— Думаешь, мне есть дело до того, во что ты веришь, а во что нет?

Кэтрин рассмеялась — как смеются люди, когда говорят о чем-то несмешном.

— Раз тебе было без разницы, зачем ставить надгробие?

— Я же сказала: ради детей!

— Ты сказала, они обо мне не вспоминали. На кой тогда им сдалась моя могила?

Кэтрин отвернулась, ничего не ответив. Каждый месяц кто-то из детей относил цветы на церковное кладбище и ставил их в вазу, которую Эмили слепила на уроке гончарного мастерства, когда ей было восемь. На Рождество они совершали туда паломничество все вместе — даже Кэтрин, чтобы соблюсти приличия. Только тогда она позволяла себе вспомнить про мужа.

Саймон воззвал к ее совести:

— Кэтрин, обещаю, после сегодняшнего дня ты обо мне не услышишь. Поэтому прошу, давай будем друг с другом честными.

— Что ты знаешь про честность? — невыразительно спросила она.

— Я понял, что без нее люди не могут жить спокойно. Мы еще тогда должны были многое сказать друг другу. Теперь я приехал, чтобы все объяснить, хоть тебе и не нравится то, что ты слышишь.

«Ты прав», — подумала Кэтрин. Он успел нанести ей немало ударов, но она подозревала, что все это — лишь верхушка айсберга.

Кэтрин резко вздохнула.

— Дети попросили меня устроить символические похороны, потому что хотели с тобой попрощаться, а хоронить было нечего. Ты это надеялся услышать? Пришли все, кто тебя знал. Я заказала гроб из клена — твоего любимого дерева, — и люди клали в него всякие сувениры. Пивную кружку из бара, например, или футбольный кубок… После службы мы устроили в доме поминки.

Саймон внимательно слушал и улыбался, тронутый тем, сколько сил она положила на церемонию, хотя знала правду.

— И сделала я это не ради тебя, — резко добавила Кэтрин. — Меня тошнило всякий раз, когда приходилось изображать из себя скорбящую вдову. Ты сделал меня соучастницей, и за это я ненавидела тебя вдвойне. И до сих пор ненавижу. Будь моя воля, сожгла бы все, к чему ты когда-либо прикасался.

Саймон опустил голову, как побитый пес.

Глава 14

САЙМОН

Лос-Теларос, Мексика, двадцать лет назад

13 мая

Где бы я ни находился, меня повсюду подстерегала смерть.

Для борделя вопли были делом обычным — мужчины частенько орали в экстазе. Но в тот день кричала женщина, причем не от удовольствия, а от боли.

Более того, крики неслись из комнаты Лючианы.

Я отбросил в сторону ведро с краской, взлетел по лестнице и забарабанил в ее дверь.

— Эй, что происходит? — крикнул я. — Лючиана!

Внутри отозвался мужчина; он что-то неразборчиво буркнул поверх сдавленных женских стонов. Я схватился за ручку, но та не подалась. Я в панике поднял ногу и принялся пинать по двери. Изнутри тем временем слышались удары.

Наконец дверь сорвалась с петель, и я влетел внутрь, однако не успел ничего разглядеть — что-то тяжелое огрело меня по голове. Я мешком упал на пол. Растерянно моргнул и хотел было встать, когда прилетел второй удар.

Двигаясь на инстинктах, я схватил нападавшего за голую лодыжку и дернул. Тот упал, как поваленное дерево, но тут же навалился на меня сверху и обрушил мне на голову шквал ударов.

Извернувшись, я пнул противника по гениталиям; тот выдержал и кулаком сломал мне нос.

Ошалев от боли, я неуклюже стукнул его пару раз по уху, лишь сильнее разозлив.

Дебошира удалось разглядеть только сейчас: он был под два метра ростом, весил не меньше сотни кило и состоял из одних мышц. Голый и волосатый: то ли человек, то ли обезьяна… От такого всего можно ждать.

Он поднял кусок дверной рамы над головой, сплюнул и хохотнул. Наверное, эти черные расширенные зрачки и слюнявый рот должны были стать последним, что я увидел бы в этой жизни. Я уже смирился с неизбежным, как вдруг о макушку противника разбилась взявшаяся из ниоткуда настольная лампа. Громила упал на колени, изумленно вытаращив глаза. Его снова саданули лампой по черепу — для верности несколько раз. И он, корчась в конвульсиях, рухнул мордой вниз на мокрый ковер.

Я наконец заметил Лючиану. Ее лицо — все в красных пятнах — спряталось за спутанными волосами. Белье было изодрано в клочья; лампа дрожала в трясущихся руках.

Я подполз к поверженному титану и перевернул его на спину, чтобы унять судороги.

Первые слова, которые Лючиана произнесла в мой адрес, были лишены всяческих эмоций:

— Не трогай его.

— Надо вызвать «скорую».

— Не надо. Он хотел засовывать в меня всякие предметы. Я отказала. А он заявил, что его дочка всегда соглашается — закусывает губы и терпит. Пусть эта тварь сдохнет. Заслужил.

Возразить было нечего. Я промолчал, сосредоточенно глядя, как груда мяса давится собственным языком. Во рту у него забулькали розовые пузыри. Судороги понемногу стихали. Мы наблюдали за агонией вместе. Наконец мозг устал бороться, и душа отлетела, откуда пришла — прямиком в лапы к дьяволу.

Хромая, я спустился и сообщил мадам Лоле о драке в комнате Лючианы, и та с хирургической точностью принялась уничтожать все следы пребывания буйного клиента. Похоже, прибираться подобным образом ей было не впервой.

В режиме автопилота мадам Лола раздала приказы стайке перепуганных девчонок, столпившихся возле двери, и те искрами фейерверка сыпанули в разные стороны.

— Мигель, в грузовике хватит бензина, чтобы добраться до лощины?

— Хватит.

— Bueno[30]. Оттащи его вниз. А вы, остальные, — живо занялись гостями!

Потом мадам Лола посмотрела на Лючиану.

— Кто его так? — спросила она.

Я взял вину на себя, и мадам Лола одобрительно кивнула.

— Хорошо. Теперь избавьтесь от тела.

Прошел час, как мы выехали. Лючиана большую часть дороги молчала, изредка нарушая тишину указаниями и глядя из окна на проплывавшие мимо поля. Мне ужасно хотелось завести разговор, но обстоятельства к тому не располагали — в конце концов, у нас в кузове валялся замотанный в полиэтилен покойник.

Я ехал по проселочным дорогам, подальше от автострад, поражаясь тому, сколько в Лючиане скопилось ярости, чтобы безжалостно забить человека до смерти и смотреть на его агонию. Впрочем, я прекрасно ее понимал. Когда-то со мной творилось то же самое.

— Вон туда, — ткнула Лючиана обломанным ногтем.

Я остановил грузовик на обочине между рядами выжженной кукурузы и достал две лопаты. Земля была сухой и твердой; мы провозились целую вечность, прежде чем выкопали достаточно глубокую яму, чтобы после весенних паводков труп не поплыл по долине полиэтиленовым плотом.

Я из последних сил дернул неподатливое тело за лодыжки и вытащил его из кузова, кое-как доволок по ухабам и спихнул в яму.

Лючиана встала на колени и зачем-то размотала у него на голове пакет. Потом вынула из-за пояса джинсов маленький серебристый пистолет. Я ошалело застыл. Она дважды пальнула покойнику в голову: сперва в левый глаз, потом в правый.

Я отшатнулся, в ушах зазвенело.

— Это визитная карточка здешних банд, — пояснила она. — Пуля в каждом глазу означает, что он видел такое, чего не должен был, — и его наказали. Если тело найдут, полицейские решат, что его прикончили свои же.

Я взволнованно закивал. Лючиана прикрыла лицо пакетом, мы забросали труп землей и кинули лопаты обратно в кузов. Я обернулся. Лючиана почему-то стояла совсем рядом. Она навалилась на меня, придавив ноющие плечи к дверце грузовика, и поцеловала с невиданным прежде жаром. Боль от сломанного носа эхом прострелила все тело, но оно того стоило.

Потом она расстегнула мне пряжку ремня, я стянул с нее футболку. Оба поморщились, задевая ушибы и порезы на опухшей коже в синих, желтых и багровых разводах.

Когда все закончилось, мы так же молча, как приехали, сели в грузовик и отправились обратно в бордель.

23 июля

Каждую ночь Лючиана пробиралась ко мне в постель, и мы неслышно занимались любовью. Медленно и чувственно, в отличие от самого первого раза с горьким привкусом смерти и похоти на языке. Насытившись, она одевалась и, словно ничего и не было, ускользала за дверь.

Мы с Лючианой никогда не обсуждали тот день, когда она убила человека. Мы с ней вообще не разговаривали. Я гадал, почему она приходит: из благодарности или пытаясь меня контролировать. Ее профессия заключалась в том, чтобы отдаваться мужчинам за деньги, поэтому она сама решала, где и когда мы займемся любовью. Не было никаких сомнений, кто в наших отношениях главный.

Впрочем, ее мотивы меня заботили мало. Если я мог дышать с ней одним воздухом и чувствовать рукой ее кожу только во время секса — значит, так тому и быть. Дни складывались в недели, те — в месяцы, и с каждым разом Лючиана проводила в моей комнате все больше времени.

Я всегда боялся, что любимый мною человек найдет свою любовь с кем-то другим. Но поскольку Лючиана зарабатывала себе на жизнь сексом, изменой я это не считал. Это всего-навсего работа. Я ни секунды не сомневался, что бесплатно она приходит только ко мне. Так у нас сложились идеальные отношения — самые моногамные, что были в моей жизни.

14 ноября

Услышав, как двигается дверная ручка, я повернулся к двери лицом и с улыбкой откинул простыню. Однако Лючиана не спешила ко мне присоединяться, села в кресло у окна напротив кровати, закурила и принялась выпускать колечки сизого дыма.

На шестой месяц нашей тайной связи она наконец преодолела свои страхи.

— Меня зовут Лючиана Фиорентино Марканьо. Я родилась и выросла в Италии.

Я подвинулся к изголовью, внимательно слушая.

— Приехала в Мексику вместе с матерью, после того как отец пытался нас убить. Он был богатым человеком, но очень злым и всячески над ней издевался, считая, что она крутит романы с каждым встречным. На самом деле мама на него чуть ли не молилась, а он в своей паранойе и глупости этого не замечал. Матери не хватало сил от него уйти. Она старалась всячески угодить ему, завоевать доверие… Но когда каждый день слышишь в свой адрес обвинения, рано или поздно ломаешься. Фактически он сам толкнул ее в объятья своего партнера по бизнесу. В конце концов отец обнаружил измену и велел убить ее любовника, перед этим кастрировав. Мать обо всем узнала, найдя на туалетном столике в подарочной коробке его гениталии.

Я закурил сигарету и глубоко затянулся. Рассказ Лючианы меня завораживал.

— Когда мы с моей сестрой Катериной подросли, отец решил, что мы тоже, как и мать, обязательно станем шлюхами, — продолжала Лючиана. — Он следил за каждым нашим шагом. Нанял охрану. Нас возили в школу и обратно, чтобы мы ни в коем случае не общались с мальчиками. Катерина все равно сблизилась с сыном нашего садовника — он, пожалуй, был единственным ее другом, если не считать меня. Отец увидел однажды, как они разговаривают, и избил бедного парня так, что тот остался инвалидом. Катерина была в ужасе, причем во всем винила себя. Она решила, что у нее нет будущего — что дальше будет только хуже. Так жить ей не хотелось. Она дождалась дня рождения отца, ушла на виноградники и там перерезала себе вены. Тело нашла я.

Лючиана замолчала и уставилась под ноги.

— Разумеется, мы с матерью были вне себя от горя. Но у нее в голове словно вдруг щелкнуло. Потеряв одну дочь, она решила спасти хотя бы вторую. Поэтому мы взяли паспорта, немного денег у нашей экономки и сбежали.

Лючиана закрыла глаза.

— Человек, которого я убила, который напал на меня… он не первый, кто погиб от моих рук. Мы с матерью сперва уехали в Лондон, к ее двоюродной сестре. Жизнь понемногу наладилась. Мы жили, разумеется, совсем не так, как в Италии, в золотой клетке. Можно сказать, в нищете, зато были свободны. Однако нас выследили люди моего отца. К нам вломился мужчина; он застрелил сестру моей матери и ее сына. Хотел убить и маму — но не заметил, что я тоже дома, на кухне. Я воткнула ему в шею нож. Правда, он успел выстрелить маме в ногу. Я перевязала ее, и мы опять убежали. В конце концов добрались до Мексики, где отец не подумал бы нас искать. Начали работать. Продавали себя, чтобы выжить, и со временем это стало обычным делом.

— Тот мужчина, которого мы похоронили… — перебил я. — Его тоже прислал твой отец?

— Нет, он просто обычная тварь. Не заметил, что я еще хуже… В общем, я убивала уже дважды. И знаю, что ты убивал тоже.

Лючиана выразительно замолчала. Я окаменел.

— Я видела, как ты смотрел на меня в тот день. Большинство мужчин удрали бы без оглядки, а ты даже не дернулся. И влюбился ты в меня, потому что решил, что нашел родственную душу. Тогда я поняла: ты совершил нечто ужасное. Вынужденно, ради спасения. А самое страшное, что можно совершить, — это отнять человеческую жизнь. Поэтому ты меня понимаешь.

Я подумал, не рассказать ли ей о своем прошлом, но нынче был вечер ее откровений. Не моих.

— Что случилось с твоей матерью? — спросил я. — Она еще в Мексике?

— Да, — Лючиана улыбнулась. — Внизу. Ее зовут Лола Марканьо.

— Мадам Лола — твоя мать? — изумленно спросил я.

Она кивнула.

— Знаю, о чем ты думаешь. Как она допускает, чтобы ее дочь работала шлюхой? Ну, выбирать ей не приходится. Когда мы собрали средства, чтобы выкупить бордель у прежней мадам, мама уговаривала меня бросить ремесло и заняться вместо этого счетами. Но я не захотела. Да, я помогаю ей вести бухгалтерию — и сама по-прежнему беру клиентов. Может, назло отцу, а может, просто мне нравится, что я могу выбирать себе путь, потому что прежде все решали за меня. Не знаю… Так или иначе, я выбрала себе такую жизнь и такую профессию.

Лючиана затушила сигарету в пепельнице и уставилась на крыши тускло освещенного городка.

— Зачем ты рассказываешь мне это, причем именно сейчас? — спросил я.

— Наша экономка знает, где мы находимся. Сегодня я получила от нее письмо. Отец умер. Можно вернуться в Италию. Поедешь со мной?

КЭТРИН

Нортхэмптон, двадцать лет назад

22 октября

Почерк, которым на конверте было написано «Николсон», выдал автора письма прежде, чем я вскрыла его.

Интересно, с чего бы мачехе Саймона нарушать пятилетнее молчание?

Внутри лежала белая карточка с фотографией Артура и записка: «Буду весьма признательна, если вы найдете возможность прийти».

Я выглянула в сад. Наши с Артуром дорожки разбежались после того дня, когда я вломилась к нему в дом, требуя рассказать о Кеннете Джаггере. Я уже давно не вспоминала о свекре.

И вот у меня в руках было приглашение на его похороны.

25 октября

— Мне кажется, он умер оттого, что сердце его оказалось разбито, — тихонько призналась Ширли после кремации. — Пожалуйста, пойми меня правильно, я ни в чем тебя не виню. Но с твоего последнего визита он сильно сдал.

Дети, недовольные тем, что их притащили на церемонию прощания с дедушкой, которого они толком не помнили, сидели в углу гостиной, сгрудившись над мобильным телефоном с какой-то игрой.

Ширли отвела меня на кухню, подальше от чужих ушей.

— Он ведь жив, да? — спросила она, глядя мне в глаза. — Я про Саймона… Он жив?

Я замешкалась, не желая открывать ящик Пандоры, на котором и так еле держалась крышка. Втайне хотелось поделиться хоть с кем-нибудь.

Ширли разлила вино по бокалам.

— Через несколько дней после той вашей встречи с Артуром… — продолжила она. — Он сказал, что ты приходила спросить про Кеннета. Заодно объяснил, кто он, собственно, такой. Что он — отец Саймона. Я такого даже представить не могла… Ясно, почему Артур скрывал это — ведь он любил Саймона как родного сына. Когда пришлось опять ворошить прошлое, это его подкосило.

— Извини, но спросить было больше некого, — отозвалась я, гадая теперь, правильно ли тогда поступила.

— Артур понял, что ты приходила не просто так, поэтому попросил Роджера разыскать Кеннета. Наплел тому, что это его старый школьный приятель… Короче говоря, Роджер вывел Артура на тюрьму, и там сообщили то же, что и тебе, — что Саймон вскоре после исчезновения навещал заключенного.

— Дети не в курсе, — предупредила я. — Им этого знать не следует.

— И правильно, — твердо сказала Ширли. — Будет только хуже. Я видела, что случилось с Артуром. Он не мог понять, почему его все бросили: и Дорин, и единственный сын… Я старалась помочь, но так и не смогла убедить, что он ни в чем не виноват. Артур постепенно скатывался в депрессию. В глубине души он знал, что Саймон никогда не вернется, и в итоге его сердце не выдержало. Он просто сдался.

Что бы я ни думала про Артура, он всегда хотел для сына только лучшего — правда, одного желания оказалось мало…

— Ты так и не выяснила, почему он ушел?

— Нет, Ширли, даже не представляю.

— Кстати, давно надо было извиниться… Прости, — добавила Ширли, беря меня за руку. — Прости от имени нас обоих, что не оказали тебе должной поддержки. Прости за обвинения в твой адрес. Мы ужасно с тобой обошлись. Я, как и Артур, буду жалеть об этом до последнего вздоха.

— Спасибо, — ответила я.

Я знала, что она говорит искренне. Теперь, после осознания, что они с Артуром тоже пострадали по вине Саймона, горечь между нами понемногу рассеялась. Я ни в коем случае не позволю, чтобы он еще кому-то сломал жизнь.

Ширли искренне улыбнулась, взяла свой бокал и направилась в гостиную.

— У тебя есть какие-то планы на субботу? — спросила я.

Она молча покачала головой.

— Тогда приходи к нам к шести, — предложила я. — Поужинаем. Познакомишься с внуками как следует.

Она охотно кивнула.

Так началась новая глава в наших с ней отношениях.

Нортхэмптон, наши дни

17:50

Кэтрин не удалось скрыть ухмылку даже за нарочитым приступом кашля.

— Прости, — сказала она, прикрыв рот рукой.

Саймон испуганно на нее уставился. Что тут смешного?

— Не хочу показаться грубой. Правда не хочу. Но как еще реагировать, когда ты рассказываешь, что влюбился в проститутку?

Она вынула из кармана салфетку и промокнула глаза, посмеиваясь над происходящим. Кто бы мог подумать? Кэтрин в жизни не поверила бы, что ее пропавший муж вдруг возьмет и объявится, дабы поведать, чем занимался последние двадцать пять лет, колеся по всему свету. Как он расскажет, что прикончил ее лучшую подругу, а потом по уши втрескался в шлюху, которая безо всяких зазрений совести валила людей налево и направо.

Смех наконец унялся, и Кэтрин задумалась, сумеет ли хоть когда-нибудь уложить в голове все, что услышала сегодня о жизни Саймона. Стоило осмыслить одно откровение, как тот шарахал ее новым, похлеще предыдущего.

Надо собраться с мыслями и хоть немного побыть одной.

Ничего не сказав, Кэтрин вышла из дома в сад. Там, не зная, чем себя занять, принялась снимать с веревки белье, выполняя заодно дыхательные упражнения, которым научилась на пилатесе.

Саймон, оставшись в доме, думал про отца. Образ Артура в его сознании давно сплелся с дурными воспоминаниями о Дорин и затерялся в ее тени. Он так и не сумел оценить по достоинству человека, который любил его, словно родного.

Оба его родителя сошли в могилу, не зная, во что превратился их сын. Знал только Кеннет — хотя он того не заслуживал.

— Прости меня, папа, — шепнул Саймон, вытирая пальцами уголки глаз.

18:00

— Может, это тебя несколько утешит: влюбляться я не планировал, — прозвучал за спиной голос.

Кэтрин вздрогнула.

Она стояла на кухне, сжимая в руках красное полотенце — совсем как матадор на арене. Чем больше Кэтрин гадала, отчего какая-то шлюха оказалась лучше нее, тем сильнее злилась. Резко спросила:

— Сколько она с тебя брала? Пятьдесят фунтов? Сто? Или, как постоянному клиенту, делала скидку?

Саймон не ответил: понятно, что, раз она опустилась до мелочных оскорблений, в ней говорит злость. Может, объяснить снова — или она все равно услышит только то, что хочет?

— Впрочем, вижу, что вы друг друга стоили, — продолжила Кэтрин. — В том смысле, что оба способны убить человека. Что ж, этого вы хотя бы похоронили, а не бросили гнить посреди улицы, как в свое время Полу… И вообще, зачем ты здесь, Саймон? Твоя шлюха взялась за старое и выставила тебя вон?

— Нет, Кэтрин, — тот устало вздохнул. — Я обещал Лючиане, что разберусь со всем, пока еще не поздно.

— С чем разберешься? С тем, что мне сделал? Не в этой жизни! И сочувствие твоей шлюхи мне не нужно.

Саймон разглядывал стену рядом с кладовой, увешанную картинами в резных рамах, которые она привезла с Бали. Среди картин были детские фотографии. Снимки, запечатлевшие два десятилетия жизни без него. Интересно, что происходило в те годы…

— Это Робби? — спросил он, указав на мальчика возле синего «Форда Фиесты».

Кэтрин кивнула.

— Похож на Луку.

— Какого Луку?

— Моего сына, — отозвался Саймон. — А еще у меня есть дочь.

У Кэтрин отвисла челюсть. Однако выдать очередную гневную отповедь она не успела — в коридоре хлопнула дверь. Время словно застыло.

В кухню влетела Эмили.

— Мама, привет, я кошелек забыла… — она осеклась, увидев, что в доме гости. — Ой, простите!

Эмили не заметила, как мать в панике вытаращила глаза, и они с визитером испуганно уставились друг на друга, будто пойманные врасплох заговорщики.

«Мама», — мысленно повторил Саймон. Он узнал в гостье девушку, которая утром выходила из дома. Значит, она его дочь. В последний раз он видел ее совсем малюткой. Сколько же он упустил? И ради чего?

Кэтрин опешила, не сумев выдавить ни слова, чтобы объяснить дочери появление незнакомца.

Тот сам подал голос, и она буквально окаменела.

— Привет, — сказал Саймон. — Я Даррен.

Он вежливо улыбнулся и протянул Эмили руку. Имя само пришло на ум. Старые привычки неискоренимы.

— Привет, — ответила девушка, так и не поняв, что за щеголеватый джентльмен с теплыми ладонями заглянул к матери в гости.

— Я бывший одноклассник вашей мамы.

— Правда? — пылко спросила Эмили. — Что ж, рада знакомству!

— Аналогично. Я сто лет не видел Кэтрин. Был в этих местах проездом и вот решил заглянуть.

Надо признать, врал он умело. Впрочем, у него огромный опыт.

Во время разговора отца с дочерью Кэтрин казалось, будто на нее несется каток, который вот-вот размажет ее по асфальту.

— А я Эмили, — представилась девушка. — А какой мама была в школе? Готова поспорить, что настоящей паинькой.

Саймон рассмеялся.

— Да, можно и так сказать. Она была умницей; все знали, что ее непременно ждет успех.

— Она уже рассказывала вам про свои магазины? — гордо спросила Эмили. — У нее их теперь восемь… Один — даже на Кингс-роуд[31] в Лондоне.

Саймон улыбнулся.

— Она молодец.

— Кстати, мама, ты мой кошелек не видела? Я его где-то оставила.

— Я… не знаю, — пролепетала Кэтрин.

— Пойду гляну. — И Эмили вышла в гостиную.

Пользуясь случаем, ее родители переглянулись: Саймон — радуясь встрече с дочерью, Кэтрин — испытывая благодарность за то, что он не стал раскрывать свое инкогнито.

Они стояли в полной тишине, пока Эмили не вернулась с кошельком.

— Нашла… Мама, ты придешь сегодня на ужин? Оливия соскучилась по бабушке.

Кэтрин заметила, как при слове «бабушка» Саймон прищурился. Накатила злость: теперь он знает о ее семье больше положенного.

— Давай завтра? — срывающимся голосом попросила она.

Пусть дочь уходит поскорей!

— Да, конечно, — отозвалась Эмили и зашагала к выходу.

Но в дверях вдруг замешкалась.

— Даррен, раз вы учились вместе с мамой, то, наверное, знали и моего отца, Саймона?

Тот впился ногтями в мякоть ладони.

— Знал, но, боюсь, не очень хорошо.

— О… — разочарованно протянула Эмили. — Что ж, была рада встрече. Давай, мама, до завтра.

Дверь закрылась. Повисло неловкое молчание.

— Она похожа на тебя, — наконец заговорил Саймон, но Кэтрин было не до того.

— Лучше молчи, — перебила она. — Не начинай, не надо!

Глава 15

КЭТРИН

Нортхэмптон, десять лет назад

14 августа

Мы сидели бок о бок, уставившись в телевизор на стене «Лисы и гончей». Я барабанила пальцами по столешнице, то и дело нетерпеливо поправляя влажную салфетку под стаканом пива.

Десять минут растянулись на целую вечность. Наконец молодой жизнерадостный ведущий объявил выступление, ради которого мы собрались. Хозяин паба прибавил громкость, и в переполненном зале воцарилась тишина.

— А теперь — наши дебютанты в мире поп-музыки. На четвертой строке в недельном хит-параде — «Драйвер», «Найди дорогу домой»!

В пабе захлопали, заулюлюкали, и на экране крупным планом появился гитарист, исполняющий первые такты мелодии.

— Это он! Это он! — завопила я, не сумев сдержать волнения.

Там, в телевизоре, выступал со своей группой мой сын Джеймс.

Он не пошел в университет. В старших классах школы с тремя другими парнями сколотил музыкальную группу и каждый вечер репетировал в мастерской Саймона, которую пришлось оклеить ячейками из-под яиц, чтобы соседи не жаловались на шум.

В шестнадцать Джеймс счел себя достаточно взрослым, чтобы бросить школу и последовать зову сердца. Я, разумеется, хотела для сына другого будущего. Я столько прочитала о мире шоу-бизнеса, что давно поняла, какая это непредсказуемая и неумолимая индустрия. Но, как в свое время с магазином, я решила, что сын обязательно должен рискнуть и исполнить мечту — пусть даже затея закончится провалом и его ждет биржа труда.

Шесть долгих лет парни играли на второсортных площадках, прежде чем их наконец заметили. На каком-то крохотном рок-фестивале в Корнуолле появился менеджер из звукозаписывающей студии и разглядел в ребятах потенциал.

Так их третий сингл, «Найди дорогу домой», попал в эфир федеральных радиостанций, а юные смазливые мордашки стали улыбаться со страниц глянцевых журналов. Сегодня состоялся их дебют на телевидении, в хит-параде «Вершины популярности»[32].

Робби протянул Эмили и бабушке Ширли салфетки. Рыдали не только они двое. Том, хоть мы с ним и расстались, по-прежнему общался с детьми и тоже сидел в баре вместе с нами и своей невестой Амандой. Он часто бывал на концертах «Драйвера», и к концу трехминутной песни мы с ним оба заливались слезами. Джеймса в пабе знали все — и все, как и я, безмерно им гордились.

Впрочем, я гордилась не только им. Робби, даже повзрослев, так и не стал душой компании, однако преодолел свою замкнутость и, к всеобщему удивлению, уехал учиться за тридевять земель, в Сандерленд, чтобы изучать какие-то сложные науки, в которых я совершенно ничего не смыслила, — что-то про жесткие диски и какие-то облака. Не успев закончить учебу, он получил приглашение на работу в Южном Лондоне и разрабатывал теперь графику для игр.

Последовав по стопам матери с бабушкой, Эмили проявила интерес к шитью и дизайну. Осенью ей предстояла учеба в Лондонском институте моды. Вокруг нее давно вились мальчики, клюнувшие на то, что она сестра того самого парня из хит-парада, но Эмили замечала одного только Дэниела, сына Селены. Они были влюблены друг в друга с детства, вечно переглядывались и хихикали, напоминая нас с Саймоном в том же возрасте. Оставалось лишь молиться Господу, чтобы Дэниел не обидел ее так, как Саймон в свое время обидел меня.

Я обвела взглядом родных и близких, испытывая невероятное счастье. Не то чтобы я добилась в жизни чего-то особенного, но у меня было трое замечательных детей и собственное дело, которое росло и крепло. Недавно я открыла пятый магазин, и в планах было еще три; один — в самом центре Лондона. Жизнь как никогда казалась идеальной.

Увы, триумф не бывает вечным. Так уж заведено, что рано или поздно все хорошее заканчивается.

САЙМОН

Монтефалько, Италия, десять лет назад

3 июля

— Все! Твоя взяла, приятель.

Я перевел дух и побрел на свинцовых ногах за бутылкой с ледяной водой, лежащей в тени беседки.

Стефан, мой тренер, с улыбкой поднял большой палец, дожидаясь, когда я выхлебаю всю бутылку, чтобы утолить жажду. Я махнул ему на прощание, вытер вспотевший лоб полотенцем и шумно выдохнул. Черт бы побрал мой энтузиазм и английские корни, побудившие назначить урок тенниса на полдень, в самый палящий итальянский зной.

Окружение по-прежнему вызывало у меня трепет. Я в который раз огляделся, любуясь роскошными долинами и виноградниками. Я жил в этой стране уже не первый год, но так и не научился воспринимать ее пейзажи как нечто само собой разумеющееся.

Когда мы с Лючианой вылетели в Италию, я, надо сказать, испытывал немалые сомнения. Я привык жить впроголодь, экономить каждую монету — и вдруг оказался влюблен в женщину, унаследовавшую немыслимое состояние. Жизнь наладилась, и это меня изрядно пугало. Когда-то, давным-давно, я уже познал прелести нормального бытия и помнил, как мучительно терять все, что тебе дорого.

Лючиана, чувствуя мое волнение, ободряюще сжимала мне руку. Шофер вел «Бентли» покойного патрона к открытым железным воротам, за которыми виднелась мощенная кирпичом дорога.

Я прищурился — солнце заслонила огромная вилла, которую Лючиана когда-то звала своим домом. Густо пахло лавандой, растущей на клумбах и в терракотовых горшках.

Мы прошли сквозь массивные деревянные двери. По пути Лючиана объясняла, что дому больше трехсот лет. Особняк специально возвели рядом с Монтефалько на самой горе, чтобы напоминать людям, живущим в его тени, кто здесь хозяин.

На пороге нас встретила Марианна, экономка, спасительница и давняя подруга, и Лючиана упала к той в объятия, рыдая от благодарности за все ее добрые деяния. Я впервые видел любимую женщину настолько слабой. Они долго бродили вдвоем по темным коридорам виллы, воскрешая утраченные воспоминания о сестре Лючианы и изгоняя из этих стен призрак ее отца.

Лючиана, рассказывая об отце, не могла найти для него ни одного хорошего слова, однако я, расспрашивая о синьоре Марканьо слуг, понемногу проникся к этому весьма неоднозначному человеку уважением.

Он прикладывал немало сил, чтобы восстановить былую роскошь виллы. Сердце дома занимала огромная гостиная на два этажа; ее стены поддерживал открытый балочный потолок высотой около шести метров. В центре комнаты находился камин — эдакий алтарь в церкви, куда прихожан никогда не пустят дальше притвора.

Жаль, что безликому декору не хватало деталей — семейных фотографий на стенах или разбросанных повсюду безделушек; вокруг были только старательно подобранные абстрактные картины, витиеватые стеклянные украшения и экзотические аквариумы. Лючиана росла в роскоши, лишенной души.

Мы вышли в сад, где мощеные дворики перемежались с широкими сочными лужайками, кое-где прикрытыми от солнца деревянными пагодами. С увитой виноградной лозой главной террасы, откуда шла дорожка к теннисному корту и бассейну, открывался шикарный панорамный вид. Про этот вид стоило сказать отдельно: бескрайние виноградники и долины всех оттенков зеленого тянулись до самого горизонта.

— Как думаешь, у тебя получится быть здесь счастливым? — спросила Лючиана, когда мы уселись на ограде, любуясь каньонами и низинами.

— Надо привыкнуть, но, наверное, да. Я-то ладно — а ты?

— С тобой я буду счастлива где угодно, — отозвалась она.

Возвращение Лючианы прошло относительно гладко. Синьор Марканьо, которого сразил внезапный сердечный приступ, не оставил завещания, и все его имущество и бизнес автоматически переходили к жене, с которой он так и не оформил развод. Однако мадам Лола не пожелала ехать в Италию и решила остаться в Мексике, согласившись лишь изредка, пару раз в год, навещать нас. Так что брать дела в свои руки предстояло Лючиане.

Она с головой ушла в работу и занялась бизнесом отца, хотя, разумеется, далеко не сразу избавилась от его тени. Он оказался толковым инвестором, и денег было даже больше, чем мы думали. Под якобы законными сделками бухгалтеры раскопали целую пещеру Аладдина; пришлось безжалостно вытравлять из портфеля компании каждую паршивую отцу, оставляя только легальные предприятия.

Лючиана позаботилась о том, чтобы избавить дом от всех следов присутствия синьора Марканьо. Его одежду отдали на благотворительность; коллекцию часов и прочих аксессуаров распродали на аукционе, а вырученные средства пожертвовали приюту для жертв домашнего насилия. В какой-то миг я задумался, что сделала с моими вещами Кэтрин…

Потом Лючиана собрала армию запуганных горничных, уборщиц, поваров и садовников, которые не смели в нашем присутствии поднять головы, и объявила, что все теперь будет по-другому.

Пока она разбиралась с делами отца, я решил заняться брошенными виноградниками — Лючиана не хотела о них даже думать, поскольку именно здесь покончила с собой ее сестра. Я же увидел в виноградниках немалый потенциал. В душе опять проснулось желание творить и созидать. Ничего не смысля в работе винодельни, я все же быстро освоился. Управляющий терпеливо рассказывал мне обо всех деталях — от орошения земли до прессования винограда и розлива по бутылкам. Я внимал каждому слову, понимая, что сделать из полузабытого развлечения прибыльное предприятие получится далеко не сразу — потребуется немало лет упорной работы.

Никогда не подумал бы, что меня ждет такая жизнь, но с Лючианой у нас все складывалось идеальнее некуда. Впрочем, у счастья всегда есть цена. С каждым годом, проведенным вместе, мне все сложнее удавалось прятать в себе мужчину, которым я был до того, как Лючиана меня спасла.

1 сентября

Когда Лючиана вела меня по закоулкам своего прошлого, я крепко держал ее за руку. Но что она знает обо мне?.. Если по правде, то почти ничего: лишь обрывистые упоминания о том, как я сносил все препятствия на своем пути.

Лючиана догадывалась, что у меня были дети — слишком трепетно я относился к нашей дочери Софии. Когда я в первый раз взял на руки крохотное тельце, то прошептал ей на ухо те самые слова, которые не чаял уже повторить: «Я никогда тебя не подведу». Потом, спустя год, у нас появился сын, и я поклялся себе, что никогда, чего бы мне это ни стоило, не нарушу своего обещания.

Мало кому удается получить второй шанс. Мне удача улыбнулась уже трижды, и я не хотел прятать от Лючианы свои изъяны и скрывать от нее прошлое. Я питал к ней безусловную любовь, был предан как пес, однако, утаивая прошлые поступки и решения, не мог обрести в душе гармонии.

Мы сидели на нижнем этаже террасы и наблюдали, как над виноградниками шариком мороженого тает солнце. Наконец Лючиана осмелилась заговорить, нарушая затянувшееся молчание:

— У тебя такой вид, будто что-то случилось…

Я хотел отмахнуться, но она видела меня насквозь, как облупленного.

— Ты должна… кое-что обо мне знать, — ответил я, боясь замарать окружавшее нас великолепие грязными откровениями.

— Скажешь, когда будешь готов. Не заставляй себя.

— Я готов. Просто не знаю, как ты отреагируешь.

— Саймон, чтобы ты ни сказал, между нами ничего не изменится.

Ни разумом, ни сердцем, заходившимся в груди, я согласен не был. Но слова рвались сами собой. Я рассказал, как познакомился с Кэтрин. Рассказал про наших с ней детей. Рассказал, как все пошло наперекосяк: про Билли, про то, как мне пришлось бросить жену, про мать, про обоих своих отцов, про дальнейшие скитания…

Я рассказал, как именно присвоил личность покойника, поведал, что избавился в Ки-Уэсте от давней подруги и чуть не загнал себя на тот свет, мучаясь угрызениями совести. Еще сказал, что, повернись время вспять, в тех же обстоятельствах я поступил бы точно так же, потому что оно того стоило.

Все это привело меня к ней — к Лючиане.

Я был готов вытерпеть от нее любое наказание, принять любую кару. Впервые в жизни я находился перед лицом человека, который знал обо мне все. Завершив рассказ, я с трудом разжал кулаки и приготовился услышать вердикт.

— Ты сделал то, что должен, — произнесла наконец Лючиана. — Бог тебе судья, Саймон. А я тебя судить не стану. Хотя не буду врать — то, что ты сделал, очень жестоко и эгоистично. Ты обидел людей, которые того не заслуживали. Впрочем, ты и сам все знаешь. Раз ты прошел через эти испытания, чтобы стать достойным мужем и отцом, значит, так надо.

Лючиана перебралась ко мне на колени, обняла за плечи, и плотина, выросшая у меня в душе за последние пятнадцать лет, рухнула под напором слез.

— Ты не можешь вечно бегать от прошлого, — прошептала Лючиана. — Кэтрин имеет право знать, что случилось с ее мужем, а дети должны знать, куда подевался их отец. Все вы должны собрать свою жизнь по кусочкам.

Я прижался щекой к сердцу, которое всегда будет для меня открыто. Жаль, что биться ему оставалось недолго…

Нортхэмптон, наши дни

18:15

Картина в исполнении Саймона получилась до того яркой, что Кэтрин стало завидно.

— Это ведь была наша мечта… — горько сказала она. — Мы с тобой хотели уехать в Италию — только ты и я. Ты не имел права присваивать мою мечту и жить там с другой!

Прячась от его взгляда, она прошла на кухню и достала из шкафа бутылку вина. Алкоголь Кэтрин держала только для гостей, сама уже двадцать лет не брала в рот ни капли спиртного. Однако сегодня на трезвую голову совершенно не думалось.

— Неплохой, кстати, урожай, — невпопад заметил Саймон.

— Что?

— Вино. Оно с наших виноградников. Две тысячи восьмого года, если не ошибаюсь?

Кэтрин глянула на этикетку: там было написано «Виноградники Катерины». Она закатила глаза, плеснула себе немного в бокал и глотнула. На вкус вино оказалось гадким — или просто все, что трогал Саймон, в один миг скисало? Остатки она выплеснула в раковину.

Странно, почему Лючиана так легко отреагировала на признание — взяла и простила… Больше всего бесило, что именно шлюха читала Саймону мораль, наставляя его на путь истинный.

— Полагаю, это многое о ней говорит, так? — начала Кэтрин риторически. — В том смысле, что женщина, которая продавалась за деньги и родила двоих ублюдков от женатого мужчины, разумеется, простила бы ему все грехи. М-да, матерью Терезой ее не назовешь.

— Говори, что хочешь, Кэтрин, меня уже ничем не удивить. Но Лючиану и детей трогать не смей, — ощерился в ответ Саймон. — Они тебе ничего не сделали. Прости, если тебе не нравится то, что ты слышишь. Все это чистая правда, и по большому счету совершенно неважно, как я сюда попал. Потому что я здесь и хочу только одного — примириться с тобой.

— Примириться? О, какое великодушие!.. Господи, да ты на коленях должен передо мной ползать, вымаливая прощение! Ты приехал, потому что тебе приспичило. Потому что понял наконец, сколько горя ты нам причинил. А не потому, что так тебе велела эта твоя подстилка.

— Она не подстилка!

— Ты променял нас на нее!

— Я не собирался заводить новую семью.

— Причем со шлюхой, позволь напомнить.

— Ее зовут Лючиана.

— Со шлюхой, как бы ее ни звали… И убийцей вдобавок!

— Не называй ее так, пожалуйста.

— Почему же? Она была шлюхой и убила двух человек. У вас с ней много общего.

— Да плевать на ее прошлое! — заорал Саймон. — Она — мать моих детей!

Он прикусил язык, но было поздно.

— А я тогда кто?! — крикнула Кэтрин в ответ, швыряя бокал. Тот угодил в раковину и разлетелся вдребезги. — Так, репетиция? Про моих детей ты почему-то забыл! Ты променял нас на женщину, которая раздвигала ноги перед каждым встречным мужчиной, лишь бы в кармане у него звенела мелочь. И ждешь, что я начну ее уважать?!

— Ты ничего не поняла… — Саймон покачал головой.

Кэтрин опять его разочаровала. Он думал, что сумел объяснить, чем привлекла его Лючиана: что она была сильной натурой и своим ремеслом занималась исключительно ради выживания. Но Кэтрин в который раз услышала совсем другое. Начинало утомлять и раздражать, что спустя столько лет она по-прежнему оставалась язвой.

— Я бросил тебя не ради другой женщины.

— Может, изначально и нет, но в итоге так оно и вышло.

— Можно мне в туалет? — спросил Саймон. От бесконечных споров разболелась голова.

Кэтрин бесила его странная манера менять вдруг тему. Он часто перебивал ее на полуслове: то ли пытался разрядить обстановку, то ли разучился держать нить разговора.

— Да, — устало ответила она.

Саймон повернулся к выходу, шагнул было к лестнице, но вдруг замер.

— Прости. Не напомнишь, куда?

Кэтрин нахмурилась. Саймон десять лет прожил в этом доме, да и сегодня, чуть раньше, стоял под дверью туалета, пока ее рвало после его откровений.

— Наверх, слева.

— Да… Точно, — Саймон кивнул.

Облегчив мочевой пузырь, он сполоснул руки и уставился в зеркало, которое Кэтрин называла беспощадным. Видимо, неспроста. Щеки в нем выглядели одутловатыми, а кожа — белой, как у старика.

В ванной до сих пор попахивало желчью. Саймон достал из пиджака пузырек с таблетками и хмуро посмотрел на розовые кружочки. Набрал в пригоршню воды и запил две штуки. Подумал, не принять ли антидепрессанты, но от их синтетической радости становилось только горше.

Пока таблетки медленно проваливались в живот, Саймон осмотрел помещение, которое не чаял увидеть снова. Планировка осталась прежней, а вот стены перекрасили — из зеленого в классический белый, с серебристыми светильниками и плиткой из песчаника. Все-таки у Кэтрин есть дизайнерское чутье. Такая ванная смотрелась бы уместно даже в его доме.

Саймон опустил взгляд на ванну, на лежащий перед ней коврик, и по комнате пронесся холодный ветерок. Волоски на руках встали дыбом. Саймона охватила паника, пришлось несколько раз глубоко вдохнуть. Глаза забегали, вспомнился аромат мыльной пены и приглушенный голос из спальни.

Саймон тряхнул головой, прогоняя лишние мысли, и протяжно выдохнул.

«Держись», — велел он себе, надеясь, что разум не подведет.

Глава 16

КЭТРИН

Нортхэмптон, три года назад

2 февраля

— Бесполезно, с ними только хуже, — проворчала я, сняла с носа очки и запихнула обратно в футляр.

Потом захлопнула бухгалтерскую книгу, в которой копалась все утро, приводя дела в порядок, потерла усталые глаза и полезла в ящик стола за болеутоляющим.

Лодыжку опять скрутило артритом. Мне не хватало сил работать в прежнем ритме.

Несмотря на годы, на зрение я никогда не жаловалась, и это немало радовало — казалось, что тем самым я поборола возраст. Однако по работе мне требовалось обращать внимание на мельчайшие детали. Поэтому войну с очками я все-таки проиграла.

Когда цифры поплыли перед глазами и меня каждый день начала мучить головная боль, я сдалась и записалась на прием к окулисту. В награду получила чек на двести фунтов и проклятые очки. В них я стала до ужаса похожей на мать. Причем толку от очков было мало: проблемы со зрением ушли, но головные боли никуда не делись.

Я выпила две таблетки и отложила бухгалтерские сводки до более удобного случая.

Над самым домом что-то взревело. Я вышла в сад и подняла голову к небу. Там летели три желтых старинных биплана…

В голове будто взорвалась бомба.

Хлынула боль, какой я еще не испытывала. Перед глазами потемнело, в черноте вспыхнули яркие белые звезды. В висках взвыло, как воет гитарный усилитель Джеймса, когда его врубают на полную мощь. Я упала на колени и ногтями зарылась в траву.

Боль исчезла почти сразу, зато меня накрыло тошнотой. Я медленно встала и на ощупь поплелась в дом, хватаясь за стены и подоконники, чтобы не упасть. Рухнув на диван, принялась шумно дышать.

Наконец перед глазами прояснилось.

Я зажмурилась и проспала остаток дня и всю ночь до самого утра.

САЙМОН

Монтефалько, Италия, три года назад

11 февраля

Все началось с безобидной шишечки на указательном пальце левой руки — крохотной, почти незаметной, размером с миниатюрный подшипник.

Лючиана пожаловалась, что та чешется, и зуд не унимается, чем ее ни мажь. Так прошло две недели; она начинала злиться, и я уговорил сходить к врачу — вдруг ее укусил какой-то ядовитый жук. Врач признался, что такое видит впервые, поэтому на всякий случай решил перестраховаться и направил на биопсию. Не прошло и пяти дней, как нас опять вызвали на прием. Оказалось, что неприметная шишечка вот-вот разрушит нашу идиллию.

Мы в срочном порядке сдали еще десяток анализов в надежде, что скопление раковых клеток единичное и их легко будет удалить. Дожидаясь результатов, мы жили как обычно, словно ничего не происходит. Лючиана была уверена, что бояться нечего; я же в глубине души осознавал, что тьма, от которой я скрывался последние двадцать лет, снова меня настигла.

Благодаря своим деньгам результаты мы получили быстро — неутешительные. Очаг рака был вторичным. Его паразитический родитель давно обосновался в правой груди, расползаясь оттуда по всему телу.

— Есть основания предполагать, что метастазы уже поразили почки и желудок, — мрачно объявил врач и сделал паузу, давая нам время осознать новости.

Лючиана отреагировала спокойно, как на известие о крахе одного из своих предприятий.

— Какие у меня варианты? — спросила она без всякого выражения, уверенно глядя врачу в глаза.

— Боюсь, болезнь зашла слишком далеко, — тихо ответил тот. — Мне жаль, я бессилен.

— Всегда есть варианты, — уверенно отозвалась Лючиана и крепко сжала под столом мою руку.

— Попытаемся немного обуздать рост опухоли. Но по самым оптимистичным прогнозам, вам остается год. Максимум полтора.

Лючиана кивнула.

— Хорошо. Год — это немало, я многое успею.

Мы вышли из кабинета слишком ошарашенные, чтобы говорить. С собой нам дали длинный список медицинских процедур, призванных замедлить развитие раковых клеток. Мы украдкой покосились на часы: Лючиана — видимо, желая засечь время, которое ей осталось провести рядом со мной. Я же — чтобы выбрать подходящий момент для расставания.

КЭТРИН

Нортхэмптон, три года назад

14 февраля

Второй приступ сразил меня две недели спустя, когда я бродила по супермаркету, выбирая продукты. Началось все в точности так же: неожиданный слепящий взрыв, темнота, белые точки, головокружение и ужасная паника. Не только из-за боли, но и потому, что тот первый раз оказался не единственным.

Я схватилась за полку, чтобы устоять, однако не удержалась и неуклюже сползла на пол. Кто-то помог мне встать, меня отвели в кабинет к управляющему; какой-то милый юноша предложил вызвать «скорую». Я отмахнулась, заверив, что просто закружилась голова: сейчас посижу немного, и пройдет.

Я пыталась обмануть себя, решив, что это запоздалая реакция на гормональные таблетки, которые мне выписал гинеколог. Но разница между приливами и этим чувством — словно с меня заживо снимают скальп — была очевидна. Можно сколько угодно скрещивать наудачу пальцы и молиться, чтобы все поскорей прошло… толку, разумеется, не будет.

И все же я предпочла сделать вид, будто ничего не происходит. Взяла пару дней отпуска, оставив магазины на Селену, а сама спряталась дома. Прошла неделя, приступов больше не было, и я успокоилась. Разумеется, зря — потому что новый оказался еще страшнее.

В гостях у Эмили и Дэниэля я сидела у внучки в комнате и играла с Оливией в куклы, как вдруг изо рта полились бессвязные, путаные слова.

— Тедди пирог его найди, — забормотала я.

Мысленно я знала, что именно хочу сказать, но вслух получался бред.

Я заговорила снова, и опять ничего не вышло.

— Баба, ты такая смешная! — захихикала Оливия.

Впрочем, смешно было только трехлетнему ребенку.

Я на пробу произносила одну фразу за другой, и все звучали неправильно. Я в ужасе вскочила и пересела к внучке на кровать.

— Баба мама, — взмолилась я. — Мама… баба.

Оливия испуганно вытаращила глаза и выскочила из комнаты, громко зовя Эмили.

Я, окаменев, осталась сидеть на кровати. Успела услышать, как она бегом спускается по лестнице, и потеряла сознание.

САЙМОН

Монтефалько

16 февраля

Господь милостив? Чушь! Как по мне, он бессердечный мстительный ублюдок, который обожает надо мной издеваться. С самого рождения он подсовывал мне одного предателя за другим: лживую мамашу, подлых друзей и ветреных женщин.

Встретив Лючиану, я пытался вести праведный образ жизни, и какое-то время Бог делал вид, будто ценит мои старания. Он благословил меня двумя детьми и любовью женщины, которую я не заслуживал.

Свою благодарность я пытался выразить тем, что был достойным мужем, любящим отцом и милосердным человеком. Треть прибыли от виноделен шла в региональный фонд, оказывающий помощь детям бедных вдов. Мы учредили пять стипендий для одаренных студентов из малообеспеченных семей, дав им возможность ходить в ту же частную школу, что и Лука с Софией. Даже пожертвовали три акра земли под приют для лошадей, отправленных на покой.

Но Богу этого оказалось мало. Он хотел чего-то еще. Подарив нам мирную обеспеченную жизнь, убаюкал мои страхи, а потом нанес сокрушительный удар. Если б Он хотел, то мог отнять Лючиану быстро — в один миг, устроив ей какой-нибудь несчастный случай. Однако Бог решил, что будет куда забавнее наблюдать за моими страданиями: чтобы я видел, как она медленно угасает.

Мне уже доводилось делить крышу с человеком, который не отличает ночи от дня. Тогда я слонялся по комнатам и видел, как Кэтрин заживо сгорает от горя.

Теперь история обещала повториться, и мне предстояло увидеть, как любовь всей моей жизни тает на глазах. Был лишь один способ не дать Господу восторжествовать.

Я мог сбежать и вдали от угасающей любимой женщины с нежностью вспоминать ее улыбку, а не страдания.

Оказалось, что наш дом выстроен вовсе не из кирпича. Он из соломы, и ветер скоро разнесет его по стебельку, буду я рядом или нет.

КЭТРИН

Нортхэмптон

18 февраля

— У меня печальные новости, миссис Николсон. Сканирование показало, что с левой стороны в районе виска есть внутричерепное твердое новообразование, известное как опухоль мозга, — с искренним сочувствием объявил доктор Льюис.

Прошло четыре дня после приступа, а я все еще лежала в больнице. Сегодня доктор Льюис принес в палату снимки МРТ и результаты анализов крови, и я пожалела, что отправила Эмили, которая все это время несла дежурство возле моей кровати, домой отдыхать. Так была бы хоть какая-то поддержка…

— Необходимо как можно скорее провести операцию, чтобы взять образец тканей и проверить, злокачественная опухоль или нет, — продолжил доктор Льюис. — Я предлагаю назначить ее на завтра, если вы не возражаете.

— Я скоро умру? — удалось выдавить мне.

— Получив результаты биопсии, мы разработаем план лечения. Скорее всего, именно опухоль вызывает у вас головные боли — она растет, и кровеносные сосуды под давлением лопаются.

— Вы не ответили, доктор. Я умру?

Он немного помолчал.

— Станет ясно, когда сделаем биопсию. Тогда и поговорим.

— Спасибо, — вежливо ответила я, взяла «Айпод» Эмили, воткнула наушники и закрыла глаза, врубив музыку на полную громкость, чтобы не слышать своих страхов.

САЙМОН

Монтефалько

20 февраля

Я ушел от Лючианы как был — с пустыми руками и неясным будущим.

Начинать жизнь с чистого листа всегда непросто, а уж в мои годы — тем более. И все же другого пути не оставалось.

Дождавшись, когда Лючиана уедет к врачу, а дети уйдут в школу, я достал свой старый рюкзак, набил его самым необходимым и по крутому склону в тени виллы стал спускаться к городу. Я намеревался поехать в Швейцарию, оттуда в Австрию, а затем прокатиться по Восточной Европе. Судя по расписанию на остановке, до автобуса был целый час, поэтому я сел на обочину и принялся выкидывать из головы воспоминания о близких мне людях.

Вот только не удавалось.

Коробка с крышкой и крепким замком была наготове, но дорогие мне призраки не желали в нее укладываться. Других своих детей я бросил, когда они были совсем маленькими и не особенно во мне нуждались. И от Кэтрин я ушел, когда она окрепла и сумела бы справиться с потерей сама.

С Лючианой, Софией и Лукой было по-другому. Стал другим и я.

На примере страдающей от горя Кэтрин я научился придавать людям силы и убеждать их, что вопреки всякой надежде всегда стоит верить в благоприятный исход и бороться за него. Лючиане же надеяться было не на что. Она нуждалась во мне сильнее, чем Кэтрин. Я полжизни избегал ответственности и по глупости думал, что смогу вечно прятать голову в песок.

Если я останусь, мне придется несладко. Пока Лючиана ждет неизбежного, нельзя позволить себе ни единой слезинки, ни капли жалости. Это будет наш общий рак — и нам обоим предстоит с ним бороться.

Когда подоспел автобус, я был уже на полпути домой. Сзади неслышно ехал автомобиль; я не заметил его, пока тот не остановился рядом. Внутри сидела Лючиана.

Она посмотрела на мой рюкзак и мигом все поняла. Взглянула как на труса. Но взгляд ее тут же потеплел, когда она увидела, что я не спускаюсь, а иду обратно к нашей вилле.

Она вышла из машины, закрыла дверцу, взяла меня за руку, сплела со мной пальцы, и мы вместе поднялись на крутую гору.

КЭТРИН

Нортхэмптон

1 марта

Когда я очнулась после операции, возле больничной койки собрались все мои дети. Как бы их ни разбросало по миру, они всегда звонили и переписывались друг с другом, делясь последними новостями. Интересно, были бы они дружны, если б их не бросил отец?..

Последний раз все вместе мы собирались четыре месяца назад, на свадьбе Эмили и Дэниела. Момент, когда я выдавала дочь замуж, оказался в моей жизни одним из самых счастливых. Жаль, что Саймон не захотел быть со мной рядом.

Эмили, как я ни просила ее не беспокоить зря мальчиков, сообщила им, что я в больнице. Робби тут же примчался из Лондона, а Джеймс прилетел из Лос-Анджелеса, где со своей группой записывал новую пластинку.

Не открывая глаз, я слушала их болтовню. Анестезия немного отпустила, и к горлу опять подкатила тошнота. Дети, пролетевшие полмира, чтобы поддержать мать после операции, первым делом услышали, что ее сейчас вырвет — а затем лицезрели этот процесс воочию. Какая прелесть…

Следующие два дня я либо спала под морфием, либо плавала в пьяном тумане. Даже во сне ужасно болела голова — не из-за опухоли, как объяснил доктор Льюис, просто сказались последствия операции. Вскоре он снял повязки, проверяя, как идет процесс заживления.

— Можно мне на себя глянуть? Пожалуйста, — робко попросила я.

Доктор Льюис протянул мне зеркало с прикроватной тумбочки, и я, затаив дыхание, принялась себя рассматривать. На голове чернела рана, как от мачете. С левой стороны, в районе опухшего виска, были выбриты волосы и красовался восьмисантиметровый разрез в форме полумесяца, скрепленный черными скобками. Выглядел он донельзя жутким.

В черепе осталось заметное углубление. В голове мелькнула непрошеная мысль: наверное, в дождь там будет скапливаться вода. Я старалась не падать духом, но эмоции не поддавались контролю, разрывая душу в клочья. Стоило остаться одной, как я тут же тянулась за зеркалом и начинала разглядывать уродца в отражении. Не хватало разве что клина в шее — и доктор Франкенштейн с гордостью объявил бы меня своим творением.

Через несколько дней снова пришел доктор Льюис. Он что-то долго объяснял, но мои мозги, хоть и покалеченные, мудро решили отфильтровать его слова. Я услышала только одно — опухоль оказалась злокачественной. Остальное меня интересовало мало.

Пока я лежала в больнице, мы виделись с ним каждое утро. Отчего-то было досадно, что я плохо знаю человека, который фактически залез мне в голову. Поэтому, вместо того чтобы слушать бесконечные объяснения — все равно ничего хорошего не скажут, — я изучала своего собеседника. На вид ему было за пятьдесят. Не лысый, хоть и седой. Судя по глубоким морщинам на лбу, он часто ломал голову над тяжелыми случаями и при этом был лишен тщеславия, потому что не колол себе ботокс. Правда, на новые зубы потратился. Чем-то он мне напоминал Антонио Бандераса, только не такого смуглого. Кольца он не носил — то ли холостяк, то ли из тех, кто не любит побрякушки.

Я гадала, отчего меня к нему так тянет: неужели каждая пациентка проникается нежными чувствами к своему врачу?

— Кэтрин?..

Я снова мыслями вернулась в палату.

— Кэтрин, может, отдохнешь немного?

— Нет, все нормально, продолжайте, — нарочито бодро отозвалась я.

— Есть хорошие новости: мы убедились, что это первичный очаг рака, и он не дал метастазов. Мы удалили бо́льшую часть опухоли, но из-за неудобного расположения кусочек все-таки остался. Поэтому дальше по плану — лучевая терапия, чтобы не допустить поражения оставшейся части мозга.

— Хорошо, большое спасибо, — прощебетала я.

Мне вдруг захотелось пожать ему руку, словно мы заключили сделку.

САЙМОН

Монтефалько

18 марта

Самое страшное событие в моей жизни — это когда я сообщил Луке и Софии, что матери осталось жить несколько месяцев. Я повел их обедать в ресторан возле озера Тразимено, где мы гуляли в детстве и делали вид, будто ловим рыбу.

Луке было четырнадцать, Софии — шестнадцать, и новость дети встретили слезами и истерикой. Они выплеснули свою обиду на отца, не сумевшего уберечь их мать, на врачей, не способных ее вылечить, и на саму Лючиану, которая решила их бросить.

Однако я заставил детей пообещать, что свою злость они будут вымещать только на мне, ни в коем случае не трогая мать. Ее они должны лелеять: собирать для нее в саду красивые цветы и закачивать ей в плеер новую музыку, чтобы она не скучала в больнице.

Трудно принять мысль о скорой кончине, когда что-то невидимое жрет организм изнутри. Болезнь становится реальной, только когда получает зримое воплощение. В случае Лючианы мы осознали всю серьезность ситуации, только когда ей сделали двойную мастэктомию. Это не могло ее спасти, но так мы выиграли немного времени.

— Порой мне кажется, я бегаю кругами, и если остановлюсь, то сразу умру, — пробормотала Лючиана.

Она лежала на койке, пребывая в наркотическом полузабытьи.

Я погладил ее по руке.

— Знаю, дорогая моя, — прошептал я. — Но так надо, чтобы мы с детьми пробыли с тобой подольше.

— Напомнишь мне об этом, когда начнется химиотерапия, — отозвалась она, закрыла глаза и снова воспарила в небо.

КЭТРИН

Нортхэмптон

18 марта

Рассказать детям, что у меня рак, было нелегко — едва ли не тяжелее, чем сообщить им о пропаже отца.

Пусть они давно стали взрослыми, как и любая мать, я все равно обещала, что обязательно выздоровею, хотя сама в это не верила.

Эмили тут же включила в себе прагматика и составила расписание, чтобы ухаживать за мной в больнице. Робби приезжал каждую пятницу и оставался у нас на выходные, а Джеймс обещал звонить при любой возможности, куда бы его ни занесло.

Ширли, Байшали и Аманда — невеста Тома — притащили мне пироги, запеканки и кастрюльки с супами, забив холодильник до отказа. Селена, и без того давно взвалившая на себя местные магазины, окончательно взяла бразды правления в свои руки и занялась остальными бутиками.

Наконец шум в доме стих, я осталась одна, и только тогда до меня дошел весь ужас ситуации. Я села подписывать открытку к четвертому дню рождения Оливии, задумалась, доживу ли до него, и слезы полились сами собой.

Последний раз я рыдала так сильно в тот день, когда мы обнаружили Оскара в его корзинке мертвым. Тогда мы по очереди обняли пса, погладили, причесали ржаво-черную шерстку и рассказали, как нам будет его не хватать. Потом я завернула собаку в плед и отнесла в дальний угол сада, где Робби выкопал глубокую яму.

Мы бережно опустили Оскара в могилу и, прежде чем засыпать землей его последнее пристанище, положили рядом кроссовки Саймона.

Я улыбнулась: видимо, вскоре моим детям предстоит то же самое проделать со мной.

В мои годы пора было думать о том, чтобы снять ногу с педали газа; я же всячески пыталась усидеть в водительском кресле.

САЙМОН

Монтефалько

17 апреля

Лючиана старалась не смотреть на себя в больничной палате, предпочитая сделать это в уюте нашего дома.

Она встала перед зеркалом в спальне, расстегнула блузку и осторожно распутала зигзаги бинтов, укутавших ее на манер египетской мумии. Под ними скрывался пятнадцатисантиметровый горизонтальный шрам, красный и распухший. На первый взгляд казалось, будто ей откромсали грудь тупыми ржавыми ножницами.

— Когда-то я с ее помощью зарабатывала себе и матери на кусок хлеба, — пожаловалась Лючиана. — А теперь я уродина…

Я обнял ее за талию. Она хотела высвободиться, поэтому я обхватил крепче и, глядя ее отражению в глаза, аккуратно провел пальцем по рубцу — слева направо.

Лючиана трясущимися руками вцепилась мне в предплечье.

— Видеть его не могу, — пробормотала она.

— А для меня нет ничего краше, — ответил я. — Ты потеряла — я приобрел. Шрам у тебя очень красивый, потому что благодаря ему ты пробудешь со мной лишнее время.

КЭТРИН

Нортхэмптон

18 апреля

Информация и позитивный настрой — вот самое лучшее оружие. По крайней мере, так писали в интернете.

Борьбу я начала с того, что отнесла ноутбук в спальню, положила на колени и, не вылезая из-под одеяла, стала собирать как можно больше фактов о противнике. Я искала в «Гугле» статистику по выжившим, просматривала доски объявлений и форумы, без конца задавала вопросы и лила слезы над историями тех, кто свою битву проиграл.

Какие бы хорошие новости мне ни попадались, запоминалось только самое страшное. Порой голову занимали весьма мрачные мысли: «На кой черт все это нужно? Может, проще смириться, и пусть природа берет свое?»

Однако мне хотелось распробовать жизнь на вкус, побывать там, где не удалось, и сделать то, что откладывалось. Я не была готова сдаться.

Вливая в себя чашку за чашкой травяной чай и глотая закуски с высоким содержанием антиоксидантов, я по крупицам собирала факты про новые методы лечения и альтернативную медицину.

В следующий раз я отправилась в больницу, когда шрам немного поджил, а обритые волосы отросли. Мне облепили лицо влажными гипсовыми повязками: в отделении лучевой терапии сделали слепок головы и мастерили плексигласовую маску, чтобы начать облучение.

Когда маска была готова, я села и положила ее на колени, разглядывая все впадины, трещины и шишки на моей голове. Затем маску прикрепили к столу, а мне пришлось лечь, просунуть под нее лицо и неподвижно лежать, пока специальный аппарат пулял в мою вмятину пучки радиации. И так — пять дней в неделю на протяжении почти двух месяцев.

От сеансов меня ужасно тошнило, я всегда держала наготове пластиковый тазик. Но в основном — просто безмерно уставала и, как следствие, потеряла интерес ко всему, что находилось за пределами больницы.

Я перестала утруждать себя чтением деловых газет или новостями по радио. Вместо этого листала глянцевые журналы да изредка за завтраком включала ток-шоу по телевизору.

Каждый день я глотала по семнадцать таблеток, определявших, когда мне есть, когда пить, в какое время спать и насколько далеко можно отойти от туалета. Я ненавидела лекарства за то, что они ставят мне рамки, и в то же время сознавала, что без них не выжить.

Что бы я ни прочитала в интернете, я не оказалась готова к главному — что борьба с раком начисто лишает женственности. Гормоны вкупе с отсутствием физических нагрузок превратили меня в раздутый шар. Макияж только подчеркивал уродство; накрашенная, я теперь походила на дешевую проститутку, поэтому помада с тушью отправились пылиться в ящик туалетного столика.

Я привыкла видеть себя в зеркале седой. Лодыжки распухли, как у слона, а кожа на левой щеке возле зоны облучения вечно горела и чесалась.

Дорогие увлажняющие кремы, купленные в Париже, легли на полку, и их место заняли дерматологические притирки и средства с алоэ. Вместо прекрасного гардероба от «Гуччи» и «Версаче» я попросила Селену заказать несколько спортивных костюмов. Сменила кутюр на велюр, так сказать…

САЙМОН

Монтефалько

27 июля

За то время, что нам осталось, мы стремились впитать как можно больше впечатлений.

Бывший коллега отца Лючианы — тип с крайне сомнительным прошлым — раздобыл мне поддельный британский паспорт, и мы с детьми отправились колесить по всей Европе, из города в город, отдыхая и любуясь достопримечательностями.

После сеансов химиотерапии, направленных на очаги в почках и желудке, Лючиане стало хуже, и мы укрылись в доме, где днями напролет смотрели старые фильмы с субтитрами с Джимми Стюартом и Одри Хепберн.

Лючиане бесконечно назначали новые анализы и процедуры, порой весьма мучительные; иногда приходилось делать очередную операцию, но болезнь всякий раз немного отступала.

Ужасно стыдясь своего глупого решения — бросить ее и тем самым утереть Господу нос, — я приложил все силы, чтобы ей помочь. Я стал для нее не просто личным шофером и сиделкой, я фактически присоединился к команде ее врачей. Больше не пропустил ни одного приема, хоть врачи и эксперты не слишком радовались моему присутствию, садился с нею рядом и засыпал их бесконечными вопросами, предлагая новые методы лечения и экспериментальные лекарства, о которых читал в интернете. Мне было без разницы: пусть считают меня идиотом. Я пытался продлить жизнь любимой женщине.

Лечение иногда давало жуткие побочные эффекты: Лючиана ходила под себя, руки у нее леденели, и я долго растирал их между ладонями, чтобы хоть немного согреть. Бывало такое, что она целыми днями не вставала с постели, корчась от невыносимой боли в животе. Я мало что мог сделать — только налить ей в стакан воды и держать за руку, пока ее выворачивает наизнанку. А еще — искренне сопереживать и чувствовать себя абсолютно никчемным.

Из Мексики часто прилетала мадам Лола. Иногда Лючиана была рада нам обоим, иногда хотела видеть только кого-то одного. А иногда спускалась к виноградникам, укрывалась пледом, который давным-давно связала ее сестра, и глядела на сборщиков винограда.

Все, что ее радовало, делало счастливым и меня.

КЭТРИН

Нортхэмптон

8 октября

— Неплохо, Кэтрин, очень даже неплохо, — приговаривал доктор Льюис, разглядывая на свету мой последний рентгеновский снимок.

Мне так не казалось, но я промолчала, не желая выглядеть старой истеричкой. Осмотры у доктора Льюиса были единственным лучиком света в безнадеге последних дней. Он частенько заходил ко мне поздороваться и подбодрить. Похлопывал меня по плечу, и у меня всякий раз по спине бегали мурашки.

После Тома в моей жизни не было мужчин. Я отдыхала в одиночку: одна гуляла по магазинам, одна ходила на вечеринки, на свадьбу Селены, на крестины Оливии, на выпускной Эмили и Робби… Изредка мужчины приглашали меня на свидание, по инициативе друзей или знакомых, но никому не удалось пробудить во мне интерес. Или я просто не давала им шанса?

Я всю себя посвятила работе и детям, совершенно не думая, что мне, возможно, чего-то не хватает. Теперь, на пороге смерти, я немного пришла в себя и осознала, чего именно. Я была одинока, мне надоело быть для всех «лучшей подружкой».

Доктор Льюис оказался первым, кто вскружил мне голову. Правда, немного распухшую и местами покореженную…

Поэтому я дала себе зарок: если пройду весь курс лечения и выздоровею, то больше не буду сидеть затворницей и впущу в свою жизнь любовь.

САЙМОН

Монтефалько

18 ноября

Лючиана захотела сама организовать праздник на свой день рождения. Как я ни протестовал, она лично наняла целый отряд поваров и декораторов, чтобы закатить шикарную пирушку в честь своего сорокалетия.

— Мне скучно, Саймон. Надо чем-нибудь себя занять, — объяснила она с пылом, который, казалось, давно утих под натиском болезни. — Я хочу, чтобы мы хоть один день прожили настоящим, не думая о том, что будет завтра.

Я решил с нею не спорить. Мы распахнули двери, и в наш дом вошли гости: друзья, их дети, сотрудники с семьями, даже врачи с медсестрами.

Официанты разносили напитки, на лужайках медленно таяли ледяные скульптуры; в столовой расположилось казино, где один за другим рождались миллионеры, а остальные гости танцевали под оркестр из двадцати пяти человек, который на террасе исполнял песни «Крысиной стаи»[33].

В самый разгар праздника Лючиана вдруг пропала. Я долго искал ее и наконец нашел сидящей на каменной стене. Босые ноги она опустила в бассейн без бортика с видом на долину. Я положил ей на плечо руку, она прижалась к ней щекой, и мы оба уставились в недостижимую даль.

— Ничего не выходит, — прошептала она.

— Что ты! Там двести человек веселятся, как никогда в жизни.

— Нет. Я про болезнь… Иногда, ночью, когда не спится, я чувствую, как рак разъедает мои кости.

Я вздрогнул.

— Обманчивое впечатление, я о таком читал. Многие больные с онкологией думают, будто они чувствуют, как внутри растет опухоль…

Лючиана одарила меня нежным, но при этом твердым взглядом, умоляя не спорить.

— Ты ведь знаешь, что эта вечеринка не только ради дня рождения. Я тем самым хочу попрощаться…

— Не надо, хватит! — перебил я.

Горло перехватило.

— Саймон, я готова.

— А я — нет. Пожалуйста, не уходи без меня!

— Не могу. Тем более у нас двое детей, ты им нужен.

— А ты нужна мне.

— Когда-нибудь, если на то будет божья воля, мы снова друг друга найдем. А пока давай радоваться тому, что нам осталось, хорошо?

Лючиана поднялась и протянула мне ладонь. Мы сплели пальцы, я обхватил рукой ее костлявую талию, и мы стали танцевать — в последний раз.

Словно по команде, оркестр в этот миг заиграл начальные такты «Отдадимся музыке и танцу»[34].

КЭТРИН

Нортхэмптон, два года назад

9 апреля

Химиотерапия и облучение испоганили мне внешность, отняли все силы, заставили сменить гардероб, но, в конце концов, за долгих тринадцать месяцев, прошедших со дня диагноза, все-таки спасли мне жизнь.

— Раковые клетки вошли в ту фазу, когда перестали расти и размножаться, — объявил доктор Льюис, улыбаясь во все зубы.

Он выглядел так, будто чудесную новость сообщили ему лично.

— Кэтрин, если б вы знали, как я рад за вас! — добавил он.

Я рухнула на стул и чуть было не расплакалась. За годы своей работы он, наверное, уже не раз сообщал подобные новости — но вряд ли представлял, что именно для меня значат его слова. Они означали, что Господь услышал мои молитвы и подарил мне еще немного времени, чтобы видеть, как растет моя внучка и как взрослеют дети. Чтобы сделать все, прежде откладываемое в долгий ящик.

— Это вовсе не значит, что рак не появится снова, — предупредил доктор Льюис. — Тем не менее нынешняя опухоль уничтожена полностью, и та область, которую она прежде занимала, теперь состоит исключительно из мертвых клеток.

— То есть мозгов у меня практически не осталось?

— Можно и так сказать. В общем, ближайшие три месяца ко мне не приезжайте.

Я встала, собираясь уйти, хотела поблагодарить доктора Льюиса за все, что он для меня сделал, как вдруг вспомнила про свой зарок. И вместо прощания спросила:

— Неужели мы не увидимся так долго?

САЙМОН

Монтефалько

9 апреля

Рано или поздно мы вернулись к тому, с чего начали.

Каких бы онкологов, самых прославленных, мы ни нанимали, они так и не смогли остановить рост раковых клеток. Опухоль не уменьшалась, и отведенные нам полтора года подходили к концу. Как только метастазы добрались до легких и костей, врачам осталось одно: отправить Лючиану домой, где ее в последние дни окружили бы любовью и заботой. Наркотики ненадолго унимали боль, но с ними она становилась вечно дремлющей пустой оболочкой, пародией на саму себя.

Дети уже попрощались с матерью, поняв, что ее место заняла больная самозванка. Им было нелегко видеть ее мучения, поэтому я старался держать их подальше от комнаты смерти — уговаривал чаще встречаться с друзьями и пускал в нашу спальню, только когда Лючиана спала.

Чтобы позаботиться о ней, я нанял целую бригаду медсестер, однако бо́льшую часть работы выполнял самостоятельно. Не верилось, что это она — та самая загадочная женщина, которую я полюбил, — но от правды не убежать. Изможденное тело иссохло и почти не сминало простыней. Угловатые кости торчали из-под тонкой, словно пергамент, кожи. Оливковый загар поблек, глаза запали.

Я чувствовал ее боль как свою собственную. Неважно, сколько морфина впрыскивали ей под кожу, — дозы уже не хватало.

После очередной особенно жуткой ночи в бесконечном омуте Лючиана, немного обретя ясность сознания, крепко сжала мне пальцы.

— Саймон, ты знаешь, что делать, — простонала она, приоткрывая веки, за которыми прятались выцветшие глаза в бурую крапинку.

Она напоминала о разговоре, которого у нас никогда не было — я понял ее без слов.

«Пожалуйста, не проси меня», — хотелось ей ответить. Но если любишь кого-то всем сердцем, то умрешь за него — или поможешь умереть, когда ожидание неизбежного финала станет вконец невыносимым.

— Ты уверена?

Можно было не спрашивать.

Лючиана медленно кивнула.

— Скажи детям, что я люблю их. И обещай, что прежде, чем последуешь вслед за мной, ты помиришься и с Богом, и с Кэтрин. Она должна знать, что именно ты сделал — и что тебе жаль.

Я замешкался, и она, чуя мои сомнения, снова сжала мне пальцы.

— Мне слишком больно жить. Но я боюсь уходить, если там, за гранью, мы с тобой не встретимся. Обещай мне.

Лючиана глядела на меня с таким чувством, что я не сумел напоследок ей соврать.

— Обещаю, — ответил я.

Приподняв уголок потемневших губ, она в последний раз закрыла глаза.

Еле переставляя свинцовые ноги, я подошел к ящику с лекарствами. Трясущимися руками, вспоминая инструкции медсестер, наполнил шприц.

Вернулся к кровати. С трудом набравшись мужества, приставил кончик иглы к невидимой венке на предплечье. Неохотно нажал на поршень, впрыскивая под кожу тройную дозу морфина, пока стеклянная колба не опустела.

Через минуту агония перетекла в сладкий сон.

Я забрался в кровать, уложил голову Лючиане на грудь и слушал, как затихает ее сердце. Мягкий, чуть слышный ритм убаюкал меня, погрузив в сон, где мое сердце останавливалось тоже.

А когда я проснулся, то опять остался в этом мире совершенно один.

Нортхэмптон, наши дни

18:40

Впервые за двадцать пять лет они по-настоящему поняли друг друга.

Жизнь рядом с Лючианой в ее худшие моменты помогла Саймону осознать, через что во время болезни довелось пройти Кэтрин. Видимо, Господь решил обрушить свой гнев не только на Саймона, но и на всех его близких.

Жаль, у нее не было родственной души. Дети, разумеется, поддерживали Кэтрин, однако она, как и Саймон, старалась оградить их от лишних мук и несла свой крест в гордом одиночестве.

Трепет, с каким Саймон описывал последние дни с Лючианой, заставил вновь вспомнить о его лучшей стороне. Кэтрин испытала страшную зависть — потому что знала, каким бывает его безраздельное внимание: в самые тяжелые моменты Кэтрин тоже тянула из Саймона все, что могла. Он единственный удерживал ее, когда хотелось выбежать на улицу и орать во весь голос, надрывая связки. Увы, когда Саймон снова ей понадобился, он утешал другую женщину…

Кэтрин знала, что завидовать покойнице не стоит. Это не Лючиана увела у нее мужа, это сама Кэтрин ошиблась с выбором партнера. И все же, как ни странно, Саймон вызывал уважение тем, что решился отправить на тот свет единственного человека, который был ему дорог. Может, в итоге он все-таки понял, какова любовь на вкус.

Саймон наконец нарушил затянувшееся молчание.

— Ты теперь здорова? — спросил он с искренним сочувствием.

— Да, — тихо ответила Кэтрин. — По-прежнему проверяюсь каждые полгода, но пока все хорошо. Тьфу-тьфу, чтобы не сглазить. Постучу по дереву. — Она стукнула костяшками по вмятинке на черепе.

— Хорошо, — Саймон кивнул. — Это славно. А Джеймс тебе помогал?

Кэтрин удивилась, с чего он вдруг заговорил о старшем сыне.

— Да, помогал. Постоянно писал мне, звонил, приезжал домой при каждой возможности…

Саймон, казалось, ее не слушал — причем не в первый уже раз. Кэтрин сама не понимала, что именно в нем не так; но по доспехам, в которые он облачился, пошли трещины.

Долгие паузы в разговоре и заметная отстраненность бывшего мужа ее пугали.

В комнате снова воцарилась тишина. Саймон замер, глядя в окно.

— Саймон? — окликнула его Кэтрин,

— Да? — встрепенулся он.

— Все хорошо? Ты как будто задумался.

— Можно мне воды?

Она кивнула, прошла на кухню, налила воды из кувшина с фильтром. Когда вернулась, Саймон разглядывал висевший на стене платиновый диск, который подарил Джеймс.

— Он очень похож на тебя, — сказала Кэтрин, протягивая ему стакан. — У него твои глаза и такие же тощие ноги. Иногда смотрю на него, и кажется, что это ты.

— Знаю, — ответил Саймон. — Мы с ним встречались.

Глава 17

САЙМОН

Монтефалько, Италия, год назад

26 января

Я сидел в тени широкого лимонно-желтого зонта и смотрел, как по мощеной городской площади снуют местные жители.

После похорон Лючианы прошло несколько месяцев. Винодельня, где трудились опытные сотрудники, работала без сбоев; управленцы в компании, которых Лючиана успела назначить перед смертью, тоже себя оправдывали. Все было продумало, спланировано, отлажено. Все, кроме меня. Я искал черты Лючианы в сыне и дочери, но этого было мало. Я ужасно по ней тосковал.

Без нее моя жизнь и мой дом стали пусты. Я перебрался в другую спальню — в прежней невыносимо пахло ее любимыми цитрусовыми духами. Видеть ее хотелось так сильно, что срывало крышу. Я твердил себе, что это лишь дурной сон: проснусь сейчас, а она будет в саду читать книгу или болтать со сборщиком винограда. Но, конечно же, кошмар не заканчивался, и я словно падал в глубокую яму.

Я не мог сосредоточиться на делах, приходилось составлять для себя списки и вешать повсюду стикеры с напоминаниями, иначе предстоящие хлопоты уже через час вылетали из головы. Затянувшийся траур вытягивал из меня все силы.

Когда Луки и Софии не было дома, я коротал время тем, что шел в город, садился за столик в кафе «Сенатори» и заказывал латте с корицей. Разглядывал толпы людей и немного забывал о своем одиночестве. Среди туристов я пытался угадать выходцев из Британии — по молочно-белой или, напротив, неосторожно сожженной загаром коже, а также надеваемым по любому случаю кедам.

Время от времени я задумывался, сумею ли узнать кого-нибудь из своих отпрысков, если вдруг доведется встретить на улице. Помнились какие-то мелочи: разрез глаз, цвет волос, форма подбородка… Эти кусочки не удавалось сложить воедино и создать цельный образ.

Лука напоминал мне Джеймса — у того тоже проступали ямочки, когда он заливисто хохотал, и во сне он так же сплетал ноги.

София унаследовала лучшие черты от матери, а худшие — от бабки, тем самым изрядно меня пугая. С годами она становилась все более отвязной. Я восхищался силой духа ее матери, но про себя молился, чтобы София не вздумала пойти по стопам Дорин. Пусть у нее будет время понюхать цветы, растущие под ногами, прежде чем безжалостно их топтать. Я любил Софию, как любой отец любит родную дочь, но постепенно отдалялся от нее, зная, что ее истинной природы мне не обуздать.

Лука был полной ее противоположностью, и, как ни стыдно признавать, в наши с ним отношения я вкладывался гораздо больше. Возможно, пытался повторить то, что было у меня с первенцем в моей прежней жизни. Я даже купил ему на день рождения гитару, как в свое время Джеймсу, только Лука, в отличие от брата, ее не бросил. Я улыбнулся, вспоминая, до чего нелегко было учить Джеймса трем аккордам из «Малл-оф-Кинтайр»[35].

С возрастом Лука открыл для себя прелести рока, особенно полюбив британскую группу «Драйвер», имевшую мировой успех. Он стал буквально одержим их музыкой, и если песни не орали у него в спальне, значит, они звучали из динамиков моей машины.

В прошлом месяце Луку настигло страшное разочарование — он проспал будильник, заведенный на то время, когда в продажу поступили билеты на их итальянское турне. С тех пор он не переставал хандрить — целыми днями слонялся по вилле и проклинал все на свете.

Мои утренние размышления оборвал рев мотора: к кафе, где я сидел, подкатил мотоциклист. Курьер, сняв черный шлем, обратился ко мне:

— Синьор Марканьо?

Я кивнул, и он протянул коричневый мягкий конверт. Поблагодарив курьера, я поднялся со стула и неспешно побрел на виллу.

Может, кто-нибудь из детей будет дома и они вдохнут немного жизни в его иссохшие стены?..

2 апреля

Лука улыбался во все зубы — в конверте лежали два билета на концерт «Драйвер».

— Папа, как тебе удалось?!

— Есть у меня кое-какие хитрости, — ответил я с загадочной улыбкой, как и все отцы, желающие доказать, что еще могут чем-то удивить подрастающее поколение.

Пришлось подергать за ниточки через хозяина бара, которому мы поставляли вино. И, главное, — держать свои намерения в тайне до самого дня вылета.

— Расскажи, что ли, про этих чертей, — попросил я, кивком указывая на фотографию группы у него на мониторе.

— Это Кевин Батлер, он певец и басист, — взволнованно начал Лука. — На барабанах — Пол Гудман. На клавишных — Дэвид Уэбб. И Джеймс Николсон, он соло-гитарист.

Прошло, наверное, секунды две, прежде чем я осознал услышанное.

— Джеймс Николсон? — переспросил я.

Кликнув мышкой, Лука увеличил картинку. Я вдруг понял, что гляжу на парня, которого знал еще мальчишкой. Темно-каштановые волосы отросли, на щеках и подбородке пробилась щетина, плечи раздались в ширину, но улыбка и блеск в зеленых глазах остались прежними.

«Нет, — опешил я. — Мерещится, наверное».

— Можешь принести мне воды, а я пока про них почитаю? — попросил я Луку, пытаясь взять себя в руки.

Выпроводив сына на кухню, я напечатал в строке поиска «Джеймс Николсон» и получил в ответ тысячи ссылок. Пришлось уточнить запрос, добавив слово «Нортхэмптон». Это сочетание часто упоминалось вместе. Я открыл страничку группы в «Википедии» и увидел дату рождения. Восьмое октября.

Я откинулся на спинку стула. Кровь схлынула с лица. Джеймс. Мой Джеймс. Передо мной была фотография сына, брошенного много лет назад. Я торопливо открыл ссылки на онлайн-газеты и нашел интервью с ним.

Джеймс — старший ребенок в семье. У него есть младший брат и сестра. Воспитывала их одна мать, потому что отец пропал без вести.

— Я не очень хорошо его помню, — говорит Джеймс, явно испытывая неловкость. — Знаю, что он любил нас. Но после его исчезновения жизнь сильно изменилась.

Я закрыл глаза. Меня настигли призраки из прошлого.

— Куда он пропал, так и не выяснилось. Маме пришлось несладко… Все, кто знал нашего отца, говорили, что он не мог просто так взять и исчезнуть; значит, с ним случилась беда… Думаю ли я о нем до сих пор? Да, разумеется. Может, не каждый день и даже не каждую неделю. Но он всегда у меня в мыслях, где-то на задворках сознания.

Каким я был наивным идиотом — не сообразил, что моя пропажа скажется на детях. Я уставился на стену перед собой и увидел плакат с «Драйвером». Сколько раз я проходил мимо него — сотни? И даже не подозревал, что с фотографии на меня глядит родной сын…

— Он потрясающе играет на гитаре, — объявил Лука, вернувшись со стаканом воды. — И меня учит.

— Ты что, с ним общаешься? — Сердце забилось, как никогда в жизни. — Это каким образом?

— Через «Твиттер». Я написал ему, какой он клевый, как я им восхищаюсь и что я тоже учусь играть на гитаре. Еще, сам не знаю почему, признался, что мне никак не удается одна связка. А он ответил. Посоветовал, как лучше ставить пальцы, и мы с тех пор переписываемся. Представляешь, сколько людей ему пишет? Но он все равно находит время мне ответить. Он такой классный!

Мои сыновья переписывались с разных уголков Европы, не подозревая о своем кровном родстве…

— Здорово, — ответил я и под надуманным предлогом выскочил на балкон, чтобы подышать свежим воздухом.

Достав билеты для Луки, я невольно открыл ящик Пандоры.

Но больше всего меня пугала не перспектива встретиться со своим прошлым. Больше всего пугало, что я, видимо, к этому готов.

Рим, Италия

7 апреля

Я не замечал, как по лбу стекает влага и как звенит в ушах, потому что на огромной сцене спорткомплекса «ПалаЛоттоматика» мой сын Джеймс выдавал мощное гитарное соло. Все вокруг орали и пели, а я стоял неподвижно и взирал на него с благоговейным трепетом. Лука — тоже, но по своим причинам.

По коже бегали мурашки, вызывая неимоверный зуд. Я не мог оторвать глаз от юноши, которого в свое время пытался забыть. Странно даже, как тощий мальчишка, когда-то обмочивший с перепугу костюм перед рождественским спектаклем, обрел столько уверенности в себе и умения, чтобы заражать восторгом десятки тысяч незнакомых людей. Я не разобрал слов ни одной песни и вообще не понял, сколько простоял там перед сценой, как в зале вспыхнули огни.

— Папа, пойдем! — крикнул Лука, дергая меня за руку.

Вместо того чтобы последовать за всеми к знаку «Выход», он потащил меня против людского потока к железным барьерам сбоку от сцены.

— Эй, нам в другую сторону! — запротестовал я.

Под ногами захрустели пластиковые бутылки и пакеты из-под еды.

— Знаю, но мы идем встречаться с группой, — ухмыльнулся сын. — Я написал Джеймсу, сказал, ты достал билеты, и он включил нас в список гостей на вечеринку после концерта.

Опешив, я попытался найти отговорку.

— Тебе нельзя. Ты еще маленький, — вот и все, что удалось придумать за столь короткий срок.

— Мне шестнадцать, — парировал сын, упрямо таща меня за собой. — Только представь, как там будет круто!

— Лука, нет! Уже поздно. Нам пора в отель.

Сын остановился как вкопанный и смерил меня обиженным взглядом.

— Папа! Ну пожалуйста! — заканючил он.

Отчаянно хотелось объяснить, что Лука не может встретиться со своим кумиром, потому что они — родня. Одно дело — наблюдать за выступлением Джеймса со сцены, и совсем другое — увидеться с единокровным братом лицом к лицу. К такому я готов не был.

Я обещал Лючиане, что исправлю свои ошибки, но сейчас не самое удачное время для подобных откровений. Чертов Бог опять затеял со мной дурацкие игры.

— Лука Марканьо, — крикнул сын лысому громиле с планшетом и наушниками. — Мы в списке.

Тот скептически глянул на нас, сверился со списком и, вычеркнув наши имена, буркнул что-то, пуская за кулисы. Жадно хватая воздух мелкими глотками, я вошел в стерильный, выбеленный коридор и зашагал вслед за звуками далекой музыки. Наконец мы завернули за угол и увидели бар и толпу молодых людей с бокалами, в которой сновали официантки с подносами.

Лука вытащил из ведерка со льдом две стеклянные бутылки колы и протянул одну мне. Я прижал ее к запястью — может, хоть так удастся сбить жар. Сын принялся показывать мне участников группы одного за другим, а я рассеянно озирался в комнате, мечтая поскорей увидеть Джеймса.

Наконец вошел кумир моего младшего сына: черные джинсы, пояс с серебряной пряжкой в форме бараньей головы, белая рубашка… Лука быстрее молнии метнулся к нему.

Я во все глаза смотрел, как они пожимают друг другу руки. У обоих были темные кудрявые волосы, ямочка на подбородке и мои зеленые глаза. Неужели никто, кроме меня, не видит, что эти двое — на одно лицо?

Я думал, Джеймс просто вежливо поздоровается с Лукой и уйдет по своим делам, но нет. Тот повел себя так, будто они давние приятели. Я старательно сливался с окружением, однако две пары глаз все-таки меня нашли.

— Папа!

Душа ушла в пятки. Я опустил голову, притворяясь, будто не слышу.

— Папа! — снова позвал меня Лука уже громче.

Выбора не осталось — пришлось повернуться к ним. Лука махнул, подзывая ближе. Еле передвигая негнущиеся ноги, я подошел.

— Вот, познакомься, это Джеймс.

Тот улыбнулся и протянул мне руку. Ногти были выкрашены темным лаком, притягивая взгляд к запонкам. Рубиново-красным, с маленькими черными квадратиками в середине. Кэтрин подарила их мне на тридцатилетие. В тот день, когда наше счастье рухнуло…

— Приятно познакомиться, мистер Марканьо, — начал Джеймс. — У вас очень хороший сын.

— Благодарю за приглашение, — вот и все, что я сумел выдавить.

— Рад встретить земляка из Британии! — продолжил Джеймс, против воли втягивая меня в разговор.

Хотелось одного — обнять его покрепче без всяких слов, развернуться и уйти.

— Вы откуда?

— Да так, где только не бывал…

— Папа родом из тех же мест, что и ты, — встрял Лука.

Зря я делился с сыном подробностями своей прошлой жизни.

— Из Нортхэмптона? Ничего себе! До чего тесен мир, — поразился Джеймс. — И давно вы в Италии?

— Лет восемнадцать, наверное…

— Это папа подарил мне первую гитару, — горделиво заявил Лука, одарив меня улыбкой.

— О, мне тоже — так я и познакомился с музыкой, — ответил Джеймс. — Она до сих пор у меня, хоть слегка потерлась за эти годы. Отец учил меня играть «Малл-оф-Кинтайр», хотя, если честно, я был таким бестолковым, что у него ничего не вышло.

Я с трудом сглотнул комок в горле. Сколько лет прошло с тех пор, как я исчез из его жизни, а он до сих пор помнит такие мелочи… И вообще помнит меня.

— Та гитара сейчас в доме у матери. Мама все время грозится продать ее на «И-бэе».

Джеймс рассмеялся. Я же ухватился за его слова: «грозится». В настоящем времени. Значит, Кэтрин еще жива…

— Она по-прежнему в Нортхэмптоне? — спросил я, не подумав.

— Да, всю жизнь, в том же доме. Я всегда, как еду в Британию, останавливаюсь у нее. А вы часто бываете в родных местах?

— Нет, давно уже не был.

К Джеймсу подошла молодая женщина и передала ему темно-красную электрогитару «Гибсон Лес Пол».

— Вот, Лука, это тебе. — Джеймс протянул гитару брату. От растерянности тот лишился дара речи. — Если будешь тренироваться каждый день, то через пару лет сможешь играть не хуже меня.

— Grazie, grazie[36], — затараторил Лука, задыхаясь от волнения. — Я обещаю… Богом клянусь, что буду ее беречь.

— Не береги ее — играй. Каждый день, пока не износишь!

Лука с благоговейным трепетом взял гитару у него из рук и прижал к груди. Кто-то хлопнул Джеймса по плечу и что-то сказал на ухо.

— Что ж, Лука, был рад повидаться. Мне пора. Напиши, как освоишь аккорды из «Найди дорогу домой», и пришли запись.

— Да-да, конечно!

Джеймс повернулся ко мне.

— И вас тоже был рад повидать… Простите, не расслышал вашего имени?

Лука ответил первым:

— Его зовут Саймон.

Что-то вдруг произошло. Сущая мелочь. Даже если остановить время, никто не заметил бы, кроме нас двоих.

Сын меня узнал.

Джеймс держал меня за руку, как вдруг зрачки у него расширились, и хватка на миг ослабла. Я понял, какие мысли пронеслись у него в голове. Сперва — не встречались ли мы прежде. Потом, услышав мое имя и место рождения, он невольно вспомнил об отце и допустил возможность, что тот все-таки не умер и стоит перед ним. Попытался вытащить из детских воспоминаний голос отца и его облик: запах лосьона после бритья, линию пробора, позу, смех, изгиб улыбки, все эти детали примеряя на незнакомца перед ним.

Затем верх взяла рассудительность, и Джеймс решил, что у него просто разыгралось воображение. В жизни таких совпадений не бывает.

К нему вернулось самообладание. Глаза обрели ясность, и в рукопожатии ощутилась прежняя сила.

— Ладно, ребята, еще увидимся, — сказал он и ушел вслед за помощником.

Лука оживленно скакал на месте, что-то приговаривая, но я не слушал. Я глядел, как уходит мой сын.

Тот обернулся, бросил на меня последний взгляд — и так же стремительно, как и появился в моей жизни, исчез.

Монтефалько, Италия

19 декабря

Водитель припарковал «Бентли» перед виллой и распахнул для меня дверцу. Я улыбнулся горничной, которая флиртовала с симпатичным рабочим. Опять забыл, как зовут эту девицу… Путь мой лежал в патио, откуда открывался вид на всю виноградную долину.

Я оглядел небо в поисках невидимого самолета, который гудел где-то вдалеке. Стрекотали полуденные сверчки, потирая крылышки в надежде найти себе пару. Горизонт, обычно кристально четкий, теперь напоминал расплывшуюся картину маслом, где небо, поле и озеро под жарким солнцем слились воедино.

«Вот твоя жизнь, Саймон. Совсем не такая, как прежде, — прозвучал в голове давно забытый голос. — Вот твоя реальность».

Без Лючианы моя реальность была пуста.

Прошло восемь месяцев с тех пор, как мы с Джеймсом дышали одним воздухом, а я по-прежнему не мог выкинуть сына из головы. Неважно, сколько раз приходилось себе повторять, что его мир будет куда достойнее без моего участия, — я понемногу сдавался под натиском своего обещания, которое шло вразрез со стремлением удержать прошлое в тайне.

Все, что я хранил в душе, в тот день вырвалось на волю. Меня повсюду преследовали воспоминания, сбивая с толку. Все-таки любимая была права, когда говорила, что я должен обрести покой. Может, тогда я почувствую себя прежним?

Надо выяснить, что случилось с Кэтрин и с остальными нашими детьми. Она должна узнать, что я жив — и что ушел исключительно по ее вине. И еще много чего она должна узнать.

Время летело, и судьба грозила взять свое. Настала пора встретиться с Кэтрин лицом к лицу.

КЭТРИН

Нортхэмптон, год назад

3 февраля

В ту ночь мне опять приснился Саймон. Не знаю, почему — он уже много лет не приходил в мои сны. И вдруг вернулся — такой же молодой и красивый, каким я его помнила. Он стоял в саду и стриг розовые кусты. Оскар еще щенком крутился у него под босыми ногами.

— Ты что здесь делаешь? — спросила я, не радуясь встрече и не огорчаясь.

Он не ответил.

— Саймон! — позвала я громче. — Что ты здесь делаешь?

И снова в ответ молчание. Ужасно захотелось ударить его по лицу и замолотить по груди кулаками, как истеричные дамочки из черно-белых фильмов. Впрочем, обида тут же схлынула, и я подошла, обняла мужа за плечи и поцеловала в щеку.

— Прощай, Саймон, — сказала я с улыбкой, развернулась и ушла.

И вдруг впервые за последние двадцать четыре года услышала его голос.

— Китти, куда это ты собралась? — спросил в спину Саймон.

Оборачиваться и отвечать я не стала. Вошла в дом и закрыла дверь, тем самым проводя между нами границу.

Проснулась я немного не в себе. Чтобы убедиться, был ли это сон, распахнула занавески и оглядела пустынный сад. Улыбнулась самой себе, потом залезла обратно под одеяло, свернулась калачиком и забралась под бочок Эдварду.

— Все хорошо? — сонно пробормотал тот.

— Лучше не бывает, — ответила я. — Спите, доктор, спите.

15 апреля

Период ремиссии сродни тем чувствам, которые испытывает солдат, вернувшийся с войны. Ты каждый день рисковал жизнью, сражался с невидимым врагом, а теперь, пусть цел и невредим, не знаешь, куда себя деть в мире, который за время твоего отсутствия успел сильно перемениться.

Пока я держала бой за боем, остальные просто жили своей жизнью. Селена уверенно рулила моими магазинами, дети вернулись к работе, больше не забегая каждый день с визитами… Короче, все вернулось на круги своя — только я стала другой. И оттого было не по себе.

Я проделала немалый путь и хотела разделить с кем-нибудь свой триумф. В первую очередь — с доктором Эдвардом.

В тот день, когда он заявил, что лучевая терапия принесла свои плоды, я пригласила его на ужин.

— Вас, наверное, часто приглашают одинокие пациентки? — спросила я вечером в шикарном рыбном ресторане.

— Вообще-то, да. И не только одинокие. — Он немного покраснел. — Но я, как правило, отказываюсь.

— О, так я должна быть польщена?

Он улыбнулся.

— Если честно, я никогда не стремился заводить новые отношения, даже чисто платонические. Я прожил двадцать семь лет в браке с замечательной женщиной. И вряд ли заслужил у судьбы новое счастье.

— Если я в этой жизни что и поняла, так это то, что все мы имеем право на вторую попытку. Так почему вы приняли приглашение?

— За время лечения я ни разу не услышал, чтобы вы себя жалели. Вы проявили невиданную силу и мужество, и, судя по тому, как к вам относятся дети, вы необычайно хороший человек.

— Ох, не всегда…

— У всех бывают плохие дни. Но вы, как и я, стараетесь их не замечать.

Так, шажок за шажком, я влюбилась в Эдварда по уши. Мы прошли весь путь ухаживаний от начала до конца. Он видел меня в худшие моменты жизни: страшной как смерть и стоящей одной ногой в могиле. И все же это его не отпугнуло.

Мы стали чаще приглашать друг друга на ужин. В разлуке я ужасно тосковала по нему. Хотела быть с ним рядом. Он оказался крайне внимательным, очаровательным и во многом непосредственным человеком, не лишенным тяги к авантюре. С ним я забывала про свои заботы. Да и ему, похоже, нравилась моя компания.

Его прежняя жена, Памела, скончалась шесть лет назад из-за сердечного приступа, и Эдвард неуклюже тянул лямку вдовца. Сожалел о том, что им не довелось вместе выйти на пенсию и наверстать упущенное время, пока он был занят работой, а она воспитывала двоих сыновей — Ричарда и Патрика. Сейчас один учился на экономиста в Кембридже, а второй работал финансистом в Нидерландах, и Эдвард жаловался, что ему остается одно — считать дни до смерти. Я прекрасно его понимала, потому что и сама последние двадцать четыре года прожила с тем же чувством.

Я представила его детям — как Эдварда, а не как доктора Льюиса. Наши семьи понемногу освоились, и вскоре Эдвард стал привычным атрибутом моего дома.

Он вернул меня к жизни — не один раз, а дважды.

19 декабря

За шесть дней до Рождества к коттеджу подкатил темно-серый автомобиль с тонированными стеклами. В дверь заколотили так, что задрожал венок из плюща. На пороге стоял молодой водитель в форме и серой фуражке. Под мышкой он держал конверт, который протянул мне.

«Чемодан у тебя под кроватью, — сообщала записка, написанная от руки. — Бери теплую одежду, чтобы хватило на неделю. На сборы тридцать минут. С любовью, Эдвард».

— Куда мы поедем? — изумленно спросила я у водителя.

— Говорить не велено, мадам, — тот ухмыльнулся. — У меня строгие инструкции доставить вас к месту точно в срок.

Балансируя между работой и семьей, я привыкла планировать все наперед и до появления Эдварда не любила спонтанных решений. Зато Эдвард обожал устраивать приятные сюрпризы: будь то ужин на арендованной яхте посреди канала или уроки игры в гольф где-нибудь в Глениглс. Поэтому, собирая вещи, я написала Эмили, что в очередной раз уезжаю развлекаться с Эдвардом.

Час спустя мы подъехали к четвертому терминалу аэропорта Хитроу. У дверей, улыбаясь во все зубы, поджидал доктор Льюис.

— Так куда мы едем? — спросила я.

— Повидаться с Холли, — ответил он, указывая на табло.

Я повисла у него на шее, будто ребенок, впервые увидавший Санта-Клауса.

Я с детства мечтала побывать в Нью-Йорке. В свое время десятки раз пересмотрела «Завтрак у Тиффани» — единственный фильм, на который меня водила мама. Я росла, мечтая о беззаботной жизни Холли Голайтли и пытаясь забыть о серой безнадеге, которая окружала меня стараниями родителей.

Друзья увешивали свои комнаты плакатами с «Битлз» и Элвисом, а я украшала спальню черно-белыми открытками с Одри Хепберн и представляла в мыслях, что она моя старшая потерянная сестра. Я следила по газетам за каждым ее шагом, а мама черпала вдохновение в ее нарядах.

Теперь я понимаю, что люди, наверное, посмеивались над моей мамой, которая даже в самый разгар лета гуляла по нашему провинциальному городку в роскошных шарфах ручной работы и стильных шляпках. Но ей было все равно — и этим она по-настоящему меня восхищала. Одри помогла нам обеим сбежать в свой красочный мирок.

Поэтому — то ли из-за того, что в «Завтрак у Тиффани» мать вложила чуточку своей души, то ли соблазнившись образом большого города по ту сторону океана, обещавшего, в отличие от родителей, подарить мне немного любви, — я всю жизнь мечтала побывать в Нью-Йорке. Но никогда не находила времени, а может, просто боялась разочароваться…

Приземлившись и заселившись в отель, мы не успели даже распаковать вещи, как Эдвард потащил меня в магазин «Тиффани» на Пятой авеню. Тот и правда словно застыл во времени, совсем как я представляла. Наверное, это был самый счастливый день моей жизни; я разглядывала стеклянные витрины и примеряла сверкающие браслеты и ожерелья, выставленные в коробочках голубого, как яйцо малиновки, цвета. Заметив фотографию Одри на стене второго этажа, улыбнулась, словно вернувшись домой.

Эдвард, по своему обыкновению, умудрился раскрасить этот день еще более яркими красками. Он вывел меня в центр зала, взял за руки и многозначительно откашлялся. В магазине воцарилась тишина.

— Ты что делаешь? — прошептала я, заливаясь румянцем.

— Не думал, что когда-нибудь снова задам этот вопрос… Кэтрин, не окажешь ли ты честь стать моей женой?

Я вытаращила глаза.

— Да, конечно, — всхлипнула я, и покупатели и продавцы вокруг дружно зааплодировали.

— У нас все готово, доктор Льюис, — улыбнулся менеджер в элегантном костюме и повел нас наверх, в отдельный смотровой зал.

Там, на темных подушках, ряд за рядом, звездами в нашей маленькой вселенной лежали обручальные кольца.

— Я не сторонник долгих помолвок, так что давай сразу выберем кольца на свадьбу? — предложил Эдвард.

Спорить я не стала. После раздумий остановила выбор на золотом колечке с бриллиантом, которое само просилось на палец. Как только его уложили в знаменитую коробочку и фирменный пакет, я выскочила из магазина и бросилась обратно в отель, трепетно прижимая к груди собственную частичку «Большого яблока» на двадцать четыре карата.

Тиффани была права. Кто тебя мог утешить — тому ты обязан по гроб жизни.

Потом, слишком взбудораженные, чтобы замечать разницу во времени, мы с Эдвардом по рекомендации его приятеля отправились отметить помолвку в итальянский ресторан на Манхэттене. Когда он открывал дверь из матового стекла, изнутри раздался такой рев, что меня чуть не снесло звуковой волной. За столиками сидели мои родные и друзья; они высоко поднимали бокалы с шампанским и вопили пуще иерихонских труб.

Эдвард оплатил перелет до Нью-Йорка всем моим детям и самым близким друзьям. Джеймс утром приехал из Мексики, где был на гастролях; Роджер, Том, Аманда и Селена примчались следующим за нами рейсом вместе с сыновьями Эдварда. Стивен и Байшали прибыли прямиком со своей виллы на юге Франции. Даже Ширли, мачеха Саймона, преодолела страх перед самолетами и впервые за восемьдесят семь лет решилась на полет.

— Эдвард просил благословения у каждого из нас, — шепотом сообщила мне Эмили. — Ширли сказала, что, если ты ему откажешь, она сама за него выйдет.

Кажется, еще никого я не любила так сильно, как Эдварда в тот момент. Я бы сделала ради него что угодно — за одним исключением. Я так и не рассказала ему правду о том, что Саймон нас бросил. Эту тайну мы с Ширли решили унести с собой в могилу.

— Я надеюсь, на сегодня все сюрпризы кончились? — спросила я, пробуя на десерт восхитительный чизкейк с амаретто. — Потому что больше мои нервы не выдержат.

Эдвард улыбнулся.

— Остался еще один. Но с ним подождем до завтра.

20 декабря

Детский хор трогательно выводил слова «Тихой ночи»[37], а я шагала по лиловому ковру к белому алтарю в Центральном парке.

Небесно-голубое свадебное платье от Веры Вонг, которое выбрала Селена, сидело на мне идеально. Подружки невесты — Эмили и Оливия — уже стояли возле священника, взволнованно держась за руки моих мальчиков. В сказочных огнях, увивавших арку, мерцала легкая поземка под ногами. Я медленно шагала к своему жениху, стоявшему в окружении шаферов — моих будущих пасынков.

Встав лицом к лицу с любовью всей моей жизни, которую так долго искала, я чуть слышно прошептала «да», совсем не чувствуя зимнего морозца, потому что меня грело тепло, идущее из груди.

Наши дни, 19:05

Кэтрин шипела от злости, пытаясь добиться от Саймона сочувствия, взывала к остаткам его совести… Все было без толку. Он так и не объяснил, отчего ее бросил.

Атмосфера в комнате заметно переменилась. Когда он заговорил о Джеймсе, в его голосе впервые прозвучало раскаяние. Однако Саймона привела сюда не память о былом и не слово, данное покойнице.

Кэтрин решила сменить тактику.

— Почему именно сейчас? — спокойно спросила она. — Ты сказал, времени осталось мало. Это потому, что мы стареем?

Саймон обвел комнату взглядом. Он смотрел куда угодно, только не на нее. Потом рассеянно закусил изнутри щеку.

Кэтрин так и не поняла: то ли Саймон решил проигнорировать вопрос, то ли попросту его не услышал, думая о своем. Он вел себя совершенно непредсказуемо.

— Чего ты от меня хочешь, Саймон? — проникновенно сказала она, словно общаясь с испуганным ребенком. — Что, по-твоему, я должна знать?

Он встрепенулся, как будто очнувшись от дурного сна и не совсем понимая, где находится. Саймон дряхлел на глазах, и это ее пугало.

Странно, почему ей вообще есть дело до мужчины, который так мерзко с нею обошелся?

Несмотря на то, как он поступил с Полой, Кэтрин его больше не боялась. Даже ненависть — и та понемногу стихла. Теперь она испытывала к мятежной душе лишь жалость. Во время разговора Кэтрин не раз замечала, что он ее вроде и не слушает, потому что у него на лице застывала равнодушная маска. Этим он ужасно кого-то ей напоминал. Кэтрин стала мысленно перебирать знакомых, пытаясь понять, кого именно.

Саймон ощутил на языке вкус крови из прокушенной щеки и вновь стиснул кулаки. Глаза остекленели, мысли разбежались в разные стороны, но он ничего не мог с собой поделать — оставалось лишь ждать, когда приступ пройдет сам. Он впился ногтями в ладони, надеясь, что хоть это поможет набраться сил и сказать то, что надо.

Он то погружался в воспоминания Кэтрин о второй свадьбе, то уплывал куда-то. Отвечать с каждым разом становилось сложнее. Слова во рту превращались в кашу — чем быстрее говорил, тем сильнее они путались.

— У меня не мозги в голове, а швейцарский сыр, — пожаловался он как-то раз доктору Сальваторе.

Врач предупредил, что это один из симптомов. Саймон прожил так целый год, списывая свое состояние на горе, стресс и раскаяние. Правда открылась не сразу. Оказалось, что Господь припас для него последнее испытание. Можно сбежать от кого угодно — только не от самого себя.

— Да у тебя Альцгеймер! — выдохнула Кэтрин, напугав их обоих.

Все вдруг встало на свои места. Она вспомнила, что то же самое творилось с Маргарет, матерью Селены. Когда ей поставили диагноз, муж перевез ее из Англии в Испанию и поместил в дом престарелых. Кэтрин часто ее навещала, и когда Маргарет более-менее была в себе, она часами напролет болтала о своем прошлом. Словно ей надо выговориться, пока есть возможность.

Саймон вел себя в точности так же.

Забитый взгляд, который он на нее бросил, говорил больше любых слов. Скоро их общие воспоминания останутся с ней одной.

— Почему ты ушел, Саймон? — тихо спросила Кэтрин.

Он пристально посмотрел на нее, подбирая нужные слова и расставляя их в правильном порядке.

— Я видел тебя с ним. Я знаю, что ты сделала.

Кэтрин непонимающе вытаращила глаза.

— С кем — с ним?

— С Дуги. С моим лучшим другом. У тебя была интрижка с моим лучшим другом.

Глава 18

САЙМОН

Нортхэмптон, двадцать восемь лет назад

14 марта, 23:15

Игла проигрывателя, поболтавшись немного, как шарик в колесе рулетки, наконец попала в нужный желобок.

Байшали с Полой уже второй раз заводили песню заново и становились спиной к спине, изображая женскую часть «АББА». «Зная меня, зная тебя», — неслось из динамиков на стене. Гости вокруг весело кривлялись, тоже подражая культовым музыкантам.

Все это я отмечал краем сознания, потому что смотрел только на жену и на Дуги, танцующих в углу гостиной.

К вечеру праздник, который Кэтрин устроила в честь моего тридцатилетия, был в самом разгаре. Гости сновали взад-вперед, точь-в-точь как муравьи, и хватали стаканчики с дешевым французским вином и завернутые в пленку бутерброды.

Ни Кэтрин, ни Дуги никого не замечали. Они смотрели только друг на друга; он держал руки у нее на бедрах, она обнимала его за шею, и они пьяно покачивались в такт музыке.

Последнее время Дуги проводил с моей женой много времени. Однако до сегодняшнего вечера я не замечал, как эти двое стали близки. Несмотря на суматоху вокруг, они не отводили друг от друга взгляда: ни когда затихла музыка, ни когда гости шумно рассыпались по сторонам, ни когда взбудораженный Оскар принялся лопать воздушные шарики.

«Ты себя накручиваешь, — рассудил я, нервно теребя новые запонки — подарок Кэтрин. — Они просто друзья».

Поэтому я выкинул лишние мысли из головы и вышел в сад покурить.

— С днем рождения, дружище! — крикнул Стивен, обнимая меня за плечи.

— Твое здоровье, — я отсалютовал ему бокалом.

— Байшали мне таких пирушек не устраивает… — Стивен покачал головой. — Ее трясет от одной мысли, что потом придется отмывать весь дом. Славная все-таки тебе досталась жена.

— Знаю, — я улыбнулся. — Еще какая славная.

Он прав. А я дурак, раз усомнился в ней хоть на секунду… Решил вернуться в дом: найти жену, обнять ее, поблагодарить за старания. Извиниться за то, что в последнее время слишком много внимания уделяю работе. Я перестал веселиться и радоваться, ушел в себя, отдалился и в приступе эгоизма не замечал, что мы охладели друг к другу.

Я затушил сигарету и направился в дом. Оглядел гостиную. Кэтрин словно сквозь землю провалилась. Я заглянул в столовую, в кухню, вернулся в сад и нашел там Роджера.

— Ты Китти не видел? — спросил я.

— Не-а, дружище, — пробормотал тот. — Может, еще по пивку?

Я покачал головой, повернулся к дому, и тут мой взгляд словно магнитом притянуло к окну спальни. Я поднял глаза и увидел за шторами две тени.

И застыл, будто парализованный.

КЭТРИН

14 марта, 23:15

Мне нравилось проводить время с Дуги. Он всегда притягивал к себе женщин: симпатичный, мускулистый, неплохо одевается, умеет выслушать… Будь я не замужем, наверное, закрутила бы с ним роман.

Так что пока Саймон строил свою архитектурную империю, совершенно позабыв о семье, а Дуги после расставания с Бет привыкал к холостяцкому бытию, мы оба невольно оказались в одной лодке.

Я, по крайней мере, была занята делом: на мне висели дети и дом, а вот Дуги, предоставленный самому себе, целыми днями неприкаянно бродил по пустым комнатам. Я стала приглашать его к нам на ужин.

Дети обожали дядюшку Ди: он бегал за ними, изображая очередного монстра из «Охотников за привидениями», и вообще возился с ними не меньше родного отца.

После ужина я укладывала детей спать, и мы с Дуги могли спокойно посидеть в саду или за кухонным столом, откупорив бутылку вина и дожидаясь Саймона с работы. Мы болтали так часами напролет: Дуги жаловался на бесцельную жизнь, а я — на вечно занятого мужа. Впрочем, Дуги всегда выступал в защиту Саймона: напоминал, что тот старается ради нашего будущего. Я и сама все понимала, но хотелось, чтобы в конце длинного беспросветного тоннеля наконец зажегся свет.

Дуги так и не признался, отчего вдруг ушла Бет. Он старательно уходил от этой темы, дав понять, что не готов ее обсуждать. Интересно, сказал ли он Саймону? Потому что мне мой муж ничего не говорил.

— Был кто-то еще? — предположила я как-то раз, открывая вторую бутылку ламбруско[38].

— Нет. Что ты, Бет не такая, — отозвался Дуги.

— Я не про нее.

— Я интрижек тоже не заводил, — сказал тот, несколько смущенный моим предположением.

— Не обязательно заводить интрижку. Может, ты просто положил на кого-то глаз?

Дуги понимал, к чему я клоню. Я, сама не зная почему, хотела услышать от него признание: что он испытывает к моему мужу чувства.

Решив сменить тему, я заговорила о предстоящем дне рождения. Мы оба умоляли Саймона взять в субботу выходной. Ему не надо было ничего делать: только прийти домой вовремя. И даже так он согласился крайне неохотно.

Весь день я готовила закуски, надувала воздушные шарики, договаривалась с няней, двигала в одиночку мебель — и к началу праздника, разумеется, совершенно выбилась из сил. К девяти часам я была пьяна в стельку. Но как бы мы ни пытались хоть немного взбодрить Саймона, он, привыкнув вкалывать по восемьдесят часов в неделю, совершенно разучился отдыхать. Поэтому, когда я игриво потянула его за рукав, предлагая потанцевать, он вырвал руку и взялся за очередной бокал с пивом.

«Ну и черт с тобой!» — злобно подумала я и тут же нашла ему замену — Дуги. Я повисла у него на шее, иначе сползла бы на пол, а он обнял меня за талию.

— Ты ведь влюблен в Саймона, правда? — выпалила я так неожиданно, что сама испуганно ахнула.

Затаив дыхание, я ждала ответа.

Он ни на миг не переменился в лице. Несколько секунд мы танцевали, глядя друг другу в глаза. Я без слов дала понять, что не имею ничего против, а Дуги взглядом выразил свою признательность.

— Пойдем наверх, поговорим, — наконец прошептал он.

Нортхэмптон, наши дни

19:25

Кэтрин молчала, понятия не имея, как быть дальше.

Саймон заставил ее перебирать в голове все прошлые ошибки, все глупые решения, которые могли так или иначе его оттолкнуть. Кто бы мог предположить, что он просто увидел ее вместе с Дуги… И именно поэтому решил уйти.

Кэтрин откашлялась.

— Думаешь, я изменяла тебе с Дуги?

Саймон кивнул и постучал себя по голове.

— Какая бы каша у меня тут ни варилась, я точно знаю, что видел в тот день.

Она посмотрела под ноги и пригладила волосы рукой. Лицо вспыхнуло, нижняя губа задрожала. Подняться по лестнице с Дуги было самой большой ошибкой в ее жизни. Кэтрин ужасно стыдилась того, что за этим последовало. Она не ожидала, что когда-нибудь будет обсуждать тот вечер — тем более с мужем.

Кэтрин вскинула голову и окатила Саймона волной презрения.

— Идиот, — прорычала она. — Долбаный тупой идиот!

Глава 19

САЙМОН

Нортхэмптон, двадцать восемь лет назад

14 марта, 23:25

Я бежал, перепрыгивая по две ступеньки, — но все равно опоздал. Чем выше я поднимался, тем жарче разыгрывались страсти в спальне. Когда я добрался до двери, меня уже тошнило. Может, я ошибся, и там чужие люди, которые решили пощекотать себе нервы и заняться сексом в доме у соседей?

Я взялся за ручку и начал открывать дверь. Изнутри слышались шлепки по голой плоти. И тихие стоны Кэтрин.

Их я узнал безошибочно в тот же миг, как услышал.

Я замер, отпустил дверную ручку, и вокруг воцарилась тишина. Живот скрутило, меня словно с размаху огрели кулаком. Дверь можно не открывать — и без того понятно, что там происходит. Что толку — я лишь навсегда выжгу в голове это мерзкое зрелище. Не буду им мешать — пусть развлекаются, вдребезги разбивая мне сердце.

Глотая слезы, я сполз по лестнице и выскользнул через парадную дверь, по темной дорожке направился в лес. Продирался напролом сквозь кусты, пока не вышел к поляне, залитой лунным светом. Там упал на поваленный ствол дерева, стиснул голову руками и зарыдал в голос.

Кэтрин единственная, кто знала обо мне все. Она понимала, откуда моя неуверенность в себе, как важна для меня верность, что значит искренность в отношениях. Именно Кэтрин внушила мне, что она не такая, как моя мать.

Получается, она врала. Все это было ложью. Она подлейшим образом предала меня — причем не с кем-то, а с Дуги!

Я ломал голову, пытаясь понять, как умудрился проглядеть их ядовитую близость. Сколько они уже вместе: неделю, месяц, год? Сколько раз я возвращался затемно домой, а он сидел на диване в окружении моей семьи… Моей семьи. Не его. А сегодня эти двое решили добить меня окончательно: в моей же спальне, под моей же крышей…

Как я мог так в нем ошибиться? Все, что я знал о Дуги, оказалось сказками. Видимо, тот давний детский поцелуй — не более чем случайный глупый порыв. Взгляды, полные затаенного чувства, адресовались вовсе не мне: они были предназначены моей супруге.

До чего легко он покусился на святое… Дуги хотел получить все, что у меня есть, — именно поэтому он положил глаз на Кэтрин. Мы с ней оба пали жертвами в битве, которую даже не замечали.

КЭТРИН

14 марта, 23:20

Мы пробрались мимо гостей, и я вслед за Дуги поднялась наверх, в спальню. Там закрыла дверь и села на кровать.

— Извини, не надо было ничего говорить, — начала я. — Зря я столько выпила. Просто хотела сказать: я все понимаю и ничего не имею против.

— Ты всегда знала, да? — спросил Дуги, наморщив лоб.

— Да, еще со школы. Хотя неважно. Саймону повезло, что мы оба есть рядом.

Дуги улыбнулся, опустил взгляд. Лицо у него вдруг вытянулось.

— Да, ему повезло, что с ним такая женщина, как ты, правда, Кэтрин? — произнес он до того ядовито, что я растерялась. — Ты поэтому и зовешь меня в гости, да? Чтобы лишний раз ткнуть носом? Чтобы в очередной раз доказать свою победу?

— Что?.. Нет! Ничего такого… — забормотала я, заикаясь. — Не говори глупостей. Мне нравится проводить с тобой время.

— Хватит вешать лапшу на уши! Ты просто бросаешь мне подачки, — рявкнул Дуги. — Чтобы показать себя чистенькой. Только и делаешь, что сидишь тут целыми днями и ноешь: мол, Саймон тебя бросил… А сама живешь в идеальном доме с идеальными детишками, а твой муж вкалывает как проклятый, чтобы его любимая идеальная принцесса ни в чем не нуждалась… Только тебе до идеала расти и расти!

Никогда не слышала, чтобы Дуги говорил в подобном тоне. Он, надо признаться, меня пугал.

— Несмотря ни на что, тебе хватает совести жаловаться, — добавил он. — А как же я, Кэтрин? Что есть у меня? Ничегошеньки! И кто виноват, а?

— Я-то при чем, что Бет от тебя ушла!

— Да к черту эту тупую сучку! Ты знаешь, о ком я. Ты отняла единственное, что было у меня в жизни хорошего!

— Что? Дуги, не глупи!.. — попыталась я урезонить его. — Саймон с детства видел в тебе только друга.

— Почему ты решила, что ты лучше меня?

— Потому что он меня выбрал!

Дуги ничего не ответил. В комнате воцарилась тишина. Мне хотелось уйти.

Кто бы мог знать, сколько в этом человеке скопилось желчи… С этого дня Дуги мне больше не друг. Видеть его больше не желаю.

Он посмотрел на меня с невыразимым отвращением. Я встала и шагнула к двери, но он преградил мне путь.

Сердце тревожно екнуло. Я через силу сглотнула.

— Я еще не закончил, — процедил Дуги сквозь зубы. — Что в тебе особенного, а? Что он в тебе нашел? Лично я ничего необычного в тебе не вижу.

— Дуги, ты что такое говоришь? — произнесла я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Это все ты… Ты залезла мне под кожу и копошишься там, как таракан. Ты обожаешь мучить людей, а потом сидишь и любуешься, как их корчит. Думаешь, что знаешь все на свете, но не-ет… Меня от тебя тошнит.

— Ты пьян и несешь всякую чушь. Дай пройти.

Я хотела оттолкнуть его, но проще было сдвинуть шкаф. Дуги схватил меня за руку и рывком подтащил к себе.

— Никуда ты, дорогуша, не пойдешь, — прорычал он мне прямо в лицо.

Не успела я дернуться, как Дуги развернул меня, заломил руку за спину и поволок к кровати. Я хотела позвать на помощь, однако не смогла выдавить ни звука — Дуги зажал рот ладонью. Он толкнул меня, опрокидывая на кровать лицом вниз. Я извернулась, впилась ему в руку зубами, но он огрел меня по затылку, совершенно оглушив. Схватил за волосы, вдавил лицом в матрас и навалился всем телом.

— Хватит, Дуги, пусти! — взвизгнула я.

Крик утонул в покрывале.

Он тем временем задрал на мне юбку, сорвал нижнее белье, стянул с себя брюки и от души засадил. От жгучей, мучительной боли меня чуть не разорвало надвое. Я задергалась, забилась, пытаясь вырваться. Вонючее пивное дыхание жгло мне затылок. Я повернула голову набок, хотела закричать, но от боли меня вырвало. Рвота измарала все простыни и щеки. Тело тряслось, пытаясь выдавить из себя вторжение.

Среди музыки и голосов, эхом разносившихся по дому, на лестнице вдруг прозвучали громкие шаги. Я взмолилась Господу: кто бы это ни был, пусть заглянет в спальню и положит конец моему кошмару.

Дуги ни на что не обращал внимания. Шаги неожиданно стихли. Я хотела позвать на помощь, однако вырвался лишь приглушенный стон — Дуги еще сильнее вдавил мою голову в матрас. Я взмолилась, чтобы в спальню поскорей зашли, но мой ангел-хранитель, потоптавшись немного в коридоре, развернулся и ушел.

Испустив последний сдавленный крик, я, к своему стыду, обмякла и перестала сопротивляться. Повисла тишина, нарушаемая лишь хриплым дыханием и звяканьем пряжки ремня.

Закончив, Дуги не торопился вставать. Вместо этого навалился всем телом сверху, не давая дышать.

Больно мне уже не было. Каждую клеточку охватило оцепенение. Чувства отключились.

Наконец он сполз с меня. Натянул брюки и ушел, не сказав ни слова.

Не знаю, как долго я лежала на кровати, распластанная и полуголая, пытаясь осознать, что, собственно, произошло.

Я поняла, что Дуги наказал меня за Саймона. Каким-то образом я была виновата в том, что мой муж посмел самостоятельно принимать решения. Дуги почему-то счел меня виноватой во всех своих ошибках и вздумал отыграться, чтобы я на своей шкуре поняла, каким беспомощным он себя чувствует.

Кто-то громко позвал меня из сада, тем самым приведя немного в чувство. Я встала, вытащила из комода чистое белье и поползла в ванную. Вытеревшись, увидела на туалетной бумаге кровь. Смыла ее и упала на колени. Меня долго выворачивало наизнанку, пока в желудке не осталось ровным счетом ничего. Я опустела — во всех смысла слова.

Подняв голову, я уставилась на себя в зеркало. Надо же, до сегодняшнего дня я и не замечала, насколько оно беспощадное. Я вытерла глаза и рот, заставляя себя не плакать. Сжала руки, чтобы они не дрожали, так крепко, что, казалось, пальцы вот-вот переломятся.

Потом, через какое-то время, я медленно и неуклюже спустилась к гостям. Нервно огляделась. Дуги, похоже, ушел. Не было видно и Саймона — тоже к счастью. Я понятия не имела, как рассказать ему о том, что случилось наверху.

Поэтому я собралась, как могла, делая вид, будто ничего не было. Нацепила улыбку и со смехом принялась подливать гостям выпивку, хотя сердце и душа внутри медленно сгорали.

«Тебя только что изнасиловали. Тебя только что изнасиловали. Тебя только что изнасиловали», — твердил в ушах голос, словно боясь, что я не пойму или забуду.

Уложить в голове случившееся я так и не смогла — ни тогда, ни потом.

Когда гости к утру наконец разошлись, а Саймон, скорее всего, улегся спать в одной из детских комнат, я не пошла в постель. Стала мыть посуду, сгребать мусор в пакеты и скоблить дом.

Я отчистила все, до чего дотянулась, — кроме самой себя.

Нортхэмптон, наши дни

19:40

Если за порогом дома в этот миг разразилась бы ядерная война, они все равно не нашли бы сил отвести друг от друга взгляды.

Саймон понял, что ошибся двадцать пять лет назад. Ошибся страшно, непоправимо.

Но в их истории самым жутким было не это.

Глава 20

КЭТРИН

Нортхэмптон, двадцать восемь лет назад

18 марта

Я притворилась спящей. Саймон встал, сходил в ванную, а потом тихонько вышел из дома.

Я знала, что последние дни ему не спится. Наверное, решил провести время в мастерской у себя в гараже. Он часто туда уходил, и я, надо признать, втайне этому радовалась. В том, что сделал Дуги, не было моей вины, но все равно никак не удавалось избавиться от пакостного чувства в душе, и я ощущала себя последней дрянью.

Все эти дни я была на взводе. Боялась, что, если хоть на секунду дам слабину, тут же разлечусь вдребезги. Поэтому я занимала себя делами, чтобы не оставалось ни единой свободной минуты. Ходила по магазинам, покупая ненужные вещи, играла с детьми, которые предпочли бы это время провести с друзьями, вскапывала грядки, пока в саду не осталось ни единого клочка нетронутой земли…

И ужасно боялась лечь в постель: неважно, одна или с Саймоном. Там на меня накидывались кошмары. Я подумывала, не рассказать ли обо всем мужу, но в конце концов решила, что только сделаю хуже. Для Саймона не было ничего важнее доверия — и такие новости о лучшем друге его убьют. Я же, увидев, как он мучается, и вовсе окончательно расклеюсь.

Еще он наверняка заставит меня подать заявление в полицию. Я в тот вечер была пьяна; могут подумать, что я сама согласилась, а потом в приступе раскаяния решила оклеветать любовника. Свидетелей не было, а я столько раз помылась, пытаясь убрать с кожи его запах, что давно уничтожила любые улики. Оставалось только верить на слово: мои показания против его.

Даже если полиция найдет какие-то доказательства и предъявит обвинения, то начнется суд. О случившемся узнает весь город. Мне придется переживать тот вечер снова и снова: в окружении чужих людей, которые будут меня осуждать, и перед адвокатом, который постарается разбить мои обвинения в пух и прах. Где взять столько сил, чтобы вытерпеть подобное унижение?

А самое главное, я не знала, что будет с моим браком. Я боялась, что Саймон после такого не посмотрит на меня как на женщину. Боялась, он увидит во мне порченый товар. Если же вдруг поддержит меня, поймет, как мерзко мне на душе, я тем более не смогу вынести его сочувствие.

Поэтому я глотала слезы и, когда оставалась одна, уходила в гараж, закрывала дверь и откупоривала бутылку вина. Когда та пустела, я вновь брала себя в руки и делала вид, будто вовсе не нахожусь на грани нервного срыва.

22 марта

Трясло от одной мысли, что придется вновь увидеть Дуги, — а в таком маленьком городке наши пути неизбежно должны были пересечься.

Выходя на улицу, я останавливалась на каждом углу и оглядывалась, чтобы не столкнуться с ним ненароком лицом к лицу. Дома в одиночестве запирала двери и задергивала шторы. Ни одному здравомыслящему человеку не пришло бы в голову ломиться в дом изнасилованной им женщины, но тот, кто способен на такую низость — особенно по отношению к близкой подруге, — явно был не в своем уме.

Я больше не называла его по имени, и, как ни странно, Саймон тоже. Дуги для нас обоих словно исчез. Саймон не ходил с ним в бар. Не спрашивал, отчего тот не заглядывает в гости, не приглашал его посмотреть вечером футбол. Дуги перестал существовать не только для меня, но и для Саймона.

Его отсутствие заметили лишь дети.

— А дядя Ди придет сегодня на чай? — спросил за завтраком Робби.

— Нет, — тут же ответил Саймон, не поднимая головы.

Не передать словами, какую я в тот миг испытала радость. Правда, спросить мужа, отчего так, не осмелилась.

Ситуация прояснилась, когда Стивен и Байшали пригласили нас отпраздновать их с Саймоном победу в региональном тендере.

— Все в порядке? — спросила Байшали, когда я присоединилась к ней на кухне.

По правде говоря, я была совершенно не в порядке и скрывать этого уже не могла. Именно поэтому последние дни сторонилась Полы — та видела меня насквозь. Обязательно заставила бы что-нибудь сделать или, чего доброго, начала действовать за моей спиной. Байшали же лезть в душу не любила, поэтому я решила, что выходить в люди пока лучше в ее компании. В конце концов, пора возвращать свою жизнь в прежнее русло.

— Да, все замечательно, — я натянуто улыбнулась.

— Слышала, что учудил Дуги?

Я с трудом сглотнула.

— Нет, а что?

— Взял и умотал обратно в Шотландию! Сунул нам в почтовый ящик прощальную открытку… Странно как-то, не находишь?

— Да, странно, — ответила я, с трудом скрывая облегчение.

— Саймон, наверное, очень расстроился.

Я понятия не имела, что творится в душе у моего мужа. Почему он не сказал мне, что его лучший друг, с которым он не разлучался двадцать лет, вдруг уехал на другой край света? Наш брак в последнее время заметно трещал по швам…

Хотя если эта тварь убралась обратно в Шотландию, я могу наконец вздохнуть спокойно.

Мне не хотелось даже думать о сексе и близости, но, вернувшись от Стивена и Байшали, я решила вновь ощутить себя женщиной. Может, если заняться с Саймоном любовью, я сумею выбросить из головы тот вечер?

Физически я по-прежнему испытывала боль, однако старалась не обращать на нее внимания, чтобы секс до конца дней не ассоциировался с насилием. Правда, во время акта — а по-другому то, что у нас было, не назовешь — мы оба лишь механически подстраивались друг под друга. И если это чувствовала я, то Саймон — тем более.

Но иначе было нельзя: приходилось восстанавливать стены, напрочь снесенные тараном.

14 мая

Беременность я проморгала. Не заметила даже, когда пропали месячные.

Точнее, сперва я решила, что просто мало сплю и неправильно питаюсь. Списала все на нарушенный цикл и запоздалую реакцию организма на насилие.

Однако когда месячные не пришли второй раз, я испугалась и побежала на прием к врачу. Через три дня после обследования доктор Уильямс позвонила и сообщила результаты. Я ошарашенно плюхнулась на табурет возле телефона.

Я была беременна — и не имела ни малейшего понятия, что делать дальше.

И без того еле справлялась. На моем попечении было трое маленьких детей, муж целыми днями пропадал на работе, вдобавок приходилось залечивать душевные травмы. Меня трясло от одной мысли об очередном младенце. Тот станет новой помехой нашим с Саймоном отношениям. Я уже смирилась, что секс у нас бывает редко, без настроения и особого удовольствия. Но мы хотя бы старались сблизиться. И пусть оргазма оба не испытывали, по законам природы я все равно смогла забеременеть…

Я всерьез подумывала об аборте. О том, что можно сходить к врачу, пока Саймон на работе, а дети в школе. Когда они к ужину вернутся домой, все будет кончено и никто ничего не узнает.

Никто — кроме меня. Мне нравилось быть матерью, и я не имела права убивать живой комочек у меня внутри только потому, что мое сердце разбито вдребезги. «Неудачный момент» — лишь отговорка, притом слабая, никак не истинная причина. Поэтому я заставила себя смириться. Нам приходилось переживать и более трудные времена.

Я не знала, что ждет нас с Саймоном в будущем. Но верила, что у ребенка в моем животе это будущее есть.

САЙМОН

Нортхэмптон, двадцать восемь лет назад

18 марта

— Почему? Почему?! — выл я, разбивая кулаки о лицо Дуги.

Прошло четыре дня с тех пор, как я узнал, что мой лучший друг спит с моей женой. Я не мог ее видеть. Кэтрин заметно притихла и ушла в себя — наверное, тоже мучилась чувством вины.

Сославшись на большой объем работы, я старался проводить дома как можно меньше времени. Правда, сосредоточиться на деле все равно не мог: так и сидел за столом, слыша в голове стоны, несущиеся из-за двери нашей спальни.

Кэтрин предала мое доверие, однако свою злость я выместил на Дуги.

Не знаю, что бесило меня сильнее: то, как коварно и трусливо он осквернил нашу дружбу, или моя собственная наивная глупость, потому что я ни на миг не позволял себе в нем усомниться. Не считая Кэтрин, он был самым близким мне человеком, но издевательски плюнул прямиком мне в душу. Как я ни сдерживал себя, успокоиться не мог. Хотелось, чтобы он почувствовал себя таким же слабым и униженным.

Я дождался раннего утра, когда Кэтрин крепко уснет, и поехал к Дуги домой. Шторы были плотно задернуты, укрывая комнаты от любопытных глаз, поэтому я отважился зайти со стороны двора и заглянуть в кухонное окно.

Дуги сидел внутри, на пластиковом стуле, уронив голову на грудь. Он был в отключке, вокруг валялись пустые пивные банки. Развлекается, значит, пока моя жизнь летит под откос…

Я вскипел до предела.

Дуги заметил меня, только когда я схватил его за горло и толкнул на пол. Он изумленно вытаращил глаза, но, вусмерть пьяный, не сумел оказать должного сопротивления. Я уселся сверху и быстро кулаками подправил ему рожу: с чувством расквасил нос и свернул челюсть. Правда, ободрав о его зубы костяшки, так и не сумел обуздать свою ярость.

— Почему она? — рявкнул я. — Почему моя жена?

— Прости, — выдавил Дуги. — Прости, хва…

Договорить он не успел: очередным ударом я забил зубы прямиком ему в глотку, как кегли в боулинге.

Потом сгреб его за грязный воротник рубашки, вздернул на ноги и прижал к стене. Он ударился затылком о часы, и те упали, разбрызгивая стекло по линолеуму.

— Не знаю, почему, — выдохнул Дуги; изо рта у него воняло спиртом и кровью. — Я не хотел…

— Заткнись! — рявкнул я. — Ты нас убил, Дуги. Меня. Тебя. Ее. Всех нас. Всех…

Я осекся и замолчал. Только сейчас, услышав из собственных уст, что он натворил, я осознал всю чудовищность его проступка.

Я отпустил Дуги, и тот съежился на полу воющим избитым калачиком. Я брезгливо уставился на него, как на бешеного зверя, бьющегося в агонии. Кто мог любить столь бесхребетную тварь?

Надо выйти отсюда, хватит дышать воздухом, насквозь пропитанным отравой! Я двинулся к задней двери. Хрипы за моей спиной с каждым шагом звучали все тише.

Бросить его так? Пусть валяется в своей грязи… Нет, в глубине души я понимал, что этого мало. Поэтому замер и развернулся.

Дуги заметил мою тень, только когда я подошел вплотную. Он даже не шелохнулся, наблюдая, как я вытягиваю из раковины хлебный нож.

Я медленно всадил лезвие ему в живот. Один раз, другой, третий… Это оказалось на удивление просто. На лице у Дуги ничего не отразилось, хотя от боли тело скрутило судорогой. Он все сознавал, но не сопротивлялся.

Я отошел на шаг, разделяя с ним последние секунды жизни. Частые вздохи слились со звуком газов, выходящих из распоротых кишок. Дуги не пытался зажать раны, не боролся за свою жизнь. Он просто молча лежал пять долгих минут, пока кровь толчками вытекала из тела. Наконец его голова бессильно поникла.

Мы оба знали, что я поступил правильно.

Дальнейший план действий сложился сам собой.

Родственники Бет забрали перед продажей дома всю мебель, поэтому Дуги перебрался в съемную лачугу, где почти не было вещей. Я осмотрел все комнаты в поисках какой-нибудь тряпки, чтобы завернуть тело. Повсюду валялись пустые коробки из-под еды, пивные банки и бесплатные газеты. До чего жалкое наследство…

Газетами и грязными полотенцами я вытер с пола кровь. Труп запихнул в багажник его машины. Проехал на ней до окраины, мимо нашего дома, выключил фары и по памяти стал пробираться через лес.

Вытащил лопату и фонарик, которые захватил из гаража, и направился вглубь рощи. Земля была морозной и твердой, пришлось попотеть. Через час импровизированная могила была готова. Руки к тому времени почти не слушались. Тело успело окоченеть, я с трудом вытащил его из машины и спихнул в яму. Туда же отправились перемазанные тряпки с газетами. Не глядя на Дуги, я засыпал яму землей, притоптал ее, разбросал поверху опавшие листья. Потом старой синей веревкой, валявшейся возле пересохшего пруда, пометил могилу.

Машину Дуги я бросил в криминальном районе, оставив ключи в замке зажигания. Сам ночным автобусом с пересадкой вернулся домой. Задержался ненадолго у моста, куда водил детей на рыбалку, и смыл с себя кровь. Адреналин иссяк, и меня накрыло физической болью. Она острыми молниями побежала вверх по рукам до самого сердца.

Надо будет утром написать Роджеру и Стивену письма, где Дуги объяснит свой внезапный отъезд.

Крепко сжимая кулак, я с трудом поднял руку и смахнул со щеки и подбородка слезы.

27 апреля

Хотелось, чтобы Кэтрин призналась в измене сама, чтобы она вымаливала у меня прощение на коленях. Только так она смогла бы понять, до чего сильно я изменился с тех пор.

Она задушила того Саймона, который был с ней близок, и теперь жила с жалким подобием мужа: с человеком, заледеневшим внутри настолько, что в жилах у него еле текла кровь.

Никогда мне не стать прежним.

Я начисто стер Дуги из своей жизни, но даже его кровь на руках не смогла меня воскресить. Я ни о чем не жалел, потому что знал, что поступил правильно. Мне хватило сил сделать то, на что не отважился в свое время мой отец, терпевший многочисленных любовников Дорин.

Но Кэтрин — совсем другое дело. Куда интереснее будет не отыграться на ней за раз, а медленно гасить ее пламя. Обязательно, любым путем, добиться признания, а потом тянуть до последнего, делая вид, будто я обдумываю наше будущее. Пусть решит, что я готов к примирению. И тут я публично отрекусь от нее и обязательно расскажу всем друзьям, и детям в том числе, какая она на самом деле дрянь. Пусть ее презирают.

Но я недооценил Кэтрин. Пока я притворялся, будто измена сошла ей с рук, она умудрилась преподнести мне новый сюрприз.

14 мая

Я убил Дуги, однако тот сумел пустить корни внутри моей жены. Внутри всех нас.

Ему оказалось мало разрушить наш брак. Даже из-под земли, из могилы в двух километрах от нашего дома, он сыпал соль на мои разверстые раны.

В тот вечер Кэтрин уложила детей спать пораньше, а сама привела меня в столовую, и вид у нее был крайне взволнованный.

— Есть важный разговор, — начала она. — И я не знаю, как ты отреагируешь.

Прежде чем продолжить, Кэтрин вытерла щеки салфеткой.

— Я беременна.

Она перегнулась через стол и вцепилась мне в руку своими дьявольскими клешнями.

— Без тебя мне не справиться, а значит, тебе придется меньше времени уделять работе. Надеюсь, еще один ребенок нам не помешает.

Я ожидал чего угодно, только не этого. Меня словно обухом огрели по голове, выбив остатки самолюбия.

Я вдруг осознал, что честности от нее можно не ждать. Придется наказывать по-другому.

— Так что думаешь? — спросила Кэтрин.

— Это здорово, — соврал я, и она тут же залилась крокодильими слезами.

Даже слепому было ясно, что дьявольское семя внутри нее не имеет ко мне никакого отношения. В те редкие случаи, когда мы занимались любовью, я возбуждался с великим трудом, изо всех сил напрягая воображение. Секс между прелюбодейкой и рогоносцем был бездушным и полным раскаяния; кончить мне не удалось ни разу.

И все же Кэтрин решила навязать мне своего ублюдка, потому что его папаша, как она считала, бросил ее и умотал в Шотландию.

Я вспомнил, как перекосило ее в тот момент, когда Робби завел разговор про Дуги. Она не подняла головы, не спросила меня, почему он больше не придет. Заподозрила, что я все знаю? Если так, то держалась она молодцом и ничем себя не выдала. Наверное, ломала голову, отчего тот ее бросил и ни слова не сказал на прощание, — и это ее просто убивало…

А я с удовольствием смотрел, как ее корежит.

Кэтрин подняла ставки и начала лебезить передо мной, используя все возможные уловки. Дожидалась вечерами с работы, чтобы поужинать вместе, контролировала каждый шаг детей, даже сделала в спальне ремонт.

Иногда она думала, что в доме никого нет, и уходила тайком в гараж. Я заглядывал в затянутое паутиной окно и видел, как Кэтрин стоит на коленях на грязном полу и рыдает.

Я мечтал при этом, чтобы она захлебнулась слезами.

19 августа

Шли месяцы, паразит у нее в животе рос, и я ненавидел его чуть ли не сильнее, чем мамашу. Мечтал, чтобы она упала с лестницы и скинула плод или чтобы доктор Уильямс заметила какие-нибудь симптомы и диагностировала смерть ублюдка прямиком в гнилой утробе.

И все же, как я ни презирал Кэтрин, собрать вещи и уйти я был не в силах.

Мне хотелось иметь семью, и я не мог по примеру матери бросить детей. Жить с ними — значит мучиться до скончания веков; уйти — уподобиться Дорин. Приходилось выбирать из двух зол — то есть следовало выждать подходящий момент.

Поэтому я всячески подыгрывал жене.

25 ноября

Она крепко спала в нашей постели, измученная родами, которые терзали и калечили ее тело весь день и всю ночь.

Я сидел в спальне в потертом зеленом кресле и баюкал ее сына в белой шали, которую она связала к его рождению. Акушерка собрала инструменты и вышла.

Кэтрин решила назвать ребенка Уильямом — в честь своего покойного деда, и тот, всего час назад испустив первый крик, вскоре уснул. Кожа у него была липкой, в тонком белом пушке и пахла сладким.

Когда младенца вложили мне в руки, я попытался представить его собственным сыном, но так и не нашел в себе сил прижать губы к уху и прошептать те слова, которые говорил другим, своим, детям.

Я не мог обещать этому мальчику, что всегда буду рядом. Кем бы ни были его родители, вранья он не заслуживает — уж это я знал по себе.

Шли дни, я наблюдал за ним и в каждой улыбке и хмуром взгляде видел проклятого папашу, сдохшего от моей руки. Малыш был точной копией Дуги, даже редкие русые волосенки — и те точь-в-точь как у него.

Он никогда не узнает любви отца, и мать не будет с ним до конца откровенна. Едва появившись на свет, он одним фактом своего рождения навесил на себя тяжкий груз.

Однако, увидев, как Кэтрин мучается в родах, я невольно дал слабину. За ее корчами я разглядел женщину, которую прежде любил, которая одарила меня тремя детьми.

Впервые за несколько месяцев я позволил себе задуматься: может, мы сумеем преодолеть разногласия?

Но покуда в нашей жизни есть Билли — постоянно напоминая о ее проступке, — я не мог ее простить. Не мог исцелить свои раны и шагать с нею дальше.

Его появление на свет означало, что наша жизнь уже не станет прежней.

Нортхэмптон, наши дни

20:00

Саймон с трудом перевел дыхание. Унылые, вялые зрачки вспыхнули, словно лампочки, и вновь утонули во тьме радужек.

Внешне он никак не отозвался на признание Кэтрин, однако душа в тот миг треснула пополам. Сто миллиардов нейронов в больном мозгу вдруг коротнули, начисто его парализовав.

Когда Саймон наконец вернулся к жизни, то впился в нее взглядом, отмечая любые, самые незначительные жесты и гримасы. Он отчаянно всматривался ей в лицо, мечтая увидеть хоть один намек, что она врет, — но лишь убеждался в обратном.

Он накрутил себя, услышав из-за двери стоны — и тем самым запустил цепочку событий, которые привели к трагедии. Может, он всю жизнь исподволь хотел уличить ее в измене — потому и ухватился за первую возможность…

Кэтрин только что разнесла в пух и прах все выстроенные за двадцать восемь лет теории. Нельзя больше винить ее в своих поступках. Значит, виноват во всем Дуги. И Кеннет. И Дорин.

Кто угодно — только не Саймон.

Сколько горя, скольких слез можно было бы избежать, поверни он в тот день дверную ручку до конца. Он защитил бы свою жену, как надлежит хорошему мужу.

Кэтрин стала жертвой неразрешенных проблем между двумя давними приятелями, вкусившими плоды воспитания своих родителей.

Больше всего Саймона поразило, что она не стала искать справедливости. Она была даже готова полюбить ребенка, рожденного в ненависти, — лишь бы не расстраивать мужа.

Такой самоотверженности Саймон понять не мог.

— Я… я… — пробормотал он.

Когда-то слова мужа имели для Кэтрин значение. Теперь на его мнение ей было откровенно плевать.

Она наконец получила ответ на сакральный вопрос. Сколько раз она спрашивала себя, отчего Саймон ее бросил: тысячи, миллионы? Теперь она знала правду.

И ничего при этом не испытывала.

Ровным счетом ничего.

Доведись им поменяться ролями, она открыла бы ту чертову дверь. Она ни на миг не усомнилась бы в муже, пока не узрела бы факт измены собственными глазами.

Было бы лучше, если б она простила Дуги. Кэтрин старалась, правда старалась, но ничего не выходило. Теперь, услышав о его смерти, она невольно возрадовалась, что тот получил по заслугам, пусть даже Саймон отомстил не за нее, а за свою неуемную гордость.

Впрочем, особой благодарности к Саймону Кэтрин не испытывала. Она никогда не простит ему Полу. Не простит годы, проведенные вдали от нее. Не простит брошенных им детей.

Однако сильнее всего ее шокировала та бездна неприязни, которую он испытывал к якобы чужому ребенку.

— Как можно было ненавидеть такую кроху? — спросила Кэтрин, пытаясь понять, что творилось у него в голове. — Ты ведь обращался с Билли точно так же, как с другими детьми. Я видела вас. Видела, как ты его любишь.

— Ничего подобного, — ответил Саймон. — Я только притворялся, потому что моим он не был. Мне правда жаль, что так вышло, но постарайся понять: я думал, что ты мне изменяешь.

— Почему ты не открыл дверь? Почему не открыл ту чертову дверь?!

— Боялся увидеть, что там, за нею.

— Хочешь сказать, ты боялся увидеть очередную Дорин? Как ты мог, Саймон? Как ты мог, черт бы тебя побрал? Выходит, ты всегда этого ждал, да? Что я стану такой же, как она, потому что все женщины по натуре — продажные суки? Ты даже свою дочку из Италии — и ту сравниваешь с Дорин! Свою собственную родную дочь! Ты видишь в людях только плохое, потому что сам гнилой насквозь.

— Прости.

— Не знаю даже, что хуже… Что ты думал, будто я способна тебе изменить, или что притворялся, будто любишь сына.

— В том-то все и дело, Кэтрин. Билли мне не сын и никогда им не был. Если б я знал, как он был зачат, то ненавидел бы его еще сильнее.

— Он был от тебя! — с нажимом повторила Кэтрин, кипя от раздражения. — Он был твоей плотью и кровью!

— Не глупи. Ты ведь знаешь, что я последнее время не кончал. Шансы, что он мой, астрономически малы. И вообще, он явно был от Дуги! Точная его копия, в каждом движении… Он был не похож на братьев и сестру и уж совершенно не имел ничего общего со мной.

— И опять-таки, ты веришь только в то, что придумал своей дурной башкой! Уж поверь мне, Саймон, он был от тебя.

— Нет. Я не могу поверить на слово. Какие у тебя доказательства? Конечно, ты хочешь убедить меня, но…

— Прошу, не заставляй говорить это вслух.

— Нет, уж постарайся, потому что без анализа ДНК я тебе не поверю!

Прежде чем ответить, Кэтрин затаила дыхание и закрыла глаза. Не хотелось его видеть. Ее раздирало от злости и унижения.

— Билли никоим образом не мог быть от Дуги, потому что тот изнасиловал меня в зад!

Вот и все. Последнее оправдание Саймона разлетелось прахом.

Кэтрин изо всех сил пыталась понять, о чем он бормочет, цепляясь за подлокотники кресла. Однако смогла разобрать только два слова: «Господи» и «прости».

Глава 21

КЭТРИН

Нортхэмптон, двадцать шесть лет назад

3 января

Маленький Билли хохотал от восторга, бросая любимую игрушку на другой конец ванны и ползя вслед за ней на четвереньках.

— Не спеши так! — предупредила я.

Когда-то бело-синий пластиковый кораблик с рожицей на борту принадлежал Джеймсу, потом Робби; теперь он достался их младшему брату, которому недавно исполнилось четырнадцать месяцев. Они в свое время тоже любили гонять кораблик по воде.

Билли взрослел на глазах, давно ползал по дому и даже пытался сам стоять на ногах, подражая старшим братьям и сестре.

— Билли, не надо, — осадила я, когда тот вновь привстал, ухватившись за бортик ванны.

Он уселся и плеснул в меня водой.

Робби недавно потерял интерес к гигиене — он был в том самом возрасте, когда лучше до полного изнеможения играть с динозавриками, чем принимать вечернюю ванну. Эмили предпочитала, чтобы ее купал папа, Джеймс давно мылся сам, так что Билли был единственным, кто позволял мамочке разделить с ним эти драгоценные минуты.

Я смывала шампунь с пушка у него на макушке, как вдруг зазвонил телефон. Должна была позвонить Шэрон, моя подруга, — она хотела рассказать, как прошла накануне ее свадьба. У меня был свой интерес: Шэрон просила сшить подружкам невесты три платья, самый крупный мой заказ за все время. Нас с Саймоном тоже пригласили на торжество, но в последний момент пришлось отказаться: нянька заболела ветрянкой, и смотреть за детьми было некому.

Шэрон обещала выкроить минутку и позвонить, прежде чем они с новоиспеченным мужем улетят в медовый месяц на Тенерифе.

— Саймон! — крикнула я во весь голос, когда затрезвонил телефон. — Пожалуйста, присмотри за Билли.

Он что-то буркнул в ответ из соседней комнаты, а я бросилась по коридору в нашу спальню и схватила трубку. Судя по рассказам, торжество прошло идеально, а самое главное, мои платья не расползлись по швам. На мгновение я отвлеклась от разговора: за дверью что-то бухнуло. Впрочем, по опыту я знала, что, если за грохотом не раздается детский плач, значит, ничего страшного не произошло.

Шэрон болтала еще несколько минут, потом наконец распрощалась. Я была необычайно горда собою и с широкой улыбкой направилась в ванную, чтобы сообщить об успехе мужу.

— Шэрон сказала, что от платьев все были в восторге, — начала я еще в коридоре. — Жаль, что мы не смогли…

Саймона не было. А Билли лежал в ванне лицом вниз, редкие детские волосенки развевались по воде. Кораблик бултыхался рядом.

Я окаменела, не в силах осознать увиденное, и заорала во весь голос. Одним махом преодолела последние метры, схватила малыша на руки и уложила его на пушистый коврик.

Из ниоткуда выползли остальные дети, в замешательстве уставились на нас. Робби крикнул: «Папа!» — и в коридоре наконец раздались тяжелые шаги.

— Боже, боже, боже! — причитала я, прижимая к себе Билли и баюкая его у груди.

Голова у него бессильно завалилась назад.

Саймон оттолкнул меня, уложил Билли на пол, запрокинул ему голову, зажал нос и вдохнул живительный воздух. Я стояла рядом на коленях, совсем беспомощная; с рук капала вода и из глаз тоже. Тихо всхлипывая, я глядела, как муж с силой давит Билли на грудь, пытаясь запустить ему сердце. Под нажимом хрустнули ребра — и внутри меня, кажется, тоже…

— Звони в «скорую»! — велел Саймон, но я осталась сидеть, умирая от надежды и отчаяния.

Хорошо, что Джеймс оказался сообразительнее меня и убежал в спальню. Я слышала тихое дыхание Саймона, когда тот вдувал воздух в рот нашему сыну, видела, как его ладони скользят по влажному телу. Снова захрустело очередное ребро. Позвоночник с каждым нажимом вдавливался в коврик.

Я схватила Билли за все еще теплую руку, умоляя Господа дать ему сил пошевелить хотя бы пальчиком. Но Господь в тот момент отвернулся от моего сына — совсем как я. Робби с Эмили тихонько плакали за спиной; Джеймс, вернувшись, увел их в комнату.

Саймон не сдавался, даже когда прибыли медики и хотели приступить к своим процедурам. Его пришлось оттащить в сторону. Врачи все равно не смогли ничего сделать — только то, что он уже пытался.

В конце концов они развели руками и виновато покачали головой.

В приливе отчаяния я сползла на пол и схватилась за грудь, чтобы снять с сердца тяжесть. Потянулась к коврику, пытаясь обрести опору. Хотела подползти к своему ребенку, но словно прилипла к месту. Саймон прижал мою голову к бедру, и я заорала так громко, что горло обожгло огнем.

— Это я виновата, прости, — застонала я. — Это я виновата…

— Нет, неправда, — повторял Саймон, гладя меня по волосам.

Но оба мы знали, что я права.

— Я думала, ты с ним, — всхлипнула я. — Попросила тебя.

— Я был внизу.

Я умоляла врачей не забирать у нас Билли, однако Саймон спокойно объяснил, что настала пора его отпустить. Я бережно вытерла тельце и облачила его в пижаму с рисунками. Потом нашего сына отнесли вниз. Этого я уже не видела — не могла смотреть, как он в последний раз покидает наш дом.

Я лежала в ванной, прижимаясь щекой к холодному кафелю и сжимая в руке пластиковый кораблик. Хотелось одного: чтобы тот увез меня в прошлое и дал шанс спасти своего ребенка.

7 февраля

Спальня стала для меня убежищем — таким убежищем, которое одновременно является местом пытки. Жаль, нельзя было заколотить окна с дверьми и сделать из нее гроб, такой же, как тот, в котором глубоко под землей лежал мой мальчик.

Я долго не могла стоять без помощи Саймона. Стоило подняться, как кружилась голова, земля уходила из-под ног, и я смиренно укладывалась обратно в кровать. Телефон звонил не переставая; пришлось выдернуть его из розетки, чтобы не досаждал.

Снизу неслись приглушенные голоса — друзья приносили угощения, предлагали помощь, забирали детей, чтобы те хоть немного развеялись с приятелями. Хорошо, когда детей уводили — вне дома им было безопаснее, чем со мной. Однако они все равно тихонько открывали дверь спальни и заползали ко мне под одеяло. Я невольно обнимала их теплые тельца, прижимала к себе, но потом сознавала, что творю, и выгоняла. Они в силу возраста не могли понять, отчего мама стала такой грубой. Я действовала в их же интересах: со мной им будет только хуже.

Саймон стал для них и папой, и мамой; он терпеливо объяснял, что мне очень грустно, но я все равно их люблю и выйду из комнаты, когда буду готова. Пока же надо запастись терпением.

Во время похорон Саймон не выпускал меня из рук, обнимал меня, и я роняла капли туши на лацканы его пиджака. По возвращении он снова безропотно позволил мне улечься в постель.

По утрам, когда я просыпалась, было хуже всего, потому что первые несколько секунд я не помнила о случившемся. Затем осознание обрушивалось на меня и процесс поворачивался вспять.

Когда я пыталась сосредоточиться на деле, то вспоминала, как обнаружила Билли в ванной, и все прочие мысли вылетали из головы. Иногда по ночам казалось, что я слышу его плач; тогда, повинуясь материнскому инстинкту, я выскакивала из кровати и бежала к нему в комнату…

Организм словно жил отдельной жизнью. Я сознавала, что потеряла сына, но грудь по-прежнему вырабатывала молоко.

Я ужасно тосковала по Билли: по тому, как он укладывал голову мне на плечо, а я стряхивала сон у него с ресничек… Только благодаря сыну я смогла почувствовать себя женщиной, после того что сделал со мной Дуги.

Сколько бы раз Саймон ни повторял, что это был несчастный случай, наверняка он меня презирал. Да и как иначе? Я сама себе была противна.

12 апреля

Саймон не отходил от меня ни на минуту, но ничем не мог помочь. Свое отвращение к себе я пыталась выместить даже на нем, обвиняя, что он не поднялся в ванную, как я просила.

Он справлялся с горем по-своему: стоически. Всегда был рядом, когда мне хотелось выплакаться. В общем, стал идеальным мужем.

Я говорила, что от Билли пахнет розами. Поэтому Саймон вскопал клумбу под кухонным окном и высадил шесть розовых кустов. Там мне становилось чуточку спокойнее; я часто усаживалась рядом или вдыхала цветочный запах через окно.

Именно оттуда начался мой путь к исцелению.

22 октября

Когда я опустела до самого предела, выплакала последние слезы и устала себя ненавидеть, оставалось одно.

Я открыла глаза и понемногу впустила в себя любовь, которой меня окружали близкие.

Любовь родных, любовь друзей, но прежде всего — любовь мужа.

САЙМОН

Нортхэмптон, двадцать шесть лет назад

3 января

Я стоял за спинами наших мальчиков, изумленно глядя, как Кэтрин выворачивается под немыслимым углом, пытаясь второй раз за последние четырнадцать месяцев вдохнуть жизнь в крохотное тельце.

Билли, мокрый и неподвижный, лежал на полу. Глаза у него блестели, хотя жизни в них уже не было. Интересно, что он видел перед самой смертью? Может, меня? Ведь я в тот момент находился в ванной.

Когда Кэтрин позвала меня присмотреть за ее сыном, я помогал Эмили сушить волосы после душа. Кэтрин в спальне разговаривала с кем-то по телефону. Билли играл со своим корабликом и, увидев меня, одарил липкой улыбкой.

Я в ответ улыбаться не стал.

Он бросил игрушку слишком далеко и не сумел дотянуться. Посмотрел на меня, чтобы я подал. Однако я не двинулся с места. Огорченно хныкнув, Билли протянул к кораблику ручонки: пухлые, все в складках рыхлой кожи. Неуклюже поднялся, держась за край ванны. Стал перебирать ногами, но потерял равновесие, поскользнулся и упал, саданувшись головой о кран, а потом о фарфор. На моих глазах он ушел под воду лицом вниз.

Повисла долгая тишина. Потом Билли вдруг очнулся, выгнул спину, но когда открыл рот, чтобы заплакать, туда хлынула вода с пузырьками. Он бестолково замолотил руками; ему не хватило ни сил, ни координации, чтобы подняться.

Я молча ждал неизбежного. Я знал, что надо делать, — как поступил бы на моем месте любой разумный человек, в котором есть хоть капля человечности. Любой — но не я. Кэтрин начисто лишила меня сострадания, превратила в холодного, бесчувственного чурбана. Мы с Билли оба погибли по ее вине.

Я поступил так, потому что в венах ее младшего сына текла дурная кровь. Не мог жить с ним под одной крышей, притворяться, будто он из нас, что он дорог мне и любим.

Когда из его легких вылетел последний пузырек воздуха и вода в ванне успокоилась, я вышел за дверь так же тихо, как зашел.

18 января

Шли дни после смерти Билли. Я ложился рядом с Кэтрин в темном коконе спальни и слушал ее рыдания. Потом, когда она засыпала, прокручивал в голове самый страшный момент ее жизни…

— Боже, — причитала она, выкрикивая мое имя. — Боже, боже мой!

Я выбежал из комнаты, встал позади Робби, Джеймса и Эмили, и только сейчас осознал, что натворил. Я запаниковал, решил все исправить. Растолкал мальчиков и принялся делать младенцу искусственное дыхание в тщетной попытке отмотать последние пять минут и вернуть все на круги своя.

Во рту у Билли стоял острый привкус мыла. Я изо всех сил зажимал ему нос и старался вдохнуть жизнь обратно. Когда первое ребро хрустнуло под нажимом, меня затошнило от страха и адреналина.

«Зря ты так, — прозвучал внутренний голос. — Мог вырастить его как родного сына».

Треснуло второе ребро.

«От тебя требовалась сущая малость: проводить с ним больше времени. Купить ему новый кораблик. Научить кататься на велосипеде, как других. Смотреть с футбольной трибуны, как он забивает гол… Ты бы справился, будь у тебя второй шанс. Но уже поздно».

За то время, что откачивал Билли, я успел представить следующие шестнадцать лет нашей с ним общей жизни как отца и сына. Моего сына. Пусть не биологического, но родного.

Я отказывался признать неудачу, даже когда появились врачи из «Скорой помощи», хотя в глубине души знал, что поздно. Билли умер. Умер по моей вине.

Я гладил Кэтрин по волосам, а она лежала, съежившись на коврике рядом с сыном, и безудержно рыдала. Ее мир разлетелся вдребезги, остались одни осколки. Какую бы боль она ни причинила мне, это не шло в сравнение с тем, что я устроил ей в отместку.

20 марта

Многие недели Кэтрин только и делала, что винила себя в смерти сына — мое решение обрекло ее на страшные муки. Я же страдал оттого, что не мог раскрыть себя: рассказать, что в гибели малыша виновен человек, которого она любит.

Всякий раз, когда она забывалась сном, я надевал кроссовки и отправлялся на пробежку. Бежал как можно быстрее, пока от усталости не подгибались ноги. Намеренно выбирал дорожки потверже, чтобы каждый толчок бетона отзывался в коленях и позвоночнике гулом: пусть физическая боль затмит душевную.

Я измывался над своим организмом, надеясь хоть на толику ослабить мучения Кэтрин, но ничего не получалось.

12 мая

Для внешнего мира я стал самым идеальным мужем на свете. Однако в душе моей царил раздрай. Я заставлял себя вставать по утрам. Мастерски научился натягивать улыбки и убеждать окружающих, что наша жизнь обязательно наладится. Я принял на себя заботу о детях, потому что Кэтрин не хватало на них сил. В одиночку встречал друзей, когда те приходили нас проведать. Взял отпуск и взвалил на себя домашнюю рутину: покупки, уборку, уход за садом. Готовил завтраки, обеды и ужины, стирал детям школьную форму и отвлекал их делом, когда матери надо было побыть одной.

Мы уходили к ручью и притворялись, будто ловим рыбу. Иногда, глядя в воду, я видел в ней кровь Дуги — та кружила водоворотом, не желая растворяться. Мы гуляли по округе, искали причудливые коряги или играли в саду в настольные игры. Я много времени проводил с детьми, но еще никогда не был от них настолько далек.

Я словно жонглировал десятком шариков разом — и знал, что будет, если хоть один из них упадет. Каждый день я видел, как мое решение сказывается на жене, и сознавал, что меня грызет совесть не только из-за смерти Билли. По моей вине наш брак окончательно распался. Мне выпала редкая возможность отомстить. Но теперь, когда моя миссия завершилась, я не чувствовал ровным счетом ничего. Мой выбор не исцелил меня, как я надеялся: все осталось так, как было изначально.

Я дал слабину, когда попытался вернуть Билли к жизни. Накачав его легкие чужим воздухом, я все равно не сумел бы получить ничего взамен. У меня на руках теперь была кровь ребенка — и тем не менее я не перестал чувствовать боль, которую испытал, узнав про измену Кэтрин. Я лишь обрек на мучения еще четверых человек. Разделить свои страдания мне было не с кем.

Постоянно приходилось напоминать себе, что Кэтрин сама спровоцировала меня своим двуличием. Это она навлекла на наш дом беду.

Иногда я чувствовал, что не могу больше держать лицо и должен кому-то выговориться. Тогда я уходил в лес к человеку, похороненному под синей веревкой. В единственное место, где все обретало смысл.

Я разговаривал с Дуги часами, как это бывало в детстве. Он понимал меня и наверняка раскаивался в своем поступке, где бы сейчас ни находился. Я даже немного завидовал тому, как ему сейчас просто: знай лежи себе в земле под слоем грязи…

Жаль, нельзя самому улечься рядом.

22 октября

Кэтрин пребывала во тьме долгих девять месяцев. Затем понемногу выглянуло солнце, и она нашла силы выползти из глубокой ямы.

Как-то вечером мы смотрели «Двух Ронни»[39], и она вдруг хохотнула над какой-то шуткой. Мы обернулись, уставились на нее во все глаза, потому что давно не слышали от нее смеха.

— Что такое? — спросила Кэтрин, удивляясь нашему вниманию.

— Ничего, — ответил я, зная, что мое время истекло.

Пока она медленно выздоравливала, сам я распадался на части. Моя жена возвращалась к жизни, сроднившись с чувством вины. Однако я простить ее так и не сумел.

Прошли Рождество и Новый год, зима сменилась весной, потом летом, а я все чаще уходил в лес. Поднимал веревку, ощупывал ее, дергал, проверял на прочность. Высматривал в деревьях ветку подлинней и покрепче. Порой думал, что готов покончить с собой, но всякий раз находил отговорки: мол, сегодня не самый удачный день. Возвращался домой и проклинал себя по дороге, что не осмелился сделать последний шаг.

«Завтра, — обещал я себе. — Завтра все получится».

И в конце концов это «завтра» наступило.

Нортхэмптон, наши дни

20:20

Кэтрин изумленно трясла головой. Нет, эта жуткая история про Билли наверняка ей послышалась.

— Саймон, у тебя приступ, ты заговариваешься, — слабо начала она. — Давай я позвоню Эдварду. Он приедет из гольф-клуба и что-нибудь тебе даст.

До этой минуты она ужасно боялась, чтобы кто-нибудь, не приведи господь, узнал о внезапном воскрешении Саймона. Теперь хотелось одного: доказать, что он псих, а его россказни — не более чем бред. Пусть Эдвард осмотрит его и подтвердит, что та мерзость, о которой рассказывает Саймон, существует лишь у него в воображении.

Но тот, не спуская с нее мокрых глаз, медленно покачал головой.

Желудок крутануло в первом кульбите.

— Я же была там, помнишь? — мягко заговорила Кэтрин. — Я оставила Билли одного. Потом нашла его и позвала на помощь. Тебя там не было. Это я виновата. Помнишь?

В глазах у Саймона застыло тоскливое выражение. Она никогда таким его не видела, но верить все равно отказывалась. Не хотела, потому что к этому времени уже смирилась с тем, что сыграла первоочередную роль в гибели сына. Это был несчастный случай.

Потому что, если ее муж… если отец Билли намеренно позволил мальчику утонуть… Это намного хуже. Это не просто трагическая случайность. Это злой умысел. А значит, Кэтрин любила чудовище.

Она повысила голос в тщетной попытке переубедить Саймона и доказать, что он запутался:

— Признаю: ты совершил немало дурных поступков, но мужчина, которого я обожала, никогда так не поступил бы. Ты не смог бы обнимать меня, вытирать мне слезы, спасать нашу семью, зная при этом, что я ни в чем не виновата. Поэтому умоляю: скажи, что ты просто запутался и Билли умер не из-за тебя.

Саймон не сумел бы ответить ей даже при всем желании. Чувство вины сжимало горло с такой силой, что нечем было дышать. Он не мог пошевелиться, хотя тело ощутимо трясло в конвульсиях.

Кэтрин упала в кресло, пытаясь осознать услышанное. Она так и не смирилась со смертью Билли — ни одной матери этого не дано. И все же понемногу образ безжизненного тельца вытеснило из ее головы. Теперь, когда Кэтрин думала о сыне, первым делом вспоминалась его беззубая улыбка с рождественских фотографий. Сколько раз она их разглядывала — не сосчитать…

Каждый раз в его день рождения Кэтрин запиралась в спальне, доставала из обитой бархатом коробки, что стояла в углу шкафа, крошечные голубые пинетки и бережно теребила их в пальцах, как когда-то — наряды матери. Она подносила их к носу и глубоко вдыхала в надежде уловить давно растаявший запах.

И вот сейчас выясняется, что Билли погиб не по ее преступной небрежности. Он умер от рук родного отца, стал жертвой его извращенной, надуманной злобы.

Кэтрин невольно представила, как тот стоял над Билли, подобно Жнецу Смерти, и равнодушно смотрел на младенца, захлебывающегося водой.

Накатила дикая злость. Захотелось крови.

Саймон не замечал ее яростной гримасы. Он привык находить себе оправдания, обвинять во всем других. Но сейчас винить было некого. Кеннет оказался прав: его сын — то еще чудовище.

Первый физический контакт за последние двадцать пять лет между Саймоном и Кэтрин Николсон случился, когда она с неожиданным для своих лет проворством вскочила с кресла и заорала, осыпая его градом ударов:

— Сволочь!

Саймон не успел поднять руки, чтобы прикрыться. Он попытался оттолкнуть ее, и Кэтрин саданула его коленом в пах. Саймон согнулся пополам от мучительной боли, и Кэтрин набросилась на него с пощечинами. Ногти оставляли на щеках глубокие царапины, выдирая ошметки плоти.

Кое-как Саймон собрался, схватил ее за руки и заломил за спину. Кэтрин взвизгнула от боли.

— Китти, Китти, уймись, — попросил он, пытаясь отдышаться сам и успокоить ее.

— Пусти меня! — рявкнула она и дернулась из его хватки.

— Прости за то, что я сделал с Билли. За то, что не доверял тебе. Мне очень жаль, пойми.

— Не смей называть его по имени. Ты не имеешь права!

— Знаю. Знаю, но я должен был тебе рассказать, пока болезнь не взяла свое.

— И мне теперь радоваться, да? Как ты мог?! Я всю жизнь верила, что это моя вина, а на самом деле это ты его убил! Ты, родной отец!

Кэтрин хотела ткнуть Саймона локтем в живот, но он слишком крепко ее держал. В последний раз, когда мужчина сжимал ее так же сильно, она в конце концов сдалась и смирилась. Сегодня она такой ошибки не повторит.

— Пожалуйста, прошу тебя, прости, — с отчаянной надеждой твердил Саймон. — Не дай мне умереть с мыслями, что ты не сумела меня простить.

Стало оглушительно тихо. Наконец Кэтрин ответила, и голос ее как никогда был полон яда:

— Ни за что!

Ее слова будто вытянули из Саймона все силы. Кэтрин дернулась и высвободила одну руку. Замахнулась назад, не глядя, и ногтями задела Саймону глаз. Тот инстинктивно вскинул руки, зажимая пострадавшее место.

Временно ослепнув, он не заметил, как Кэтрин схватила металлическую рамку с фотографиями и разбила о его голову. Саймон упал на диван, ошарашенно моргнул и еле успел увернуться от летящей в него оранжевой стеклянной вазы. Та с грохотом разбилась о стену.

— Китти, перестань! — закричал он.

Кэтрин не слушала.

Человек, способный совершить столь омерзительный поступок, не достоин быть услышанным.

Саймон открыл рот, чтобы в очередной раз попросить у нее прощения, но она потянулась за медной кочергой из камина и вскинула ее над головой. Он отшатнулся. Тяжелый металл с размаху ударил его по запястью. Кость громко хрустнула, однако, падая на пол, Саймон не чувствовал боли.

Кэтрин замахнулась снова. Он не дрогнул и не стал закрываться. Просто лежал, весь мокрый и дрожащий, принимая свою участь — жалкий, слабый и недостойный называться мужчиной.

Кэтрин вскинула кочергу, подняла ее как можно выше над головой.

И с размаху швырнула в камин.

— Так легко ты не отделаешься, — процедила она сквозь зубы. — Пусть болезнь сожрет тебя заживо, пока в голове не останется одна-единственная мысль про сына, которого ты убил. А теперь убирайся из моего дома!

Держась за стену, Саймон кое-как встал и попятился к двери. Из разбитой головы хлестала кровь. Он потрогал висок и уколол палец о торчащее из кожи стекло.

Открыл рот, чтобы извиниться еще раз напоследок, но сказать было нечего. Кэтрин уставилась на него с таким видом, что он понял: пустыми словами уже ничего не исправить.

Поэтому Саймон нащупал ручку, открыл дверь и, спотыкаясь, побрел по гравийной дорожке, ботинками разбрасывая камни в стороны.

Он не слышал, как за ним хлопнула дверь, и не видел, как Кэтрин упала на пол и истошно взвыла во весь голос.

Эпилог

Нортхэмптон, наши дни

20:40

Опираясь о церковную ограду, Саймон брел по улице. Его шатало: тело было изувечено не меньше души.

Он не заметил школу, где когда-то учился, паб, где впервые попробовал пиво, и парк, где он с Роджером, Стивеном и Дуги провел большую часть детства.

Вздохнуть он сумел, лишь добравшись до кладбища. Еле передвигая трясущиеся ноги, ковылял от могилы к могиле, выискивая место, где покоилась потерянная душа, которую никто толком не знал. Люди не видели, что та покинула тело задолго до фальшивой смерти.

Глаза щипало от слез. Сколько жизней оказалось потрачено впустую или отнято зря? Что толку искать прощения, если он его не получит?

Кэтрин должна была узнать правду. Саймон хотел, чтобы она извинилась за содеянное, чтобы осознала, почему он позволил Билли умереть. Перед отъездом из Италии Саймон убедил себя, что когда она узнает о своей вине, то все поймет. Он вернется к детям, к Луке и Софии, и будет ждать дня, когда сумеет воссоединиться с Лючианой.

Но теперь стало ясно: то были не более чем бредни глупого старика. За все время, что они с Кэтрин прожили в разлуке, он ни разу не допустил мысли о своей ошибке. В конце концов правда обрушилась на него, растоптав не меньше, чем Кэтрин.

Наконец Саймон нашел угольно-серое гранитное надгробие. Эпитафия, выбитая песком, была короткой, почти такой же лаконичной, как на могиле матери.

«Саймон Николсон — любящий отец.

Ушел, но по-прежнему с нами».

Надпись получилась крайне двусмысленной, и только они с Кэтрин могли оценить всю ее иронию. Ах да, еще Ширли, потому что Кэтрин ей доверилась. Впрочем, мачеха, несмотря на свои недостатки, сплетницей никогда не была.

Саймон медленно опустил ноющее тело на землю и встал на колени. Кладбищу было больше трехсот лет, мест для захоронения оставалось мало, так что, возможно, под могильным камнем уже лежит какой-нибудь давний труп. Впрочем, Саймона, куда бы он ни направился, всегда окружали покойники.

Он вытащил из кармана серебряную фляжку, которую Лючиана подарила ему на пятидесятилетие. Бурбон помогал заглушить горечь лекарств, позволял расслабиться в те дни, когда Саймон чувствовал себя особенно зажатым.

Из кармана же появились на свет две пачки с таблетками. Одни — замедлять поступь Альцгеймера, вторые — антидепрессанты, которые лучше не принимать без крайней нужды. Сейчас они были кстати, потому что могли избавить от боли.

Одну за другой Саймон принялся выковыривать кругляши из блистера на окровавленную ладонь и закидывать их в рот. После каждых четырех-пяти штук он прихлебывал из фляжки и с трудом сглатывал.

Затем сел неподвижно, оцепенело чувствуя, как таблетки ползут по пищеводу и падают в пустой желудок.

Никто в этом мире не понимал его лучше Лючианы, и, если Господь смилуется, скоро Саймон ее увидит. Правда, наверное, надежды его останутся без ответа, учитывая, сколько горя он незаслуженно причинил людям, обвиняя во всех грехах Бога.

В конце концов Саймон признал, что не Господь, не Дорин, не Кеннет, не Билли, не Дуги и даже не Кэтрин виноваты в его ошибках. Он обвинял окружающих в том, что они недотягивают до желаемого идеала, в то время как сам был отнюдь не совершенством. Кирпичик за кирпичиком он сам выстроил свои беды.

Саймон задумался о смерти, о тех сложностях, которые она принесет его близким. Лука и София финансово обеспечены до конца дней, но когда они узнают о гибели отца, у них возникнет немало вопросов. Ответить им сумеет только Кэтрин. Оставалось лишь молиться, чтобы она проявила милосердие.

Что же до прочих его детей… Удержать появление бывшего мужа в тайне Кэтрин, скорее всего, не сумеет. Особенно после того, как труп обнаружат фактически у самых дверей ее дома. Все секреты выплывут наружу. Дети наверняка обидятся, что она им всю жизнь врала. Могут даже ее возненавидеть.

Осознав, что деваться ему некуда, Саймон пожалел, что не повесился в лесу много лет назад, пока была такая возможность.

«Ты знаешь, что делать, — заявил голос, просыпавшийся лишь в те минуты, когда выбора не оставалось. — Место самое подходящее. Прямо здесь и прямо сейчас».

— Да, — сказал Саймон вслух.

Так будет лучше для всех. Он похоронит себя там, где никто не вздумает его искать — в готовой могиле. Однажды он уже исчезал без следа. Сумеет исчезнуть и во второй раз.

Саймон поднял тяжелую голову и принялся копать. Он раскидывал острые осколки гравия, не замечая крови, текущей с разодранных пальцев. Земля становилась вязкой. Сломанная рука немела и почти не слушалась.

Надо еще немного разрыть землю и засыпаться ею сверху. Тогда никто ничего не узнает.

— Давай, давай, давай, — твердил себе Саймон, не слушая протестов дряхлого старческого тела.

«Отдохну минутку и продолжу», — решил он. Собрав последние силы, перевернулся на спину и лег на одеяло из травы.

Оранжевый закат постепенно затягивало сумерками.

На последнем тревожном вздохе Саймон закрыл глаза и подумал о том, примет ли его извинения Господь.

Благодарности

Выражаю искреннюю благодарность друзьям, которые нашли время прочитать мои черновики, а заодно ответить на бесконечные вопросы.

Спасибо моей матери Памеле Маррс, самой увлеченной читательнице, которую видел свет. Именно она пробудила во мне любовь к книгам. Спасибо Трейси Фентон из «Книжного клуба» в «Фейсбуке» за то, что она вдохнула жизнь в эту историю и помогла ей появиться на свет. И моим первым читателям в алфавитном порядке: Кэти Бегли, Дженни Гудман, Стюарту Гудману, Фионе Гудман, Сэму Келли, Кэт Миддлтон, Джулзу Османи, Шейле Стивенс, Кэрол Уотсон и Лорне Фитч. Отдельная благодарность Джону Расселу — за крепкую поддержку. И моему лохматому приятелю Оскару, который из-за книги не раз лишался прогулок в парке.

Также выражаю признательность Джейн Снелгроув, которая откопала эту книгу среди миллионов других и повернула мою жизнь в совершенно новое русло, и моему редактору Дэвиду Даунингу — за орлиный глаз, ценные инструкции и меткий совет научиться вовремя затыкать фонтан красноречия.

И, наконец, спасибо женщине, которая вдохновила меня написать эту книгу. Я не знаю вашего имени и откуда вы родом, не знаю, узнаете ли вы когда-нибудь, что этот роман появился на свет благодаря тому, что вам пришлось пройти тяжкие испытания. Спасибо за то, что мне довелось прочитать вашу историю. Вы оставили неизгладимый след в моей памяти.

Примечания

1

Двое из целого ряда «веселых человечков», созданных знаменитым британским детским писателем и художником Р. Харгривзом в рамках серии «Mr. Men».

2

Лендс-Энд — Джон-о’Гротс — туристический маршрут, пролегающий между двумя крайними точками острова Великобритания, на юго-западе и северо-востоке соответственно. Для пеших туристов протяженность маршрута — 1900 км. Для его прохождения в среднем требуется 2–3 месяца.

3

Джон Денвер (наст. Генри Джон Дойчендорф-мл., 1943–1997) — один из самых популярных американских исполнителей кантри.

4

По-английски фамилия Jagger и слово «dagger» («кинжал») рифмуются.

5

«Так держать» — масштабная британская комедийная франшиза 1950–90-х гг., состоящая из нескольких десятков фильмов, а также телевыпусков и театральных постановок.

6

Вид соусов индийского происхождения, также использующихся как намазки.

7

«У берега», «Прибрежный» (фр.).

8

Ар-деко — стиль на стыке модерна, неокласски и аванграда, популярный между мировыми войнами.

9

Алан Дональд Викер (1921–2013) — британский журналист и телеведущий, автор документального сериала «Мир Викера» (1958–1994), включавшего острые репортажи со всего света и интервью со многими знаменитостями — от звезд музыки и кино до осужденных преступников и диктаторов.

10

Гибрид окна и двери, застекленный выход с проемом от пола до потолка.

11

Флопси — крольчиха, одна из сестер главного персонажа произведения британской детской писательницы Беатрис Поттер «Повесть о Питере Кролике».

12

Канун Нового года, бурно отмечаемый во многих странах Европы. (Прим. пер.)

13

Джоан Генриетта Коллинз (р. 1933) — популярная в 1980-е гг. британская актриса, известная вычурными дорогими нарядами на экране и в жизни.

14

Джоан Кроуфорд (наст. Люсиль Фэй Лесюр, 1904 (?) –1977) — американская кинозвезда, в 1930-е гг. по популярности соперничавшая с Марлен Дитрих и Гретой Гарбо.

15

Рита Хейворт (наст. Маргарита Кармен Кансино, 1918–1987) — американская кинозвезда, один из секс-символов «золотого века Голливуда».

16

«Литтлвудз» — британский онлайн-гипермаркет.

17

Исторический район Манхэттена, известный сначала как крупный центр мясопереработки, а затем — клубной культуры.

18

Озерный край — ландшафтный заповедник на северо-западе Англии, включенный в список Всемирного наследия ЮНЕСКО.

19

«Братья Харди» — серия детских детективов, написанных различными авторами под общим псевдонимом Франклин У. Диксон.

20

Псевдоним ирландского музыканта Пола Дэвида Хьюсона (р. 1960), под которым он известен как лидер группы «U2».

21

Олд-Фейтфул, или Старый Служака — один из самых знаменитых гейзеров; расположен в той части Йеллоустонского национального парка, что находится на территории штата Вайоминг.

22

1974 г.

23

Намек на роман Айры Левина «Степфордские жены» (1972), его экранизации, а также несколько кинопродолжений, одно из которых носит название «Дети Степфорда»; сюжетообразующая идея этой франшизы — создание мужчинами-отцами семейств идеальных домочадцев с помощью замены живых людей на дубликатов-роботов.

24

Штаты Аризона, Колорадо, Айдахо, Монтана, Невада, Нью-Мексико, Юта и Вайоминг; названы так из-за Скалистых гор, проходящих по их территории.

25

Рафтинг — экстремальное плавание на рафтах (надувных лодках, являющихся спортивными модификациями спасательных плотов).

26

Эй (исп.).

27

Что такое, Мигель? (исп.).

28

Мужик (исп.).

29

Дасти Спрингфилд (наст. Мэри Изобел Кэтрин Бернадетт О’Брайен, 1939–1999) — британская певица, крайне популярная в 1960-е, а затем и в 1980-е гг.

30

Хорошо (исп.).

31

Кингс-роуд — одна из самых дорогих и модных улиц Лондона.

32

Top of the Pops (англ.) — музыкальная телепередача в Великобритании, регулярно выходившая в 1964–2006 гг. и эпизодически выходящая поныне; телеверсия национального хит-парада.

33

«Крысиная стая» — круг деятелей американского шоу-бизнеса 1950–1960-х гг., собиравшийся у семейной пары актеров Хамфри Богарта и супруги Лорен Бэколл. В него входили такие известные певцы, как Фрэнк Синатра, Дин Мартин, Сэмми Дэвис-младший, Нэт Кинг Коул, Джуди Гарленд.

34

Джазовая песня И. Берлина (1936), исполнявшаяся многими певцами, включая упоминавшихся выше Ф. Синатру и Н. Кинга Коула.

35

«Малл-оф-Кинтайр» — песня группы «Уингз» Пола Маккартни, в 1977 г. ставшая песней года в Великобритании; названа по мысу в Шотландии.

36

Спасибо, спасибо (ит.).

37

Рождественский гимн.

38

Итальянское игристое вино.

39

Популярное в 1970–1980-х гг. шоу комиков Ронни Баркера и Ронни Корбетта.

Content

Джон Маррс
Когда ты исчез

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Эпилог

Благодарности

Примечания