Краткий курс истории пиратства

Константин Хайт

Ольга Амирова

Анна Валиева

Глава I. Происхождение пиратства

При слове пират мы невольно представляем себе добродушного одноглазого персонажа с попугаем на плече и деревянной ногой, подобно Сильверу из знаменитого романа Роберта Стивенсона «Остров Сокровищ». Или жгучего красавца-брюнета, несправедливо обиженного всем миром и мстящего ему благородно и бескорыстно, из «Одиссеи капитана Блада» Рафаэля Сабатини. Хотя сейчас всех их потеснил комичный кривляка Джек Воробей из «Пиратов Карибского моря», веселый и, если вдуматься, практически безобидный малый.

Сейчас этот образ облагороженного пирата активно используют в рекламе самого широкого круга товаров — от рома до детских праздников. Не менее часто используется и пиратский флаг «Веселый Роджер» — череп со скрещенными костями. Этот символ узнают мгновенно, и он давно утратил свой мрачный и зловещий смысл. Впрочем, тоже преимущественно литературный, поскольку реальные пираты предпочитали использовать флаг какой-нибудь страны: это придавало их разбою видимость законных военных действий.

Но история пиратов гораздо более многообразна, чем реклама, книги и фильмы. И, разумеется, в действительности пираты не так смешны и обаятельны, как там изображают. По сути, это морские разбойники, грабители и убийцы, нападавшие на торговые корабли и прибрежные города и поселения. Иными словами, пират — это, как минимум, всегда преступник.

Пиратство — такое же древнее явление, как и само мореплавание. Мы не знаем, как давно человек научился плавать. Не исключено, что первым судном для него послужило бревно, или связанный воедино толстый пучок травы. Но на таких плавучих объектах нельзя было не только выйти в море, но и пересечь серьезную реку.

Однако, довольно быстро люди научились строить и более-менее мореходные суда, способные перевозить значительные грузы на серьезные расстояния. А все потому, что везти тяжести по воде гораздо удобнее, легче и безопаснее, чем по суше. Строить лодки люди научились еще до того, как у них появилась письменность, поэтому мы точно не знаем, когда и как это произошло. Но очень вероятно, что лодка появилась гораздо раньше, чем было изобретено колесо.

Настоящие мореходные суда, а вместе с ними и морская торговля, возникли только после образования крупных древних государств: таких как Древний Египет. Ведь для строительства корабля нужны совместные усилия многих людей, которые для этого должны быть освобождены от другой работы. Мореходы и кораблестроители не пашут землю, не пасут стада, не строят домов и не пекут хлеб. Все это для них должны делать другие люди. Поэтому мореплаванием может заниматься только большое и хорошо скоординированное общество.

Возможно пиратство появилось одновременно с морской торговлей и одни и те же люди выступали то в роли пиратов, то в роли мирных торговцев. Пираты водились в любых морях и во всех концах света. Выглядели и назывались они совершенно по-разному. Их объединяло лишь одно — жажда легкой наживы.

Итак, кем же были первые известные нам пираты?

Профессия «пират» может по возрасту сравниться с египетскими пирамидами. Цивилизация Древнего Египта возникла очень давно — около 8 тыс. лет назад. В какой-то момент Египет превратился в одно из самых могущественных государств Древнего мира. Большую часть территории Древнего Египта занимала пустыня. Египтяне селились на берегах Нила — ближе к воде, необходимой для жизни и земледелия. Во время ежегодных разливов Нила лодки были предметом первостепенной важности, т..к. деревни Верхнего Египта превращались в острова.

Вставал вопрос поиска материалов для строительства плавучих средств: лесов по берегам Нила было не сыскать, а использование пальм лишало бы египтян их ценных плодов. Поэтому в ход шел тростник, который отличался прекрасной плавучестью. Через срез на его стеблях проникала вода, но эту проблему решили приподниманием их концов. «Поначалу это были всего лишь тростниковые плоты, но приблизительно к 3500 году до н. э. это уже были корабли»[1]. Их, за редким исключением, использовали для плаваний по Нилу. Со временем египтяне при помощи тросов научились еще выше поднимать у кораблей нос и корму и стали выходить на них в море.

Ученый и путешественник Тур Хейердал задался целью изучить вопрос, насколько далеко могли плавать мореходы древности на своих весьма примитивных доисторических судах. На лодках «Ра» и «Ра-2», созданных по чертежам и описаниям древнеегипетских лодок, команда Хейердала дважды пыталась пересечь Атлантику. Первая попытка оказалась неудачной, но вторая увенчалась успехом — путешественникам удалось достигнуть острова Барбадос. Это показывает, что даже примитивные суда из тростника обладали достаточной мореходностью для океанских плаваний.

Шло время, лодки видоизменялись: становились больше, и, чтобы привести их в движение, приходилось тратить намного больше усилий. Вполне закономерно, что именно египтянам приписывают изобретение уключин, к которым весла крепились с помощью веревочных петель. Благодаря этому каждый взмах веслом был намного мощнее, что позволяло достигать скорости 5–7 узлов (10–13 километров в час). Торговля между Египтом и финикийцами увеличила поставки дерева, это способствовало созданию деревянных кораблей.

«Торговые корабли имели округлый корпус из коротких досок акации. Для прочности корпус опоясывали канатом. Мачта была в виде перевернутой латинской буквы V. Еще одна характерная черта — глаз, нарисованный на верхней части вертикального столба на носу корабля»[2]. Прямые прямоугольные паруса изготавливали сначала из тростника, а позже — из плотного полотна.

Египтяне активно перенимали опыт и достижения финикийцев. Для строительства судов они использовали ливанский кедр — одну из лучших пород хвойных деревьев. Его доставляли непосредственно из Финикии. Сейчас на территории этой древней цивилизации находится современный Ливан. При царице Хатшепсут, жившей за 1500 лет до н. э., египтяне, всегда славившиеся как искусные строители самых высоких сооружений, начали строить гигантские корабли. Первый из них был длиной 63 метра и шириной 21 метр. «Борта возвышались над водой на 6 метров, а водоизмещение достигало 1,5 тысячи тонн»[3]. Судно построили по приказу Хатшепсут, и оно было нужно для того, чтобы перевезти по Нилу от Асуанских скал до города Фивы два гранитных обелиска весом 350 тонн каждый. Интересно, что самостоятельно передвигаться этот великан не мог — его тащили за собой на буксире лодки. Задачей капитана судна было следить за ходом движения исполина и корректировать его с помощью двух пар рулевых весел.

О развитом египетском флоте писал еще древнегреческий историк Геродот. В то время Египет был фактически «зерновым монополистом». Однако несмотря на богатство собственных земель, египтяне много внимания уделяли развитию торговли — не только с соседями, но и с отдалёнными землями.

«Уже в III тысячелетии до н. э. грузовые египетские суда начали выходить в Средиземное море»[4]. В египетские легендах говорилось о том, что человек, уехавший за пределы страны, лишался защиты богов. Люди страшно боялись этого, поэтому в корабельные команды набирались самые смелые и отчаянные моряки, не отличавшиеся мирным нравом. Если по пути им встречался малозащищенный корабль, египтяне, не раздумывая, захватывали чужой груз, а команду брали в рабство. Ко II тысячелетию до н. э. современники описывали воды Средиземного и Красного морей как «нерестилище злобных разбойников». Впрочем, к тому моменту уже многие взяли пример с египтян и активно грабили друг друга. Главным законом на воде стал закон силы.

В XV в. до н. э. египетский фараон Тутмос III, который, кстати, был преемником уже знакомой нам Хатшепсут, издал свод законов для прибрежных городов и всех, кто пересекал водные просторы. По морю курсировали корабли, обеспечивающие безопасность египетского судоходства. Впрочем, запреты на морской разбой, не распространялись на самих египтян, которые беззастенчиво грабили островные государства и племена. Но вот и разгадка — каждый пират платил дань со своей добычи в правительственную казну! Так что можно смело сказать, что к XV в. до н. э. египетское пиратство вышло на государственный уровень.

Следующие фараоны настолько способствовали развитию морского разбойничьего промысла, что к I тысячелетию до н. э. начали возникать целые пиратские крепости (Сидон, Тир, Берит и т. д.).

О пиратах древнего мира мы можем узнать, благодаря труду археологов и исследователей, которые смогли расшифровать мертвые языки древности. Например, ценным источником информации для нас является Амарнский архив — собрание дипломатической переписки Древнего Египта с другими мощными государствами того времени (Вавилония, Ассирия и т. д.) и с представителями фараона в Восточном Средиземноморье. Переписка велась на глиняных табличках аккадской клинописью и из нее мы узнаём о пиратском племени «лукка» или «ликийцы», которые совершали регулярные набеги на Аласию (остров Кипр) и дельту Нила в XIV веке до нашей эры. Этот народ, живший на территории Анатолийского побережья современной Турции, видимо был многочисленным и воинственным, так как упоминается и в египетских хрониках и в хрониках Хеттского царства в роли военной силы, направленной то против Египта на стороне хеттов, то против хеттов в составе целой конфедерации народов.

О конфедерации разбойников пишут и египтяне, называя их «народами моря» и даже перечисляя отдельные племена: шерданы, данайцы, филистимляне, шекелеш, вешеш, тевкры, турша и лукканы. Прошло уже несколько тысячелетий, никаких данайцев и филистимлян уже давно нет. Но до наших дней сохранилось крылатое выражение из произведения римского поэта Вергилия «Бойтесь данайцев, дары приносящих», настолько они были коварны и опасны.

Эти племена происходили из различных мест Средиземноморского побережья — от территорий современной Турции до острова Сардиния и севера Адриатики. Однако, независимо от их происхождения, эти морские разбойники создали первую известную в истории пиратскую конфедерацию.

Благодаря древнеегипетской традиции использовать монументальные сооружения в качестве средства передачи информации потомкам и увековечивания подвигов своих фараонов, мы даже можем узнать, как выглядели первые пираты. Например, на стенах храма фараона Рамсеса III в храмовом комплексе Мединет-Абу высечено несколько изображений, посвященных сражениям египтян с «народами моря», а также приводятся описания этих событий. Согласно этому источнику, «народы моря» носили занимательные головные уборы, а их вторжение осуществлялось как по морю, так и по суше. Причем, по суше «народы моря» продвигались с обозами, в которых можно рассмотреть женщин и детей, что наводит на мысли о попытке переселения этих племен на земли, подвластные фараону. Одна из надписей гласит, что множество государств того времени не смогло устоять под натиском этого вторжения. Фараон же, победил всех и в сухопутных сражениях и в грандиозной морской битве, случившейся в дельте реки Нила. Эта битва тоже изображена в храме Рамсеса III, и сам фараон занимает центральное место этом барельефе.

По правде сказать, эти хвалебные барельефы не вполне отражают реальную картину происходящего: фараон писал, что победил во всех битвах. Тем не менее, группам «народов моря» удалось укрепиться на территориях, которые совсем недавно принадлежали египтянам. Египет потерял значительную часть своих земель. Из-за захвата части прибрежных портов сократилась торговля Египта.

Некоторые исследователи считают, что бурная деятельность «народов моря» была одной из причин «Катастрофы Бронзового века». Этот термин используют археологи и историки для обозначения резкого упадка культуры Восточного Средиземноморья того времени. Оно сопровождалось гибелью большинства государств и многих городов, таких, как Микенская цивилизация (Ахейская Грециия), Хеттское царство. Нашествие «народов моря» привели к угасанию торговых путей, снижению грамотности и значительному регрессу всех технологий. Судостроение, архитектура, обработка металлов, водоснабжение, ткацкое искусство, живопись были отброшены на много лет назад и начали возрождаться только примерно через 500 лет.

В конце концов, ахейцы, дорийцы, тевкры и другие племена, составлявшие «народы моря» осели на территории нынешних Турции, Греции и Балканского полуострова, и заложили основу Древнегреческой цивилизации. Однако, пиратство на Средиземном море с тех пор практически не прекращалось.

Глава II. Египетские легенды о моряках и разбойниках

Лихие разбойники из Древнего Египта и, обитающие неподалеку, «народы моря» жили так давно, что сейчас нам очень сложно представить, что это были за люди, что они чувствовали и переживали. К счастью для нас, сохранилось множество произведений Древнеегипетской литературы, которые приоткрывают завесу этой удивительной тайны.

Письменность в Древнем Египте появилась около 6 тыс. лет назад, в конце 4-го тысячелетия до нашей эры. Поначалу это были иероглифы — очень сложное рисуночное письмо. Немного позже появилась иератика — упрощенная скорописная форма написания египетских иероглифов. Надписи выдалбливали на стенах храмов, выцарапывали на керамических черепках, на морских раковинах, на деревянных досках, на папирусных свитках, и даже на гробах.

Влажный климат долины Нила, к сожалению, не способствовал сохранению папирусов и надписей на них. С другой стороны, в поселениях на пустынных окраинах египетской цивилизации, там, где климат максимально сухой, археологи открыли через тысячи лет множество тайных складов литературы, написанной на древних папирусах. И никто не мог ее прочитать до тех пор, пока за дело не взялся французский востоковед, основатель египтологии Жан-Франсуа Шампольон. В 1822 году ему удалось понять некоторые части древнеегипетской надписи на Розеттском камне. Поначалу это были имена фараонов, и их можно было проверить, пользуясь источниками на древнегреческом языке. Постепенно, определив последовательности символов в этих именах, Шампольон смог расшифровать загадочные надписи древних египтян. Это был настоящий прорыв в изучении истории Древнего Египта и сенсация общеевропейского масштаба.

Дошедшие до нас древнеегипетские тексты касались абсолютно всех сторон тогдашней жизни: это были религиозные гимны, частные письма, кулинарные рецепты, автобиографии выдающихся вельмож, юридические документы, сказки, финансовые отчеты, математические трактаты и мифы. Нам с вами повезло, т. к. среди бурного многообразия древнеегипетской литературы встречаются произведения о мореходах и путешественниках, которые неминуемо встречаются с пиратами!

Это, в первую очередь, «Сказка о потерпевшем кораблекрушение», написанная на папирусе и хранящаяся в Санкт-Петербургском Эрмитаже. Никто точно не знает, как она туда попала и это совершенно обычное дело. Археологи и исследователи не могут рассмотреть и изучить каждую свою находку сразу. Тем более, что археологические раскопки часто бывают ограничены по времени различными обстоятельствами: от сезонных погодных условий до нехватки денег у самих ученых. Поэтому, находясь в археологической или исследовательской экспедиции, научные работники стараются собрать как можно больше материала, рассовать его по коробкам, подписать и отправить к себе на родину, чтобы уже потом вдумчиво все рассмотреть и изучить. Иногда коробки с их находками ждут своей участи в подвалах и хранилищах музеев и научных институтов годами, и даже десятилетиями.

Видимо, так случилось и с нашим папирусом. Однажды зимой 1880–1881 годов, разбирая такие коробки, полные неведомых сокровищ, его обнаружил авторитетный русский египтолог Владимир Семенович Голенищев. Он сделал перевод и в том же году представил свою находку на Международном конгрессе египтологов в Берлине. Вот что у него получилось.

Сказка начинается с того, что главный герой утешает провинившегося перед фараоном вельможу и напутствует его не запинаться при встрече с властелином, «ибо спасение человека — в устах его, ибо слово пробуждает снисхождение». Для ободрения автор рассказывает историю одного своего путешествия.

«Спокойна Великая Зелень. Чист лазурит небес. Небо смотрится в море, как в ясное зеркало. По бирюзовым волнам птицей несется корабль. Весла с его бортов взлетают, подобно крыльям. Бьется на крепких реях ветром наполненный парус.

Полотнище паруса так велико, что им управляют четверо. Два рулевых поворачивают руль-кормило. А всего на борту сто двадцать один человек: посланец фараона, — да будет он здрав, силен и благополучен, — и моряки. Все они люди бывалые и отважные — отборные матросы. Видали они землю, видали они и небо, храбры были их сердца более чем у львов. Встретиться с бурей им нипочем. И корабль также крепок и велик. Длина его сто двадцать локтей, а ширина сорок. (Локоть — это мера длины, равная примерно 50 см. То есть длина корабля составляла примерно 60 метров, а ширина — 20).

— А ну, торопись, а ну, торопись! — кричит на корме надсмотрщик, и ременная треххвостая плеть рассекает прозрачный воздух.

Гребцы все вместе откидываются назад. Весла взлетают и падают в воду. Соленые брызги бьются о волнорез.

Куда несется быстрый корабль? В какую даль смотрят два глаза, нарисованные на борту?

Есть за краем Египта угрюмые скалы. Ни трава, ни кусты не растут по обрывистым склонам. Птицы там не щебечут, звери голоса не подают. Лишь лязг цепей да грохот кувалд разносит гулкое эхо. Это рабы в цепях и колодках бьют и дробят породу, добывая для фараона золото.

Вот уже скрылась из виду земля. Вышел корабль в открытое море. Моряки посмотрели на небо: чист лазурит небес. Посмотрели они на воду: спокойна Великая Зелень.

— Бури не должно быть, — сказали все как один.

Но только успели вымолвить, как стало хмуриться небо, рев прокатился по морю. Примчался ветер, завыл, засвистал. Поднялись огромные волны, стеной пошли на корабль. Первая волна ударила с носа, и на бортах не стало обшивки. Вторая волна упала на палубу, и мачта переломилась словно тростник. Третья волна поднялась на восемь локтей и накрыла корабль. И вот самого корабля не стало. Он был разбит и затонул.

Все моряки погибли в бушующем море. Спасся один фараонов посланец. Ухватился он из последних сил за проплывавшее бревно — волна понесла и выбросила его на берег пустынного острова. Ветер скоро утих. Великая Зелень свернула волны. Бури словно и не бывало».

Вот такое интересное описание морского плавания встречается нам в этой сказке. Путешествие по морю было полно опасностей и только невероятно отважные люди могли на это решиться. Хотя отрывок с надсмотрщиком свидетельствует о том, что не всегда это решение было добровольным. Очевидно, что гребцы, или их часть, были рабами. А, как мы уже знаем, стать рабом было предельно легко — достаточно было повстречать на своем пути пиратов.

Дальше повествование говорит нам о встрече героя с хозяином острова — огромным Змеем. Он расспрашивал незваного гостя, с какой целью тот прибыл на этот пустынный остров, и даже угрожал сжечь огненным дыханием, если тот откажется говорить правду. Затем Змей относит обмершего от страха путника в своё жилище и осторожно кладёт на землю. Выслушав правдивую историю путника, со слезами Змей начинает свой рассказ:

«— Жил я здесь не один, а с дружной семьей. Было нас семьдесят пять Змеев и еще одна Змейка, моя младшая дочь. Она была такая ласковая и веселая, что ее я любил больше других. И вот, когда я уплыл в открытое море, с неба сорвалась звезда и рухнула прямо на остров. Загорелись деревья, запылали кусты. Весь остров стал огромным костром, и спрятаться было некуда. Никто не вышел живым из огня. Резвая Змейка сгорела вместе со всеми.

Из Змеевых глаз выкатились две большие слезы. Они упали на землю и превратились в два золотых самородка».

Растроганный рассказом мореплаватель обещает передать все фараону, чтобы тот вознаградил Змея за страдания. В ответ Змей рассмеялся и сказал, что остров обилен всеми благами. Змей советует мореплавателю вернуться в Египет с этим рассказом для людей, но никогда не искать этот остров вновь. Вскоре приплыл корабль фараона, куда люди погрузили благовония и богатые дары Змея. Как и предсказывал Змей, через два месяца корабль причалил в родную бухту, а герой стал более почитаемым и приближённым вельможей при фараоне.

Эта сказка положила начало приключенческому жанру в мировой литературе, а «подпись писца Аменаа, поставленная в конце сказки была внесена в „Книгу рекордов Гиннесса“ (1987) как древнейшая сохранившаяся подпись на папирусе»[5]. Если вам будет интересно, обязательно найдите ее и почитайте целиком!

Еще одно занимательное произведение древнеегипетской литературы — это «Путешествие Уну-Амона». Оно также написано иератическим письмом на папирусе, но относится к гораздо более позднему времени, когда Египет уже потерял свое былое могущество и влияние на соседние земли. Более того, Египет к тому моменту распался на две самостоятельные части — Нижний Египет и Верхний Египет.

Этот папирус также был найден египтологом Голенищевым в 1890 году во время одной из его поездок в Каир — столицу Египта. В следующем году он купил его разорванные куски у двух каирских торговцев древностями и передал их в Московский музей изобразительных искусств им. Пушкина. Этот папирус был переведен и издан только через 70 лет. Многие исследователи считают, что это подлинный отчет о реальной поездке посланника фараона. Вот о чем говорится в этом произведении:

Верховный жрец и фактический правитель Верхнего Египта Херихор отправил жреца и чиновника Уну-Амона в Финикию, чтобы он привез оттуда кедровое дерево для строительства священной лодки Амона. В то время на севере Египта уже главенствовал автономный правитель Несубанебдед (Смендес), и Уну-Амону необходимо было получить разрешение на то, чтобы проследовать по нижнему течению Нила. Эту задачу ему удалось решить.

По прибытии в небольшой приморский город Дор в Палестине Уну-Амон столкнулся с огромной проблемой: деньги, выделенные на покупку древесины, были украдены кем-то из членов экипажа. Уну-Амон обратился к главе города в надежде, что тот найдет вора и возместит убытки. Но правитель отказал, так как члены команды корабля не являлись его подданными. Тем не менее власти провели обыск на судне, но это не принесло никаких результатов. Уну-Амон был сильно огорчен и пошел на крайнюю меру: согласно тексту папируса, он «освободил» несколько горожан от 30 фунтов серебра, назвав это компенсацией тех денег, от которых «освободил» его так и не найденный вор.

Следующей точкой на карте путешествия Уну-Амона был город Библ. Однако местный царь не захотел оказывать достойный прием египетскому жрецу. 29 дней Уну-Амон пытался наладить контакты с представителями финикийцев и договориться о покупке кедра. По его словам, ежедневно к нему в порт Библа присылали царского гонца с требованиями немедленно покинуть гавань. В конце концов Уну-Амон принял решение возвращаться домой, так и не выполнив поручение верховного жреца. Однако в последний момент настроение финикийского царя изменилось, и он принял Уну-Амона.

На встрече стало ясно, что царь Библа и не собирался продавать кедр. С сарказмом он пояснил, что, по его мнению, время величия Египта прошло, и «финикийское побережье уже не зависит от светской и религиозной власти в Фивах, которые не в состоянии контролировать даже собственно египетские земли»[6]. Царь не отрицал былого величия Египта, но гордо добавил, что не обязан выполнять требования Херихора, тем более, что в обмен на древесину не предлагалось ничего существенного: ни больших денег, ни ценных подарков. Царь продемонстрировал расчетные книги, из которых следовало, что даже величайшие фараоны-завоеватели всегда хорошо платили за кедр.

Однако Уну-Амон обладал выдающимися ораторскими способностями, и его речи покорили правителя Библа. Царь выделил египтянам ценный строительный материал, но взамен отправил в Танис корабль за товарами в счет оплаты. Все это время Уну-Амон был заложником в порту Библа. И только когда на горизонте появилась эскадра из 11 кораблей разъяренных жителей Дора, мечтающих вернуть свои деньги и отомстить наглому египтянину, ему удалось под прикрытием финикийцев покинуть город и отправиться обратно на Родину. На этом череда несчастий не закончилась. Уну-Амону удалось оторваться от погони и высадиться в Алашии (ныне остров Кипр), где на него тут же напали местные жители и пригрозили убийством. Уну-Амон воззвал к царице Кипра Хатиби, моля ее о помиловании. На этом папирус обрывается… Тем не менее текст написан от лица автора, так что скорее всего предприимчивый посол все-таки благополучно вернулся домой. Вот только неясно: с древесиной или нет.

Данный папирус указывает на сильное культурное влияние египетской цивилизации на Восточное Средиземноморье, безотносительно политического и экономического упадка. Царь Библа признавал значимость египетских знаний для развития своего народа. Бог Амон продолжал почитаться в Финикии даже после потери зависимости от фиванского центра. Следы египетской культуры сохранялись и в быту жителей.

Мы же с вами видим отличную иллюстрацию пиратства! Город Дор был населен в те времена одним из «народов моря» — зекерийцами. Уну-Амон фактически ограбил жителей Дора, но спокойно пишет об этом в своем отчете, не считая это чем-то зазорным. Так вельможа фараона, посланный с торговой миссией, в один миг по воле случая превращается в пирата. А пираты — зекерийцы гонятся за ним по морю в поисках справедливости, хотя в начале рассказа жители Дора предстают перед нами мирным прибрежным народом. Этот рассказ помогает нам понять непростую, полную опасностей жизнь времен существования «народов моря», где торговля и пиратство неразрывно связаны между собой, и где нельзя однозначно определить, кто пират, а кто — нет.

Корабли, мореплавание, пиратство

Мы не знаем, как появились корабли. Вероятно, первоначально это были связанные в плоты бревна, неуклюжие и с трудом способные преодолевать даже неширокие спокойные реки. Египтяне, в землях которых годное на строительство дерево практически не росло, использовали для передвижения по воде пучки травы — связки папируса. Надо было обладать незаурядным мужеством, чтобы выходить на таких «лодках» в кишащий гиппопотамами и крокодилами полноводный Нил.

Постепенно у плотов появились борта и киль, и они приобрели форму лодки. На таких лодках уже можно было рыбачить недалеко от берега, но выходить в большое и, временами, бурное Средиземное море было еще опасно. Но лодки становились все больше, у них появились каюта и палуба, и лихие моряки стали рисковать пробираться вдоль бережка в соседние страны. Зачем? Торговать.

Первыми мореплавателями были, без сомнения, купцы. Но и смелые же это были, однако, люди! Ведь помимо штормов, рифов и всяческих других морских напастей никаких гарантий на чужбине для них не существовало. Бесконечно длинны тогдашние расстояния и ужасающе медленны средства передвижения. Это сейчас самолеты, поезда и автомобили переносят нас на тысячи километров за считанные часы. А тогда любая подмога должна была идти недели и месяцы. Ограбят тебя, или убьют: никто не узнает и не поможет. Посему любая торговая экспедиция мало чем отличалась от военного похода.

Зачем же люди добровольно шли на все эти напасти, тем более по неспокойному непредсказуемому морю? Да потому, что везти груз по воде несоизмеримо легче, чем по суше. Тем более, что никаких дорог в те времена еще не существовало, пробираться же по тропам с тяжелыми вьюками — радость маленькая. То ли дело корабль: нагрузил поклажей трюм, взмахнул веслами — и лети, как птица. А уж если при попутном ветре поднять парус…

И вот такие ражие ребята заявляются в чужеземную гавань. А там товары штабелями, и все ценные, дорогие. Никто их не охраняет, а от кого и зачем, собственно, охранять? Как велик соблазн не платить за все это великолепие, а просто похватать, сложить на палубе и тикать во все лопатки, распустив паруса! Тем более, что тогдашняя мораль отличалась от нынешней: кто сильнее, хитрее и удачливее, тот и молодец.

Так купцы превращались в пиратов. И еще много-много веков отличить эти две профессии было очень сложно. Мореплаватели при необходимости могли обернуться жестокими захватчиками, грабителями, бессовестно прущими все, что плохо лежит. Если же на горизонте возникала опасность получить по шее, даже самый отчаянный пират вдруг превращался в мирного торговца и платил полной мерой за все, что брал.

Не стоит забывать также, что все захваченное силой все равно надлежало как-то сбыть, то есть продать. Поэтому какой бы ты ни был свирепый кровожадина, а будь добр также уметь купить и продать. Лишенные возможности сбывать награбленное, пираты во все времена хирели и отправлялись заниматься другим промыслом.

Кстати, вопреки расхожим представлениям, пираты большинства эпох неохотно нападали на корабли, особенно в открытом море. Судно, да еще вдали от берегов — сложная цель, его нужно найти, догнать, к тому же неизвестно, как оно вооружено, какой на нем экипаж и груз, да и стоит ли оно тех рисков, которые несет в себе морское сражение. Другое дело неохраняемая гавань, или прибрежное поселение. Оно никуда не убежит, его можно предварительно хорошенько разведать, а затем, захватив, как следует отдохнуть на берегу перед следующим морским плаванием. Поэтому пираты очень часто предпочитали набеги на береговые объекты: поселки, монастыри, порты, нежели ловлю удачи в открытом море.

Глава III. Народы Моря и Троянская война

В прошлый раз мы с вами говорили о мореходах и пиратах, которые попали на страницы литературных произведений Древнего Египта. Ахейцы, дорийцы, тевкры и другие племена, составлявшие «народы моря», осели на территории нынешних Турции, Греции и Балканского полуострова, и заложили основу Древнегреческой цивилизации, которая оставила нам еще более богатое литературное наследие.

Что представляли из себя эти самые «Народы моря», то есть первые настоящие пираты, мы можем понять из знаменитых произведений легендарного древнегреческого барда Гомера. Его поэма «Илиада» описывает поход ахейцев — одного из таких народов, против оседлого населения Малой Азии, ставшего впоследствии известным, как Троянская война.

Гомер живо описывает быт и нравы ахейцев, и, если убрать из него литературную и романтическую составляющую, это описание способно испугать даже очень храброго человека. Правда, тут надо понимать, что речь идет о людях трехтысячелетней давности, по-сути дикарях, к которым вряд ли можно применять наши современные понятия о морали. Но даже для Гомера, писавшего свои поэмы через 300–400 лет после собственно Троянской войны, многие поступки «героев» кажутся скорее чудовищными злодеяниями, которые вряд ли удалось переплюнуть даже самым кровавым разбойникам позднейших времен.

«Наиболее могущественным среди ахейских городов-государств были Микены. Они располагались на скалистом холме на северо-востоке Пелопоннеса»[7]. Согласно легенде, Микены основал сам Персей. Стены, выложенные из огромных каменных глыб, надежно защищали город. Греки верили, что строили это неприступное ограждение циклопы, — одноглазые великаны из греческой мифологии, обладавшие недюжинной силой и дерзким характером, дети Геи (богини Земли) и Урана (бога Неба).

Главным противником ахейских греков было Троянское царство. Оно располагалось на полуострове Малая Азия. Согласно легенде, около 1200 года до нашей эры началась Троянская война. Греческие войска приплыли в Малую Азию и осадили столицу царства — Трою. После многих лет осады грекам таки удалось захватить ее. Троя была сожжена и разрушена.

Сведения о тех временах дошли до нас в виде легенд и сказаний. Как все древние народы, ахейцы предпочитали приписывать те, или иные события, особенно неприглядные, «воле богов», оправдывая свои поступки непреодолимой силой. Естественно, если ты разбойник и убийца, весьма удобно объявить, что свои злодеяния ты совершаешь не из-за жажды наживы, а по велению Зевса, или Аполлона. Эту удобную позицию мы увидим у пиратов самых разных эпох, но у античных разбойников она была возвеличена до такой степени, что самые отпетые негодяи попадали в сказания, как великие герои.

«Возвратившись домой с добычей, греки недолго радовались своей победе. В конце XIII в. до н. э. Воинственно настроенные племена дорийцев вторглись на территорию Греции с севера»[8].

Именно из этого мифа происходит выражение «яблоко раздора», которое и по сей день означает повод для ссор и споров.

Самой красивой женщиной в мире считалась Елена Прекрасная. Она жила в греческом городе Спарта и была женой царя Менелая. Туда то и отправился царевич Парис. Афродита внушила Елене любовь к Парису, и та, забыв мужа, согласилась бежать с Парисом в Трою. Парис выкрал Елену ночью, прихватив с собой много сокровищ Менелая. Вполне себе поступок в духе времени, причем, обратите внимание, вся вина ложится на богиню Афродиту, с которой не спросишь, и несчастный фрукт!

Чтобы отомстить за оскорбление своего товарища и вернуть неверную жену, цари и герои греческих городов начали собирать войска, чтобы идти военным походом на Трою. Возглавил союзную армию старший брат Менелая, царь Микен Агамемнон. Для большинства из них это был просто повод для разбоя и грабежа чужих землях и с большим размахом. Некоторые, правда, пытались уклониться от участия в войне. Например, одному из самых умных героев эпоса, Одиссею, сыну царя Итаки, не хотелось расставаться с молодой женой, Пенелопой. Когда Менелай, Агамемнон и Нестор пришли убеждать Одиссея помочь им, он притворился сумасшедшим. Он стал пахать при них плугом, в который были запряжены осёл и вол, изображая из себя лошадь, и засевать поле солью вместо зерна. Но умный Паламед положил перед плугом сына Одиссея, младенца Телемаха. Одиссей остановил плуг и этим обнаружил, что все еще находится в здравом уме. Пришлось бедняге во всем сознаться и ехать на войну с остальной компанией. Кстати, именно «хитроумный» Одиссей станет наиболее деятельным и успешным завоевателем Трои, правда, как водится, это принесет ему мало радости.

Греческие цари собрали в гавани города Авлиды большой флот из 1200 кораблей и отправились к берегам Трои. Первое плавание к Трое оказалось неудачным. Греки по ошибке высадились не на троянском берегу, а в области Мизии, где правил сын Геракла, Телеф. Эллины вступили в битву с войском этого дружественного им царя и лишь после жестокого боя поняли свою ошибку. Снова обратим внимание на нравы эпохи: несложно промахнуться, когда плаваешь по морю без карт и компаса, но нашим мародерам в принципе безразлично с кем драться, высадившись на берег они сперва убивают и грабят, и только потом начинают разбираться, куда попали и кому досталось.

От Мизии греческое войско поплыло к Трое, но страшная буря разогнала его корабли по морю, и участникам Троянской войны вновь пришлось собираться в Авлиде.

Троянцы укрылись за городским стенами. Войска Агамемнона высадились перед Троей на берегу моря лагерем, не блокировав ее со всех сторон — то ли город был сильно велик, то ли дисциплина у ахейской банды не позволяла вести правильную осаду. Этим воспользовались троянцы и с помощью союзников наладили снабжение осажденных. В результате осада Трои продлилась около десяти лет. Боевые действия в этот период практически не велись, и противники лишь изредка вступали в небольшие стычки.

О первых девяти годах Троянской войны до нас не дошло подробных мифов. О них рассказывала античная поэма «Киприада», но она к сожалению, не сохранилась до наших дней. Из кратких упоминаний в Илиаде мы знаем только, что греческие герои, в особенности любимец Гомера Ахилл (тоже первоначально не горевший желанием участвовать в борьбе за чужую жену), делали набеги на окрестные земли и брали множество добычи. Троянцы, боясь Ахилла, не рисковали удаляться от своих стен. Ахилл был вождем и в битвах у стен Трои. Он разрушил двенадцать городов на берегу моря и одиннадцать городов вдали от него. Ахилл подстерегал в лесах и между холмов сыновей царя Трои, Приама, и брал за них богатый выкуп. Этот великий герой и сильнейший ахейский воин все десять лет осады вел себя как подобает обыкновенному бандиту с большой дороги!

Так прошли первые девять лет Троянской войны. На десятый год Ахилл и Агамемнон поссорились. Собственно, ссорились они и раньше, но другим вождям всегда удавалось их помирить. Теперь же у пиратов появились женщины, и все неожиданно стало плохо.

В плен к Агамемнону попала Хрисеида, дочь Хриса — жреца троянского храма Аполлона. Её отец молил вернуть ему дочь за богатый выкуп, но Агамемнон прогнал Хриса с ругательствами. Согласно Гомеру, бог Аполлон разгневался за это унижение своего жреца и, метая в лагерь ахейцев золотые стрелы, вызвал там страшный мор. За девять дней от него умерло множество воинов. Прорицатель Калхас открыл грекам, что причиной эпидемии стал гнев Аполлона и что бога можно умилостивить, вернув Хрисеиду отцу. Но Агамемнон, самый главный из этих распоясавшихся разбойников, вся семья которого осталась в Микенах, потребовал, чтобы потеря Хрисеиды была возмещена ему другой троянской невольницей, Брисеидой, которая находилась в плену у Ахилла. Хрисеиду вернули папе, мор в греческом войске прекратился, но Агамемнон на правах верховного вождя забрал Брисеиду у Ахилла, который уже успел в нее влюбиться. В ответ на это Ахилл, вообще недобрый и обидчивый, объявил, что больше не станет участвовать в битвах с троянцами.

С рассказа о «гневе Ахилла» и начинается «Илиада» Гомера. Ход Троянской войны теперь изменился. Троянцы стали одолевать эллинов. Война уже страшно утомила греков, которые, напомним, сидели на берегу Малой Азии уже целых десять лет. Когда Агамемнон с целью испытать своё войско спросил, не хочет ли оно бросить осаду Трои и вернуться на родину, солдаты с радостью бросились к кораблям и стали спускать их на воду. Их вожак Терсит кричал, что Троянская война выгодна лишь вождям, которые обогащаются на захвате невольников и добычи. Правду сказать, именно так оно и было, но главарям такие речи, разумеется, страшно не понравились. Им все еще хотелось, чтобы остальные думали, будто бы пришли отбирать Елену у Париса, хотя за прошедшее время эта цель успела порядком забыться.

От отплытия в Элладу греков удержал лишь красноречивый Одиссей. Он жестоко избил Терсита и уговорил соотечественников продолжить Троянскую войну ради славы Эллады. Вообще Одиссей был явно раздосадован, что позволил себя затащить в это гиблое место, и решил как минимум урвать побольше от будущего грабежа.

Всё греческое войско подступило к Трое, откуда для решительной битвы выступили её защитники. Когда армии сошлись, с обеих сторон было предложено решить войну личным поединком между похитителем Елены Парисом и оскорблённым Менелаем. В схватке Менелай поверг Париса наземь, ухватил его за шлем и потащил к рядам греков, но, по романтической версии Гомера, покровительница Париса, Афродита, унесла его в Трою. Что, вероятно, надо понимать, как «Парис сбежал». Победа Менелая всё равно была очевидной. Троянцам по заключённому перед поединком договору предстояло вернуть ахейцам Елену и уплатить дань. Однако, поскольку ахейцы продолжали ссориться и ругаться между собой, выполнять договор их противники не спешили, да и Елена за десять лет, видимо, успела обустроиться на новом месте.

В общем троянцам вся эта возня надоела, они под предводительством брата Париса Гектора — сильнейшего своего военачальника и единственного, похоже, нормального человека в обеих армиях, сделали вылазку и погнали ахейцев к морю. Греки были оттеснены за построенную ими вокруг лагеря стену, к своим кораблям. Обеспокоенный Агамемнон просил Ахилла, по-прежнему сидевшему без дела, отложить гнев, предлагал отдать ему Брисеиду и богатые сокровища. Но Ахилл остался непреклонен в гневе и отказал послам Агамемнона.

Троянцы наступали все грознее и грознее; храбро защищали ахейцы свои укрепления; но Гектор выбил ворота огромным камнем; как подрубленные ясени падали ахейцы под ударами троянцев. Троянцы уже зажгли корабль Протесилая. Пламя угрожало истребить все корабли, ахейцами овладело смятение.

Друг Ахилла, Патрокл, со слезами просил: если уж Ахилл сам не хочет больше участвовать в Троянской войне, пусть он даст ему, Патроклу, свои доспехи и позволит вести в битву мирмидонян (племя Ахилла). Тогда троянцы примут Патрокла за Ахилла и отступят от кораблей. Ахилл согласился, но под условием, что Патрокл только оттеснит троянцев и вернется, не преследуя их. Патрокл, разгорячившись, погнался за бегущими троянцами, преследовал их до стен города, и истреблял врагов.

Пока троянцы думали, что их гоняет Ахилл, они бегали от него без оглядки, за предыдущие годы этот товарищ успел внушить им толику уважения. Но когда Гектор заметил, что в доспехах Ахилла вовсе не он сам, а всего лишь какой-то Патрокл, то поймал бедолагу и сделал с ним то, что было принято у этих замечательных людей — «отправил в царство Аида».

Тут уже Ахилл разозлился не на шутку. Хрисеиды и Брисеиды имели для этих разбойников понятную ценность дорогой добычи, но тут речь шла о жизни лучшего друга. Под ударами Ахилла пало такое множество врагов, что трупы перегородили течение реки Скамандр, и вода побагровела от крови. Троянский царь Приам велел стражам отворить ворота, чтобы впустить бегущих, но держать двери ворот руками, чтобы не дать ворваться преследователям. Гектор не захотел прятаться, и был убит в поединке с Ахиллом, который, по своим варварским обычаям, еще и вдоволь наглумился над трупом погибшего. Впрочем, особого счастья ему, как и большинству бандитов, это не принесло: Парис оказался силен не только в краже чужих жен, но и стрельбе из лука, так, что в конце празднования Ахилл присоединился к Патроклу, продолжив эпическую череду смертоубийств.

Этим кончается «Илиада» Гомера, но не кончается Троянская война. Корабли ахейцев начинали уже гнить. Многие из их вождей советовали прекратить войну и вернуться домой. Видя всю безнадежность дальнейшей осады, греки пустились на хитрость. Они сожгли свой лагерь, сели на корабли и сделали вид, что возвращаются по домам. На самом деле они обогнули остров Тенедос и встали на якорь с другой его стороны. Проснувшись утром, троянцы обнаружили у стен Трои лишь огромную деревянную фигуру коня. Поверив словам греческого перебежчика Синона, что владение этим конем принесет им победу, они втащили его в город.

Ночью из полой статуи коня вышли греческие воины, которых возглавлял бывалый спецназовец Одиссей. Воины перебили охранявшую ворота стражу и впустили свое войско в город. С тех времен выражение «Троянский конь» стало нарицательным и обозначает обманные действия. Троя была разрушена до основания, а жители ее перебиты. Впоследствии город был восстановлен, но потерял свое значение, а к средним векам прекратил свое существование. Долгое время Троянскую войну считали древнегреческим мифом, но в конце XIX в. археолог Генрих Шлиман нашел остатки древнего города.

Так, или иначе, наши пираты отправились по домам, прихватив с собой награбленное добро, рабов и невольниц. Вот только мало кому из них все это принесло хоть толику счастья. Старый скандалист и развратник Агамемнон был, по прибытии домой, зарезан собственной женой. Изобретатель троянского коня и самый умный из ахейцев — Одиссей — проскитался по Средиземному морю еще десять лет и вернулся на Итаку уже в солидном возрасте, застав там полный разгром и изрядный упадок. Большинство других пиратов либо сложили головы во время набега, либо передрались между собой после его окончания. Что до троянцев, то сильнейший из народов древнего мира — римляне — возводили свою родословную к Энею, сыну Приама, бежавшему, вместе с небольшим отрядом из горящего города. Придет время, и уже римские полководцы будут преследовать пиратов где только смогут.

Глава IV. Морской котик и бывалый спецназовец Одиссей возвращается домой

В замечательной поэме Гомера «Илиада» автор именует своих головорезов царями и героями, хотя мы видим, что настоящие разбойники участвовали в этом грабительском походе! Следующая поэма Гомера «Одиссея» повествует нам о том, как один из самых лихих, отважных и беспринципных пиратов — героев Троянской войны — возвращается домой, и какие невероятные приключения подстерегают его по дороге.

Согласно Гомеру «большинство уцелевших греческих вождей поплыли на родину общим флотом через Эгейское море»[9]. Однако на середине пути морской бог Посейдон обрушил бурю на путешественников, разрушившую корабли о скалы и потопившую людей. При тогдашнем уровне кораблестроения — а ахейский корабль это просто-напросто большая лодка с веслами и без палубы, спасибо хоть, что не связка соломы, такое нередко случалось и без всякого Посейдона.

Спастись удалось лишь единицам, а после их ждали новые испытания. Только мудрый Нестор спокойно добрался до своего царства в городе Пилосе. А царь Микен — Агамемнон, выживший в волнах, дома погиб от рук собственной жены. Поэт Эсхил потом подробно расскажет об этом в своей трагедии. Менелая и возвращенную ему Елену ветер унес аж в Египет, и они долго возвращались обратно в Спарту. Но больше всего трудностей выпало на долю царя Одиссея, которого носило по свету целых десять лет.

Именно о его судьбе и сложил Гомер свою вторую поэму:

«Муза, скажи мне о том многоопытном муже, который,

Странствуя долго со дня, как святой Илион им разрушен

Многих людей города посетил и обычаи видел

Много и горя терпел на морях, о спасенье заботясь…»

Одиссей очень помог грекам в Троянской войне. Именно ему пришло в голову взять с женихов Елены клятву вместе с ее избранником бороться против любого врага, в противном случае войско никогда бы не собралось в поход. Именно с его подачи юный Ахилл тоже участвовал в походе, а без этого победа бы не случилась. Именно он остановил греческое войско, когда оно после общей сходки едва не рвануло из-под Трои обратно. Именно он уговорил Ахилла вернуться к бою, после того как тот поссорился с Агамемноном. После гибели Ахилла его доспехи должен был получить лучший воин греческого стана, и им стал Одиссей. Именно он придумал построить деревянного коня, в котором спряталось ахейское войско, когда Трою не получилось взять осадой. Афина — богиня мудрости и покровительница греков — больше остальных любила Одиссея и всегда помогала ему. А вот Посейдон — морской бог — его ненавидел (и скоро мы узнаем, почему) и десять лет не давал вернуться домой, посылая невиданные штормы. Переводя с языка древних суеверий на более нам привычный, с мозгами у мужика все было неплохо, а вот в море ему несказанно не везло.

Поэма «Одиссея», по большому счету, посвящена приключениям пирата, хитроумного и отважного Одиссея, который, как прямо говорит автор, занимался грабежом городов. Как только Одиссей покинул Трою, он тут же отправился в город Исмар во Фракии, где жил народ под названием киконы. Город он разрушил, мужчин убил, а молодых женщин и богатства разделил со своими воинами — так, чтобы никто не остался без трофея.

В «Одиссее» этот разбой упоминается лишь вскользь, ведь во времена Гомера подобные набеги не считались чем-то предосудительным. О морских разбойниках судили, исходя из собственного интереса, то есть, попросту говоря, так: если разбойничали сами — это хорошо, если грабили другие — это уже преступление. Именно такие набеги пиратов на прибрежные города и поселения вынудили их жителей бросать свои дома и переселяться вглубь страны — подальше от берега.

Но киконы, которые жили дальше от берега, неожиданно напали на праздновавших победу греков, истребили многих из них, а остальные едва спаслись. Путь джентльмена удачи извилист — сегодня ты купаешься в почестях и вершишь насилие, завтра насилие совершают уже над тобой.

Итак, перейдем непосредственно к содержанию поэмы.

Повествование начинается с того, что боги держат совет, и Афина заступается перед Зевсом за Одиссея. Он — в плену у влюблённой в него нимфы Калипсо, на острове в самой середине широкого моря. Нимфа — это в древнегреческой мифологии волшебное существо в виде девушки, олицетворяющее различные природные явления и объекты. Калипсо — это нимфа острова Огигия, куда попал спасшийся от бури Одиссей на обломке корабля. Она не отпускает его, а он грустит, желая вернуться домой к своей семье. На острове Итака все уже давно считают Одиссея погибшим, а несколько десятков окрестных вельмож, живущих и разоряющих царский дворец ежедневным пиршествами, требуют от царицы Пенелопы — его жены — найти себе нового мужа, а острову — нового царя. Пенелопа пытается их обмануть: она говорит, что объявит свое решение только после того, как соткёт саван для отца Одиссея, старого Лаэрта, который вот-вот умрёт. Днём она у всех на виду ткала, а ночью тайно распускала свою работу. Но прислуга раскрыла ее секрет, и настойчивым предложениям женихов стало сопротивляться все сложнее. А сын Одиссея и Пенелопы Телемах еще слишком молод, и никто не воспринимает его всерьез.

К Телемаху приходит незнакомец, назвавшийся старинным другом его отца, и дает совет: «Снаряди корабль, обойди окрестные земли, собери вести о пропавшем Одиссее; если услышишь, что он жив, — скажешь женихам, чтобы ждали еще год; если услышишь, что мёртв, — скажешь, что справишь поминки и уговоришь мать выбрать нового царя»[10]. В образе странника была сама богиня Афина. Телемах послушался совета и, несмотря на протесты женихов, незаметно сел на корабль.

Сначала Телемах отправляется в Пилос к Нестору, который рассказывает молодому человеку о буре и о том, что ничего не знает о судьбе его отца. Затем Телемах плывет в Спарту к недавно возвратившимся Менелаю и Елене.

Хвастун Минелай подробно рассказывает о своих приключениях, о том, как он, «заблудившись на египетском берегу, подстерег вещего морского старца, тюленьего пастуха Протея, умевшего обращаться во льва, в вепря, в барса, в змея, в воду и в дерево, о том, как боролся с Протеем и, одолев его, узнал обратный путь, а заодно и о том, что Одиссей жив и страдает среди широкого моря на острове нимфы Калипсо»[11]. Благая весть окрыляет Телемаха — он планирует ехать домой на Итаку. В этом месте Гомер прерывает свое повествование и вновь возвращается к Одиссею.

Заступничество Афины помогло: Зевс приказывает Калипсо отпустить Одиссея. Нимфа горюет: «Для того ли я спасла его из моря, для того ли хотела одарить его бессмертьем?» — но она не смеет ослушаться Зевса. Одиссей строит плот и спускает его на воду. Он плывет под парусом семнадцать дней, правя по звездам, на восемнадцатый день разражается буря. Это Посейдон увидел, что герой от него ускользает, и послал за ним четыре ветра: бревна плота разлетелись, как солома. Одиссею помогли две богини: добрая морская нимфа бросила ему волшебное покрывало, спасающее от потопления, а верная Афина уняла три ветра, оставив четвёртый нести его вплавь к ближнему берегу. На третий день волны выбрасывают его на сушу.

Это была земля феаков — реального народа в отличие от всевозможных нимф и богинь, которыми так удобно объяснять жене двадцатилетнее отсутствие. В этой земле правил добрый царь Алкиной. Одиссей попадает на пир к царю и рассказывает там о всех своих приключениях. Всего приключений было девять. После разрушения Трои Одиссей отплыл от берега Малой Азии на родную Итаку. Сначала он пристал к берегу недалеко от Трои, в земле племени киконов, устроил там резню, но и сам чуть не сложил голову.

«Добравшись до острова Кифера у побережья Лаконики, Одиссей собирался обогнуть Пелопоннес»[12], но сильный вечер нарушил его планы и погнал на юг. Спустя девять дней греки добрались до земель, населенные поедателями плодов лотоса — лотофагами. Тот, кто хоть раз вкусил лотос, навечно стирал из памяти воспоминания о своей родине. Сначала Одиссей отправил трех членов команды на разведку. Лотофаги угостили послов лотосом, и они мгновенно забыли, зачем пришли. Не дождавшись гонцов обратно, Одиссей в сопровождении немногочисленного отряда отправился на их поиски, нашел, силой привел обратно, привязал к скамьям, и корабль вновь вышел в море. Столкновение этих дикарей с миром наркотических веществ оказалось для них так неожиданно, что на этот раз, вопреки обыкновению, они никого не убили, и не ограбили!

Следующее приключение произошло у циклопов. Согласно древнегреческой мифологии, циклопы — огромные великаны с одним глазом посреди лба.

Главный среди них — Полифем — сын Посейдона. Пока он пас овец и коз, Одиссей с дюжиной товарищей забрел в его пещеру. Вернувшись вечером, огромный Полифем загнал стадо в пещеру и закрыл выход массивным валуном, и так наш бравый пират с товарищами оказался в ловушке великана-людоеда. Но и тут Одиссей не растерялся. Напоив циклопа допьяна он выбил ему единственный глаз. Слепой Полифем был не в состоянии найти и покарать обидчика, но оставалась проблема выбраться из пещеры, вход в которую был завален.

Но, как мы помним, с головой у нашего проходимца все было в порядке, поэтому, когда с утра циклоп принялся выпускать овец на пастбище, Одиссей приказал своим спутникам спрятаться под брюхом у стада, и с видом невинных овечек они покинули пещеру. Но, отплывая, Одиссей не смог сдержаться и прокричал:: «Вот тебе за обиду гостям казнь от меня, Одиссея с Итаки!»[13] И циклоп яростно взмолился своему отцу Посейдону: «Не дай Одиссею доплыть до Итаки — а если уж так суждено, то пусть доплывёт нескоро, один, на чужом корабле!» Именно поэтому бог Посейдон, услышал мольбу своего сына, всячески мешает Одиссею вернуться домой.

Ученые задавались вопросом, как же мог возникнуть такой необычный миф о существовании одноглазых великанов. И один из них предположил, что древние греки находили черепа карликовых слонов и принимали центральное носовое отверстие за гигантскую глазницу. Любопытно, что встречались эти карликовые слоны именно на средиземноморских островах — на Кипре, на Мальте, на Крите, Сицилии, и Сардинии.

Следующее приключение случилось на острове бога ветров Эола. «Бог послал им попутным ветер, а остальные ветры завязал в кожаный мешок и дал Одиссею со словами: «Доплывешь — отпусти»[14]. Будучи уже практически у берегов Итаки, уставший Одиссей уснул, а его спутники раньше времени развязали мешок. Началась ужасная буря, и путников отнесло обратно к богу ветров Эолу. Тот был в гневе: «Значит, боги против тебя!» и отказался помогать им снова.

Новая — четвертая — беда произошла с Одиссеем у лестригонов — великанов-людоедов. Они обрушили на его суда огромные скалы. Одиннадцать из двенадцати кораблей пошли ко дну, а царь Итаки и другие немногочисленные выжившие спаслись на единственном уцелевшем.

После долгих странствий корабль Одиссея причалил к острову Ээя, которыми владела колдунья Кирка — дочь бога Солнца Гелиоса. Несколько пиратов-путешественников отправились осматривать остров, но были превращены Киркой в свиней. Так нередко случается и с детьми, причем даже без вмешательства волшебниц и колдуний. Одиссей, которому свиньей становиться не хотелось, но нужно было помочь товарищам, пришел к дому волшебницы и с помощью подаренного Гермесом чудесного растения победил ее чары. К сожалению, на вопрос можно ли не стать свиньей, не имея поблизости Гермеса, Гомер предпочитает не отвечать.

Кирка, признав в отважном госте Одиссея, предложила ему остаться на острове и разделить её любовь. Одиссей согласился, но прежде взял с нее клятву, что она вернёт человеческий облик его спутникам. Вообще этот спешащий к горячо любимой жене воин не пропустил по дороге ни одной юбки. Прожив год на острове в неге и довольстве, Одиссей, по настоянию товарищей, стал просить Кирку отпустить их на родину. Получив согласие богини, сначала он отправился к верховному богу царства мертвых Аиду, чтобы узнать от прорицателя Тиресия о предстоящих ему испытаниях.

Оказавшись в царстве мертвых, Одиссей встретил Тиресия. Старец поведал ему, что все их беды случились из-за обиды Посейдона и строго-настрого наказал его не трогать стада бога Солнца — Гелиоса.

Седьмым приключением стала встреча с Сиренами — существами, своим чарующим пением заманивающих мореплавателей на верную гибель. Одиссей обвел вокруг пальца и их: «своим спутникам он заклеил уши воском, а себя велел привязать к мачте и не отпускать, несмотря ни на что»[15]. Так им удалось избежать смерти. Одиссей вспоминал, что слаще пения Сирен нет на свете.

Восьмым приключением был пролив между чудовищами Сциллой и Харибдой. Сцилла была о шести головах, и о двенадцати лапах; Харибда — об одной пасти, но такой, что одним глотком затягивает целый корабль. Между ними был водоворот, который точно затянул бы на дно весь корабль, так что Одиссею пришлось выбирать, к какому чудовищу ближе проплыть. Он предпочёл Сциллу — и был прав: она схватила с корабля шестерых моряков и сожрала их шестью ртами, но корабль остался цел.

«Девятым приключением был остров Солнца-Гелиоса, где паслись его священные стада — семь стад красных быков, семь стад белых баранов»[16]. Одиссей, помятую строжайший наказ старца Тиресия не трогать стада бога Солнца, взял с товарищей слово не прикасаться к животным. Однако попутных ветров долго не было, приходилось стоять на месте в ожидании, и путники изголодались. Дождавшись, когда Одиссей уснет, они зарезали и съели быков. Гелиос незамедлительно прознал об этом и обратился к Зевсу: «Накажи обидчиков, не то я сойду в подземное царство и буду светить среди мертвых». Стоило Одиссею и его команде продолжить плавание, как Зевс грянул молнией, судно развалилось на части, и все, кроме царя Итаки, погибли в сильнейшем водовороте. Девять дней Одиссея на обломке бревна носило по морю и, наконец, выбросило на остров нимфы Калипсо.

Так Одиссей заканчивает свою повесть на пиру царя Алкиноя. «Царь Алкиной исполнил обещание: Одиссей взошел на феакийский корабль, погрузился в очарованный сон, а проснулся уже на туманном берегу Итаки»[17]. Там он устроил кровавую баню женихам своей супруги, верно ждавшей его двадцать лет — десять, пока благоверный околачивался под Троей, да еще столько же — пока он же сновал между кирками и калипсами, в промежутке калеча циклопов и разграбляя прибрежные селения.

Вообще, рассказать историю пиратства в античности, конечно, непросто — из-за немногочисленных и, мягко говоря, не всегда объективных источников. Скажем, тот же Одиссей, древнегреческий герой, путешественник, отважный воин, умница, — но ведь и разбойник, пират. Историкам сложно и в случае с реально существовавшими личностями отделит храбрых воинов от авантюристов, кровопролитные военные действия от преступных набегов. Особенно это затруднительно в условиях, когда мораль исследуемого времени сильно отличалась от современной.

Греки, например, считали пиратами этрусков и финикийцев. При этом финикийцы были первыми крупными мореплавателями и купцами. Они обогнули Африку, достигнув ее западного побережья. Одной из колоний финикийцев был легендарный Карфаген. Таким образом, финикийцы были конкурентами греков, которые тоже колонизировали Средиземноморье. Понятно, что их опасались и демонизировали.

Античные источники дают многочисленные свидетельства о том, что применение насилия как метод достижения цели было общепринятым явлением, в том числе и в экономических отношениях. Пиратами становились зачастую бывшие солдаты, которые в мирные времена собирались в банды и зарабатывали на жизнь грабежом. Они отбирали не только золото, серебро и другие ценности. Они брали в плен людей, за которых требовали выкуп. Если же выкуп получить было невозможно, они продавали своих пленников на рынке рабов.

Нам сейчас все это кажется неприемлемым и возмутительным, но три тысячелетия назад такие поступки скорее одобрялись, чем наказывались. Во времена, когда основным занятием любого мужчины была драка, осуждать храброго воина за ежеминутную готовность к насилию было совсем не принято. «Кровища, блуд, кровища», — вот краткий пересказ истории античного мореплавания ранних эпох.

Обязательно почитайте «Одиссею», в мировой литературе не так много подобных героев: могучих, решительных, хитроумных и, одновременно, беспринципных и жестоких. А мы в следующий раз вспомним еще одну древнегреческую легенду о мореплавателях, еще более раннюю, чем Троянская война.

Глава V. Аргонавты идут на дело

Из путешествия хитроумного пирата Одиссея можно многое узнать о нравах греков-ахейцев, живших почти три с половиной тысячи лет назад. Однако, с точки зрения истории мореплавания, еще более интересен древнегреческий миф о походе моряков-аргонавтов за Золотым руном. Причем тут греки даже не пытались завуалировать свои пиратские мотивы волей богов или благородной целью спасения семьи своего друга. Цель похода звучала совершенно однозначно: выкрасть Золотое руно из Колхиды — нынешней Грузии — и доставить его организатору безобразия — царю Пелию.

Несмотря на то, что это миф, мы можем предположить, что, как и в случае с Троянской войной, мы имеем дело с реально происходившим историческим событием. И даже при всех выдуманных сказочных подробностях, этот миф является для нас ценным источником информации о жизни «народов моря», средиземноморских племен второго тысячелетия до новой эры. Во-первых, это первое свидетельство исследовательской экспедиции, совершенной греками в Черное море. Именно экспедиции, в отличие от Троянского похода — здесь моряки отправлялись всего на одном корабле ранее непройденным, неизведанным путем. Во-вторых, в этом мифе приводится максимально подробное описание древнегреческого корабля, на чем мы еще заострим наше внимание. То есть мы можем понять, на чем отважные и безбашенные мореходы пускались в море в те далекие и небезопасные времена.

Итак, согласно мифу, у царя Афаманта (мы помним, что у греков того времени каждый разбойник величал себя царем) и богини облаков Нефелы было двое детей. Их невзлюбила мачеха и уговорила мужа принести этих детей в жертву богам, чтобы прекратить голод в неурожайный год. У этих диких людей все явления природы так, или иначе объяснялись кознями богов, которых нужно было умилостивить жертвоприношениями, иногда и человеческими. Дети подходили как нельзя лучше — здоровенный воин может и не согласиться отправиться к богам, а у малышей выбора особого нету. Однако в последний момент их спас из-под ножа жреца летающий баран с золотым руном (шерстью), посланный их матерью Нефелой. Дети сели на барана, и он понес их по воздуху далеко на север. Девочка Гелла во время полета упала в море и утонула. Мальчика Фрикса же баран унёс в Колхиду (ныне — черноморское побережье Грузии), где его воспитал как сына местный царь и позднее отдал ему в жены свою дочь. Летучего барана царь, что характерно, принес в жертву Зевсу, а его золотое руно, то бишь шкуру, повесил в роще, приставив сторожем к нему могучего дракона. Где древние грузины брали драконов миф умалчивает.

«Грекам Колхида стала известна благодаря торговле и основанию здесь в VI веке до н. э. двух греческих колоний»[18]. Но за 800 лет до того Колхида и Кавказ представляли собой труднодостижимый «край света», место, куда нужно было плыть в прямом смысле слова через много морей среди незнакомых чужих народов. А мы помним, что в те времена жизнь чужака никак не охранялась и не стоила ни гроша. Колхида считалась греками страной невероятных богатств, а ее население жило за счет добычи и обработки золотых, железных и медных руд. Они были мастерами изготовления бронзовых изделий.

Тем временем, другие потомки уже упомянутыми нами царя Афаманта построили портовый город Иолк и стали там царствовать. Внук царя, правивший в Иолке, был свергнут с трона своим сводным братом, Пелием. Опасаясь козней брата, царь в отставке спрятал своего сына, Ясона, в горах у мудрого кентавра Хирона. Ставший вскоре сильным и смелым юношей, Ясон жил у Хирона до 20 лет. Кентавр обучил его военным искусствам и науке врачевания.

Кентавр — это в древнегреческой мифологии дикое существо с туловищем человека на теле лошади. Образ кентавров, предположительно, возник как плод фантазии представителей цивилизованных, но не знавших еще верховой езды греков, впервые столкнувшихся с конными всадниками северных кочевых племен. Им казалось, что всадник и конь — это единое и неделимое целое. Примечательно, что во время испанского завоевания Центральной Америки, передвигавшиеся верхом конкистадоры также представлялись индейцам, знавшим только лам и тапиров, единым с лошадью существом.

Что же это были за военные искусства, которым кентавр Хирон обучил молодого царевича?

В первую очередь, у греков ценились кулачные бои с элементами борьбы. На тренировочных площадках греки вовсю отрабатывали удушающие и болевые захваты, броски, удары кулаками, локтями, головой и коленями. Использовались простые, но эффективные тренировочные приспособления — например, грязевая яма, в которой намазанные маслом атлеты учились проводить приемы. Или, наоборот, яма с сухим песком — чтобы освобождаться от захватов. В первом случае преимущество получал защищающийся, во втором — нападающий, и для обоих это было хорошей подготовкой к состязаниям, да и к будущим сражениям, ведь сражение того времени представляло собой большую драку. Видимо, именно греки изобрели такой тренажёр для отработки ударов конечностями, как свиную шкуру, наполненную смесью песка с опилками — прообраз современной боксерской груши.

Излюбленным оружием греков было копье, благодаря дешевизне изготовления и универсальности применения в бою. Это удобное оружие можно использовать и в ближнем бою и на средней и длинной дистанции. Не зря же в «Олимпийских играх» присутствовала дисциплина — метание копья. В мифе говорится: «Всему обучал Хирон Ясона: владеть мечом и копьем, стрелять из тугого лука, музыке и всему, что знал сам. Не было равного Ясону в ловкости, силе и храбрости, а красотой он был равен небожителям».

Греки не сильно любили использовать мечи на войне, больше предпочитая мощные копья. Рубящее оружие использовалось, когда у воина оставались пустые руки, а враг уже приближался, то есть как средство самообороны. Если же требовалось утихомирить бунтующих рабов, обычно безоружных, использовались тяжелые деревянные дубины, а не мечи — хрупкие и очень дорогие.

Когда Ясону исполнилось 20 лет, он отправился в Иолк требовать, чтобы Пелий вернул ему, наследнику законного царя, власть над городом. Пелий сделал вид, что согласен уступить престол, но поставил условием, чтобы Ясон отправился в Колхиду и добыл там Золотое руно. Царь рассчитывал, что его молодой соперник погибнет в этой экспедиции.

Ясон, что характерно, не возмущался, а стал готовиться к походу за руном. Как и со многими другими древними народами, ставившими честь выше разума, с греками XIII века до нашей эры отлично проходил трюк «а ты сначала докажи, что ты достоин». Отказаться означало поставить под сомнение свою храбрость, доблесть, а значит и право на престол: у этих простых и диких людей трон обычно доставался самому сильному.

Со всей Греции собрались на призыв Ясона славнейшие герои. Им тоже нужно было показать свою удаль, для чего грядущая экспедиция подходила как нельзя кстати. Искусный мастер выстроил для них корабль Арго. По имени этого судна участники похода получили прозвище «плаватели на Арго» — аргонавты.

В произведении древнегреческого поэта Аполлония Родосского «Аргонавтика» мы можем встретить такое описание корабля:

«Из большой пелионской сосны, срубленной Ясоном, сделали основание корабля. Приделали ему сосновые рёбра, скрепили их толстыми брёвнами; на них настлали палубу. Обшили корабль досками; в борту сделали круглые отверстия для вёсел и обшили их кожей. Посреди корабля поставили высокую, тонкую сосну с перекладинами и на них укрепили холщовый парус. В корму корабля вставили кусок священного дуба. Этот дуб был волшебный: в шелесте его листьев люди могли слышать свою судьбу. Строители корабля надеялись, что этот кусок дуба укажет мореплавателям, что им делать в трудный час. На носу корабля вырезали из дерева прекрасную, голову богини Геры, покровительницы отважных путешественников, и покрыли её золотом: пусть сияет и блещет она впереди корабля, пусть издалека видят все, что сама Гера ведёт корабль Язона.

Из этого описания мы узнаем, что уже в те времена греки умели строить палубные суда с килем и шпангоутами, а также владели искусством плавания под парусами. Вообще, если верить описанию (а оно, как и весь миф, составлено значительно позднее самого события), кораблестроение того времени было далеко не так примитивно, как мы привыкли считать. По-крайней мере «Арго» представляет собой достаточно современную конструкцию, более похожую на современные деревянные парусники, чем суда более поздних эпох.

Много времени прошло, пока наконец был построен корабль, осмолён, оснащён и спущен на воду. И вот настал день, когда в гавани Иолка встал у причала чудо-корабль, лёгкий на ходу, устойчивый на волнах, окрылённый парусом, быстрый и красивый. Прекрасен был этот десятивесельный корабль». Следует иметь в виду, что в приведенной цитате говорится не об общем количестве весел, а о числе весел на борт. Иногда «Арго» называют пятидесятивесельным кораблем (в этом случае приводится общее число весел), но это маловероятно. Поскольку в легенде сказано довольно ясно:

«Шумно и весело было в Иолке. Пятьдесят отборных греческих юношей, цвет и сила всей Греции, съехались сюда, чтобы на „Арго“ отправиться в далёкую Колхиду за золотым руном… Погрузили на „Арго“ запасы еды, вина и пресной воды, чтобы не было в пути недостатка в питье и пище.»

«Взошли аргонавты на корабль и сели на весла, по два на каждую лавку. Дружно налегли на весла могучие гребцы. Гордо выплыл „Арго“ из гавани в открытое море. Подняли пловцы белоснежный парус. Попутный ветер надул парус, и быстро понесся легкий корабль по приветливо шумящим волнам.»

При общей численности экипажа около 50 человек и при двух гребцах на скамью получается, что 20 весел обслуживали 40 человек. Но кроме гребцов в экипаж обязательно входили кормчий, впередсмотрящий и матросы, работающие с парусом. Цифры сходятся весьма точно. Впрочем, у мифа об аргонавтах нет какого-то одного «канонического» пересказа, подобного поэмам Гомера, поэтому у разных авторов и имена путешественников, и многие подробности различаются. Ведь мы говорим о временах настолько древних, что даже для древнегреческих писателей они представлялись совершенно легендарными.

Вероятно, именно поэтому, среди экипажа «Арго» мы обнаруживаем намного более замысловатых товарищей, нежели спутники Одиссея и даже победители троянцев. Здесь что ни герой, то сын какого-нибудь бога, наделенный невероятными сверхспособностями. Дело в том, что у античных народов существовала традиция возводить свой род к какому-нибудь великому предку, и, естественно, желательно было, чтобы этот предок происходил от богов и умел творить чудеса. А, поскольку таких чудесных прародителей хотелось буквально каждому, то и древних героев требовалось в избытке.

Так, или иначе, когда аргонавты, успешно переплыв Мраморное море, высадились в городке царя Кизика, на них напали шестирукие великаны. Вряд ли эти ребята существовали в действительности, но моряки во все времена любили прихвастнуть своими подвигами.

По счастью среди аргонавтов был Геракл — сильнейший из когда-либо существовавших греческих воинов, а также авиация в виде крылатых детей Борея — северного ветра. Втроем они отметелили великанов без особенных сложностей. И собрались было восвояси, раз в кои веки сделав благое дело. Однако, ветер оказался встречный, грести после драки с шестирукими, видимо, было неохота — герои вернулись назад в город.

И, не успев причалить — были вынуждены сражаться снова, на сей раз вообще невесть с кем. Ночь, темно, страшно. Наутро выяснилось, что подданные Кизика не разобрав приняли в темноте пришельцев за пиратов. Собственно, это, вероятно, было несложно, гораздо сложнее было бы их от пиратов отличить. Так, или иначе, наши головорезы в ночи наваляли ни в чем неповинным горожанам, сам царь Кизик погиб в драке, и радость освобождения от шестируких как-то потускнела.

На следующей стоянке от аргонавтов свалил Геракл. Ушел по-английски не попрощавшись, пошел доделывать свои двенадцать подвигов. Вышло, честно говоря, некрасиво. Мало того, что получалось так, будто весь поход потребовался ему только для того, чтобы отметиться в списке мореплавателей, так еще и экспедиционеры чуть не перессорились между собой, когда приятель Геракла Теламон обвинил Ясона в том, что он бросил товарища из личной корысти. Как они все после этого не передрались знают только боги, но в конце концов все обошлось: поплыли дальше без самого сильного. Ну а за Гераклом хватало грешков и посерьезнее, так, что пенять на него в данном случае себе дороже.

Поскольку плавали ребята по местам, столь же диким, как они сами, неприятности с ними случались постоянно. В Вифинии местный бандит Амик стал приставать, вызывая греков на кулачный поединок. Амик считался известным мастером мордобоя и драка с ним, как правило, заканчивалась плачевно. Однако, этот кровожадный предтеча Майка Тайсона был не в курсе, что на «Арго» есть свой боксер-олимпиец Полидевк, многократный чемпион всего по этому делу. В итоге на тот свет отправился злополучный царь, а Полидевка на пару дней освободили от гребли, чтобы подлечил ссадины на кулачках и фингал под глазом.

В другой раз палубной авиации — крылатым Калаиду и Зету — пришлось потрудиться, освобождая старого Финея от гарпий — кровожадных человекоптиц. Они прилетали к бедняге каждый раз, как только он садился перекусить и съедали всю его пищу без остатка, обрекая старика на нестерпимые муки голода. Первое в истории воздушное сражение, причем сразу с участием авианосца, греки выиграли в одну калитку, правда, если мы с вами не особо верим в летающих людей, то придется предположить, что аргонавты просто помогли одряхлевшему и изгнанному царю Фракии — мы же помним, что царем мог быть только сильный — избавиться на старости лет от многочисленных претендентов на скудную пенсию.

Надо сказать, что кроме изничтожения всевозможных мифологических существ и драк с аборигенами, случались у аргонавтов и чисто морские приключения. В частности, им пришлось преодолеть Симплегады — движущиеся скалы, постоянно расходившиеся и сходившиеся, перемалывая проходящие корабли. По совету заслуженного пенсионера Финея герои пустили между скал голубя, который благополучно миновал мясорубку, потеряв в ней только одно хвостовое перо. Прошел между скалами и «Арго», лишившись при этом кормового весла, после чего Симплегады остановились, так как согласно древнему пророчеству, устройство не могло более функционировать, если между ними просочится-таки хоть один корабль.

Истолковать этот сюжет гораздо проще, чем историю про шестируких великанов: аргонавтам пришлось проплывать между двух скалистых Кианейских островов, которые при выходе из Босфорского пролива в Черное море были опасны для мореплавателей. Опозоренные острова после этого навеки застыли на месте и прекратили рубить на корню всё коммерческое судоходство между Мраморным и Черным морем. Возможно, благодаря каким-то наставлениям местного лоцмана-Финея и искусству рулевого Тифия, аргонавтам удалось пройти без повреждений этот узкий пролив. Для последующих же кораблей этот путь представлял гораздо меньшие сложности, поскольку аргонавты уже разведали фарватер и, несомненно, нанесли на карту эту информацию.

Были у моряков и другие удачи. В частности на необитаемом островке в Черном море им удалось встретить сыновей Фрикса, того самого, что улетел из Греции на баране. Пытаясь вернуться на родину без барана, они потерпели кораблекрушение, и помощь земляков оказалась для них весьма кстати. Ну, а Ясон узнал о быте и нравах страны, куда направлялся. Правда, радости ему это вряд ли прибавило — согласно рассказу кузенов Колхида оказалась довольно мрачным местом, управляемым жестоким — можно подумать где-то бывали другие — царем Эетом. Сыновья Фрикса по какой-то причине предполагали, что руно он отдавать не захочет.

Вооруженные этой ценной информацией герои крепче сомкнули челюсти и поплыли дальше. Наконец, они достигли берегов Колхиды, на вёслах поднялись немного вверх по течению реки Фазиса и бросили якорь в тихой речной бухте. Считается, что в мифе описывается одна из самых крупных рек Закавказья — Риони.

Поначалу царь Эет принял аргонавтов в своем роскошном дворце очень радушно, закатив по поводу их приезда веселый пир. Но как только он узнал цель их визита — увезти в Грецию Золотое руно — лицо его вспыхнуло гневом, чёрные глаза засверкали, брови сдвинулись вместе, а длинная борода запрыгала на груди.

— Как, дерзкий чужак! — вскричал он, ударив кулаком по столу. — Как? Оказывается, ты осмелился незваным явиться в мою страну с тем, чтобы похитить у меня лучшее из моих сокровищ?

Глава VI. Аргонавты возвращаются на базу

На протяжении веков исследователи пытались понять смысл образа, скрывавшийся в золотом руне. Долгое время считалось, что в мифе об аргонавтах объединились подлинные сведения о ранних плаваниях греков и древние сказания о золоте, приносящем несчастья“, и что, „по преданиям, золото на Кавказе добывали, погружая шкуру барана в воды золотоносной реки; руно, на котором оседали частицы золота, приобретало большую ценность. Но все же, баранья шкура даже с частичками золота не могла стоить дороже самого золота, а следовательно и не могла быть «лучшим из сокровищ» очень не бедного царя-золотодобытчика.

А что, если золотое руно — это не шкура барана и вообще не имеет отношения к золоту? По словам древнегреческого историка Геродота, в Индии «на диких деревьях растет шерсть, красивее и лучшего качества, чем овечья; эти деревья снабжают одеждой индийцев», и далее — «индийцы носили одежду из древесной шерсти». А имел он в виду всего-навсего… кустарниковый хлопок. И выходит, что под руном древние греки могли подразумевать и шерсть, и хлопок, и пряжу из конопли или льна. А сотканая из хлопка или изо льна тончайшая ткань действительно могла стоить гораздо дороже золота. К тому же в мифе золотое руно показано как очень легкая и компактная вещь — Ясон спрятал его под рубаху (завернул в плащ).

Вождь аргонавтов просил Эета отдать золотое руно, обещая сослужить взамен любую службу. Ээт был разгневан этой просьбой и дал Ясону невыполнимое задание: запрячь царских огнедышащих быков в плуг, распахать на нём поле бога войны Ареса, засеять его зубами дракона и перебить закованных в броню ратников, которые вырастут из этих зубов.

Ясон неизбежно погиб бы при этом, однако в него без памяти влюбилась дочь царя — красавица Медея. Перед исполнением отцовского задания она вызвала вождя аргонавтов на тайное свидание и дала ему чудесную мазь, которая делала человека неуязвимым. Ясон ответил взаимностью на любовь Медеи и предложил ей уплыть вместе с аргонавтами в Грецию.

Наутро Ясон получил от Ээта зубы дракона, натерся мазью Медеи и пошёл на поле бога войны Ареса. Выпущенные из пещеры огнедышащие быки бросились на Ясона и едва не убили его. Но смелый герой с помощью двоих друзей усмирил быков, запряг их в плуг, вспахал священное поле и засеял его зубами. Из земли выросли воины в латах. По совету, данному прежде Медеей, Ясон бросил в их толпу камень. Обвиняя в этом броске друг друга, воины завязали между собой кровавую битву. Немногих уцелевших в ней перебил бросившийся с мечом в толпу Ясон.

Ожидавший гибели Ясона Ээт был поражён тем, что юноша выполнил его задание. Но исполнять обещание царь не рвался, к тому же он догадывался, что Ясон читерствовал, а на самом деле ему помогала Медея. Поняв, что и ей, и аргонавтам грозит смерть (мы же помним, что цари в то время были те еще вурдалаки), Медея той же ночью вызвала Ясона на новое свидание и повела его похищать золотое руно. Заклинаниями и колдовскими зельями Медея усыпила дракона-сторожа, которому герой, сами понимаете, немедленно отчекрыжил столько голов, сколько смог найти. Ясон снял руно с дерева и не дожидаясь утра побыстрее погреб из Колхиды вместе с Медеей и аргонавтами.

Эет совсем обезумел от гнева и горя. Шкуру украли, дракона убили, дочка сбежала, да еще теперь весь мир смеяться будет. Он выскочил из дворца и приказал снарядить в погоню за «Арго» четырнадцать кораблей, по семидесяти воинов на каждом. Апсирт, сын Ээта, отправился в погоню за аргонавтами. Его эскадра догнала «Арго» в устье Дуная. Однако до боя дело не дошло, так как вероломная Медея заманила брата в храм, стоявший на берегу, где с ним разделался Ясон. Даже для этих человекоубийц прикончить безоружного обманом, да еще в храме, было делом неслыханным, поэтому и Ясон и Медея с этого момента оказались прокляты и преследуемы богинями отмщения — Эриниями. Однако ж с практической точки зрения уловка сработала: воспользовавшись замешательством колхидян, аргонавты выиграли время и оторвались от преследователей.

После погони аргонавты наткнулись на новую неприятность. Они попали в сильную бурю и чуть не погибли. Ясону и Медее пришлось выйти на сушу, чтобы попросить у богов прощения за смерть Апсирта в ближайшем храме. Им повезло попасть к той самой волшебнице Кирке, у которой потом так славно свинствовал Одиссей, она провела сеанс психоанализа, отмазав Медею от братоубийства, но с Ясоном, зарубившим у алтаря безоружного и ни в чем не повинного человека, ничего не смогла сделать. Так с клеймом подлеца и предателя он и поехал дальше в Иолк.

Аргонавтам пришлось проплыть между знаменитыми Сциллой и Харибдой, которых позже видел и Одиссей. Подобно Одиссею, они проследовали мимо острова сирен, привлекавших моряков сладким пением, а потом убивавших. Миновать Сирен аргонавтам помог певец Орфей, чья чудесная музыка победила чары песен сирен. Затем Арго подошёл к ужасному водовороту Планктам, который поднимал в узком проливе волны, которые доходили до верха окружавших его скал.

Аргонавты сделали остановку на острове феаков, у радушного царя Алкиноя. Но здесь их, согласно легенде, вновь настиг флот колхидян, которые потребовали выдать Медею. Уже готово было начаться упорное сражение, но посредником в споре выступил хозяин — Алкиной. Он объявил, что Ясон должен вернуть Медею людям её отца, Ээта, лишь в случае если она ещё не стала его женой. Ясон с Медеей спешно совершили свадебный обряд — и тем избавились от нужды исполнять требование колхидян и от дальнейшей их погони.

Арго поплыл дальше и уже подходил к греческим берегам, когда страшный вихрь понес его назад в открытое море и забросил в непроходимый из-за густых водорослей залив у пустынного берега Ливии. Ливией древние греки называли Африку. Выбраться из этого залива было невозможно и аргонавтам пришлось перенести Арго на плечах через всю Ливийскую пустыню, на другой конец Африки. Двенадцать дней аргонавты брели по песку с кораблём на спинах, пока не достигли на самом краю света страны Гесперид. Там они смогли утолить жажду и спустить Арго в озеро бога Тритона, откуда им, однако, долго пришлось искать выхода в море.

Уцелев в ещё одной страшной ночной буре благодаря помощи Аполлона, который освещал им путь своими золотыми стрелами, аргонавты, наконец, прибыли в Иолк. Ясон принёс золотое руно Пелию, но — все цари одинаковы, включая и нынешних — тот не выполнил своего обещания и не вернул юноше царского трона. Ясон и Медея решили жестоко отомстить обманщику. Волшебница Медея, собрав колдовских трав и сварив их в котле, омолодила отца Ясона крайне экзотическим способом. Медея перерезала ему горло, выпустила из него всю старую кровь и залила вместо неё отвар из своих снадобий. Старик превратился после этого в молодого юношу. Узнав об этом, дочери Пелия стали просить Медею, чтобы она проделала то же и с их отцом. Медея пришла с ними к ложу спящего Пелия, дала его дочерям нож и велела перерезать царю горло и выпустить старую кровь. Поколебавшись, дочери Пелия перерезали глотку отцу, но Медея не сталаповторять над ним свой хирургический эксперимент. Вместо этого она заклинаниями вызвала колесницу, запряжённую крылатыми драконами, и улетела на ней от тела убитого. Ну или просто взяла и вышла, кому как больше нравится.

Вообще, правду сказать, даже сами греки рассматривали Медею как кошмарную ведьму, всегда готовую на любое, самое страшное, злодейство. Впрочем, великий герой Ясон был, в целом, ей под стать, разве что буйства в нем было поменьше, а подлости побольше.

Новое убийство не помогло ни Медее, ни Ясону. Царскую власть в Иолке получил сын Пелия, Адраст, который изгнал Ясона из города за убийство отца. Ясон и Медея переселились в Коринф. У них родились двое сыновей. Ясон сдружился с царем Коринфа, Креонтом, и через некоторое время согласился жениться на его дочери Главке и бросить Медею. Учитывая все, что для него сделала Медея, этот поступок выглядит омерзительно, а если принять во внимание ее характер и способности — еще и неразумно. Узнав об измене мужа, волшебница впала сначала в отчаяние, а потом в страшный гнев. Креонт усилил его, приказав Медее идти из Коринфа, куда глаза глядят. Исполнившись дикой ярости, Медея решила ужасно отомстить и семье Креонта, и Ясону. Уговорив Креонта отложить изгнание на одни сутки, она сделала вид, что примиряется с новой женитьбой мужа, и послала Главке в подарок роскошную одежду с головным убором. Но когда Главка надела их, ткань и венец прилипли к её телу. Пропитывающий одежду яд заставил Главку умереть мучительной смертью. Он погубил и Креонта, который бросился отдирать дары Медеи от тела дочери. Ради мести Ясону Медея не пощадила даже собственных детей, и только совершив все свои злодеяния сбежала.

Кстати говоря, ее ждала впереди сравнительно долгая и насыщенная жизнь, а после смерти эта взрывоопасная женщина вдохновила невероятное количество художников, композиторов, писателей и драматургов на создание огромного количества произведений искусств о ее злодеяниях. Что до Ясона, то он пробродил по Греции до старости, нигде не встречая особенного сочувствия, и в конце концов погиб на руинах своего корабля «Арго», придавленный его обветшавшим форштевнем.

С античных времен поиски Ясоном Золотого руна воспринимались исключительно как миф. Однако современные археологи способны разглядеть за занимательной эпической историей крупицы правды. В настоящее время полным ходом идут раскопки у подножия горы Пелион в центральной Греции. Здесь найдены руины микенского города и дворцового комплекса, где и мог родиться одни из самых впечатляющих греческих мифов о путешествии Ясона и аргонавтов. По мнению археологов, дворец может быть частью легендарного Иолка, поскольку его руины удивительно совпадают с древними описаниями и историческим периодом, когда мог существовать Иолк.

Британский учёный и писатель Тим Северин посвятил всю свою жизнь путешествиям, во время которых повторял маршруты реальных исторических или мифических личностей. В 1984 году ученый отправился из Греции в Грузию, чтобы повторить путь Ясона и аргонавтов из легенды о Золотом Руне. Они отправились в путешествие на точной копии корабля Ясона, двадцативесельной 18-метровой галере, которую построили самостоятельно. Под парусом «новые аргонавты» преодолели более 2 400 км. от Греции до берегов Грузии, фактически доказав, что плавание Ясона вполне могло бы быть реальным. Они даже поднялся вверх по реке Риони до города Вани, в окрестностях которого тоже проводятся археологические раскопки на месте, где предположительно находилась столица Колхиды и разворачивались события миф.

Впоследствии Северин вспоминал: «Чем мы можем гордиться — так это точностью следования мифу. Мы старались делать стоянки во всех тех местах, где останавливался и легендарный Ясон. Конечно, о полном совпадении не может быть и речи, но все же, на мой взгляд, в пяти-шести случаях было попадание «в яблочко».

Нам же легенда об аргонавтах интересна в первую очередь тем, что это первый в истории подробнейший рассказ о морском путешествии, сражениях, и разбое, включающий в себя детальное описание конструкции корабля, его маневров и приемов управления. Если в случае с Одиссеем, Гомер довольно скупо описывает суда, а в «Илиаде» вовсе ограничивается их перечислением, то авторы, описывавшие «Арго» включали в свои произведения огромное количество подробностей вплоть до количества весел и рассадки героев. Из их слов мы можем сделать вывод, что ахейские корабли XIII века до н. э. имели удивительно современную конструкцию и ушли далеко вперед не только по сравнению с папирусными лодками египтян, но могли потягаться и со значительно более поздними средиземноморскими галерами Средневековья.

Неудивительно, что на таких кораблях «народы моря» рисковали выходить в дальние походы и наводили ужас на древние цивилизации, не обладавшие ни таким искусством судостроения, ни такой способностью убивать ближних.

Глава VII. Легионеры против пиратов

Несколько прошлых глав мы с вами говорили о грабительских походах и морских приключениях древних греков. Сведения об этих событиях мы пытались выудить из древнегреческих мифов, дошедших до нас благодаря литературным произведениям древних поэтов. Это были, в первую очередь, поэмы Гомера «Илиада» и «Одиссея», повествующие нам о Троянской войне и ее героических разбойниках. И «Аргонавтика» Аполлония Родосского об исследовательско-пиратском походе за Золотым руном. Помимо выдуманных богов, и невиданных существ, эти мифы приоткрывают нам тайны реальной жизни в Древней Греции XIII-го века до нашей эры, когда корабль — это большая лодка, дворец — это дом, где живет целый род, а государство — это небольшое племя, в котором женщины рожают детей, а мужчины преимущественно грабят соседей, благо климат такой, что оливки и виноград растут сами собой.

Надо сказать, что во времена Гомера, жившего в 8 веке до нашей эры, то есть значительно позже событий, о которых он писал, жизненный уклад греков не сильно отличался от бытовых условий их героических предков. Разве что дома стали побольше, устройство общества — сложнее, а возникновение греческого алфавита (эту фишку греки подглядели у финикийцев) позволило записать те невероятные байки, которые напридумывали множество поколений ахейцев, дорийцев, тевкров и прочих «народов моря», пытаясь передать потомкам сведения о реальных войнах и исследовательских походах.

Совсем неподалеку, на берегах того же Средиземного моря зародилась новая древнеримская цивилизация. Согласно теперь уже древнеримским мифам, место, где возник Рим, было издревле заселено и привлекало иноземцев. Первыми колонистами Италии стали древние греки, и в их числе небезызвестный нам Геракл, который тайком покинул аргонавтов в самом начале их похода. Геракл вообще самый знаменитый и самый кровожадный из греческих героев, не пожалейте времени, почитайте о нем сами. Затем, после падения Трои к побережью Лация пристали корабли троянских беглецов во главе с героем Энеем, что нашло отражение в поэме Вергилия «Энеида». Путь вынужденных переселенцев был очень долгим и трудным, со множеством бурь:

«Крики троянцев слились со скрипом снастей корабельных.

Тучи небо и день из очей похищают внезапно,

И непроглядная ночь покрывает бурное море.

Вторит громам небосвод, и эфир полыхает огнями,

Близкая верная смерть отовсюду мужам угрожает.

Тело Энею сковал внезапный холод. Со стоном

Руки к светилам воздев, он молвит голосом громким:

«Трижды, четырежды тот блажен, кто под стенами Трои

Перед очами отцов в бою повстречался со смертью!

Так говорил он. Меж тем ураганом ревущая буря

Яростно рвет паруса и валы до звезд воздымает.

Сломаны весла; корабль, повернувшись, волнам подставляет

Борт свой; несется вослед крутая гора водяная.»

Все троянцы были измучены скитаниями, и одна из троянских женщин предложила прекратить плавание и сжечь корабли. Звали её Ромой; существуют версии, по которой в честь неё и был назван город Рим — по-итальянски Рома. Один из местных царей, Латин, приветливо встретил троянцев и даже выдал за Энея свою дочь — Лавинию. После смерти Латина Эней стал царствовать и над переселенцами, и над коренными жителями.

Существовала в Риме и более популярная легенда, ставшая в конце концов официальной, гласившая, что Вечный город основан двумя братьями: Ромулом и Ремом, вскормленными волчицей. «Капитолийская волчица» считалась одним из символов римской державы. Тем не менее, происхождение от троянцев очень тешило самолюбие римской знати, гордившейся великими предками и даже обожествлявшей их.

Первоначальное население города Рим составляли преступники и изгнанники из других городов. Они часто совершали набеги на соседние народы. А так как преступниками и бандитами чаще выступали мужчины, то вскоре у них возник демографический кризис: мужчин было в избытке, а вот женщин катастрофически не хватало. Не удивительно, что решили они эту проблему вполне себе в духе времени — «не хватает чего-то? Отбери у соседа!». Согласно легенде, римляне устроили праздник, пригласили на него соседей и в разгар веселья похитили у них девушек. Этот сюжет вошел в историю, как «похищение сабинянок». Впрочем, сами девушки были совсем не против, и, когда их многочисленная родня привалила призывать римлян к ответу, бросились к отцам и братьям с просьбами не обижать их похитителей. Вскоре сабиняне и другие латинские племена стали частью римской державы.

Римская цивилизация развивалась и сосуществовала бок о бок с греческой в течение 1500 лет. К моменту, когда она стала представлять собой серьезную силу, греческие города уже успели пережить расцвет своего могущества. Став доминирующим этносом Средиземноморья, эллины не только заселили территорию нынешней Греции, но и покрыли окружающие земли густой сетью своих колоний. Невероятного развития эллинская культура достигла в 6–5 веке до нашей эры, когда она была представлена уже мощными городами-государствами с колониями, флотами, армиями и т. д. Корабли из простых лодок превратились в биремы и триремы (тоже, кстати говоря, подсмотренные у гениальных финикийцев). Такие сложные в техническом плане корабли можно было построить только имея верфь и много денег, а война на море превратилась в столкновение эскадр из сотен судов.

Своего максимального расцвета греки, ставшие к тому времени уже более-менее единым народом, достигли в IV веке до нашей эры — при Александре Македонском, захватившем огромные территории от Малой Азии и Египта до Афганистана. Его военачальники — диадохи — стали царями множества народов и распространили культуру Греции далеко за ее пределы, развозя ее на своих кораблях по всему Средиземноморью, в том числе и в Рим — заштатную в те времена колонию в недрах никому не интересной Италии.

А как же пиратство? А лучше некуда.

После того, как «народы моря» осели и перестали заниматься морским разбоем — по-крайней мере в качестве основного занятия — пиратство продолжало оставаться распространенным явлением во всем Средиземноморье. Оно стало исчезать только к моменту, когда набравшие силу римляне всерьез задались целью борьбы с пиратской угрозой в 1 веке до нашей эры. То есть примерно 1000 лет морской разбой и грабежи считались если не нормой, то вполне заурядным явлением.

Несмотря на то, что античные греки прочно вошли в историю как народ, сделавший основной вклад в развитие западной цивилизации, они еще и породили наиболее кровожадных пиратов Древнего мира. Некоторые греческие города даже поощряли пиратство как способ обогащения. Другие, например, Афины — строили антипиратский флот, чтобы стеречь торговые пути и обеспечивать безопасное движение своих кораблей. Но при этом, Афинские законы утверждали общество пиратов и регламентировали его деятельность. Пираты должны были пополнять флот республики во время войны, помогать за плату кораблям союзников, покровительствовать морской торговле в мирное время.

Древнегреческие пираты плавали на быстрых весельных военных кораблях — биремах, чтобы нападать на более медленные торговые суда. У греческих бирем на носу располагался выступ с наконечником из бронзы. Его использовали как таран. В 1967 году у берегов Кипрского города Кирения дайверы обнаружили остов греческого торгового корабля возрастом 2300 лет. Основным грузом судна было вино с острова Родос, для хранения которого понадобилось более 400 амфор. Восемь железных наконечников копий застряли в корпусе корабля. Можно предположить, что пираты захватили экипаж судна и продали всех моряков в рабство.

Самый большой невольничий рынок Средиземноморья находился на греческом острове Делос. За день там могло быть продано до 10 тыс. рабов.

Вообще наличие огромного числа невольников позволило и грекам, и римлянам, построить совершенно новое общество, весьма далекое от общества времен Агамемнона и аргонавтов. Лишенные необходимости заниматься тяжелым ежедневным трудом, эти веселые рабовладельцы смогли заняться творчеством, развили театр, скульптуру, живопись, начала математики и физики. Экономика же Рима времен расцвета была крайне похожа на современную: с биржевой торговлей, ипотекой, продажными политиками и огромными бизнес-империями — латифундиями. Вообще римляне начала 1 тысячелетия новой эры гораздо больше похожи на нас нынешних, чем на своих мифических предков из «Илиады». Что, впрочем, не странно — полторы тысячи лет прошло.

Одно из крупнейших мест работорговли того времени — остров Крит. Как и вся Древняя Греция этого периода, Крит не был единым государством, а представлял собой множество городов-государств, постоянно воюющих друг с другом. Иногда они заключали союзы, как между собой, так и с материковыми городами-государствами, например, с Афинами или Милетом. Занятия же, которыми занимались критяне, являлись общими для большинства жителей острова: пиратство, наемничество и работорговля. Крит находился на пересечение множества морских путей в Средиземном море и являлся очень удобной базой для пиратов. Ею даже пользовались киликийские пираты, заключавшие выгодные сделки с критскими городами: пираты получали плацдарм для нападения на отдаленные от малоазийского побережья земли и гарантированные рынки сбыта рабов и награбленного добра, а критские города — стабильный доход и растущую экономику. До сих пор на Крите иногда находят большие монетные клады, датированные III веком до нашей эры. Только становление Афин как сильного морского государства снизило активность критских пиратов, благодаря патрулированию морских путей. Но полностью решить проблему пиратства в Средиземном море афиняне не смогли.

Севернее обитали самосцы, изгнанные со своих земель захватчиками и поселившиеся на мысе Микале, где они постепенно выстроили пиратское государство. Беспощадный тиран Поликрат Самосский заставлял дрожать не только своих врагов, но и собственных покровителей среди афинских правителей. Каждый, кто плыл по Эгейскому морю, мог избежать нападения, только заплатив. И это первая в истории схема морского рэкета и пассивного дохода. Поликрат мог не делать абсолютно ничего и при этом обогащаться. Что интересно, эта схема приносила больше денег, чем собственно пиратство, ведь в процессе захвата корабля часть перевозимого на нем товара могла быть безвозвратно утеряна.

Состояние Поликрата к концу его правления было столь велико, что возведенный им помпезный дворец считался одним из чудес света. Немудрено, что идея мирного откупа пришлась по душе всему Средиземноморью. К сожалению, спокойная жизнь слишком расслабила некогда могущественного пирата, и в итоге он стал жертвой собственной доверчивости (а может быть и алчности). Поликрат приехал в Магнесию, чтобы подписать договор о ненападении с персидским царем, и был коварно убит.

В конце концов афиняне сумели одолеть самосцев, а после, «преследуя пиратов с острова Лемнос, организовавших набег на Афины, продолжали наступление»[19] и в итоге очистили Эгейское море от пиратов. Базы пиратов на Крите, а также на островах Микале, Лемнос, Китнос, Миконос и на Спорадах «были уничтожены в ходе афинских антипиратских кампаний в V веке до нашей эры»[20].

«В течение III века до н. э. основной силой Центральной Греции был Этолийский союз»[21]. В качестве орудия в экономической войне он использовал пиратство, что стало одной из составляющих его успеха. Довольно быстро этолийские пираты стали контролировать все Эгейское море. «Их владычество сохранилось вплоть до 192 г. до н. э., когда римляне, ставшие к этому времени главной мировой сверхдержавой, разбили этолийцев в битве при Фермопилах»[22]. Однако к тому моменту большая часть морских разбойников перебралась на южное побережье Малой Азии — в Киликию. Вскоре именно они станут частью самого большого сообщества пиратов того времени.

«Вскоре после 150 г. до н. э. Крит был вынужден разделить свои огромные доходы с Киликией»[23]. Мы уже говорили с вами о древних пиратах из Ликии, которые жили на юго-восточном побережье Малой Азии — территории современной Турции. Так вот Киликийские пираты жили там же, только немного восточнее. Они стали вторым кошмаром Средиземного моря и практически обогнали Крит по количеству пиратских набегов. Как и на Крите, скалистый берег Киликии, изрезанный каменистыми мысами, был как будто создан для засад и неожиданных атак. В укромных бухтах можно было оставаться незамеченными и чувствовать себя в полной безопасности. Пираты внезапно нападали на судна, следовавшие из Сирии в Грецию или Италию и обратно, и быстро возвращались в укрытие, выследить их было практически невозможно. Нет ничего удивительного в том, что именно Киликия стало пристанищем этолийских пиратов, «которых в начале II века до н. э. вытеснили из Эгейского моря»[24].

Это произошло в тот момент, когда правители Сирийского царства перестали регулярно патрулировать моря после разгрома сирийского флота римлянами. Также завоевание Римом сильных греческих городов-государств привело к разгулу пиратства, ведь все мало-мальски зависевшие от морской торговли государства Средиземного моря прилагали усилия, чтобы сократить угрозу пиратских нападений — либо, по крайней мере, вытеснить чужеземных разбойников своими собственными. Одни прекратили патрулирование побережья, а другие — не начали: римляне не спешили устанавливать свое военно-морское присутствие там, так что пираты без всяких проблем могли усиливать свои позиции. Их становилось все больше и больше, и вскоре они уже могли отразить практически любое нападение.

Сначала киликийские пираты промышляли исключительно в Восточном Средиземноморье, но постепенно они стали контролировать все более отдаленные территории и морские пути и в итоге достигли берегов Крита, Палестины и Египта.

Киликийские пираты нападали на прибрежные городки, захватывали корабли, а так же брали выкуп за богатых пленников. Если нельзя было получить, то пленников продавали на критских невольничьих рынках. «Все награбленное выставляли на продажу в близлежащих городах — Милете, Эфесе и Смирне»[25]. Все это продолжалось десятки лет, до тех пор, пока римляне не расширили границы торговли и не усилили свое влияние в Восточном Средиземноморье. Таким образом все чаще жертвами пиратов начали становиться именно римляне.

Самым, пожалуй, известным пиратским трофеем стал молодой римский аристократ Юлий Цезарь — будущий величайший полководец и основатель Римской Империи. Он был захвачен в 75 году до нашей эры. Пираты потребовали за него выкуп в 20 таланов серебра, что равнялось примерно 650 кг… По словам греческого историка Плутарха, Цезарь расхохотался и сказал, что они недооценивают важность его персоны. Вместо этого он предложил выплатить 50 таланов — 1625 кг. серебра. Он провел в плену 38 дней и все это время угрожал распять разбойников, как только освободится из заточения. Любопытно, что распятие, как вид казни, было известно много, где, но самое широкое распространение получило именно в Древнем Риме. Цезаря отпустили только когда из Милета доставили выкуп. Тот, недолго думая, решил показать обидчикам, что слов на ветер не бросает: собрал команду, вернулся в логово пиратов и, застав их врасплох, взял в плен почти в полном составе, а имущество конфисковал в качестве трофея. Он сдержал свое обещание и действительно попавшие в плен пираты были казнены.

В начале I века до н. э. в Эгейском и Адриатическом морях римляне считали себя полноправными хозяевами, и именно в их водах стали орудовать киликийские пираты. «В поисках рабов они совершали набеги даже на побережье Италии. Римский сенат — один из высших государственных органов власти в Древнем Риме — отреагировал незамедлительно, издав первый в истории закон против пиратов»[26]. Согласно документу, морским разбойникам было строжайше запрещено вести торговлю на землях, находящихся под контролем Рима. Конечно, никакой закон пиратов не остановил, и они продолжили совершать грабежи и набеги.

Также постепенно менялся характер морского разбоя. Первоначально пираты представляли собой довольно обычное для любой эпохи зрелище: они использовали небольшие быстроходные корабли, применявшиеся в относительно незначительном количестве. Размах их действий был еще невелик, и главной формой разбоя были традиционные нападения на проходящие, в основном одиночные, торговые суда. Пользуясь высокой скоростью и возможностью быстрого маневра, пираты без особых проблем перехватывали свою добычу. Однако со временем тактика их действий менялась. Осмелев и почувствовав свою силу, пираты начинают строить более крупные корабли, по своему классу совпадающие с теми, которые применялись ведущими государствами в военном флоте. На смену небольшим легким судам приходят настоящие биремы и триремы, полностью соответствующие практике современного морского боя. Тактика «волчьих стай» и одиночного разбоя становится все более редкой — теперь пираты уже открыто совершают нападения на купеческие караваны и на сухопутные владения прибрежных правителей. Из частного разбоя это занятие превращается в коллективный налаженный бизнес, смыкающийся с государственной властью.

В 86 году до н. э. пираты в пух и прах разбили римские корабли у города Брундизий на юго-востоке Италии, прервав при этом сообщение между Грецией и Римом. Римляне в ответ направили военные суда, позже многие правители римских провинций снаряжали экспедиции для борьбы с пиратами, но все это оказывалось весьма бессмысленно.

«Во времена своего расцвета киликийские пираты уже не были простой бандой разбойников. По словам Плутарха, у них было более 30 000 моряков на 1000 кораблей, завоевавших 400 городов, они были хорошо организованы»[27]. Как пишет древнегреческий писатель Плутарх, живший в I веке уже нашей эры, «флотилии, которые пираты высылали в море, отличались не только прекрасными, как на подбор, матросами, но также искусством кормчих, быстротой и легкостью кораблей, предназначенных специально для этого промысла. Гнусная роскошь пиратов возбуждала скорее отвращение, чем ужас перед ними: выставляя напоказ вызолоченные кормовые мачты кораблей, пурпурные занавеси и оправленные в серебро весла, пираты словно издевались над своими жертвами и кичились своими злодеяниями. Попойки с музыкой и песнями на каждом берегу, захват в плен высоких должностных лиц, контрибуции, налагаемые на захваченные города, — все это являлось позором для римского владычества».

После того как киликийские пираты поддержали восстание рабов под предводительством Спартака (73–71 года до нашей эры), Сенат Рима (один из высших государственных органов власти римского государства) принял решение полностью истребить морских разбойников в Средиземноморье. Для этой цели в 67 году до нашей эры великому римскому полководцу Помпею были предоставлены полномочия военного диктатора и поручено уничтожить все пиратские поселения. «Его армия насчитывала 500 кораблей, 120 тысяч пехотинцев (пеших солдат) и 5 тысяч кавалеристов (всадников на лошадях)»[28].

Помпей уже встречался с пиратами и отлично знал, как успешно бороться с ними. Первым делом он разделил все Средиземноморье на 13 зон, в которых назначил командовать своих заместителей. Была тщательно спланирована операция, в ходе которой каждый из командиров подводил свои корабли к одной из пиратских баз и полностью блокировал морским разбойникам пути к отступлению, оставшуюся часть кораблей отправлял на поиски тайных пиратских пристанищ, пока римские отряды уничтожали базы.

Важное значение имел эпизод, произошедший во время пребывания Помпея где-то в греческих водах. Несколько пиратских кораблей, находившихся в открытом море, выразили желание сдаться. Отлично понимая, что он должен быть жестким, но и милостивым, Помпей не причинил этим пиратам никакого вреда, отобрав, однако, корабли. Это открыло шлюзы: множество пиратов и их главарей, вместе со своими семьями, массово начали сдаваться непосредственно Помпею, избегая иметь дело с его заместителями. Милосердие, проявляемое великодушным флотоводцем, обращало к нему многих, а с их помощью он выслеживал пиратов, не собиравшихся капитулировать, которых сразу же — чтобы ясно виден был контраст — подвергал жестоким расправам: чаще всего их казнили путем распятия.

За сорок дней Помпей успешно очистил от пиратов все Средиземноморье, оставив нетронутой только Киликию; ее он окружил в последнюю очередь. Любые попытки пиратов прорвать блокаду были отражены. Постепенно Помпей сжимал кольцо вокруг Киликии, загоняя пиратов вглубь побережья. Последней цитаделью киликийских пиратов была крепость на высокой каменистой скале под названием Коракесий. Именно здесь Помпей выиграл великое морское сражение с огромной пиратской флотилией. 20 тысяч пленных, взятых при захвате Коракесия, он не казнил, а расселил вдали от моря, где они могли стать земледельцами.

Помпей победоносно вернулся в Рим! «За три месяца он разрушил 120 пиратских баз, убил или взял в плен 10 тысяч пиратов, захватил 500 кораблей и привез целое состояние в виде пиратских трофеев»[29]. Сокровища разделили между собой сам Помпей, его легаты и Сенат. Впервые в истории Средиземноморье было полностью освобождено от пиратов, и после этого римляне свободно передвигались по морю еще 400 лет.

Ром и трубки

Отдохнем немного от античных разбойников и вспомним, что мы знаем о пиратах более привычного нам Нового времени. Сразу приходит на ум две вещи: они непрерывно пьют и постоянно курят.

В отличие от других досужих домыслов, эти два утверждения не так уж далеки от истины. Но что же заставляло этих странных людей вести такой нездоровый, скажем даже разрушительный для себя образ жизни. Разве они не понимали, что «слово ром и слово смерть для них означают одно и то же»?

Наверное, понимали, хотя исследования канцерогенных свойств табака случились уже после заката всяческого пиратства, кроме, пожалуй, государственного. И уж о пагубных результатах алкоголизма знали даже эллины, недаром они, в отличие от своих позднейших наследников, разбавляли любое вино водой. Но у пиратов были вполне объективные причины не вести себя, как пай-мальчики.

Когда мы говорим об эпохе парусного флота, нужно помнить, что корабли в то время уходили в плавание на многие месяцы и даже годы. Больше девяноста дней пересекал Тихий океан Магеллан. И все это время у него практически не было шансов как-нибудь пополнить свои припасы.

Посему питались моряки плохо и скудно, их повседневной пищей были преимущественно сухари и солонина, поскольку именно в соленом виде мясо портится меньше всего, даже в условиях постоянного контакта с морской водой. А пресная вода, набираемая из ближайшей речки и никак не дезинфицируемая, уже через пару дней начинала «гнить», источая редкостное зловоние. Готовить на такой воде было неприятно, пить же — и вовсе невозможно.

У моряков военных и торговых флотов была возможность пополнять запасы и набирать свежую воду в гаванях союзных, или по-крайней мере не враждебных, государств. Пиратов же нигде практически не привечали. Но даже обычным гражданским морякам приходилось дезинфицировать пресную воду, добавляя в нее… спирт. А самым дешевым спиртом в Вест-Индии, то есть Америке, был ром.

Постоянная привычка пить воду со спиртом, естественно, рано, или поздно, приводила к алкоголизму. Ну а в отсутствие такой привычки корсаров, по всей видимости, ждала бы дизентирия.

Для постоянного табакокурения — а моряки в самом деле не расставались с трубкой — тоже была своя причина. Хождение под парусами до середины XIX века представляло собой чрезвычайно опасное занятие, требующее в том числе забираться на многометровую высоту накрененных и качающихся мачт. Профессия моряка означала непрерывный стресс, а табак помогает этот стресс снимать. Пиратам же приходилось быть своего рода «моряками в квадрате», поскольку положение преступников, объявленных вне закона, делало любой выход на сушу еще более опасным и непредсказуемым делом, чем маневры на борту. Вот и приходилось им и курить, и пить безо всякой меры.

Глава VIII. Морские разбойники на закате Империи

Римская цивилизация, достигнув пика своего развития во II веке нашей эры, вступила в период регресса и деградации. Начиная с III века н. э. могущество Римской империи постепенно пошло на убыль — пришли в упадок морская торговля и развитие городов, сократилась численность населения. Исследователи называют множество причин, почему так произошло: от снижения глобальных температур в мире, что привело к снижению урожайности сельского хозяйства, до экономической неэффективности рабского труда. Однако, все-таки основная версия — это непрекращающийся напор вторжений варварских племен с востока, так называемое «великое переселение народов».

Осенью 376 года по областям, расположенным южнее нижнего Дуная, поползли тревожные слухи. Обсуждали волнение, начавшееся среди северных варваров: народы, жившие между венгерскими равнинами и побережьем Черного моря, были вынуждены покинуть свои жилища и целыми семьями искать пристанище к северу от реки.

Командование римскими войсками сначала не придало никакого значения этим слухам. По их мнению, не происходило ничего сверхъестественного. В те времена о междоусобицах у варваров жители Империи зачастую узнавали только тогда, когда войны уже заканчивались. Но в этот раз слухи не утихали. Позже появились посланцы от тех народов, которые покинули свои земли, они просили разрешения поселиться в римских провинциях. Выходит, слухи оказались правдой. Новость для военачальников оказалась позитивной — у них появился дополнительных источник наемников для армии.

Император собственноручно дал согласие на перевозку через Дунай десятков тысяч варваров. Римские командиры переправляли их днем и ночью, а некоторые варвары делали это самостоятельно, сооружая плоты и лодки из выдолбленных стволов деревьев. Самые смелые пытались добраться до противоположного берега вплавь, но тонули, так как в тот год Дунай разлился после сильных дождей. Жертв было немало. Сначала римляне пытались вести учет беженцев, но это оказалось непосильной задачей — их было бесчисленное количество. Однако позже все-таки было высказано предположение, что через реку переправилось около 200 тысяч человек.

Впоследствии стало известно, что паника была вызвана появлением в Европе народа, о котором раньше никто не слышал. «В конце 4 в. из Приуралья на Запад двинулись несметные орды тюркоязычных кочевых племен гуннов, что послужило мощнейшим толчком для начала Великого переселения народов»[30]. Сначала гунны разнесли империю остготов на территории современной Украины, а затем разгромили вестготов на территории современной Румынии. Вестготы не ожидали столь внезапного и мощного нападения и даже не сопротивлялись. В итоге осенью 376 года они в ужасе пришли просить у римлян безопасного пристанища. Их единственным желанием было унести ноги от этой «породы людей, которых раньше никто не видел, которая возникла в каком-то тайном уголке земли, и которая сметала и разрушала все, что стояло на ее пути». Атака гуннов была «подобна снежному бурану в горах».

«Вторая великая волна завоеваний началась ночью 31 декабря 406 года, когда десятки тысяч вандалов, аланов и свевов начали переправу через Рейн в окрестностях Майнца»[31]. Неизвестно, что заставило эти народы покинуть свои дома. Есть предположение, что причиной тому был поход гуннов на запад, в Центральную Европу, но у него нет убедительных доказательств. По словам современника тех событий, всего за три года большая часть Галлии превратилась в громадный «погребальный костер». После завоеватели направились в сторону Ла-Манша, что вызвало панику в Британии. К счастью жителей острова, воины повернули на юг, осенью 409 года пересекли Пиренеи и обосновались в Испании. «Через двадцать лет вандалы и то, что осталось от аланов, переправились через Гибралтарский пролив и заняли Северную Африку».

В 454 году на дунайской границе случилось третье нашествие на римские земли. Огромные толпы, измученные голодом, рвались через границу в поисках места, где можно осесть и, наконец, вернуться к той жизни, которую у них украли гунны во главе со своим предводителем Атиллой.

Эти невероятно масштабные события имели колоссальное значение в эволюции народов всего европейского континента.

К этому моменту Рим уже не был той великой державой, про которую еще многие века будут вспоминать, как про величайшее государство в истории. Постоянные войны со всем миром и внутренние усобицы, а также нежелание молодежи отвыкать от богатой и сытой жизни ради невзгод и тягот военной службы, привели к тому, что римское войско, да и население, состояло преимущественно из представителей других народов: германцев, кельтов, иберийцев, греков. Римские военачальники непрерывно воевали между собой, а императоров свергали иногда по несколько раз в год.

Восстания местного населения в завоеванных землях в сочетании с вторжениями варваров привели к отпадению ряда провинций и разделу Римской империи в 395 году на Восточную и Западную. В 476 году вождем германских наемников Одоакром был низложен последний император Западной Римской империи Ромул Августул. Рим окончательно утратил прежнее значение, став переходящим призом в руках византийцев, германцев, а позднее и норманнов, тогда как функции мирового гегемона, в том числе миссия по борьбе со средиземноморским пиратством, перешла к Восточной Империи — Византии, а затем к Генуэзской республике и ее союзникам.

Но до того, как Средиземноморье увидело новое поколение настоящих пиратов, состоялось событие, ознаменовавшее окончательный распад античной цивилизации.

В 455 году новой эры король германского племени вандалов Гейзерих, чьи земли в тот момент находились в Африке на территории нынешней Ливии, прослышал, что Рим совсем плох. Так оно в сущности и было: к середине 5 века от былой славы римской державы оставалась уже только память, а в самом начале века сам город — давно даже не столица уже едва дышащей империи — подвергся короткому, но яростному разграблению готами, другим германским племенем.

В самом Риме в тот момент царил полный бардак во всех смыслах этого слова. Полководцы, у которых давно уже не было ни полноценных армий, ни нормальных сражений, резали и травили друг друга в борьбе за престол, не дававший уже практически никакой реальной власти.

Наиболее подробно о перевороте в Риме, повлёкшем за собой набег вандалов, политическую нестабильность империи и в конечном итоге её исчезновение, «рассказал автор VII века Иоанн Антиохийский по не дошедшему до нас сочинению Приска, византийского дипломата и историка середины V века»[32].

Император Валентиниан III сыграл с римским сенатором Петронием Максимом в кости, выиграл его кольцо и отправил украшение с доверенным человеком к супруге Максима, дав наказ якобы от его имени прибыть во дворец к мужу. Хитроумный план сработал, и Валентиниан, испорченный праздностью и властью, похитил несчастную жену Максима. Последний не стал эмоционально выражать свою ярость, но приступил к подготовке ответного шага.

«Первым шагом к отмщению, в изложении Иоанна Антиохийского, явилось убийство в сентябре 454 прославленного полководца Аэция, который разгромил орды предводителя гуннов Аттилы за три года до этого»[33]. По мнению Максима, возросшее влияние Аэция стало представлять угрозу для Валентиниана, о чем он незамедлительно ему сообщил. Мнительный император вызвал Аэция во дворец и напал с мечом на ничего не подозревающего полководца. Доверенный евнух Ираклий помог Валентиниану зарубить Аэция, после чего император поинтересовался у одного из свидетелей произошедшего: «Не правда ли, смерть Аэция прекрасно исполнена?» Тот ответил: «Прекрасно или нет, я не знаю. Но я знаю, что вы левой рукой отрубили себе правую».

Вторым же шагом отмщения стало убийство самого Валентиниана. По мнению Иоанна Антиохийского, заговор организовал сам Максим, но Проспер Аквитанский, который являлся очевидцем событий, в своей хронике пишет о том, что Максим впоследствии лишь дружески встретил убийц. Само же преступление совершил гот Оптила, который служил у Аэция и был всецело предан ему. У Валентиниана III не было наследников, а у его армии после гибели Аэция — командующего. Максим воспользовался возможностью и, подкупив дворцовых чиновников, вскоре был провозглашен императором.

Максим, дабы не подвергать сомнениям легитимность своей власти, через несколько дней после восхождения на престол женился на вдове Валентиниана — Лицинии Евдоксии. По воспоминаниям Проспера, византийская царевна вышла замуж по принуждению. Иоанн Антиохийский пишет, что Максим угрожал убить ее. В страхе Лициния попросила о помощи короля вандалов Гейзериха. Вот как об этом рассказывает Прокопий:

«И вот как-то, находясь с Евдоксией на ложе, он сказал ей, что всё это совершил из-за любви к ней (очевидно, собственная несчастная жена его уже особенно не волновала). Евдоксия, сердившаяся на Максима и раньше, желавшая отомстить за его преступление против Валентиниана, теперь от его слов ещё сильнее вскипела на него гневом, и слова Максима, что из-за неё случилось это несчастье с её мужем, побудили её к заговору.

Как только наступил день, она отправила в Карфаген послание, прося Гейзериха отомстить за Валентиниана, умерщвлённого безбожным человеком, недостойным ни его самого, ни его царского звания, и освободить её, терпящую бесчестье от тирана. Она настойчиво твердила, что ему как другу и союзнику, раз совершено столь великое преступление по отношению к царскому дому, было бы недостойно и нечестиво не оказаться мстителем. Она считала, что из Византии ей нечего ждать помощи и отмщения, поскольку Феодосий [отец Евдоксии] уже окончил дни своей жизни и царство перенял Маркиан».

В общем вся эта история сильно напоминает сюжет с Парисом и Еленой, только без любви между персонажами, зато с еще большим градусом мерзопакостности.

И, как и в случае Агамемнона, Гейзерих не замедлил явиться. Страдающие царевны этого довольно дикого человека со вполне себе бандитскими замашками интересовали мало, а вот все еще сказочно богатый и никем не охраняемый город представлял собой изрядный интерес. В итоге, как и подобает настоящим пиратам, ребята Гейзериха погрузились на корабли и отправились собирать сокровища.

Корабли в те времена плавали медленно, так, что у римлян было время подготовиться к обороне. Однако, оборонять город было некому — законного, пусть и сволочного императора убили, главного полководца тоже, горожане давно разучились носить оружие, а наемные варварские легионы сами были не прочь чем-нибудь поживиться. В итоге вместо подготовки к сражению в городе началась паника.

Первым пал Максим (о чем вряд ли кто-то будет переживать). Проспер Аквитанский описал его гибель очень кратко и, по всей видимости, очень достоверно:

«Было объявлено о приближении Гейзериха из Африки, и когда толпы в панике ринулись из города, когда он [Максим] в страхе также хотел бежать, разрешив бежать всем остальным, он был зарезан императорскими рабами на его 77-й день правления. Его разорванное на части тело было брошено в Тибр, и он остался без могилы».

Затем все, кто мог смыться, постарались это сделать. Остальные спешко закапывали имущество и прятались по чердакам и подвалам. Когда гейзериховы ребята явились, к ним вышел римский папа Лев, единственный, похоже, смелый человек во всем городе, и попросил, раз уж такая оказия, не жечь Рим (его и так за последние столетия много жгли) и не убивать жителей. Гейзерих покрутил пальцем у виска, мол на кой черт жечь и убивать то, что денег стоит, после чего его головорезы занялись планомерным разграблением города.

За две недели из Рима вывезли все, что смогли унести, от денег и украшений до статуй и других произведений искусства. Поотдирали даже золоченые крыши с храмов. Людей, тех, что помоложе и покрепче — вывезли тоже — на невольничий рынок. Туда же забрали и принцессу Евдоксию с дочками, правда, папа Лев пошуровав в тумбочке, нашел там недограбленную вандалами заначку, и этих троих выкупил. На большее денег не хватило, и поход Гейзериха запомнился на много поколений, как крупнейший организованный грабеж в мировой истории, а название «вандал» стало нарицательным для человека, рушащего и тащащего все без разбора.

Глава IX. Викинги — самые успешные пираты в истории

Итак, викинги. Когда говорят про пиратов, про них вспоминают первыми, раньше даже, чем про флибустьеров Карибского моря. Это и неудивительно — наряду с «народами моря» викинги стали самыми успешными пиратами в истории, а их вожди захватили и стали правителями нескольких крупных процветающих государств.

Эпоха Великого Переселения Народов перемешала все в Европе. И не только в Европе, но и в западной Азии, северной Африке — на территориях, где некогда безраздельно хозяйничали римские легионы. Теперь здесь в основном располагались германцы, вытеснившие и ассимилировавшие латинян и галлов, с востока подпираемые славянами и финно-угорскими племенами (теми самыми «гуннами», о которых мы говорили в прошлый раз), а с юга — новой, еще невиданной силой — арабами.

В этой круговерти племен и вождей кому-то доставались богатые плодородные земли, а кто-то был вынужден отступать на неприветливые каменистые окраины Европы. В частности готы, а также свеи и родственные им племена были частично вытеснены в Скандинавию, где снег, лед и гранитные скалы не позволяют выращивать ни виноград, ни пшеницу. В этих неуютных и неплодородных землях жить непросто даже сейчас, в первом же тысячелетии нашей эры люди питались исключительно тем, что могли вырастить сами, в лучшем случае — обменять у соседей.

Правда, северная Балтика с ее многочисленными островами и фьордами была едва ли не идеальным местом для мореплавания и рыболовства, но одной рыбой не прокормишься, а возить ее на продажу в эпоху, когда не было ни консервов, ни морозильников, попросту не умели.

Однако, германцы всегда были воинственным народом, так, что северяне быстро вспомнили старое правило: что нельзя вырастить самим, можно отобрать у соседа. Правда, чтобы добраться до этих самых соседей, нужно было пересечь море, а зачастую и не одно, но это не могло остановить обладателей обширных сосновых лесов, которые так и просятся на корабельные борта, палубы и мачты.

Обитатели Скандинавии стали строить корабли, постепенно приобретшие высокую скорость, мореходность и достаточную для набегов грузоподъемность. Каждую весну они спускали свои суда на воду и отправлялись в грабительские набеги. Осенью возвращались, запирали свои дома — огромные залы с общим очагом, где ели, пили, спали вповалку и дожидались, пока тепло и солнце снова позволят заняться грабежом.

Разумеется, такую жизнь вели далеко не все. Кто-то пытался заниматься обычным хозяйством — разводил овец, ходил на рыбалку, ковал мечи и плуги. Однако для большого количестве людей морской разбой был единственным способом пропитания, причем люди эти стремительно богатели, становясь своего рода элитой — викингами.

Сперва ярлы — военные вожди и крупные землевладельцы, которые могли позволить себе построить корабль, а иногда и целый флот — ограничивались набегами на окрестные народы, часто совмещенными с торговыми операциями по старому, давно забытому правилу: если противник сильнее нас — мы мирные купцы, если слабее — свирепые захватчики. Однако, чем дальше забирались их экспедиции, чем больше была добыча и выше риски, тем крупнее становились эскадры и больше желание не просто укусить и убежать, но занять дальние берега и остаться на них, таких плодородных, солнечных и гостеприимных. К IX веку новой эры конунги — своего рода короли викингов — уже целенаправленно искали земельных приобретений.

Для этого им было, что предъявить. Их бойцы представляли собой лучших на то время воинов, свирепых, дисциплинированных и не знающих ничего, кроме схваток и походов. Их суда были быстроходнее и мореходнее любых других, внезапно оказываясь там, где враг был наиболее беззащитен. Увидев хорошо укрепленный город, или баронскую дружину, викинги могли не принимать боя, а погрузиться обратно на корабли, отмахать на веслах полсотни миль и напасть на ничем не защищенное поселение, пока сухопутное войско продиралось через лес по неухоженным прибрежным тропам. По рекам они проникали вглубь материка и наводили ужас на тамошних жителей, постепенно сменивших воинственные традиции на выращивание пшеницы и мирную торговлю.

Первой жертвой викингов стала Франция. Это была не та Франция, которую мы знаем сейчас, но, хоть и поделенная между множеством графов, герцогов и баронов, она представляла собой относительно передовое для своего времени государство. Поэтому французские короли и их вассалы были неприятно удивлены, когда на северном побережье принялись высаживаться дикие варвары, убивать народ и грабить города. Несколько раз они собирали армию, но викинги на своих кораблях постоянно ускользали от королевской длани. Когда же конунг Роллон со своей эскадрой поднялся по Сене до Парижа, король Карл Простоватый трухнул ни на шутку. Чтобы сохранить столицу и обезопасить себя от дальнейших набегов, он предложил сделку: Роллону и его потомкам переходило в вечное владение богатое герцогство Нормандия, они же обязывались защищать Францию от своих соплеменников, буде тем придет в голову грабить ее дальше.

Надо сказать, это оказалась отличная идея. Многие викинги переселились в Нормандию и через пару поколений уже говорили на старофранцузском наречии и вообще считали себя скорее нормандцами, чем скандинавами. Набеги на Францию прекратились.

От сделки Карла с Роллоном, однако, изрядно пострадали другие страны. Первой их жертвой стала Англия. Викинги, которым стало некуда плавать за добычей: в германских землях они рисковали получить отпор от таких же диких людей, как они сами, а во французских — от своих недавних сородичей, выбрали новой целью Британские острова.

Первыми туда высадились даны — предки нынешних датчан, захватили полстраны и образовали там «область датского права». Сто лет английские короли и магнаты — сами еще изрядные дикари — вели с ними кровавые войны, но, когда датчан удалось, наконец, потеснить восвояси, на сотне кораблей приплыли норвежцы конунга Харальда Сурового. В великой битве у Стэмфорд-бридж английский король Гарольд Годвинсон разгромил Харальда, но спокойнее ему от этого не стало: через пару дней выяснилось, что нормандцы герцога Вильгельма высаживаются тем временем в южной Англии.

Отразить три нашествия сразу англичане не осилили. В сражении при Гастингсе король Гарольд был убит, нормандцы захватили Британию и, несмотря на многочисленные восстания и усобицы, больше ее уже не отдавали.

Но Франция и Британия по-крайней мере были достаточно близко от северных скандинавских земель. Лихим викингам, однако, удавались операции и покруче. Например, будучи лучшими воинами эпохи, они регулярно нанимались к южным народам, в Византии — Восточной римской империи — из них состояла элитная императорская стража, и упомянутый Харальд Суровый был одно время ее начальником. Нанимать скандинавов любили и в Италии, где тогда шла война всех со всеми: германских императоров с римскими папами, византийцев с арабами, одних герцогов с другими. Особенно преуспели в тех краях братья Отвили — сыновья одного из нормандских баронов, у которых, за бедностью отцовских поместий, вошло в привычку по достижении совершеннолетия отправляться в Калабрию и устраиваться там военачальниками над такими же варягами, как они сами.

Старшие из братьев служили, как положено, но когда в Италию явился шестой брат — Роберт — ситуация изменилась. Роберт вошел в историю под кличкой «Гвискар», что значит «хитрец». Был он мужик здоровый, достойный наследник могучих скандинавских предков, и хитрости у него были соответствующие. Проще говоря, устроившись с дружиной к какому-нибудь местному землевладельцу, он через некоторое время присваивал себе земли нанимателя вместе с его деньгами. За короткое время ему удалось сколотить на этом немалый капиталец, став из безвестного норманнского вождя крупным итальянским феодалом.

Неизвестно, запомнили бы мы Гвискара на века, но вслед ему прикатил и самый младший брат — Роджер. Сперва он попробовал подкатиться к братцу по части земли и должностей, но тот родича по-свойски послал, о чем вскорости пожалел. С викинговой непосредственностью младший брат сколотил банду (из тех же, конечно, норманов, кого ж еще) и принялся грабить всех подряд, включая Роберта, его союзников, и вообще всех без разбора. Довольно быстро капитал Роджера стал сопоставим с состоянием Гвискара, и подельники старшего брата стали перетекать к младшему. На этой почве они несколько раз ходили друг на друга войной, но затем смекнули, что в Италии места хватит на всех, объединились, отжали у арабов Сицилию, у византийцев Палермо, а Роберт на радостях даже в очередной раз разграбил Рим, якобы из соображений чтобы германский император не сделал этого раньше. В конце концов, уже после смерти Гвискара старый Роджер еще раз изящно надул его сыновей, спровадив их в крестовый поход, и единолично став правителем королевства, просуществовавшего тысячу лет и ставшего в итоге основой нынешней Италии.

Кстати, о крестовых походах. Изначально викинги были язычниками: их древняя религия, восходящая к общегерманским верованиям, чрезвычайно сложна и замысловата, а ее легенды по красочности не уступают греческим. В целом же вера викингов, как и они сами, подразумевала крайнюю степень воинственности: единственной достойной смертью для мужчины признавалась гибель в бою. Крайне нехитрой была и мораль: все, что вело к удовольствиям и наслаждениям признавалось правильным, а к страданиям и ограничениям — ложным. Лихие пирушки, побоища и насилие над мирными жителями не просто были ежедневной жизнью викингов, они составляли ее непосредственный смысл. Неудивительно, что воспоминания об их жестокости пережили тысячелетие.

Однако, практически все страны, в которые скандинавам случалось попадать, уже давно приняли христианство. Христианской была Византия — основной наниматель викингов. Христианами были подданные Роллона и Вильгельма в Нормандии. В общем оставаться приверженцами Тора и Одина в какой-то момент стало не модно. И викинги крестились.

Сделали они это традиционным для себя образом: конунг Олаф, позднее названный Святым и канонизированный, однажды объявил, что отныне все его подданные становятся христианами. Олаф имел сложную биографию, поэтому начинание его поддержали далеко не все. И тогда этот здоровый, как все скандинавские вожди, лось поступил как достойный продолжатель дел Одина и Тора: принялся отрывать бошки всем, кто не соглашался немедленно креститься. Метод оказался довольно эффективным, количество новообращенных христиан неумолимо росло. Однако, черт дернул Олафа поссориться с другим могущественным конунгом: Кнудом Великим, датским королем тогдашней Англии (вы ведь еще не забыли про «область датского права»). Тот тоже был новообращенный христианин, и тоже любил отрывать головы несогласным, поэтому после нескольких сражений Олафу пришлось бежать к третьему христианину — Ярославу Мудрому, правившему тогда в Киеве, которого скандинавы называли «конунгом Ярислейфом» и неспроста: был он такой же викинг, как они сами, да еще и женат на бывшей невесте Олафа Ингигерде. Ну а Кнуд тем временем продолжил крестить будущих норвежцев и шведов единственным понятным ему методом.

В Киеве Олаф, кстати, не задержался: у них с Ярислейфом вышел конфликт из-за Ингигерды, и Мудрый разобрался с любовным треугольником, выставив родича обратно в Норвегию, где он и сгинул в одной из многочисленных битв. Ну а викинги все же в массе своей перекинулись в христианство и с прежней воинственностью принялись защищать идеалы любви и добра. Поэтому, когда римский папа объявил крестовый поход с целью отобрать у мусульман Гроб Господень, французские, английские, итальянские и киевские норманны — а мы теперь знаем откуда они все взялись — составили в христианской армии чуть ли не большинство. Правду сказать, папа на эту тему только потер руки: он для того и затеял всю операцию, чтобы выпереть побольше этих оглоедов из Европы, благо поход Гвискара на Рим был еще весьма свеж.

Короли, надо сказать, тоже изъявили папе свою признательность: править этим буйным сбродом было тяжело даже их собственным вождям, внакладе остались только арабы, которых после этого двести лет полосовали мечами, но их на всякий случай спрашивать не стали. Ну, а ярость диких северных воинов стала постепенно сходить на нет, поскольку большинство из них уже нашло себе либо могилу, либо применение в далеких палестинских краях.

Но прежде, чем раствориться среди других европейских народов, эти ребята успели сделать еще много интересного. О чем мы и поговорим в следующий раз.

Глава X. Викинги в восточных землях

Как полагается героям, у настоящих викингов всегда был выбор: ходить направо, или налево. В смысле направо пойдешь — коня потеряешь… В данном случае направо означало в Западную Европу: дорога прямая, короткая и понятная. Но и непростая, поскольку населяли эту самую Европу в основном свои же братья-германцы, а также франки и прочие ребята, которые и сами были не прочь помахать мечами. К тому же народ там в те времена жил небогато, поэтому чтобы как следует разжиться добычей нужно было совершить немало ратных подвигов. И так каждый год.

Немудрено, что многим конунгам, да и простым разбойникам это в конце концов надоедало и они предпочитали ходить налево. То есть через Балтику и Финский залив, через Неву и Волхов, через Волгу и Днепр в богатые восточные земли.

В восточных землях правил, в основном, византийский император — наследник императоров римских. Еще римский император Константин Великий разделил свои владения на две половины: в одной жили галлы, германцы и собственно римляне, в другой — греки, славяне и многочисленные восточные народы. Первая с тех пор постепенно приходила в упадок, тогда как вторая стояла куда как прочно. И если западную римскую империю со столицей собственно в Риме готы, вандалы и прочие Гунны давно успели приговорить, то восточная — со столицей в Константинополе, нынешнем Стамбуле, просуществовала еще тысячу лет и больше половины из них была безоговорочно сильнейшим государством Восточной Европы.

Византийский император был весьма не бедным человеком, а по меркам дикой и нищей Скандинавии — так просто сказочным богачом. Среди его многочисленных разноплеменных подданных главную роль играли греки. Но со времен Геракла и Одиссея миновали две тысячи лет, забыты были и троянцы, и аргонавты — византийские греки драться не любили, так, что воевали за них в основном наемники. Зато они страсть, как любили свергать своих императоров, убивать их и возводить на престол новых, не случайно термин «византийщина» и поныне употребляется для обозначения всевозможных замысловатых интриг.

Поэтому императорам требовалась охрана, желательно чтобы из людей простых, малограмотных и не местных, чтобы ни с кем еще не спелись и не сговорились. Ну и здоровых, разумеется, умеющих, если надо, так двинуть железной палкой, чтоб второго раза не требовалось. И викинги — их там называли варягами — подходили на эту роль куда как замечательно. Из этих людей набиралась «варяжская стража» — элитные подразделения императорской гвардии. Чаще всего они охраняли самого императора, его родственников и важных византийских чиновников, но в случае опасности для государства, бывало, посылались и на войну.

Сами викинги тоже любили византийскую службу, и даже самые знатные конунги вроде Харальда Сурового не брезговали поработать вышибалой в Константинополе, где за несколько лет можно было сколотить такое состояние, какого и за всю жизнь не скопишь на холодных северных скалах. А потом за денежку можно было купить много кораблей и отправиться, например, воевать другого знатного конунга.

Еще на востоке можно было ходить походами на хазар — тюркское племя, населявшее в те времена Крым и исповедовавшее иудаизм. Помните же: «как ныне сбирается вещий Олег отмстить неразумным хазарам»…

Как ныне сбирается Вещий ОлегОтмстить неразумным хазарам: Их села и нивы за буйный набегОбрек он мечам и пожарам…

Так прославлял Александр Сергеевич Пушкин грабительский поход одного из первых викингов на киевском престоле. С Олегом там потом вышла неприятность с лошадью, но об этом вам стоит почитать самостоятельно. Почитайте-почитайте, оно в самом деле того стоит.

Хазары промышляли черноморской торговлей и там было чего пограбить. Правда, от них можно было иногда и отхватить, но уж такова разбойничья доля: сегодня ты победитель, купаешься в золоте и хвастаешься невольниками, а завтра валяешься на дне какого-нибудь заливчика с распоротым животом. Зато в Валгалле нас всех ждут обильные яства и прекрасные гурии!

Гуриями викинги называли девушек, прислуживающих, согласно их мифологии, в царстве мертвых героев — Валгалле — самым храбрым и могучим воинам. Собственно, рассказы об этом замечательном месте, где сытно кормят, допьяна поят, где много красивых женщин и не надо до умопомрачения работать веслом, и заставляли викингов драться, как никто другой: уж лучше сегодня отправиться в рай, чем через неделю снова грести на свои голые негостеприимные скалы, особенно если еще и без добычи.

В общем викинги ходили даже через Каспий до берегов нынешнего Ирана, а уж к берегам Грузии приставали неоднократно. Золотого руна там, правда, уже не было, поэтому кроме песен и саг — так они называли свои легенды, ничего толкового привезти им оттуда не удалось.

Зато подфартило в другом месте. Дорога по морям и рекам от шведских берегов до нынешних турецких, где располагался Константинополь — дальняя, и везде вдоль нее обитали славяне. Да еще — в основном на севере — финны и балты: кемь, чудь, жмудь и прочие пруссы. Пришли они в Европу последними, лезть во франко-германскую мясорубку, в которую превратило континент великое переселение народов, не торопились, а осели в восточной части материка и, надо сказать, осели прочно. Хозяйство у них было крепкое, многолюдное, в отличие от западноевропейцев, где в те времена вокруг замка феодала могло ютиться полсотни домишек, у славян были в достатке самые настоящие города и их соседи называли земли, через которые приходилось проплывать и протопывать викингам — Гардарика, страна городов.

Для викингов это был неудобный объект грабежа, они любили полевые сражения, желательно прямо на берегу, чтобы в случае чего попрыгать обратно на корабли и дать деру. Брать укрепленные и густо населенные крепости их вообще ни разу не радовало: пока сидишь под стенами может и лето пройти, что тогда зимой пить и кушать? Посему обычно они эту самую Гардарику проходили-проплывали насквозь, разве что продавали славянам награбленное в Европе, да покупали на византийские денежки всякую снедь, преимущественно меха. На раскопках древнего Новгорода, Киева, Старой Ладоги и других древнерусских городов и поныне находят предметы, изготовленные в самых невероятных уголках Земли от нынешней Франции и Нидерландов до Персии и Ливана.

В общем лет сто викинги и славяне жили душа в душу: одни шли своей дорогой «из варяг в греки», другие никак им в этом не препятствовали. И тут, знаете ли, у славян заколодило. Случилась какая-то мутная междоусобица, причем до такой степени, что самим не разобраться. Славян ведь тоже были десятки племен и не всегда отношения между ними были такими уж безоблачными.

Тут надо отметить, что жили эти самые славяне для тогдашнего мира необычно: королей не выбирали, даже каких-нибудь военных вождей вроде германских герцогов или скандинавских конунгов — и то не жаловали, а решали все вопросы вечем — народным сходом. Метод весьма прогрессивный, демократичный, но неминуемо ведущий к разногласиям и усобицам. Потому, что если я кричу «строим новый город», а сосед «нам и этого выше крыши», и сторонников у нас примерно поровну, то скорее всего примирит нас только хорошая драка.

Вот во время очередной такой свары славяне по официальной версии воззвали к Хрерику Датскому, знатному, но не очень успешному конунгу сами понимаете из каких земель, мол приходи и правь нами. Эту версию, называемую «норманнской теорией» нынешние потомки славян не особо жалуют: мол как так, неужели предки наши настолько тупые, что не могли создать себе государственность без этих вот проходимцев в рогатых шлемах.

Могли, наверное. Как могли сделать это англичане, сицилийцы, нормандцы и многие другие. Однако ж не сделали. Ну вот и призвание «Рюрика» с братьями его Синеусом и Трувором — скорее всего из той же серии: в конце концов и Вильгельм Бастард имел неоспоримые права на английский престол: сам британский король Эдуард Исповедник завещал их ему, будучи в вильгельмовом плену после кораблекрушения. В тогдашнем плену чего только не завещаешь, чтобы не ровен час не остаться, скажем, без руки, ноги, или, допустим, головы. Странно еще, что Эдуард Вильгельму мать родную не завещал, впрочем, говорят, кормили его сносно и ввиду высокого звания даже не били.

Явились в общем викинги на Русь… Стоп. Викинги явились к славянам. И финнам, которых традиционно забывают посчитать даже через запятую, на что финны столь же традиционно обижаются. А «русь» — это они самые и есть — викинги эти. «Русью» на древненорвежском назывались гребцы, а каждый варяг был, разумеется, одним из гребцов на своих скандинавских дракарах. По наиболее популярной на сегодня теории, сами скандинавы так себя и называли: «русью», то бишь «гребцами». А как им еще себя было называть, не пиратами же.

Очень быстро, буквально за пару десятилетий, скандинавские «князья» (чувствуете в этом слове что-то общее с «конунгами», или, скажем, английским king — король?) расселись во всех без исключения городах Гардарики, принялись отправлять посольства на восток и на запад, а их дружины — защищать вверенные племена от набегов степняков-кочевников ну и от других таких же «князей». Забот защитникам при этом многократно прибавилось. Мы ж с вами не сомневаемся, что какими бы они ни были правителями, а своих диких замашек викинги не утратили. Резали друг друга, как в лучшие времена, норовили урвать княжество пожирнее, ну и родичей привечали, как давеча Ярослав Олафа.

Вообще история любого «русского» князя той поры читается, как триллер-боевик. Обычно в ней присутствуют:

— Завоевательный поход каждые два года,

— Отражение набегов соседей каждые два года,

— Два-три вдрызг проигранных сражения с удиранием во все лопатки на лихом скакуне,

— Столько же вдрызг выигранных сражений (скакун при этом не упоминается),

— Братоубийство, редко когда одно,

— Правление в трех-четырех-пяти разных городах поочередно: у викингов практиковалась очень сложная система наследования, вкратце сводившаяся к формуле «самое жирное — самому сильному», поэтому как только освобождалось какое-нибудь княжество, многочисленные князья всех прочих начинали пересаживаться по кругу, попутно, разумеется, устраивая войнушки между собой,

— Народное восстание с изгнанием в три шеи из собственного княжества,

— Союз со злейшим врагом с последующим сожжением и грабежом своей же столицы.

Ну и по началу в этом списке могли значиться морские походы: пиратское прошлое забывалось сравнительно медленно.

В общем к X веку на славянских землях сложилась ситуация, когда население, простонародье, было собственно славянским — и снова не забудем про безвинно забытых финнов — а правители, их «дружины», то бишь банды личной охраны и прочая знать — скандинавская. Ничего необычного тут нет, точно такая же ситуация через сто лет возникнет, например, в Англии. Так, что викинги везде вели себя примерно одинаково.

Вот только если в Англии наследники Вильгельма смогли создать более-менее стабильную государственную систему, то на Руси продолжал твориться полный бардак. Владимир Святославович, дикарь дикарем, обладатель то ли трехсот, то ли семисот жен, надумал принять христианство. Пацан сказал — пацан сделал, вышло точь в точь, как у Святого Олафа, только чуть раньше и епископов завезли прямиком из Византии. Сыновья Владимира устроили смачную резню между собой, и с тех пор войны в восточных землях не прекращались аж до самого нашествия татар во главе с Батыем. Да и оно не сильно помогло.

Зато наличие на Руси известного количества злых и умеющих драться воинов благотворно сказалось на статистике набегов извне: они практически прекратились. Правда, и грабить стало почти нечего — все без остатка выносили собственные князья. Но их сложно судить строго: ни по происхождению, ни по воспитанию они особо не отличались от тех же братцев Отвилей, разве что добыча им досталась еще жирнее.

Ну а рюриковичи — прямые потомки Хрерика Датского — правили на Руси аж до конца XVI века. Неплохая карьера для пиратского вождя с голодных и суровых северных скал.

Глава XI. Тор, Один, козлы и гномы

У викингов, в отличие от других народов, не было «официального» религиозного культа, не было централизованной церкви, как таковой, и не было соответственно служителей культа. Имелся лишь некий свод общих верований с многочисленными местными вариациями.

Вселенную викинги представляли как систему концентрических кругов — девяти миров, в большинстве своем невидимых и сгруппированных в три кольца. Внешнее кольцо, Утгард, населяли великаны и чудовища, кружащие вокруг мира людей, словно волки в ночи, — и только бдительный присмотр богов сдерживал их натиск.

В среднем кольце, которое называлось Мидгард (в буквальном переводе «срединный двор»), обитали люди и боги. При этом люди делили землю с карликами и темными эльфами, которые умели создавать различные волшебные предметы, но ревностно охраняли свои сокровища. Радужный мост Биврёст, на который не могла ступить нога человека, соединял землю с мирами двух божественных племен — асов и ванов. В Асгарде, мире асов, находилась Вальхалла — Зал Павших, куда Валькирии (девы-воительницы) сопровождали павших в бою воинов.

Там эти воины каждый день облачаются в доспехи и сражаются друг с другом насмерть, чтобы не потерять сноровку в день самой последней битвы — Рагнарёк, в которой, по мнению викингов, погибнут все — и даже боги. После чего днём все воины собираются вместе (кому нужно — тот воскресает, приращивает себе отрубленные конечности и заживляет раны) и садятся за пиршественный стол. Едят они изумительно вкусное мясо вепря Сехримнира (которого забивают каждый день, — но воскреснуть ему не труднее, чем воинам), а пьют — хмельной мёд, которым доится волшебная коза Хейдрун.

Оказаться после смерти в Вальхалле считалось наивысшей честью для воина. Тем более, что не всех туда и брали, а отбирали только половину павших в бою воинов, доказавших свое мужество и отвагу. Именно поэтому викинги так бесстрашно бились, ведь им мало было просто умереть на поле боя, нужно было умереть еще и героически. Сложно сказать, испытывали ли они на самом деле страх, но благодаря своим воинственным верованиям, викинги точно были самыми отмороженными и отбитыми на голову убийцами, даже на фоне в целом суровых нравов Средневековья.

В центре системы миров, во внутреннем круге, помещался Нифльхейм — мир мертвых. Здесь, в вечных сумерках, под надзором богини Хель обитали души умерших — мужчин, женщин и детей. Это мрачное место не было адом для грешников, как в христианстве например, а скорее, участью, уготованной почти всем — за исключением храбрецов, попадавших в Асгард, и преступников-изгоев (повинных в убийстве, прелюбодеянии или нарушении клятв), которые после смерти становились злыми духами, заточенных в собственных могильных курганах.

Все эти миры соединял между собой исполинский ясень — Мировое дерево под названием Иггдрасиль. Стоит он на трёх корнях: один тянется к Асгарду (или, по другой версии, к Мидгарду), второй — в Утгард, мир Йотунов, третий — в Нифльхейм, и у каждого корня бьёт волшебный источник. У корней также сидели норны — три великанши, прядущие нити судьбы всех живых существ: и богов, и людей, и великанов.

«Жизнь гиганта-ясеня нелегка: его корни грызёт один из великих змеев, дракон Нидхёгг, ветви обгладывает олень, а ствол гибнет от гнили. Кроме того, на верхушке Иггдрасиля сидит орёл Ведрфельнир, враждующий с Нидхёггом. Но поскольку один вверху, а другой внизу, и докричаться — учитывая размеры ясеня — дело бесполезное, то в качестве своеобразного посыльного по стволу Иггдрасиля туда-сюда бегает белка Рататоск, перенося ругательства от пернатого к чешуйчатому и обратно»[34].

Из тринадцати главных богов Асгарда особым почетом пользовались Один и Тор. Знатные воины и вожди, особенно в Дании и на Юге Швеции, поклонялись Одину. А некоторые королевские династии даже вели от Одина свою родословную. Крестьяне же чаще обращались за покровительством к Тору.

Один был богом поэзии, безумия, битв и магии; он мог наделить человека отвагой, а мог лишить его разума. Принеся себя в жертву самому себе и девять дней провисев, пригвожденным своим же копьем, на Мировом дереве, он постиг тайны рун и обрел дар пророчества. Судя по всему, Один склонен познавать мир любой ценой, как бы болезненно это ни было. В другой раз Один заплатил своим глазом за возможность испить из источника знаний и мудрости. Его оружие — копьё, а передвигается верховный ас на восьминогом коне, Слейпнире, в компании двух ручных воронов, которые каждый день облетают всю землю и рассказывают Одину обо всем, что узнали. В битве Один был поистине грозным воителем, но чаще он побеждал своих врагов мудростью, а не силой. Впрочем, ради победы Один не брезговал и обманом.

Тор, напротив, больше полагался на грубую силу, чем на смекалку. Этот могучий рыжебородый бог с пылающими глазами владел волшебным молотом под названием Мьёльнир, способным сравнять горы с землей и возвратить умершего к жизни. Тор защищал человечество, постоянно сражаясь с великанами, которые стремились захватить Мидгард. Он разъезжал по небу на колеснице, запряженной двумя чудесными козлами, а по следу его колесницы катилась гроза. Когда люди видели вспышки молний над горами, говорили, что это Тор бьется с великанами.

Надо сказать, эта необычная повозка обладала чрезвычайно полезным свойством: козлов можно было убить, съесть, а потом помахать над объедками волшебным молотом Мьёльниром — и козлы воскресали живыми, здоровыми и готовыми к дальнейшим путешествиям! Не менее удивительная повозка была у богини любви и плодородия Фрейи: ее колесницу тащили две ласковые кошки. А ее брат Фрейр запрягал в колесницу вепря, то есть дикого кабана. Видимо, во времена сочинения этих мифов с лошадьми у викингов была напряженка и запрягали они все, что могли поймать.

У Тора есть прекрасная золотоволосая жена Сиф, которая получила свои необычные волосы в результате злой шутки самого пакостного и неприятного существа во всем Асгарде — Локи — бога хитрости, обмана, и коварства. Как-то раз Локи, всегда завидовавший Тору, под покровом темноты пробрался в покои к спящей Сиф и остриг ее наголо. Вывести из себя Тора было несложно, так что Локи довольно быстро раскаялся и, дабы сохранить свою жизнь, поспешил исправить содеянное. Он отправился к искусным мастерам-гномам, которые и выковали драгоценные чудо-волосы:

«Длинные и густые, они были тоньше паутины, и, что самое удивительное, стоило их приложить к голове, как они сейчас же к ней прирастали и начинали расти, как настоящие, хотя и были сделаны из чистого золота».

Вообще-то Локи — сын великана, но боги разрешили ему жить с ними в Асгарде за его необыкновенный ум, хитрость и мудрость. Он часто помогал другим богам своей смекалкой в тех случаях, когда у них самих не хватало силы или ума решить свою проблему. Так, например, именно Локи придумал рискованный план, как заполучить молот Тора, украденный карликами и попавший в руки великана Трюма. Злокозненный бог узнал, что в обмен на молот великан хочет получить в жены богиню плодородия Фрейю, и уговорил Тора отправиться к Трюму в ее одежде. Когда Трюм показал мнимой невесте молот, Тор в мгновение ока выхватил у него свое оружие и уложил на месте всех великанов. В другой раз Локи обернулся в кобылицу и родил чудесного восьминогого коня Слейпнира — любимого коня бога Одина, скачущего одинаково проворно и по земле, и по небу.

Но при этом был Локи, как впрочем и его детишки, источником почти всех неприятностей в Асгарде и его окрестностях. Именно из-за его пакостей и проказ погиб бог весны и света — Бальдр, сын Одина и его жены Фригг. Бальдр был так красив и чист душой, что от него исходило сияние, все остальные обитатели Асгарда очень его любили, а на его земле «злодейств никаких не бывало от века» (редчайший случай в Асгарде). И вдруг ему начали сниться плохие сны о скорой кончине. Обеспокоенный Один оседлал своего восьминогого жеребца Слейпнира и отправился в царство мёртвых. Колдунья-провидица поведала ему, что Бальдр погибнет от руки собственного брата, слепого бога Хёда. Опечаленный новостью, Один вернулся в Асгард, но его мать Фригг придумала, как спасти Бальдра. Фригг взяла клятву с каждого металла, с каждого камня, с каждого растения, с каждого зверя, с каждой птицы и с каждой рыбы в том, что никто из них не причинит вреда Бальдру. Но Локи, узнав, что Фригг не взяла клятвы с омелы, сделал из этого растения дротик и хитростью заставил Хёда метнуть его в Бальдра. Дротик попал точно в сердце.

Подлость Локи заключалась еще и в том, что растение омела считалась в Скандинавии символом мира. Ею украшали дома снаружи в знак того, что путнику здесь будет оказан приют. Если врагам случалось встретиться под деревом, на котором росла омела, они обязаны были сложить оружие и в этот день больше не сражаться. Позднее, этот обычай нашёл отражение в западных рождественских традициях, когда считается, что в Рождество двое людей, встретившись под веткой омелы, обязаны поцеловаться.

Боги мирились с присутствием Локи в Асгарде даже после того, как он подстроил убийство Бальдра. Но когда Локи на пиру у морского великана Эгира начал беспощадно и не стесняясь в выражениях распекать богинь за распутство, а богов за трусость, их терпению пришел конец. Пытаясь ускользнуть от разъяренных гостей, Локи превратился в лосося, но с высоты Асгарда Один заметил рыбу, спрятавшуюся в водопаде. Локи схватили и связали неразрывными путами, а над его головой повесили ядовитую змею, яд который капал ему на лицо. Так, связанный, он и дожидался дня Рагнарёк, когда он, наконец, освободится от своих пут и возглавит неисчислимую армию инеистых великанов, прорвавшихся в Мидгард. Против великанов и чудовищ встанут все боги во главе с Одином и все воины из Вальгаллы. Начнётся последняя битва.

Но перед этим наступит «великанская зима»: ее спровоцирует самый младший ребенок Локи и великанши Ангрбоды — Мировая змея Йормунганд. Один заточил Йормунганда в мировом океане, чтобы смягчить и отсрочить неизбежную катастрофу — грядущий Рагнарёк. Змея лежит на дне моря, окружающего Мидгард, обвивает этот мир своим телом, зажав в зубах собственный хвост. Когда она вырвется из мирового океана и поднимется над землей, тогда то как раз и начнется «великанская зима». Она продлится целых три года, а из людей ее переживет всего два человека: женщина по имени Лив («Жизнь») и мужчина по имени Ливтрасир («Пышущий жизнью»). Они укроются в роще Ходдмимир и будут питаться утренней росой.

Тор пытался выудить Йормунганда из моря и прибить змеюку своим волшебным молотком. Для этого он отправился на рыбалку со своим приятелем — великаном Хюмиром. Но, когда Мировая Змея клюнула на заготовленную Тором наживку, голову гигантского быка, и Тор начал размахивать кувалдой, великан Хюмир тихонько перерезал леску, добыча сорвалась и отползла обратно обнимать собою Мидгард. Легенда умалчивает, что по этому поводу сказала жена Тора — Сиф, но наверняка в ее душу закрались сомнения, а удочки-то вообще доставали?

В другой раз Тор и Йормунганд встретились на деревенской ярмарке, где грозный бог похвалялся перед всеми своей силой. Но в конкурсе «Поднять кошку» Тор сплоховал — при всей своей силе, чуть не лопнув от натуги, он смог поднять у кошечки только одну лапку. Дело в том, что коварный Локи под видом пушистого животного подсунул чешуйчатого неподъемного Йормунганда, чтобы выставить Тора в нелепом свете. И это ему удалось.

Гигантский волк Фенрир (кстати говоря, он — тоже сын злопакостного, но любвеобильного Локи) в день Рагнарёка разорвёт свои цепи и сразится в бою с самим Одином. Хэппи-энда не будет: Фенрир победит в этом поединке и убьет верховного бога, правда тут же погибнет и сам от руки его сына. Сыновья Фенрира, тоже гигантские волки, догонят и проглотят Солнце и Луну. Правда, перед этим Солнце породит другое Солнце, которое продолжит небесный путь предыдущего. Впрочем, надежд, что проблемы ограничатся затмением, практически нет — там ещё и звёзды будут срываться со своих мест…

В итоге великой битвы всех хороших со всеми плохими погибнут почти все. А великан Сурт, видя, что ни добро, ни зло не может победить, решит поставить точку в этой беспощадной бойне и просто-напросто срубит огромным огненным мечем всемирное древо Иггдрасиль — и весь мир будет поглощен огнем. Выживут только двое детей Одина и двое детей Тора, которым предстоит сотворить новую землю, а заселят новую землю новые люди — потомки Лив и Ливтрасира.

Эпоха викингов давно миновала, а Рагнарёк — день последней битвы — так и не настал. Зато на земли Скандинавии пришло христианство, а с ним и письменность. Убивать и грабить стало не модно, зато появилась возможность записать все те невероятные мифы и легенды, которые напридумывались за все это время. До прихода в земли викингов письменности мифы о богах просто пересказывали скальды — поэты-певцы. Они жили преимущественно при дворах конунгов и знатных ярлов и чаще всего сочиняли хвалебные песни о своих хозяевах и их разбойничьих подвигах. Сохранилось около 350 имен скандинавских скальдов. Первым скальдом называли Браги Старого. Он жил в Норвегии в те времена, когда Исландия еще не была заселена. В исландских сагах упоминается бог поэзии по имени Браги: есть мнение, что именно первый скальд был превращен со временем в бога поэзии.

Существует довольно забавный миф о меде поэзии. Этот миф дошел до нас в произведении Снорри Стурлусона «Младшая Эдда». Великан спрятали мед поэзии — напиток, делавший талантливым поэтом каждого, кто его попробует — в скале и посадил сторожить это сокровище свою дочь. Верховный бог Один, как мы помним, был очень жаден до знаний и хитростью добился у великанши разрешения отпить всего три глоточка. Но в три глоточка он выхлебал все три чаши и дал деру в обличии орла. Долетев до Асгарда, Один выплюнул ценный напиток в большую чашу, и с тех пор искусных скальдов говорят, что они отведали мед поэзии. Но меда было так много, что часть его вылетела у орла из под хвоста — это субстанция досталась плохим поэтам.

Так или иначе, произведения скандинавских авторов эпохи викингов составляют обширный пласт мировой литературы, из которого черпают вдохновение современные режиссеры и писатели.

Глава XII. Как они жили

Викинги — популярные и загадочные мореплаватели, неукротимые воины, жестокие и непредсказуемые, завоеватели и первооткрыватели. И, разумеется, пираты. Хотя можно ли называть пиратами целую культуру, оставившую свой след в истории всей Европы?

Тысячу лет длилась эпоха, которую историки называют Великое переселение народов. Далеко в Южной и Центральной Азии одно за другим снимались с насиженных мест племена и начинали свой долгий путь на запад. По дороге они теснили тех, кто начал движение раньше, заставляли бросать деревни и становища и двигаться дальше, до самого края материка, до Атлантического океана.

Многие из этих племен проделали, воюя, мирясь, оседая и снова снимаясь с мест, сложные маршруты по Азии, Европе и даже Африке, составив в итоге значительную часть известных нам народов: французов, немцев, испанцев, англичан. Народов, образовавшихся смешением этих самых племен за последующие пятнадцать веков.

В конце концов, это великое движение, уничтожившее величайшие государства своего времени и породившие цивилизацию европейского Средневековья, начало затихать. Поселившиеся на плодородных землях принялись пахать и сеять, нашедшие место в предгорьях — пасти скот, и лишь те, кого суматоха войн и переселений вынесла на самый север европейского материка, остались на положении бедных родственников

Так случилось с некоторыми племенами, которые волею случая осели в Скандинавии — самой северной части Европы. Они не были единым народом. Это были различные племена германского происхождения — даны, свеи, гёты и др. При этом они говорили на одном и том же языке — на древнескандинавском, и поклонялись похожим богам.

Надо сказать, что климат в Скандинавии — довольно суровый. На большей части территории невозможно не только заниматься сельским хозяйством, но и жить, что, возможно, и вынудило викингов заняться грабежом и соседних, и очень даже отдаленных народов. Обособленное географическое положение Скандинавии, которая почти полностью отделена от остальной Европы водой, заставило викингов сесть на корабли, ибо иначе до добычи не добраться, что довершило их образ настоящих пиратов

Как бы ни выглядело странным оправдывать хоть чем-то морской разбой, изначально для викингов это было вопросом выживания. Берега Северного моря позволяли кормиться только рыбой. Одежду можно было изготовить исключительно из жестких шкур. Необходимой оставалась торговля, но много ли заработаешь, занимаясь рыбным промыслом, который был развит и в Риме, и в Египте? Ведь на тот момент практически все государства располагались на побережьях. Да и рыба — скоропортящийся товар, а холодильников, насколько мы знаем, в те времена не было.

Зато у викингов были обширные леса, позволявшие строить столько кораблей, сколько душа пожелает. Была и воинственная религия, прославлявшая воинов, — смерть на поле боя с мечом в руке — была особенно почетной, тогда, как умереть дома от старости считалось едва ли не символом трусости. Неудивительно, что пиратство у викингов, в первую очередь, стало уделом «королей и аристократов», а точнее ярлов и лучших воинов. И в этом заключается одно из их ключевых отличий от других разбойников — северные пираты не были отверженными, обездоленными людьми, поднимавшими свой флаг в знак протеста; не были они и ушлыми купцами, которые не брезговали пополнить свой карман товарами с чужого корабля. Морской разбой был для викингов кузницей, в которой выковывались славные воины.

Что же до многочисленных версий причин, побудивших викингов заняться морским разбоем в промышленных масштабах, наиболее убедительной считается следующая: вначале (как и южные народы) северяне грабили друг друга в надежде добыть пропитание для своих семей, но впоследствии убедились, что южные берега богаче и едой, и товарами, и драгоценными металлами, которые можно обменять на пищу и предметы быта, и объединили усилия для масштабных набегов. Ну, насколько эти буйные сорвиголовы в принципе способны были объединить усилия: драться-то между собой они тоже не прекращали.

На территории Скандинавии сейчас расположены Норвегия, Швеция и Дания, но во времена викингов четких границ у этих стран еще не было, а местные правители то и дело вступали между собой в вооруженные стычки и кроили-перекраивали свои владения.

Самой благоприятной с точки зрения климата является Дания. Она расположена на полуострове Ютландия и имеет более 500 маленьких островов. Согреваемая Гольфстримом и Северо-Атлантическим течением, она богата растительностью: каменистые отмели перемежаются зелеными полями и лесами.

Местность, которую сейчас занимают Норвегия и Швеция, не может похвастаться таким благоприятным климатом. Из двух этих стран более плодородные земли достались Швеции, но большую часть ее территории на юге и западе все-таки занимали бескрайние дремучие леса, болота и озера.

Самая суровая из Скандинавских стран — это Норвегия. Более трети ее территории находится за Северным полярным кругом. Даже сейчас на территории современной Норвегии пригодные для сельского хозяйства земли составляют всего 3 %, что уж говорить о временах викингов. Однако, длинное западное побережье Норвегии защищено от ледяных вод Атлантики барьером из 150 тыс. скалистых островов и живописных фьордов. Благодаря Гольфстриму климат в прибрежной Норвегии очень мягкий, а судоходство возможно даже зимой.

Скорее всего, именно трудности, с которыми жители Северной Европы сталкивались каждый день в борьбе за выживание, и загнали их на корабли в поисках более надежных источников пропитания, чем суровая скандинавская земля. Однако, далеко не всех. Большинство тогдашнего населения Скандинавии оставалось дома. Своим коротким неласковым летом они обрабатывали те незначительные клочки земли, на которых все же могло что-то вырасти. Также выращивали овец, в основном занимались рыбалкой и охотой на медведей, лосей, тюленей и пушного зверя. Их шкуры потом продавали соседним кланам или заезжим торговцам.

Большую часть общества составляли свободные крестьяне — бонды. Они владели одалем — участком пахотной земли, который передавался по наследству старшему сыну. Младшим детям, приходилось самим заботиться о своем будущем. Викинги жили большими семейными группами — несколько поколений жили вместе. Они обрабатывали землю всей семьей, охотились, ловили рыбу и разводили скот. Когда старший сын вступал во владение одалем, он одновременно становился главой семьи и ответственным за ее благосостояние.

Самые крупные и знатные землевладельцы назывались — ярлы. Они были владельцами обширных поместий и вождями населения больших территорий. Изначально ярлы имели мощное влияние, соперничали с конунгами — королями. Затем же это понятие превратилось в звание. Ярлы становились помощниками, заместителями конунга. Звание ярла можно было получить, особо отличившись перед конунгом. Именно ярлы и конунги, которых могло быть несколько, собирали дружины, строили корабли и отправлялись в далекие земли искать удачи и славы. Именно в эти дружины часто нанимались младшие отпрыски бондов, которым не достался одаль.

Конунг — это король, правитель страны или какой-то ее части. Важно здесь то, что конунг принадлежит королевскому роду. Признавались только конунги из старых правящих династий. В стране могло быть несколько конунгов. Более сильные подчиняли себе больше земель с помощью оружия. Также это могли быть и близкие родственники, которые боролись за власть после смерти очередного короля. Были и конунги-викинги. Они добивались богатства и славы в походах, а затем, как правило, возвращались домой. В ранний период эпохи викингов конунгов могли призывать и прогонять. Всё зависело от личных качеств и удачи короля. Могущественные ярлы нередко были в состоянии влиять на то, кто будет править в области или стране. Получается, что на ранних этапах истории викингов конунг — это такая королевская профессия. В обязанности конунга входила защита от внешней агрессии, установление мира и порядка, суд над жителями, участие в религиозных ритуалах. Позже, опираясь на своё богатство и военное могущество, конунги становились сильнее и переставали зависеть от мнения народа. Тогда власть просто передавалась по наследству.

В самом низу иерархии скандинавского общества находились совершенно бесправные рабы — трэллы. Хозяин мог распоряжаться жизнью своего раба, наказывать, продавать или даже убить, что не считалось преступлением. Но он также и нёс ответственность за своего раба, если тот совершил какое-то преступление вне земли хозяина. Участь рабов — самая грязная работа: стройка, земляные работы, выпас скота и т. д. Но нередко хозяева позволяли своим подневольным расслабляться на пирах вместе с ними, давая им хоть какую-то отдушину. Рынок рабов был очень развит в Средневековой Скандинавии. Походы викингов поставляли живую силу без перебоев. Среди пленников-рабов мог быть кто угодно, начиная от крестьянина и заканчивая знатным вельможей западного мира. Хозяин мог сделать своего раба свободным за какую-то службу. Смерть от руки раба считалась самой позорной.

Кроме знати, свободных людей и рабов, была еще одна категория людей — изгнанники, люди вне закона. Изгнанниками становились за совершение серьезных преступлений. Решение об этом принималось на народном собрании, которое называлось — тинг. Человек-изгой не имел никаких прав и его мог убить кто угодно, завладев имуществом. К убийце изгоя не было никаких претензий. Часто изгои (в основном изгнанные по воле конунга) уплывали и селились в новых, необитаемых до этого, землях. Например, так была заселена Исландия и Фарерские острова.

Женщины в семье викингов играли серьезную роль, так как все хозяйство оставалось на их плечах во время долгого отсутствия мужчин. В отличие от многих других стран, они уже тогда могли обладать собственностью и самостоятельно принимать решения о замужестве и разводе. Хозяйке поместья приходилось внимательно следить за тем, чтобы было запасено вдоволь еды на длительные и темные зимы. Она делала масло и сыр, сушила и коптила мясо и рыбу для дальнейшего хранения и, также, должна была разбираться в травах, чтобы изготовлять лекарства для больных и раненых. Домашний скот был на ответственности хозяйки, и когда ее муж уплывал в набег или торговать, уходил на охоту, — женщина оставалась главной в усадьбе. В богатой семье у нее были слуги и рабы для работы по дому.

Из-за особенностей рельефа, а также благодаря незамерзающему морю, скандинавские племена рано освоили передвижение по воде и стали строить гребные лодки. Они плавали вдоль побережья от фьорда к фьорду и изучали близлежащие острова. Благодаря постоянным морским вылазкам они наладили торговые контакты с соседями — обменивались с ними шерстяными тканями, шкурами и другими товарами. Можно сказать, что в их мире морские пути играли роль нынешних автомагистралей и железных дорог.

Древнейшие скандинавские суда строились по образцу римских и кельтских и оснащались уключинными веслами. Как и все плавательные средства того времени, они были медлительными и довольно неуклюжими. Но постепенно викинги совершенствовали свои корабли: они стали более устойчивым и пригодным для плавания в открытом море.

Паруса были из шерсти — из длинных волос овец североевропейской породы. На протяжении тысячелетий они были единственным типом овец, выращиваемым в Северной Европе. Это выносливые овцы, приспособленные к суровому климату, но небольшие по размеру. Ланолин (жировой слой), покрывающий шерсть, защищал в дальнейшем парус от намокания. Паруса шили прямоугольной и квадратной формы — для лучшего движения при попутном ветре. Но эти паруса не поворачивались, чтобы ловить ветер, как это делали в более поздние эпохи. Если ветер менял направление, то парус становился бесполезен и в ход шли весла. Очевидно викинги выбирали такое время для нападения, когда ветер дул от берега, чтобы можно было быстро улизнуть с награбленным добром. Что как бы говорит прямо — викинги были не великой силой, а умной силой. Напал — грабанул, убежал, а то догонят, плавать то умели люди и за 3 000 лет до викингов.

Результаты не заставили себя долго ждать — и поражали воображение! Пока жители континентальной Европы жались к своим побережьям, корабли викингов — драккары — уже бороздили Атлантику, покрывая за одно плавание до 6,5 тысяч километров. Длина наиболее крупных драккаров достигала 36 метров и определялась длиной дерева для киля — более высоких просто не удавалось найти. Большие корабли имели до 35 пар вёсел и развивали скорость до 10–12 узлов, что для кораблей такого класса может считаться выдающимся показателем. Если перевести это в наши обычные единицы скорости, то получится примерно 20 км/ч. Именно быстротой передвижения, которой викинги превосходили врагов в 5 раз, и объяснялась смертоносность их набегов.

Команда драккара напрямую зависела от размеров корабля. За каждым веслом был закреплен один гребец, он же и воин. Плюс капитан и несколько его помощников. У викингов выполнять работу гребца было так же почетно, как и воевать. На борту драккара могло помещаться до сотни воинов, но для того, чтобы управляться с ним на море, хватало и пятнадцати. Боевые суда викингов были достаточно маневренными, чтобы обходить сооружения береговой обороны, достаточно вместительными, чтобы принять на борт добычу, награбленную за несколько недель, достаточно прочные, чтобы преодолевать бурные просторы Атлантики, и достаточно легкими, чтобы команда могла волоком перетащить корабль между реками.

Викинги строили свои корабли из досок свежесрубленного дуба, а свежая древесина, в отличии от выдержанной, обеспечивала корпусу бОльшую гибкость. При этом викинги не пользовались пилами: они расщепляли дерево вдоль волокон, благодаря чему оно сохраняло большую прочность. Конструкция драккара была простой и не требовала при строительстве специально обученных работников, без которых не обходились при постройки судов средиземноморского типа. Правда, на постройку одного корабля уходило, по современным оценкам, до 7 месяцев.

Еще одной возможной причиной бурной экспансии викингов стало то, что в те времена скандинавское общество стояло на пороге создания консолидированных государств. Могущественные кланы и честолюбивые предводители боролись за власть. Потерпевшие поражение лидеры и их сторонники, а также младшие сыновья победивших вождей воспринимали беспрепятственный грабеж как образ жизни. Энергичные молодые люди из влиятельных семей обычно приобретали славу и богатство, благодаря участию в одном или нескольких походах.

Глава XIII. Кровожадные завоеватели

Наши кровожадные друзья — викинги — были не только безжалостными пиратами, но и неугомонными первооткрывателями и колонизаторами новых земель. Суровый климат Скандинавии гнал их из дома не только в поисках добычи, но и в поисках более благоприятных мест для жизни. Все тепленькие места под солнцем были уже заняты более проворными племенами, но викингов это не останавливало, и они устремились на запад осваивать такие же сомнительно пригодные для жизни территории, как и их неласковая Скандинавия.

Львиную долю своих открытий викинги совершили, когда переплывали с одного острова на другой. Так, к примеру, в 100 км к северу от побережья Шотландии они открыли Шетландские острова в конце VIII века. Велика вероятность, что на этот архипелаг из более 300 каменистых островов первыми наткнулись норвежцы — им попросту было ближе остальных. На новоприобретенных островах викинги начали разводить скот — в основном овец и коров. Это их очень выручало по пути на юг — здесь они могли пополнять свои запасы еды. Всяко лучше вместо лишней овцы взять с собой отнюдь не лишнего воина.

Несколько десятилетий спустя викинги наткнулись на еще один архипелаг, расположенный в 275 км к северо-западу от Шетландского — Фарерский, насчитывающий семнадцать островов. Ну, как открыли — до этого открытия на Фарерских островах в течение сотни лет регулярно селились ирландские монахи отшельники, но настоящему викингу монах не помеха, махнул топором — и нет монаха. Архипелаг стали использовать с той же целью — для разведения скота и производства шерсти и солонины.

Двигаться дальше на запад не имело никакого смысла. Основной целью викингов были Британские острова, так что даже Фарерские располагались совсем не по пути. Искать на морских просторах мелкие скалистые островки, преодолевая туманы и бури, было ненужно и опасно.

Кстати, Исландия была открыта совершенно неожиданно. Викинги ориентировались в море на основе самых разных, иногда довольно сомнительных методов: по солнцу и звездам, по береговой линии, по цвету воды, по поведению птиц. Все эти методы работали при путешествиях на небольшие расстояния. Например, поход из западной точки Дании до Англии по прямой вдали от берега и при попутном ветре занимал всего 1.5 суток. Но что делать, если заблудился в тумане? Тут викинги полагались на интуицию. В одном из важнейших произведений о жизни викингов — «Саге о людях из Лососьей долины» — есть история об Олафе Павлине, который, попав в туман, сбился с пути и дрейфовал много дней подряд. Когда же, наконец, туман рассеялся, команда начала спорить о том, куда плыть дальше. Приняв решение, они доложили о нем Олафу — своему предводителю. Тот отмел их выбор и велел решать опытному кормчему. «Я хочу, чтобы решение принадлежало тем, кто разумнее других, — огорошил он обалдевшую команду. — Совет неразумных людей тем менее нам пригоден, чем больше их соберется вместе»[35]. Явно умный был мужик, учитывая сомнительные результаты некоторых современных выборов. Интересно, что бы он сказал по поводу всеобщего избирательного права…

Где-то в середине IX века норвежский викинг Наддод по пути к Фарерским островам сбился с курса и проплыл аж в 650 км от них. Остается только позавидовать его выносливости и выживаемости. Когда корабль Наддода, наконец, достиг земли, он велел своим подчиненным незамедлительно найти кого-то из местного населения и выяснить, что это за неизвестный берег. Однако никаких следов пребывания человека там не обнаружилось. Тогда Наддод поднялся на гору, но вокруг не увидел ничего, кроме льда.

Викинги, конечно, расстроились, что среди льда не оказалось богатых монастырей, которые можно было бы разорить, но, вернувшись домой, рассказали землякам о новых краях. Туда решил сплавать шведский купец Гардар, он исследовал побережье, убедился, что это не материк, а остров и назвал его в свою честь — так уж у викингов было принято — остров Гардара.

Следующий норвежский викинг Флоки поплыл на Гардару с желанием сделать эту землю обитаемой. Если опираться на текст саги о заселении Исландии, то подготовился он основательно и взял с собой свою семью, друзей, домашний скот, а еще трех воронов. Птиц он время от времени выпускал по одной, и один из воронов не вернулся, это стало для Флоки знаком, что он обнаружил сушу. Викинг немедленно направил корабль в том направлении. Кстати, именно благодаря этому ловкому приему он получил прозвище Флоки Ворон. Там они основали поселение, прекрасно провели солнечное исландское лето и приготовились зимовать, но не путайте туризм с эмиграцией: и зима то оказалась слишком долгой, и коровы у них передохли, а свалить восвояси не получалось из-за ледовой западни. Отбыть домой удалось только к лету. Флоки был очень расстроен и разочарован и всем рассказывал, что новая земля не годится для жизни. Он называл ее Исландией, то есть «Страной льдов».

Но его рассказы не испугали других энтузиастов. Буквально через пару лет его соотечественник по имени Ингольф Арнарсон отправился в сторону Исландии. Кстати, решился на столько рискованное предприятие он после распри с ярлом Атли Тощим. И на этот раз попытка основать на острове поселение оказалась успешной. Да и сам Флоки позже вернулся в Исландию и прожил там до конца своих дней. Всего 50 лет понадобилась, чтобы численность переселенцев достигла отметки в 10 тысяч человек. Свободной земли там больше не осталось.

Причины, по которым викинги переселялись в Исландию, были разнообразны. Возможность начать новую жизнь очень привлекала, например, изгнанников — на родине ты мог замочить парочку соседей, чьи родственники будут теперь портить тебе жизнь кровной мститью, но стоило уехать подальше, как ты снова уважаемый человек, да еще и земли выделят сколько надо. Повздорить можно было не только с соседями, но и с конунгами — и вот ты уже политический изгнанник, а на далеком далеком острове суровая вертикаль власти уже не действует, а выстраивать новую переселенцы что-то не спешили. Так появилась необычная для тех лет вольная община Исландии. На острове не было ни городов, ни правителей, ни военных, ни налогов. Зато были независимые усадьбы. В каждой жила большая семья, насчитывающая от пятнадцати человек до нескольких сотен. Какие-либо спорные вопросы решались на общем собрании — тинге.

Жизнь на острове была, без сомнения, не сахарной, но привлекала многих. Даже самый низкородный викинг из Норвегии или Ирландии мог получить тут земельный надел и жить как ярл, не рискуя жизнью и здоровьем в битвах со свирепыми кельтами и англосаксами. Правда, горбатого викинга могила исправит, и в своем новом пристанище они отнюдь не становились новыми людьми — продолжали конфликтовать с соседями, заканчивалось это новыми убийствами, их снова изгоняли на общем собрании и так они открывали всё новые и новые земли.

Так случилось и с семьей переселенца Эрика Рыжего. В «Саге о гренландцах» и «Саге об Эрике Рыжем» сказано, что его отец совершил убийство в Норвегии, и поэтому вся семья перебралась в Исландию. Эрик возмужал и решил не отставать от папы: отправил на тот свет пару соседей, после чего переехал на другую сторону острова. Но и там ему спокойно не жилось. Эрик одолжил соседу доски, а тот почему-то решил, что это подарок. Вновь вспыхнули ссоры, обиды, драки. В итоге несколько человек отдали Богу душу. На ближайшем тинге Эрика незамедлительно выгнали с острова на три года, как было сказано — «за беспокойный характер». Про доски, к слову, все уже и думать забыли.

Эрик решил не отчаиваться: собрал команду, снарядил корабль и отправился на поиски нового убежища, такого, чтобы без склочных соседей и общественных собраний. И такую землю он нашел! Все годы своего изгнания он с товарищами исследовал земли, изобиловавшие медведями, северными оленями, песцами, моржами и рыбой. Исландцы были в неописуемом восторге. Несмотря на обилие льдов, Эрик назвал это место Гренландией — «зеленой землей». Конечно, он сделал это специально, о чем свидетельствуют исландские хроники. Зеленые плодородные земли куда более привлекательны, чем заснеженные равнины. Так что Эрик слегка приукрасил. И ведь сработало же! Одновременно 25 кораблей снялись с якоря и отправились в сторону Гренландии, но пункта назначения достигли только 14 из них (какие-то суда отнесло назад, а какие-то попали в бурю и затонули).

Переселенцы предпочитали селиться небольшими группами в защищенных от ветра фьордах. Занимались они преимущественно рыбной ловлей и охотой. В Европу отправляли ценные меха, моржовые клыки, китовый ус, гагачий пух, а взамен получали железо, лес, злаки и ткани. «Особо ценным „товаром“ из Гренландии были белые кречеты — крупные соколы, которые при дворах европейских королей считались дипломатическим птицами»[36]. У северных правителей была традиция отправлять их соседним монархам, таким образом предлагая дружбу.

Сейчас трудно представить, что на сплошь покрытом льдами острове могли постоянно жить люди, но во времена викингов климат был мягче и на южной части Гренландии летом зеленела трава. Однако жизнь поселенцев была еще тяжелее, чем в родной Исландии, так что сын буйного Эрика — Лейв — решил, как и отец, тоже что-нибудь открыть. К счастью, в этот раз обошлось без убийств. Предприимчивый молодой человек снарядил судно и отправился на запад в поисках более комфортных для жизни условий. О них как-то рассказал купец Бьярни, который, заблудившись однажды, якобы видел земли, покрытые лесами.

Из «Саги о гренландцах» мы узнаем, что новую землю к западу от Гренландии Лейв отыскал легко, к тому же в ясную погоду с высокой горы она прекрасно просматривалась. Всю зиму он и его команда исследовали окрестности и заготавливали лес. А по пути назад спасли 15 моряков, потерпевших кораблекрушение, отвезли их на землю и поселили на зиму в своих домах. Эта история разрушает все стереотипы о викингах: отморозки оказываются вполне себе эмпатичными ребятами. С того момента Лейва стали называть Лейвом Счастливым.

Лейв мечтал вернуться в новые земли уже весной, но его планам не суждено было сбыться — зимой умер его отец Эрик Рыжий. Лейву пришлось возглавить Гренландию. Вместо Лейва в путь отправились его брат и сестра — Торвальд и Фрейдис. Торвальду не повезло — он встретил североамериканских индейцев, которые были не рады чужаку. Они оказали ему неласковый прием, после которого он отправился к праотцам. Фрейдис оказалась удачливее. Дама была истинной дочерью своего отца: по ее приказу убили половину колонистов на новой земле, а женщин она уничтожила собственными руками.

Своим ужасным поступком Фрейдис, по большому счету, загубила колонию. Людей осталось так мало, что пережить зиму попросту не представлялось возможным. В итоге все были вынуждены вернуться в Гренландию, предварительно получив напутствие от Фрейдис: «Если нам удастся вернуться в Гренландию, уж я позабочусь, что будет убит всякий, кто скажет хоть слово о том, что здесь было. Мы скажем, что они оставались здесь, когда мы уезжали»[37]. Но судя по тому, что об этой истории все-таки известно, кто-то все же не сдержался и проболтался, обеспечив Фрейдис и ее семье дурную репутацию.

Несмотря на несколько попыток основать колонию в новой богатой такими необходимыми для них ресурсами земле, викинги столкнулись с непреодолимым препятствием в виде местного населения. В исландских сагах они фигурируют под названием скрелинги — то есть «крикуны», а судя по их описанию это были индейцы племени беотук. Поначалу между двумя народами завязалась торговля, но очень скоро они перешли к дракам. Викинги решили, что пытаться основать там колонию — дело гиблое, т. к. скрелингов приходило все больше и больше. Поселенцы собрали манатки и убрались по добру по здорову восвояси.

Тем не менее доподлинно известно, что от случая к случаю викинги все же плавали к новой западной земле за сырьем. «В одной исландской хронике за 1121 год упоминается путешествие на поиски „Винланда“, как они называли эти берега, а в XIV веке гренландцы снова посетили западные земли, чтобы запастись древесиной»[38]. Исландцы тщательно документировали и бережно хранили всю информацию о западной земле. Сам Колумб упоминал, что в 1477 году отправился в Исландию именно для того, чтобы изучить эти бумаги.

В Гренландии переселенцам было очень сложно поддерживать привычный им образ жизни. Условия были, мягко скажем, далеки от идеальных. Природа не баловала: не хватало древесины, пастбищ. Колония в Винланде решила бы многие вопросы, но, к сожалению, в тогдашних обстоятельствах организовать ее было невозможно. Вступать в конфликт с коренным населением Америки, превосходящем викингов по численности, было по меньшей мере неразумно. В итоге Гренландия стала полностью зависима от Скандинавии.

Шло время, и климат Гренландии менялся в худшую сторону. С середины XIV века наблюдалось значительное снижение среднегодовой температуры. В итоге площадь пахотных земель сократилась еще больше, а в Гренландию пожаловали нежданные гости — инуиты из Северной Канады, спасающиеся от наступающих ледников.

Последним годам жизни викингов в Гренландии завидовать не приходится. Еды часто не хватало, люди голодали, поэтому их средний рост составлял всего 1,5 метра, в то время как жители континента были, как минимум, на 20 сантиметров выше. В «Книге о занятии земли» рассказывается о том, что старых и немощных «убивали и сбрасывали со скалы». Заключительная «запись о живых обитателях Гренландской колонии относится к 1410 году. После этого исландские корабли перестали ходить на запад, и воцарилась тишина»[39].

Долгое время считалось, что плавание викингов к берегам Америки — всего лишь красивая легенда, но 80 лет назад на острове Ньюфаундленд действительно нашли следы поселения викингов. Именно оно претендует на звание легендарного Винланда. Сейчас там археологический музей и полностью реконструированное поселение викингов.

Глава XIV. Ушкуйники

Насколько нам известно, в IX веке нашей эры славянские и финно-угорские народы, населявшие восток Европы крепко между собой перессорились. И, чтобы не выяснять отношения на кулачках и финках, пригласили себе арбитра — некоего Рюрика, известного среди пиратов-норманнов, как Хрёрик Датский. Ничего необычного в этом приглашении не было: датчане тогда были в моде, как немцы в XVIII веке, они в то время правили, например, половиной Англии, а еще через пару веков основали недалеко от бывших рюриковых вотчин славный город Дан Линна — датский замок — ныне известный, как Таллинн.

Старый пират явился с друганами и родственниками, и обосновался поначалу в Ладоге, которая ныне зовется Старой. Но городок был маленький, к тому же туда регулярно по седому Волхову по пути «из варягов в греки» наведывались земляки, как водится с пивом, мечами и копьями. А махаться с ними Хрёрику еще в Дании порядком надоело. Поэтому он подумал-подумал, да и перебрался на озеро Ильмень, в новый город, который без особой фантазии обозвал Новгородом.

Наследники Рюрика, как известно, двинулись дальше на юг, где потеплее, да погуще, добрались аж до самого Киева и принялись творить там всякие свои привычные непотребства: то неразумным хазарам отмстят, то щит к вратам Царьграда прибьют. По части кого прибить они вообще были мастера, это искусство, привезенное из родных северных морей, долго приводило к склокам, братоубийствам и всякой прочей поножовщине, пока однажды не явились умельцы не хуже — татары — и наваляли потомкам викингов не особенно разбираясь, у кого шлем рогатее.

Но то на юге, до Новгорода татары не дошли. По официальной версии из-за того, что степным кочевникам пришлись не по душе заповедные северные лесные чащи. Правду сказать, при тогдашних дорогах в тех краях коннице действительно приходилось непросто, однако ж Тверь и Торжок тоже не в Диком Поле стоят, однако ж были разграблены и сожжены вполне успешно. Возможно, подсуетился неутомимый враг тлетворного Запада новгородский князь Александр, а может просто приказа не было, но, так или иначе, Новгород и себя, и свои древние традиции сохранил. Включая, разумеется, пиратско-разбойничью.

Времена тогда были, напомним, еще диковатые: викинги, несколько веков наводившие ужас на половину Европы, только-только начали немного цивилизоваться, поняли, что кроме грабежа и человекоубийства есть еще пара годных занятий и принялись устанавливать на покоренных землях феодальную иерархию. А на освободившееся место как раз пришли новгородцы. Новгородские пираты в летописях звались ушкуйниками, но не факт, что ограбляемое население всерьез отличало их от предшественников-варягов. Плавали они, как утки, крякали тоже как утки… В смысле ни по тактике, ни по оружию, ни по нравам от свирепых норманнов особо ничем не отличались. Подходили к берегу на своих лодках-ушкуях, высаживались всей ватагой, выносили все, что плохо лежит, резали тех, кто под руку попадет, жгли и грабили.

Короче, все как полагалось в ту прекрасную романтическую эпоху. И были эти ребята весьма успешны. Например в конце XII века, когда Ричард Львиное Сердце уже в крестовые походы ходил, начисто позабыв своих пиратских предков и все, что с ними связано, это бодрые ребята напали аж на столицу Швеции Сигтуну, и разорили ее так, что пришлось переносить королевскую резиденцию в Стокгольм. Еще через тридцать лет ушкуйники разграбили тогдашнюю столицу Финляндии.

Но гораздо больше нравилось пиратам ходить на восток по полноводным европейским рекам: Волге, Двине, Днепру. От шведов при случае можно было и отхватить, да и жили они в те времена небогато, то ли дело татары, булгары, да южные славяне — у тех всегда было, чем поживиться. Тем более, что в Золотой Орде быстро начались всяческие усобицы — похлеще, чем у Рюриковых наследничков, так, что постоянно сменяющим друг друга ханам, бекам и темникам было не до охраны водных путей. Задолбали ушкуйники татар до такой степени, что те предписали своим вассалам, московским князьям, как-нибудь разобраться с этими мерзавцами. Вот только руки у московских князей были тогда коротки, поэтому все ограничилось дипломатической перепиской: князья требовали от новгородцев унять своих разбойников, те доходчиво объясняли, где именно им хотелось бы наблюдать и татар, и их московских данников.

Когда эпистолярная дипломатия окончательно зашла в тупик, пираты решили прибегнуть к «дипломатии канонерок» — высадились в тогдашней столице Золотой Орды — Сарае — привычно вынесли все ценное, а город сожгли. На следующий год набег повторился, и татары в Новгороду с дурацкими письмами приставать перестали.

В общем ушкуйничество дожило аж до конца XV века. Уже и в помине не было никаких варягов, уже взят был турками и превратился в Стамбул Царьград-Византий, уже Бартоломеу Диаш нашел путь в Индию вокруг Африки, а Колумб снаряжал эскадру для открытия Америки, когда московский князь Иван III, уже не слабый данник татар, но практически русский царь, взял, наконец, Хлынов — новую пиратскую столицу, ставшую впоследствии городом Вяткой, разогнал разбойничье логово, а самих пиратов расселил подальше от крупных водоемов по границам своего княжества. Так были заложены основы явления, известного ныне, как казачество. Всего же ушкуйничество просуществовало не менее трехсот лет, что делает ушкуйников одними из самых успешных пиратов в истории, наряду с викингами и корсарами Магриба. Куда более успешными, чем столь любимые нами пираты Карибского моря, которым история отвела менее столетия.

Морские сражения, или где нас обманывают

Благодаря литературе и, особенно, кинематографу, мы представляем себе схватку с пиратами примерно так: далеко на горизонте появляется парус, он стремительно приближается, превращаясь в стремительный быстроходный фрегат, открываются орудийные порты, оттуда высовываются тяжелые мощные пушки. «Бух, бух», — грохочут залпы, от которых в щепки крошатся деревянные борта. Наконец, на изувеченный тонущий корабль начинают прыгать головорезы с саблями и пистолетами, они убивают команду, заделывают пробоины и волочат захваченное судно на тропический остров, чтобы там починить и приспособить для своих корсарских нужд.

В этой картинке, даже, если отвлечься от анахронизмов: в разные времена корабли, вооружение и тактика боя отличались друг от друга, есть очень мало правдоподобного.

Начнем с того, что фрегаты появились на морях лишь в XVIII веке, когда расцвет пиратства был уже позади. Действительно быстроходные и мощные предшественники крейсеров, они были весьма эффективны для борьбы с корсарами, но вот самим пиратам практически никогда не доставались: одолеть такой корабль с его сильной артиллерией и многочисленным экипажем было для банды головорезов практически неразрешимой задачей. Корсары же обычно использовали обычные коммерческие суда, именно их им чаще всего удавалось захватить. Пушки у них, само собой, были, но ими пираты особенно не увлекались: обслуживание артиллерии требовало большой команды, а набрать и кормить такое количество бандитов во все времена было непросто.

Артиллерийские сражения до XIX века (когда пиратство уже практически исчезло) обычно продолжались очень долго. Дело в том, что поставить на корабль по-настоящему тяжелые и мощные пушки не получалось — нарушалась остойчивость. Хороший пример тому — шведский линкор «Ваза», перевернувшийся в первое же плавание от собственного залпа. Посему на море использовали легкие малокалиберные пушечки, правда ставили их много. Ядра этих пулялок не пробивали толстые дубовые борта кораблей, и морской бой превращался в многочасовую перестрелку с целью сбить противнику снасти и перебить экипаж.

Одновременно с пушками в бой шли мушкеты: дистанция с которой тогдашняя артиллерия могла нанести противнику хоть какой-то ущерб вполне позволяла стрелять и из ружья. Специальные команды отряжались на мачты, могли палить и с палубы, укрываясь за фальшбортом.

А вот пистолеты пираты, да и вообще моряки, практически не использовали. Ведь чтобы пистолет того времени выстрелил, необходимо было: засыпать в ствол порох, закатить пулю, иногда несколько, забить сверху бумажный или кожаный пыж — чтобы все это не выкатилось обратно. Сбоку ствола было маленькое отверстие, под которым приваривалась полка. На полочку надлежало насыпать порох, тогда при ударе курка он загорался, через отверстие поджигал заряд в стволе и происходил выстрел.

Эта система была достаточно сложной, перезарядка оружия занимала минуты, но главное — на мокрой палубе порох на полке сырел, а от беготни и качки — ссыпался. Шанс, что пистолет, с которым пират перепрыгнул на палубу вражеского судна, еще и выстрелит, был примерно равен нулю. Посему до XVIII века, когда огнестрельное оружие стало более сносным в обращении, моряки предпочитали абордажную саблю, или кортик. Короткий клинок не цеплялся за снасти и обломки рангоута и позволял наносить удары в рукопашной схватке на небольшом пространстве, которое представляла собой судовая палуба.

Ну а до XV века огнестрельное оружие на море вообще практически не использовалось. Стрелы и дротики также применялись редко — попробуй постреляй с качающейся палубы. Взять судно на абордаж — и то было непросто: не будем забывать, что большинство кораблей были весельными, пойди пришвартуйся бортом к тому, у кого оттуда торчит несколько десятков прочных толстых палок, тем более, что у тебя самого торчит столько же.

Основным приемом морского боя у греков и римлян был таран. Они разгоняли свои многопалубные многовесельные суда до достаточно больших скоростей, после чего старались со всей силы вломить носом в борт корабля противника. Если им это удавалось, соперник, как правило, отправлялся на дно, в противном случае маневр надлежало повторить.

Ну а викинги, те просто связывали свои суда, образуя своего рода платформу, удобную для ведения рукопашного боя, и дрались на ней, как на суше.

Глава XV. Личный пират Ивана Грозного

Про пиратов Карибского моря мы все, разумеется, наслышаны. Кое-что знаем про викингов, про турок, англичан с голландцами, про французов Жана Бара, про китайцев и даже про ушкуйников. А как насчет пиратов Ивана Грозного? «Ты суслика видишь? А он есть…»

Кончается XVI век, Московское царство ведет Ливонскую войну, рубит себе окно в Европу. Дело спорится успешно, русские войска захватили Нарву и устроили в ней… ну, всякие безобразия, разумеется, они тоже устроили, но в первую очередь — свой первый балтийский порт. И потянулись туда корабли: английские, голландские, немецкие. Германии-то тогда еще близко не было, даже Пруссия почти не просвечивала, зато были вольные ганзейские города, не сожженные и не разграбленные еще войной Тридцатилетней.

В общем стал мелководный нарвский залив практически логистическим центром. Вот только путь туда тернист и извилист — узкий фарватер вьется среди гранитных островов Финского залива, налево пойдешь — на мель сядешь, на право отклонишься — щепок не соберешь. И вот на одном из этих самых островов, ныне зовущемся Мощный, бывшем финском Лавенсаари, противники Ивана — поляки и шведы — создали свою военно-морскую базу. И принялись кошмарить оттуда бедных купцов. Заткнули в общем окно в Европу.

Иван обиделся. Он вообще обидчивый был и, как мы знаем, мог от обиды накуролесить. В данном случае, однако, царь поступил как светоч благоразумия: принялся искать талантливых мореходов. Но Москва такой порт семи морей, что с мореходами там во все времена дело обстояло неважно. Не сыскалось. Пришлось обратиться к союзнику: датскому королю Фредерику II. И тот прислал Ивану хорошего человека — Карстена Роде — бывшего купца, имевшего хороший позитивный опыт встреч с пиратами.

Грозному датчанин понравился. Русским царям вообще нравились деятельные иностранцы, готовые решать задачи, пусть даже и за хорошие деньги. На деньги к тому же всегда можно было кинуть, но покамест никто никого кидать вроде как не собирался. Наоборот, датчанин и людоед быстро столковались: первый получил от второго корабль под обязательство защищать балтийское судоходство от поляков и шведов, а ежели самому удастся чем-нибудь прибарахлиться — тащить трофеи в Нарву и там продавать к пущей выгоде Ивановой казны.

Карстен был парень не промах, и давным давно считал, что лучшая защита — это нападение. Тактика его была незамысловатой — встретив судно под недружественным флагом, он брал его на абордаж, захватывал и присоединял к своей эскадре. А груз продавал, правда не в Нарве, а на родном датском Борнхольме, благо там и язык понятный, и к семье ближе, и головы не так быстро рубят.

В общем этот лихой громила за полгода своих разъездов захватил у поляков и шведов аж двадцать два корабля. И это при том, что те сами были каперами, то бишь пиратами, и абордажничать умели немногим хуже. Нарвская торговля вздохнула свободнее.

Но, как оно нередко бывает, нарушение договоренностей сыграло с Карстеном дурную шутку, причем беда пришла откуда не ждали. Фредерик Второй наигрался в войнушку и решил помириться со шведским королем. Ничего не подозревающего пирата схватили на Борнхольме его же соотечественники и, невзирая на громкие вопли, утащили в тюрьму. А трофеи, принадлежавшие по большому счету русскому царю, попросту стибрили.

Иван, любивший писать длинные дипломатические письма, несколько раз ставил на вид Фредерику неблаговидную историю с Карстеном Роде, но ответа так и не дождался. Война для Московского царства закончилась плохо, а гнева далекого восточного сатрапа датский монарх особенно не опасался. Про самого же пирата больше ничего доподлинно неизвестно: то ли он так и сгинул в гамлетовских подземельях, то ли Фредерик переманил его к себе на службу. Но двадцать два взятых с бою корабля ставят его в ряд самых успешных грабителей всех времен наряду с Морганом и Дрейком. А если учесть, что на достижение этого результата у датчанина ушло меньше шести месяцев, то его пиратские таланты следует признать как минимум незаурядными.

Глава XVI. Братья Барберусса

Сегодня мы вновь переносимся в Средиземное море, которое мы оставили на целую тысячу лет ради знакомства с викингами — суровыми пиратами северных морей. За это время регион изменился до неузнаваемости.

На руинах Западной Римской империи образовалось несколько варварских государств. Порядка на морях не было. Рыбаки, а по совместительству пираты, пошаливали, но до викингов им было далеко. Византия, находившаяся к востоку от этих мест, оставалась последним оплотом цивилизации. Но ее лучшие годы уже прошли и теперь ей приходилось несладко под напором воинственных соседей. Варяжская стража ушла в прошлое, а новых надежных защитников найти не удалось.

По соседству, на территории Аравийского полуострова и части Сирийской пустыни проживали арабские племена, довольно разношерстные по своим религиозным предпочтениям. Были среди них и язычники, и христиане, и иудеи, да еще и зороастрийцы с манихеями. Но в начале 7-го века именно здесь зародилась новая религия — ислам. Очень скоро ее приняли все арабы и основали мусульманское государство — Арабский халифат. И они страсть как хотели поделиться своим новым увлечением со всем миром сразу. Чем-то напоминает новообращенных веганов. Хорошо, что они не догадываются создать свое веганское государство, хотя, еще не вечер.

Соседним государствам — Византии, Персии и Эфиопии — мусульмане разослали послания, предлагая последовать истинной вере (вере пророка Мухаммеда), а иначе бог передаст их земли в руки правоверных — то есть арабам. И, кажется, они не врали. Халифу Омару удалось собрать огромное войско и синхронно навалять Византии и Ирану (она же Персия). Затем последовательно были захвачены Палестина и Сирия, Египет и вся Северная Африка, Иран, Грузия и Армения. Наконец, досталось и королевству вестготов — арабы заполонили весь Пиренейский полуостров. Лишь Византия еще трепыхалась, но византийский флот едва мог патрулировать собственные воды.

Затем, через 400 примерно лет, неприятности начались уже у арабов: с востока потянулись новые завоеватели — турки. И, хотя эти громилы охотно приняли ислам, арабов они любили мало, а уважали еще меньше. Дети пустынь, к тому времени изрядно изнежившиеся и потерявшие страсть к войнам и походам, недолго смогли сопротивляться новой напасти. Практически все их владения довольно быстро стали турецкими. Однако, самих турок было слишком мало, чтобы заселить все доставшиеся им земли, их не хватало даже на то, чтобы управлять ими. В итоге Египет, например, захватили мамелюки — потомки славянских рабов, которых турецкие хозяева покупали специально, чтобы те составляли их элитные кавалерийские части. Но элитные кавалерийские части прикинули что к чему, накостыляли своим владельцам и, формально оставаясь подданными турецкого султана, на деле отжали у него одну из самых лакомых территорий, где и просидели не без успеха аж до XIX века.

В общем вместо вандалов Гейзериха через 1000 лет мы видим, что Средиземноморский регион по большей части стал мусульманским. Византия пала под натиском турок османов. Даже Константинополь превратился в Стамбул после длинной череды войн и осад. В то же время христианам: испанцам и португальцам наконец удалось выбить арабов с Пиренейского полуострова. Этот процесс носит в истории название «реконкиста», что по испански означает «отвоевание». Около 300 тысяч арабов были вынуждены переселиться в Северную Африку. Там к этому времени уже сложились так называемые «Варварийские государства», основной деятельностью которых стало пиратство.

Вообще-то пираты орудовали на североафриканском побережье с момента падения Западной Римской империи, но реальную угрозу они стали представлять только в конце 15-го века. Местные правители, которых называли беями, прилагали все усилия, чтобы пираты пользовались их портами, ведь они рассчитывали на процент с полученной добычи. Порты Алжир, Тунис, Триполи вскоре стали бойким местом для торговли живым товаром — рабами — и другой награбленной добычей.

Большой размах приобретает каперство. Капер — это пират, получивший от какого-либо правителя свидетельство о том, что в текущей войне он грабит и убивает в интересах его государства. Каперов немного печалило, что им приходится соблюдать условия выданных им каперских свидетельств. Ведь, находясь на службе, турецкие, скажем, каперы могли нападать только на немусульманские корабли, а в плен брать только немусульманское население. Да и беи иногда заключали мир с правителями христианских государств — то на Венецианские суда не нападай, то на французские. Несмотря на католическую веру, Франция и Венеция охотно заключали с турками военные союзы: первые в пику Испании, вторые — чтобы подсидеть вечного торгового конкурента — Геную. В свою очередь испанцы и генуэзцы вели с пиратами многолетнюю кровавую войну, часто становясь в ней жертвами и изредка — победителями.

Самыми прославленными берберскими корсарами были братья Барбаросса — Арудж и Хайр эд-Дин. Они родились на острове Лесбос в семье мусульманина албанца и греческой христианки. Это не помешало братьям достигнуть невероятных высот на их сложном пиратском поприще. Ничего удивительного: «по подсчетам турецкого историка Эмраха Гюркана в 1581 году из 35 капитанов, алжирского флота, всего лишь 10 (28 %) были этническими турками (мы же помним, что турок вообще ни на что не хватало, даже править, не то, что в море ходить). Еще 3 капитана, хоть и не были турками, но родились мусульманами, то есть их отцы перешли в ислам из других религий. Остальные 22 капитана (63 %) были новообращенные в ислам европейцы: 6 генуэзцев, 3 грека, 2 испанца, 2 албанца, 2 венецианца и по одному представителю Венгрии, Франции, Корсики, Неаполя, Сицилии и Калабрии»[40]. Такая удивительная толерантность к чужакам объяснялась исключительно нехваткой умелых пиратских рук.

Аруджу на Лесбосе не сиделось и он подался в пираты. Поначалу Аруджу не везло: пиратскую галеру, на которой он разбойничал, захватили рыцари-госпитальеры. Попав в плен, Арудж служил галерным рабом, пока рыцари и правитель Египта не заключили мир. Возможно именно этот опыт послужил залогом его будущего успеха. Пока остальные пираты действовали по старинке и приводили свои галеры в движение дешево и сердито, то бишь с помощью рабов, Барбаросса искренне считал, что храбро биться могут только сознательно идущие в море рубаки, и набирал себе исключительно отважных проходимцев всех мастей, не брезгуя ни уголовниками, ни вероотступниками. Эта уверенность в своих людях не раз обеспечивала корсару победу.

Этот головорез оказался не только отличным флотоводцем, а еще и хорошим дипломатом. На свой, разумеется, бандитский лад. Захватывая суда Арудж Барбаросса взял в привычку отсылать подарки ко двору султана. Тот это дело уважал и ценил, потому храбрый капитан быстро стал сначала капером, затем пашой, так звались у турок высшие офицеры, и, мало-помалу, дослужился до настоящего турецкого адмирала. Свои новые титулы он применял с пользой, объезжая побережье Северной Африки и предлагая местным князькам защиту и покровительство от имени турок.

Так потихоньку клан Барбаросса начал обрастать владениями. Сначала тунисский бей подарил Аруджу остров Джерба, где тот немедленно устроил свою пиратскую базу. Затем алжирский эмир назначил его своим соправителем, в обмен, естественно, на военную помощь. Помощь была оказана, а эмир задушен, Арудж провозгласил себя владыкой Алжира, и никто не решился оспорить это назначение. За Алжиром последовали другие города Африки, пока почти все ее северное побережье не оказалось частным владением бывшего лесбосского носильщика, который не забывал отсылать богатые подарки султану, посылая подальше при этом его указы.

Правда, делал он это настолько мило и обаятельно, что даже у султана, имевшего привычку приказывать душить провинившихся сановников шелковым шнурочком, не было повода придираться. Например, однажды он послал Аруджу начальника — своего наместника в Алжире. С приличным войском на случай, если у Аруджа будут другие планы.

Прожженный уже к тому времени пират радушно принял дорогого гостя, пировал с ним всю ночь, а наутро велел заковать в кандалы и втихаря отправить обратно в Стамбул на одном из кораблей, доверху нагрузив его, предварительно захваченной добычей в дар султану. Войско же оставил себе: поскольку предводитель внезапно куда-то исчез, некому было сказать солдатам, что происходит что-то не то.

В итоге в выигрыше остались все: султан получил много богатств, сильную армию и флот, незадачливый наместник счастлив был, что живым унес ноги, а Арудж благословлял Аллаха за отличную подмогу сплошь из кадровых турецких военных. Больше начальников ему не присылали.

Впрочем, при всем своем везении и удаче, Арудж погиб сравнительно молодым человеком, не дожив и до 40 лет. Гибель его была, как и подобает пирату, смертью в бою. Он отправился на помощь союзнику, марокканскому султану, но был перехвачен на обратном пути большим испанским отрядом. У Аруджа — к тому времени правителя преизрядного королевства — была возможность спастись, благо верные ему пираты дрались за своего предводителя, как безумные, давая ему возможность улизнуть. Но тот, корсар и головорез, отказался бросить товарищей, и, как в былые времена, с саблей наголо бросился в сечу. Испанцы перебили всех, а огромная пиратская флотилия и алжирский престол отошли младшему брату Аруджа — Хейр Эд Дину, такому же безбашенному рубаке и еще более лихому мореходу.

Того, разумеется, тоже не оставили в покое. Испанцы, для которых прекратить каперство в Средиземном море было не просто делом чести, а одной из первейших необходимостей, имея самую сильную в Европе армию, посылали на Хейр Эд Дина экспедицию за экспедицией, но с каждый раз дело заканчивалось гибелью кораблей и солдат, а стареющий корсар прибавлял к своим владениям очередной нехилый кусок. Постепенно к Алжиру добавились Тунис и значительная часть нынешней Ливии — по меркам тогдашних, да и нынешних государств, Хейр Эд Дин стал во главе крупной морской державы.

Наконец, терпение испанского короля, к тому времени — обладателя гигантской империи от Америки до Австрии и Чехии — лопнуло. Он позвал на помощь знаменитого генуэзского адмирала Андреа Дориа и снарядил самый большой флот, который когда-либо собирался на Средиземном море. Однако, сражение оказалось совсем не таким, как мечтал испанский император. Храбрые корсары Хейр Эд Дина, не испугавшиеся численного превосходства неприятеля, бросились на него в атаку. Увидев, что предстоит жестокая рубка, адмирал Дориа, человек вообще-то храбрый и заслуженный, внезапно приказал отступать. В результате битва вылилась в преследование корсарами вдвое большей по численности христианской эскадры с захватом отбившихся от нее кораблей.

Сам Андреа Дориа впоследствии ссылался на встречный ветер и плохую выучку матросов, однако, как мы теперь знаем, ему просто необходимо было сохранить в целости своих людей: бравый вояка задумал осуществить в родной Генуе государственный переворот, а для этого требовались солдаты — живые и невредимые. Что до союзников-испанцев, то на них генуэзцам было, по большому счету, наплевать.

В итоге Хейр Эд Дин, в отличие от брата, прожил жизнь, похожую на восточную сказку: начав бедняком на мало кому известном греческом островке, он стал последовательно пиратом, капитаном, флотоводцев, властителем огромного королевства, главным адмиралом («капудан-пашой») турецкого флота, и прожил остаток жизни в роскоши и довольстве в стамбульском дворце, передав свое нелегкое ремесло помощникам.

К старости Хейр Эд Дин окончательно встал на путь знатного турецкого сановника, после чего османское пиратство в Средиземном море приняло характер более, или менее регулярного каперства. Соответственно, и преемника Барберуссам в качестве главного корсара Средиземноморья формально назначил непосредственно турецкий султан. Султаном в тот момент был знаменитый Сулейман Великолепный, великолепный в первую очередь потому, что делавший мало глупостей. Поэтому не разводя лишних дискуссий, он сделал верховным пиратом лучшего друга и ближайшего помощника обоих братьев — знаменитого уже капитана Тургута, известного европейцам, как Драгут.

Жизнь этого искателя приключений тоже похожа на роман, хотя и с большим количеством бед и неприятностей. Выходец из бедной христианской семьи, он еще ребенком поступил на корабль известного тогдашнего разбойника Синан-паши, одного из тех пиратов старшего поколения, кто перекрыл для Европы морскую торговлю с Востоком, заставив Васко де Гаму и Христофора Колумба искать дальние обходные пути.

В отличие от коллег-головорезов, Тургут явно отличался склонностью к инженерному делу. Его страстью стали не сабли, а пушки, и он быстро выдвинулся в качестве блестящего артиллерийского офицера. Синан-паша приметил молодого и очень способного корсара и стал всячески продвигать его, позволяя выполнять наиболее опасные поручения, но и получать за это большую, чем у других, долю добычи. Вскоре Тургут был уже достаточно богат, чтобы купить себе корабль и отправиться в самостоятельный разбой. Когда же молодой еще корсар решил присоединиться к Хеир Эд Дину, под его командованием был уже целый флот из двадцати кораблей.

Хеир Эд Дин, вынужденный быть одновременно правителем, царедворцем, бандитом и сражаться на несколько фронтов с лучшими войсками Европы, разумеется, должен был опираться на помощников. Тургуту поручались наиболее опасные и сложные предприятия, и всегда он осуществлял их с успехом, став, в конце концов, таким же легендарным, как и его начальник. Лучшие силы испанцев и генуэзцев были брошены на его поимку, которая однажды увенчалась успехом. Застигнутый в маленькой бухте, где он ремонтировал корабли после шторма, превосходящими силами под командованием племянников старого Андреа Дориа, Драгут не мог ни убежать, ни оказать серьезного сопротивления и попал в плен.

В насмешку над уже немолодым адмиралом его не казнили, а сделали галерным рабом, а когда он после нескольких лет этой каторги подорвал себе здоровье, перевели в тюрьму в Генуе. Хеир Эд Дин предлагал любые деньги за выкуп своего лучшего командира, но никто не хотел об этом даже слышать.

Как мы уже знаем, семья Барберусса при всем своем вероломстве обладала довольно старомодными понятиями о дружбе. Арудж погиб только потому, что не смог бросить в бою своих друзей. Его брат тоже оказался хорошим другом. Исчерпав все средства переговоров, он собрал большую флотилию, внезапно явился у итальянских берегов и осадил Геную. Это была невиданная авантюра, но старому пирату было не привыкать.

Семья Дориа оказалась в сложном положении. С одной стороны, отпускать одного из своих самых непримиримых врагов было как-то не с руки, с другой — рисковать всем городом из-за одного бородатого турка было тоже неумно. Посредником в переговорах выступил знатный мальтийский рыцарь Жан де ла Валетт, уговоривший генуэзцев обменять Тургута на большое количество золота и драгоценностей. Если бы Ла Валетт знал, к чему приведет его миссия, он скорее задушил бы пленника своими руками, ибо не было в дальнейшем у рыцарей-госпитальеров врага более беспощадного, чем пират Драгут.

Освободившись от тюрьмы и рабства, Тургут принялся возвращать свой выкуп. С ранней весны до поздней осени он болтался по всему Средиземному морю, захватывая все испанские, генуэзские, папские и союзные им суда, разоряя города и вынося подчистую все имущество, которое можно было захватить. Он перехватил конвой с оружием для Мальты, та же судьба постигла галеры, перевозившие рыцарям продовольствие. Когда же Ла Валетт собрал у европейских государей огромную сумму на укрепление мальтийских городов и замков, корабль, перевозивший эти деньги тоже стал добычей Тургута.

Впечатленный его успехами, Сулейман назначил корсара на все должности, освободившиеся после смерти Хейр Эд Дина, впоследствии прибавив к ним еще одну — бейлербея (наместника) Средиземного моря. Так впервые в истории представитель государя появился не на суше, а на воде.

Наконец, в 1565 году Сулейман приказал своим генералам захватить Мальту, последний оплот рыцарей-госпитальеров и последний христианский остров в восточном средиземноморье. На Великую Осаду Мальты были направлены двое турецких генералов, Тургут к тому времени уже считался слишком старым, ему минуло 80 лет, и он пребывал в почетной должности султанского советника. Защитой Мальты руководил тот самый Жан де ла Валетт, теперь — великий магистр ордена госпитальеров, человек, в честь которого столица Мальты называется и поныне. Как мы помним, деньги, которые он собрал на укрепление острова, Драгуту удалось спионерить, поэтому защищаться пришлось в обветшавших крепостях и старых башнях. Дрались рыцари, однако, знатно, и дела у пашей двигались плохо.

Услышав про это позорище, на Мальту прибыл старый Драгут. Узнав о том, что старик снова в деле, к нему немедленно подтянулись товарищи из числа бесстрашных головорезов братьев Барберусса. Передовой форт Сент Эльм, наконец, пал. Во время штурма Тургут, как в молодости, лично наводил пушки. И случайно стал причиной собственной гибели. В то время ядрами часто стреляли рикошетом от земли — в этом в частности заключалась особая сноровка артиллериста. Одно из ядер, ударившись о земляной бруствер, раскололось, а осколок попал Тургуту по голове и старик рухнул замертво. Пираты унесли его с поля боя, погрузились на корабли и отчалили: после десятилетий побед и вольницы они считали ниже своего достоинства сражаться как простые солдаты под командованием бездарных турецких генералов.

Паши же просидели на Мальте еще несколько месяцев, потеряли три четверти своего войска и были вынуждены убраться восвояси под матерные частушки престарелого Ла Валетта. Одного из них в итоге удавили шелковым шнурком, другого — назначили на место Драгута. Эпоха турецких завоеваний заканчивалась.

Глава XVII. Пираты королевы Елизаветы

Захват турками Византии и господство их корсаров в Красном и Средиземном море самым непосредственным образом отразились на ходе мировой истории. Вся торговля Европы с Востоком оказалась парализована. Никакие купеческие суда не могли миновать турецкий барьер для плавания в Аравию, Индию или на острова Индокитая. Это заставило европейцев, в первую очередь имеющих выход к Атлантическому океану, искать способы обойти турецкие воды, пусть даже и значительно более длинными маршрутами.

Но, чтобы плавать этими длинными маршрутами, нужен был соответствующий корабль. Весельные суда, тысячелетиями бывшие в употреблении в Средиземноморье не годятся. Океанские штормы, от которых негде укрыться, поднимают огромные волны. Вода врывается в порты — отверстия для весел, и безжалостно топит судно. По той же причине не годны и беспалубные драккары викингов. Нет, конечно, летом в хорошую погоду воинам Одина удавалось добираться до Винланда. Но — случайно. При этом множество кораблей и людей тонуло в пучине. Бесстрашных претендентов на блаженство среди валькирий это волновало мало, но другие народы не готовы были массово складывать головы, отправляясь на другой конец света в утлых лодчонках.

И вот в конце XV века впервые в истории появляется совершенно новый тип корабля. Сначала это каракка, затем каравелла, через полвека уже огромный по тем временам галеон. Они отличаются размерами, оснасткой и формой корпуса, но революция уже случилась: в море вышли корабли у которых больше совсем нет весел.

Сейчас, когда у нас есть мощные моторы всех мастей, когда по воде движется все на свете от гигантских лайнеров до скоростных катеров, нам трудно понять масштаб этой перемены: парусный корабль без весел. А как на нем вообще плавать-то? А если штиль? Встречный ветер? Узкий фарватер между мелями? Одно дело — поднять на единственном рее прямоугольную тряпку и ловить в нее попутный ветер, другое — выполнять сложнейшие маневры с использованием множества парусов на трех, а с бушпритом — и на четырех мачтах. Профессия судоводителя моментально становится серьезным делом. Это викинги могли всей ватагой грузиться на свои драккары, не умея ничего, кроме монотонного махания веслом. Шкипер, боцман, даже матрос XVI века — это человек, обладающий уникальным умением. Даже родовитый аристократ, не ставящий ни в грош его происхождение, вынужден, тем не менее, с ним считаться. Колумб, Магеллан, КАбот — все эти первопроходцы географических открытий, были людьми незнатного происхождения, но удостаивались пристальнейшего внимания королей.

Сразу после открытия пути вокруг Африки, после плаваний Колумба и начала европейских колониальных завоеваний, пиратство замирает. Океанский корабль — дорогая штука, позволить ее себе могут короли, лорды, богатые купцы, но никак не бандиты с большой дороги. Флоты наводнены солдатами и пушками для покорения новых земель, в колониях толпы головорезов, рубящих друг друга, травящих индейцев собаками и готовых за пригоршню золота отправить на живодерню родную мать. Не лучшая обстановка для спонтанного грабежа. Да и нет надобности: потенциальные разбойники, равно как и реальные уголовники, как и весь прочий сброд, вполне востребованы в составе королевских эскадр, уплывающих для завоевания новых земель. Возвращаются оттуда далеко не все, но некоторые в самом деле возвращаются богачами. Так зачем усложнять и без того нелегкую бандитскую долю?

Все меняется к середине XVI века. Европейские короли, наконец, осознают, какое невероятное богатство, какие огромные владения и ценности достались всего двум маленьким государствам: Испании и Португалии. И какое могущество эти страны, особенно первая, смогли в результате приобрести.

Первыми прозревают англичане. Они опоздали к дележу колоний, у них шла свирепая гражданская война, а потом правил Генрих VIII, занимавшийся преимущественно тем, что громил попов и рубил головы женам. Самая морская из европейских держав рисковала пролететь мимо огромных богатств Азии и Америки.

Дочку Генриха Елизавету такая история совершенно не устраивала. Помимо прочего, ее старшая сестра, правившая перед ней три года и вошедшая в историю, как «кровавая Мэри», успела не только отправить на плаху и костер множество хороших людей, но и выйти замуж за… испанского короля. Испанский король жил в Испании, Машенька в Англии, детей у них, соответственно, не было. Но сам факт брака с английской королевой позволял Филиппу заявлять права на британский трон. И, хотя лорды четко и недвусмысленно указали ему на дверь, Елизавету такое соперничество совершенно не радовало, и она была рада любому случаю показать испанцам, где раки зимуют.

Поэтому, когда к Лизавете явились несколько доверенных советников и рассказали, что некий капитан Дрейк вознамерился немного пощипать испанские поселения в Америке, королева не только всецело одобрила предприятие, но даже вошла в долю. Неофициально, разумеется. В случае неудачи всегда можно было списать все на самодеятельность незадачливого капитана, зато при успехе был шанс получить денежку, в которой английские короли всегда очень остро нуждались.

В общем Дрейку снарядили небольшую эскадру, пожелали семь футов под килем и выпроводили из гавани. И старина Дрейк не подкачал.

Прирожденный моряк, он к своим 37 годам был уже весьма известным в Англии человеком: участником нескольких военных экспедиций в Ирландию и одним из самых опытных капитанов. Дрейк не был родовитым дворянином, впрочем, даже в Англии в те времена родовитые дворяне старались не связываться с флотом, уж больно суровой и рискованной была жизнь моряка на маленьком деревянном судне со скудным пайком из заплесневелых сухарей и подгнивающей солонины, с постоянными драками, качкой, штормами и мелями. Зато, не будучи знатен, Френсис Дрейк был известен, как человек непреклонной воли, способный выполнить любой приказ и решить любую задачу. Умный, грамотный, в меру кровожадный и чудовищно честолюбивый, этот человек идеально подходил на роль главного пирата всех времен, которым в итоге и стал.

Плавание эскадры было сложным. Полностью скрыть приготовления к экспедиции от испанского короля было невозможно. Дрейк подозревал, что среди офицеров непременно есть испанские шпионы. Одного из них, Томаса Даути, с которым у него постоянно возникали стычки, Френсис открыто обвинил в измене и по прибытии в Америку казнил. Дрейк попытал счастья на восточном берегу американского материка, но здесь его преследовали неудачи: зная о приближении английской эскадры, суда предпочитали оставаться в гаванях, жители маленьких колоний убегали вглубь материка, а большие ощетинивались пушками и ружьями. К тому же два из пяти кораблей эскадры не выдержали шторма, и их пришлось затопить, сняв предварительно команду.

Дело начинало пахнуть керосином, но, к счастью для Дрейка, в XVI веке это вещество еще было неизвестно, поэтому храбрый корсар решил отправиться в обход. В данном случае в обход мыса Горн. Эта крайняя южная точка американского материка славится жестокими ураганами и известна, как одно из труднейших мест для мореплавания. Неудивительно, что один из оставшихся кораблей эскадры нашел здесь свою гибель, а другой сбежал обратно в Англию. К западному побережью Америки Дрейк подступил на единственном уцелевшем корабле: своем флагмане «Пеликан».

С этой стороны англичан не ждали, поэтому дела у пиратов пошли на лад. Верный своему методичному характеру, Дрейк грабил каждое судно и каждый порт, который попадался на пути. Особенно порадовал корсаров корабль, доверху груженый чилийским вином: восторг их был столь полным и длительным, что Елизавета, по-видимости, не досчиталась изрядной доли из этой части добычи. Впрочем, это ее вряд ли расстроило, поскольку буквально через несколько дней не совсем еще протрезвевшему экипажу «Пеликана» довелось пережить то, о чем большинство пиратов мечтает всю жизнь: встречу с галеоном, везущим настоящие сокровища. Это было золото и драгоценности, награбленные на развалинах империи инков. Стоили они в несколько раз дороже, чем вся английская эскадра. Галеон не был вооружен и никак не охранялся — испанцы чувствовали себя полными хозяевами по эту сторону Америки. Так, что захватить его оказалось делом несложным. На радостях Дрейк так разошелся, что отпустил всех пленных испанцев восвояси, вручив им некоторую часть добычи в соответствии со званиями: матросам меньше, офицерам больше. Неизвестно, сыграло ли тут свою роль недопитое вино, но то был единственный случай в истории, когда пират поделился трофеями с моряками захваченного корабля.

Моряки остались довольны, а вот испанское начальство пребывало в ярости. На корабль Дрейка, который он по случаю переименовал в «Золотую лань», повсюду расставили ловушки. Сильные флотилии ждали его по обе стороны мыса Горн, в Карибском море и на пути обратно в Англию. Но опытный пират всех перехитрил. Вместо того, чтобы отправиться назад на юг, он продолжил путь на север, в необитаемую в те времена Калифорнию. Здесь он зазимовал, основательно подлатал свое судно и двинулся… на запад. Пересек Тихий океан, захватил на Молуккских островах груз пряностей, ценившихся в XVI веке почти как золото, и в обход Африки вернулся в Британию. Хотя из пяти посланных кораблей возвратился всего один, только доля Ее Величества в добыче пирата составила три годовых бюджета английского государства. Лорды и купцы, финансировавшие предприятие, обогатились сверх всякой меры. Сам корсар не только получил дворянство и титулы, но и был произведен в адмиралы. Имя его моментально стало легендарным, а испанский король назначил за голову Дрейка награду, на которую можно было бы снарядить несколько пиратских экспедиций и еще бы осталось.

Теперь уже все британские искатели приключений бросились по следам успешного первопроходца. Джон Хокинс, двоюродный брат Дрейка, столь же талантливый моряк, совершил три плавания в Америку. Помимо награбленного он доставив оттуда табак и картофель. Эти ценности кажутся нам простыми и привычными, но до второй половины XVI века европейцы о них даже не подозревали.

Сэр Уолтер Рейли, авантюрист, мечтатель и любимец королевы, организовал на побережье Северной Америки колонию Роанок. И, хотя через несколько лет это поселение бесследно исчезло, то была первая попытка англичан обустроиться в Новом Свете.

Мартин Фробишер продолжил дело Дрейка. Он трижды прошел от Африки до Америки. Захватывал при этом и топил испанские корабли, перевозившие живой товар — рабов, необходимых для колониальных плантаций. Ну и сам Френсис Дрейк, теперь уже знатный рыцарь и богатый землевладелец, возглавил Великую Американскую Экспедицию. На самом то деле это был грандиозный разбойничий набег, в ходе которого он восполнил недобранное в своем предыдущем плавании, вдоволь порезвившись теперь уже на атлантическом побережье.

Наконец, Филипп Испанский начал чувствовать, что его колониальные денежки все время уплывают куда-то не туда. Причем в количествах, которые уже невозможно было просто так игнорировать. Испанские лесорубы предали топору все дубовые рощи Пиренейского полуострова, а корабелы изготовили огромный флот, заранее названный Непобедимой Армадой. Задачей армады было перевезти десант из Испанских Нидерландов на Британские острова, чтобы уже там копья и аркебузы объяснили королеве Елизавете, как нехорошо зариться на чужие богатства. А в случае удачи можно было попытаться заполучить и английский престол, благо права королевиного мужа, подкрепленные огромной армией — гораздо более весомый аргумент, чем просто права королевиного мужа.

Понятно, что про Армаду англичане узнали еще когда она строилась. Но сделать особенно ничего не могли: как ни старались Елизаветинские корсары, денег у Испании в тот момент было несоизмеримо больше. Тем не менее, королева свистнула всех своих головорезов, реквизировала, то бишь отобрала, все суда, которые можно было достать на английском побережье, и отправила защищать Англию. Испанцы посматривали на все это свысока — их огромные дубовые корабли на фоне маленьких каботажных суденышек англичан выглядели несокрушимыми башнями, полными солдат и пушек.

Дрейк, Хокинс и Фробишер, а также адмирал Чарльз Говард — формальный начальник английских капитанов, мало нуждавшихся в начальниках, составили план — единственный возможный в данных обстоятельствах. Маленькие, но быстрые и маневренные английские кораблики действовали по принципу «укусил-убежал». Они нападали на отстающие испанские галеоны, обстреливали их и снова уходили в море. Дубовым бортам этот обстрел особенно повредить не мог, но паруса, мачты и такелаж страдали. Испанские матросы ругались, а их канониры палили по англичанам почем зря, бессмысленно расходуя порох и ядра в попытках попасть в слишком вертлявого и мелкого противника.

Так продолжалось до тех пор, пока испанский флот не подошел к ГравелИну, где на него должен был погрузиться десант. Десантом командовал герцог Медина-Сидония, заслуженный сухопутный военачальник. Он был весьма удивлен, увидев, что среди ночи к испанской армаде приближается несколько английских кораблей.

Ночью в те времена не воевали: из пушки XVI века и днем-то с трудом попадешь куда надо. Ночью же ее не то, что наводить — зарядить проблематично. Решив, что от отчаяния враг пошел на абордаж, испанцы похватали сабли, крючья и бросились цеплять к себе немногочисленные британские суда, перепрыгивать на их палубы и рубить… Там нечего было рубить. На английских кораблях не было людей, зато в достатке было смолы, пакли и бочек с порохом, подожженных перед тем, как направить их по ветру на вражескую эскадру. То были брАндеры, которые Дрейк предложил использовать против более мощного и многочисленного вражеского флота.

Когда английские суда начали гореть и взрываться, увлекая за собой сцепившиеся с ними испанские галеоны, в Армаде началась паника. Большинству ее кораблей ровным счетом ничего не угрожало, но страх перед угрозой новых и новых брандеров оказался так силен, что капитаны принялись рубить якорные канаты и уходить куда глаза глядят. На их беду, ветер дул с моря, и тяжелые испанские корабли начало относить на мелководье. Пока их командиры искали фарватеры и пытались выбраться на глубину, Дрейк, Фробишер и Хокинс ринулись в атаку. Маленькие кораблики с небольшой осадкой сновали между испанскими галеонами, обстреливая их то с одной стороны, то с другой, и не давай выйти на чистую воду. Многие корабли Армады сели на мель, остальным пришлось уходить на север — без солдат и с заканчивающимися боеприпасами. Корсары продолжали гнаться за ними по пятам, обстреливая с дальних дистанций и не позволяя развернуться обратно к югу.

В итоге испанский флот обогнул с севера британские острова, прошел через Ирландское море и вернулся в Кадис. От него осталось меньше половины кораблей: остальные погибли на мелях голландии, на шотландских скалах и утесах Ирландии. Еще сильнее досталось морякам: английские пушки выкосили три четверти экипажей. Что до десанта, то он так и не смог погрузиться на суда.

Это бесславное отступление стало началом конца испанской гегемонии на море. Теперь англичане на равных конкурировали с ними на морских коммуникациях, а в течение следующего столетия наводнили Америку и своими поселениями, и своими пиратами. Когда же к англичанам присоединились французы, испанские дела стали совсем плохи. Но об этом мы поговорим в следующий раз.

Инвалиды

Одноглазый головорез, перепрыгивающий на палубу вражеского корабля с пистолетом в одной руке и палашом в другой — примерно так авторы приключенческих романов описывают начало абордажного боя. И именно так никогда не случалось в реальной жизни. Вообще какое художественное произведение не возьми, пират в нем всегда инвалид. Одноногий, однорукий, одноглазый… иногда несколько увечий в сочетании. Правда ли это?

С одной стороны, в пиратском деле вероятность получить такого рода травму весьма велика, тем более, что лечить раны тогда толком не умели, руки-ноги отрезали и когда надо, и когда необязательно.

И списаться на берег, как сделал бы моряк торгового или военного флота, пират не может: жить-то на что-то надо. С другой — корабль, тем более пиратский — недружелюбная среда для инвалида. Места мало, народу много, гигиены никакой, зато много драк и тяжелой работы, от которых калеку если и освободят, то только в обмен на что-то еще.

В общем, если одноглазые, одноногие и однорукие моряки и ходили в походы вместе с остальными, шансы выжить для них существенно понижались. Так, что подавляющее большинство корсаров были обыкновенными здоровыми мужиками, разве что в шрамах от частой поножовщины.

Глава XVIII. Флибустьеры и буканьеры: пираты Карибского моря

Прикарманив почти Америку, Испания получила такие территории и богатства, которые не снились королям и императорам прошлых времен. Целые флоты везли в Европу серебро, золото, жемчуг и ценные породы дерева. Поток этих богатств был так огромен, что никакие корсары не могли повлиять на него всерьез. Занявшая испанский престол династия Габсбургов владела в то время половиной Европы, но другая половина была, разумеется, с ней на ножах. Все, от голландцев до турок и от французов до шведов мечтали открутить испанцам головы, поэтому тем приходилось непрерывно воевать со всем миром. Война стоит денег, и прибывающие из колоний сокровища расходились без остатка.

Тем временем, другие страны начали потихоньку засылать свои корабли в испанские владения, основывать там собственные колонии и поселения. Благо охранять огромную территорию маленькой Испании было ну совершенно не под силу. Голландцы на севере основали Нью-Амстердам, нынешний Нью-Йорк, англичане обосновались на Ямайке и Барбадосе, французы отхватили себе половину большого острова Эспаньола, обозвав ее Сан-Доминго и заняли вокруг несколько островков поменьше. Карибское море, пока еще испанское, постепенно начали наполнять корабли под другими флагами.

Из богатой Франции в колонии никто особенно ехать не хотел. Успешные люди других стран тоже старались уклониться от переезда в жаркий нездоровый климат вдалеке от всех благ тогдашней цивилизации. Но уж из веселых окрестностей Парижа в Вест-Индию, так тогда в основном называли Америку, готово было ехать самое отчаянное отребье: нищие, уголовники, безземельные крестьяне, алкоголики и прочий сброд. Часть из них осела на Эспаньоле и занялась там охотой на расплодившихся и одичавших быков — потомков домашнего скота, завезенного первыми испанскими поселенцами.

Эти странные люди жили практически в совершенной дикости, исключительно продуктами собственного труда. Они питались мясом, зажаренным на решетках, которые назывались буканами. Некоторые считают, что американская традиция приготовления барбекю пошла именно оттуда. Из дубленых кож они делали себе сапоги и куртки. А что не съедали и не использовали сами — выменивали на штаны, рубахи и оружие у проезжающих мимо моряков. По названию этих самых решеток испанцы звали этих европейских дикарей буканьерами, и даже для потомков конкистадоров это были крайне специфичные и неприятные соседи.

Посему испанские вице-короли и губернаторы спали и видели, как бы извести этот мутный и негигиеничный сброд. Наконец, однажды они все же решились, как сказали бы сейчас, «зачистить» остров. Многочисленные солдаты высадились на берег и вступили в схватку с рассеянными по своим стоянкам французами.

Поначалу испанцы одерживали верх, но буканьеры — профессиональные охотники — стрелять умели не хуже, и когда им удалось собраться вместе, стало непонятно, кто, что и от кого теперь зачищает.

Тогда испанцы сменили тактику. Вместо того, чтобы отстреливать буканьеров, они принялись отстреливать быков. Несчастные рогатые сопротивляться не могли, остров усеяли гниющие коровьи туши, а над буканьерами всерьез замаячил призрак голодной смерти. В отчаянии они обратились к своим друзьям-неприятелям, английским каперам — флибустьерам, пополнявшим запасы на Эспаньоле. Отношения между англичанами и французами никогда не были безоблачными, но взаимная выгода была слишком очевидна. Англичанам всегда не хватало людей и несколько сотен здоровых мужиков, к тому же отлично умеющих стрелять, доведенных до крайности и люто ненавидящих испанцев, были им совершенно кстати.

Так охотники превратились в разбойников. Базу им предоставил французский губернатор маленького островка Тортуга, превращенного ссыльным военным инженером в неприступную крепость. Губернатор был не дурак и понимал, что основная часть пиратской добычи, так или иначе, осядет в его владениях. А на грабежи и убийства ему было начихать, лишь бы они случались вне его зоны ответственности.

Именно эти товарищи и стали теми хрестоматийными «пиратами Карибского моря», прославленными Рафаэлем Сабатини и Джонни Деппом.

Тут надо понимать, что эти бравые негодяи были вообще говоря последними подонками. И, если дикость и неграмотность — а почти никто из них не умел ни читать, ни писать — вряд ли можно поставить им в вину, то их образ жизни был исключительно на их собственной совести. А жили они незамысловато: нанимались в поход к какому-нибудь капитану, слывшему удачливым и добычливым, отправлялись с ним «на дело», убивали, грабили и пытали, покуда имели такую возможность. Они тащили все, что удавалось украсть, и, если везло, возвращались на Тортугу. Здесь награбленное продавалось, на вырученные деньги покупалась выпивка, и вся добыча без остатка пропивалась в грязных портовых кабаках, после чего обнищавший пират снова отправлялся искать попутчиков для нового грабежа.

У этих людей не было жен и детей. Вообще женщин на Тортуге было гомеопатически мало, у них не было других увлечений, кроме пьянки и других развлечений, кроме насилия. Если им приходилось слишком долго оставаться без дела, они дрались между собой. Поножовщина и убийства были абсолютной нормой. Больные и увечные нищенствовали, жизнь даже сильных и здоровых была, как правило, коротка и печальна. Однако «береговое братство» непрерывно пополнялось новичками, привлеченными возможностью быстро обогатиться. Большими плюсами были отсутствие сословий, начальников и прочих общественных ограничений.

Больших кораблей со множеством пушек у этих ребят не было. Нормальные корабли появятся у пиратов почти сто лет спустя, когда морской разбой из Карибского моря распространится едва ли не по всему Земному шару, а пиратствовать примутся все подряд, включая заслуженных капитанов королевских флотов. Впрочем, для буканьеров «нормальный» корабль с его сложными в управлении многочисленными парусами и палубами, полными пушек, представлялся скорее обузой: большинство из них были слишком безграмотны, чтобы управлять такими чудесами тогдашней инженерной мысли. Захватив подобный корабль, они либо разгружали его и топили на месте, либо кое-как приводили в гавань, где продавали за сходную цену. Сами же они предпочитали небольшие лодки, шлюпы и кечи, позволявшие уходить от преследования на мелководье, не требовавшие особых морских навыков, но вполне годные для разудалого абордажа.

Впрочем, как и во все прочие эпохи, буканьеры гораздо охотнее грабили береговые поселения. Если же они и связывались с кораблями, то исключительно потому, что суда, курсировавшие между Америкой и Европой, перевозили тогда такие ценности, что даже гипотетическая возможность их захвата оправдывала абсолютно любые риски.

Cреди этих злобных обалдуев встречались талантливые моряки и даже, хотя здесь это слово можно применить с натяжкой, военачальники. Самым известным из них стал Генри Морган, пират, чья биография послужила образцом для множества различных литературных персонажей.

Морган был англичанином и не был флибустьером. Это был не безграмотный и в меру даже образованный человек, осознанно решивший попытать счастья в мире грабежей и убийств. Вероятно, он изначально имел внутреннюю склонность к насилию, поскольку при всех своих очевидных флотоводческих и полководческих талантах, всегда отличался необычной даже для пирата жестокостью.

Сын валлийского сквайра, он мог безбедно жить в Европе, но еще будучи подростком прибыл в Вест-Индию, где купил себе корабль и сколотил шайку отъявленных головорезов. Первые нападения на небольшие испанские поселения прошли удачно. За Генри закрепилась слава удачливого капитана, с которым можно как следует поживиться. Постепенно Морган собрал целую флотилию и решил заняться грабежом всерьез.

Своей первой целью он наметил богатый город Маракайбо в нынешней Венесуэле, стоявший на берегу большого озера, сообщающегося с морем узким проливом. Солдат испанцам как обычно не хватало, и город никак особенно не охранялся. Даже мощный форт, призваный защищать этот самый пролив, был брошен за нехваткой артиллеристов.

В общем все шло как нельзя лучше, пока по прибытии в Маракайбо не выяснилось, что кто-то из флибустьеров проболтался о походе и население города попросту сбежало, прихватив все самое ценное, что можно было унести. Досаде пиратов не было предела. Морган приказал организовать преследование и обыскать все соседние леса. В итоге многих горожан удалось поймать. Корсары подвергли их самым ужасным пыткам, которые только могли придумать, чтобы заставить отдать спрятанные ценности и таким образом получили неплохой куш, хотя, конечно, не такой большой, как рассчитывали изначально.

Вдоволь повеселившись, пираты нагрузили свои корабли и отправились в обратный путь. Однако, удача отвернулась от них: на выходе из озера, в том самом узком проливе, они обнаружили три больших испанских корабля, запирающих выход из гавани. Разумеется, речи о сражении с таким противником идти не могло: у Моргана были только обычные флибустьерские суда, по-существу большие палубные лодки без артиллерии, неспособные выдержать даже короткий бой с настоящим военным кораблем.

Тем не менее, на рассвете следующего дня испанцы обнаружили, что пиратские корабли идут прямо на них, а флагманский корабль Моргана храбро двинулся на самое большое вражеское судно: «Магдалену». Испанцы решили вернуть себе награбленное в Маракайбо и не стали стрелять, а вместо этого приготовились к абордажу.

Тут в миниатюре повторилась история Гравелина: едва солдаты, как горох, посыпались на низкую палубу моргановского флагмана, как судно внезапно вспыхнуло и взорвалось. Вместе с ним на дно отправилась и «Магдалена».

Видя такую напасть, командир «Маракесы», второго испанского корабля, пустился наутек, но налетел на мель и утопил свое судно. Третий корабль пираты захватили почти без боя.

Однако, стоило торжествующим корсарам двинуться по проливу, как на них обрушился шквальный артиллерийский огонь. Помимо трех кораблей, испанцы высадили гарнизон в тот самый форт, который был изначально покинут и заброшен. Теперь все успехи Моргана снова свелись к нулю: как раньше выйти из озера не позволяли вражеские корабли, так теперь этого не давал сделать форт.

Однако жестокий головорез оказался и впрямь находчивым военачальником. Через несколько дней все пиратские корабли подошли к основанию мыса, на котором находился форт, встали на якорь на виду укреплений, но вне досягаемости пушек, и спустили шлюпки. Весь день испанцы наблюдали, как с судов на берег высаживаются сотни людей, несметная орда, очевидно намеревавшаяся захватить форт с суши. К вечеру комендант запаниковал, приказал снять пушки, обращенные к морю, и повернуть их в сторону перешейка, соединяющего форт с сушей.

К величайшему изумлению испанцев, никакой атаки не последовало. Вместо этого с рассветом пиратские корабли подняли паруса и мирно прошли мимо бесполезного форта, через пару часов растаяв за горизонтом.

Морган даже не думал высаживать десант, он лишь имитировал высадку. В шлюпках, сновавших взад вперед от кораблей к берегу и обратно, всегда было одинаковое количество людей. Просто отправляясь на сушу они сидели и стояли, громко разговаривали, пели и матерились, возвращаясь же обратно — тихо лежали на дне лодок. Результат получился именно тем, на который рассчитывал пират: перепуганные испанцы сняли береговую артиллерию и направили ее в сторону вероятной атаки, дав возможность своим врагам беспрепятственно покинуть гавань.

Несмотря на то, что рейд на Маракайбо принес меньше добычи, чем ожидалось, после него имя Генри Моргана стало практически легендарным. Любой пират рад был служить под командой столь удачливого и смекалистого предводителя. Поэтому, когда Морган собрался на еще более сложное дело, вокруг него моментально собралась целая армия в почти две тысячи человек.

Генри Морган задумал ни много ни мало — ограбить столицу испанских владений в Центральной Америке, отлично укрепленный и защищенный город Панама. Его план был до безрассудности смел, поскольку, помимо сильного гарнизона и мощных крепостных стен, город имел то неудобство, что находился на западной стороне Панамского перешейка.

Поход пиратов через перешеек сам по себе оказался чрезвычайно труден. Места, где через четыреста лет был проложен знаменитый панамский канал, тогда представляли собой сплошные малярийные болота посреди густых непролазных джунглей. Если бы не союзники-индейцы, вряд ли пиратам удалось бы преодолеть этот путь, но многие из них все равно заболели, или же, взроптав, повернули назад. До города добралась едва ли половина армии.

Но именно эта сравнительная малочисленность флибустьеров сыграла им в итоге на руку. Губернатор Панамы, знатный испанский гранд, был убежден, что кучке мерзавцев не выстоять против закаленной в боях регулярной армии. К тому же у него был заготовлен сюрприз: полторы тысячи диких быков, которых предполагалось выпустить на пиратов в самый разгар сражения. Поэтому, вместо того, чтобы спокойно отсиживаться в своей неприступной крепости, испанцы вышли из города и построились для полевого сражения.

Они предполагали, что пираты по своему обыкновению будут сражаться кто во что горазд. Однако, как мы уже знаем, у тех был не заурядный главарь бандитской шайки, а Генри Морган. Видимо наслышанный о современной ему тактике сухопутных сражений, он расположил свою «армию» строем ромба с пикинерами впереди и мушкетерами в несколько шеренг, прикрывающими фланги. В результате испанская кавалерия налетела прямо на вражеские пики, пехоту накрыли мощным огнем стрелки. Что до быков, то с ними получилось совсем некрасиво, поскольку значительную часть пиратов составляли буканьеры — профессиональные охотники на этих самых рогатых товарищей. Со стороны испанцев было несколько наивно ожидать, что эта братия разбежится кто куда при виде крупного рогатого скота. В итоге несчастных коров перебили и вечером же пустили на победный ужин, испанцев же гнали до самого города, где они и сдались, вручив победителю ключи от ворот.

Начался обычный разнузданный грабеж, продолжавшийся несколько дней. На этот раз флибустьеры награбили по-настоящему много, и могли бы награбить еще больше, если бы кому-то не пришла в голову гениальная идея взорвать крепостные стены и поджечь город. В результате столица была разрушена, но многие ее ценности сгорели, не доставшись незадачливым завоевателям.

Обратный путь был немногим проще, чем дорога до Панамы, с той лишь разницей, что груженый добычей отряд растянулся на многие мили. К тому же свирепые и жадные пираты поссорились с местными индейцами, и теперь те шли по пятам, убивая отстающих и наводя ужас на остальных. В итоге, достигнув, наконец, своих кораблей, флибустьеры обнаружили… что их предводитель сбежал. Прихватив с собой самых верных людей и большую часть добычи.

Попадись он им в этот момент, вряд ли жизнь Генри Моргана сильно затянулась бы, но этот пройдоха все рассчитал: большая часть оставшихся кораблей требовала ремонта, кроме того, у пиратов просто напросто не оставалось достаточно людей, сведущих в морском деле. В итоге большая часть их разбрелась по берегу, привычно занявшись мелкими грабежами, те же, кто рискнул выйти в море, почти все разбились и погибли в волнах.

Генри вернулся из Панамы одним из богатейших людей Западного полушария. Но продолжать пиратскую карьеру больше не мог: идти в поход с предводителем, способным обокрасть собственную команду никто не спешил, репутацию славного малого сменила репутация неисправимого жулика. Ему пришлось искать защиты у английских властей, чьим каперским патентом он заручился перед походом в Панаму, но его все равно арестовали и отправили в Лондон, так как за это время испанский король помирился с английским.

Моргану светила виселица, но его спас тогдашний губернатор Ямайки, предложив вместо этого сделать недавнего флибустьера своим заместителем по борьбе с пиратством. Так бывший бандит оказался вице-губернатором — чудеса, в наше время никого не способные удивить.

Чиновничью науку этот одаренный малый постиг не хуже любой другой. Так уже через год в Лондон полетел по всем правилам написанный донос, в котором вице-губернатор Морган обвинял своего начальника в потакании интересам флибустьеров и недостаточном рвении в исполнении королевских распоряжений. Губернатора отозвали для разбирательств, а Генри уселся на его место.

Расчет был на то, что пока английское правительство разберется, кто прав, кто виноват, флибустьеры, которым Морган, естественно, как мог покровительствовал, взимая при этом изрядный процент с добычи, принесут Англии такой куш, ради которого все забудут с чего все началось. Однако, все предприятия, которые организовывал Морган на посту губернатора, почему-то приносили гораздо больше выгоды ему самому, чем государству. Это обстоятельство сильно смутило прибывших из Англии чиновников, и они предпочли сплавить Моргана, к тому времени уже сэра Генри Моргана, с государственной службы.

Сидя в своем поместье и опираясь на огромный капитал, Морган продолжал заниматься политическими интригами, продвигая своих людей на ключевые управленческие посты и стремясь снова захватить власть на Ямайке, но его успеху теперь мешала профессиональная болезнь пиратов — хронический алкоголизм. Пристрастившись к рому и лишившись характерного для флибустьера подвижного образа жизни, сэр невероятно разжирел, так, что в конце концов уже не мог самостоятельно подняться с кресла. Он все еще писал протесты, доносы и прожекты, но никто уже не хотел слушать запойного алкоголика с сомнительной биографией.

Сэр Генри Морган умер от цирроза печени в возрасте 53 лет. Его могила была смыта в море во время знаменитого Ямайского землетрясения четыре года спустя. Один из самых жестоких и успешных корсаров всех времен нашел последнее пристанище на дне океана.

Глава XIX. Острова сокровищ

К концу XVII века в мире произошли большие перемены. Отразившиеся, разумеется, и на пиратах.

Два столетия Испания, вместе со своим извечным союзником — Габсбургской Империей, противостояла всему остальному миру. Испании принадлежало большинство заморских владений, испанские корабли перевозили их богатства, а испанские колонисты — осваивали дальние, а потому весьма удобные для грабежа страны. Ну а пираты… пираты старались все это прибрать к рукам, пользуясь покровительством враждебных испанцам держав: Франции, Англии и Голландии.

Теперь ситуация поменялась. Испанцы, разгромленные в нескольких европейских войнах, разоренные постоянными сражениями и неумелым государственным управлением превратились в одну из обыкновенных европейских стран, к тому же союзника своего извечного врага — Франции. Другие державы в свою очередь обзавелись обширными владениями в Америке, Азии и даже Африке с Австралией, и поддерживать буйные и неуправляемые корсарские дружины стало для них себе дороже. Флибустьеров выставили взашей сначала с Тортуги, а затем и с вотчины Моргана — с Ямайки, в результате чего они лишились едва ли не главного — возможности сбывать награбленные ценности. Убегать после успешных, или неудачных походов тоже стало особенно некуда.

С другой стороны, изменилась техника и тактика морских сражений. На смену неповоротливым галеонам с огромными башнеподобными надстройками пришли быстрые и маневренные фрегаты, а на место примитивных медных пушек — сравнительно легкие и скорострельные карронады, мечущие тяжелые чугунные ядра. Атака на такие корабли с маленьких лодок превратилась в избиение нападающих, подобраться на расстояние абордажа теперь могли только такие же крупные, прочные и хорошо вооруженные корабли с умелыми моряками и артиллеристами.

Наконец, изменились и направления грузоперевозок. Если раньше основные ценности отправлялись в Европу из Америки через порты Карибского моря, то в XVIII веке гораздо большую привлекательность представляли суда, идущие из Индии и Индокитая. Перехватывать их надлежало в Индийском океане, но чтобы добраться туда требовалось иметь надежные мореходные суда, плыть несколько месяцев мимо враждебных берегов и устраивать базы в малоизученных местах, населенных воинственными дикарями. Все это было гораздо сложнее и неудобнее, чем налаженная схема грабежей испанских портов и караванов

Соответственно новым условиям, появляется и новый тип пирата. Теперь это не дикий охотник на быков, не бродяга-голодранец с преступными наклонностями и не неудачник, решивший поправить свои дела грабежом. Теперь корсарами становятся практически исключительно настоящие моряки, у которых есть нормальный мореходный корабль, и которые умеют им управлять по-крайней мере не хуже, чем матросы торговых судов, представляющихся их потенциальной добычей.

Откуда же взяться таким лихим молодцам?

Тут есть два варианта.

Первый — это приватиры, фактически — наемники на королевской службе, вооружающие и снаряжающие свои суда от имени, при поддержке, а иногда и по прямому поручению государства. Даже у самых могущественных и богатых стран того времени нет возможности содержать военные флоты исключительно за счет казны, и наличие таких вот добровольных помощников позволяет восполнить недостаток кораблей и экипажей, необходимых для все нарастающих морских войн.

Естественно, приватиры существовали и до того: мы же помним Дрейка и его приятелей, снаряженных на деньги королевы Елизаветы и английских лордов. Да и наши турецкие знакомые тоже были по-существу приватирами османского султана. Однако, тогда, за редким исключением пираты все-таки оставались пиратами — они сами решали на кого нападать, от кого убегать, как организовать свои экспедиции и распорядиться награбленным добром. А своим сюзеренам высылали их долю добычи, богатые подарки и трофеи, тем самым отдавая долг за помощь и покровительство.

Приватиры же нового времени — это по-существу грабители на государственной службе, которым предписывается на кого нападать, что отбирать и которые представляют собой скорее рейдерские подразделения флота, нежели буйных и непредсказуемых отщепенцев.

Характерным примером такого пирата является знаменитый француз Жан Бар. Несмотря на статус пирата и характерное поведение — захват неприятельских судов, всю свою корсарскую карьеру этот гениальный моряк и флотоводец служил исключительно Людовику Четырнадцатому. Грабил он исключительно суда держав, с которыми Франция находилась в состоянии войны, «призы», то есть захваченные корабли, сдавал в королевскую казну. От благодарного короля Жан Бар получил дворянский титул и командование всем французским флотом в Северном море, его сын стал адмиралом, а внук — губернатором французских колоний в Карибском море. Более того, значительную часть своей жизни Жан провел в борьбе с пиратами — теми самыми алжирскими корсарами, которые продолжали дела Драгута и Хейр эд Дина и в течение столетий были союзниками французских королей.

Англия, Голландия, даже Испания — все морские державы того времени старались поощрять своих моряков становиться приватирами. И в военное время это было взаимовыгодным дельцем: короли получали целый флот из умелых и мотивированных головорезов, те в свою очередь имели возможность не просто прокормить себя, но и обогатиться так, как это сложно было бы сделать, оставаясь на суше.

Однако, даже в то время войны не велись непрерывно, и следом за боями наступали времена мира. Армии распускались, боевые корабли ставились, как теперь сказали бы, «на консервацию». Но оставшиеся без работы пираты не могли просто так взять и уйти на покой, тем более, что ничего, кроме морского разбоя, они по-существу не умели. Тогда они уходили в открытый океан, подальше от королевских чиновников, военных и правосудия, и продолжали заниматься там привычным делом, создавая второй тип корсаров — пиратов открытого моря.

К этому же типу пиратов примыкали и всевозможные бунтовщики, которым удавалось заполучить корабль в результате бунта, или измены. Морское дело в XVIII веке оставалось сложным и неприятным: во флотах практиковались телесные наказания, другими словами, за любые провинности матросов нещадно били. Постановка и уборка парусов, сопряженные с лазанием по мачтам и реям были рискованным делом, требующим недюжинного здоровья и бесстрашия. Кормили из рук вон плохо: холодильников по-прежнему не было, гниющую воду приходилось разбавлять спиртом, от неизбежных сухарей и солонины начиналась цинга, в холодных водах свирепствовали простудные заболевания, в тропиках и на экваторе — малярия и лихорадка. Немудрено, что такая служба нравилась далеко не всем, и неудивительно, что многие моряки не могли устоять перед искушением сбросить иго ненавистных офицеров и всласть насладиться возможностями, которые давала вольная жизнь вдали от европейских берегов.

Собственно, романтические пираты Фенимора Купера и Роберта Льюиса Стивенсона — порождение именно этой эпохи, кораблей-одиночек с бесшабашными командами, готовыми воевать со всем миром ради даже не столько добычи, сколько свободы и удалой легкой жизни.

Нашлось для пиратов и новое место сбыта награбленного. Им стали английские колонии в Северной Америке (пока еще не Соединенные Штаты). Трудолюбивые колонисты быстро обогащались и были не прочь сменять заработанные деньги на предметы роскоши, которые, как на зло, утекали в основном в метрополию — Англию. Ценили они и дешевый алкоголь, производимый в бывших пиратских владениях — на карибских островах. Наконец, плантаторы Каролины и Джорджии остро нуждались в рабах, которые составляли тогда основу американского сельского хозяйства.

В итоге у пиратов сложились два характерных маршрута, вошедшие в историю, как «пиратские треугольники». Сначала корсары отправлялись к африканскому побережью, покупали, или захватывали там рабов и везли их на Барбадос, или Ямайку. Там живой товар выменивался на ром, который сбывался в американских портах.

Существовал и обратный маршрут: американские товары отвозились на карибские острова, там выменивались на алкоголь за который в Африке приобретались рабы, отправлявшиеся прямиком на плантации Северной Америки.

Естественно, эти торговые операции, в большинстве своем незаконные, пираты осуществляли, когда не удавалось сделать что-то более стоящее, например, захватить судно с хорошим выгодным грузом. В таком случае его отводили прямиком к американским берегам и сбывали за полцены местным бизнесменам, которые нередко вооружали и отдавали его в аренду тем же самым пиратам для развития их дальнейшего промысла.

Легендарными пиратами того времени стали Эдвард Тич по прозвищу «Черная борода» и английский капер Уильям Кидд.

Черная борода стал прообразом едва ли не всех хрестоматийных пиратов, литературных и кинематографических. Громадного роста и суровой внешности, он любил ярко одеваться и производил впечатление столь же смешное, сколь и устрашающее. Начав с командования небольшим шлюпом, он скоро имел под командованием целый флот из быстроходных и хорошо вооруженных кораблей, крейсировавший между Карибами и американским Югом захватывая все суда, которые удавалось взять на абордаж. Его флагманский корабль, названный «Месть королевы Анны», наводил ужас на моряков торгового флота.

Несмотря на устрашающий вид и много раз доказанное бесстрашие, Тич был человеком умным и подходил к пиратству скорее как к бизнесу, нежели к безрассудному грабежу и разбою. Он никогда не применял насилие там, где можно было решить проблему переговорами и всегда исполнял свою часть обязательств, что позволяло выходить сухим из воды даже в тех случаях, когда гибель казалась неминуемой. Кроме того, Тич подружился с чиновниками и бизнесменами колонии Северная Каролина, где не только спокойно сбывал награбленное, но и пополнял экипаж и восстанавливал свои суда после схваток и абордажей.

Однако, в своей разбойничьей жизни пират отличался удивительной даже для его ремесла наглостью и бесстрашием. В отличие от большинства «коллег», старавшихся избегать захвата дружественных, в основном английских, кораблей, чтобы не навлекать на себя гнев крупнейшей морской державы, Тич грабил всех подряд. Правда, особо он не лютовал: пытки и бессмысленные убийства, подобные тем, что учинял Морган, не практиковал, однако деньги и ценности выгребал подчистую.

Дошло до того, что со своей маленькой эскадрой Черная Борода устроил блокаду целого города, и не где-нибудь на Барбадосе, а Чарльз-тауна (ныне Чарльстона) в Южной Каролине. Он захватывал все суда, которые подходили — пытались войти или выйти из гавани, не избежал этой участи даже лоцманский катер. Колонистам пришлось заплатить выкуп и за снятие осады, и за свое имущество, который Тич немедленно потратил в соседней Северной Каролине.

В конце концов Тич, которому молва приписывала несметные богатства, спрятанные в разных местах в виде кладов, решил остепениться. Он принял королевское помилование, предложенное ему каролинскими чиновниками, и вместе с оставшимися кораблями — часть сгнила или села на мель в этих неспокойных и сложных для мореходства водах — осел в уютном прибрежном поселении.

Однако, сделка с пиратом очень не понравилась губернатору соседней колонии Вирджиния. Вирджиния была королевским владением, тогда как Каролину король Карл II подарил нескольким своим приближенным, и она была частной собственностью лордов, которых вирджинский губернатор подозревал в головотяпстве, а их наместников — в коррупции. К тому же вирджинцев не устраивал приток бандитов из экипажей Черной бороды: в маленькой колонии не нужны были лишние головорезы.

В конце концов губернатор отрядил отряд лейтенанта Мейнарда, чтобы найти и арестовать Тича. Тот не ожидал, что его продолжат ловить и оказался захвачен врасплох. Королевские солдаты быстро перебили остатки экипажа и в финальной схватке, как в кино, сошлись главные герои: Черная борода и лейтенант Мейнард. Однако, когда Тич, бывший сильнее и фехтовавший лучше, начал побеждать, конец оказался вовсе не киношный — матросы Мейнарда набросились на него и изрубили. Голову Черной бороды лейтенант укрепил на бушприте своего корабля и так привез в Вирджинию в назидание другим пиратам.

Эдвард Тич погиб триста лет назад, но и поныне вдоль уходящих за горизонт песчаных пляжей Каролины бродят люди с металлоискателями в надежде отыскать закопанный им клад, и множество экспедиций обшарило каждый уголок, куда он когда-либо приставал, в надежде, что именно там спрятан заветный сундук.

Не меньше, чем за золотом Тича, охотятся кладоискатели за сокровищами Уильяма Кидда. И, скажем прямо, столь же неудачно. Его сундуки ищут от Китая и Вьетнама до Южной Африки и Барбадоса, но поиски эти остаются безрезультатными. Правда, семь лет назад на Мадагаскаре нашли слиток золота весом в половину центнера, который, возможно, принадлежал Кидду, однако, с тех пор о кладе не было никаких известий.

Уильям Кидд был полной противоположностью Черной бороде, и, возможно, вовсе не был пиратом. Это был офицер британского флота, получивший корабль и каперское свидетельство — документ, разрешавший захватывать корабли стран, с которыми Британия вела войну. Этим он и занялся при поддержке нескольких влиятельных лордов, ссудивших его деньгами.

Сначала дела шли гладко, однако затем Кидду попался корабль, имевший разрешение на проход одновременно и от враждебной Франции, и от английской Ост-Индской компании. Капитан колебался, однако команда, желавшая поживиться, настояла на захвате судна. Так благонамеренный английский моряк превратился в корсара. Далее Кидд захватил еще несколько судов и, в конце концов, случайно повстречал еще одного пирата, Калиффорда, служившего у него когда-то помощником. Большинство команды Кидда присоединилось к Калиффорду, который не стеснял себя условиями королевского патента, грабил все подряд, а потому нажиться с ним было проще. В качестве своей доли добычи они забрали большую часть награбленного, а также оснастку с кораблей Кидда, которые ему после этого пришлось долго чинить.

Закончив ремонт Кидд направился в Америку, продолжая захватывать и грабить суда враждебных Англии государств и считая, что в целом следует королевскому указу. Однако, по прибытии в Бостон Кидд обнаружил, что находится в розыске и весь мир считает его кровавым морским разбойником. Капитан пытался оправдаться, однако его отвезли в Британию, поспешно судили, признали виновным и повесили.

В том, что Уильям Кидд был пиратом, то есть захватывал и грабил корабли, историки не сомневаются, но вот был ли он преступником по тогдашним английским законам — об этом существуют различные точки зрения. Те, кто разделяет официальную версию, считают, что Кидд грубо превысил свои полномочия, нападал на корабли нейтральных и дружественных Англии государств, разделил и скрыл добычу, в общем вел себя, как отъявленный преступник.

Другие полагают, что Кидда, говоря современным языком, «подставили», сам он честно выполнял предписания, нарушая морскую торговлю враждебных Англии государств, а неблаговидные поступки его заставляли совершать бунты экипажа и Роберт Каллифорд, имевший более многочисленную команду и могущий диктовать свои условия. Известно только, что лорды, снарядившие Кидда, остались должны ему кругленькую сумму, и ни один из них не поддержал капитана в суде, а сам суд был проведен со множеством нарушений.

К концу XVIII века пиратство стало одним из самых распространенных и самых ненавидимых преступлений, особенно в Англии, чья экономика сильно зависела от привозных товаров. Английские законы против пиратства отличались чрезвычайной жестокостью, уличенных хотя бы в сочувствии к корсарам безжалостно вешали. Такое же наказание полагалось за участие в мятеже, или хотя бы за отказ противодействовать мятежникам. В частности, когда экипаж знаменитого брига «Баунти» поднял бунт и высадил капитана Блая в открытом море (капитан и верные ему члены команды спаслись, хотя их путь домой оказался нелегким), Англия послала военный корабль с приказом изловить и наказать мятежников. И, хотя дело происходило далеко в Тихом океане, капитан корабля нашел большую часть бунтовщиков на Таити, переловил и доставил в Британию, где их судили и повесили в гавани Портсмута, за исключением троих, получивших королевское помилование.

Спастись удалось только тем, кто успел ранее сбежать с Таити на одинокий необитаемый остров Питкэрн, население которого и поныне составляют потомки мятежной команды. Такая принципиальность была проявлена английским судом несмотря на то, что мятежники никого не убили, не ранили, не захватывали никаких судов, кроме собственного, и вообще вели себя относительно мирно, если не считать тех, что остались на Питкэрне — эти как раз передрались и устроили кровавую резню, но об их участи суд, разумеется, ничего не знал.

В результате суровости законов и непреклонности капитанов фрегатов — охотников за пиратами, корсарство начало сходить на нет. Появление Соединенных Штатов лишило пиратов последней хорошей базы, а когда в XIX веке на смену парусникам начали появляться пароходы, морским разбойникам стало совсем туго. Пароход не зависит от направления и силы ветра, поэтому паровой корабль мог нагнать и обезвредить корсаров, тогда как они, в свою очередь, не могли использовать пароходы, требовавшие регулярной заправки углем, то есть захода в порты. Если парусный корабль мог по много месяцев находиться в плавании, нуждаясь разве что в пресной воде для экипажа, то пароход должен был постоянно где-то бункероваться, и это приблизило конец пиратства даже быстрее, чем усилия военных флотов и правительств. После середины XIX века пираты на большей части морей и океанов практически исчезают, лишь в китайских морях, где все еще снуют местные джонки, для них сохраняются кое-какие возможности. Возродится пиратство лишь через 60 лет с началом Первой мировой войны, и оно будет мало похоже на лихие подвиги Дрейка, Моргана и Тича.

Глава XX. Рейдеры

С концом XVIII века пиратство начинает сходить на нет. Все, буквально все складывается неблагоприятно для корсаров. Новое столетие начинается с Наполеоновских войн. При Абукире и Трафальгаре сталкиваются уже не эскадры, но огромные флоты — куда в этой мясорубке несчастным приватирам. Да и где их взять, когда все моряки либо призваны на военную службу, либо возят из колоний необходимые для Европы товары? Лишних среди них просто нет.

После того, как благодаря капитану Куку найдена причина цинги, изводившей и губившей целые поколения матросов, условия службы на флоте стремительно улучшаются. В рационе моряков появляются фрукты и овощи, отменяются телесные наказания. За все подряд уже не вешают без суда — люди, умеющие управлять кораблями, нужны родине. Изводить их понапрасну — бессмысленная трата ценных ресурсов.

Затем на смену парусникам приходят пароходы, и пиратам становится совсем туго. А новые бомбические пушки, которые невозможно поставить на обычный купеческий корабль окончательно разделяют суда на гражданские и военные. Да так, что первые не имеют никаких шансов против вторых.

Пиратство еще некоторое время подает признаки жизни в отдаленных уголках Земли, но и там его приканчивает отсутствие удобных баз и невозможность сбыть награбленное. Так, что к середине XIX века корсары и флибустьеры окончательно уходят в прошлое, превращаясь в страшные сказки на ночь, да завсегдатаев приключенческих романов, мало похожих на реальных головорезов недалекого прошлого. А с появлением радио и быстроходных катеров береговой охраны кажется, что пиратство никогда уже не сможет возродиться: ведь стоит судну подать сигнал тревоги, и все вокруг немедленно поспешат ему на помощь.

Однако, наступает новый, XX век, и корсарство внезапно возрождается старым проверенным способом. В начале столетия в мировой войне сходятся великие морские нации: Англия, Франция, Италия, Россия и державы континентальные: Австрия и Германия. У Германии есть мощный флот, но он все же значительно уступает флоту противников, да к тому же заперт им в Балтийском и Северном морях. В то же время Британия критически зависит от товаров, доставляемых из колоний, без них она не сможет не то, что вести войну, но даже прокормить себя. Если остановить поток судов, везущих в Англию металл, селитру, пшеницу и массу всего прочего — у немцев появляется шанс на победу. И в море выходят рейдеры — по сути те же приватиры, но лучше оснащенные, имеющие суда снабжения для пополнения запасов топлива и провианта, снабженные планами и инструкциями Генерального штаба.

На перехват британских и союзных им торговых судов были брошены все силы, которые можно было задействовать. Среди них были и военные корабли, в основном быстроходные крейсеры, лучше всего приспособленные для дальних океанских плаваний, и вооруженные гражданские суда, которые, после оснащения пушками, назвали «вспомогательными крейсерами». Все они рыскали по морям, стараясь держаться как можно дальше от британских берегов, где можно было встретить крупные боевые корабли противника. Они перехватывали, топили и брали в плен все суда, которые удавалось найти и догнать. По-существу их работа ничем не отличалась от пиратства былых времен, если не считать размах, с которым была организована эта деятельность.

Одним из наиболее успешных немецких рейдеров был обыкновенный банановоз Pango, на который установили несколько пушек, назвали его красивым именем Мёве (чайка) и отправили бороздить океанские просторы. Пользуясь тем, что с виду «Чайка» ничем не отличалась от торгового судна, за три года плаваний она потопила и захватила полсотни судов, часть из которых удалось отправить в Германию, а остальные упокоились на морском дне. У англичан не было возможности приставить к каждому торговому судну по военному кораблю, и их коммерческий флот нес огромные потери. Корабль прослужил всю войну, причем его разбойничью деятельность так и не удалось пресечь и остановить.

«Чайка» был далеко не единственным вспомогательным крейсером, охотившимся в океане за транспортными судами Антанты. Десятки других вооруженных пароходов бороздили Атлантику, Индийский и даже Тихий океан, нанося союзникам тяжелый ущерб. Иногда пиратов удавалось найти и обезвредить, но многие продолжали свои набеги, пополняя запасы в германских колониях, либо нападая на незащищенные поселения в дальних уголках света, заправляясь там топливом и продовольствием и снова отправляясь на свой промысел.

Еще опаснее были настоящие военные корабли, также отправленные разбойничать на морских коммуникациях. Основная мощь английского и французского флотов сосредотачивалась в Европе. Защищать свои дальние владения они могли лишь одиночными кораблями, зачастую слишком слабыми, чтобы противостоять германским крейсерам.

Особенно наглядно показал это рейд эскадры немецкого адмирала Шпее, состоявшей из пяти крейсеров и способной успешно бороться с любыми силами, которые могли собрать их противники в своих заморских колониях. Флот Шпее был направлен для противодействия подвозу военных грузов с Тихого океана, особенно чилийской селитры, необходимой для изготовления пороха и других взрывчатых веществ. Много месяцев крейсера наводили ужас на английские колонии от Индии до Соломоновых островов, топили транспортные и военные корабли, обстреливали порты. Дошло до того, что крейсеру «Эмден» удалось проникнуть в порт Пенанг, потопить стоявшие там русский крейсер и французским миноносец, обстрелять гавань и безнаказанно уйти обратно. Союзники устроили на немецкую эскадру настоящую охоту, но по началу добились весьма сомнительных успехов: на потопление «Эмдена» австралийским крейсером «Сидней» Шпее ответил оглушительной победой у мыса Коронель, когда на дно отправились два английских крейсера со всей командой и адмиралом, немцы же потеряли всего два человека.

Это побоище вызвало панику в британском Адмиралтействе. Прекращение поставок стратегических грузов могло нанести англичанам непоправимый ущерб. В Англии была срочно сформирована мощная эскадра, включавшая в себя два линейных крейсера, каждый из которых был мощнее всех кораблей Шпее вместе взятых. Этот флот был направлен на юг с задачей перехватить немцев по дороге обратно в Германию. Сделать это было, однако, очень непросто: попробуй найди несколько корабликов в необъятных океанских просторах.

Как это часто бывает, англичанам помог случай. Немецкий адмирал решил увенчать свой триумфальный поход еще одной маленькой операцией — захватом английской базы на Фолклендских островах. Это казалось очень простой затеей — база была практически не защищена, зато на ней хранились порядочные запасы угля, весьма полезные немцам для спокойного возвращения домой. К тому же взять в плен британского губернатора было весьма заманчиво с политической точки зрения.

Командир крейсера «Гнейзенау» пытался отговорить Шпее от этой затеи, но адмирал считал, что все должно получиться хорошо и гладко.

Туманным утром немецкие крейсера подошли к Фолклендским островам и приготовились к высадке десанта, но внезапно впередсмотрящие принялись обеспокоенно звонить на мостик: в гавани Порта Стэнли происходило какое-то непонятное движение. По мере того, как утренний бриз разгонял туман, движение становилось все более понятным: это выходили на рейд линейные крейсера британцев. Вообще-то их уже не должно было быть на Фолклендах, но случилось так, что тащившийся вместе с новыми кораблями древний броненосец «Канопус» в очередной раз сломался, и адмирал Стэрди решил задержаться до его починки. Немецким пиратам, везение которых продолжалось добрые полгода, в последний момент не подфартило.

Дальше все получилось так же, как в битве у Коронеля, только роли противников поменялись. Англичане хладнокровно догнали корабли Шпее и расстреляли их из своих более мощных и дальнобойных орудий. Из пяти немецких крейсеров четыре отправились на дно, унеся с собой жизнь двух с половиной тысяч моряков. Англичане в свою очередь потеряли шестерых.

Победа у Фолклендских островов стала первым успехом англичан в войне и сильно приободрило приунывших было британцев. Немцы, в свою очередь, убедились в необходимости охотиться за торговыми судами так, чтобы не попадаться сильным военным эскадрам.

Это наблюдение подтвердилось в следующей мировой войне. Здесь роль морских перевозок снова была огромной: теперь США снабжали всех своих союзников, а у Германии уже не было такого флота, который мог бы противостоять англичанам и американцам в открытом бою. В результате все морские силы Германии были брошены на войну с транспортными судами.

Надводный флот в этом сразу же не преуспел. Первый же крупный германский рейдер, по иронии судьбы называвшийся «Граф Шпее» был настигнут англичанами невдалеке от того места, где в прошлую войну утонул сам граф. Немецкий «карманный линкор» успешно отбился от трех британских крейсеров, но вместо того, чтобы уйти в открытое море, направился в Уругвай в надежде починить полученные в бою повреждения. За три дня, которые уругвайское правительство дало немцам на стоянку, англичане подогнали еще один старый крейсер и так напугали немцев слухами про огромный флот, поджидающий их у выхода в океан, что те предпочли утопить свой корабль на мелководье.

Следующим в набег на атлантические конвои был отправлен один из мощнейших кораблей мира — линкор «Бисмарк». И ему тоже не повезло: англичане застукали его еще в Норвегии и бросили все силы на поимку самого могучего пиратского корабля всех времен. Линейный крейсер «Худ», красу и гордость британского флота, «Бисмарк» потопил. От новейшего линкора «Принц Уэльский» отбился. Но по пятам за ним шел чуть не весь английский флот. Кончилось тем, что недалеко от французского берега корабль настигли самолеты-торпедоносцы с подоспевшего авианосца «Арк Ройал» и всадили в него черт знает сколько торпед, заклинив винты и рули. Затем подоспевшие линейные корабли расстреляли бедолагу артиллерийским огнем.

Спасшегося корабельного кота подобрал эсминец «Казак», который в свою очередь был вскорости потоплен подводной лодкой. Котика спасли и в этот раз, приютив на том самом авианосце, однако и его настигли немецкие торпеды. В третий раз бедолагу подобрал британский патрульный катер и от греха команда решила поселить пушистого пирата на берегу, где уже нечему было тонуть. Непотопляемый Сэм пережил три своих корабля и скончался в преклонном возрасте, так и не выйдя больше в море.

Что до немецких рейдеров, то апофеозом их неудач стал «Новогодний бой» в ночь с 31 декабря 1942 на 1 января 1943 года, когда два немецких тяжелых крейсера настигли в Арктике большой конвой с грузом американских товаров, идущий в СССР. Немцы выпустили по транспортам полторы сотни снарядов, не попали ни разу, после чего взбешенный Гитлер распорядился отправить надводный флот на металлолом. Правда, он скоро передумал, но толку от этих кораблей в самом деле было немного.

Неудачи профессионалов, однако, успешно компенсировали «любители». В океан вновь отправились «вспомогательные крейсеры» — вооруженные пароходы. Они успешно захватывали и топили грузовые суда, разбойничая от Канады до Австралии. А флоты Союзников гонялись за ними по всем морям как будто на дворе снова наступил XVIII век. Более того, на долю одного из этих кораблей выпал успех, достойный Моргана или Дрейка. Вспомогательный крейсер «Корморан», обычный коммерческий пароход, наспех вооруженный несколькими пушками, искал себе добычу у берегов Австралии, когда навстречу ему показался самый настоящий крейсер «Сидней». Пусть вас не смущает слово «крейсер» применительно к «Корморану» — в сочетании со словом «вспомогательный» оно означает обычное гражданское судно, наспех и кое-как переделанное для стрельбы и нескольких старых пушек. Тогда, как без этого слова «крейсер» — это мощный военный корабль с башенной артиллерией, броней и экипажем из профессиональных военных.

В общем «Сидней» должен был разделать своего противника в одну калитку, но «Корморан» выглядел обычным торговым судном, и австралийский капитан планировал высадить на него досмотровую партию и просто проверить груз. О том, что этот мирный с виду пароход — отважный и безбашенный пиратский корабль австралийцы сообразили только когда подошли почти вплотную. На «Корморане» сбросили маскировочные сетки, расчехлили орудия и дали залп. Австралийский крейсер вспыхнул, как факел, и, беспорядочно отстреливаясь исчез в ночи. Вскоре немцы услышали сильный взрыв и больше о судьбе крейсера никто не знал до начала XXI века, когда его нашли водолазы.

«Корморан» тоже был пробит во многих местах, но тонул гораздо медленнее, так, что его экипаж успел погрузиться в шлюпки и благополучно доплыть до берега.

Ну а лучшими пиратскими кораблями оказались подводные лодки. До самого конца войны они вели борьбу на коммуникациях Союзников, уничтожая множество кораблей. И только колоссальная промышленная мощь Соединенных Штатов, позволявшая строить новые суда быстрее, чем немцы успевали их топить, сделала возможной победу в этой странной и сложной битве.

С окончанием войны пиратство снова практически исчезает. Теперь кроме скоростных катеров и военных кораблей врагами корсаров становятся самолеты и вертолеты, спутниковая навигация и связь. Даже находясь в открытом море корабль всегда может передать сигнал бедствия, и через несколько часов ему на помощь примчится все, что есть поблизости, как плавающее, так и летающее. По-крайней мере так предполагалось первые шестьдесят лет после окончания Второй Мировой войны.

Однако, наступил XXI век и пираты снова подняли голову. Теперь они вернулись к тактике буканьеров, подзабытой за пять веков, но все еще эффективной. В мире есть несколько мест, где огромное количество судов вынуждено проходить через узкие заливы, или проливы. Так обстоят дела на подходе к Суэцкому каналу, в Ла Манше, у побережья Нигерии, в Малаккском проливе и некоторых других местах. Вооруженные автоматами и гранатометами корсары на небольших быстроходных катерах прячутся в окружении рыбачьих лодок, отличить от которых их практически невозможно. Увидив танкер, или контейнеровоз, стоимость которого с грузом может достигать миллиарда долларов, они догоняют судно, высаживаются на него и заставляют экипаж повернуть к берегу. К моменту подхода помощи, пираты уже имеют в заложниках и корабль, и экипаж, и требуют за них немаленький выкуп.

Для жителей бедных стран, таких, как Нигерия, этот бизнес представляется не менее привлекательным, чем для флибустьеров Карибского моря образца XVI века. А сомалийские пираты стали десять лет назад пугалом для всего мира. С наглостью, равной наглости своих предшественников по ремеслу, они атаковали практически любое судно, проходящее в Аденском заливе, так, что даже эскорт и постоянное патрулирование военных кораблей не всегда могло защитить от нападения и захвата. Судовладельцы нанимали вооруженную охрану, многие страны посылали к побережью Сомали свои эскадры, тем не менее разбой не прекращался ни на день и казалось, что остановить его невозможно.

Справиться с пиратами смогли арабские шейхи, чьи нефтяные доходы сильно страдали от каждого захваченного корсарами танкера. Договорившись между собой, они наняли частную военную компанию — по-сути таких же головорезов — и отправили их на сомалийское побережье. Те прошли его из конца в конец, по пути объясняя встречным рыбакам, что у них есть выбор: либо заниматься рыбным промыслом, сдав оружие и получая за это от шейхов небольшую, но постоянную стипендию, либо быть расстрелянными на месте безо всякого суда по примеру англичан, вешавших за одно подозрение в сочувствии корсарам. Сомалийцы сделали правильный выбор, и захваты судов практически прекратились.

Но, хотя в наше время пиратство уцелело только в редких и экзотических уголках мира, история настойчиво подсказывает, что пройдет десять, пятьдесят, сто лет — и оно возродится. Ни в такой форме, как раньше, так в какой-нибудь новой. Ибо пока существует мореплавание и морская торговля, будет существовать и морской разбой.

Пираты и нации

Возможно, вы в какой-то момент возмущенно выдохнули. Мол, какие же они пираты, они же кадровые военные. Это адмира граф фон Шпее-то пират?

Но, как вы могли убедиться в том числе и при прочтении этой книги, пиратство — это не киношная разбойничья вольница, когда каждый сам за себя, не признавая никаких государств и никакого начальства. Этот романтический образ, сделавший убийц и головорезов чуть ли не положительными героями, выдуман писателями XIX и XX веков. На деле же пираты почти всегда кому-нибудь, да служили.

Гомер называет своих персонажей царями и героями, хотя по поведению они самые настоящие морские разбойники, да и окрестные народы никак иначе их и не воспринимали. Вся греческая цивилизация, на которой, между прочим, стоит нынешняя европейская — выстроена пиратскими государствами на грабежах и убийствах.

Викинги тоже ходили в свои походы не только наживы ради. При любом удобном случае они норовили оттяпать себе кусок земли, заселиться туда и править. И не просто норовили, но и оттяпали, причем не только негостеприимные Гренландию с Исландией, но и вполне благополучные Нормандию, Англию, Калабрию с Сицилией и, не много ни мало, Киевскую Русь. Про их исконные скандинавские земли и говорить нечего.

Английские пираты XVI века почти все стали адмиралами, дворянами и крайне почтенными людьми, гордостью британского морского флота. Даже кровопийца-Морган под конец остепенился до роли правительственного чиновника. Служил королю Жан Бар, султану служили Драгут и братья Барберусса… Даже капитан Кид, и тот был моряком на английской службе.

Это и не странно: противопоставить себя обществу, выйти за рамки всех наций и народов, несомненно, романтично и соблазнительно, но жить таким изгоем и отщепенцем трудно даже негодяю. Ведь помимо резни нужно где-то сбывать награбленное, для попоек нужно покупать выпивку, и даже дорогой камзол должен быть где-нибудь, да пошит. Поэтому самые отвратительные подонки стремились хоть как-нибудь, да легализоваться, получить пусть просроченный, или липовый, но королевский патент, каперское свидетельство, присягнуть кому-нибудь на верность. Ну а в большинстве случаев пираты представляли собой, как сказали бы сейчас, частные военные компании с широкими полномочиями и высокой степенью автономности. А то и государственных служащих, уполномоченных топить и грабить. И в этом смысле ни граф Шпее, ни командиры «Корморана» и «Мёве», ни даже немецкие подводники Второй мировой не были исключением.

Примечания

1

https://bit.ly/3XosPad

2

https://bit.ly/3EsSjN5

3

http://bit.ly/3IlVS9W

4

https://sitekid.ru/istoriya/piraty/piraty_drevnego_mira.html

5

http://bit.ly/3lDElRy

6

http://bit.ly/3YLbHMP

7

http://bit.ly/3K9K77Q

8

http://bit.ly/40Wm56r

9

http://bit.ly/3Scp7zz

10

https://bit.ly/3Scp7zz

11

https://briefly.ru/gomer/odisseja/

12

http://bit.ly/3jVwKNT

13

https://bit.ly/3Scp7zz

14

https://bit.ly/3Scp7zz

15

https://bit.ly/3Scp7zz

16

https://bit.ly/3Scp7zz

17

https://bit.ly/3Scp7zz

18

http://bit.ly/3In1Nvu

19

Энгус Констам «Пираты: история каперов, флибустьеров и корсаров»

20

Энгус Констам «Пираты: история каперов, флибустьеров и корсаров»

21

Энгус Констам «Пираты: история каперов, флибустьеров и корсаров»

22

Энгус Констам «Пираты: история каперов, флибустьеров и корсаров»

23

Хаджидаки Э. КРИТСКОЕ ЭЛЛИНИСТИЧЕСКОЕ ПИРАТСТВО

24

Энгус Констам «Пираты: история каперов, флибустьеров и корсаров»

25

Энгус Констам «Пираты: история каперов, флибустьеров и корсаров»

26

Энгус Констам «Пираты: история каперов, флибустьеров и корсаров»

27

http://bit.ly/3IlVQit

28

Энгус Констам. «Пираты: история каперов, флибустьеров и корсаров»

29

Энгус Констам. «Пираты: история каперов, флибустьеров и корсаров»

30

Томпсон Э. Римляне и варвары. Падение Западной империи

31

Томпсон Э. Римляне и варвары. Падение Западной империи

32

http://bit.ly/3E7yudP

33

http://bit.ly/3E7yudP

34

http://bit.ly/3E7yudP

35

Ларс Браунворт. «Морские волки: история викингов»

36

http://bit.ly/3E4NAAK

37

Браунворт, Ларс. Морские волки: История викингов. — Москва: Издательство АСТ: ОГИЗ, 2022

38

Ларс Браунворт. Морские волки: история викингов

39

Ларс Браунворт. Морские волки: История Викингов

40

Источник: Гюркан, Эмрах Сафа. Корсары султана: священная война, религия, пиратство и рабство в османском Средиземноморье, 1500–1700 гг. — Москва: Эксмо, 2022

Content

Краткий курс истории пиратства
Константин Хайт
Ольга Амирова
Анна Валиева

Глава I. Происхождение пиратства

Глава II. Египетские легенды о моряках и разбойниках

Корабли, мореплавание, пиратство

Глава III. Народы Моря и Троянская война

Глава IV. Морской котик и бывалый спецназовец Одиссей возвращается домой

Глава V. Аргонавты идут на дело

Глава VI. Аргонавты возвращаются на базу

Глава VII. Легионеры против пиратов

Ром и трубки

Глава VIII. Морские разбойники на закате Империи

Глава IX. Викинги — самые успешные пираты в истории

Глава X. Викинги в восточных землях

Глава XI. Тор, Один, козлы и гномы

Глава XII. Как они жили

Глава XIII. Кровожадные завоеватели

Глава XIV. Ушкуйники

Морские сражения, или где нас обманывают

Глава XV. Личный пират Ивана Грозного

Глава XVI. Братья Барберусса

Глава XVII. Пираты королевы Елизаветы

Инвалиды

Глава XVIII. Флибустьеры и буканьеры: пираты Карибского моря

Глава XIX. Острова сокровищ

Глава XX. Рейдеры

Пираты и нации

Примечания