Алексей Волынец

Неожиданная история быта

Глава 1. Античные трусы и бельевой милитаризм

В отличие от других деталей человеческого быта, нательному белью очень не повезло с историей. Века не щадили этот интимный предмет из недолговечной ткани, а царившая до недавнего времени пуританская мораль не способствовала сохранению памяти об этой стороне нашей жизни.

Бикини цезарей и фараонов

В середине XX столетия археологи раскопали на Сицилии богатую древнеримскую виллу. Одну из обнаруженных фресок тут же назвали «Девушки в бикини». Напомним, что бикини тогда только вошли в нашу жизнь, а на фреске IV века античные римлянки гуляли с зонтиками, играли в мяч и даже занимались с гантелями в одежде, которую сложно назвать иначе, чем купальник-бикини.

Но вскоре «нашлись» трусики-бикини на два тысячелетия старше сицилийских. В египетских Фивах в одной из гробниц среди настенных росписей, созданных в XV веке до нашей эры, археологи увидели несколько изображений полуобнаженных женщин в трусиках вполне привычной нам формы.

Но историкам пришлось бы долго фантазировать на тему покрояи трусов римских цезарей и египетских фараонов, если бы не счастливый случай при археологических раскопках в Лондоне. Там в 1958 году на улице королевы Виктории, где много веков назад располагался центр античного Лондиниума, римского предшественника британской столицы, обнаружили трусики, сделанные из кожи.

Оказывается, в далёком прошлом эта интимная часть одежды изготавливалась не только из ткани, которая никогда бы не сохранилась за две тысячи лет. Трусы из мягкой кожи по покрою отличаются от привычных нам лишь отсутствием резинок, которые заменяют завязки на боках. Найденные в британской столице античные трусики археологи датировали первым веком нашей эры, так что теперь этот экспонат Лондонского музея по праву считается самым древним бельём, сохранившимся до наших дней.

Ископаемое бельё

Белью не из кожи, а из ткани повезло куда меньше. Долгое время самой древней из сохранившихся была нательная рубашка французского короля Людовика IX. Он умер во время очередного крестового похода, тут же был признан святым и семь веков его льняная сорочка хранилась среди церковных реликвий в столице Франции, в знаменитом соборе парижской Богоматери.

Влажная европейская почва не щадит льняные ткани, из которых делалось средневековое бельё. Лишь в 2008 году историкам несказанно повезло — при реконструкции средневекового замка Ленгберг в австрийском Тироле, в одном из помещений, замурованных более пяти веков назад, обнаружили сундук. В нём, среди прочих вещей, нашлись завёрнутые в одеяло кожаные ботинки. Чтобы обувь при длительном хранении не потеряла форму, неизвестная нам рачительная хозяйка пять столетий назад засунула в носки ботинок наполнитель, старые рваные тряпки. Этими тряпками оказались трусы и бюстгальтер — самые древние из дошедших до нас.

Современный вид на замок Ленгберг, а ниже найденные в нём артефакты:

Сухость замурованного помещения, крепкий сундук и кожа обуви сохранили средневековую материю. Неоднократно штопанные трусики по покрою ничем не отличаются от античных «бикини» с завязками. А вот впервые в человеческой истории найденный бюстгальтер очень похож на современный, те же бретельки и чашечки для грудей. Поэтому женщину-археолога Беатрикс Нутс из университета Инсбрука, которая первой исследовала эти находки, даже подозревали в подлоге. Но радиоуглеродный анализ показал, что бюстгальтер был сшит из льняной ткани в период с 1440 по 1485 год — за четыре века до первого патента на эту деталь женской одежды.

Бельевой милитаризм

В прошлом самым дорогим и сложным в изготовлении бельём были отнюдь не женские «дьявольские штучки», как называл дамские корсеты кардинал Мазарини. Самым важным считалось мужское бельё для всадников, имевшее поистине стратегическое значение. Кальсоны для кавалериста требовали чрезвычайно аккуратных швов, очень кропотливой ручной работы. Ведь за час галопа или аллюра любой неверный стежок в швах сделает кровавую рану в паху и выведет из строя бравого гусара быстрее, чем вражеская сабля.

И если дамское бельё всегда считалось чем-то слишком интимным, то отношение к мужскому белью в прошлом было совсем иным. Например, русское искусство «золотого века» не знает даже намёков на женское «исподнее», зато картина с нижним мужским бельём открыто украшала Зимний дворец. Называлось это произведение живописи в духе присущего императору Николаю I демонстративного милитаризма «Солдаты Лейб-Гвардии Московского полка стирают белье».

На картине придворного художника Гебенса усатые гвардейцы радостно стирают рубашки и подштанники в компании крестьянок. Те, в отличие от солдат, одеты полностью — раздеть их было бы «не комильфо», ведь женское население России до начала XX века не знало иного белья, кроме исподних рубашек и нижних юбок. Конструкции из корсетов, панталон, поясов для чулок и прочей довольно сложной дамской «сбруи» были доступны лишь считанным процентам в верхах общества. Кстати, чуть более века назад такой полный набор женского нижнего белья весил более 2 кг и требовал немалой сноровки в обращении.

Не случайно упрощением интимного дамского туалета век назад занялся один из самых хитроумных персонажей русской истории тех лет — знаменитый провокатор Евно Азеф. Бежав от революционеров и полиции в Германию, он в 1915 году открыл фабрику корсетов и нижнего белья, сообразив, что в условиях мировой войны будет востребовано бельё попроще и подешевле.

Именно Первая мировая война превратила кустарное производство белья в большую промышленность. Многомиллионные войска потребовали невиданного количества трусов и подштанников. Только русская армия за три года износила более 80 миллионов комплектов «исподнего».

Так что не удивительно, что уже в советское время первый государственный стандарт по нательному белью, принятый в 1938 году, описывал именно солдатские трусы. Впрочем, в том же году газета «Правда», главное издание правящей коммунистической партии, не стесняясь, печатала такую рекламу: «Снижены цены и значительно расширен ассортимент по отделу дамского белья. Сорочки и комбинации из батиста, маркизета, шифона и других тканей с художественными вышивками, кружевами…»

Глава 2. Водка и власть

Взаимоотношения государства и алкоголя в русской истории

Алкоголь издавна влиял на историю государства российского — достаточно вспомнить летописные слова князя Владимира «Руси есть веселие пить», предопределившие выбор между исламом и христианством. Можно вспомнить и более поздние примеры почти геополитического влияния алкоголя на Русь — в 1377 году ордынцы разгромили русское войско на реке Пьяне. «Пили без меры, и напивались допьяна, и ездили пьяными. Поистине, за Пьяною пьяные!» — доходчиво объясняет древнерусский летописец причины поражения, надолго отодвинувшего ликвидацию ордынского ига.

Так что алкоголь издавна был в фокусе внимания российской власти. За минувшие века побывал он и главным средством наполнения бюджета, и государственной наградой, и важным инструментом управления обществом и даже оружием против непокорных племён.

«Государево питьё»

Не случайно первую государственную монополию на спиртные напитки ввёл объединитель России князь Иван III в 70-х годах XV столетия. Именно к этому времени относится распространение в стране настоящего крепкого алкоголя, водки, потеснившей традиционные меды и браги.

Известно, что впервые водку ко двору московских князей доставило генуэзское посольство через несколько лет после победы в Куликовской битве. Ко времени окончательного объединения Руси вокруг Москвы водку гнали уже непосредственно в Кремле, в стенах Чудова монастыря, по византийской технологии, попавшей к нам вместе со свитой царевны Софьи Палеолог, невесты Ивана III. Здесь надо пояснить, что лишь в наше время каждый без труда может сделать на домашней кухне самогонный аппарат, но до середины XX столетия дистилляция спирта оставалась сложной технологией, не доступной для большинства населения.

Основатель первой водочной монополии Иван III почти два десятилетия вел долгий спор с православной церковью, пытаясь запретить ей производство алкоголя. Но лишить монастыри права на водку смогут только через два века.

При Иване Грозном государственная монополия на водку сложилась в развитую систему, вписанную как в царскую бюрократию, так и в местное самоуправление. «Государево питьё» производили и продавали специальные уполномоченные — «кабацкие головы» и «кабацкие целовальники». Они избирались населением в городах и приносили особую присягу: «Своего питья, вместо государева питья, на кабаках не продавать…»

В подтверждение присяги эти профессионалы государственного алкоголя целовали крест (потому и «целовальники»). Наряду с экспортом мехов, именно «государево питьё» и заведовавшие им «кабацкие целовальники» обеспечивали наполнение государственной казны. Прибыльность продажи алкоголя была такова, что разрешение на открытие частного кабака являлось своеобразной наградой. Так знаменитые победители Смутного времени купец Кузьма Минин и князь Пожарский получили право открыть несколько питейных заведений в Москве.

«Питейная продажа есть издревле короне принадлежащая регалия…»

В 1652 году патриарх Никон и царь Алексей Михайлович попытались реформировать не только православную церковь, но и систему пития в России. Кабаки были отменены и вместо них учреждались «кружечные дворы», где водка продавалась только на вынос.

Фактически, это была первая государственная антиалкогольная компания в нашей истории. Предполагалось, что подданные царя Всея Руси станут меньше пить, «употреблять» будут культурна на дому, а кабаки, как рассадники алкоголя, исчезнут.

Царь и патриарх просчитались даже в мелочах — оказалось, что ни у казны, ни у большинства населения банально нет тары для алкоголя «на вынос». Стеклянная бутылка тогда была дорогим и дефицитным предметом. В итоге первую борьбу с пьянством отменили уже через 10 лет, когда государство поразил экономический кризис, связанный с тяжелой и долгой войной на Украине. Кабаки не только восстановили, но даже разрешили им продавать алкоголь во время православных постов.

При этом водки собственного производства в России не хватало — свыше трети продаваемого в царских кабаках крепкого алкоголя закупали в Прибалтике и на Украине. Ведро (чуть более 12 литров) самого простого «хлебного вина» в кабаке стоило 80 копеек, а популярная тогда тминная водка была ровно в два раза дороже.

При Петре I государственная монополия на алкоголь обеспечивала десятую часть всех доходов государства. Известно, что в 1724 году казна получила от продажи «вина» 969 тысяч рублей. Для сравнения, на строительство новой столицы в Санкт-Петербурге тогда ежегодно тратилось около 300 тысяч рублей.

Показательно, что в 1754 году, когда начали возведение знаменитого Зимнего дворца, по решению Сената Российской империи средства на это строительство выделили именно из «кабацких денег». В это же время для увеличения казенных доходов от алкоголя окончательно запретили «винокурение» церкви и монастырям, и затем вообще всем лицам недворянского звания.

Дворяне получили право производить водку исключительно для собственных нужд, от 30 до 1000 ведер в год в зависимости от чина по Табели о рангах. Но употреблять эту водку дозволялось только в поместьях, пить её в городе строго запрещалось. Всем прочим сословиям, крестьянам и горожанам, разрешили варить для себя только мед и пиво.

Императрица Екатерина II уделила немало внимания алкогольной монополии. При ней был принят подробный «Уставе о винокурении», в который императрица собственноручно вписала определение: «Питейная продажа есть издревле короне принадлежащая регалия…»

Царица не забыла и «пиар» — кабаки при ней переименовали в «питейные заведения», официально пояснив, что «понеже от происшедших злоупотреблений название кабака сделалось весьма подло и бесчестно». Дабы подчеркнуть значение госмонополии, питейные заведения украшались государственным гербом — отныне русский человек легально покупал водку только под двуглавым орлом.

Екатерине II удалось поднять доходы от продажи алкоголя в полтора раза, а цена на водку при ней выросла вдвое — с 2 до 4 рублей за ведро (чуть более 12 литров). Тогда казна ежегодно продавала порядка 2 миллионов ведер «хлебного вина» и на душу населения Российской империи приходилось около литра казённой водки в год. В реальности потребление было выше, так как до половины крепкого алкоголя производили подпольно, в тайне от государства. И всё же потребление водки было в 3–4 раза меньше, чем в наши дни.

Алкоголь оказался не только подспорьем бюджету, но и настоящим стратегическим оружием, покорившим Чукотку. В XVIII веке единственным племенем Сибири, не платившим дань в казну, оставались чукчи. Они сумели отразить все походы солдат и казаков, даже разгромили несколько русских отрядов. Из воинственных бойцов, в костяных доспехах с головы до ног, способных сутками без остановок бежать по тундре, чукчи превратились в неопасных соседей, когда, благодаря торговле не столько с русскими, сколько с американскими торговцами, попробовали водку — их организм оказался не способен бороться с алкоголем.

«Питейные округа» Российской империи

Водка помогла России победить не только чукчей, но и Бонапарта. Накануне наполеоновского нашествия русская казна в 1811 году выручила за продажу алкоголя рекордную сумму — свыше 38 миллионов рублей. Для сравнения вся война 1812 года с невиданными ранее потерями и сожжённой Москвой обошлась России в 155 миллионов.

По сложившимся при Екатерине II правилам торговлю водкой государство сдавало «в откуп», то есть фактически устраивало тендер, продавая предпринимателям право продажи алкоголя под государственным контролем. Однако тяжелые войны с Наполеоном сказались и на водочном рынке — производство, потребление и доходы от алкоголя резко упали, и водочные «откупщики» задолжали казне 37 миллионов рублей.

Поэтому в 1817 году царь Александр I решил довести госмонополию на алкоголь до совершенства, полностью поручив продажу алкоголя госчиновникам, заодно и подняв цену на водку до 8 рублей за ведро. Первоначально эта мера дала баснословные доходы — в 1820 году «сбор от казенной винной монополии» составил 77 миллионов рублей. То есть водкой государство фактически компенсировало расходы наполеоновских войн.

Но длительный жесткий контроль царской бюрократии за алкогольным рынком не продержался — всего за несколько лет чиновники на водочных потоках быстро коррумпировались и доходы от «винной монополии» резко упали. Поэтому уже в 1827 году пришлось вернуться к прежней «откупной системе». Отныне вся территория Российской империи была разделена на «питейные округа» и каждые 4 года в Правительствующем сенате Российской империи проводился тендер на торговлю алкоголем в конкретном округе.

Система была чрезвычайно простой. Себестоимость водки на «винокуренном заводе» составляла 40–45 копеек за ведро, откупщик покупал её у государства авансом и оптом по цене от 3 до 4 рублей, при этом розничная продажа шла по 10–12 рублей за ведро, а продажа «распивочно», рюмками в разлив давала до 20 рублей выручки с ведра.

Не удивительно, что к середине XIX столетия водочные «откупщики» оказались самыми состоятельными из бизнесменов Российской империи — четверо крупнейших из них имели годовой доход более 5 миллионов рублей каждый и брали «на содержание» даже царских губернаторов.

Но и водочные прибыли казны при императоре Николае I достигли исторического максимума, обеспечивая треть всех государственных доходов. В период же Крымской войны 1853-56 годов, когда рухнули многие экспортные доходы, выручка от продажи алкоголя составляла до 46 % российского бюджета.

«Вольная питиям»

Царь Александр II дал «вольную» не только крепостным крестьянам, но и водке. В 1863 году вместо алкогольной монополии государства ввели «винный акциз», очень похожий на нынешнюю систему алкогольных акцизов в Российской Федерации. Водку и алкоголь отныне могли производить и продавать все, уплачивая государству «10 копеек с градуса» (то есть за ведро чистого спирта платили 10 рублей акциза). При этом алкоголь из винограда акцизом не облагался, зато уплачивались особые акцизы на пиво, хмельной мёд и даже дрожжи.

Именно акциз породил привычную нам 40-градусную водку. Ранее всё выпускавшееся в России «хлебное вино» имело крепость 38 %, но при расчётах акцизного сбора чиновникам было сложно оперировать этой цифрой, и министр финансов Рейтерн приказал в новом «Уставе о питейном сборе» установить крепость водки в 40 %.

Акцизная система с повсеместным производством и продажей алкоголя за 30 лет почти в три раза повысила «питейный доход» государственного бюджета. Но к концу XIX столетия, благодаря бурному развитию промышленности, госдоходы выросли в целом — поэтому алкоголь при Александре II и Александре III обеспечивал лишь четверть бюджета, а не треть, как ранее.

Однако в 1894 году министр финансов Витте, стремясь повысить доходы государства, продавил введение очередной в русской истории «казенной винной монополии». Накануне реформы министр даже создал особый «Комитет по изучению качества высших питей», под председательством всемирно известного химика Менделеева, автора не только периодической таблицы, но и научного труда «О соединении спирта с водою».

В соответствии с системой Витте спирт и алкоголь могли производить все желающие, но с соблюдением технических стандартов и обязательной продажей всей алкопродукции в казну. Розничная реализация алкоголя дозволялась только по установленным государством ценам, либо через казенные «винные лавки», либо частными торговыми заведениями, которые продавали водку и спирт по госцене, сдавая 96,5 % выручки министерству финансов Российской империи.

Закон устанавливал даже правила поведения покупателей в вино-водочном магазине: «Покупатели питей обязаны при входе в казенную винную лавку снимать шапки, вести себя в лавках благопристойно, не раскупоривать посуды с вином, не распивать вина, не курить и оставаться в лавках не более того времени, сколько нужно для покупки питей».

Показательно что к моменту введения новой «винной монополии» в России насчитывалось свыше 148 тысяч кабаков и только 50 тысяч учебных заведений. Но монополия на алкоголь позволила государству компенсировать ряд чрезвычайных расходов. Например, в 1904 году в связи с русско-японской войной повысили цены на водку, что дало увеличение «алкогольных» поступлений в бюджет до 35 %.

По статистике 1910 года в Российской империи работало 2816 винокуренных заводов и было произведено около миллиарда литров 40-градусного «хлебного вина». Век спустя в РФ за 2010 год произвели ровно от тот же миллиард литров водки.

Накануне Первой мировой войны поступления от «казенной винной монополии» были самой главной статьёй российского бюджета, составляя от 28 до 32 % всех доходов. С 1904 по 1913 год чистая прибыль казны от торговли алкоголем превысила 5 миллиардов золотых рублей — при самом грубом пересчёте в современные цены это составит порядка 160 миллиардов долларов.

«Сухой закон» и «пьяная революция»

Все знаю, что с началом Первой мировой войны в России ввели «сухой закон». Менее известно, что он распространялся исключительно на низшие слои населения — царский указ, запретивший «продажу питий всех категорий», делал исключение для ресторанов первого разряда, где бутылка настоящего шампанского стоила 12 рублей, а коньяка — до нескольких десятков (при средней зарплате чернорабочего 20 рублей в месяц).

Сухой закон породил всплеск подпольного самогоноварения — согласно полицейской статистике до весны 1917 года было выявлено свыше 11 тысяч нелегальных производств спирта, водки и браги. Население активно потребляло и различные суррогаты — например в 1915 году продажи «политуры», спиртового раствора для покрытия древесины, увеличились в 21 раз.

По иронии судьбы, в феврале 1917 года Государственная Дума рассматривала законопроект, который должен был ввести в России сухой закон навсегда. Итоговое голосование было назначено на 27 февраля и не состоялось по причине революции.

1917 год запомнился не только падением монархии — по всей стране прокатилась целая серия алкогольных погромов, которые в народе окрестили «пьяной революцией». Ряд городов был фактически захвачен пьяными толпами солдат и обывателей, разграбивших винные заводы и склады. Например, 1 мая в Самаре толпа захватила Жигулевский пивоваренный завод, а затем в течении трёх суток взломали и растащили все склады и запасы спиртного в городе. Как вспоминал очевидец: «По улицам текли розовые ручьи, рядом валялись налакавшиеся грязного разбавленного вина разнообразные домашние животные…»

В ноябре 1917 года солдаты захватили и разграбили крупнейший на Урале спиртзавод в городе Шадринске Пермской губернии — 86 человек «запились до смерти». После бескровного захвата большевиками Зимнего дворца в Петрограде, новым властям пришлось стрелять в толпу, грабившую дворцовые подвалы, где хранилась пятая часть всего алкоголя, имевшегося в столице бывшей империи.

Формально «сухой закон» сохранялся до января 1924 года, когда советская власть, после некоторого колебания, возродила производство алкоголя. Первоначально в продажу с будущего завода «Кристалл» пошла 30-градусная водка, тут же прозванная в народе «рыковкой», по фамилии председателя советского правительства Рыкова. Продажа 40-градусной водки началась в Москве только 4 октября 1925 года в 11 утра — история сохранила не только точную дату, но и воспоминания о многотысячных очередях за первой после 11-летнего перерыва «настоящей» водкой.

Уже в 1927 году в СССР было продано 500 миллионов литров государственного алкоголя — примерно 3,5 литра на душу населения. В годы НЭПа спиртное обеспечивало от 10 до 14 % доходов государственного бюджета. Пик «алкогольного бюджета» за годы советской власти пришелся на конец 30-х годов, когда продажа водки, вина и пива давали 15 % всех доходов государства. Сталин прямо пояснял, что пришлось «ввести водочную монополию для того, чтобы заполучить необходимые оборотные средства для развития нашей индустрии».

Когда «хлебное вино» стало «водкой»

Именно сталинская власть начала именовать водку привычным нам термином — ранее 40-градусная смесь воды и зернового спирта официально именовалась «хлебным вином». Но в январе 1936 года приняли новый госстандарт на крепкий алкоголь (сохранившийся, фактически, до наших дней), согласно которому термин «водка» впервые появился и в государственных документах и на бутылочных этикетках.

По статистике 30-х годов каждый житель Москвы и Ленинграда ежемесячно выпивал литр водки и два литра пива. В 1940 году, накануне войны, в СССР при средней зарплате в 300 рублей литр обычной водки стоил 15 рублей 90 копеек, а бутылка пива — около 2 рублей.

В годы Великой Отечественной войны солдатам в действующей армии полагалось 100 грамм водки в день. Так Сталинградский фронт за декабрь 1942 года, окружая немцев, выпил 407 тысяч литров водки. Однако общее производство алкоголя в стране резко снизилось — в 1944 году водки выпускалось в пять раз меньше, чем перед войной. На рынке бутылка водки стоила 300–400 рублей, при средней зарплате рабочего 573 рубля. Не случайно первым предприятием, заработавшим в освобождённом от немцев Минске, стал спиртоводочный завод — его запустили через четыре дня после возвращения в город советской власти.

Довоенные объёмы производства крепкого алкоголя сумели восстановить только через десятилетие после победы. Даже в 1950 году водки выпускалось в полтора раза меньше, чем накануне войны.

За последние 30 лет существования СССР алкоголь приносил 5–8% доходной части бюджета — в два раза меньше, чем при Сталине, и в три раза меньше чем при царях. Однако росло потребление алкоголя населением — если в год смерти Сталина среднестатистический житель СССР выпивал 2 литра водки, литр вина и 7 литров пива, то в год смерти Брежнева уже 3 литра водки, 10 литров вина и почти 25 литров пива.

В эпоху «застоя» всем алкоголем Советского Союза руководило Министерство пищевой промышленности через три Главных управления — ликерно-водочной промышленности, пивоваренной и винодельческой. На территории РСФСР тогда работало 115 ликёроводочных заводов.

Советский Союз активно продавал свой алкоголь за рубеж, но еще более активно покупал его. Так в 1984 году, накануне антиалкогольной кампании Горбачёва, СССР экспортировал водки, коньяка и вина на 60 миллионов рублей, и одновременно купил за границей различного алкоголя на сумму в 10 раз большую (львиная доля — 559 миллионов рублей — пришлась на импортное вино).

Начатая Горбачёвым антиалкогольная кампания была не первой в советской истории. Еще в 1972 году было принято постановление правительства «О мерах по усилению борьбы против пьянства и алкоголизма», в соответствии с которым не только создали сеть вытрезвителей, но и прекратили производство в СССР водок высокой крепости в 50 и 56 %. Указ 1985 года «Об усилении борьбы с пьянством» обернулся тем, что за год производство алкоголя сократили почти в два раза и вырубили четверть виноградников в стране.

Как Российская империя не пережила сухой закон, так и Советский Союз не пережил антиалкогольную кампанию, а вместе с ним исчезла и государственная монополия на алкоголь. Однако «водочные» налоги до сих пор играют заметную роль в наполнении бюджета, хотя и куда меньшую, чем при генсеках и царях — акцизы на спирт, крепкий алкоголь и пиво стабильно приносят в казну Российской Федерации 2 % всех её доходов.

Глава 3. «Вино являлось одним из основных продуктов питания…»

Виноделие на землях России от античности до XX века

Не менее 30 млн. бутылок вина ежегодно! — столько по расчетам учёных-археологов в переводе на современные единицы измерения производили винодельни Крыма и Таманского полуострова в эпоху расцвета античности, два тысячелетия назад. Цифры поистине промышленные даже для нашей эпохи, но, при углублении в тему, удивлять не должны.

Херсонес Таврический

«Вино являлось одним из основных продуктов питания античного времени…» — утверждают историки. Согласно древнеримским правилам домоводства, даже рабу полагалось не менее 250 литров вина в год. Это не повод завидовать античным невольникам, но хороший повод вспомнить, что пшеница, оливки и виноград составляли главную сельскохозяйственную триаду классической античности. Древние греки, а вслед за ними римляне, распространяли эту триаду везде, где им позволяли их боги, а точнее политика и природа.

Именно выходцы из греческих полисов принесли искусство виноделия на северные берега Чёрного моря, то есть на современные земли России. Греки пытались разводить в Крыму даже средиземноморские оливки, но с ними дело не заладилось, а вот виноград и его производные пошли хорошо. Древнейшие археологические следы производства крымских вин датируются VI–V в. до н. э. — так что виноделы Тавриды в текущем столетии могут смело праздновать 25-вековой юбилей!

Два тысячелетия назад в Крыму и на прилегающих берегах Черного моря — в античном Боспорском царстве — искусство виноградарства и виноделия было уже привычным и высокоразвитым. О виноградной лозе Боспора, способной переносить холодные, северные по меркам Средиземноморья зимы, упоминает крупнейший географ античности Страбон, живший в Риме в I в. до н. э.

Во всех древних городах Тамани и Крыма археологи обнаружили целые кварталы виноделов, обычно соседствующие с кварталами гончаров — глиняные амфоры в ту эпоху были основной тарой для вина находят. Остатки таких амфор стабильно и вполне массово находят при раскопках далеко на север от Крыма, вплоть до современных Курска и Воронежа, что свидетельствует о развитой торговле причерноморским вином за многие века до возникновения «пути из варяг в греки».

Крупнейшие античные винодельни Крыма представляли собой настоящие фабрики, способные за день переработать многие тонны винограда. Так в Фанагории, расположенном на Тамани далеко не самом большом портовом городке Боспорского царства, археологами обнаружена внушительная винодельня — единый комплекс из 5 давильных площадок и 3 цистерн, соединённых сложной системой наземных и подземных стоков для виноградного сусла. Там же, в античной Фанагории, найден и огромный пифос — сосуд для хранения вина, объёмом более 2 тыс. литров.

Словом, древнее виноделие на территории современной России внушает уважение. Жаль о нём почти не сохранилось никаких документальных свидетельств, кроме богатых археологических материалов. Поэтому мы знаем знаменитые марки вин античного Средиземноморья — «хиосское», «фалернское» и т. п. — но ничего не знаем про марки вин древней Тавриды и Тамани, увы.

«Черпают синее вино с горем смешено…»

«И вернулся Олег в Киев, неся золото, и паволоки, и вино, и всякое узорочье…» — так Повесть временных лет описывает победное возвращение князя из удачного похода на Царьград в 907 г. Вино не зря фигурирует среди самой драгоценной добычи — земли Древней Руси располагались далеко за пределами виноградарства и виноделия, напиток из сладкой лозы для русичей был безумно дорогим привозным товаром, доступным лишь высокопоставленной элите.

Во всех летописях вино — как алкогольный напиток, отличный от привычного хмельного мёда — упоминается исключительно в привязке к князьям и их свите. «А Святослав мутен сон видит в Киеве на горах, черпают синее вино с горем смешено…» — один раз вино, как напиток, упоминает «Слово по полку Игореве». Ещё раз в этом произведении древнерусской поэзии вино — «кровавое вино»! — упомянуто лишь как аллегория битвы.

Единственным районом Древней Руси, где могло существовать собственное виноделие, было Тмутараканское княжество — русский анклав, по историческим меркам недолго существовавший на Керченском полуострове и Тамани около тысячелетия назад. Но, к сожалению, о виноделии Тмутаракани никаких летописных и документальных упоминаний не сохранилось. Зато из отрывочно дошедших до нас документов Золотой Орды известно о применении «борла тамгасы» — особого налога на виноградарство и виноделие.

Московская Русь, русское централизованное государство, так же складывалось далеко к северу от районов произрастания виноградной лозы. Первые века державного существования Москва довольствовалась привозным вином — с юга, из того же Крыма, и с запада, из Европы.

Лишь покорение Иваном Грозным нижнего Поволжья, Астраханского ханства, впервые подарило Московскому государству земли, способные к виноградарству и виноделию. «В Московии нет винограда, но всякого рода вино часто привозится сюда голландскими и иными судами через Архангельск, а теперь доставляется оно и из Астрахани, где также начали заниматься виноградарством.…» — писал в начале XVII века немецкий дипломат Адам Олеарий.

Гравюра из книги Олеария

По свидетельству Олеария первые виноградные лозы в Астрахань доставили персидские купцы. Уже при первом царе из династии Романовых вино из астраханского винограда начали поставлять в Москву. В 1647 г. князь Фёдор Куракин, став астраханским воеводой, получил царский указ «быти у садового строения» и расширить посадки виноградников в окрестностях города. Так что, как минимум, с этого времени мы можем вести отсчёт селекции отечественной лозы. Вольнонаёмных рабочих рук в отдалённом от центра России астраханском регионе тогда не хватало, и воевода Куракин использовал «тюремных сидельцев» для первых работ на отечественных виноградниках.

В 1651 г. в Москве крайне заинтересовались и находками дикого винограда у первых казачьих станиц на реке Терек, в предгорьях северного Кавказа. Из столицы Руси казакам направили царский указ: «В скольких верстах от Терека виноградные кустья растут и то виноградное кустьё, выкопывая из земли, привезти и розвести в садах мочно ли?..» Царь предписывал привезти «лесной», т. е. дикий виноград с Терека в Астрахань «для винограднаго опыту и питейнаго дела».

«Из винограду Великого Государя…»

В 1656 г. специально для развития первого российского виноделия в Астрахань из Европы выписали мастеров-специалистов Якова Ботмана, Петра Лякурта и Паскаюноса Падавина — последний начал обучать русских учеников производству кагора, церковного вина. В особом царском указе упоминаются сами ученики, «виноградных садов работники» Кузьма Иванов, Иван Гордеев и Алексей Михайлов, которым от государевой казны платили жалование по 4 копейки в день. Царский указ требовал «учеников учить питейному делу с великим радением, чтоб им тому питейному строению лично изучиться и впредь бы им то питьё уметь строить самим без мастера из винограду Великого Государя…»

Примечательно, что в том 1656 г. в Москву из Астрахани к царскому столу отправили 1379 ведёр с вином — масштабы ещё очень далёкие от античного размаха, но уже вполне солидные для северной страны. При этом царский указ требовал всемерного расширения производства: «Надобно в Астрахани к питейному делу всяких заводов к прежним заводам в прибавку…»

В начале следующего столетия к отечественному виноделию приложил руку царь-реформатор Петр I. История петровских преобразований начинается с походов на Азов, но именно они познакомили юного царя с виноградниками на берегах одноименного моря и в устье Дона. Одичавшая лоза, которой иногда пользовались донские казаки, вела свою родословную ещё от античных виноделов. Уже в 1706 г. последовал указ Петра «разводить виноградники по Дону». Для улучшения местных сортов привезли черенки лозы из Астрахани и Венгрии, а в 1711 г. в Азов был приглашён французский мастер Посьет. Спустя несколько лет Пётр I уже привёз в Париж несколько бочек донского вина.

Во время подготовки похода в Персию в 1722 г. царь-реформатор посетил и виноградники под Астраханью, даже лично поработал на одном из них. Для улучшения астраханского виноделия Пётр учредил особую «Садовую контору» и начал посадки на берегах Волги венгерской и рейнской лозы. Тогда же было запланировано разведение казённых виноградников и южнее — на Тереке, близ северных склонов Кавказа.

Однако, не смотря на все старания Петра, большую часть XVIII в. Россия, обходилась минимальным производством собственного вина. Во-первых, почти все способные к виноградарству регионы до конца столетия оставались опасным и беспокойным приграничьем, рядом с которым бушевали многочисленные войны против турок и крымских татар. Во-вторых, элита предпочитала высококачественные импортные вина (в начале того века главным образом венгерские, а на исходе — французские), простонародье же довольствовалось «хлебным вином», т. е. водкой, в производстве которой совсем не требовались экзотические в ту эпоху для русского человека виноградники.

Накануне присоединения Крыма к Российской империи под Астраханью из местного винограда производили до 20 тыс. бочек вина ежегодно, а казачьи виноградники на Дону, особенно в районе станицы Цимлянской, давали порядка 3 тыс. Цифры вроде бы внушительные, но в год это давало не более 400 грамм вина на каждого подданного Российской империи.

«Цимлянское несут уже…»

Только к началу XIX в., после присоединения Крыма, Кубани, Северного Кавказа и Закавказья, Российская империя получила обширные земли, где виноградарство и виноделие было либо традиционным издревле промыслом, либо имелся великолепный природный потенциал для разведения лозы и производства вина. Грузинские или армянские вина, а так же вина «Бессарабии»-Молдавии — это отдельная и очень большая история. Поэтому в нашем повествовании ограничимся прошлым виноделия лишь тех регионов, которые ныне входят в состав Российской Федерации.

Уже в 1784 г., на следующий год после ликвидации Крымского ханства, князь Потёмкин поставил вопрос о «насаждении виноградников» и создании на землях древней Тавриды массового виноделия. В Судаке в том году посадили лозы, привезенные из венгерского Токая, славного одноимённым вином.

В связи с включением в состав России обширных пространств, потенциально пригодных к виноградарству, в 1798 г. император Павел I утвердил проект о создании в стране сразу трёх «казённых училищ виноделия» — в Крыму, на Дону и на Тереке. Крымское училище заработало в Судаке в 1804 г. Три десятка учеников из солдатских сирот и армейских рекрутов под руководством выписанных из Франции мастеров приступили к посадкам лозы, привезенной из той же Франции, а так же из Испании, Португалии, Венгрии, Германии и Греции. Выращенные в окрестностях Судака «чубуки»-черенки лозы передавались в различные районы и поместья Крыма для улучшения качества местного винограда и вина.

В 1831 г. «Журнал Министерства внутренних дел» сообщал: «До недавнего времени в нашем Отечестве едва знали о существовании крымских вин…» Именно в эпоху Пушкина производное крымской лозы обретает известность на российском рынке, ровно два столетия назад Крым уже производил порядка 200–300 тыс. ведер вина ежегодно. Именно тогда стараниями графа Михаила Воронцова, генерал-губернатора Новороссии, начинается производство вина в имении Массандра — сегодня этот бренд известен в России, пожалуй, всем.

К середине XIX в. массандровские вина первыми из крымских завоёвывают нишу на алкогольном рынке Петербурга и Москвы, избалованных импортным вином. Даже Крымская война не сможет остановить рост крымского виноделия, хотя за время жарких боёв у Евпатории и Севастополя площадь виноградников Таврического полуострова сократится почти на треть.

В эпоху Достоевского на прилавках Петербурга и Москвы среди отечественного виноградного алкоголя выделялась крымская продукция под маркой «Южнобережные вина светлейшего князя Воронцова». В итоге прославленные виноделием массандровские имения Воронцовых в 1889 г. за огромную по тем временам сумму в 1,8 млн. руб. выкупит царская казна — Массандра поступит в Удельное ведомство, т. е. станет личным имуществом династии Романовых. Под руководством Льва Голицына, ведущего отечественного винодела, в Массандре в 1894 г. построят первый в России подземный завод по производству и выдержке столовых и десертных вин — бренд «Массандра» окончательно обретёт свой вес и значение.

За пределами Крыма, на российских землях Северного Кавказа виноделие, хотя и было известно еще с XVII в., но вплоть до начала прошлого столетия оставалось скорее местным, локальным производством. «Чихирь» и «кизлярка», вина и виноградные водки Терека, Ставрополья и Кубани до начала XX в. были малоизвестны потребителям в остальной России. Зато их хорошо знали и очень любили перекупщики и недобросовестные коммерсанты — скупая по дешёвке северокавказские вина, они разбавляли их водой, крепили спиртом и массово продавали под видом раскрученных импортных брендов: «мадеры», «хереса», «портвейна», «лафита» и т. п.

Продукция виноделов из Области Войска Донского к исходу XIX в. имела в России гораздо более широкую известность, но прежде всего игристыми, шипучими винами. Бренд «Цимлянское вино» хорошо известен и сегодня, но был близко знаком и Пушкину, не даром в «Евгении Онегине» есть вкусные строки:

Да вот в бутылке засмоленной,

Между жарким и блан-манже,

Цимлянское несут уже…

«Закон о виноградном вине»

Ровно полтора века назад те регионы, которые ныне входят в состав РФ, давали треть всего производимого в Российской империи вина. Остальные две трети приходились на долю Закавказья и Молдавию. На рынок поступали в основном молодые невыдержанные вина, и общая оптовая стоимость продаваемого на русском рынке отечественного вина составляла порядка 20–25 млн. руб. в год. При этом Российская империя ввозила из-за границы импортного вина на сумму до 18 млн. руб. ежегодно.

«Привычка большинства русских потребителей к иностранным винам служит не малым препятствием к самостоятельному развитию русского виноделия. Большинство русских потребителей предпочитают поддельные вина с эпитетами «мадера», херес», «бордо», «медок» и т. п. натуральным крымским и кавказским винам. Даже вполне состоявшиеся отечественные виноделы, принаравливаясь ко вкусу публики, прибавляют на бутылках к названию своей фирмы иностранное название по сорту винограда…» — так не без горечи писали в 1883 г. авторы «Историко-статистического обзора промышленности России».

Даже лучшие производители отечественных вин во многом зависели от импорта. Так знаменитое винодельческое имение Абрау-Дюрсо, принадлежавшее лично царям и дававшее огромный доход порядка 1 млн. руб. ежегодно, пробки и бутылки для своих вин закупало во Франции.

Для большинства населения той эпохи виноградные вина, как отечественные, так и импортные, оставались малодоступным и дорогим товаром. К началу XX в. лишь в регионах, где массово произрастал виноград, бутылка местного дешевого вина в зависимости от урожайности стоила от 20 коп., но в других губерниях страны её стоимость начиналась от 1,5 руб. В итоге основная масса крестьян и горожан предпочитала куда более забористое и привычное «хлебное вино».

За рубеж вина Российской империи продавались в минимальных количествах, в основном в Китай и иные страны Востока. При этом в 1913 г. импорт западноевропейских вин в 57 раз превышал экспорт отечественного вина. Царское правительство пыталось бороться с таким положением путём повышения качества вина — если ранее государство тщательно регулировало лишь рынок крепкого алкоголя (водка была важным элементом наполнения казны), то к закату царствования Романовых обратили внимании и на вино, ранее почти никак не регламентированное законодательством.

8 мая 1914 г. приняли «Закон о виноградном вине» — по сути это был первый в нашей истории ГОСТ на вина. Закон впервые чётко регламентировал качество, условия приготовления и продаж, купаж и прочие тонкости виноделия. Увы, как мы понимаем, действовал закон считанные месяцы. Первая мировая война, «сухой закон», революции и последовавшее за ними гражданское противостояние — всё это не только аннулировало «Закон о виноградном вине», но и нанесло тяжкий удар по отечественному виноградарству и виноделию.

«Виноградники ещё не полностью очищены от мин…»

Гражданская война особенно ударила по виноградникам, находившимся на нынешней территории РФ. Так в Хасавюртском районе Дагестана их площадь сократилась на 60 %. Даже в 1925 г. сбор винограда в СССР составил лишь половину от сборов в Российской империи 1913 г.

Советские власти пытались поддержать виноделие — в разгар НЭПа виноградные вина даже освободили от акцизов. Но рост виноградников и производства вина начался только в 30-е гг. в ходе индустриализации и коллективизации. Особенности виноградного промысла способствовали тому, что в этой сфере и до повальной коллективизации был высок уровень кооперации и процент крупных хозяйств — поэтому создание виноградных совхозов способствовало росту виноделия. В том же Дагестане к 1940 г. сбор винограда увеличился в 5 раз по сравнению с 1913 г., но общий рост по Союзу в том году был скромнее — лишь на 20 % по сравнению с царскими временами.

Великая Отечественная война нанесла ещё один удар по российским винам и виноградникам. Притом пострадали не только те, что попали в зону боёв и оккупации. Все знают о необычно морозной зиме 1941-42 гг. — на территории РСФСР она повредила виноградные лозы даже там, куда не докатился фронт. Вкупе с мобилизацией рабочих рук это привело к резкому падению производства. Так в Дагестане, не затронутом непосредственно боями, в 1944 г. вина произвели в 4 раза меньше, чем до войны.

Излишне говорить, что там, где бои прошли неоднократно, потери были много выше. «Все виноградники Севастопольской группы совхозов еще не полностью очищены от мин…» — так летом 1944 г. докладывал в Наркомат (министерство) пищевой промышленности директор знаменитого крымского винкомбината «Массандра». В том году производство вин в Крыму по многим позициям упало более чем в 10 раз от довоенного.

В Севастопольском районе погибла почти половина виноградников. «Завод вин и соков за время войны настолько разрушен, что восстановление его равносильно постройке нового завода…» — констатировалось в том же докладе директора «Массандры» о севастопольских филиалах производства. Площадь крымских виноградников смогут поднять до довоенного уровня только к 1953 г.

И всё же в 50-70-е гг. минувшего века СССР смог не только восстановить, но и значительно нарастить производство своего вина в планетарных масштабах. Если Российская империя к 1913 г. давала около 2 % от мирового производства вин, то СССР в годы Брежнева — уже 10 %.

За годы советской власти площадь виноградников страны увеличилась в 9 раз, а производство вина — в 15 раз. Советский Союз производил вина по всей территории, где это позволяли природные условия — от Молдавии до Таджикистана выпускалось почти семь сотен марок различных вин. Именного тогда, при Брежневе, если не по качеству, то по количеству обеспечили доступным виноградным вином всю массу населения страны.

При этом рост виноделия был особенно высок на территории РСФСР — с 1960 по 1974 гг. на российских землях производство вина выросло в 3,3 раза, на Украине за тот же период в 2,5 раза, а в Грузии в полтора. На пике расцвета советского виноделия вином на землях современной РФ занималось «Росглаввино» — Главное управление виноградарства и виноделия Совета министров РСФСР. «Росглаввино» объединяло более сотни виноградных совхозов и массу винзаводов по всей России, подчинявшихся региональным филиалам — «Кубаньвино», «Таманьвино», «Донвино», «Дагвино», «Ставропольвино» и пр.

Третьим ударом минувшего века по российскому виноделию, после гражданской и Великой Отечественной войн, стал знаменитый указ Горбачёва от 7 мая 1985 г. «О мерах по преодолению пьянства и алкоголизма, искоренению самогоноварения». В итоге неумеренного административного восторга после этого указа, например в Дагестане площади виноградников сократились вдвое, а производство винограда упало в 3 раза. Впрочем, здесь уже кончается история отечественного вина эпохи князей, царей и генсеков — начинается актуальный маркетинг эпохи Российской Федерации.

Глава 4. А на нас и в шампанском…

История новогоднего игристого вина в России

Новогодний стол россиян может быть самым разнообразным, но в силу давно сложившихся традиций на нём всегда стоит «шампанское». Может отсутствовать даже пресловутый оливье, но бокал шипучего игристого вина будет всегда. Наряду с курантами и украшенной ёлкой именно он является символом Нового года — даже для тех, кто в иные дни предпочитает совсем другие напитки… Расскажем, как родившееся во французской Шампани вино три столетия приживалось и изменялось в России — от Петра I до Сталина и Брежнева, от Ломоносова до Бродского.

«Несколько стаканов шампанскаго…»

Само название популярного напитка напоминает о Шампани — исторической области во Франции к востоку от Парижа. И весьма далёкая от нас Шампань вовсе не чужда русской истории — именно здесь тысячу лет назад княжна Анна, дочь Ярослава Мудрого, вышла замуж за короля Франции. Спустя восемь столетий, в 1815 г. именно на полях Шампани царь Александр I провел финальный парад победы над Наполеоном. То был и остаётся самый крупный военный парад в русской истории — 300 тысяч солдат, освободителей Москвы и покорителей Парижа, прошли торжественным маршем у покрытых виноградниками склонов горы Монт-Эме. Излишне говорить, что виноград был сорта шардоне, лучшего для производства игристых вин Шампани.

Наши предки к тому времени уже целое столетие знали об этом необычном вине — в России с ним познакомились, среди прочих европейских новинок, при Петре I. Впрочем, до эпохи царя-реформатора шансов попробовать необычное вино с пузырьками просто не было — сама Франция оценила и распробовала этот напиток лишь в самом конце XVII в. Ранее, долгие столетия, наличие пузырьков считалось пороком и недостатком северных вин — ведь Шампань для иных винодельческих регионов Франции, типа Бордо, это холодный Север…

Лишь 350 лет назад келарь, т. е. завхоз и директор столовой одного из монастырей Шампани приступил к опытам с игристым вином. Монаха звали Пьер Периньон — тот самый «дом Периньон» (Dom Perignon), чье имя и поныне увековечено в одной из марок элитного шампанского. Именно «дом», как обращались во Франции к духовным лицам, Периньон стал родоначальником классического шампанского вина. Однако потребовался ещё целый век и опыты виноделов не только Франции, но и соседней Англии, чтобы оно приобрело привычный вид — буйно пенящегося вина в специфической бутылке с длинным горлом и мощной «корковой» пробкой.

Западноевропейская история шампанского может составить не одну книгу, поэтому в рассказе о судьбе этого популярного напитка ограничимся рамками нашего Отечества. Царь Пётр I, вероятно, познакомился с шампанским в 1717 г., во время своего второго визита в Западную Европу — визит был вторым, но Францию русский монарх посетил впервые. Игристое вино, наследство «дом Периньона», к тому времени стало популярно среди придворных французского короля.

Первое же упоминание «шампанского» на территории России относится к 24 июля 1721 г. — тогда на верфи петербургского Адмиралтейства готовился спуск на воду линейного корабля «Пантелеймон-Виктория», построенного по новым технологиям французским корабелом Блез Пангало. Работавший в столице Российский империи высокооплачиваемый француз явно был любителем вин Шампани. И голштинский дворянин Фридрих Берхгольц упоминает в своём дневнике за тот день: «Осмотрев Адмиралтейство, мы отправились к упомянутому корабельному мастеру и распили у него несколько стаканов шампанскаго…»

Шампанское против рейнского и венгерского

280 лет назад, в 1739 г. в Петербург прибыл новый посол Франции, маркиз Шетарди — его главной политической целью был подрыв «немецкой партии» в России и переориентация русской политики в интересах Парижа. С этой амбициозной задачей хитроумный маркиз так и не справился, но невольно способствовал переориентации русской элиты с венгерских вин на шампанское. Ведь с собой французский посол привёз почти 17 тысяч бутылок игристого вина! Потребовался целый указ императрицы Анны Иоанновны, чтобы пропустить через границу такой «эскорт» французского дипломата.

Элитное вино сознательно использовалось как инструмент большой политики — решать вопросы с придворными лучше всего за бокалом игристого, лёгкого и веселящего вина. По итогам дипломатии Шетардии необычное вино из Шампани прочно поселилось на столах российских царедворцев. Вскоре даже появляется первое на русском языке стихотворное упоминание шампанского — пионером тут, как и во многих иных областях русской науки и словесности, стал Михаил Ломоносов. В 1752 г. он писал в шутливом послании к Ивану Шувалову, фавориту императрицы Елизаветы:

Спасибо за грибы, челом за ананас,

За вина сладкия; я рад, что не был квас.

Российско кушанье сразилось с перуанским,

А если бы и квас влился в кишки с шампанским,

То сделался бы в них такой же разговор,

Какой меж стряпчими в суде бывает спор…

Впрочем, пенистое шампанское отнюдь не сразу стало фаворитом на русском аристократическом столе. До конца XVIII в. лучшими и самыми элитными считались венгерские вина, известные на Руси ещё со времен Ивана Грозного. Вплоть до Павла I в венгерском Токае постоянно работала особая государственная комиссия, ответственная за поставку вин в Петербург.

Помимо продукции дунайских виноградников, популярны были рейнские и «ренские» вина. Германские вина с берегов Рейна — рислинг или «рейнвейн» — стали первым относительно массовым импортным алкоголем в русской истории. Они были дешевле венгерских и «ренских» вин — последнее и сегодня и в прошлом часто путали с рейнским, но «ренским» в ту эпоху на Руси именовали простые белые вина Франции. Сохранилось даже письмо Пушкина, в котором великий поэт поучал свою супругу не путать два сорта вина: «Честь имею тебе заметить, что твой извозчик спрашивал не рейнвейну, а ренсокго…»

Последним бастионом на пути победного шествия шампанского в верхах Российской империи была царица Екатерина II. Урождённая немка, ставшая большой русской патриоткой, она недолюбливала шампанское и вообще французские вина — возможно из-за политического соперничества сначала с королевской, а потом с революционной Францией.

Зато император Павел I, слишком многое делая в пику матушке, демонстративно любил шампанское. По свидетельствам современников, при дворе его фаворита графа Кутайсова, бывшего царского парикмахера, «шампанское вино лилось как вода». Трагической усмешкой судьбы выглядит и тот факт, что убийцы Павла I шли свергать незадачливого императора, набравшись для храбрости тем же пенным напитком. Генерал Леонтий Беннигсен, будущий герой наполеоновских войн, был среди заговорщиков, врывавшихся той ночью в царскую спальню — согласно его мемуарам, «все были по меньшей мере разгорячены шампанским…»

«Берёзовое» шампанское и «вино кометы»

В самом начале эпохи шампанского правила дворянского этикета рекомендовали закусывать его лимонами. Но не обычными, а солёными — и не как сегодня при распитии текилы, а лимонами из бочек, где их солили подобно груздям или огурцам… При Екатерине II вина Шампани облагались самой высокой таможенной пошлиной по сравнению с иным импортным алкоголем — при средней цене около 2 руб. серебром за бутылку шампанского, пошлина составляла 50 коп. Такие расценки приближали ящик французского шампанского по стоимости к средней цене крепостного человека в русской провинции.

Словом, на исходе XVIII в. игристое вино уже было модным, но доступным лишь столичной элите элит — большинству дворянства той эпохи его регулярное потребление оставалось не по карману. Но в погоне за импортной модой провинциальная элита «времён Очаковских и покоренья Крыма» проявила недюжинную смекалку. Изданная в 1792 г. книга «Российский хозяйственный винокур, пивовар, медовар, водочный мастер, квасник, укусник и погребщик» содержит любопытнейший рецепт «домашнего шампанского».

«Вино серое или шампанское» вдали от виноградников Шампани, посреди родных осин два с лишним века назад делали так — берёзовый сок смешивали с дешевым белым вином, в смесь добавляли дававший нужную шипучесть «винный камень» (калиевую соль винной кислоты, кристаллический осадок, образующийся в бочках при брожении винограда). Такую смесь разливали по бутылкам и на год закапывали в песок — особые эстеты советовали предварительно «сполоснуть» бутылки небольшим количеством коньяка…

Широкие слои российского дворянства стали регулярно потреблять французское шампанское лишь после наполеоновских войн. Массовое пребывание русских в побеждённое Франции способствовало рекламе шипучего напитка. К тому времени, стараниями западноевропейских виноделов, шампанское приобрело уже вполне привычный нам вид. Возникли и некоторые его марки, успешно существующие до наших дней.

Главное, наконец-то научились делать бутылки и пробки, выдерживающие давление в шесть атмосфер. Шампанское сделалось ещё более пенным, а пробки стали шумно выстреливать. «Вошел: и пробка в потолок, / Вина кометы брызнул ток…» — именно так начинается застолье у пушкинского Евгения Онегина. Ведь знаменитое «вино кометы» это шампанское из винограда урожая 1811 г., когда в небе над Европой невооружённым глазом была виден яркий хвост космического метеора, вращающегося вокруг Солнца и пролетающего мимо Земли примерно раз в 3100 лет.

Сразу после падения Наполеона, летом 1814 г. в порт Петербурга прибыла первая партия «вина кометы», свыше 23 тыс. бутылок с монограммой Veuve Clicquot, той самой «вдовы Клико» — французской предпринимательницы, чьи виноделы первыми освоили быстрое и массовое производство качественного игристого вина. Не будем мучить читателя профессиональными терминами, типа «ремюаж» или «дегоржирование», их подробности можно узнать в профессиональной литературе. Зато скажем, что первую партию первого классического шампанского в России мигом раскупили, не смотря на чрезвычайно высокую цену — по 12 руб. за бутылку. С тех пор у нас и полюбили «стрелять» пробками…

«Шампанское с квасом…»

На протяжении XIX в. российское дворянство, не забывая иные напитки, уже плотно «сидит» на шампанском. Даже знаменитых славянофилов, отрицавших «западничество» и пытавшихся в быту даже обряжаться в посконные армяки, общественность той эпохи не могла представить без шампанского. Как не без злого юмора писал поэт Некрасов:

Впрочем, были у нас русофилы

(Те, что видели в немцах врагов),

Наезжали к нам славянофилы,

Светский тип их тогда был таков:

В Петербурге шампанское с квасом

Попивали из древних ковшей,

А в Москве восхваляли с экстазом

Допетровский порядок вещей.

Шампанское становилось всё более привычным и обязательным элементом дворянского быта. В эпоху Николая I появились даже особые кулинарные то ли изыски, то ли извращения, вроде «Стерляжьей ухи на шампанском» — популярное блюдо в самых дорогих ресторанах Москвы, варёная в элитном вине элитная рыба… Шампанское появляется даже в музыке — у Афанасия Фета в мемуарах упоминается «Шампанский галоп», популярный накануне Крымской войны, покоривший публику «отмычками деревянных дудок, изумительно подражавших хлопанью пробок».

Нет нужды поминать, что «золотой век» русской поэзии не обходится без шампанского. Помимо знаменитого «вина кометы» для Евгения Онегина, у Пушкина даже Сальери советует Моцарту: «Как мысли черные к тебе придут, / Откупори шампанского бутылку…» Про «громогласные шампанского отмычки» писал Денис Давыдов, а у Лермонтова — «В стекле граненом дар земли чужой / Клокочет и шипит аи румяный…» — это о популярной в те годы марке шампанского из французского городка Аи, где в наши дни располагается Международный институт шампанских вин.

Мода на шампанское привела к попыткам создать в России свой аналог игристого вина. Первые попытки производить «Судакское шампанское» зафиксированы в Крыму ещё в конце XVIII в., вскоре после присоединения полуострова к Российской империи. Но потребовалось целое столетие, прежде чем из отечественного винограда вместо дешевых «газированных» вин, удалось получить игристый напиток, способный на равных конкурировать с продукцией Шампани.

Отцом русского шампанского стал Лев Голицын, потомок знаменитого княжеского рода. К исходу XIX в. он начал производство высококачественных «шампанских» вин в имениях Новый Свет в Крыму и Абрау-Дюрсо на Северном Кавказе — не случайно эти географические названия отражены в современных торговых марках российского шампанского…

В 1896 г. игристо вино князя Голицына под маркой «Коронационное» поставлялось к царскому двору для торжеств, связанных с восшествием на престол Николая II. Лучшим же у Голицына считался разлив вин 1899 г. — в следующем году именно это российское шампанское удостоилось гран-при на всемирной выставке в Париже.

«Ананасы в шампанском…»

Если в 1816 г., когда во Франции отгремели все наполеоновские войны, в Россию ввезли 77776 бутылок шампанского, то к исходу того века «шампанский» импорт вырос почти в 13 раз — до миллиона бутылок! Уже тогда шампанское становится неизменным признаком крупных празднеств, включая новогодние. Рассказ, как шампанским отмечается Новый год, есть уже у Чехова — он так и называется «Шампанское», впервые опубликован в Петербурге в 1887 г.

Тогда же, в эпоху Чехова, окончательно складывается обычай пить шампанское из стеклянных или хрустальных фужеров. Ранее, в эпоху Пушкина, «бокал вина» куда чаще был серебряным.

К началу XX в. Российская империя становится вторым в мире потребителем шампанского, уступая лишь самой Франции. Помимо миллиона импортных бутылок, в стране производится почти столько же местных аналогов разного качества — от дешевых подделок до вполне элитных «шампанских» вин мирового уровня из подвалов и виноградников князя Голицына.

При среднем заработке рабочего около 20 руб. в месяц, цены на импортные вина Шампани говорят сами за себя. По розничному прейскуранту 1913 г. «вдова Клико» идёт по 5 руб. 50 коп. за бутылку, чуть дороже «Аи» — по 5 руб. 80 коп. Для сравнения, самый дешевый французский коньяк в том году стоит 1 руб. 80 коп. за бутылку, а цена самого дешевого игристого вина из Шампани не опускается ниже 4 руб. Не удивительно, что при последнем русском царе шампанское — как дорогое французское, так и более дешевое отечественное — могли позволить себе менее 2 % населения Российской империи.

Сам последний русский царь в молодости любил застолья офицеров-гвардейцев Преображенского полка, шефом которого считался. Кульминацией «полкового» вечера был вынос огромного серебряного жбана, наполненного шампанским с нарезанными ананасами. Элитный в то время тропический фрукт в сочетании с лучшим шампанским подчёркивал аристократичность и роскошность вечеринки. И тут сложно не вспомнить весёленькие, но весьма двусмысленные строки знаменитого поэта «серебряного века» Игоря Северянина, написанные в 1915 г., в разгар кровавой мировой войны:

Ананасы в шампанском! Ананасы в шампанском!

Удивительно вкусно, искристо? и остро?!

…

Кто-то здесь зацелован! Там кого-то побили!

Ананасы в шампанском — это пульс вечеров!

Первая мировая война и «сухой закон» резко сократили импорт заморских вин — по сравнению с 1913 г. к началу 1917 г. он в физическом объёме упал в 9,5 раз. Внутреннее производство тоже резко упало — если в 1913 г. винзавод Абрау-Дюрсо произвел 613 тыс. бутылок шампанского, то в 1916 г. уже в шесть раз меньше, а в 1917 г. прекратил производство вообще.

Даже в «первоклассных» ресторанах Москвы и Петрограда было запрещено продавать не только крепкие спиртные напитки, но и виноградные вина. Естественно этот запрет нарушался всевозможными способами, однако при резком падении импорта и производства шампанское даже для зажиточных слоёв населения вновь стало предметом малодоступной роскоши.

Однако всю войну сохранялся легальный способ приобретения шампанского, только не в магазинах и ресторанах, а в… аптеках! Дело в том, что век с лишним назад шампанские вина считались лечебными — например, врачи той эпохи рекомендовали употреблять замороженное до состояния кубиков льда шампанского при лечении дизентерии и даже холеры. Поэтому согласно строгим «сухим законам» Николая II, накануне революции, в столичных аптеках можно было приобрести шампанское — но только по рецепту и не более бутылки в одни руки!

«Советское шампанское»

Даже в разгар гражданской войны, в 1919 г. винзавод «Новый свет» в бывшем имении князя Голицына продолжал производство шампанского, пусть и в небольших объёмах. Другой из бывших княжеских заводов, Абрау-Дюрсо, уже в 1920 г., после трёх лет простоя, произвёл 35 тыс. бутылок игристого вина — пусть и в 18 раз меньше, чем в последнем довоенном году, но это было первое «советское шампанское», хотя до возникновения такой марки оставалось ещё много лет.

Последующие НЭП, «новая экономическая политика», и отмена советской властью «сухого закона» частично возродили потребление игристого вина. Впрочем, в первое десятилетие существования СССР этот дорогой напиток ещё считался буржуазным, явным признаком «несоветского» стиля жизни. Как в 1929 г. писал Владимир Маяковский:

От трудов своих почив,

Занавесившись с опаскою,

Выдували нэпачи

Зашипевшее шампанское…

С 1923 по 1931 гг. в СССР действовало Государственное Акционерное общество «Винторг», продававшее внутри страны и на экспорт не только свежепроизведённый алкоголь, но и дореволюционные запасы шампанского, вин и коньяков из погребов «Удельного ведомства» — особого госоргана Российской империи, осуществлявшего управление личной собственностью царей. В советской рекламе эпохи НЭПа такая продукция именовалась «старыми винами».

К началу индустриализации СССР продавал за рубеж по 7–8 тыс. тонн виноградных вин ежегодно. При этом импорт иностранного вина, в т. ч. шампанского, был близок к нулю — государство всячески копило валюту и тратило её только на промышленное оборудование. Внутри страны производство шампанского долгое время оставалось в разы меньше дореволюционного. Так в 1931 г. Абрау-Дюрсо, ставший из царского имения совхозом, произвёл 153 тыс. бутылок шампанского — всего четверть от объёмов 1913 г.

Всё изменили те годы, которые ныне в массовом сознании ассоциируются уж точно не с шампанским и праздниками. Сначала, 28 июля 1936 г. появилось подписанное Сталиным постановление Совнаркома и ЦК партии большевиков «О производстве советского шампанского, десертных и столовых вин». Так возник знаменитый бренд «Советское шампанское», а по всей стране было предусмотрено строительство заводов шампанских вин.

Постановлению предшествовал ряд административных и научных событий, связанных с двумя поистине историческими личностями — профессором виноделия Фроловым-Багреевым и наркомом (министром) пищевой промышленности Микояном. В далёкой дореволюционной юности Антон Михайлович Фролов-Багреев, сын крупного царского чиновника, учился химии у самого Менделеева, затем постигал азы виноделия в Германии, Франции и Португалии. До 1905 г. служил «химиком шампанских производств» в Абрау-Дюрсо под началом князя Голицына.

Молодой химик сочувствовал оппозиции самодержавию, и год первой русской революции закончился для него увольнением. Далее вновь учеба виноделию за границей, в Швейцарии, и работа в разных винодельческих хозяйствах. Виноградники Абрау-Дюрсо будущий отец «советского шампанского» возглавил ещё в 1919 г., в разгар гражданской войны, при власти белых. После победы красных он сохранил свою должность и за последующие годы не только восстановил виноделие, но сделал ряд прорывных открытий.

Антон Михайлович Фролов-Багреев (1877–1953)

Если князь Голицын успешно применял к русским почвам французские методы, то Фролов-Багреев двинулся дальше, совершенствуя прежние и создавая новые технологии. Усовершенствованный им «акротофорный» метод — когда брожение идёт не в бутылках, а в особых и сложных резервуарах — позволял резко сократить время «шампанизации» и увеличить производство игристого вина.

«Сталин предпочитал полусладкое…»

К 1936 г. виноделие было передано из ведения сельского хозяйства в подчинение наркомату (министерству) пищевой промышленности. И технологии Фролова-Багреева попали в руки Анастаса Микояна, который в те годы создавал весь «общепит» СССР — от мороженого до производства колбасы. Энергичный Микоян в сопровождении профессора виноделия в том же году побывал во Франции, знакомясь с методами производства и маркетинга на родине шампанского.

Позднее сталинский нарком так вспоминал общение с главой одного из «шампанских домов» Франции: «Хозяин предприятия с особой гордостью сказал, что раньше все русские послы и царский двор покупали у него ежегодно по нескольку тысяч бутылок, на что я ответил, что теперь в связи с развернувшимся у нас строительством нам на вино не хватает валюты и потому мы хотим сами производить для себя шампанское. Видимо, он был огорчен таким сообщением, тем не менее по возвращении с его предприятия обратно в Париж я выяснил, что сей гостеприимный хозяин без моего, конечно, ведома поставил в багажник автомобиля ящик шампанского. Всё это я рассказал по возвращении домой Сталину и упомянул об этом ящике. Он заинтересовался и сказал: “Раз уж так, сделай приятный для него жест — купи у него тысячи три бутылок шампанского”. Я так и сделал…»

Именно «акротофорный» метод Фролова-Багреева стал технической основой для сталинского постановления «О производстве советского шампанского». И в 1937 г. в СССР произвели почти 2 млн. бутылок игристого вина — именно в тот пресловутый год родилось не только «Советское шампанское», но, в сущности, и вся наша привычка к нему! Ведь при всём дореволюционном почтении к винам Шампани, они и их местные аналоги были доступны абсолютному меньшинству. Новое же промышленное производство, начатое с 1937 г., познакомило с шампанским миллионы.

По итогам последнего мирного 1940 г. в СССР продали 6 млн. литров «Советского шампанского», оставив далеко позади царскую Россию по потреблению игристого вина. Накануне Великой Отечественной войны «заводы шампанских вин» уже вовсю работали в Ростове-на-Дону, Харькове, Горьком (Нижнем Новгороде), Тбилиси. Война замедлила, но не остановила советскую «шампанизацию» — Московский комбинат шампанских вин начали строить в разгар боёв, в 1943 г. Решение на первый взгляд неожиданное, но логичное — именно с того года уже можно было начинать пить за советские победы «советское шампанское». А в победном 1945 г. впервые начался экспорт «Советского шампанского» за рубеж — первые 2,5 тыс. бутылок продали в Швецию.

Как вспоминал нарком Микоян: «Сталин предпочитал полусладкое и сладкое шампанское. Сухое и брют он не любил, предлагал даже прекратить их производство. С трудом я отстоял эти сорта, сославшись на требования экспорта…»

«Он ввёл хрусталь, шампанское, балы…»

По итогам правления Сталина советское шампанское уже прочно в советский быт. Популярнейший при Хрущёве и Брежневе поэт Евтушенко у друзей юности носил прозвище «Шамп» за стойкое пристрастие к игристому напитку. Однако в своих стихах обласканный властью поэт-«шестидесятник» гнул линию Маяковского, в которой шампанское стойко ассоциировалось с чем-то не слишком хорошим:

А вот пошляк, шаман,

впрямь — из шутов гороховых!

Ему подай шампань,

И баб — да и не ромовых!..

Поэт-«диссидент» Бродский на этом фоне выглядит честнее. По воспоминаниям очевидцев, шампанское он не любил, и в огромной массе его рифмованных строф это вино упоминается крайне редко. «Он ввёл хрусталь, шампанское, балы. / Такие вещи скрашивают быт…» — звучит в одном из «латиноамериканских» стихотворений Бродского с явным намёком на совсем не латиноамериканского диктатора, буквально вчера вернувшего шампанское и прочие мещанские радости в советский быт.

Во времена Хрущёва и Брежнева с доставшимся по наследству от Сталина «Советским шампанским» познакомился, без преувеличения, каждый гражданин СССР. Игристый напиток окончательно стал не только привычным, но и неизменным спутником всех празднеств — от свадеб до Нового года.

Для этого СССР стремительно организовывал производство шампанского даже там, где его никогда не знали. Даже в прежде голых степях. Так в 1960 г. почти миллион бутылок шампанского из местного винограда произвели в Казахстане, в котором десятилетием ранее производство любого вина было минимальным. Помимо типичного «Советского шампанского», от сладкого до сухого, в советском Казахстане выпускалась и своя шампанская марка «Ак-Кайнар» — в дословном переводе «Белый ключ», так кочевники традиционно именовали бурлящие и пенящиеся горные источники.

Темпы советской «шампанизации» впечатляют. Уже в 1960 г. в СССР продано 28 млн. литров, в 1970 — 68 млн., в 1980 — 149 млн. Накануне «перестройки» и горбачёвской «антиалкогольной» кампании пик продаж пришёлся на 1985 г. — 219 млн. литров. То есть потребление шампанских вин в стране за неполный век выросло минимум в 100 раз!

Можно, конечно, по-снобистски кривиться — мол «Советское шампанское» это и не шампанское вовсе. Однако при таком подходе игристый напиток будет редок и дорог, как сегодня элитный коньяк, и доступен, как и до революции, всё тем же 2 % населения. Да и сами виноделы Франции, столкнувшись с необходимостью массового производства, отнюдь не страдали снобизмом — в 1975 г. лицензию на усовершенствованную новым поколением советских виноделов технологию Фролова-Багреева купил знаменитый Moet & Chandon, расположенный в Шампани один из крупнейших мировых производителей шампанского.

Но вернёмся к советскому и уже постсоветскому шампанскому. После обвального падения в эпоху «перестройки» и «лихих 90-х», объём продаж шампанского в РФ превысил показатели РСФСР за 1985 г. только к 2003 г. К тому времени, помимо отечественного, на полках магазинов было широко представлено и импортное шампанское. Однако современный «шампанский» импорт в основном относится к немногочисленному дорогому сегменту. Поэтому за весь текущий век доля отечественного игристого вина на рынке РФ не опускалась ниже 90 %. Впрочем, это уже не история, а вполне актуальный маркетинг…

Глава 5. Трава монгольского царя или два первых века истории чая в России

Вероятно, русские купцы и путешественники на Восток могли узнать о чае еще во времена Ордынского ига. Но документальная история русского чая начинается только 5 сентября 1638 года, кода из Томска, тогда главного центра русской колонизации в Сибири, отправилось посольство к монгольскому Алтын-хану. Монгольские царь (архивные документы посольского приказа именуют его именно царём, так же как и монарха Московской Руси) ранее получил от своего русского коллеги по престолу цененные подарки и теперь, следуя щепетильным дипломатическим понятиям того времени, должен был отдариться не менее дорогими.

Потомок чингизидов, некогда правивших огромным государством от Крыма до Кореи, теперь довольствовался только территориями нынешнего запада Монголии, Тувы, Хакассии и Алтая. Поэтому в процессе отбора подарков в Москву возникли некоторые проблемы — русские предпочитали сибирских соболей, универсальную валюту тех лет, и китайский шёлк, но испытывавший финансовые трудности Алтын-хан заменил сотню соболиных шкурок на двести свертков из китайской бумаги с какой-то травой.

Монголам чай был известен как минимум с эпохи китайской династии Сун, когда в начале XII века плененный кочевниками император Хуйцзун, неудачливый правитель, но утончённый даосский философ, создатель чайной церемонии и автор знаменитого в Китае «Трактата о чае», содержался в плену на границе Монголии и Маньчжурии. Считается, что именно при дворе императора Хуйцзуна, современника основателя Москвы Юрия Долгорукого, и возникла та утонченная чайная церемония, которую переняли и поныне практикуют японцы. А с эпохи завоевания всего Китая армиями Чингисхана чай прочно поселился и в монгольской национальной кухне, являясь необходимой растительной добавкой к их исключительно мясомолочному рациону.

Русский посланник, боярский сын из Томска Василий Старков, опасаясь уронить учесть своего государя, долго отказывался принять в дар неизвестное ему «китайское зелье». Но монголы как-то смогли обосновать ценность такого подарка, и почти четыре пуда китайского чая, среди связок соболиных шкур и свёртков с «атласом»-шёлком, вместе с посольством прибыли в Томск. Василий Старков несколько неуверенно объяснил в письменном докладе томскому воеводе боярину Андрею Ромодановскому: «Не знаю, листья ли то какого дерева или травы. Варят их в воде, приливая несколько молока».

Князь Ромодановский был тогда одним из самых ближних бояр первого русского монарха из династии Романовых, уже на следующий 1639 год он возвратился в Москву, доставив ко двору царя Михаила Фёдоровича подарки Алтын-хана, включая и китайский чай. Так напиток, который теперь совершенно неотделим от русского быта, впервые попал в наши края.

Известно, что второй царь из Романовых, Алексей Михайлович, в январе 1665 года, простудившись, лечился заваренным чаем. В конце XVII века чай уже продавался в аптеках Москвы именно как лекарство и тонизирующее средство.

Московский чай из Китая

В 1689 году Россия заключила первый договор с Китаем, из Москвы в Пекин стали отправляться казённые караваны с пушниной, которую меняли на товары Поднебесной, в том числе на чай. Систематическая караванная торговля с самым тогда населенным и богатым государством мира рассматривалась в Москве как важнейший источник дохода государственной казны. Уже к концу царствования Петра I из Китая в Россию ввозилось примерно 3 тысячи пудов (48 тонн) чая ежегодно.

В 1727 году Россия и Китай подписали соглашение о беспошлинной пограничной торговле, которая осуществлялась на современной границе Монголии и Бурятии в городке Кяхта. И за десять следующих лет ввоз чая в Россию вырос на порядок — до 30 тысяч пудов в год.

На протяжении XVIII века масштабы ввоза чая постоянно растут: если в 1749 году чая закупили на 4 тысячи рублей, то в 1780 году уже на 28 тысяч, а в 1792 года на 399 тысяч рублей. К концу столетия чай прочно вошел в быт верхних слоёв русского общества, дворянства и купечества. В начале царствования Александра I самые дорогие сорта чая продавались в России по цене 10–12 рублей ассигнациями за фунт — то есть полкило китайских листьев стоило как две-три крестьянских коровы. По воспоминаниям приближенных, император Александр I ежедневно с утра «кушал чай, всегда зеленый, с густыми сливками и поджаренными гренками и белым хлебом».

Широкие слои народа приучились пить чай сначала в городах Сибири, затем в поселениях Поволжья и Москве. Как писал один очевидцев начала XIX века: «Другие города, строго преданные дедовским обычаям, нескоро знакомились с роскошью, довольствовались сбитнем, отваром мяты, липового цвета или другой какой скромной доморощенной травы с медом. Петербург пробавлялся кофеем, а Москва деятельно пристращалась к чаю».

31 декабря 1821 года выходит императорский указ Александра I «О дозволении производить продажу чая в трактирных разного рода заведениях с 7 часов утра до 12 часов пополудни и держать в ресторациях чай». С этого момента в крупных городах страны, особенно в Москве, начинается настоящий бум чайных и чайного потребления.

В 1840 году в Москве насчитывается уже 46 специализированных чайных магазинов. В 1842 году в Россию ввезено чая 6 миллионов фунтов, т. е. почти две с половиной тысячи тонн. Уже к 1846 году в Москве работает более 200 чайных трактиров, где ежегодно выпивалось 82 тонны чая на сумму более 515 тысяч рублей серебром.

Именно Москва становится проводником и рассадником моды на чай в остальной России, а царствование императора Николая I становится временем, когда чай пьют уже все слои русского населения — от богатейшей аристократии до беднейшего крестьянства. Интересно, что и в личных бумагах Николая I чай фигурирует как необходимый и важнейший элемент быта. «Посадить в Алексеевский равелин, дав бумагу и содержа строго, но снабжая всем, что пожелает, т. е. чаем» — одна из собственноручных записей императора в ходе следствия по делу декабристов.

Это повсеместное увлечение чаем отметил и знаменитый маркиз де Кюстин, самый внимательный недоброжелатель николаевской России: «По-прежнему воняет кислой капустой и смолой. В этом закутке, душном и темном, поскольку двери в нем низкие, а окошки не больше чердачных, вижу я старуху, разливающую чай четырем-пяти бородатым крестьянам, которые одеты в бараньи шубы мехом внутрь; люди эти, по преимуществу низкорослые, сидят за столом; их меховые шубы выглядят на каждом по-разному, у них есть свой стиль, но гораздо больше от них вони… На столе сверкает медный самовар и заварочный чайник. Чай и здесь такой же хороший, умело заваренный… Это всего лишь один из тысячи контрастов, поражающих путешественника на каждом шагу… Русские, даже самые бедные, имеют дома чайник и медный самовар и по утрам и вечерам пьют чай в кругу семьи… Деревенская простота жилища образует разительный контраст с изящным и тонким напитком, который в нем пьют».

Для утонченного парижского аристократа, ученика Талейрана и приятеля Гёте, чай всё ещё оставался элитным напитком, а в нелюбимой им России его хлестали даже крестьяне в так оскорбивших нос маркиза овчинных тулупах.

Заметим, что русские крестьяне в описании французского маркиза пьют чай из самовара. Этот довольно сложный для того технологического уровня «прибор» в России впервые появляется на Урале в середине XVIII века, а в 1778 году в Туле оружейники Иван и Назар Лисицыны в свободное от производства армейских ружей время начинают регулярно делать медные самовары. К 1850-му году в Туле работает уже 28 самоварных фабрик, общий выпуск самоваров достигает 120 тысяч штук в год.

Чайный тракт

Чай прочно входит не только в быт, но и русский фольклор. Владимир Даль, среди прочих пословиц и поговорок, записывает и такую: «Кяхтинский чай, да муромский калач, — полдничает богач».

Чай именно кяхтинский, т. е. из Кяхты, городка на границе с Монголией, входившей тогда в состав китайской империи, где шла русско-китайская торговля. Сейчас Кяхта это небольшой райцентр в Бурятии, а тогда это был очень большой по меркам той Сибири город, именовавшийся то «Москвой на Востоке», то «Столицей чая» или «Городом миллионеров». В 1854 году в Кяхте торговало 58 русских купеческих домов с общим оборотом свыше 10 миллионов рублей серебром, в этом году чрез Кяхту из Китая в Россию было ввезено почти 300 тысяч пудов (почти 5 тысяч тонн) чая. Собираемые в Кяхте пошлины давали в разные годы от 20 до почти 40 % всех таможенных сборов Российской империи.

К середине XIX века чай составлял уже 95 % стоимости всех китайских товаров, приобретаемых русскими купцами в Кяхте. С начала XIX столетия сложилась и целый век, до появления в 1903 году транссибирской железнодорожной магистрали, существовала развитая система караванной транспортировки чая из Кяхты на китайской границе в европейскую часть России.

Приёмка привезенного из Китая чая в Гостином дворе Кяхты

В Кяхту из центрального Китая чай приходил через Монголию верблюжьими караванами. В XVIII веке товары из Китая доставлялись к Уралу на лодках по притокам сибирских рек, но такой путь был крайне медленным. К началу XIX столетия уже была построена большая часть Сибирского тракта (Москва — Казань — Пермь — Екатеринбург — Тюмень — Томск — Иркутск) и конные повозки стали перевозить от 70 до 90 % всех грузов, перемещаемых чрез Сибирь.

Существовала целые корпорация из тысяч людей, занимавшихся упаковкой и перевозкой чая. Это была достаточно сложная технология. Чай перевозился в так называемых «цыбиках» — корзинах, плетеных из травы или камыша. Внутри такой корзины чай был тщательно завернут в китайскую бумагу, а наиболее ценные сорта заворачивались в фольгу. При этом фольга обычно делалась из свинца, самого технологичного и удобного в то время материала, о ядовитых свойствах которого тогда еще не знали и не задумывались.

Специальные «ширельные артели» тщательно обшивали такие «цыбики»-упаковки чая коровьей или конской кожей, шерстью внутрь. Стандартный подготовленный цыбик весил около 2 пудов и содержал примерно 20 килограмм чая. Взвешенные и обмеренные таможенниками цыбики запечатывались свинцовыми пломбами. Затем десяток таких цыбиков грузился в сани или телегу.

Транспортировка чая, как и иных грузов, по Сибири осуществлялась в основном зимой. При этом не отдельными санями, а «связками», обычно пятеркой связанных повозок, которыми управлялся один извозчик. Такие связки объединялись в огромные обозы, которых уходило от границы Монголии к Уралу не менее трех тысяч ежегодно. Существовали целые артели ямщиков, специализировавшихся именно на чае.

Расстояние от Кяхты до Москвы в 5930 верст проходили за 70–80 дней по маршруту Кяхта — Иркутск — Томск — Тюмень — Казань — Москва. В зависимости от погоды и состояния дорог длительность перевозок могла значительно увеличиваться. За такой перегон по «Чайному пути» от границы Китая до Москвы тогдашний «дальнобойщик» зарабатывал немалые деньги, не менее 50 рублей, а наиболее удачливые и сотню. В Сибири в уздах, прилегавших к «Чайному пути», как именовали Московско-Сибирский тракт, извозом занималось свыше 10 % трудоспособного мужского населения.

Помимо Москвы основные караваны чая шли на Нижегородскую и Ирбитскую ярмарки, две крупнейшие товарные биржи России. Но вся чайная торговля России контролировалась преимущественно московским купечеством. На Нижегородской ярмарке «цыбики» чая складировались в пирамидальные штабеля, так называемы «бунты» в несколько человеческих ростов. Отсюда чай уже расходился по всем провинциям, городам и весям Российской империи, в том числе на украинскую ярмарку в Харькове и в Польшу (в 1834 году московские купцы продали в Польшу чая на 200 тысяч рублей серебром).

Цыбики чая на Ирбитской ярмарке

«А тёплую водицу чай назло нам выдумал Китай…»

В начале XIX века чай составлял 4 % стоимости всего импорта в Россию. Для сравнения: доля всех вин и прочего алкоголя составила тогда 6,5 % импорта. Но уже к середине XIX столетия доля чая в стоимости российского импорта увеличилась вдвое и составила 8 %, обогнав расходы на покупку вин и алкоголя за рубежом.

Долгое время царское правительство, стремясь ограничить утечку в Китай вечно дефицитных драгметаллов, прямо запрещало покупать китайские товары за серебро. Бумажные российские ассигнации китайцы естественно не принимали, и российским купцам приходилось выменивать китайские чай на другие товары. В начале XIX века это были меха, добывавшиеся тогда в основном уже Российско-Американской компанией на Аляске, и прусское шерстяное сукно, которое везли транзитом через всю Сибирь.

Лишь в 1854 году происходит полная либерализация чайной торговли — царское правительство разрешает покупать китайский чай за серебряную монету и перестает контролировать закупочные цены. Одновременно, после победы англичан в первой «опиумной войне» с Китаем, некогда закрытый внутренний рынок Поднебесной открывается для европейских и российских купцов. Вместе с уже распространившейся повсеместно и устоявшейся привычкой ежедневно употреблять чай эти факторы приводят к настоящему буму чайного импорта в Россию. Если в 1851-60 гг. в страну было ввезено 372 тысячи пудов чая, то в следующем десятилетии эта цифра удваивается, а еще через десятилетие удваивается снова, достигая уже 1480 тысяч пудов.

На протяжении XIX века количество потребляемого в России чая возросло минимум в двадцать раз. Во второй половине этого столетия к чаю наши предки уже не просто привыкают, а привыкают употреблять регулярно и ежедневно, чай становится частью культуры и быта страны и народа. Распространению чая способствовало и всеобщая религиозность населения — в дни многочисленных православных постов, когда запрещено употребление спиртного, чай оставался единственным тонизирующим напитком.

Но такое бурное распространение некогда заморской привычки встречает в обществе и неприятие. Вплоть до конца XIX века регулярно появляются брошюры, в которых чай объявляется вредным, «бесовским» напитком, который разоряет русскую казну, приводит к пожарам (из-за использования самоваров) и разрушает обычаи предков.

Убежденным противником чая был Серафим Саровский, один из наиболее известных православных святых, живших в начале XIX века, т. е. современник первого чайного бума на Руси. «Даже, сколько возможно, удерживай и от чаю» — одно из его распространённых нравоучений. В среде консервативного «славянофильского» дворянства были популярны стихи тверского помещика и популярного публициста Александра Бакунина, отца известного анархиста: «А тёплую водицу чай назло нам выдумал Китай…»

В 1874 году появляется и неоднократно переиздается брошюра «Чай и вред его для телесного здоровья, умственный, нравственный и экономический», про «иноземный напиток, который может разорить народ из-за своей дороговизны», является причиной бессонницы и способен довести до эпилепсии.

Но отдельные выпады и даже общественные кампании не смогли остановить распространение и укоренение новой бытовой привычки. Закрепление чая в жизни широких слоёв населения венчает появление «чайного довольствия» в русской армии. Сначала чай стали выдавать дозорным в горах Кавказа во время войны с горцами и солдатам в северных гарнизонах Сибири. Во время русско-турецкой войны 1877-78 годов чай впервые вводится в обязательный солдатский рацион, а с 1886 года чаем в мирное время полностью заменяется «винная порция» для рядовых.

Дольше всех от чая воздерживались старообрядцы, у Даля даже есть ряд их античайных пословиц и присказок, например: «Кто пьёт чай, тот спасения не чай». Но к началу XX века и ревнители старой веры в большинстве не устояли перед этим горячим напитком.

Показательно, что среди противников чая было и немало русских востоковедов, лично попутешествовавших по Китаю. «Если задуматься над этой развозкой по всему свету каких-то подгнивших листьев…» — писал один из них, воочию увидев, что в Китае дорогущий московский чай является не более чем старыми подгнившими листьями.

Экономические мотивы античайных настроений становятся вполне понятны, если посмотреть какие огромные суммы уходили из России в оплату за чай. В начале XX века чай составлял 5,7 % стоимости всего русского импорта. Для сравнения: ввоз всех машин за тот же период составлял 12 % стоимости импорта. То есть в начале прошлого столетия Россия на покупку всего промышленного оборудования и всех механизмов тратила лишь в два раза больше, чем на закупку чая…

Пик чайного импорта дореволюционной России пришелся на 1907 год, когда импортировали почти 90 тысяч тонн чая. В следующее десятилетие закупалось 70–80 тысяч тонн ежегодно. В эталонном 1913 году в Россию поступило 75 813 тонн чая на сумму 216 664 000 руб. Это в полтора раза больше, чем было потрачено в 1913 году на всё образование, от приходских школ до университетов, в Российской империи.

При этом здесь приведены только данные по легально растаможенному чаю. По оценкам специалистов тех лет, вместе с контрабандным чаем Россия потратила в 1913 году на покупку этих китайских листьев более 300 миллионов царских рублей — на эту сумму тогда можно было построить, например, 20 новейших линкоров, или проложить свыше 4000 километров железной дороги.

Русский чай и английский tea

В начале XIX века британцы, чуть ранее русских плотно подсевшие на китайский напиток, столкнулись с такой же проблемой утечки серебра в Китай в обмен на чай и другие популярные товары Поднебесной. Торговля опиумом не компенсировала всех расходов, и практичные джентльмены уже в 1824 году завезли саженцы чая в свои колонии на Цейлоне. После 40 лет упорных опытов им удалось начать промышленное производство чая, уже к концу XIX века экспорт английского чая из Индии, Цейлона и Кении обогнал по объемам и стоимости чайный экспорт Китая. Заплаченные за чай деньги теперь не только оставались внутри Британской империи, но и стали важным источником дохода.

Если в России существовала целая индустрия караванных перевозок чая через Сибирь, то британский спрос на чай родил индустрию «чайных клиперов» — вершину развития парусных судов в мире. «Разрезатели волн» или «гончие псы океана», как их называли современники, доставляли товар из Китая в Лондон за три-четыре месяца. Срок сопоставимый с перемещением русских конных обозов от границы Китая в Москву, но Сибирский «чайный тракт» был раза в четыре короче по протяженности морского пути вокруг Африки, а грузоподъемность «чайных клиперов» на порядок больше самых больших караванов.

Не удивительно, что в XIX веке лучшие сорта цейлонского чая и китайские чаи, доставленным морем через Лондон, стали появляться и в лавках российских купцов. Однако до 1917 года 90 % выпитого в России чая закупалось прямо в Китае. К началу XX столетия Россия стала главным потребителем китайского чая, закупая две трети чайного экспорта Поднебесной.

Показательно, что чай в Россию поступал через северные провинции Китая, где на местных диалектах китайского он именовался «ча» — отсюда и возникло русское слово «чай». Англичане же изначально начали покупать этот товар в приморских провинциях Китая, на диалектах которых он именовался «тэ» — отсюда происходит английское «tea».

Идея наладить собственное производство чая в России возникла даже раньше, чем в Англии. Еще в 1792 году в одном из петербургских журналов появилась статья лифляндского дворянина Сиверса о том, «как произращать чай в России», где предлагалось закупить чайные кусты и создать чайные плантации в районе Кизляра, в то время самой южной точке Российской империи. Первый чайный куст в нашей стране был высажен в Никитском ботаническом саду в Крыму сразу по окончании наполеоновских войн. Однако, до конца XIX века все попытки выращивать чай на территории Российской империи так и не продвинулись дальше проб и опытов.

В 1893 году разбогатевшие на торговле китайским чаем купцы Поповы (их чаеторговая фирма так и называлась «Братья К. и С. Поповы») организовали чайную плантацию в Аджарии, недалеко от Батуми. Из Китая в Грузию завезли несколько тонн семян чайных кустов и десяток китайцев во главе с известным на юге Китая мастером-чаеводом Лю Чжэньчжоу. Русским купцами и китайскому мастеру удалось вырастить вполне качественный чай, однако местное производство чая так и не смогло конкурировать с давно налаженным массовым потоком разнообразного чай из Китая. За первые десять лет производства чая в Грузии было собрано около 5 тысяч тонн чайного листа (для сравнения ежегодно в Китае закупалось от 70 до 90 тысяч тонн чая).

Главный результат русско-китайского чайного эксперимента в Грузии неожиданно проявился не в экономике, а в политике. Сын китайского мастера, Лю Цзэжун, выросший в нашей стране, закончил физико-математический факультет Петербургского университета, возглавил «Союз китайских граждан в России», и в 1917 году примкнул к большевикам, став активным деятелем Коминтерна и обеспечив вербовку в Красную армию множества китайских гастарбатйеров, завезенных в Россию царским правительством в годы Первой мировой войны.

Продолжение следует…

Глава 6. Чайные кирпичи и чайная церемония Сталина

Продолжаем рассказывать история чая в нашем Отечестве…

Чайные кирпичи и чайные короли

С середины XIX века, когда англичане силой оружия заставили Китай открыть свой внутренний рынок, русские чаеторговцы не отвлекаясь на эксперименты по выращиванию чая в России, поспешили купить собственные чайные плантации и производства непосредственно в Китае. В итоге, к началу XX столетия в самом центре Поднебесной, в наиболее густо населенной провинции Хубей, на северном берегу главной китайской реки Янцзы в городе Ханькоу возникла обширная русская колония. С 1873 года здесь работала крупнейшая в мире фабрика по производству кирпичного чая, принадлежавшая купцу Литвинову.

Кирпичный чай был специфическим продуктом, поступавшим на русский и среднеазиатский рынок. Из отходов чайного листа и веточек прессовались плитки и самые настоящие «кирпичи» — технология прессовки таких кирпичей была разработана именно русскими купцами, усовершенствовавшими прессованные плитки, которые китайцы издавна продавали монгольским кочевникам. Чайные листья, их отходы и веточки размягчали паром, а затем в специальных деревянных формах прессовали в кирпичи. Поверхность такого кирпича подкрашивали смесью чайной пыли с сажей для придания «благородного» черного цвета…

«Кирпичный чай» был куда менее качественным, но более крепким, с высоким содержанием кофеина, поэтому пользовался спросом у небогатого крестьянства России, Кавказа и Средней Азии. А главное такие «кирпичи» стали самым дешевым чаем, потому что их было легко транспортировать, порой их перевозили в обычных мешках, так как даже высокая влажность не могла сильно испортить этот чай, в отличие от весового, «байхового».

Китайцы, до сих пор употребляющие исключительно зелёный чай из молодых листьев, вообще не очень понимали зачем русские так активно тратят бешенные деньги на приобретение и транспортировку ферментированного, то есть подгнившего, бросового чайного листа. Однако спрос рождал предложение, и крестьяне самой населенной провинции Китая охотно продавали собранный чайный лист местным приказчикам русских купцов.

На русских фабриках в Ханькоу, где развешивали, прессовали и упаковывали чай, так же работали китайцы из самых нищих, безземельных крестьян — профессиональным заболеванием таких рабочих было воспаление глаз и век, вызванное мельчайшей чайной пылью, которая по описаниям очевидцев-современников рыжеваты слоем покрывали все помещения и пространства вокруг таких производств. Чай предварительно сортировали и размельчали слежавшиеся комки самым простым способом — топтали ногами прямо на полу.

Наиболее высокооплачиваемым наемным работником чайной фабрики был «титестер», именно таким английским термином именовался дегустатор чая, который снимал пробы с закупаемого купцами чайного листа. Титестер не только полоскал рот свежей заваркой, но и оценивал товар по множеству иных параметров — цвет чая, форма и скрученность листа, аромат. Даже отбрасываемые чаем блики, от падающего сверху света, учитывались при оценке качества. От работы титестера зависели прибыли чайных купцов, поэтому в начале XX века за один сезон профессиональный титестер зарабатывал от 7 до 10 тысяч рублей. Для сравнения — в 1902 году в московской чайной стакан крепкого чая (1 золотник, т. е. чуть более 4 грамм чая) с тремя кусками сахара стоил 5 копеек.

Чай из Ханькоу пароходами шел вниз по Янцзы и далее морем вдоль берега Китая до Тяньцзиня — оттуда чрез Пекин в Монголию, к границе России, и далее конными обозами по Сибирскому тракту. Открытие в 1869 году Суэцкого канала создало новый поток чая в Россию — морскими пароходами через Суэц, Босфор и Одессу. А заработавший в 1903 году железнодорожный Транссиб окончательно похоронил существовавшую свыше века перевозку китайского чая сибирскими ямщиками.

До 1917 года крупнейшим розничным торговцем чаем в России было Товарищество чайной торговли «В. Высоцкий и Ко». Изначально фирму в 1858 году в Москве основал Вульф Высоцкий, еврей из Литвы, бывший и одним из отцов-основателей сионизма и активным сторонником создания еврейского государства в Палестине. К началу XX века Вульфа Высоцкого почти официально называли «чайным королем России». В 1903 году его компания контролировала 35 % розничной торговли чаем, уставной капитал составлял 10 миллионов рублей, а годовой оборот превышал 30 миллионов.

Обороты фирмы постоянно росли и в 1915 году, в разгар Первой мировой войны, превысили 70 миллионов. Вероятно, это было связано и с введенным в годы войны «сухим законом», когда запрет на алкоголь привел к росту потребления чая. Установленная командованием суточная норма чая для солдат на фронте составляла три четверти золотника, т. е. примерно три грамма в день на человека (хотя из-за нараставшего хаоса на железнодорожном транспорте эти нормы часто не выполнялись).

Крупнейшие чаеразвесочные фабрики Высоцкого работали в Москве, Петербурге, Челябинске и Коканде. При этом в качестве наемных работников фирма Высоцкого предпочитала тех, кого сегодня называют гастарбайтерами. В Москве тогда эту роль играли поволжские татары, в начале XX века массово переселявшиеся из деревень в крупные города в поисках лучшей доли. «Понаехавшие» татары составляли основную рабочую силу на Московской чаеразвесочной фабрике и складах фирмы Высоцкого, располагавшихся на Нижней Красносельской улице.

Товарищество чайной торговли «В. Высоцкий и Ко» официально стало «Поставщиком Двора Его Императорского Высочества», а так же поставщиком двора персидского шаха. Одновременно родные внуки чайного короля России, Михаил и Абрам Гоцы стали основателями партии социалистов-революционеров, активистами её террористической «Боевой организации».

Уже после октября 1917-го бытовала показательная присказка: «Чай — Высоцкого, сахар — Бродского, вся Россия — Троцкого». Семейство Бродских, из украинских евреев, было таким же монополистом-«королём», как и Высоцкие, но только в производстве российского сахара, без которого и ныне сложно представить стакан с чаем.

«Портрет Давида Высоцкого и его зятя Осипа Цетлина. За чашкой чай» — картина нарисована в 1913 г. художником Л.О.Пастернаком, отцом литератора Бориса Пастернака. Сам будущий нобелиат Б. Пастернак был во время написания этой картины любовником дочери Давида Высоцкого, а вот стать женой начинающего поэта внучка «чайного короля» России отказалась…

Даже после революции и гражданской войны, в первые годы НЭПа сын и наследник «чайного короля» Давид Высоцкий, эмигрировав в Лондон, не оставил семейное дело — чаеторговая фирма, вся собственность которой на территории Советской России была национализирована, переместилась в Варшаву. Оставшиеся капиталы и связи позволили сыну уже бывшего чайного короля в середине 20-х годов XX века контролировать, по оценкам советских спецслужб, значительную долю всей контрабанды чая в СССР. Например, несколько первых лет НЭПа на Украине в основном пили контрабандный чай Высоцкого.

Чайная церемония Сталина

Даже гражданская война не остановила закупки чая, хотя и сократила их объёмы на порядок. В 1918 году советским правительством был создан Центральный Чайный Комитет, «Центрочай», получивший чрезвычайные полномочия решать все вопросы снабжения чаем, право национализировать любые запасы чая и контролировать распределение данного продукта.

В 1918 году импортировали только 9648 тонн чая на сумму 35 879 000 рублей — почти в 8 раз меньше, чем в 1913 году. В 1919 году в разгар боевых действий красных и белых в советскую Россию попало только 14 тонн чая, а в следующем году 24 тонны (ровно в два раза меньше, чем закупили в последний год царствования Петра I).

По окончании гражданской войны начинается ежегодный рост чайного импорта. В 1921 году закупили 629 тонн, а в 1924 году — уже свыше 7000 тонн. Импорт чая вырос в десять раз за три года, но оставался в десять раз меньшим, чем в довоенном 1913 году.

С 1925 по 1941 годы в СССР закупки чая за рубежом составляли примерно 15–25 тысяч тонн в год, при этом пик приходится на 1928 год, когда закупили свыше 28 тысяч тонн. Начало индустриализации с её повышенными расходами и дефицитом валюты сократило импорт чая — валюту тратили не на предметы потребления, а на покупку станков и оборудования.

Однако, в 30-е годы вместе с уменьшением внешних закупок, начало резко расти внутреннее производство чая. Еще в середине 20-х годов большевики озаботились восстановлением и развитием производства чая в Грузии. Была принята государственная программа по развитию чайного дела в стране и создан Всесоюзный научно-исследовательский институт чайной промышленности.

Если до 1917 года в Российской империи общая площадь плантаций чая составляла не более 900 гектаров, то к началу 30-х годов только в Грузии чай выращивался на почти 30 тысячах гектар. До революции опыты по выращивания чая в Азербайджане и Краснодарском крае не вышли из стадии отдельных экспериментов. В СССР промышленное производство азербайджанского чая началось в 1937 году. Годом ранее началось создание промышленных чайных посадок в Краснодарском крае — первый чай с них планировали получить в начале 40-х годов, но работы прервала война, и первый краснодарский чай появился на свет только в 1949 году.

Накануне Великой Отечественной войны в 1940 году СССР закупил за рубежом чуть более 13 тысяч тон чая, в основном всё в том же Китае. Правда, заметную часть поставок китайского чая Советский Союз получил не тратя валюты, в обмен на поставки оружия воевавшему против Японии китайскому правительству. Собственного чая в 1940 году было произведено почти 25 тысяч тонн. Таким образом, потребления чая в два раза отставало от наивысшего дореволюционного уровня, но обходилось без валютных трат и вливания гигантских сумм в чужие экономики.

киноактёр Борис Бабочкин в роли Чапаева пьет чай, 1934 год…

В годы войны, хотя основные чаепроизводящие районы не были захвачены немцами, но из-за массовой мобилизации рабочих рук произошел спад производства чая — минимум приходится на 1942 год, когда СССР произвел чуть более 14 тысяч тонн чая. К концу войны производство чая несколько выросло и составляло 18–20 тысяч тонн в год. На внешнем рынке чай в эти годы не закупался, в номенклатуру поставок по «ленд-лизу», в отличие от сахара (после оккупации Украины СССР понес большие потери в производстве сахара) чай тоже не входил.

Чаем снабжалась воюющая армия и работники военных производств — по утвержденным в сентябре 1941 года нормам снабжения рядовому на фронте полагался 1 грамм чая в сутки. Остальное население СССР в годы войны осталось практически без чая, обходясь суррогатами, заменителями и всяческими народными рецептами прошлого, вроде чая из морковной ботвы. Как писал Эдвард Стеттиниус госсекретарь США при Рузвельте и Трумэне, главный администратор программы «ленд-лиза»: «Будучи в России, генерал Берне обнаружил, что обычно русский крестьянин на завтрак и обед ест черный хлеб и пьет варево, настоянное на листьях, заменяющих чай».

В годы войны, помимо централизованной снабжения по карточкам с фиксированными ценами, существовала и коммерческая торговля. Если накануне войны 100-грамовая пачка грузинского чая 1-го сорта стоила 8 рублей, то в коммерческой торговле в годы войны она стоила уже 75 рублей. Однако в 1945 году по коммерческим ценам в СССР было куплено всего 85 тонн чая, т. е. четверть процента от довоенного потребления 1940 года.

После войны небольшие закупки импортного чая, по нескольку тысяч тонн в год, возобновляются в 1946 году, в основном в Индии. В 1948 году уже в независимой Индии купили свыше 5000 тонн чая. Восстановление разрушенного войной хозяйства не позволяло выделять валюту на внешние закупки значительных объемов чая, а внутреннее производство всё еще не покрывало всех потребностей страны.

Поэтому в 1949 году товарищ Сталин озаботился чайной проблемой лично, обратившись непосредственно на родину чая. Здесь в многолетней гражданской войне китайских коммунистов и китайских националистов из партии Гоминьдан уже явно побеждали коммунисты Мао. В начале сентябре 1949 года за три недели до официального провозглашения Китайской Народной Республики, председатель Мао получил большое послание от своего старшего товарища из Москвы.

Сталин подробно и почтительно излагал чайную проблему СССР своему китайскому коллеге по красной революции: «В Советском Союзе не хватает чая для снабжения населения. Собственное производство чая составляет пятую часть потребности населения. Ввиду этого нам приходится импортировать чай из Индии, неся большие валютные расходы. В дальнейшем Советский Союз не может продолжать закупку чая в Индии ввиду нехватки валюты. До последнего времени мы получали значительное количество чая от Гоминьдановского правительства в счет его задолженности Светскому Союзу по 4 тысячи тонн в году, а в один год получили 12 тысяч тонн. Теперь, естественно, отпал этот источник снабжения нас чаем. Поскольку Ваша армия уже освободила основные районы производства чая в Китае, мы очень просим Вас, чтобы Вы продали нам с поставкой в течение одного года 15 тысяч тонн чая в счет взаимных товарных поставок».

Подчеркнуто уважительный тон обосновывал выгодную торговую операцию — китайские коммунисты должны были расплачиваться чаем в счет трофейного японского и немецкого оружия, которым СССР снабжал Мао в 1945-49 годах. Коммунисты Мао в долгу не остались, уже в конце 1949 года они провели в Пекине большую конференцию производителей китайского чая из разных провинций, на которой решили вопросы снабжения Советского Союза чаем. Поставки в СССР чая от китайских коммунистов начались уже в 1950 году. Расплатившись таким образом за оружие гражданской войны, Мао всё следующее десятилетие, до начала 60-х годов, платил в том числе и китайским чаем за поставки советской техники китайским войскам, воевавшим против США в Корее. Для СССР такие поставки по зачёту товарных кредитов обходились куда дешевле, чем коммерческие закупки чая за рубежом.

Кстати, по воспоминаниям современников и очевидцем сам Сталин был большим любителем чая. Маршал Василевский так описывает в мемуарах типичную чайную церемонию Сталина в годы войны: «Сталин любил пить чай. Обычно во время заседания он нажимает кнопку, Поскребышев приносит стакан чаю и лимон. Сталин берет и выжимает в стакан лимон, затем идет в комнату отдыха, приносит бутылку армянского коньяка, льет из нее в чай ложку или две и тут же уносит бутылку обратно и потом во время работы пьет чай по глотку…»

Уже в 1952 году из Китая в СССР поступило свыше 20 тысяч тонн чая, окончательно ликвидировав послевоенный чайный дефицит и составив почти треть всего чая в магазинах Советского Союза. По мере роста производства собственного чая, поставки из КНР несколько сокращаются, но и в 1960 году из Китая поступило свыше 10 000 тон чая, примерно 10 % от всего чайного потребления в СССР. При этом в силу природных и производственных особенностей китайский чай составлял «премиум-сегмент» на советском чайном «рынке».

Китайский чай из советского рекламного каталога 1956 года

Чай грузинский и чай индийский

50-60-е годы стали временем роста внутреннего производства чая в СССР. К грузинскому и азербайджанскому чаю добавился краснодарский. Проводились опыты и рассматривалась возможность производства чая на юге Средней Азии и в украинском Закарпатье.

В 70-е годы только Грузия производился чая больше, чем закупала вся Российская империя на пике своего чайного импорта вначале XX века. Общее производство чая в СССР достигло 150 тысяч тонн всех видов чая — чёрного и зелёного, байхового и плиточного. СССР стал экспортером чая — советский чаи из Грузии, Азербайджана и Краснодарского края покупали в Польше, ГДР, Венгрии, Румынии, Финляндии, Чехословакии, Болгарии, Югославии, Афганистане, Иране, Сирии и Монголии.

Потребность СССР в чае удовлетворялась собственным производством на три четверти. Здесь уже сказывались особенности климата, так как в Советском Союзе не было тропических районов, где можно было бы выращивать самые элитные сорта чая. Поэтому лучший тропический чай закупался в Китае, а после открытого советско-китайского конфликта 1969 года, когда прекратились поставки из КНР, возобновились прерванные с конца 40-х годов закупки чая в Индии и на Цейлоне.

Проблемы качества произведенного в СССР чая были связаны не только с отсутствием тропиков, но и с переходом от ручного на машинный сбор чая. Механизация повышала производительность, но отрицательно влияла на качество. Здесь СССР наступил на грабли быстрого повышения уровня жизни — для сбора и производства высококачественного чая в чаепроизводящих регионах нужен избыток рабочих рук, готовых много и дешево работать именно руками в прямом смысле этого слова.

К тому же в Грузии, основном чаепроизводящем регионе СССР, и крестьяне и местное начальство уже откровенно тяготились производством чая, предпочитая выращивать цитрусовые — чай в Союзе был относительно дешев, а мандарины и апельсины приносили быстрые огромные прибыли и колхозам и частникам. Поэтому под лозунгом дальнейшего развития социализма и избавления от ручного труда к началу 1980-х годов в Грузии почти полностью отказались от ручного сбора чайного листа, перейдя на чаесборочные комбайны, дающие более низкое качество продукции с большим количеством чайных веточек, т. е. аналог самого распространенного до революции дешевого «кирпичного» чая.

Для повышения качества чая, собранного комбайнами, в него добавляли в зависимости от сорта от 20 до 36 % тропических импортных чаёв. Для чего в конце 70-х годов пришлось увеличить валютные закупки чая в Индии. Так же тропические сорта закупались на Цейлоне, во Вьетнаме, Кении и Танзании

В самой Грузинской ССР, увлекшись выгодным производством цитрусовых, за 80-е годы производство чая снизили почти в два раза. В итоге в последний год своей жизни СССР импортировал 255 тысяч тонн чая на 424 миллиона советских рублей. При этом конец 80-х годов стал временем роста мировых цен на чай и в целях экономии закупили немало дешевого турецкого чая, качество которого оказалось не выше машинного грузинского.

Триумф чайного пакетика

После распада СССР на территории Российской Федерации остались лишь очень небольшие площади, пригодные для производства чая, расположенные в ряде районов Краснодарского края. Дополнительно в 1991-99 годах сбор и урожайность чайного листа в России сократились примерно в четыре раза. Ныне РФ обеспечивает себя чаем собственного производства на 1 % от уровня потребления — фактически произошло возвращение в чайную эпоху вековой давности.

Политический и экономический кризис, связанный с распадом СССР, вызвал резкий спад импорта чая в 1992-94 годы. Затем произошла стабилизация — всю вторую половину 90-х годов чай в основном импортировался из Индии, большая часть его шла бесплатно в счёт погашения индийских долгов перед СССР.

К концу второго тысячелетия Россия потребляла порядка 150–160 тысяч тонн чая ежегодно. Даже кризис августа 1998 года не вызвал существенного снижения чайного импорта. К началу XXI века Россия импортирует в основном черный чай, на который приходится более 95 % поставок. Среднестатистический россиянин ежегодно потребляет чуть более килограмма чая.

На начало XXI века крупнейшими экспортерами чая на мировом рынке являлись Индия, Шри-Ланка (Цейлон), Индонезия, Китай и Кения. Но за первые десять лет текущего века стремительно развивающийся Китай обогнал Индию, почти столетие удерживавшую пальму первенства на этом рынке, и снова стал первой чайной державой мира.

За то же первое десятилетие нашего века импорт чая в Россию вырос до примерно 180 тысяч тонн ежегодно, рост потребления чая очень незначительно сократился по итогам кризиса 2008 года. В 2012 году импорт чая в Россию составил 182,5 тысяч тонн стоимостью почти 637 миллионов долларов США (но если пересчитать в американские доллары начала XX столетия эта сумма будет почти в десять раз меньше той, что платила Российская империя за импорт чая век назад).

По оценкам социологов 98 % граждан России ежедневно выпивают хотя бы одну чашку чая. Сейчас среднестатистический россиянин потребляет почти полтора килограмма чая в год. Зв последние десять лет несколько изменилась структура потребления чая — зеленый чай теперь составляет не 5 %, как ранее, а уже 8 %, его доля медленно, но верно растёт. Значительно выросло почти неизвестное до XXI века употребление чая в пакетиках — теперь в структуре чайного потребления России он занимает больше половины, почти 57 %.

91,5 % от всего объема импорта составляет черный чай и лишь 8,5 % зеленый. Две трети чая в Россию завозится из Шри-Ланки, Индии и Кении. На долю Шри-Ланки приходится треть российского импорта чая, на Индию — четверть, на Кению — десятая часть. По 8 % приходится на Китай и Вьетнам. При этом на долю КНР приходится 75 % всего потребляемого в России зеленого чая.

Среди фирм-импортеров чая в Россию по объему поставок лидируют компания «Ahmad Tea Ltd», специализирующаяся на поставках чая именно в РФ, но со штаб-квартирой в Англии. Эта компания контролирует примерно 6 % российского рынка чая. Индийская компания «Bhansali&Company» контролирует 5 % нашего рынка чая, за ней следуют индийская же фирма «Girnar Food&Beverages» и две фирмы из Шри-Ланки «Akbar Brothers» и «Empire Teas», держащие по 4 % чайного рынка России.

Таким образом, 99 % выпитого нами чая имеет импортное происхождение, и минимум четверть чайного рынка в РФ принадлежит иностранному капиталу — почти всё как в той «России, которую мы потеряли», только ежегодное потребления чая на душу населения выросло в три раза по сравнению с 1913 годом.

Глава 7. «Хлебали кофе ложками, как щи…» — история бодрящего напитка в России

Даже в разгар Новогодних праздников, посреди шампанского с оливье, найдётся место чашечке кофе. Наверняка, бодрящий напиток для многих является и первым спутником первого утра нового года. И уж тем более многочисленные стаканы и чашки кофе ждут нас в рабочие будни, которые неизбежно следуют за праздниками.

Попробуем рассказать историю ароматного и тонизирующего напитка, четвёртое столетие покоряющего Россию.

«Угощать их на мой счёт чашкою кофе…»

«С сим куриером послал я вашему величеству полпуда кофе» — писал весной 1709 года боярин Иван Толстой, первый комендант Таганрога. Именно этот город, основанный Петром I за несколько лет до Петербурга, стал первой военно-морской базой и первым морским портом России.

Отправленный боярином Толстым кофе предназначался лично царю, в те дни готовившемуся к решающей схватке с королём Швеции под Полтавой. Кофе в Таганрог той эпохи мог попасть лишь от турецких купцов — Османская империя тогда еще прочно контролировала подступы к Аравийскому полуострову и была основным поставщиком кофе в Европу, так что царю, наверняка, достался один из лучших в мире йеменских сортов…

Именно Пётр Великий по праву считается первым законодателем моды на кофе в нашей стране. Хотя этот напиток впервые попал в Россию еще при его отце. Впрочем, тогда кофе, как и чай, считались, прежде всего, лекарственными средствами — один из европейских лекарей прописал царю Алексею Михайловичу пить кофе от «главоболения». И только Пётр I начал употреблять отвар молотых кофейных зерен для бодрости и удовольствия.

Когда царь-реформатор открывал в Петербурге знаменитую Кунсткамеру, то распорядился так: «Приказываю не только всякого пускать сюда даром, но если кто приедет с компаниею смотреть редкости, то угощать их на мой счёт чашкою кофе, либо рюмкою водки…» На подобное угощение ежегодно из казны отпускалась значительная по тем временам сумма в 400 рублей. К сожалению, не сохранилось статистики, сколько первых посетителей первого русского музея предпочли чашечку кофе, а сколько рюмку водки…

Считается, что сам Пётр I познакомился с употреблением кофе в Голландии в доме Николааса Витсена, бургомистра Амстердама. Купец Витсен, помимо прочего, занимался экспортом кофе из портов Индийского океана, прежде всего из Мохи, йеменского порта, от имени которого происходит название одного из самых знаменитых сортов кофе — «мокка». К тому времен предприимчивые голландцы и сами завели первые кофейные плантации в своих колониях на Цейлоне, Яве и Суматре. Не удивительно, что почти весь последующий XVIII век большая часть кофе попадала в Россию через голландских купцов.

«Пойло, что шлёт Индия…»

После Петра употребление кофе прочно укоренилось в среде русской аристократии. Про «пойло, что шлёт Индия» писал Антиох Кантемир, один из первых русских сатириков XVIII столетия: «Всем уж у нас известно, что тот овощ, сжарив, смолов мелко и сваря в воде, вместо завтрака служит, а прихотливым и забавой после обеда. Лучший кофе приходит из Аравии, но и во всех Индиях тот овощ обилен…»

Как видим, уже три века назад в России хорошо различали сорта кофе по регионам — от аравийского до зёрен из Бразилии, которая тогда считалась «Вест-Индией». Кстати, на Западе Европы отношение к кофе в те десятилетия было разным — от повального увлечения модным напитком в Италии, Франции, Австрии или Голландии, до попыток законодательного запрета в некоторых германских княжествах.

В пристрастии к кофе отмечены все без исключения венценосные наследники Петра I. Особенно этим отличалась Екатерина II, неизменна начинавшая рабочий день с чашки крепчайшего напитка. Зачастую императрица заваривала его сама, и не всякий мог такой спокойно выпить, слишком уж крепок — «фунт кофе на пять чашек», как свидетельствуют современники.

XVIII век подарил нам первую, пусть и отрывочную, статистику кофейного импорта в Россию. В год после смерти Петра I через Петербургский порт ввезли 474 пуда (чуть менее 8 тонн) кофе. В середине того столетия в Петербург иностранные купцы ежегодно привозили кофе в среднем на 12 тыс. руб. Для сравнения, импорт сахара или вина был на порядок больше — около 100 и 150 тыс. руб. в год соответственно.

Но постепенно импорт кофе рос. В год воцарения Екатерины II через порт Петербурга его ввезли уже на 67 712 руб. Именно в эти десятилетия, благодаря Гавриилу Державину, кофе впервые отметится и в русской поэзии. В 1782 году, в оде «Фелица», чрезвычайно понравившейся самой императрице Екатерине II, служащий государственного казначейства Державин писал:

А я, проспавши до полудни,

Курю табак и кофей пью;

Преображая в праздник будни,

Кружу в химерах мысль мою…

Напиток, однако, оставался очень дорогим и сугубо элитным. Не случайно кофе тогда использовался и как ценный подарок на самом высшем уровне. Например, когда в 1791 году Россия подписала с турками мирный договор, отдавший нам Крым, среди дипломатических подарков османских властей русским представителям, наряду с драгоценностями и породистыми лошадьми, фигурировали и 37 пудов кофе.

«Изволили кушать под липою кофе…»

Простым жителям России кофе, это увлечение столиц и аристократов, оставался совершенно неизвестен. Первое массовое знакомство русских людей с бодрящим напитком произошло лишь в годы наполеоновских войн, накануне знаменитого Аустерлица. Тогда, в 1805 году, русская армия вошла на земли Австрии и Богемии, где кофе, хотя и самый дешевый с суррогатными добавками, уже вовсю употребляло и местное простонародье.

Иван Бутовский, в то время 20-летний знаменосец Московского мушкетёрского полка, так описывал знакомство наших мужиков с неизвестным им напитком: «Кофе у немцев едва ли не из первых потребностей, и точно так, как у нас сбитень, так у них кофе — напиток народный… Русские солдаты полюбили немецкий кофе, называя его кава. Здесь оно обыкновенно с примесью картофеля и цикория, подслащается сахарною патокою; всё это вместе кладут в большой железный кувшин, наливают водой и кипятят на огне. Таким-то кофе потчевали наших вместо завтрака, поставив по числу людей соответствующее количество кружек; но употребление кружек солдатам не понравилось, они требовали суповую чашку, влив в неё с гущей весь этот взвар и накрошив туда ситного хлеба, хлебали кофе ложками, как щи, многие примешивали туда лук и подправляли солью. Очень довольные этой похлебкой они часто просили изумленных немок подбавить им ещё этой жижицы…»

Между тем, высшее офицерство и генералитет русской армии с кофе были знакомы давно и тесно. «В среду поутру Ея императорское величество с приглашением генерал-лейтенанта князя Багратиона, изволили выезд иметь верхами и между тем кушать под липою кофе» — вполне стандартная запись в придворных журналах тех лет. «Изволили кушать кофе» даже на знаменитом совете русского штаба в Филях, когда решалась судьба Москвы после Бородинской битвы.

В «старой столице», накануне нашествия Наполеона, кстати, насчитывалось уже 11 кофеен — это при том, что Москва, в отличие от Петербурга, традиционно была «чайным», а не «кофейным» городом. Разорившийся по итогам пожара 1812 года купец Иван Бажанов после войны смог поправить свои дела, лишь открыв на Охотном ряду ставшую популярной кофейню, где впоследствии собирались все московские знаменитости — от популярных актёров до будущего отца анархизма Михаила Бакунина…

«Как мусульман в своем раю, с восточной гущей кофе пью» — читаем мы у Пушкина в последней, неизданной главе «Евгения Онегина». В эпоху великого русского поэта заморский кофе у нас стоил в зависимости от сорта. Самым дорогим был поступавший из Аравии «ливанский мокко» по 28–30 руб. за пуд, а самым дешевым бразильский — не более 17 руб. за пуд.

«Напиток до этого времени незнакомый мне…»

На протяжении XIX столетия Россия становится чайной страной, «траву» из Китая повсеместно приучаются пить даже небогатые слои населения. С кофе этого не происходит, весь позапрошлый век он остаётся дорогим элитным напитком. Однако в десятилетия пред Крымской войной импортный кофе появляется даже на Нижегородской ярмарке, главной товарной бирже в самом центре страны. С 1829 по 1860 год продажи кофе здесь выросли десятикратно, а средняя цена, благодаря увеличению импорта, упала с 19 до 10 руб. за пуд.

Ко второй половине XIX века на Нижегородской ярмарке ежегодно продавалось до 12 % всего кофе, импортированного в Россию. Однако страна всё ещё остаётся совсем не кофейной — на душу населения приходится лишь 0,1 фунта (около 40 г) кофе в год. Для сравнения, в Голландии — 11 фунтов, в Германии — 3 фунта, и даже в столь же «чайной» Британии — 1,3 фунта на душу в год.

Кофе в нашей стране продолжает оставаться напитком, неизвестным и недоступным большинству населения. Оперный гений мирового масштаба Фёдор Шаляпин вспоминал, что впервые попробовал кофе в 16 лет, когда начал подрабатывать писцом в суде г. Казани: «Здесь я впервые испытал удовольствие пить кофе — напиток до этого времени незнакомый мне. Давали кофе со сливками по пятаку за стакан. Я получал жалованья 15 рублей и, конечно, не мог наслаждаться кофе каждодневно…»

Зато Лев Толстой в те годы, благодаря имению Ясная Поляна и литературным гонорарам, мог позволить себе «пить молоко с кофе не менее четырех стаканов в день». На исходе XIX века в знаменитой сети булочных-кондитерских московского купца Филиппова стакан кофе с молоком стоил 11 копеек, тогда как бокал пива — от 3 до 5 коп.

В начале XX века в Россию ежегодно импортируется кофе на 5–6 млн. руб. Для сравнения, импорт чая по стоимости тогда был ровно на порядок больше — в среднем 50–60 млн. руб. ежегодно. Постепенно кофейный импорт растёт — в 1912 году импортируют аж 608 000 пудов (9 959 тонн) на 7,931 млн. руб.

Через Петербург поступает в основном бразильский кофе, а через порт Одессы — более дорогой аравийский «мокко». Накануне первой мировой войны почти половина выпитого в России кофе приходила из Бразилии через посредничество германских коммерсантов.

«Кофе я тогда вообще не пил…»

До революции пик кофейного импорта приходится на 1913 год, когда в страну ввезли более 12 тыс. тонн кофе, а стоимость чашки бодрящего напитка в Петербурге снизилась до 2 коп., немногим дороже чая. Начавшаяся мировая война резко обрушила импорт кофе, к тому же с 1915 года правительство ввело повышенные пошлины на импорт роскоши, в т. ч. на кофе. К весне 1917 года чашка бодрящего заморского напитка в Петрограде стоила уже 30 копеек.

Революционные потрясения не обходят стороной и кофе. Как писал в те дни американский журналист Джон Рид: «Согласно официальному сообщению последнего министра продовольствия Временного правительства, кофе закупался во Владивостоке оптом по 2 рубля фунт, а потребитель в Петрограде платил по 13 рублей…»

Последующая гражданская война обрушивает импорт кофе почти до нуля. В 1918 году в контролируемые большевиками центральные регионы страны поступает всего 543 тонны кофе, в 1919 году поступлений нет, в 1920 году в Советскую Россию попадает всего 5 тонн кофе или в 2400 раз меньше, чем в 1913 году!

Показательно, что в годы гражданской войны чай рассматривается правительством Ленина как стратегический товар — создаётся особый чайный комитет, «Центрочай». Кофе такого внимания не удостаивается. Он всё ещё вполне справедливо воспринимается как необязательный элитный напиток, совершенно незнакомый большинству населения.

Зато популярным в те голодные годы становится рецепт кофе из желудей. Плоды дуба очищали от чашечек, резали, сушили на печке, затем запаривали кипятком, после чего вновь сушили и обжаривали на медленном огне. Уже поджаренные жёлуди измельчали в кофемолке, а для запаха добавляли щепотку настоящего кофе…

Кофейные зёрна возвращаются в страну с окончанием гражданской войны и началом НЭПа. Если в 1921 году закуплено всего 46 тонн, то в 1922 году — уже 131 тонна, а в 1924 году — почти 800 тонн. В 1925 г. в СССР импортировано свыше 1400 тонн кофе на сумму почти 6 млн. советских рублей.

Будущий сталинский нарком общепита Анастас Микоян так вспоминал своё неловкое столкновение с кофе в 1921 году в кабинете наркома А.Д. Цурюпы, отвечавшего в ленинском правительства за вопросы продовольствия: «Нам подали кофе и отдельно молоко и несколько прозрачных кусочков лимона. Тут и произошел маленький конфуз. Кофе я тогда вообще не пил. Помню, как-то один раз попробовал чёрный кофе в гостях, но он мне не понравился. А тут вдруг — кофе, молоко и еще неизвестно каким чудом — лимон!.. Я добавил в кофе молока и опустил в чашку ломтик лимона. Молоко сразу свернулось. Я понял, что сделал что-то не то, но, как говорится, вида не подал. Однако Цюрупа заметил мою неловкость и очень мягко спросил у меня, какой я люблю кофе — с молоком или с лимоном. Немножко подчеркнутое им “или” и дало мне понять, в чём я ошибся. Я смутился и ответил, что мне сейчас кофе вообще пить не хочется…»

Не удивительно, что кофе и в мирное время сталинским правительством рассматривался как необязательный предмет роскоши. Тогда как чаю, его закупкам за границей и чайному «импортозамещению» при Сталине всегда уделялось повышенное внимание. С кофе наоборот — в начале 30-х годов, в связи с ростом валютных расходов на индустриализацию, закупки кофе перестают расти и даже сокращаются по сравнению с периодом НЭПа.

В довоенном Советском Союзе кофе продолжает оставаться дорогим напитком — в 1937 году килограмм его зёрен в Москве стоит 10 руб. 90 коп., при наиболее распространённой зарплате в 125–180 руб. В 1940 году СССР импортировал всего 1280 тонн кофейных зёрен, т. е. в 10 раз меньше чем Российская империя накануне Первой мировой войны.

Кофе от Сталина до Брежнева

В годы Великой Отечественной войны кофе оказался среди стратегического сырья, подлежащего строгому нормированию. Натуральным кофе снабжали только лётчиков и в минимальных количествах — 30 г в месяц — всех раненых по строго утверждённому «госпитальному пайку». Другим бойцам кофе не полагался, достаточно взглянуть на объемы снабжения действующей армии. К примеру, накануне перехода в наступление под Сталинградом, наркомат продовольствия за октябрь 1942 года поставил на фронт 688 тонн чая и всего 9,3 тонны натурального кофе.

Все годы войны не видели кофе и в тылу. Только небольшое количество научной и творческой элиты снабжались им централизованно — согласно приказа Народного комиссариата торговли № 170 от 2 июня 1942 года академики и члены-корреспонденты Академии наук, все лауреаты Сталинской премии, а так же народные артисты СССР и союзных республик, помимо полагавшихся по карточкам товаров, получали ещё и 500 г кофе или какао ежемесячно.

Любопытно, что такое нормированное распределение и введение кофе в паёк для всех раненых заставило Советский Союз даже увеличить его закупки по сравнению с довоенным периодом. Всего с 22 июня 1941 года по конец 1945-го СССР импортировал 13 824 тонны натурального кофе на сумму эквивалентную 25 млн. довоенных рублей. Ежегодные закупки кофе во время войны выросли в два раза по сравнению с 1940 годом, а до начала массированных поставок сырья из США большая часть попадавшего в СССР кофе закупалось в Колумбии.

По воспоминаниям участников знаменитого парада Победы в июне 1945 года, всех солдат, которым предстояло промаршировать по Красной площади, в тот день подняли в час ночи и каждому выдали по стакану кофе…

Но кажется это не кофе…?

Небывало высокое для СССР количество кофе — свыше 9 тыс. тонн — закупили в первом мирном 1946 году, зато в следующем закупки упали в 15 раз. И дальше, вплоть до смерти Сталина, объёмы закупок резко колебались — например, в 1950 году импортировали 1,2 тыс. тонн (как и в 1940 году), зато в следующем году закупки выросли пятикратно. После войны и до смерти Сталина кофе закупался в основном в Бразилии, хотя дипломатические отношения между этими странами были разорваны еще в 1947 году.

В год после смерти Сталина в СССР вообще не ввезли ни килограмма кофе, закупок не было вообще. Зато все последующие десятилетия кофейный импорт непрерывно и стремительно рос. Впервые он превышает пик дореволюционного в 1959 году, когда закупили 13,3 тыс. тонн. За следующие два года импорт кофе в СССР удваивается — напиток впервые из элитного превращается в доступный широким массам населения.

В первый год правления Брежнева наша страна импортировала 30,3 тыс. тонн натурального кофе — из этого объёма 60 % пришлось на Бразилию и 27 % на Индию. Всего за годы руководства «дорого Леонида Ильича» потребление натурального кофе в стране выросло в полтора раза. С 1972 года в СССР на Днепропетровском комбинате пищевых концентратов впервые началось собственное производство растворимого кофе. И хотя этот продукт традиционно считался советским «дефицитом», но именно в годы брежневского «застоя» чашечка кофе стала привычным спутником нашей жизни.

У самого Леонида Брежнева отношения с кофе были не простые. Сохранились наивные стихи, написанные в 1927 году юным комсомольцем Брежневым, учащимся мелиоративного техникума, с такими строками:

У нас ведь одеты совсем не как “деньди”

в простых сапогах, в блузе рабочей,

кофе не пьют там,

там нет и шербета,

но дело там делают не на словах…

Как видим, кофе воспринимался молодым Брежневым как характерный атрибут совершенно чужого бытия капиталистических «денди». Однако на исходе жизни Леонид Ильич привык к «буржуазному» напитку, и, по воспоминаниям его зятя Юрия Чурбанова, обычно начинал утро чашкой кофе с молоком.

Чашка кофе в XXI веке

Кризис и распад СССР ознаменовался падением кофейного импорта — если в 1989 году страна закупила почти 113 тыс. тонн натурального кофе, то в следующем году уже в два раза меньше. Накануне распада Советского Союза основными поставщиками кофе в нашу страну были Индия (почти 50 %), Колумбия (25 %), Вьетнам (10 %) и Эфиопия (около 5 %).

В 2000 году мировой импорт кофе превысил 5 млн. тонн — из них свыше 25 % пришлось на США и только 1,9 % на Российскую Федерации. Но показательно, что завершение кризиса 90-х годов ознаменовалось в России резким увеличением потребления кофе. С 2000-го по 2005-й год импорт кофе в РФ вырос со 104 до 216 тыс. тонн, более чем в два раза! Для сравнения, в благополучной Германии за то пятилетие рост импорта кофе составил всего 15 %.

Однако Россия всё ещё остаётся на последних строках душевого потребления кофе среди крупнейших стран-импортёров этого напитка. По статистике Продовольственной организации ОНН в 2005 году каждый гражданин РФ в среднем употреблял 5,5 г кофе в день, тогда как в США — 11,4 г, а в Финляндии (которая является мировым лидером душевого потребления) — свыше 30 г кофе в день на человека. Характерно, что Россия с начала XXI века является лидером в области потребления растворимого кофе дешевых сортов — большинство иных крупных стран-импортёров предпочитают натуральный кофе.

К исходу первого десятилетия текущего века главным поставщиком кофе в РФ стал Вьетнам. На его долю приходилось до 29 % нашего кофейного импорта. Традиционный поставщик Бразилия занимал лишь второе место, обеспечивая 19 % всего кофе, выпитого россиянами. К 2010 году почти половину всего привезённого в РФ кофе обеспечивали фирмы, принадлежащие швейцарской корпорации «Нестле», крупнейшему в мире производителю продуктов питания, и корпорации Kraft Foods из США, второму после «Нестле» крупнейшему производителю пищевых продуктов на нашей планете.

С начала XXI века свыше половины кофейного импорта поступает к нашему столу через российские порты на Балтике, около 30 % — через Новороссийск, на остальные порты приходится менее 20 %.

В эпохальном 2014 году, ознаменовавшемся присоединением Крыма и началом открытого противостояния РФ коллективному Западу, россияне выпили кофе на 572 млн. долларов. В том году наша страна импортировала 155 тыс. тонн кофейных зёрен, молотого и растворимого кофе. С учётом стран СНГ, Балтии и половины Польши, можно констатировать, что за прошедшее столетие потребление кофе на территории бывшей Российской империи выросло минимум в 25 раз.

Глава 8. История бананов в России

Самые северные плантации этого тропического фрукта располагаются на тысячу километров южнее самой южной точки России. Но сегодня увидеть банан можно практически в любом магазине Российской Федерации по цене дешевле местных помидоров. Это накладывается на распространённые воспоминания о длинных советских очередях за связками зеленых и дефицитных бананов. Попробуем рассмотреть историю появления и победного шествия этого фрукта в нашем Отечестве более детально.

«Ананасы в шампанском…»

При всём желании на юге Российской империи можно было вырастить только декоративную разновидность банана, а сами плоды этого растения, сорванные в тропиках даже зелеными, не подлежат длительной транспортировке — быстро гниют при температуре выше 14 градусов по Цельсию. Поэтому первые бананы появляются в России, да и в Европе вообще, только в конце XIX-го века, когда на смену парусникам пришли грузовые пароходы, оснащённые холодильными установками.

«Необъятными, пудовыми кистями висят тропические бананы» — описывает Владимир Гиляровский «отдел колониально-гастрономических товаров» в «Магазине Елисеева», открытом в Москве на Тверской в 1901 году. Увы, необъятны бананы Российской империи были только в нескольких подобных магазинах, где предлагались продукты для самой богатой верхушки городского населения. Все «колониальные товары» такого рода оставались не доступны для большинства, а регулярно голодавшее русское крестьянство об их существовании даже не подозревало.

Российская империя в начале ХХ века импортировала достаточно много фруктов — около 100 тысяч тонн ежегодно. Бананы в торгово-таможенной статистике не выделялись, так как составляли минимальные доли процента от этого объёма. Закавказье еще не стало источником цитрусовых, которые и занимали львиную долю в дореволюционном фруктовом импорте. Даже в среде наиболее обеспеченных слоёв населения банан оставался экзотическим и не очень популярным фруктом, в отличие от, например, ананаса, не раз воспетого поэтами серебряного века — от Северянина до Маяковского.

Первая мировая война ликвидировала почти весь фруктовый импорт империи — балтийские и черноморские порты были блокированы враждебными Турцией и Германией, а состояние железных дорог и средств хранения не позволяло транспортировать свежие фрукты из Мурманска и Владивостока. Элите доставлялось немного всё тех же ананасов, которые легче транспортировать и хранить, чем иные тропические плоды. В годы гражданской войны, естественно, тоже было совсем не до бананов. В период НЭПа повторилась ситуация начала века — бананы в советской России присутствовали лишь в лучших ресторанах и валютных магазинах «Торгсин» в нескольких крупных городах страны.

«Банановое дело» Сталина

Впервые СССР закупил достаточно крупные партии бананов в 1938 году, когда еще не надвигалась Мировая война, а завершившаяся индустриализации стала давать первые плоды и позволила направить часть валютной выручки, в том числе, и на такую экзотику. К новому 1939 году бананы появились в центральных магазинах Москвы, а затем и в столицах союзных республик. Так, в январе 1939 года киевские газеты даже опубликовали своеобразный анонс: «На днях Киев получает партию бананов, которых здесь не было с 1913 года. Бананы — плоды тропических стран, прекрасны на вкус и богаты витаминами. Первая партия 20 тысяч килограммов 15 января поступит в продажу в магазины «Гастронома», плодоовощные и др.»

Тогда же бананы впервые попробовал товарищ Сталин. По воспоминаниям наркома внешней торговли Анастаса Микояна вкус экзотических фруктов вождю СССР понравился, и уже после 1945 года он лично распорядился закупать небольшие партии бананов для снабжения центральных магазинов в нескольких крупнейших городах страны. Бананы закупались через австрийские и швейцарские фирмы. Кстати, самому Микояну бананы не пришлись по вкусу, и он до конца жизни не понимал, зачем нужно тратиться на эту необязательную безделицу. Подобное отношение было характерно для большинства первых лиц СССР — при всех материальных возможностях их простонародные, крестьянские вкусы были весьма далеки от бананов.

Летом 1951 года стареющему Сталину не понравилась очередная партия бананов. Вспоминает Микоян: «Как-то сидели у Сталина за ужином… Все шло хорошо. Около 4 часов утра на стол подали крупные бананы, на вид хорошие, но зеленые, видимо, не очень спелые. Сталин взял банан, попробовал и говорит мне: "Попробуй бананы, скажи свое мнение о их качестве, нравятся они тебе или нет?" Я взял банан, попробовал. На вкус он напоминал картошку, для употребления совершенно не годился…»

Показательно, что ни члены Политбюро, ни обслуживающий персонал первого лица страны явно не знали, как надо обращаться с бананами. Это через двадцать лет все граждане СССР усвоят, что зеленые бананы следует завернуть в газету и положить на неделю дозревать в теплое место. Но взявшие Берлин и сделавшие атомную бомбу люди этого еще не знали.

Сталин высказался, что раньше, при наркоме торговли Микояне, бананы были вкусными, а так как сейчас они стали невкусными, значит новый министр внешней торговли Меньшиков не соответствует своей должности: «Импорт бананов — небольшое дело, а он его организовал плохо, и это показывает истинное лицо руководителя министерства…»

Меньшиков Михаил Алексеевич (1902–1976), в 1949-51 годах министр внешней торговли СССР

В итоге вождь СССР получил проверку ситуации с качеством бананов и Микояну и присутствовавшему на даче главному по кадрам Маленкову, а в 6 утра еще и позвонил с таким же поручением Лаврентию Берия. Утренний звонок всесильного куратора МГБ, МВД и Министерства госконтроля Берия в Совет министров СССР вызвал настоящий переполох во всей системе управления советской торговлей. Но в реальности второй и третий человек в стране — Берия и Маленков — откровенно не понимали, зачем вообще нужно обращать внимание на такую несущественную мелочь, и откровенно замяли «банановое дело». Чтобы успокоить «Хозяина» они вместе с Микояном приняли решение попросту заменить министра внешней торговли.

Подробности дальнейших отношений Сталина с бананами история для нас, увы, не сохранила. Вероятно, охране вождя всё же объяснили, как надо обращаться с этими тропическими фруктами.

«Банановые республики» СССР

Впервые бананы стали действительно массово закупаться СССР в середине 50-х годов. Экономика страны к тому времени преодолела последствия войны, это десятилетие вообще отличается самыми высокими темпами экономического роста за всю советскую историю после 1945 года. Но главное — в сфере влияния СССР к тому времени впервые оказались страны, где расположены тропические плантации.

Китай и Вьетнам товарищей Мао Цзэдуна и Хо Ши Мина стали источниками бананов для советских граждан. Тем более что в этом случае не надо было тратить валюту — фрукты шли в оплату советских кредитов и военной помощи.

Весной 1950 года 4-я полевая армия китайских коммунистов со второй попытки захватила остров Хайнань. Трофеями войск Мао помимо 25 тысяч пленных стали обширные банановые плантации этого тропического острова. В итоге почти все продававшиеся в СССР 50-х годов бананы происходили с юга Китая.

В 1954 году французы наконец признали своё поражение во Вьетнаме, северная часть страны оказалась под полным контролем местных коммунистов и уже в 1956 году в СССР поступили первые 200 тонн вьетнамских бананов. Этими фруктами Хо Ши Мин начал расплачиваться за советские снаряды, которые падали на головы французских колонизаторов под Ханоем и Дьенбьенфу.

В принципе Китай и Вьетнам могли бы завалить СССР тропическими фруктами, но здесь уже вступали в силу ограничения логистики и транспортной системы. Бананы в те годы были доступны в городах Дальнего Востока и Восточной Сибири, близких к границе Китая. Но в европейской части СССР эту экзотику можно было найти не без труда только в лучших магазинах Москвы, Киева и Ленинграда.

Однако в 50-е годы СССР ежегодно импортировал порядка 200 тысяч тонн фруктов, то есть в два раза больше, чем Российская империя полвека назад. При этом изменилась структура такого импорта — цитрусовые уже массово производились внутри страны, в закавказских республиках. Поэтому именно в эти годы, впервые в нашей истории, тропические фрукты стали доступны не только элите, но хотя бы несколько раз в год и широким народным массам, а среди внешних закупок нашлось место и экзотическим бананам.

Интересно проследить динамику бананового импорта СССР. В 1955 году в страну ввезли 2 тысячи тонн бананов, в 1956 году уже почти 3 тысячи тонн. В 1958 году — чуть менее 5 тысяч тонн, а 1960 году в СССР поступило почти 13 тысяч тонн китайских и вьетнамских бананов.

В начале 60-х годов, по мере нарастания конфликта Москвы и Пекина, поставки бананов из Китая снижаются. И на первый план выдвигается Вьетнам — в 1965 году из этой страны в СССР привезли почти 10 тысяч тонн бананов. Практически все бананы, съеденные в том году советскими гражданами, были вьетнамскими.

Но именно в этом 1965 году на юге Вьетнама происходит открытое вмешательство войск США, а американская авиация начинает бомбить контролируемый коммунистами север страны, откуда и шли поставки бананов в СССР. К концу 60-х годов бомбардировки коммуникаций и портов останавливают все поставки из Вьетнама в нашу страну. Одновременно, после советско-китайских пограничных боёв 1969 года практически прекращаются любые экономические контакты СССР с Китаем. Так советская экономика отказывается без источника дешевых «социалистических» бананов.

Но советские горожане уже распробовали и полюбили вкус экзотического фрукта. И товарищ Брежнев санкционирует коммерческую закупку бананов в традиционных «банановых республиках» Латинской Америки.

Уже в 1970 году из Эквадора поступило 9 тысяч тонн бананов, а в следующем году уже почти 13 тысяч тонн, то есть две трети всех бананов, попавших в том году в СССР. Еще 3 тысячи тон в 1971 году поставила Гвинея и 2,5 тысячи тонн воюющий Вьетнам. Западноафриканская Гвинея возникла не случайно — Брежнев лично побывал в этой бывшей французской колонии, получил в награду местный орден, а гвинейские бананы пошли в оплату поставок советских промышленных товаров.

После 1975 года, когда кончилась вьетнамская война, вновь увеличивается импорт бананов из Вьетнама до 8 тысяч тонн в год. Но Вьетнам уже не сможет обогнать «банановую республику» Эквадор.

Советские коммерсанты, сбивая закупочные цены, в начале 80-х годов довольно успешно сыграют на конкуренции основных латиноамериканских экспортёров бананов. В 1980 году СССР впервые закупит 19 тысяч тонн бананов в Колумбии. В том же году 31 тысяча тонн будет куплена в Эквадоре, и еще 6,5 тысяч тонн во Вьетнаме. К середине 80-х годов Колумбия уже опередит Эквадор по поставкам бананов в Советский Союз.

Годы так называемого «застоя» это период непрерывного роста импорта бананов. В 1970 году в СССР импортировано почти 15 тысяч тонн бананов, в 1975 году — почти 34 тысячи тон, в 1980 году — 56 тысяч тонн, а в 1985 году уже почти 80 тысяч тонн. Но этот заметный рост просто не успевает за ростом потребностей советских граждан, наконец-то распробовавших экзотический фрукт… На ситуацию накладывались проблемы с логистикой в большой континентальной стране — когда в Москве стояли длинные очереди за бананами из Эквадора, во Владивостоке вьетнамские бананы свободно лежали на прилавках магазинов. По всему СССР килограмм бананов стоил 1 рубль 10 копеек.

Банановая перестройка

Теоретически СССР мог легко решить проблему дефицита бананов, вложив средства в массовую закупку и создание соответствующей инфраструктуры. Но Советский Союз всегда стремился экономить валюту, концентрируя её расходы на самое необходимое и минимизируя траты на необязательное. К тому же первые лица страны, Брежнев, Косыгин, Андропов и прочие, были людьми совсем иной эпохи, чьи вкусы сформировались задолго до Второй мировой войны. Потребности в бананах они просто не понимали, тем более статистика и так наглядно демонстрировала резкий рост бананового импорта.

Пик советских централизованных закупок бананов пришелся на 1985 год, когда СССР купил почти 80 тысяч тонн бананов. Три четверти от этого объема поступило из Колумбии и Эквадора, которые выручили от СССР за свои бананы более 10 миллионов ещё тех полновесных долларов. Уже во второй половине 80-х годов импорт бананов несколько снижается из-за сложностей с валютой — в 1990 году СССР купил всего 68 тысяч тонн бананов.

Осенью 1991 года Таможенный комитет СССР «в целях улучшения обеспечения населения продовольствием» освободил от таможенных пошлин и налога на импорт целый ряд товаров, в том числе бананы. Эпоха государственной банановой монополии закончилась.

Любопытно, что в статистических сборниках Российской Федерации официальные данные по импорту бананов за 1992-94 годы просто отсутствуют. Но уже 1995 году на территорию РФ поступает 503 тысячи тонн бананов на 261 миллион долларов. Этот рост бананового импорта почти на порядок по сравнению с советским временем обеспечили три крупнейшие в мире фруктовые корпорации: Dole Food Company, Del Monte Foods и Chiquita Brands International. Все эти транснациональные компании основаны в США еще в XIX веке, Dole это крупнейший в мире поставщик фруктов, Del Monte крупнейший поставщик фруктов в Европу, а Chiquita является прямым наследником знаменитой в истории United Fruit Company, благодаря которой в Латинской Америке начала ХХ века и появился сам термин «банановые республики».

Фруктовые монстры несколько лет привозили в Россию крупные партии бананов и продавали их оптом местным коммерсантам. Но после финансового кризиса 1998 года крупные международные игроки потеряли интерес к российскому банановому рынку. К тому же, благодаря устоявшейся за десятилетия и привычной покупателю низкой советской цене, бананы в РФ даже в 90-е годы продавались заметно дешевле, чем в США или Европе. Если на Западе килограмм бананов стоит несколько долларов, то и в СССР и в современной России, при Брежневе, при Ельцине и при Путине, килограмм бананов всегда стоил около 1,5 долларов.

К началу XXI века банановый импорт России уже контролировали несколько частных фирм, основанных российскими коммерсантами в середине 90-х годов.

Олигополия зелёного банана

Почти десятилетие, от кризиса 1998 года до кризиса 2008-го, свыше 80 % российского бананового рынка делили три зарегистрированных в РФ компании: ЗАО «Группа Джей Эф Си», ООО «Санвэй-Груп» и ООО «Сорус Капитал». В реальности каждый из трёх фигурантов банановой олигополии представлял собой конгломерат юридических лиц, принадлежащих оффшорным компаниям, которые в свою очередь принадлежали трем предприимчивым гражданам РФ: Владимиру Абрамовичу Кехману, Шалми Доновичу Беньяминову и Валерию Вячеславовичу Линецкому.

«Джей Эф Си» Кехмана контролировала почти треть бананового рынка, «Санвэй» Беньяминова чуть менее трети и «Сорус» Линецкого пятую часть. Свыше 80 % потребляемых в России бананов имели эквадорское происхождение и ввозились в страну чрез порт Санкт-Петербурга. Бананы составляли почти треть российского фруктового рынка. В 2005 году в Россию было ввезено 815 тысяч тонн бананов — ровно на порядок больше, чем потребил весь СССР в 1985 году на пике советского бананового импорта. Но если те советские 80 тысяч тонн обошлись стране в сумму порядка 20 миллионов долларов, то на закупки бананов в 2005 году ушло свыше 700 миллионов долларов.

В XXI веке банан повсеместно прописался на прилавках российских рынков и магазинов, как самый распространённый и недорогой тропический фрукт. Уже привыкшие к нему, постоянно доступному, дешевому и ярко-желтому, россияне, вероятно с легким ужасом вспоминают длинные очереди за советским дефицитом в виде зеленых бананов. И мало кто знает, что современный банан приплывает в Россию всё таким же зелёным, как и его собрат при Брежневе. Просто сейчас зеленые бананы перед поступлением в продажу проходят так называемую процедуру «газации», когда фрукт в специальной камере сутки обрабатывается смесью азота и этилена. Такой «газированный» и насильно пожелтевший банан составляет всю массу бананов, продаваемых в наших магазинах. Ждать естественного созревания ни оптовикам, ни розничным торговцам экономически не выгодно.

«Группа Джей Эф Си» стала первой, кто стал покупать не просто бананы, а целые банановые плантации в Эквадоре и Коста-Рике. Покупки начинались в 2004 году со смешных 4000 долларов за гектар, и за несколько лет, благодаря российским капиталам, цены на банановые плантации Эквадора взлетели в шесть раз.

Двое из трёх членов первой в России банановой олигополии не пережили кризиса 2008 года — хотя рынок импортных фруктов сократился всего на 6 % (до этого он ежегодно рос минимум на 15 %), но слишком оптимистично набранные кредиты и девальвация рубля привели «Сорус» и «Санвэй» к подаче исков о банкротстве.

Оставшаяся на плаву «Группа Джей Эф Си» несколько лет после 2008 года занимала почти 40 % бананового рынка России. В октябре 2011 года российский «банановый король» Владимир Кехман в составе делегации Игоря Сечина даже летал в Венесуэлу на переговоры у Уго Чавесом. По итогам встречи появился указ президента Венесуэлы о создании банановой госкомпании, 49 % уставного капитала которой предназначалось российской стороне в лице Кехмана. Чавес пообещал выделить под банановые плантации для России 15 тысяч гектаров. Но амбициозному банановому проекту не суждено было воплотиться в жизнь — в следующем 2012 году Чавес слёг с раком, а Кехман оказался банкротом, причем иски о банкротстве уже бывшего «бананового короля» России рассматривали суды в Лондоне и Санкт-Петербурге.

Экономической причиной банкротства стали всё те же непомерные кредиты и, как это на первый взгляд ни покажется странным, «арабская весна». Страны южного Средиземноморья потребляли почти треть латиноамериканских бананов, но череда беспорядков, политические и экономические пертурбации от Туниса до Сирии резко снизили спрос в этом регионе на импортные фрукты. Избыток бананов сбил цены в России, и в итоге у «Джей Эф Си» начались проблемы с обслуживанием кредитов.

Показательно, что банкротства всех трех членов первой банановой олигополии сопровождались целым шлейфом уголовных дел. Если при Сталине «банановое дело» так и не началось, то в современной России их сейчас сразу несколько…

Но все экономические и уголовные приключения не останавливают банановый бизнес. Только за первые 8 месяцев 2012 года в РФ импортировано почти 830 тысяч тонн бананов на сумму почти 19 миллиардов рублей. Банан четвертый по объемам потребления фрукт в современной России, после яблок, груш, мандаринов и апельсинов.

В 2013 году объем бананового импорта превысил миллион тонн. Банановый рынок России делили новые игроки — Banex Group (поставляет эквадорские бананы под маркой «Прима Донна»), «Тандер» (импортирует бананы специально для крупнейшей сети магазинов «Магнит»), эквадорская компания Palmar, питерская «Ахмед Фрут» и ряд других.

Малороссийский и белорусский банан

В ХХI веке Украина ежегодно импортирует от 200 до 300 тысяч тонн бананов. Первый пик в 300 тысяч тонн был достигнут в 2007 году, потом, после начала экономического кризиса, наметился спад и с 2010 года новый подъем — в 2013 году Украина побила рекорд, съев более 300 тысяч тонн бананов.

По объемам продаж малороссийский банан на Украине практически догнал традиционное яблоко. Основным поставщиком бананов в Украину является всё тот же Эквадор, но на украинском рынке появляется всё больше бананов из Индии (их транспортировка в Малороссию обходится на 20 % дешевле, чем из Эквадора).

В 2010 году белорусы съели 40 тысяч тонн бананов (больше, чем весь СССР в 1975 году) на сумму почти в 30 миллионов долларов, и потребление банана в Белоруссии растёт. Снабжает братьев-белорусов бананами всё тот же Эквадор. Четыре частных компании контролируют две трети бананового рынка Беларуси. 80 % бананов закупается у российских оптовых поставщиков, при этом почти половина потребляемых в стране бананов ввезена из РФ нелегально.

Глава 9. Вши с земляникой

Рецепты и «заговоры» славянских знахарей Дальнего Востока

Не смотря на все успехи науки и торжество современной фармацевтики, народная медицина до сих пор прочно присутствует в нашем быту и нашей жизни. Наверняка все слышали и про традиционную медицину Китая с её снадобьями из костей тигра и прочей экзотикой. Многие знают и про дальневосточных шаманов с их необычными практиками.

Но в истории нашего Отечества есть любопытный момент, когда все указанные выше явления сошлись в одной точке в одно время. Расскажем об этом. Заодно вспомним о некоторых «рецептах» славянских знахарей Дальнего Востока, необычных и порой пугающих…

«Русские крестьяне недалеко ушли от инородцев…»

За последние 20 лет позапрошлого века население Приморья и Приамурья увеличилось в три раза. Новый XX век, железной дорогой соединивший наш Дальний Восток с другими частями страны, продолжил эту традицию — ежегодно на берега Амура и Уссури с берегов Днепра или Волги в поисках лучшей доли переселялись десятки тысяч крестьян из европейских губерний Российской империи.

Именно простые и небогатые крестьяне составили основу переселения. К началу XX столетия это были большей частью неграмотные люди, выросшие в традиционной деревне и жившие жизнью, немногим отличавшейся от быта их средневековых предков. На новые для них земли Дальнего Востока они принесли все свои старые традиции, все знания и суеверия с прежних мест жительств.

Приютивший их новый край лишь добавил в эти древние устои свой дальневосточный колорит. Владимир Арсеньев, знаменитый исследователь российского Дальнего Востока начала XX века, так писал о славянском населении региона тех лет: «Русские крестьяне недалеко ушли от инородцев в своем духовном и умственном развитии. Если потеряют в лесу лошадь, то идут к шаманам гиляков и просят их пошаманить и указать, где искать пропавшую скотину…»

Хотя к началу минувшего века в городах уже работала привычная нам медицина, большинство сельского населения ещё росло при минимальном доступе к врачам. Основу народного здравоохранения составляла народная же медицина, в которой опыт веков соединялся с самыми дремучими суевериями. Не удивительно, что на землях российского Дальнего Востока народная медицина славян причудливым образом смешалась с местными традициями, будь то поверья малых народов приамурской тайги или рецепты пришедших с юга китайцев…

Конечно, такая народная медицина не имела письменных рецептов, но кое-что удалось записать и сохранить для нас учёным-этнографам. Григорий Новиков-Даурский, краевед и журналист, работавший в начале XX века в Благовещенске и Забайкалье, так писал о сложностях этих исследований: «Лечение заговорами среди простонародья распространено весьма значительно. В Забайкальской области, например, я не знаю ни одной деревни, ни одного поселка, в которых не было бы “шептунов” (так в Восточном Забайкалье называют знахарей, лечащих заговорами). Заговорам учат старые знахари преимущественно молодых скромных парней или девушек, а мужчин или женщин в зрелом возрасте реже и преимущественно из “надежных”, т. е. таких, которые могут сохранить слова заговора втайне “до передачи” другому. Умереть “не передав слова” (не научив другого заговору) среди знахарей считается “великим грехом”. Вместе с тем “шептуны” отказываются сообщать содержание заговоров незнакомым людям, а также относящимся с недоверием к силе заговоров и людям старше “шептуна”, потому что у них существует поверье, будто слова заговора, переданные “попусту”, теряют, в устах знахаря, свою силу на долгое время, а иногда и навсегда. Поэтому, для исследователя народного творчества, в этой области весьма затруднительно собирание подлинных материалов…»

«На мори на окияни, на острови Буяни, там стоить горилый пэнь…»

«Заговоры», то есть наделяемые мистическими свойствами присказки, составляли в прошлом одну из основ народной медицины. На Дальнем Востоке мешались переселенцы из русских, украинских и белорусских губерний. Поэтому многие заговоры носят следы разных диалектов. «На мори на окияни, на острови Буяни, там стоить горилый пэнь. Пид тым пнэм дивьиця красна шиить шовком раны. До ней приихав дид стар, а пид ным кынь кар, а ты кровь стань!» — типичная присказка для остановки кровотечения, записанная в деревнях Приморья, явно «переселилась» на берега Японского моря из Украины.

Заговоры существовали на все случаи жизни. Например, заговоры для охраны урожая от порчи или от болезней скота, популярны были и любовные — на Амуре их звали «присушками» и «отсушками» (первыми полагалось возбуждать, а вторыми гасить любовь к кому-либо). Но самыми распространенными были, конечно, лечебные заговоры — не только для остановки кровотечения, ни и «от грыжи», от «лихорадки», то есть простуды, а так же «от колотья» и т. п.

Часто полученные от «шептунов» и знахарей заговоры полагалось совмещать с некими ритуальными действиями. Например, с бородавками боролись так — их обвязывали нитками, а потом «на убыль месяца», то есть в период убывающей луны, эти нитки рвали, перемешивали с пшеном и выбрасывали «в курятник, под насест». При этом полагалось многократно шептать: «Куры пшено склюют, нитка сгниют, бородавки сойдут…»

Дальний Восток не обошли стороной и многочисленные войны XX века. Поэтому народной медицине пришлось лечить и такие последствия сражений, как, например, контузии. Для этого контуженного усаживали на землю или низкую скамью, а над его головой знахарь или знахарка капали в ёмкость с водой расплавленным оловом. «Оно кыпыть, он вздрагивае и з його выходэ испуг и всё. Это специально так сделано старымы людямы» — в записанном дальневосточными этнографами комментарии рассказчика о таком рецепте явно видны следы белорусских говоров.

Такое лечение контузии требовало долгого времени, «процедуру» полагалось повторять утром и вечером в течении минимум трёх-четырёх месяцев. Другие рецепты народной медицины, зафиксированные на Дальнем Востоке, были, наоборот, предельно просты. Например, «заеды», то есть трещинки у уголках губ, по бытовавшему на Дальнем Востоке поверью можно было вылечить просто прикладывая к ним нож обухом, верхней незаточенной частью клинка.

Но при этом отдельные очень простые рецепты, пожалуй, могут поразить и даже испугать. Так для лечения «желтухи» (то есть гепатита) по народным поверьям полагалось в толчёную клубнику или землянику поместить живых вшей — обязательно нечётное количество! — и всё это скормить больному, но так, чтобы он не догадался о главном, живом ингредиенте…

«Китайская еда — грех…»

Попав на берега Амура, крестьяне с берегов Днепра или Волги оказывались посреди неизвестной природы. На прежних местах они жили, опираясь на опыт предков, но в новых условиях такой опыт работал не всегда — слишком много неизвестных трав, растений, грибов и т. п. Сохранились факты, когда первые переселенцы страдали от цинги посреди щедрой тайги. Но довольно быстро крестьяне перенимали знания от местных аборигенов. Первыми обычно осваивали черемшу и лимонник, их пользу человек быстро ощущали, даже обладая нулевыми познаниями о витаминах. Со временем познания в местных традициях углублялись, вплоть до использования настойки женьшеня «для аппетита» или малых доз опиума, которыми, по совету китайцев, лечили от дизентерии…

«Много учили китайцы и корейцы, — записали позднее этнографы воспоминания детей первых переселенцев, — Мои родители рассказывали об этом. Китайцы научили заваривать и делать настойки из корня элеутерококка. Использовать желчь и струю кабарги — она практически от всего. Китайцы научили женьшень собирать. Первопоселенцы же его не знали…»

«Струя кабарги» — внутренние железы самца сибирского оленя. Их содержание, выражаясь современным языком, «комплекс биологически активных веществ», с древности и доныне входит в массу рецептов традиционной медицины Азии и Китая. А про женьшень и элеутерококк, их полезные свойств и в наши дни знают почти все.

От китайцев славянские переселенцы научились и другим рецептам. Например, приготовлению «яичного масла» для борьбы с ожогами. Вот как проходила процедура такого лечения по бесхитростным крестьянским воспоминаниям, записанным этнографами:

«Отец всё лицо, руки опалил, грудь сильно погорела. Китаец пришел, тоненькими пластиками тыкву нарезал, обложил. Назавтра пришел:

— Мадама, давай яички, пускай варятся, аж синие станут.

Желтки отделил (примерно, десять на это масло). Сковородку на печку поставил, подклал под её, чтоб скат был. Дым в хате; по сковородке сбегает как деготь…

— Давай пиал.

Слил.

— А теперь будем смазывать. Три дня — и все хорошо будет.

Мажет, а оно аж черное. Мать не поверила…а что делать. Завязал:

— Снимать не надо.

Через три дня всё побелело, зажило…»

Отчасти посредниками между китайцами и крестьянами-переселенцами становились казаки или староверы, первыми переселявшиеся в приамурскую тайгу. Например, именно староверы научили переселенцев из украинских губерний делать «берёзовый квас» или использовать в пищу актинидию — растущую в Приморье лиану, плоды которой содержат аскорбиновой кислоты больше чем в лимоне или апельсине. Однако, те же дальневосточные староверы по воспоминаниям очевидцев: «Не принимали в пищу помидоры, не садили и чеснок, нельзя — китайская еда — грех…»

«И срочно лист маньчжурского ореха…»

В тайге Приморья и Приамурья особую опасность для переселенцев из иных краёв несли укусы многочисленных змей и клещей. Особенно опасна «сахалинская гадюка», её укус в течение получаса убивает даже лошадь. Не удивительно, что значительная часть народных рецептов и заговоров славянских первопоселенцев Дальнего Востока посвящена укусам таёжных насекомых и пресмыкающихся «гадов».

Этнографы записали: «От китайцев пошло, как змея укусит — высасывать. И срочно лист маньчжурского ореха срывали, разламывали, разминали-растирали и привязывали…» Так же к месту укуса советовали прикладывать толченый корень лопуха или «кислое молоко» (простоквашу), а конечность, ногу или руку, выше укуса несколько раз перевязывать красной лентой. Укушенного знахари отпаивали отваром некоей «травы гадючей», которая описана этнографами, как растущие по сенокосам «длинные голубые цветки».

По легендам, существовали даже знахари, способные «заговорить» от змей целые сёла и местности. Так по местному поверью, в начале XX века большое село Камень-Рыболов, расположенное на берегу озера Ханко в Приморском крае у границы с Китаем, «заговорил» от змей некий «дед». А вот от клещей вроде бы никому не удалось «заговаривать» целые участки тайги, но народные рецепты борьбы с их укусами тоже имелись, хотя и довольно сомнительной эффективности. Например, перед выходом в тайгу советовали прошептать следующий «заговор»:

Батюшка лес не шуми.

Поделись на четыре стороны.

На сторону западную, на сторону восточную.

На сторону северную, на сторону южную.

Пусть те стороны меня берегут.

От клещей стерегут, не дают клещам листовым,

Травным, кустовым, сподорожным,

С тропинок, с сухих былинок.

Все четыре меня сберегут, ни одному клещу

Хватить не дадут. Аминь.

Автор иллюстраций к этой главе замечательный художник Алексей Дурасов

Глава 10. История больного зуба

Далёкое и недавнее прошлое отечественной стоматологии

Зубы — важный аксессуар человека. Порою, кто-то намеревается их вам выбить, но чаще они болят сами по себе. И вот тогда становится тяжко. Зубная боль, вероятно, родилась с человеком, и всю историю человечества человек пытался от неё избавиться. Поэтому стоматология очень популярна, чего нельзя сказать об истории этой науки. Вот о ней то сейчас и расскажем, а чтобы эта история зубах не навязла, ограничим наш рассказ о прошлом стоматологии пределами Руси и России.

Святой Антипа и внучка Мономаха

Самыми древними, хотя и сомнительными рецептами стоматологии можно считать сохранившиеся в народном фольклоре древнеславянские «заговоры». Вот пример одного из них: «Месяц ты месяц, серебряные рожки, златые твои ножки. Сойди ты, месяц, сними мою зубную скорбь. Унеси боль под облака. Вот зуб, вот два, вот три — все твои, возьми…»

Произносить уходящие вглубь языческих времён заговоры полагалось особым образом или в особом месте. Например, в случае с заговором, обращённым к месяцу, требовалось проговаривать этот речитатив, повернувшись лицом к луне, чтобы её свет обязательно попадал на больные зубы. Популярным местом «лечения» зубов в народной медицине была и поляна с большим дубом, рядом с которым обязательно должны были бить ключи. Дубовая кора, вымоченная ночью в воде этих ключей, считалась лучшим средством от зубной боли. Словом, фантазия подобных «рецептов» поразительна, но едва ли нас способна поразить их эффективность…

Приход на Русь христианства наложил свой отпечаток и на народную «стоматологию». Для избавления от зубной боли полагалось жевать освященную церковную свечу или привешивать к иконам маленькие серебряные «зубки». Появились даже святые, защищающие и спасающие от зубной боли. Таковыми считались то святой Антоний, то святой Антипа. Сохранились записи «лечебных» молитв, обращённых к последнему: «О преславный священномучениче Антипа, скорый помощниче христианам в болезнях! Верую от всея души и помышления, яко дадеся тебе от Господа дар болящия исцеляти, недугующия врачевати и расслабленныя укрепляти. Сего ради к тебе, яко благодатному врачу болезней, аз, немощный прибегаю и, твой досточтимый образ с благоговением лобызая, молюся — твоим предстательством у Царя Небесного испроси мне, болящему, исцеление от удручающия мя зубныя болезни…»

Для большинства наших предков подобные рецепты и методы лечения не имели альтернатив вплоть до начала прошлого столетия. Однако, первая действительно научная работа в области стоматологии, связанная с историей нашего Отечества, появилась уже девять веков назад. Историки до сих пор спорят об авторстве византийского трактата «Мази госпожи Зои-царицы» — одна из давних и общепринятых версий, гласит, что данная рукопись создана стараниями и по заказу внучки древнерусского князя Владимира Мономаха.

Добродея Мстиславна, в крещении — Зоя, родившаяся на Руси дочь новгородского князя и шведской принцессы, в 1122 г. стала женой старшего сына византийского императора. Именной ей приписывают авторство медицинского трактата, содержащего вполне научные для той эпохи методики лечения зубных болезней и ухода за полостью рта. Один из рецептов «Зои-царицы» гласит: «При качающихся зубах возьми по две драхмы клещевины, квасцов и кожуры гранатов, всё это растерев и перемешав, натри корни зубов; воздерживайся от всякой очень острой пищи, от разгрызания миндаля, грецких орехов и фундука…»

Не забыты в трактате XII века и вопросы зубной эстетики: «Для того чтобы сделать зубы белыми, возьми по две драхмы жженых отрубей и белой соли, все это растерев хорошо, натри зубы…» Даже если скептики правы и внучка Мономаха не имеет отношения к созданию этого трактата, то несомненно, что элита Древней Руси заботилась о своих зубах по похожим методикам и рецептам.

Зубы Петра I и зубная боль Екатерины II

Знаменитый в истории московской Руси «Домострой» — возникшая пять веков назад «инструкция» по всем сферам домашнего быта — содержит и ряд рецептов лечения зубов. Например, советует для укрепления дёсен почаще жевать кислую капусту. По мнению «Домостроя», очень хороша в стоматологии настойка сельдерея — «той же настойкой рот полощи, гнилой запах она изо рта уберет, десны укрепит и зубную боль излечит». Хороши и толчёные ягоды шиповника — «ими десны и зубы натирай, и оттого болезнь выйдет».

К эпохе первых царей из династии Романовых относятся и первые документальные упоминания о профессиональных дантистах на Руси. В архивах «Аптекарского приказа» — дальнего прообраза Министерства здравоохранения — за 1654 г., среди различных лекарей, травников и костоправов, упомянуты «зубоволоки». Именно так именовали специалистов, лечивших «червоточины» в зубах и удалявших больные зубы при помощи «ключей» и «пеликанов» — особых металлических крюков, позже в русской традиции именовавшихся «козьими ножками».

Одна из таких «ножек», изготовленных по заказу Петра I, и ныне хранится в Эрмитаже. Это самый старинный на Руси зубоврачебный инструмент из дошедших до наших дней. Более того — от императора Петра для нас сохранились даже зубы, вырванные три столетия назад. В знаменитой Кунсткамере, среди прочих диковинных экспонатов, имеется «Реестр зубам, дёрганым императором Петром I» — коллекция из 96 зубов, удалённых лично царём-реформатором в 1721-24 гг. Все зубы именные, тщательно подписанные. Среди пациентов царя присутствуют все сословия — от конюхов и гребцов на галерах до аристократов. Например, имеется зуб княгини Дарьи, жены Александра Меньшикова.

Хранящиеся в Кунсткамере зубы, удалённые Петром I

По воспоминаниям современников, царь Пётр весьма увлекался «зубоврачеванием» и, будучи в Голландии, даже брал уроки у лучших европейских дантистов. Учёба не прошла даром — в петровском зубном «реестре» Кунсткамеры преобладают моляры, т. е. самые труднодоступные, сложные для удаления задние зубы. Несмотря на искривленность их корней, переломов и сколов на большинстве экспонатов «реестра» не отмечено — что наглядно свидетельствует о хорошей подготовке и ловкости коронованного стоматолога. Правда среди зубов, удалённых Петром I, наряду с больными (знакомые, увы, и всем нам пульпит, кариес и т. п.), имеются и вполне здоровые — «козьей ножкой» царь орудовал ловко, но явно не утруждал себя диагностикой.

В отличие от Петра Великого императрица Екатерина Великая «зубоврачеванием» увлекалась только в качестве пациента — её мемуары полны эпизодов с описаниями стоматологических проблем: «Зуб мой разболелся еще сильнее, и я принуждена была лечь в постель. Меня принялась бить такая лихорадка, что я себя не помнила… Десять либо двенадцать дней я пролежала в постели и зубная боль моя возобновлялась ежедневно».

Екатерине II, повелительнице огромной империи, была доступна лучшая медицина той эпохи, но, увы — в плане стоматологии даже ей, элите элит, приходилось довольствоваться лишь самыми простыми, даже варварскими на наш взгляд методами «лечения». В мемуарах царица так описывает своё общение с Германом Бургаве, одним из лучших медиков своего времени: «Я просила его вырвать мне зуб, который не давал мне покою уже четыре или пять месяцев. Он не соглашался, но я решительно настаивала. Наконец он выдернул мне зуб, но в ту минуту как он дергал, изо рту у меня хлынула кровь… Вместе с зубом оторвало часть десны. Меня уложили в постель… Я очень страдала в течение четырех слишком недель».

«Дентисты» и «зубные лекарки»

Века назад даже неограниченная власть с несметными деньгами отнюдь не гарантировали избавления от зубной боли. Поэтому в мемуарах всемогущей императрицы Екатерины II отыщется ещё немало эпизодов с зубными проблемами и пугающими деталями, типа таких: «После нескольких дней боли у меня выпали четыре больших зуба, с каждой челюсти по два крайних…»

Впервые должность «зубного доктора» появилась в штате Зимнего дворца по указанию царя Александра I в первый год XIX в. Будущий победитель Наполеона познакомился со стоматологией еще в юности, в 14 лет ему удалили коренной зуб. Как писал об этом один из придворных: «Александр Павлович по долгом терпении зубной боли решился выдернуть зуб, что совершилось благополучно зубным врачом. Его высочество перенес cиe действие, не произнеся ни малой жалобы, с довольною по летам его твердостию духа, хотя и чувствовал общую боль, в разсуждении что зуб был коренной».

С тех пор Александр I весьма внимательно относился к гигиене полости рта. Сохранившиеся в архивах документы показывают просто огромные траты на различные «зубные эликсиры» и зубные порошки для царя — более 8 тыс. руб. ежегодно, в ту эпоху за эту сумму можно было купить полсотни крепостных мужиков.

Первым штатным зубным врачом русских царей стал француз Карл Август Сосерот. Франция тогда была мировым лидером в области стоматологии, и французский дантист работал в Зимнем дворце даже в разгар наполеоновских войн. С 1823 г. «придворным зубным лекарем» стал итальянец Джузеппе Фонци — на тот момент, вероятно, лучший дантист мира, изобретатель первых зубных протезов из фарфора с металлическими штифтами. Ранее для протезирования зубов обычно использовали зубы умерших людей. Благо наполеоновские войны начала XIX в. давали стоматологам массу подобного материала, который шутники той эпохи прозвали «зубами Аустерлица».

Однако, в эпоху Пушкина услуги дантиста были не всегда доступны даже дворянской верхушке общества. Так в 1818 г. в Петербурге, население которого приближалось к 400 тыс. человек, работало всего 29 дантистов. Явная нехватка стоматологов привела к тому, что 19 марта 1829 г. царь Николай I разрешил женщинам сдавать экзамены на должность зубных врачей. В иных областях медицины женщины смогут получать официальное признание лишь на полстолетия позднее. Первой «зубной лекаркой», сдавшей все полагавшиеся экзамены в императорской Медико-хирургической академии, стала варшавянка Мария Назон.

В том же 1829 г. в России вышел первый фундаментальный учебник по стоматологии — «Дентистика, или зубное искусство о лечении зубных болезней». Его автором стал петербургский врач Алексей Соболев, начинавший свою медицинскую карьеру лекарем гвардейского сапёрного батальона. В ту эпоху знакомый всем нам термин «дантист» чаще писался через Е, как «дентист».

«Зубоврачебная школа» Российской империи

И в середине XIX в. стоматологическая помощь оставалась малодоступной даже дворянству. В 1853 г. на всю Московскую губернию, где тогда проживало более 1,5 млн. человек, числилось аж 16 зубных лекарей. Тогда же в Воронежской губернии с населением более 1,6 млн. чел. официально работал один единственный зубной врач. Не удивительно, что большинство населения страны лечило зубы всё ещё абсолютно по средневековому. Например, в знаменитом Кирило-Белозерском монастыре, по описаниям очевидца 1847 г., некогда установленный святым Кириллом деревянный крест был «сильно изъеденный, в буквальном смысле слова» — верующие паломники считали, что он исцеляет от зубной боли и поколениям грызли древнее дерево.

Уже на исходе XIX в. московская полиция не без труда разоблачила целую шайку китайских жуликов. Они выдавали себя за зубных врачей, знатоков восточной медицины, и «лечили» зубы путём изгнания из них червячков, якобы грызущих зубную кость. Пациентам даже демонстрировали этих червячков — на деле жулики показывали обычных капустных червей, их ловко прятали в инструментах, которыми якобы лечили зубы. Некоторое время эти восточные дантисты-аферисты были очень популярны в «первопристольной» столице.

Почти до конца XIX в. не существовало специальных учебных заведений по подготовке специалистов-стоматологов. Звания зубного врача получали после сдачи официальных экзаменов в Петербургском или Московском университетах. По закону к экзаменам допускался любой, кто мог предъявить «свидетельство об обучении зубоврачебному искусству у известного дантиста не менее 3-х лет».

Лишь в 1882 г. в Петербурге на Литейном проспекте открылась первая в нашей стране «зубоврачебная школа». За первые 10 лет работы она подготовила 219 дантистов — любопытно, что большую часть из них, 135 человек, составляли женщины. Вообще к началу XX в. женщины будут составлять треть всех зубных врачей России, что ярко контрастирует с иным областями медицины, где представительницы прекрасного пола с официальным докторским званием в то время либо отсутствовали вообще, либо составляли подавляющее меньшинство, считанные единицы.

К исходу позапрошлого столетия в Российской империи уже насчитывалось 9 «зубоврачебных школ». Высшее стоматологическое образование в нашей стране возникло в 1885 г., когда на медицинском факультете Московского университета, организовали самостоятельный курс «одонтологии» — и ныне так именуют науку, изучающую строение зубов и челюстей человека.

Но, не смотря на явный прогресс в подготовке зубных врачей и вполне крепкий научный уровень отечественной стоматологии, большинству населения попасть на приём к «зубному лекарю» не грозило. По статистике 1902 г. в Российской империи один стоматолог приходился на 63 тыс. человек!

Отсекали основную массу потенциальных клиентов и цены. Век с лишним назад в провинции европейской России удаление больного зуба стоило около 1 руб., но та же операция с анестезией — уже не менее 5 руб. Фарфоровые и золотые пломбы стоили от 3 руб. Если состоятельные люди могли позволить себе уже вполне продвинутую зубоврачебную помощь, сложное протезирование и т. п., то для большинства населения, крестьян, чей семейный доход не превышал десятков руб. на душу в год, такие расценки делали стоматологию недоступной.

Государственное зубоврачевание

Накануне крушения Российской империи в стране работало менее 5 тыс. профессиональных дантистов — весьма скромная цифра для 180 млн. населения. По статистике 1916 г. в царской армии, после фронтовых мобилизаций насчитывавшей более 8 млн. солдат и офицеров, официально числилось всего 39 врачей-стоматологов.

Революционный потрясения и последовавшая гражданская война остановили тот скромный рост стоматологический помощи, наметившийся с конца XIX в. Новое правительство Ленина в 1918 г. смогло лишь провести национализацию частных зубоврачебных кабинетов и декларировать намеченные цели — обеспечить 1 зубного врача на 10 тыс. городского и 38 тыс. сельского населения.

К счастью для отечественной стоматологии, революция и наука тогда соединились в одном лице — среди самых авторитетных до 1917 г. дантистов, неизменных организаторов всех съездов и общественных объединений стоматологов царской России, был Павел Георгиевич Дауге, одновременно, являвшийся активистом социал-демократического движения и близким знакомым Ленина по дореволюционному подполью. В 1918 г. этот профессиональный революционер и дантист с более чем 30-летней практикой возглавил «зубоврачебную подъсекцию наркомата здравоохранения РСФСР», т. е. стал во главе всей отечественной стоматологии.

Павел Георгиевич Дауге (1869–1946)

Дауге ещё с дореволюционных времён выступал за выделение стоматологии в отдельную отрасль медицины и систематическую организацию зубоврачебной помощи в масштабах страны. Ему удалось привлечь к работе в новых условиях массу старых специалистов, и уже в 1922 г. в Москве был основан Государственный институт зубоврачевания — ныне Московский государственный медико-стоматологический университет, один из главных центров подготовки стоматологов в РФ.

Кстати, Дауге был не единственным профессиональным революционером среди профессиональных стоматологов. В годы Первой мировой войны личному зубному врачу царя Николая II не раз ассистировал стоматолог Аполлон Урушадзе, грузинский дворянин и тоже подпольный социал-демократ. После революции, Урушадзе не только активно поучаствовал в бурной закавказской политике, но и стал пионером использования рентгена в стоматологической диагностике. В 30-40-е гг. минувшего века этот дантист, когда-то протезировавший нижний клык последнего царя, не раз лечил зубы Лаврентия Берия…

Сразу по окончании гражданской войны в нашей стране возник целый ряд стоматологических вузов. Их усилиями уже к концу 20-х годов минувшего века ещё не прошедший индустриализацию СССР начал обгонять царскую империю по числу стоматологов. К 1928 г. в РСФСР и Украинской ССР практиковали 6 тыс. врачей-стоматологов. Любопытно, что почти 20 % из них работали в системе железнодорожного транспорта — т. е. железнодорожники стали первыми в нашей стране, полностью обеспеченными стоматологической помощью.

К 1935 г. в системе государственного здравоохранения Советского Союза насчитывалось уже 11599 дантистов. Рост особенно хорошо заметен в провинции центральной России. Так в Рязанской губернии накануне Первой мировой войны, насчитывалось 25 практикующих дантистов, но к 1940 г. на той же территории их работало уже 113.

В мае 1937 г. в Московском стоматологическом институте (бывшем Государственном институте зубоврачевания) состоялось совещание с участием всех медицинских ведомств СССР — обсудили и приняли план развития стоматологической помощи по всей стране, определивший развитие этой сферы медицины на ближайшие десятилетия. Поэтому, дорогой читатель, кода стоматолог будет мучить Ваш больной зуб — всегда вспоминайте, что 1937 г. в нашей стране был не только годом массовых репрессий…

Зубы от Сталина до Путина

Великая Отечественная война, нарушив все довоенные планы, сказалась и на стоматологии. За два первых военных года объёмы зубоврачебной помощи в СССР сократились в два раза. Особенно резко ухудшилось снабжение стоматологов необходимыми медицинским материалами — до войны их производство в СССР сосредотачивалось в основном в оккупированном Харькове и блокированном Ленинграде.

Лишь с конца 1943 г. началось восстановление прежних объёмов зубоврачебной помощи. И к 1 января 1945 г. в СССР по сравнению с довоенным уровнем работало уже 86 % стоматологических учреждений.

За первое послевоенное десятилетие число стоматологических поликлиник и кабинетов увеличилось по стране почти в три раза. Однако к середине прошлого века на территории РСФСР и в республиках Средней Азии всё еще существовали целые районы, где не было ни одного профессионального стоматолога.

Услуги зубного врача были остро актуальны и для правящей элиты СССР. По воспоминаниям профессора Алексея Дойникова, долгое время работавшего главным стоматологом «кремлёвского» управления Минздрава СССР, всемогущий «отец народов» к 1953 г. сохранил лишь три собственных зуба. Почти все члены Политбюро активно пользовались услугами зубных врачей, до 1956 г. стоматологический кабинет работал прямо в Кремле в здании Оружейной палаты. Из всех советских вождей только Вячеслав Молотов поражал докторов полной сохранностью собственных зубов вплоть до 90-летнего возраста…

Профессиональная зубоврачебная помощь в нашей стране стала по-настоящему общедоступной только при Брежневе — когда с 1961 по 1965 г. число крупных стоматологических поликлиник в стране удвоилось. С точки зрения самых современных технологий эта помощь может показаться далёкой от совершенства, но впервые в истории она стала доступна практически любому.

При этом стоматология, точнее один из её важнейших разделов — протезирование зубов, оставалась единственной сферой медицины, в которой властями СССР были официально разрешены коммерческие отношения. Если по плану 1937 г. всю зубоврачебную помощь собирались перевести на бюджетное финансирование, то вскоре после Великой Отечественной войны Минздрав СССР признал, что у государства для этого не хватит средств — зубное протезирование частично, но вполне официально перевели на «хозрасчёт».

Сохранению коммерческих отношений в этой сфере способствовал и тот факт, что одним из самых распространённых материалов для зубного протезирования тогда являлось золото. Это сегодня золотой зуб выглядит скорее комично, а несколько десятилетий назад он смотрелся не просто обычно, а престижно.

Накануне объявленной Горбачёвым «перестройки», в СССР по официальной статистике частной практикой легально занимались 1122 стоматолога или около 1,5 % от общего количества специалистов в этой сфере. Однако немало стоматологов из государственных медучреждений оказывали платные услуги «на дому», в неофициальном порядке.

Накануне распада СССР один зубной врач приходился примерно на 2 тыс. населения. Крах социализма резко изменил ситуацию в отрасли — к 1995 г. в среднем по России число стоматологов на душу упало в два раза, падение не отмечено лишь в столице. К началу текущего XXI в. Москва потребляла почти 40 % от услуг и продаж в сфере коммерческой стоматологии по всей стране. На втором месте, с большим отставанием шел Петербург — около 9 % таких услуг. Впрочем, здесь уже кончается история отечественной стоматологии и начинается вполне актуальный маркетинг.

Глава 11. История русской пенсии

Рано или поздно о пенсии задумывается любой человек. Тем более, что в России по состоянию на 2020 год проживает свыше 43 млн пенсионеров или 29 % населения. Пенсия сегодня — явление массовое и привычное. Она воспринимается почти как естественное право любого, дожившего до соответствующего возраста.

Последние, мягко говоря, не самые популярные инициативы правительства в области пенсионного обеспечения, подогрели интерес граждан к этому личному праву. Поэтому вспомним, какой была пенсионная система России в прошлом — когда и как в нашей стране появился сам термин «пенсия», где брали деньги русские цари на «пенсион» своим подданным, сколько в стране было пенсионеров в 1812 и 1941 годах, и когда же у нас впервые появилась по-настоящему массовая пенсия…

«И себе от служеб для покоя и прокормления…»

Первым прообразом пенсионной системы на Руси может считаться обычай «кормлений», известный ещё со времён киевских князей и «Русской Правды». До эпохи Ивана Грозного московские властители обеспечивали своих увечных и постаревших вассалов различными синекурами по городам и сёлам. Такие «кормленщики» номинально считались исполняющими обязанности судей или управляющих, но фактически, выражаясь юридическим языком того времени, отставные «бояре и дети боярские сидели по городам и по волостям себе от служеб для покоя и прокормления…»

Минимальный размер такой «пенсии» составлял «по две куры на день», плюс хлеб «что чрево возмёт». Однако, такая «пенсионная система», распространявшаяся в лучшем случае на несколько сотен человек по всей стране, зависела исключительно от личной воли монарха и его приближенных. К тому же порождала на местах массу проблем и злоупотреблений — «чрева» многих «кормленщиков» оказывались почти бездонными.

Поэтому первую «пенсионную реформу» в нашей истории провёл ещё Иван Грозный. Причиной стала не только запутанная система «кормлений», но и появление массового войска — дворянского поместного ополчения. Массовое войско в итоге рождало и значительное количество тех, кто по старости или ранениям «отставился еси от своее службы». По грамотам Ивана Грозного таким отставникам «на прожиток» выдавалась четверть обычного поместья, полагавшегося дворянину на действительной службе.

«Пенсионный вопрос» пришлось решать и первому царю из династии Романовых — завершившаяся Смута оставила без кормильцев массу дворянских вдов и детей. «Били челом Микитинские дочери, сироты девки Ульянка да Оксеньица. За выслугу отца им дано на прожиток девяносто четьи» — типичная запись в царских архивах начала XVII столетия. Упомянутый «Микита», конник из псковских дворян, погиб в боях с казаками атамана Заруцкого — и его дочери получили от государства «на прожиток» 45 гектаров земли.

В 1618 году последовал царский указ, определивший общие принципы, «пенсионного» обеспечения: «Государь царь и великий князь Михайло Федорович всея Руси указал и бояре приговорили: у дворян и у детей боярских, которые побиты и в полон пойманы и которых без вести, поместей их не отнимать и в раздачю их не отдавать, а давать те их поместья женам их и детям…»

Однако для такой щедрости у государства в итоге не хватило «средств» — свободная пахотная земля требовалась для тех, кто находился на действительной службе, и спустя несколько десятилетий семьям погибших эти натуральные пенсии существенно урезали. «А буде которого дворянина, или сына боярского, или иноземца на государеве службе в полках убьют, женам их из поместей их давать на прожиток со ста по двадцати четвертей, а дочерям их со ста по десяти четвертей…» — гласит статья 8 Соборного Уложения 1649 года. То есть вдовам погибших отныне полагалась 20 % от служебного поместья покойного мужа, а дочерям — 10 %.

«Каждый будет снабжен Его Величества милостью…»

При первых Романовых появляется и первая пенсия в привычной нам форме — в виде регулярных выплат наличными деньгами. Изначально они полагались отставным офицерам-иностранцам из «полков нового строя», ведь, в отличие от отечественных дворян, такие отставники не имели земельных поместий. «А которые иноземцы раненые, и впред служеб им служити не мочно, и остатца похотят на Москве, жалованье дается на прожиток, помесечно, до веку их…» — гласил указ царя Алексея Михайловича.

Вскоре это положение распространили и на русских офицеров-отставников из «полков нового строя». Размер такой пенсии определялся «въполы того жалованья, как им давано что ещё были здоровы» — то есть 50 % от выплат, причитавшихся во время действительной службы.

Сам привычный нам термин «пенсия» впервые появляется при царе-реформатора Петре I в Указе Военной коллегии «О выдаче пенсионов вдовам и сиротам» от 15 декабря 1707 года. Но наиболее подробные нормы пенсионного права содержал Морской устав 1720 года с разделом «Об увечных в бою и состарившихся в службе». Как собственноручно записал первый император: «Ежели кто в бою или иным случаем во время службы своей так изувечен, что никуды негоден будет, то такого в гошпитали кормить до его смерти, а ежели в гошпитали быть не похочет, то награжден будет годовым жалованьем, и дать пашпорт. Тоже разумеется и о старых».

Пётр I определил и размеры пенсий семьям погибших — вдове «восьмая доля», а каждому из детей «12 доля» от прежнего жалования. Вдовам старше 40 лет такая пенсия выплачивалась пожизненно, а вдовы младше получали лишь единовременно годовое жалованье мужа. Сыновьям умершего «пенсион» платили до 10 лет, дочерям — до 15 лет.

Сам первый русский император впервые провозгласил и общие принципы государственного пенсионного обеспечения: «Ежели кому по долговременных трудах воинских служить в поле более невозможно, то каждый будет снабжен Его Величества милостью. Без надлежащего призрения никто оставлен не будет, чтоб все взирая и будучи в надежде на сию Его Царского Величества милость, ревнивее к службе относились…»

Эти принципы оставались незыблемы следующие два столетия, вплоть до начала XX века — Российская империя заботилась о пенсионном обеспечении исключительно «служилых людей», военных и чиновников. О пенсиях для всех трудящихся не возникало даже мысли. Впрочем, это было характерно для всех государств той эпохи.

«О даче в пенсион жалованья…»

Ровно 280 лет назад в России государственную пенсию стали получать и несколько десятков человек, не являвшихся ни военными, ни госчиновниками. Этими счастливчиками в соответствии с указом императрицы Анны Иоанновны от 1738 года стали рабочие Сестрорецкого завода — в ту эпоху это было главное высокотехнологическое производство страны.

Императрица Екатерина II в самом начале своего царствования подсчитала, что пенсию в России получают 4353 армейских отставника. С учётом иных немногих счастливчиков, получалось что два с половиной века назад в стране насчитывалось около 5 тысяч пенсионеров на примерно 20 миллионов населения.

Именно со времён Екатерины II появляется первая пенсионная статистика. По указу 1763 года казна ежегодно выделяла на пенсии 130600 рублей — сумма очень внушительная, составлявшая почти 8 % всех государственных расходов в том году. Екатерина попыталась упорядочить эту систему и снизить бремя пенсионных трат. Среди бывших госслужащих и офицеров право на пенсию оставили лишь тем, кто прослужил государству не менее 20 лет и у кого в собственности насчитывалось менее 25 крепостных.

Однако к концу царствования императрицы, после успешных, но затяжных войн, количество пенсионеров выросло, а ежегодные расходы Российской империи на выплату пенсий превысили 300 тыс. руб. Именно тогда Екатерина II попыталась создать нечто вроде Пенсионного фонда — в госбанках разместили крупные суммы казённых денег, проценты с которых следовало направлять на выплату «пенсионов».

Система выглядела стройно, однако в реальности средств не хватало, и казне приходилось ежегодно доплачивать «пенсионные капиталы». Поэтому Павел I вновь реформировал законодательство в данной сфере: за 20 лет службы назначалась пенсия в размере одной трети ежемесячного жалования, за 30 лет — соответственно половина, а за 40 и более лет — полная сумма.

С 1798 года структура пенсионных расходов Российского государства выглядела так: 360 тыс. руб. шло на пенсии армейским офицерам, 75 тыс. руб. — отставникам флота, ещё 120 тыс. руб. — вышедшим на пенсию гражданским чиновникам. Пенсионные расходы удалось ужать до 1 % от госбюджета. Решением Павла I все расходы на пенсии покрывались из доходов почтового ведомства империи.

Гурьевская каша для российского пенсионера

В начале XIX века наполеоновские войны породили массу военных отставников и инвалидов. К ним добавилось немало постаревших чиновников из различных министерств, созданных реформами Александра I. В итоге с 1800 по 1820 год расходы государства на выплату пенсий выросли на порядок — до 7,5 млн. руб. ежегодно. Это была уже заметная сумма для бюджета Российской империи, около 5–7% от суммы всех доходов государства.

Победителям Наполеона пришлось озаботиться реформами пенсионной системы. В 1816 году Александр I создал особый комитет «для составления общего пенсионного устава». В комитет вошли министры финансов, юстиции и внутренних дел, главы военного и морского ведомства. Возглавил комитет граф Дмитрий Гурьев, тот самый, вошедший в историю русской национальной кухни своей Гурьевской кашей.

Однако, мало кто знает, что именно граф Гурьев первым предложил ввести налог с заработной платы в пенсионный фонд. По предложению Гурьева вводились «вычеты» из любого жалования свыше 500 руб., что ежегодно давало казне дополнительный миллион рублей на выплату пенсий.

Подробнейший «Устав о пенсиях и единовременных пособиях» был принят 6 декабря 1827 г. Изначально он содержал 107 статей, но за следующие полвека их число удвоилось. Данный «Устав» стал первым общенациональным сводом пенсионных законов и правил. «Устав» регламентировал все возможные тонкости — даже, например, разрешал коллизии с пенсиями многочисленным жёнам мусульман. После смерти чиновника или офицера исламского вероисповедания, имевшего нескольких жен, пенсия им назначалась как на одну супругу, но делилась поровну на всех.

Выдача пенсий по новому «Уставу» началась с 1 января 1828 г. и распространялась на семьи военных и чиновников, умерших и погибших после 1 января 1812 г. Самым высшим царедворцам пенсии устанавливались личным решением царя и могли достигать 12 000 руб. в год. Другие пенсионеры, в зависимости от служебного положения и выслуги, получали ежегодно от 300 до 4 000 руб. в год. «Беспорочная служба» в 35 лет давала право на полную пенсию, равную прежнему окладу, служба от 30 до 35 лет — на 2/3, а от 20 до 30 лет — на треть оклада.

В 1838 году император Николай I заметно увеличил пенсионные выплаты и с тех пор размер пенсий в Российской империи более полувека оставался без изменений. Однако финансовые трудности Крымской войны привели к тому, что с 1854 года пенсий лишили всех чиновников, прослуживших менее 25 лет.

Ровно 150 лет назад в царском Минфине подсчитали что на пенсии расходуется 3,94 % от всех доходов госбюджета. Это было несколько меньше, чем у большинства крупных держав Западной Европы, где в среднем расходы на пенсии военным и госчиновникам составляли 6 % от доходов.

Царская пенсия товарища Ленина

Семья Владимира Ленина получала пенсию именно по «Уставу» 1827 года. Вдове «умершего на службе бывшего директора народных училищ Симбирской губернии действительного статского советника Ульянова» с мая 1886 года выплачивалось 50 руб. ежемесячно. И еще столько же выплачивалось на четырёх несовершеннолетних детей покойного Ильи Ульянова — так что свои ежегодные 150 рублей отцовской пенсии будущий революционер получал до достижения 21 года.

Назначение государственной пенсии тогда традиционно оформлялось как личное «соизволение» монарха. «Действительный статский советник» соответствовал армейскому генерал-майору, поэтому общая пенсия для семьи Ульяновых была крупной — 100 руб. в месяц, при средней зарплате по стране тогда около 15 руб.

После расходов неудачной русско-японской войны и пертурбаций революции 1905 года пенсионные расходы на чиновников несколько ужали. Ровно 110 лет назад траты Российской империи на выплату государственных пенсий составляли 65 млн. руб. ежегодно или 2,7 % от всех расходов казны. В то время самая крупная пенсионная выплата от государства для обычного чиновника, не принадлежвашего к элитным верхам, составляла 1143 руб. 60 коп. в год. Однако, в некоторых ведомствах создавались собствнные пенсионные фонды, тогда они именовались «эмеритальными кассами». Например, такая касса существовала при Министрестве юстиции. Все чиновники менистерства уплачивали взносы в рамере 4 % от всей суммы служебных доходов — жалования, премий, «столовых» и «квартирных» денег. По выходу на пенсию они могли расчитывать на дополнительные выплаты из своей «эмеритальной кассы».

С 1888 года в Российской империи появились и негосударственные пенсионные фонды. Первыми они возникли при частных железных дорогах, которые тогда были не только «инновационным», но ещё и самым прибыльным бизнесом. Для железнодорожного дела требовалась масса грамотных и подготовленных работников — поэтому их привлекали не только крупными зарплатами, но и перспективой пенсии.

К 1911 году в России действовала 21 «пенсионная страховая касса», аналоги негосударственных пенсионных фондов нашего времени. Впрочем, охватывали они в лучшем случае несколько десятков тысяч работников из всего 180-миллионного населения империи.

До 1917 года государство никоим образом не касалось пенсионного обеспечениях основной массы трудящихся. Исключением были лишь «горнозаводские» работники и служащие государственных железных дорог. Рабочие «казённых горных заводов» получили право на пенсию ещё в марте 1861 года — когда их освободили от крепостной зависимости и перевели из разряда «казённых крестьян» в наёмные работники. С тех пор такие рабочие в обязательном порядке вносили 3 % своего жалования в «Вспомогательную кассу горнозаводских товариществ», из которой потом получали пенсию по старости. Впрочем, число таких пенсионеров было невелико — 5123 человека на 1911 год на всю Россию, при средней пенсии всего 3 рубля в месяц…

Первые советские пенсии

По подсчётам историков, на начало XX века потенциальным правом получать какую-либо пенсию в Российской империи обладали порядка 2 % населения. Остальные 98 % оставались вне любых мер социальной поддержки по старости.

Не удивительно, что требования о создании общегосударственной системы пенсионного страхования появились в программах революционных партий. В 1912 году в резолюции общероссийской конференции РСДРП Владимир Ленин писал: «Пролетарий лишён всякой возможности сделать из своей заработной платы сбережения на случай потери им трудоспособности вследствие увечья, болезни, старости… Поэтому страхование рабочих во всех указанных случаях является реформой, властно диктуемой всем ходом капиталистического развития».

Придя к власти, большевики декретом от 11 декабря 1917 года первоначально оставили в действии все старые нормы пенсионных выплат. Отменили лишь самые высокие пенсии (уровня придворных камергеров, министров и полных генералов), превышавшие 300 руб. в месяц. Однако, вскоре из-за гиперинфляции и гражданской войны любые денежные пенсии превратились в фикцию.

В следующее постреволюционное десятилетие разорённой стране было не до «пенсионов». Лишь в 1925 году, борясь с неграмотностью, в СССР централизованно ввели государственные пенсии для учителей. Все работникам начальных школ, проработавшим не менее 25 лет, стали выплачивать по 20 рублей ежемесячно. Это равнялось примерно половине от средней заработной платы в промышленности того времени.

В 1930 году пенсию по старости установили для рабочих нескольких важнейших отраслей промышленности — металлургической, электрохимической, текстильной, железнодорожного транспорта и т. п. Пенсия в размере половины прежнего заработка выплачивалась мужчинам по достижении 60-летнего возраста при рабочем стаже не менее 25 лет. Женщинам — после 55 лет при 20-летнем стаже. В 1937 году эту пенсионную норму распространили на всех государственных служащих.

На начало 30-х годов количество различных пенсионеров (по старости, инвалидности, военным заслугам и ранениям) не превышало миллиона человек по всему СССР. Немногими относительно обеспеченными среди них были «персональные пенсионеры», те кому пенсии назначались государством за особые заслуги. Среди таковых, порой, встречались уникальные биографии — например с 1928 года персональную пенсию в размере 250 рублей получал Иван Сытин, бывший миллионер и крупнейший книгоиздатель дореволюционной России.

Первыми же «персональными пенсионерами» Советского Союза в 1923 году стали «14 активных участников Морозовской стачки» — крупнейшей рабочей забастовки, произошедшей в Российской империи ещё в 1885 году.

По мере появления плодов индустриализации, количество пенсионеров в СССР росло — к началу 1941 года их насчитывалось уже 4 млн. Это составляло те же 2 % от населения, но, в отличие от царской России, это были не те, кто имел потенциальное право на пенсию, а те, кто уже получал от государства регулярные пенсионные выплаты.

«Назрела необходимость улучшить дело пенсионного обеспечения…»

К концу эпохи Сталина пенсии в СССР при средней заработной плате в 600–700 руб. составляли от минимальной в 150 рублей, до максимальной «персональной пенсии союзного значения» в 2000 руб. На территории России-РСФСР таковых «персональных пенсионеров» тогда проживало около 15 тыс. чел.

В ряде случаев, на уровне высшего руководства страны принимались решения о пенсиях исключительного размера. Например, осенью 1948 года правительство СССР по инициативе Сталина приняло решение о назначении пенсии вдове члена Политбюро А.А. Жданова — 12 тыс. руб. ежемесячно. Эта «сталинская» пенсия — 1200 руб. после хрущёвской индексации цен — выплачивалась вплоть до распада СССР в 1991 году.

Эпохальным в истории отечественной пенсионной системы стал знаменитый XX съезд КПСС 1956 года. Он запомнился прежде всего «разоблачением культа личности Сталина», и сегодня мало кто помнит, что именно на этом съезде Никита Хрущёв впервые высказался и о масштабной пенсионной реформе. «Назрела необходимость улучшить дело пенсионного обеспечения…» — выступил новый глава партии и государства.

Предполагалось значительно расширить право на пенсию и увеличить её средний размер, при некотором снижении максимума. По инициативе Хрущёва вопросами пенсий занялась особая комиссия под председательством Лазаря Кагановича. Однако вскоре сам экспансивный Хрущёв пришёл в смятение от прогнозируемого роста пенсионных расходов. «Предложения Кагановича государство не выдержит» — резюмировал наследник Сталина.

Тем не менее, летом 1956 года в парламенте СССР начались прения по проекту «Закона о государственных пенсиях». Прения были бурными — например, долго обсуждали и всё же отклонили первоначальное решение снизить возраст выхода на пенсию для женщин с 55 до 50 лет. Для такого жеста ежегодно требовались дополнительные 1,2 млрд руб., которые в казне не нашли.

Правительство Хрущёва смогло мобилизовать дополнительные средства на проведение пенсионной реформы только при помощи внутреннего займа — у населения СССР тогда «добровольно-принудительного» заняли 32 млрд. руб. сроком на 20 лет. В итоге с 1 октябре 1956 года в СССР вступил в силу закон «О государственных пенсиях». Уже со следующего года расходы госбюджета на пенсии удвоились, а число пенсионеров за следующую пятилетку выросло в два раза, достигнув 21 млн. чел. Так Советский Союз впервые стал страной действительно массового пенсионного обеспечения.

«В пенсионном обеспечении колхозников у нас ещё нет порядка…»

Никита Хрущёв на достигнутом не остановился, на пике своего лидерства замахнувшись на задачу, которую Ленин и Сталин не поднимали даже в теории. До середины XX века, ни в царской, ни в советской России не существовало пенсионного обеспечения крестьян.

Согласно сталинского постановления 1932 года, члены колхозов «могли создавать кассы общественной взаимопомощи для оказания поддержки колхозникам в случаях инвалидности, болезни и старости». В такие «кассы» полагалось отчислять порядка 2 % колхозной прибыли. Однако в реальности лишь очень немногие коллективные хозяйства могли производить выплаты сельским старикам.

14 февраля 1964 года, выступая на Пленуме ЦК КПСС Никита Хрущев недвусмысленно высказался о том, что «в пенсионном обеспечении колхозников у нас еще нет строго определенного порядка» и «созрели условия для того, чтобы ввести систему социального обеспечения тружеников колхозов». Так началась разработка будущего закона «О пенсиях и пособиях членам колхозов».

Любопытно, что этот законопроект фактически ускорил свержение Хрущёва сторонниками Брежнева — люди «дорогого Леонида Ильича» хорошо понимали, что убрать с олимпа «волюнтариста» Хрущёва следует до того, как его имя будет прочно связанно в народе с назначением первых пенсий миллионам крестьян. В итоге закон вступил в силу с 1 января 1965 года и уже оказался не «хрущёвским», а «брежневским».

Если пенсии рабочим и служащим тогда начислялись в диапазоне от 30 до 160 руб., то крестьянские пенсии — от 12 до 120. И хотя первые колхозные пенсии были невелики, но количество пенсионеров в стране сходу выросло на 6 млн. чел. В итоге полвека назад в СССР насчитывалось уже 36 млн. пенсионеров — свыше 15 % всего населения.

Так наша страна стала одной из первых, в которой заработала всеобщая система социального обеспечения по старости. Произошло это в те годы, когда треть государств, представленных в ООН, ещё не имели какой-либо пенсионной системы вообще.

Впрочем, всеобщая пенсия имела не только благоприятные последствия. Изначально предполагалось, что для выплаты крестьянских пенсий все колхозы будут ежегодно отчислять в централизованный фонд 3–4% от доходов. Однако реальность оказалась иной — например, по статистике колхозы России-РСФСР отчисляли почти на четверть меньше запланированного. Недостаток приходилось покрывать из других средств общего госбюджета.

Вместе с ростом продолжительности жизни всеобщая пенсия привела к фундаментальному изменению всей структуры государственных расходов. Если в 1955 году по сталинской инерции расходы на оборону в четыре раза превышали все пенсионные выплаты государства, то уже в 1970 году оборонные траты превышали пенсионные лишь в 1,5 раза. А спустя еще полтора десятилетия, к 1985 году прямые расходы на оборону были, наоборот, уже в полтора раза меньше всех пенсионных расходов СССР…

Накануне пресловутой «перестройки» взносы на пенсионное страхование из заработной платы граждан покрывали не более 40 % всех пенсионных выплат. Остальные 60 % государству приходилось обеспечивать из иных источников. К моменту распада СССР количество пенсионеров всех категорий достигало почти 61 млн. или 21 % от населения. Из них свыше половины — почти 34 млн. — в 1991 году проживали на территории России.

Эпоха Ельцина резко и не к лучшему изменила «пенсионный вопрос», как и всю иную жизнь россиян. Впрочем, это уже не история, а вполне актуальная политика.

Глава 12. «Амурская пенсия» — непростая история северных льгот

Наверное, все слышали про льготы для жителей и работников Крайнего Севера. Возможно, некоторые из читателей даже пользовались ими. «Северные надбавки» с прочими льготами распространяются и на многие территории Дальнего Востока. Но мало кто знает, что подобные преимущества впервые в России были утверждены законодательством именно для Камчатки, а произошло это более двух веков назад — в знаменитом 1812 году!

Расскажем о появлении и развитии в России северных льгот.

«Учинена будет денежная и товарная многая милость…»

Наши предки изначально понимали, что работа и служба на отдалённых территориях куда труднее, чем в давно обжитых и освоенных районах. Тем более если речь идёт о землях с суровым климатом, о дальних краях тайги и тундры. Поэтому первые льготы на Дальнем Востоке появились ещё в эпоху первопроходцев. Заметим, что сам термин «льгота» это очень древнее русское слово, существующее во всех славянских наречиях и не раз встречающееся в литературе средневековой Руси

Почти четыре века назад, в 1641 году, когда воевода Якутска впервые попытался «распахать пашни» на берегах Лены, то предоставил льготы первым пяти «служилым людям», согласившимся ходить за плугом, вместо прибыльных походов за ясаком, меховой данью. Первым якутским казакам-пахарям, сохраняя за ними весь положенный от казны денежный «оклад», равнявшийся 5 рублям в год, выплатили дополнительно 20 рублей за три года работы на пашне.

Чуть позже, при якутском воеводе Василии Пушкине всем взявшимся на берегах Лены пахать и сеять хлеб выдавали безвозмездно — как писалось в документах XVII века «не в оддачю» — лошадь и 30 рублей, а ещё такую же сумму давали «в займы» на два года без процентов. В ту эпоху это были очень большие деньги — хороший дом в Москве стоил 10 руб.

Однако на Дальнем Востоке все цены были куда выше, чем в европейской части России. Поэтому в одном из царских указов конца XVII века по поводу «заведения пашен» в Забайкалье можно прочитать о «подмоге» первым крестьянам Селенгинского и Нерчинского острогов. От имени самого монарха предписывалось «дать им в цену, почём в русских городах куплено, по сошнику, по топору, по косе, по серпу и иное…»

«Сошник» это режущая металлическая часть плуга, самая дорогая деталь в крестьянском инвентаре той эпохи. Исполняя царский указ, тогда из европейской России в Забайкалье через тысячи сибирских вёрст привезли 200 сошников, столько же топоров и кос и 400 серпов, продав их местным крестьянам не по высоким дальневосточным, а по низким европейским ценам.

Не забывало государство и «служилых людей», тянувших лямку на самых отдалённых и опасных рубежах Дальнего Востока. Так все выжившие (см. главы 10–11 книги «Оленья кавалерия…») в первых острогах Забайкалья получили от царя, помимо наград и подарков, ещё и повышенное по сравнению с обычным жалованье — «против иных сибирских городов с прибавкою…»

Порою даже устанавливались чрезвычайные награды для службы в самых отдалённых краях страны. Например, в 1710 года царь Пётр I в своём указе об исследовании Курильских островов и поиске путей в Японию обещал казакам Камчатки в случае успеха невиданные ранее поощрения: «Кто службу свою явит, по великого государя указу переменены будут в дворянские чины и учинена будет денежная и товарная многая милость…»

Словом, государство уже столетия назад пыталось давать различные преференции и «воздаяния» за работу и службу в непростых условиях Дальнего Востока. Однако то были именно разовые или индивидуальные решения, постоянно действующей системы льгот и преимуществ не существовало.

«Всем определенным в Камчатку чиновникам дать льготы…»

Только в начале XIX века России удалось проложить настоящую «дорогу» на Дальний Восток — под парусами вокруг света. Ранее доставка любых грузов через всю Сибирь к тихоокеанским берегам была страшно дорога и занимала годы. Однако первое кругосветное плавание русских кораблей под командованием капитана Крузенштерна доказало, что доставка грузов морем из Петербурга на Камчатку — даже под парусами, даже вокруг всей Южной Америки через весь Тихий океан! — стоит в 10 раз дешевле сухопутной транспортировки и занимает не два-три года, а всего 10–12 месяцев.

Благодаря Крузенштерну и его матросам Дальний Восток два столетия назад стал чуть «ближе». Но именно первое кругосветное плавание породило и мысль о преобразованиях на тихоокеанских рубежах России. Одним из участников знаменитой экспедиции Крузенштерна был перешедший на русскую службу немецкий учёный Георг Лангсдорф — на Камчатке он провел немало времени, с 1804-го по 1807 годы, и вернулся с полуострова в столицу Российской империи сухопутным путём. Впечатлённый мощью камчатской природы Лангсдорф писал в стилистике той эпохи: «По изобилию различных физических предметов, здесь найденных, делаю уже я вообще заключение, что земля сия способна к большему усовершенствованию и заслуживает особенное внимание…»

В высших сферах Петербурга согласились с мнением учёного, что дальневосточная окраина страны «заслуживает особого внимания». Вернувшийся с берегов Тихого океана учёный не раз встречался с министром коммерции Николаем Румянцевым, на тот момент одним из ближайших помощников царя. Итогом встреч стало создание при правительстве особого «Комитета для внутреннего устройства Камчатской, Охотской и Якутской областей» — в его состав, помимо высших сановников, вошли и Лангсдорф с Крузенштерном.

К дальневосточным реформам молодого царя Александра I сподвигли не только успешная «кругосветка» и учёные доклады, но и тревожные вести с тех рубежей. В 1806 году на берегах чукотской реки Анадырь произошло столкновение с чукчами, последнее из целой серии стычек и войн (см. главы 16–17 книги «Оленья кавалерия…») с этими буйными аборигенами дальневосточного Крайнего Севера. Чукотка тогда номинально входила в состав Камчатской области, которая, наряду с Якутской областью, была частью огромной Иркутской губернии.

К тому же в те годы император Александр I был увлечен перспективами развития Российско-Американской компании, которая активно действовала не только на Аляске, но и на дальневосточных берегах Тихого океана (см. главы69-70 книги «Неожиданная Россия»). Камчатка была очень важным форпостом и логистическим пунктом для этой, как тогда писали, «под Высочайшим Его Императорского Величества покровительством компании».

Словом крупнейший полуостров российского Дальнего Востока тогда оказался в фокусе пристального внимания самой высшей власти. Даже надвигавшаяся большая война с наполеоновской Францией не смогла отвлечь это внимание. В итоге «Комитет для внутреннего устройства Камчатской, Охотской и Якутской областей» подготовил обширную программу развития дальневосточных территорий — её утвердил царь Александр I в апреле 1812 года, за два с небольшим месяца до вторжения в Россию полчищ Наполеона.

Официальный документ содержал 90 подробных параграфов и назывался в духе той эпохи: «Положение о преобразовании в Камчатке воинской и гражданской части, а также об улучшении состояния тамошних жителей и вообще тамошнего края». 59-й параграф этого поистине исторического документа вводил первую в России систему льгот для работы и службы на экстремальных территориях.

От имени царя устанавливалось: «Всем определенным в Камчатку чиновникам дать следующие льготы: а) При определении в должность и отправлении в Камчатку произвесть в следующий чин, и выдать прогонныя деньги по сему чину и по расстоянию места, откуда кто следовать будет, а сверх того выдать половинное жалование не в зачёт. b) При увольнении от службы в Камчатке по выслуге пятилетняго срока безпорочно и с достаточными об успехах по службе удостоверениями снабдить прогонными деньгами, кто куда выехать пожелает, и сверх того выдать не в зачёт половинное жалование…»

То есть всем назначаемым на Камчатку отныне авансом давали следующий чин и в случае успешной работы удваивали жалование. «Прогонными деньгами» в ту эпоху называли суммы, выдаваемые на время перемещения по казённым трактам на конных повозках ямщиков — в сущности то было нечто среднее между платой за проезд и тем, что сегодня называют «командировочными».

«К безнуждному содержанию себя в столь отдалённом крае…»

Но помимо удвоенной зарплаты и «командировочных» для работающих на Камчатке госслужащих вводилась ещё одна важная льгота — дополнительная пожизненная пенсия после 5 лет успешной работы в тех отдалённых краях. На языке начала XIX века это звучало так: «Ежели положенный срок прослужит согласно с ожиданиями Правительства, ежели учредит во всём порядок соообразно инструкции, какая дана ему будет, распространит промышленность, усилит хлебопашество и представит высшему начальству надлежащий отчет о всех успехах пятилетняго им управления, то сверх обыкновенных наград, какия он по общему порядку и правилам заслужить может, обратить половину назначенного ему жалованья в пенсион по смерти….»

Если же чиновник смог беспорочно отслужить на Камчатке целых 10 лет, то сразу назначавшаяся пожизненная пенсия — «пенсион по смерти» — равнялась его полному жалованию. Аналогичные льготы подписанное царём «Положение» вводило и для медиков, «лекарей» и «лекарских учеников», командируемых с 1812 года на Камчатку.

В ту эпоху, даже после начала регулярных кругосветных плаваний с Балтики на Дальний Восток, тихоокеанские берега России, всё ещё испытывал периодический недостаток товаров и продуктов, а всё привозимое частными купцами порою стоило в 25 раз дороже, чем в европейских губерниях России. Поэтому «Положение» водило еще одну меру поддержки, обеспечивая командированных на Камчатку главным продуктом питания той эпохи, хлебом, по льготным ценам: «Сверх того, чтобы гражданским чиновникам доставить возможные способы к безнуждному содержанию себя в столь отдалённом крае, вместе с ежегодным заготовлением провианта для воинских команд, доставлять в Петропавловскую крепость по 1000 пудов ржаной муки на счёт казны. Хлеб сей выпускать в продажу гражданским чиновникам за наличные деньги по числу семейства каждого по той цене, по какой стоит он казне…»

Отдельные параграфы «Положения» от 1812 года распространяли все эти льготы на православных священников, отправляемых служить «в Камчатку» (тогда писали именно так), и на чиновников, работающих в «Ижиге» или «Гижиге». Расположенное ныне в Магаданской области на самом северном побережье Охотского моря село Гижига ведёт своё происхождение от одноимённого острога. Два столетия назад этот затерянный в Приполярье населённый пункт официально считался городом и столицей обширного уезда, охватывавшего те территории, где в наши дни сходятся границы четырёх субъектов Дальневосточного федерального округа — Якутии, Магаданской области, Чукотки и Камчатского края.

Вот так в знаменитом 1812 году, когда Наполеон сжёг Москву, в нашей стране впервые возникла система северных льгот. Конечно, два столетия назад она распространялась всего на считанные десятки госслужащих, но это был первый шаг на большом и долгом пути. Уже к середине XIX века, когда Россия начала осваивать Приамурье и Приморье, система льгот была распространена на эти новые территории — словосочетание «Амурская пенсия» надолго стало желанным и, одновременно, пугающим для чиновников Российской империи.

На ямщике с Камчатки в Финляндию

К 1857 году в «Уставе о службе гражданской», регулировавшем деятельность чиновников царской России, появилась отдельная глава — «Особенныя преимущества службы в Приморской области Восточной Сибири, в Якутской области и по ведомству Российско-Американской Компании». Помимо льгот, действовавших с 1812 года, добавились новые — например, раз в пять лет дальневосточный чиновник мог получить шестимесячный отпуск с сохранением жалования, а вдовы госслужащих, умерших на Дальнем Востоке, получали половину жалования покойного мужа из расчёта выплат за пять лет.

Но особенно привлекательной для госслужащих стала дальневосточная пенсия, тут же прозванная в чиновничьей среде «Амурской». Любому чиновнику после 10 лет службы на Дальнем Востоке полагался «пенсион» в размере половинного жалования, а за 20 лет такой службы пенсия равнялась полному жалованию. «Амурская пенсия» выплачивалась пожизненно и вне зависимости от достижения пенсионного возраста или выхода в отставку. Её выплата начиналась сразу по выслуге соответствующего количества лет, даже если такой «пенсионер» продолжал службу.

Словом, отправлявшийся на Дальний Восток чиновник изначально получал удвоенное жалование, а через два десятилетия дальневосточной службы его удвоенное жалование увеличивалось на такую же сумму «Амурской пенсии» — то есть получалось в четыре раза выше по сравнению с коллегами, служившими в тех же чинах в центральной России! При этом после выхода в отставку «Амурская пенсия» не заменяла обычную государственную пенсию, полагавшуюся чиновнику, а дополняла её.

Однако не стоит думать, что госслужащие на Дальнем Востоке полтора века назад получались богачами. Специфика отдалённого и ещё малоосвоенного региона диктовала свои условия — дальневосточные цены были многократно выше, чем в центральной России. Выше были и коммерческие зарплаты в регионе. Так в 1884 году Андрей Корф, первый генерал-губернатор Приамурья, отправил в столицу империи подробный доклад, в котором сравнил доходы местных чиновников и коммерсантов.

Жалование большинства дальневосточных чиновников тогда составляло от 500 до 1000 рублей в год, тогда как управляющий магазинами владивостокского купца Чурина получал 4000 рублей в год, а начинающий «приказчик» этого купца имел 800 рублей в год с оплаченной квартирой. Словом, при всех повышенных доходах и «амурских пенсиях» дальневосточное чиновничество отнюдь не блистало богатством на фоне коллег и коммерсантов. Поэтому многие госслужащие пытались всячески увеличить свои доходы — не все склонялись к коррупции, но почти все пользовались легальной лазейкой в законе, позволявшей дополнительно получить круглую сумму.

По закону всем дальневосточным чиновникам по завершении службы или при выезде в отпуск полагались «прогонные деньги» — в XIX веке так именовали плату за проезд на казённых лошадях в повозке с ямщиком. Государство тогда устанавливало единый обязательный тариф для таких поездок, менявшийся в зависимости от губернии и региона. Дальневосточным чиновникам «прогонные» полагались в двойном размере и до любого пункта назначения, как писалось в законе — «до места, куда выехать пожелают». Соответственно ушлые чиновники, выезжавшие с Дальнего Востока, всегда указывали в прошении самый дальний от их региона город Российской империи, им тогда был посёлок Утсйоки на самом севере Великого княжества Финляндского, на границе с Норвегией у Баренцева моря.

Расстояние от Камчатки до Утсйоки считалось в 14670 верст, в среднем «прогонные» за версту составляли 3 копейки. То есть поездка на такое расстояние стоила 440 рублей, но камчатский чиновник по закону получал удвоенную сумму. Естественно, ни в какую финляндскую глушь он не ехал и спокойно, на вполне законных основаниях, клал себе в карман минимум полтысячи рублей — весьма внушительную для той эпохи сумму, равнявшуюся зарплате простого рабочего за два года.

От царских льгот к советским

До конца XIX века государство продолжало развивать льготы для чиновников Дальнего Востока. В 1886 году появилось «Положение об особых преимуществах гражданской службы в отдаленных местностях» — система льгот вводилась уже для всех сложных территорий по всей огромной империи, от среднеазиатского Туркестана до Кольского полуострова. Но первыми в перечне «отдалённых местностей» шёл именно Дальний Восток, как гласило положение: «Наибольшия преимущества предоставляются в следующих местностях: а) на острове Сахалине, б) в округах Петропавловской, Гижигинской, Охотской и Николаевской Приморской области, в) в Якутской области…»

С 1886 года сохранялись все прежние льготы и вводились новые. Например, предусматривалась выплата пособий на образование детей, в том числе оплата проезда до учебного заведения. Так если у дальневосточного чиновника сын поступал в университет, то он получал дополнительно 360 рублей ежегодно.

Словом, к XX столетию на Дальнем Востоке уже сложилась развитая система льгот, но относилась она только к узкому слою государственных служащих. Их тогда было очень немного, век с лишним назад даже в Хабаровске, столице Приамурского генерал-губернаторства, охватывавшего земли от Забайкалья до Чукотки, чиновников насчитывалось всего 0,1 % от числа горожан.

Простые люди тогда могли рассчитывать лишь на денежные ссуды и временное пользование таёжными землями в случае добровольного переселения на Дальний Восток. Впрочем, для той эпохи и это было немало.

Система «северных» льгот для значительной доли дальневосточного населения появится только после революции, да и то совсем не сразу. В 1923 и 1925 годах вышли два декрета советской власти «О льготах для командируемых на работу в отдалённые местности РСФСР». Естественно в перечень «отдалённых местностей», как и в царское время, включили все дальневосточные территории — Забайкалье, Якутию, Приамурье, Приморье и Камчатку с Чукоткой. Но первые советские льготы распространялись лишь на немногих работников и специалистов, во многом повторяя дореволюционные — прежде всего, устанавливая двойной оклад по сравнению с зарплатами в центральной России.

Всерьёз за льготы работникам «отдалённых местностей» взялись в начале 30-х годов прошлого века, когда стартовала индустриализация, а вопросы развития промышленности Дальнего Востока натолкнулись на дефицит рабочих рук. В ту эпоху ключевые решения оформлялись на съездах правящей коммунистической партии. И в 1930 году на XVI съезде ВКП(б) на всю страну прозвучали слова представителя Дальнего Востока: «Основным недостатком всего хозяйства края, препятствующим использованию колоссальнейших естественных его богатств, является острый недостаток, а иногда и полное отсутствие живой рабочей силы…»

В итоге в 1932 году появилось «Положение о льготах для лиц, работающих на Крайнем Севере РСФСР». Впервые в отечественной истории преимущества получали все, кто выбрал жизнь и труд на отдалённых территориях — с каждым следующим годом работы их зарплаты увеличивались на 10 %, а для медиков, «направленных на борьбу с эпидемиями и эпизоотиями», дальневосточные и северные зарплаты ежегодно вырастали на 20 %. Так же вводился увеличенный отпуск — после трёх лет работы «на северах» он равнялся трём месяцам ежегодно.

«Мы не совсем правильно установили льготы…»

В разгар Великой Отечественной войны все «северные» льготы были отменены, их восстановили только 1 августа 1945 года. С конца того победного года «Крайним Севером» на Дальнем Востоке считались Чукотка, Камчатка, Сахалин, район Магадана (отдельной Магаданской области ещё не было) и север современного Хабаровского края. Перечень же местностей, «приравненных к районам Крайнего Севера» на Дальнем Востоке включал всю Якутию, север Приморья и отдельные районы Приамурья.

Осенью 1954 года визит Никиты Хрущева на берега Амура и Тихого океана потряс систему дальневосточных льгот не меньше, чем мировая война. Новому вождю СССР очень повезло с погодой — в том октябре она была необычайно безоблачной и тёплой. Посетив неожиданно солнечный Сахалин, импульсивный Хрущёв тут же высказал своё мнение о чрезмерности здешних льгот: «На материке, когда мы приглашаем людей ехать на Сахалин, мы говорим им о больших льготах: 10-процентные надбавки, 2-месячные отпуска, полуторная зарплата, подъёмные и т. д. Это одно уже как-то создаёт дурную славу о Сахалине, невольно пугает людей — на Сахалине, мол, тяжело жить, а поэтому и даются такие льготы. А Вам тут и москвичи позавидуют. В Москве сейчас дождь, снег, а у Вас хорошая погода, яркое солнце, ну, прямо — Сочи!..»

Ту же мысль Хрущев высказывал и на встрече с руководством Хабаровского края: «Я считаю, что мы не совсем правильно с правительством установили льготы. Мы этим самым укрепляем в сознании людей, что Дальний Восток, Хабаровск, Сахалин — каторжные места…»

Хрущёв критиковал дальневосточный «длинный рубль» и позже, в том числе выступая на съездах правящей коммунистической партии: «Дальний Восток, раньше действительно был дальним, туда на лошадях надо было ехать чуть ли не полгода… Теперь же на самолёте мы попадаем туда из Москвы за 6?8 часов; позавтракав здесь, обедать можем на Дальнем Востоке. Разве это “дальний”? Он стал не “дальним”, а очень близким… А климатические условия? Там в ряде районов виноград растёт…»

В итоге после 1960 года «северные надбавки» остались лишь на Чукотке, Камчатке и в Магаданской области. Особенно болезненно непродуманное сокращение льгот сказалось тогда на развитии Сахалина.

Все преимущества, отменённые Хрущевым для более южных районов Дальнего Востока, вернули через семь лет — уже при Брежневе, после его первого визита в Приморье. Новый лидер СССР тогда не только восстановил прежние, но и ввел дополнительные льготы — с 1967 года работники Крайнего Севера и приравненных к нему местностей смогли выходить на пенсию на 5 лет раньше общего срока.

Брежневские льготы просуществовали до распада Советского Союза. В 1993 году им на смену пришел ныне действующий закон Российской Федерации «О государственных гарантиях и компенсациях для лиц, работающих и проживающих в районах Крайнего Севера и приравненных к ним местностях». Впрочем, здесь история уже заканчивается и начинается актуальная жизнь.

Глава 13. «Был ранен пулей в ногу и поехал на воды…» — туризм в России от Лермонтова до Брежнева

Про историю отечественного туризма мы все читали ещё в школе. Да-да, помните «Героя нашего времени» Лермонтова? «Был ранен пулей в ногу и поехал на воды…» — это про возникший два века назад главный центр отечественного внутреннего туризма. Пятигорск, Кисловодск, Ессентуки с их целебными минеральными источниками уже тогда, в эпоху Пушкина и Лермонтова, были широко известны и пользовались популярностью, хотя всё ещё официально считались не местами туризма и отдыха, а крепостями кавказской пограничной линии.

Впрочем, ещё в 1803 г., когда царь Александр I подписал первый указ об учреждении Кисловодской крепости, то помимо строительства укреплений приказал обустроить на местных минеральных водах и «все те заведения, кои для удобства врачевания и для выгоды больных признаются нужными». Тогда же царь издал распоряжение командировать в регион за казенный счёт двух врачей «для устроения при Кавказских минеральных источниках заведений со всеми потребностями и выгодами для приезжающих пользоваться водами…»

Вид на ворота Кисловодской крепости в XIX веке и сегодня…

Едва ли будущий победитель Наполеона предполагал, что именно так на Северном Кавказе, на всё ещё неспокойном фронтире, начнётся история отечественного внутреннего туризма. Ранее, вплоть до конца XVIII в., русская жизнь, фактически, не знала такого понятия. Развлекательные или лечебные поездки за границу были единичными даже в среде высшей аристократии. Подобные вояжи стали входить в моду лишь на заре XIX в. Внутри же страны любой туризм в современном его понимании отсутствовал напрочь, если не считать таковым поездки на богомолье и паломничество по различным святым местам.

Лишь два века назад участники долгой Кавказской войны — офицеры из столичных дворян, а таковым, вспомним, и был лермонтовский Печорин — открыли для высшего света Российской империи кавказские «воды». Показательно, что в ту эпоху это слово в отношении кавказских минеральных источников чаще писали с большой буквы — «Воды», «на Воды…» Отечественное дворянство к тому времени уже знало, если не на личном опыте, то хотя бы понаслышке, про лечение минеральными источниками в Европе — в австрийских Карлсбаде и Мариенбаде (ныне чешские Карловы Вары и Марианске-Лазне) или немецком Баден-Бадене. И кавказские «воды» стали более дешевой, но не менее экзотической заменой дорогим европейским курортам.

В начале своего существования эти первые центры отечественного туризма слишком плотно соседствовали с Кавказской войной, а первую инфраструктуру наших курортов строили солдаты арестантских рот и военнопленные иранцы (живые «трофеи» отгремевших в начале XIX в. двух русско-персидских войн). Впрочем, привыкшее служить и сражаться русское дворянство той эпохи подобное соседство не пугало. Как писал два века назад очевидец: «Картина, которая представлялась взорам новоприбывшего на Воды, поражала своей необыкновенностью — она за раз напоминала и военный лагерь, и шумную провинциальную ярмарку и столичный пикник, и цыганский табор…»

В 1823 г. по официальной статистике «число посетителей при Кавказских Минеральных Водах было 321 мужского и 85 женского пола душ, кроме прислуги…» Чуть позже, в 30-е годы позапрошлого века, когда лермонтовский Печорин и прибыл «на воды», число ежегодно отдыхающих дворян уже перевалило за тысячу. Дважды эти «воды» посетил Пушкин, а в 1837 г. их попробовал лично царь Николай I — впечатлённый монарх распорядился выделять из казны на их развитие (т. е. в сущности на развитие внутреннего туризма) по 200 тыс. руб. ежегодно.

Лермонтовские герои первого отечественного туризма — и Печорин, и прибывшая из Москвы «на воды» княжна Мэри — это литературные персонажи. Но Лермонтов писал их с натуры, что называется на личном опыте. И некоторые его лиричные строки даже спустя два столетия кажутся вполне знакомы современному потребителю отечественного турпродукта: «Вот уж три дня, как я в Кисловодске… Здешние жители утверждают, что воздух Кисловодска располагает к любви, что здесь бывают развязки всех романов, которые когда-либо начинались у подошвы Машука… Нигде так много не пьют вина и минеральной воды, как здесь».

Вот так Печорин и княжна Мэри пили «воды» в ещё немом кинофильме 1926 года…

«Отдыхать на собственном берегу…»

Если Кавказская война породила туризм «на воды», то Крымская война, столь же парадоксальным образом, дала начало туризму на крупнейшем черноморском полуострове. К середине XIX в. стараниями Новороссийского генерал-губернатора Михаила Воронцова на южном берегу бывшего татарского ханства создали дорожно-портовую инфраструктуру и знаменитые ныне парки с дворцами аристократии. В ходе же Крымской войны местную природу разглядели тысячи дворян, а вскоре по окончании боёв — сугубо по стратегическим соображениям — началось строительство железной дороги, соединившей полуостров с центром России. Вдобавок, с 1861 г. на южном берегу Крыма появилась летняя резиденция царей. Всё это и привело к тому, что уже с 70-х годов позапрошлого столетия можно говорить о систематическом турпотоке в Крым.

«Деревушка Ялта гнездится внизу амфитеатра, который, отступая от моря, понемногу подымается и переходит в крутую горную гряду, и кажется, что деревушка эта тихо соскользнула сюда откуда-то сверху. В низине раскинулись парки и сады знати, в густой зелени то там, то тут вдруг сверкнет, словно яркий цветок, какой-нибудь дворец. Очень красивое место…» — так описал центр новорождённого крымского туризма американский турист, знаменитый Марк Твен, посетивший полуостров в 1867 г.

«Пробудет она в Ялте еще с месяц и за ней, быть может, приедет ее муж, которому тоже хочется отдохнуть…» — это уже из Чехова. Его рассказ «Дама с собачкой» описывает типичный курортный роман в главном центре внутреннего туризма Российской империи последнего десятилетия XIX в. Ялта к тому времени это «Русская Ривьера» — десятки отелей и пансионатов, масса частных дач и более 20 тысяч отдыхающих ежегодно.

«Хочет он прославить русский южный берег Крыма, приучить русских людей отдыхать на собственном берегу моря и не искать такого берега за тридевять земель от Родины…» — так в 1893 г. писала московская газета «Новости дня» о проекте купца-миллионера Петра Губонина. В крымском Гурзуфе им был построен целый комплекс гостиниц, ресторанов и парков, рассчитанный одновременно на тысячу отдыхающих, весьма внушительную цифру для той эпохи. К началу XX в. этот комплекс превратиться в настоящую туриндустрию — «Акционерное общество курорта Гурзуф», акционерами которого станут даже многие аристократические фамилии, Голицыны, Оболенские, Долгоруковы.

Словом, все крымские имена, хорошо знакомые нашему современнику — Ялта, Гурзуф, Симеиз, Алушта — стали известны как центры массового туризма и отдыха уже в эпоху Толстого и Чехова. Туризм в Крыму век с лишним назад, действительно, был массовым (естественно, массовым лишь для высших и средних слоёв населения), так за сезон 1912 г. в походах и экскурсиях Ялтинского отделения «Крымско-Кавказского горного клуба», возникшего еще в XIX в., приняло участие более 15 тыс. чел.

«И у нас есть что смотреть, есть куда ехать…»

К началу XX в. в Российской империи появились и первые СМИ, посвященные тематике массового отдыха — «Русский турист», а также «Вестник спорта и туризма», приложение к знаменитому журналу «Вокруг света». К тому времени в нашей огромной стране существовали уже все знакомые нам центры внутреннего туризма, от Крыма и северокавказских «вод» до Анапы и Сочи, а туристические маршруты пролегали от Закавказья до Поволжья.

«С каждым годом Волга привлекает к себе всё большее количество путешествующих. Трудно указать более счастливое сочетание условий, которое делало бы, как на этой реке, путешествие столь же поучительным, сколь и полезным для здоровья и приятным. Севши на пароход в Твери, путник в продолжение двух недель увидит столько краев и получит столько впечатлений, сколько ему не довелось получить, быть может, за всю жизнь…Людям нервным, утомленным, нельзя рекомендовать лучшего лекарства, чем пробыть на хорошем волжском пароходе в течении месяца или хотя бы двух недель…» — писалось в туристическом «Путеводителе по Волге», изданном в 1903 г.

Ещё в 1877 г. знаменитый театральный режиссёр Владимир Немирович-Данченко в книге «По Волге» описал примечательный разговор с капитаном одного из волжских пароходов:

«Я думаю, летом пропасть туристов по Волге плавает? — спрашиваю я у капитана.

— Русских?

— Да.

— Один только и есть “Турист”, пароход общества “Самолет”, — острит он.

— Да я не о пароходах.

— А ваши питерские чиновники да столичные баре сюда не заглядывают. Они всё больше по Рейну плавают…»

Вопреки скепсису описанного Немировичем-Данченко капитана, к началу XX в. волжский туризм всё же набрал популярность у русского общества, а упомянутое пароходное общество «Самолёт» впервые в России ввело существующую и ныне традицию называть круизные суда именами русских писателей. Накануне Первой мировой войны круиз по Волге на пароходах «Пушкинъ», «Лермонтовъ», «Гоголь», «Некрасовъ», «Гончаровъ», «Тургеневъ», «Крыловъ» с проездом от Петрограда до Рыбинска на поезде, а затем по великой реке до Астрахани и обратно, занимал 19 дней и стоил с полным пансионом 163 руб. 90 коп. в первом классе, 125 руб. во втором и 33 руб. в третьем.

Словом, как и в наши дни, первоклассный речной туризм в царской России стоил дорого. Традиционный приморский отдых обходился куда дешевле. «Хорошего в Анапе это здоровый климат, удобные морские купанья, живописные окрестности и недорогая жизнь или, вернее, прямо дешевая, так что, расходуя 20–25 руб. в месяц, можно позволить себе некоторую роскошь…» — писала в 1888 г. газета «Северный Кавказ». К началу XX в. Анапа уже известна в России своими «водолечебницами», принимающими до 4 тыс. отдыхающих ежегодно.

«Анапу начинают в последнее время посещать даже лица, избалованные роскошью старых европейских курортов; едут из Петербурга, Москвы, Варшавы, Тифлиса, Казани, Харькова и других городов и не только остаются довольны, но даже покупают дачи и делаются домовладельцами…» — так век с лишним назад описывал курортную Анапу один из очевидцев. Правда, анапские туристы той эпохи жаловались, что из всех развлечений в городе был лишь духовой оркестр 1-го Екатеринодарского полка Кубанского казачьего войска.

«В недавние времена путешествия были привилегией богатых слоев населения и совершались они главным образом за границу. “На родине смотреть нечего, не интересно, да и куда поедешь? За границей всё ново, интересно” — и богатые люди ехали в Европу, оставляя там огромные суммы денег. Но за последнее время желание путешествовать проникло во все слои интеллигентного общества. Оказалось, что и у нас есть что смотреть, есть куда ехать. Волга, Крым, Кавказ, Урал, Финляндия, столицы и др. города, в особенности древние, стали интересовать и привлекать к себе экскурсантов…» — такими словами начинался изданный в 1911 г. туристический путеводитель «Сочи и Красная Поляна с окрестностями».

Население Сочи тогда составляло не более 4 тыс. чел, но в летний сезон удваивалось за счёт отдыхающих. Такси (110 лет назад в будущей столице российского туризма уже имелось несколько автомашин) от Сочи до Адлера тогда стоило немыслимых денег, 1 руб. с человека! Цены на номера в лучшей гостинице города, отеле «Кавказская Ривьера», колебались от 1 до 6 руб. в сутки, а «табльдот», как тогда называли шведский стол и полный пансион в ресторане при гостинице — от 1,5 до 2,5 руб. в день. То есть неделя all inclusive в лучшем сочинском отеле на закате Российской империи стоила минимум 17 руб. 50 коп.

Однако добираться до туристических жемчужин нашего Отечества век с лишним назад было дорого. Накануне Первой мировой войны билет на поезд из Петрограда до Минеральных Вод в первом классе стоил 37,5 руб., во втором классе — 22,5 руб., а в третьем –15 руб. Средняя месячная зарплата в промышленности тогда составляла 25 руб., доходы большинства крестьян были ещё ниже.

От религиозного туризма к пролетарскому

При всех успехах развития туризма в царской России, к началу XX в. он всё же оставался отдыхом меньшинства — досугом тех немногих, кто имел для этого время и деньги. Для небогатого большинства единственной заменой туризму служили религиозные паломничества — официальная статистика этого явления отсутствует, но вплоть до 20-х годов минувшего столетия десятки тысяч богомольцев-«странников» ежегодно отправлялись по всей стране к различным святым местам.

Даже к началу XX в. этот религиозный «туризм» сохранял средневековую форму. «Странников» собирали в путь зачастую всей крестьянской общиной, передвигались они преимущественно пешком и жили в дороге «мирским подаянием». Однако их перемещению способствовала давняя традиция привечать богомольцев. За счёт частной благотворительности нередко создавались и «странноприимные дома», ночлежки для паломников.

Особенно популярными центрами паломничества были «Сорок сороков», т. е. церкви Москвы, а так же лавры Сергиева Посада и Киева. По свидетельствам очевидцев, век с лишним назад путь богомольца из центральной России в Киево-Печерскую лавру занимал 5 недель. Впрочем, и такой своеобразный «туризм», единственный потенциально доступный простому крестьянину, в ту эпоху оставался уделом абсолютного меньшинства.

По настоящему массовым и общедоступным внутренний туризм станет только при советской власти, и то далеко не сразу. Но любопытно, что ключевое решение в этой сфере правительство Ленина приняло в самый разгар гражданской войны — 4 апреля 1919 г. появился декрет о национализации всех курортов: «Лечебные местности или курорты, где бы таковые на территории Р.С.Ф.С.Р. ни находились и кому бы ни принадлежали со всеми сооружениями, строениями и движимостью, обслуживавшими ранее курорт и находящимися на присоединенных и приписанных к курорту землях, составляют собственность Республики и используются для лечебных целей».

К реальным преобразованиям в курортно-туристической сфере смогли приступить лишь полутора годами позднее, после разгрома белых армий в Крыму. Появившийся в декабре 1920 г. декрет «Об использовании Крыма для лечения трудящихся» был явно нацелен и на широкий пропагандистский эффект: «Благодаря освобождению Крыма Красной Армией от господства Врангеля и белогвардейцев открылась возможность использовать целебные свойства Крымского побережья для лечения и восстановления трудоспособности рабочих, крестьян и всех трудящихся всех советских республик, а также для рабочих других стран… Санатории и курорты Крыма, бывшие раньше привилегией крупной буржуазии, прекрасные дачи и особняки, которыми пользовались раньше крупные помещики и капиталисты, дворцы бывших царей и великих князей должны быть использованы под санатории и здравницы рабочих и крестьян…»

В советское время именно с этого ленинского декрета отсчитывали начало курортно-туристической истории Крыма, как «всесоюзной здравницы». В реальности этот период крымской истории начался еще раньше — 16 ноября 1920 г., когда белые войска Врангеля еще даже не покинули полуостров. В тот день появился приказ № 2 крымского Военно-революционного комитета под председательством Белы Куна, отметившегося, как видим, не только массовыми расстрелами белых офицеров: «Выселить из всех вилл и дач буржуазию и устроить дома отдыха для Освободителей Крымских Трудящихся масс — больных и раненых Красноармейцев и для Петроградского и Московского пролетариата, поднявшего первое знамя восстания против помещиков и капиталистов…»

«Азбука пролетарского туризма»

На практике советский период внутреннего туризма в истории нашего Отечества начался весной 1921 г., когда в Крым прибыл первый эшелон с несколькими сотнями рабочих, отправленных новой властью на лечение и отдых из северных губерний. Показательно, что работников национализированных туристических здравниц тогда официально приравняли к врачебному персоналу, участвующему в ликвидации эпидемий.

Крымский полуостров в те годы рассматривался как главный центр будущего «пролетарского туризма», к тому же управление его курортами возглавил родной брат Ленина, Дмитрий Ульянов. Он настолько рьяно взялся за дело, что вскоре в Москву посыпались жалобы от местных крымско-татарских властей, сетовавших, что «все советские органы в Крыму оказываются лишь побочными органами по обслуживанию курортов…»

Инфраструктура отечественного туризма серьёзно просела еще в годы Первой мировой войны и далеко не сразу восстановилась после войны гражданской. Однако за первые пять лет советской власти на Крымском полуострове по государственным путевкам приняли более 133 тыс. отдыхающих. Годы НЭПа быстро восстановили и частный турпоток, так что уже в 1925 г. Михаил Булгаков так описывал личные впечатления от Ялты, вполне знакомые и нашему современному туристу: «На набережной суета больше, чем на Тверской. Магазинчики налеплены один рядом с другим, всё это настежь, всё громоздится и кричит, завалено татарскими тюбетейками, персиками и черешнями, мундштуками и сетчатым бельём, футбольными мячами и винными бутылками, духами и подтяжками, пирожными. Торгуют греки, татары, русские, евреи. Всё “по-курортному”, всё втридорога…»

В том 1925 г. советская власть провела в Крыму, пожалуй, самое символическое мероприятие эпохи нового постреволюционного туризма — Ливадийский дворец, крымскую резиденцию русских царей, переделали в «Крестьянский санаторий» на 300 мест. По воспоминаниям очевидцев, первые отдыхающие прибывали туда в лаптях, со своим салом и ржаными сухарями.

Туристы в бывшем царском дворце, Ливадия, 1930-е годы…

В те же годы восстановили работу и курорты Северного Кавказа. В 1923 г. в Кисловодске побывало около 9 тыс. отдыхающих, а спустя три года — уже 38 тыс. Вскоре Ильф и Петров в знаменитых «Двенадцати стульях», заставив Остапа Бендера продавать билеты в «провал», уже шутили над нравами местной туриндустрии — «с советского туриста содрать десять копеек за вход “куда-то” не представляло ни малейшего труда…»

Изначально для отдыха первых советских туристов использовалась лишь дореволюционная, национализированная инфраструктура. Первый курортный объект советской постройки появился на закате НЭПа — им стал открывшийся на окраине Ялты в 1928 г. и работающий поныне санаторий «Долоссы» на 500 мест. В том году появился и первый общесоюзный орган управления туризмом — наркоматы (министерства) просвещения, здравоохранения, торговли и внутренних дел учредили Акционерное общество «Советский турист», вскоре открывшее свои представительства по всей стране, от Севастополя до Владивостока.

Но в социалистической системе туризм не мог быть только коммерческим предприятием, и уже в следующем 1929 г. под эгидой правящей коммунистической партии возникло «Общество пролетарского туризма». Именно оно занялось организацией и пропагандой самого различного массового отдыха, от курортных поездок к морю до лесных турпоходов. Ведь туризм, точнее «пролетарский туризм», рассматривался властями СССР как инструмент социалистической пропаганды, а походный туризм — ещё и как важный элемент подготовки к армейской службе.

«Общество пролетарского туризма» издавало свои СМИ (широко популярный и позднее журнал «На суше и на море», а так же позднее прочно забытый альманах «Турист-агитатор»), к ним прилагались сотни разнообразных брошюр в духе того времени: «Азбука пролетарского туризма», «Основные задачи советского туризма», «Социалистическое строительство и пролетарский туризм» и пр. В агитации широко использовались даже плакаты в стиле народного лубка с частушечными виршами, типа:

Слесарь Митька Голопупкин

На купании в Алупке.

А текстильщик Митрофан

В Кисловодске пьёт нарзан.

Впрочем, «Общество пролетарского туризма» не ограничивалось только пропагандой и агитацией. Им были созданы и первые в стране мастерские по массовому производству снаряжения для турпоходов.

Туризм от Сталина до Брежнева

Осенью 1932 г. в Москве открылся туристско-экскурсионный техникум — первое в истории нашей страны учебное заведение, начавшее профессиональную подготовку кадров для этой сферы. Сворачивание НЭПа и начало форсированной индустриализации сказались и на развитии туризма. «Общество пролетарского туризма» и АО «Советский туризм» объединили в единую структуру, а затем в 1936 г. почти всю индустрию отдыха перепоручили государственным профсоюзам. В их ведении значительная часть советской туристической сферы оставалась вплоть до распада СССР.

Централизация управления экономикой позволила направить крупные средства на развитие туристической инфраструктуры. Хотя две трети советского курортного туризма приходилось на «всесоюзную здравницу» Крым, но именно в 30-е гг. началось бурное развитие курортов Сочи. Здесь не обошлось без прямого участия Сталина — вождь СССР, то ли не желая походить на прежних царей, то ли в силу происхождения, имел резиденцию для летнего отдыха не в Крыму, а поближе к горам Кавказа.

Именно Сталин в начале 30-х гг. распорядился выделить несколько сотен млн. руб. на развитие сочинского, как бы сейчас сказали, «туристического кластера». Результат проявился быстро, если в 1925 г. в Сочи побывало около 8 тыс. туристов, то спустя десятилетие — уже 118 тыс. Всего же в том 1935 г. по всему СССР на всех государственных курортах отдохнуло 895 тыс. чел. По современным меркам отдыхали они в весьма спартанских и аскетических условиях, но туристов стало в разы больше, чем до революции. Это уже был по-настоящему массовый туризм, хотя всё ещё и недоступный большинству населения.

Великая Отечественная война резко затормозила развитие отечественной туриндустрии, что ярко видно на фактах статистики. Ели в 1940 г. на всех турбазах СССР обслужили более 143 тыс. туристов, то в 1954 г., спустя почти десятилетие по окончании войны — всего 129 тыс.

Резкий, почти взрывной рост внутреннего туризма в нашей стране начался лишь в 60-70-е годы минувшего века. Если до войны все санатории, дома отдыха и пансионаты СССР могли единовременно принять около 70 тыс. отдыхающих, то в 1973 г. — уже более 740 тыс. В том году, на исходе первого десятилетия брежневской эпохи, их услугами воспользовалось почти 19 млн. чел! Внутренний туризм стал действительно массовым и общедоступным.

Показательна статистика Крыма, ставшего уже без всякого преувеличения реальной «всесоюзной здравницей». С 1950 по 1988 г. количество крымских турбаз выросло на порядок, а число воспользовавшихся ими туристов — в 72 раза! Не менее внушительно росло и общее количество отдыхающих. В 1960 г. число всех отдохнувших на полуострове, как в государственном, так и в частном секторе, впервые перевалило за 1 млн. В 1968 г. туристов в Крыму стало уже 4 млн., в 1980 г. — более 7 млн. До сих пор непобитый рекорд приходится на 1988 г., когда Крымский полуостров посетило 8,3 млн. туристов (из них 6 млн. отдыхали в частном секторе).

В сущности именно частный сектор советского туризма долгие десятилетия был самым массовым легальным «бизнесом» в социалистической стране. С ним власти попытались жёстко бороться только один единственный раз, на закате хрущёвского «волюнтаризма». Тогда, в 1963 г., появилось правительственное постановление «О неудовлетворительном выполнении в курортных городах Крыма и Кавказа указаний партии и правительства по усилению борьбы с антиобщественными паразитическими элементами».

Как следствие, в том году даже провели несколько показательных конфискаций жилья у тех, кто нелегально сдавал его внаём отдыхающим. Но вскоре, уже при Брежневе, от таких попыток тотального госконтроля отказались — в худшем случае частным предпринимателям от туризма в позднем СССР грозил небольшой штраф.

Про уровень туристического сервиса в позднем Советском Союзе, который мы ещё помним, до сих пор бытуют разные оценки и споры. Но именно эпоха Брежнева породила для нас тот массовый внутренний туризм, которым мы пользуемся до сих пор, не смотря на все бурные пертурбации с 90-х годов минувшего века.

Глава 14. «40 гривенъ за голову…»

Цена человеческой жизни в России за минувшую тысячу лет

Человеческая жизнь бесценна, на наши предки могли бы обоснованно поспорить с этим гуманистическим утверждением. Тысячу лет назад и даже чуть более полутора веков назад человек нередко бывал вполне рыночным товаром. И даже после отмены крепостного права сама жизнь заставляла и всё ещё заставляет людей и государство оценивать жизнь отдельного индивидуума.

Попробуем вспомнить о человеческой цене в нашей стране на протяжении тысячи лет.

«То вдвое того дати за голову…»

«Аще не боудеть кто мьстя, то 40 гривенъ за голову» — гласит первая статья древнейшего русского кодекса, так называемая «Правда Ярослава». Согласно летописям, тысячу лет назад этим сводом законов князь Ярослав Мудрый отблагодарил Новгород, поддержавший его в междоусобной борьбе за Киев.

В сорок гривен оценивалась жизнь убитого новгородца или княжеского дружинника. Деньги отныне заменяли принцип кровной мести. «И отложиша убиение за голову, но кунами ся выкупати» — подтвердили решение Ярослава его наследники, лишь увеличив «виру» за жизнь княжеских дружинников до 80 гривен.

Древнерусская «гривна кун» это 25 шкурок куницы или около 165 гр серебра. В наше время количество серебра, равное стоимости жизни древнего новгородца, по цене немногим превысит 200 тыс. руб. Однако тысячелетие назад драгметаллы ценились куда выше. Наемный работник тогда зарабатывал полгривны в год, а 40 гривен равнялись «зарплате» рядового дружинника за 4 года службы. На эту сумму тогда можно было купить два десятка коров или 24 тонны ржи, то есть в течение года прокормить сотню крестьян.

Тяжелые увечья оценивались в два раза дешевле жизни: «Аще ли отпадеть рука или усхнеть, или нога, или око, то полувирье 20 гривен». В эту же сумму оценивалась отнятая жизнь свободной женщины.

Надо понимать, что все эти расценки на жизнь и здоровье существовали в эпоху, когда сам человек нередко был товаром, имея свою четко определенную рыночную цену. Древнейший русский документ с указанием цены человека является и первым дошедшим до нас дипломатическим актом Древней Руси. Одна из статей договора с Византией, заключенного в 911 году после удачного набега славян на Константинополь, устанавливала выгодную для руссов цену выкупаемых рабов — 20 золотых монет.

Поскольку речь идет о «солидах», золотой монете Византии, то цена экспортируемого или импортируемого человека 11 веков назад составляла порядка 90 гр золота. Не удивительно, что вне процесса международной торговли, в быту Древней Руси за отнятую жизнь раба-«холопа» полагался законный штраф всего в 5 гривен.

Оценка жизни присутствует и в русских документах более поздней эпохи. Например, договор Смоленского княжества с «Ригою и Готским берегом» от 1230 года устанавливает такие расценки: «Аже убьют мужа вольного, то дати за голову 10 гривен серебра… Аже убьют посла или попа, то вдвое того дати за голову».

«Вдовам и дочерям давать на прожиток …»

В древней Руси то, что мы сегодня именуем компенсацией за потерю кормильца, называлось «головничество». Историки до сих пор спорят, как соотносились между собой «головничество» и «вира», указанные в «Русской Правде» штрафы за убийство. Но бесспорно, что уже тысячу лет назад расширенный вариант древнерусского кодекса предусматривал обязанность ближайших родственников содержать несовершеннолетних в случае потери кормильца: «Аже будуть в дому дети мали…»

Первый свод законов централизованного московского государства, т. н. «Судебник» 1497 года, не устанавливал твёрдых расценок за убийство, но предусматривал, что истец получает компенсацию из «статка»-имущества убийцы: «А доведут на кого татьбу, или разбой, или душегубство, или иное лихое какое дело, боярину того велеть казнити смертною казнью, а исцево велети доправити из его статка…»

Из наследия московской Руси нам известны и первые компенсации за потерю кормильца, погибшего или умершего на государственной службе. Так весной 1523 года Василий III дал жалованную грамоту не новые поместья под Костромой и Ярославлем: «Се яз, князь великий Василий Иванович всея Руси, пожаловал Ивана и Юрья Андреевых детей Тихменевых за службу их отца…»

Однако чёткая количественная регламентация компенсаций за потерю кормильца в российской истории возникает только в XVII веке при первых Романовых. «Которые дворяне и дети боярские на государевых службах побиты и померли, а после их оставаютца жены и дочери, и тем вдовам и дочерям давать на прожиток с окладу мужей их…» — гласил царский указ, подписанный 16 августа 1644 года.

Если дворянин был «побит», то есть погибал в бою, его вдове и дочерям полагалось 30 % служебного поместья. Если же кормильца «на государевых службах не станет собою», то есть не в бою, но при исполнении — компенсация сокращалась до 22,5 %. В случае же смерти кормильца вне службы, вдове и дочерям полагалось лишь 15 % от поместья.

Оценить в денежном эквиваленте эти компенсации сложно, так как в ту эпоху Московская Русь просто не знала свободного рынка дворянских поместий, официально считавшихся «государевой» собственностью. В среднем служилый дворянин тогда владел сотней «четвертей» обрабатываемой пахотной земли — примерно 60 гектаров с десятком крестьянских хозяйств.

Зато рыночная цена человека в ту эпоху нам хорошо известна. Чиновники вели особые «кабальные книги», в которых фиксировались все сделки по обращению в холопы. При этом государство взимало с приобретателей холопов особый налог, порядка 8 % от суммы покупки человека, поэтому учёт сделок и цен вёлся скрупулёзно.

Наиболее подробные и полные «кабальные книги» сохранились в Новгородской земле. Уже в наше время историки тщательно подсчитали, что, например, в 1594 году средняя цена холопа в Новгороде составляла 4 рубля 33 копейки, а в новгородской провинции цены на холопов были ниже, в среднем от 2 рублей 73 копеек до 3 рублей 63 копеек.

«Кои в сражениях и тому подобных случаях убиты будут…»

Как и многое иное, появление в России чёткой денежной компенсации семье военнослужащего за потерю кормильца связано с реформаторской деятельностью Петра I. Именно он в Морском уставе 1720 года впервые предусмотрел выплату вдовам «убитых или умерших в службе» компенсаций в размере годового жалованья. Однако если вдова была старше 40 лет (почтенный возраст для той эпохи) то вместо единовременной компенсации ей пожизненно выплачивалась восьмая доля жалования погибшего мужа.

Каждому из несовершеннолетних детей погибшего по Морскому уставу Петра I за потерю кормильца полагалось выплачивать 12-ю часть жалования. Сроки выплат зависели от пола сирот — «мужескому полу до 10 лет, женскому до 15 лет».

Годовое жалование в петровском флоте составляло от 5 руб. у рядового матроса до 3000 руб. у самых опытных адмиралов. При этом петровский «Артикул воинский» предусматривал смертную казнь за любую кражу имущества, стоимостью свыше 20 руб. Для сравнения цена человек, «холопа» или крепостного, тогда колебалась в зависимости от региона, пола и возраста — от 3 рублей за ребёнка-«инородца» в Сибири до 25 руб. за «годнаго в рекрутскую отдачу мужика» в центральных губерниях России.

Введённые Петром I компенсации за потерю кормильца, в 1758 году его дочь, императрица Елизавета, распространила на всех вдов и сирот военнослужащих дворянского сословия, «кои в сражениях и тому подобных случаях убиты будут или будучи в службе умрут». Тем же указом царица Елизавета впервые ввела пособие на погребение генералов и офицеров в размере двух месячных окладов жалования.

В случае уголовных преступлений вплоть до начала XIX века действовали нормы «Соборного уложения» 1649 года — в качестве компенсации за убийство семье потерпевшего выплачивалась половина имущества осужденного «татя». Новый уголовный кодекс, созданный императором Николаем I, содержал отдельную главу «О вознаграждении за причиненные преступлением убытки и вред», но точный размер компенсаций за убийство определялся индивидуально в каждом конкретном судебном процессе.

Согласно законам Российской империи, за счёт имущества убийцы суд назначал вдове и детям убитого «по возможности приличное содержание, по состоянию сего семейства» — то есть учитывалось сословное состояние преступника, жертвы и потерпевших. Естественно «приличное» в случае дворянина и крестьянина различалось на порядок.

«О взыскании убытков, причиненных ему смертью жены…»

Первая в отечественной истории авария на железной дороге произошла ровно 180 лет назад — в 1838 году на первой в России «Царскосельской дороге» сошли с рельсов вагоны и погибли два человека. Ровно 130 лет назад в железнодорожной аварии чудом не погиб сам император всероссийский — в октябре 1888 года на перегоне под Харьковом из-за нарушения норм эксплуатации сошёл с рельс личный поезд Александра III.

Не удивительно, что первый «Общий устав российских железных дорог», принятый именно в годы царствования Александра III, содержал специальную 92-ю статью: «Железная дорога обязана вознаградить каждого потерпевшего за вред или убыток, вследствие смерти или повреждения в здоровье, причиненных эксплуатацией железной дороги».

Впрочем, первые нормы об обязанностях транспортных компаний, в том числе государственных, выплачивать компенсации жертвам аварий появились еще в 1852 году при Николае I. Естественно размеры компенсаций зависели от «состояния», то есть сословной принадлежности жертвы аварии. В случае с крепостными определить сумму выплат было не сложно — накануне отмены крепостного права цена взрослого крестьянина составляла чуть менее 200 руб.

Сложнее было с оценкой жизни погибших из свободных и привилегированных сословий. Вот типичная фраза из судебной хроники эпохи Анны Карениной: «Некто Ш. предъявил иск к железной дороге о взыскании убытков, причиненных ему смертью жены, убитой при крушении поезда на дороге, а именно уплаты расходов по содержанию гувернантки и экономки, которых истцу пришлось пригласить для воспитания детей и заведывания домашним хозяйством…»

Первый в отечественной истории закон о компенсациях за потерю кормильца в отношении наёмных работников был принят только в XX веке. Закон от 2 июня 1903 года назывался «Правила о вознаграждении потерпевших вследствие несчастных случаев рабочих и служащих, а равно членов их семейств, на предприятиях фабрично-заводской, горной и горнозаводской промышленности».

Вдова рабочего, погибшего на производстве от несчастного случая, отныне получала пенсию в треть прежнего жалования мужа. Каждому из детей погибшего причиталось по одной шестой отцовского жалования. Но все выплаты не могли превышать 2/3 жалования погибшего. По статистике начала XX века рабочие Российской империи в среднем получали 23 руб. в месяц, то есть средняя пенсия по потере кормильца составляла около 15–16 руб. Для сравнения хорошие сапоги тогда стоили 10 руб., а один билет на оперу или балет в Большой театр — от 30 коп. до 31 руб. 50 коп.

Детям пенсии за погибшего выплачивались до достижения 15 лет, вдове — пожизненно. Но при вступлении вдовы в новый брак пенсия по потере кормильца заменялась единовременной выплатой, равной причитавшимся ей пенсионным платежам за три года.

«Положение о призрении нижних чинов и их семей»

Начало XX века стало эпохой массовых войн и массовых армии. Еще в 1874 году царский манифест о введении всеобщей воинской повинности обещал от имени государства «призрение семейств воинских чинов, убитых или без вести пропавших на войне, или умерших от ран, полученных в сражении». Однако даже к русско-японской войне обещанное положение о компенсациях за потерю мобилизованного в армию кормильца так и не было принято.

Поддержка семей солдат, павших «на сопках Маньчжурии», основывалась на несистематических актах и для простонародного большинства была символической. В 1906 году дети павших «нижних чинов» получали пособие в 18 руб. в год в сельской местности и 24 руб. в городах. В отличие от солдатских детей, несовершеннолетние дети офицеров получали более достойную компенсацию за павших отцов: до 6 лет — 75 руб., от 6 до 10 лет — 125 руб., после 10 лет — 300 руб. в год.

Первую мировую войну, последнюю в своей истории, Российская империя начала с принятым в 1912 году «Положением о призрении нижних чинов и их семей». Согласно этому документу солдатская вдова могла рассчитывать на пенсию за убитого мужа в размере аж 4 руб. в месяц, в пять раз меньше зарплаты неквалифицированного чернорабочего.

В августе 1914 года, в дополнение к скромным вдовьим пенсиям, ввели пособие на детей павших рядовых — 2 руб. в месяц. Такое пособие платилось до достижения ребенком 16 лет. Если в семье погибшего рядового было больше детей, то на двоих выплачивалось 3 руб. в месяц, а на троих — 4 руб.

Даже в мирное время такие выплаты для оставшихся без кормильцев семей позволяли едва сводить концы с концами, в условиях же мировой войны они были совершенно недостаточны. От голода вдов и сирот павших спасали лишь введенные для солдатских семей продуктовые пайки по твёрдым ценам — мука, крупа и ежемесячно фунт «постного масла».

Глава 15. «Живописец без кисти и красок…» – первые шаги фотографии в России ровно 180 лет назад

Ровно 180 лет назад, на исходе февраля 1841 г. в типографии московского Большого театра наборщики заканчивали подготовку к печати небольшой брошюры с названием в духе того времени, т.е. длинным и на наш современный вкус излишне вычурным: «Живописец без кисти и без красок, снимающий всякие изображения, портреты, ландшафты и прочее в настоящем их цвете и со всеми оттенками в несколько минут».

То была первая в нашем Отечестве работа по технике фотографии и фотодела. Само открытие к тому времени не насчитывало от роду и трёх лет – история фотографии официально стартует с января 1839 г., когда в парижской академии наук прозвучал первый доклад о «дагеротипии». Однако некоторые основополагающие моменты фототехники возникли даже не за века, а за тысячелетия до опытов французского художника Луи Дагера.

Даже современные фотоаппараты – более близкие к компьютерам, чем к своим прадедушкам на деревянных треногах и с магниевыми фотовспышками – в основе имеют принцип «камеры-обскура» (от лат. obscurus – тёмный), простейшего оптического приспособления. По сути – дырки в стене тёмной комнаты, на противоположной стене которой отражённые солнечные лучи дают перевёрнутое изображение предметов, находящихся снаружи. Такой оптический фокус был известен ещё античному Аристотелю, но лишь на исходе XVIII в. человечество начало целенаправленные опыты с попытками как-то закрепить солнечное отражение предметов в «камере-обскура».

«Камера-обскура»

Эти опыты с древней игрушкой опирались на свежие открытия в области химии – как некоторые соли металлов изменяют цвет под воздействием солнечных лучей. И среди пионеров европейской науки в этой области был наш соотечественник, один из крупнейших политиков XVIII в. – канцлер Российской империи Алексей Петрович Бестужев-Рюмин.

«Бестужевские капли» в море фотографии

Нам этот потомок московских бояр Бестужевых больше известен по фильму «Гардемарины, вперёд!» – это его бумаги крадёт Боярский в роли французского посла… В реальной истории Бестужев известен как талантливый госдеятель и ловкий интриган – интриговать на самых верхах, подле царского трона, начал еще при Петре I, а закончил при Екатерине II, успешно пережив за полвека государственной карьеры два смертных приговора. Именно канцлер Бестужев-Рюмин первым из русских активно вмешался в большую общеевропейскую политику, с успехом лавируя между интересами Англии, Франции, Австрии и Пруссии.

Алексей Петрович Бестужев-Рюмин (1693 – 1786)

Но кроме этих бурных перипетий «галантного века», Бестужев-Рюмин являлся и настоящим алхимиком, увлёкшись её тайнами как раз на той грани, когда это средневековое суеверие перерастало в настоящую науку – химию. Ещё в молодости Бестужев пытался делать различные Tinctura tonico, «эликсиры здоровья», но попутно открыл, что соли некоторых металлов резко меняют цвет под воздействием солнца, становясь из прозрачных тёмными и наоборот. С 1725 г. дипломат Бестужев демонстрировал эти впечатляющие современников фокусы при разных дворах Европы.

При жизни Бестужев как химик запомнился «бестужевскими каплями» – говоря современным языком, тонизирующей пищевой добавкой, повышавшей содержание железа в крови. Некоторое время эти «капли» были популярны и даже считались почти панацеей от всех болезней. Но куда важнее в последующем оказались другие «бестужевские капли» – те капли первого научного опыта по взаимодействию солей металлов с солнечным светом…

В начале XIX в. опыт Бестужева и иных европейских учёных позволил английским и французским энтузиастам-изобретателям соединить древнюю «камеру-обскура» с новейшими достижениями химии. Параллельно в Лондоне и Париже над этим вопросом бились бывший наполеоновский офицер Жозеф Ньепс и учёный-оптик Уильям Тальбот. Триумфатором стал компаньон и ученик Ньепса, французский художник Луи Дагер. Опередив англичан всего на две недели, французы в начале января 1839 г. продемонстрировали первые удачные опыты «дагеротипии» – закрепления полученного в «камере-обскура» изображения на серебряной пластине. Британец Тальбот стал вторым, но в конце того же января 1839 г. он продемонстрировал первые в истории человечества фотоизображения на бумаге. Тогда ещё никто не знал, что именно бумажные фото станут любимой игрушкой человечества до самого начала XXI в., пока их не вытеснит компьютерная «цифра».

«Неумеющий рисовать может снимать…»

Хотя на заре распространения фотографии в Европе доминировал французский способ с металлическими пластинами, но первые фотоснимки, сделанные в России, были получены именно по методу англичанина Тальбота на бумаге, обработанной нитратом серебра. Петербургская Академия наук в те годы внимательно отслеживала все технические новинки – уже в начале 1839 г. с Тальботом познакомился Иосиф Христианович Гамель. Этот родившийся и выросший на берегах Волги русский немец начинал научную карьеру военным врачом в годы нашествия Наполеона, а к моменту знакомства с фотографией был уже академиком, близким к самому царю Николаю I.

Именно Гамель доставил в Россию описания первых фототехнологий из Парижа и Лондона. И 23 мая 1839 г. Петербургская академия наук заслушала отчёт «О гелиографических опытах» и рассмотрела первые российские фото – сними листьев берёзы и черёмухи, цветков одуванчика и липы. Все фотографии, естественно, были не цветные, а «чёрно-белые» – только вместо черного в силу несовершенства первых технологий преобладал красно-коричневый оттенок. Снимки – первые фотоснимки в истории России! – делал Юлий Фрицше, петербургский фармацевт, известный тем, что первым провёл химический анализ кавказских минеральных вод.

Связь России с родоначальниками фототехнологий на этом не кончилась. Сын Жозефа Ньепса – первопроходца «дагеротипии», скончавшегося в 1833 г. и не дожившего до триумфа своих изобретений – поссорился с Луи Дагером, компаньоном покойного отца, пожавшим все лавры. Ньепс-младший, желая подчеркнуть изобретательское первенство Ньепса-старшего, передал архивы отца через русского немца Гамеля в Петербургскую академию наук. С тех пор значительная часть писем и документов о первых в истории человечества фотографических опытах хранится у нас, в архиве РАН.

Удивительно, но фотография – как в Европе, так и в России – стремительно, за считанные месяцы вырвалась из рамок чисто научных опытов и экспериментов. Уже 5 июля того же 1839 г. читатели газеты «Московские ведомости» явно не без удивления рассматривали коммерческую рекламу – в универсальном магазине Карла Беккерса на Кузнецком Мосту принималась подписка на первые в мире фотоаппараты: «Сия машина, изобретенная г-ном Даггером в Париже, посредством коей неумеющий рисовать может снимать всякие виды с удивительной точностью, уже везде известна по многочисленным описаниям во всех газетах и журналах; магазину братьев Беккерс препоручено одному в Москве принимать подписки на сию машину…»

Первые импортные фотоаппараты стоили баснословных денег – 550 руб., не считая «пошлины и провозу из Парижа в Москву». Первые фотоснимки московских улиц были выставлены в витринах магазина Беккерса в октябре 1839 г. и продавались по 50 руб. за штуку. Для сравнения, в той ещё крепостной России живой человек в среднем стоил как три фотографии и в три раза дешевле фотоаппарата.

«Изумительное, непостижимое действие светом!..»

В Петербурге, столице Российской империи первые фотоснимки улиц были сделаны в том же октябре 1839 г. – военный инженер Франц Осипович Терёмин фотографировал Исаакиевский собор. Подполковник Терёмин был сыном обрусевших эмигрантов из Франции – его настоящая фамилия на французском пишется как Theremin, а на русском иногда писалась и как Термен. Наверное многие уже догадались, что Франц Тёремин, автор первого петербургского фото, был предком (а именно прадедом) известного советского изобретателя, пионера электронной музыки Льва Термена.

Одно из первых фотоизображений Исакиевского собора

Это сегодня фотография делается буквально за секунду, требующуюся для нажатия кнопки фотоаппарата или виртуальной клавиши мобильного телефона. Но без малого два столетия назад для производства фотоснимка требовалось до 25 минут! Дальше тоже шло настоящее колдовство, иногда небезопасное для жизни – ведь в первых технологиях фотопечати для проявки и закрепления полученного изображения использовались и ядовитый цианид калия и не менее опасные пары ртути.

Длительность фотографирования привела к тому, что изначально снимали лишь неодушевленные и неподвижные предметы. Фотографировать людей и их лица научились не сразу – ведь малейшее движение губ или моргание глаз в ходе занимавшей долгие минуты съемки приводило к смазыванию и порче полученного изображения. Пионером фотопортретов не только в России, но и в Европе, стал обедневший ярославский дворянин Алексей Фёдорович Греков. Бывший офицер артиллерии к моменту увлечения фотоделом работал в типографии Московского университета. Уже в 1840 г. он, на основе французских опытов Ньепса и Дагера, создал свой фотоаппарат – первый из сконструированных и произведённых в России! – а так же усовершенствовал саму фототехнологию.

Нововведения Грекова позволили не только удешевить фотографии, но и ускорили сам процесс фотоснимка. Теперь желающему запечатлеть своё лицо не требовалась с каменной неподвижностью таращится в объектив едва ли не полчаса – достаточно было потерпеть «всего» пару минут. Для удобства клиентов фотограф изготовил даже специальное кресло с держателем головы. Любопытно, что женщин при фотографировании специально просили избегать белых, голубых и розовых платьев – на первых фото эти цвета давали мутный, некрасивый эффект.

Греков научился «печатать» фото не только на серебряных, но и на латунных или медных пластинах. В итоге сделанные им фотографии – как тогда их чаще называли «дагерротипы» или «светописные рисунки» – стоили уже не 50 руб., а только 8 руб.

В конце 1840 г. французская Академия наук, где всего год назад началась официальная история фотографии, заслушала специальный доклад об изобретениях и успехах московского фотографа. А газета «Московские ведомости» тогда так описывала опыты Грекова: «Мы видели новое доказательство русского ума при новых опытах над магическим дагерротипом… То, что делается по способу французского изобретателя в полчаса и более, наш соотечественник производит в 4 или 5 минут, и по прошествии минут двадцати мы увидели на дощечке снятые перед нашими глазами церкви, дома и множество других предметов с наималейшими подробностями… Нельзя без восхищения видеть это изумительное, непостижимое действие светом!»

Художники против фотографов

Любопытно, что свой фотоаппарат Греков называл «снарядом» – чувствуется прошлого артиллерийского офицера. В июне 1840 г. он открыл в Москве «художественный кабинет», первое фотоателье, где каждый желающий мог заказать свой фотопортрет «величиной с табакерку». Предприятие Грекова было одним из первых такого рода в мире – известно, что чуть раньше, весной 1840 г. первое фотоателье возникло в США, а в Лондоне первое аналогичное заработало только в марте 1841 г.

Алексей Греков стал и первым в России автором книги о фотографии и фотоделе. Именно его перу принадлежит вышедшая в 1841 г. брошюра «Живописец без кисти и без красок, снимающий всякие изображения, портреты, ландшафты и прочее в настоящем их цвете и со всеми оттенками в несколько минут». Здесь надо подчеркнуть один психологический момент, объясняющий, почему же фото столь стремительно набрало популярность. Ранее люди, желающие получить какое-то изображение или свой портрет, зависели от художников – т.е. фактически отдавались на милость другого человека, а теперь же, благодаря новым технологиям, могли рассчитывать на законы природы. Теперь они были уверены – отчасти наивно уверены – что их портрет зависит уже не от воли другого индивидуума, а лишь от объективной и всемогущей природы, повенчанной с научным прогрессом.

Типичный автопортрет фотографа-«дагеротиписта» той эпохи

К тому же фотография, по мере совершенствования технологий, хотя и оставалась дорогой для народных масс, но быстро стала куда дешевле работ профессиональных художников. Любопытно, что живописцы с кистями и красками сразу почувствовали в фотографии конкурента. В самом начале 1840 г. «Художественная газета», печатный рупор Петербургской Академии художества, так писала о фотографии: «Что касается до снимка портретов посредством дагеротипии, то нам это кажется бесполезным… Талант пишет картины лучше, чем солнечный луч».

Добавим, что Петербургская Академия художеств – тогда она официально именовалась «Императорской академией» – была не просто высшей школой изобразительных искусств, фактически это было госучреждение, руководящее всеми процессами в данной области. И лишь через два десятилетия после появления в России первых фото, только в 1860 г., при проведении очередной выставки Академии художеств, маститые живописцы-академики согласились на демонстрацию, помимо картин со скульптурами, и фотографий.

Зато церковь восприняла новинку положительно – ведь соборы и храмы изначально стали популярными объектами для фотографирования. Конечно, у многочисленных сект и толков раскольников отношения к «дагерротипам» были полярные – но каких-то шумных выступлений против замечено тоже не было. Ведь сначала фото служило игрушкой далёких от народа верхов, а потом к нему все привыкли…

Естественно, сразу оценили значение фотографии люди науки, учёные. Например, знаменитый в XIX в. хирург Илья Буяльский – это он пытался спасти раненого Пушкина сразу после дуэли – первым в мире при помощи фотографии создал анатомический атлас человека. Почти сразу фотографию оценило и государство – притом не только с хорошей стороны.

Фальшивые рубли и фото декабристов

Алексей Греков, один из самых ярких первопроходцев на ниве отечественной фотографии, весьма неудобен для биографов и историков российского фотодела. Это связано с тем, что у нас в обществе до сих пор господствует моральный максимализм – настоящий герой должен быть белым и пушистым, почти безупречным. Но живые люди в своих контрастах подобны старинным фотоснимкам – также чёрно-белы…

Пионер русской фотографии Греков умер в тюрьме в 1851 г. В заключении он оказался после попытки изготовить фальшивые деньги – талантливый изобретатель оказался не слишком талантливым бизнесменом, а опыты с фотоделом требовали значительных средств. Владение же новыми технологиями подталкивало к соблазну воспользоваться ими для незаконного обогащения, тем более что Греков освоил выпуск фото не только на металлических пластинках, но и на бумаге – до попытки переснять рубли и печатать фальшивые купюры оставался один шаг.

В итоге первопроходец был надолго забыт, а затем в большинстве работ по истории отечественного фотодела авантюрный финал жизни Алексея Грекова опускался, либо упоминался почти намёком. При этом, как водится, «сапожник остался без сапог» – до наших дней сохранился один единственный рисунок с «дагерротипа», на котором, как с большим сомнением предполагают исследователи, вроде бы запечатлён создатель первого в России фотоаппарата…

Предполагаемый портрет Алексея Фёдоровича Грекова (1800—1855)

Неконтролируемая популярность фотографии обеспокоила власти Российской империи даже раньше, чем фальшивые рубли фотографа Грекова. И обеспокоила не с чисто уголовной, а с политической стороны.

В 1844 г. отставной офицер Александр Давиньон, ранее успевший поработать фотографом в Петербурге и Москве, решил заработать на новом ремесле в Сибири. Благо конкурентов там ещё не было и «дагерротипист» Давиньон весьма прибыльно делал фотопортреты сибиряков, пока не оказался в Иркутской губернии, где проживала масса ссыльных декабристов. Фотограф сделал и их портреты, один из бывших мятежников – готовивший цареубийство республиканец Иосиф Поджио, отсидевший многие годы в одиночной камере Шлиссельбургской крепости – свой «дагерротип» отправил с письмом к дочерям в Москву. Переписка государственных преступников контролировалась политическими спецслужбами империи, жандармы сразу обратили внимание на сам факт фотографирования декабристов. Возник скандал, царь лично изучил материалы следственного дела «О художнике Давиньоне, который в бытность в Сибири снимал дагерротипные портреты с государственных преступников».

Декабрист Иосиф Поджио на дагеротипе Александра Давиньона

Николай I распорядился арестовать фотографа и изъять все крамольные снимки. Но арестованный Давиньон был вскоре освобождён – ведь никаких существующих законов он не нарушил, фотографировал декабристов открыто и не таясь. Сама же фотография, как новейшая технология и совершенно новое социальное явление, тогда ещё находилась совершенно вне юридического поля.

В итоге освобожденного Давиньона и декабристов обязали под расписку сдать полиции все фотографии. Если бы эти «дагерротипные портреты» не попали в поле зрения спецслужб, то скорее всего так бы и канули в лету, как масса первых фотографий той эпохи – но тщательно разысканные и изъятые жандармерией они благополучно сохранились в архивах до наших дней. И сегодня те первые фотопортреты мятежных декабристов можно увидеть в целом ряде российских музеев.

Фото по паспорту

Газетная реклама той эпохи сохранила для нас и расценки на фотопортреты Давиньона – 10 руб. за первый снимок клиента, посетившего фотоателье, и по 5 руб. за все последующие. Если же фотографу приходилось выезжать со своим громоздким аппаратом по месту жительства заказчика, то цена повышалась до 50 руб. за фото. Полтора с лишним века назад фотография оставалась ещё весьма дорогой технологией, доступной лишь социальным верхам – простому рабочему требовалось трудиться полмесяца чтобы накопить на один «дагерротипный портрет».

Невольно спровоцированный Давиньоном скандал с фотографиями декабристов подтолкнул власти империи к первым попыткам законодательного регулирования нового изобретения. В итоге все предприятия фотографов приравняли к «типографиям, литографиям, металлографиям и другим подобным заведениям для тиснения букв и изображений». Примерно в те годы, когда в России отменили крепостное право, для фотографов окончательно ввели разрешительный порядок регистрации и строгую отчётность по всем сделанным фотографиям. Именно поэтому на обороте большинства дореволюционных снимков проставлены имя и адрес фотомастера – они присутствуют там не только ради рекламы, но и по требованию закона.

Разрешение на открытие фотосалона получалось в МВД через канцелярии губернаторов, каждый профессиональный фотограф получал «шнуровую книгу», заверенную печатью губернского обер-полицмейстера. В этой книге, содержание и ведение которой регулярно проверялось полицией, фотограф обязан был фиксировать имя, звание (сословную принадлежность) и место жительство каждого заказчика фотографии. Так что в Российской империи легально заказать портрет в фотосалоне мог только обладатель паспорта, а таковых в общем количестве населения было меньшинство до самого краха монархии.

До конца монархии сохранялась и обязательная проверка «благонадёжности» претендентов на открытие фотобизнеса. Начиная с 1891 г. циркуляром главы МВД за №4910 подчёркивалась, что в первую очередь проверяется политическая «благонадёжность» через губернские жандармские управления. Так что дореволюционные региональные архивы содержат немало отказов в выдаче «дозволений» фотографам. Например, в 1913 г. власти Нижегородской губернии отклонили «ходатайство Ивано-Вознесенского мещанина Михеля Воликовича Готхарта об открытии фотозаведения» из-за подозрений жандармов в его принадлежности к Российской социал-демократической рабочей партии.

«О фотографировании падающих звёзд»

Российская фотография в эпоху царей имеет немало достижений, заметных даже на мировом уровне той эпохи. Достаточно вспомнить широко известного пионера цветной фотографии С.М. Прокудина-Горского – за рубежом он, правда, известен не как первопроходец цвета (Горский использовал немецкую технологию), а как автор уникальной работы «О фотографировании падающих звёзд».

Если брать именно мировой уровень, то самым заметным отечественным фотографом будет не слишком широко известный у нас Сергей Львович Левицкий, начавший свою фотодеятельность еще в середине XIX в. Именно он оказался первопроходцем в фотографировании монарших особ – не только первым фотографировал семью Николая I, но и стал придворным фотографом французского императора Наполеона III, т.е. добился признания на официальной родине фотографии. Но что важнее именно Левицкий на полвека с лишним определил облик всех фотоаппаратов в мире – ведь первое что бросается в глаза при взгляде на старинную фотокамеру это характерная «гармошка», соединяющая объектив и сам аппарат. Данное устройство называется «фокусировочный мех» и впервые было создано именно Левицким еще в 1847 г.

Но, несмотря на все впечатляющие индивидуальные достижения, отечественная фотография с первых шагов своей истории оказалась почти в полной зависимости от иностранной промышленности. На начало XX в. свыше 85% всех фотопринадлежностей в стране имели импортное происхождение. В 1913 г. только из Германии ввезли расходных материалов для фотографирования на 1409 тыс. руб. золотом. Вся фотобумага в тот год полностью импортировалась из стран Западной Европы.

Глава 16. «Полетит он или не полетит?..»

Сомнения и споры вокруг авиации на заре её существования

«Над машиной поднималось легкое облачко сизоватого дыма, до трибун сначала доходило всем знакомое уже по автомобилям фырканье мотора, а потом легкий, теплый ветер доносил до нас запах — странный, пресный, не поймешь, то ли тошный, то ли чем-то очень приятный — запах горелого касторового масла. Вокруг, принюхиваясь, морщили носы дамы в огромных шляпах; почтенные мужчины в котелках и в офицерских фуражках пожимали плечами: “Н-да-с, душок… Крылатые люди-то… Припахивают какой-то сатанинской гарью! Ну что же, полетит он или не полетит?”…»

Так очевидец описывал настроения и ощущения публики, впервые 111 лет назад наблюдавшей за полётами массы аэропланов. Весной 1910 г. под Петербургом прошла «Первая авиационная неделя» — по приглашению Императорского Всероссийского аэроклуба целых семь самолётов и лётчиков из разных стран неделю состязались в искусстве полётов.

Интерес публики был необычайным, полёты посмотрели более 160 тыс. человек. Газеты буквально переполнились публикациями о воздушных состязаниях. Впервые полёты осуществлялись не в режиме закрытых военных экспериментов или в ходе малоизвестных работ одиночек-энтузиастов, а демонстрировали всем желающим, как публичное шоу и настоящий праздник.

Русский лётчик Николай Евграфович Попов тогда поставил мировой рекорд высоты полёта на аэроплане — целых 600 метров. Французский же авиатор Губерт Латам выдал мировой рекорд скорости — более 77 км. в час! Рекордсменов поздравил военный министр Сухомлинов — впрочем, министр, носивший звание «генерала от кавалерии» и начинавший службу в уланских и кирасирских полках, к новорождённой авиации относился скорее скептически, называя аэропланы «игрушками».

Отчасти этот скепсис подтверждала сама авиация тех младенческих лет — на заре XX в. самолёты чаще ломались, чем летали, и падали чуть реже, чем благополучно приземлялись. Русский рекордсмен Николай Попов, один из первых авиаторов России, буквально через месяц после «Первой авиационной недели» разбился при посадке. Лётчик выжил, но более никогда не смог летать.

Вопреки «законам» Ньютона

Два столетия назад официальная наука считала полёты на аппаратах тяжелее воздуха невозможными не только практически, но и теоретически. Ещё в те годы, когда в России царствовали Екатерина I, вдова царя Петра, и всемогущий «временщик» князь Меншиков, в Европе на основе разработок и гипотез знаменитого Ньютона о характере сопротивления воздушной среды учёные мужи вывели т. н. «Закон квадрата синуса». Из данного закона, считавшегося непреложной истиной на протяжении полутора столетий, вытекало, что сопротивление воздушной среды к материальной поверхности будет расти всегда быстрее, чем любая возможная сила, движущая данную поверхность.

В России теоретически опровергать данный «закон» пришлось знаменитому Менделееву. Он уже создал свою периодическую таблицу, а придуманный не Ньютоном «ньютоновский закон» всё ещё царил во многих умах. В 1878 г. учёный пояснял в докладе военному министру Милютину и главе военно-морского флота адмиралу Лесовскому о теоретической возможности «аэродинамов», как в те годы именовали ещё не существующие, но уже предполагаемые самолёты: «Воздухоплавание бывает и будет двух родов — одно в аэростатах, другое в аэродинамах. Первые легче воздуха и всплывают в нем. Вторые тяжелее его и тонут. Так рыба недвижимая и мертвая всплывает на воду, а птица тонет в воздухе. Подражать первой уже умеют в размерах, годных для практики. Подражание второй еще в зародыше, в размерах, негодных для жизни людей, подобных полету бабочки, детской игрушке. Но этот род воздухоплавания обещает наибольшую будущность и, так сказать, указывается самой природой, потому что птица тяжелее воздуха и есть аэродинам…»

Впрочем, путь авиации от теоретического признания до признания практического тоже не был быстрым и лёгким. В 1883 г., после того как экспериментальный самолёт контр-адмирала Можайского (как тогда говорили — «летательный снаряд» или «летательный прибор»), первый в России и один из первых в мире, смог оторваться от земли, но не смог полететь, приговор официальной науки гласил: «По рассмотрении летательного прибора особою комиссией, он был признан несостоятельным и невозможным на практике…»

«На шелковых крыльях…»

К идее самолёта — летательного аппарата тяжелее воздуха — человечество не летело и даже не шло, а ползло более двух тысяч лет. Легенду об Икаре мы знаем все, есть смутные сведения об античном полководце, философе и математике Архите Тарентском за пять веков до нашей эры якобы пытавшемся создать летательный аппарат. Китайские предания гласят, что за четыре века до нашей эры в Поднебесной существовало наказание, которое не все могли пережить — человека привязывали к воздушным змеям и отпускали в свободный полёт. Но первые исторически зафиксированные попытки китайцев создать «искусственные крылья» отмечены в китайской летописи «Цяньханьшу» и датируются I в. н. э.

Позднее аналогичные попытки и эксперименты упоминаются в арабском Халифате в 852 г. и в Византии в 1162 г. Появившаяся накануне монгольского нашествия рукопись Даниила Заточника, священника из Переславля, содержит примечательную фразу: «Иные, вскочив на коня, скачут по ристалищу, рискуя жизнью, а иные слетают с церкви или с высокого дома на шелковых крыльях…» Это первое на Руси упоминание о полётах человека!

Проекты разнообразных — от аэропланов до вертолётов — летательных аппаратов Леонардо да Винчи общеизвестны. «Аэродинамическую машину» пытался разработать и Михаил Ломоносов. Именно такие задумки эпох Возрождения и Просвещения в итоге привели к первым полётам на воздушных шарах-«монгольфьерах». Здесь, кстати, России принадлежит одно малоизвестное первенство.

В нашем Отечестве воздушный шар впервые поднял в небо человека 5 декабря 1783 г. — это произошло на набережной Невы у Эрмитажа в день именин Екатерины II, всего на 13 месяцев позднее, чем первый в мире полёт на шаре братьев Монгольфье в Париже. Парижская полиция 23 апреля 1784 г. даже приняла специальный приказ о запрете полётов воздушных шаров над городом без специального разрешения — именно эта дата в мире традиционно считается началом юридического регулирования авиации. Однако в России регулирующий полеты указ царицы Екатерины II появился ровно на неделю раньше парижского, ещё 15 апреля того же года.

Этот указ краток и настолько колоритен, что есть смысл процитировать его полностью: «В предупреждение пожарных случаев и иных несчастных приключений произойти могущих от новоизобретённых воздушных шаров, наполненных горячим воздухом или жаровнями со всякими горячими составами, повелеваем учинить запрещение, чтоб от 1 марта по 1 декабря ни кто не дерзал пускать на воздух таковых шаров под страхом заплаты пени по 20 рублей в Приказ Общественного Призрения и взыскания вреда, ущерба и убытка тем причиняемого».

Россия той эпохи, в отличие от каменного Парижа, оставалась всё ещё страной деревянных городов — и падение летательных аппаратов было чревато не только непосредственным разрушением, но и потенциально большими пожарами. Потому мудрая царица и разрешила воздушные эксперименты только в зимнее время, когда такая опасность была минимальна. «Приказ Общественного Призрения» в ту эпоху ведал детскими приютами и благотворительностью — именно на эти цели шли штрафы от первых «самочинных» полётов.

«Успехи искусства человеческого летания…»

Век с лишним назад первые шаги моторной авиации воспринимались как сплошной праздник. Не зря «Первая авиационная неделя» в Петербурге 110 лет назад проходила именно как шоу для публики — столичные газеты писали, что аэропланы взлетали под аккомпанемент «большого соединенного хора московских и петербургских цыган, а в буфете играл румынский оркестр…»

Восторгам прессы и публики не было пределом. Газета «Новое время» 28 апреля 1910 г. так откликнулась на мировой рекорд высоты полёта русского «летуна» Николая Попова: «Для нас, земноводных, высота в 450–500 метров измеряется Исаакиевским собором, пирамидой Хеопса или башней Эйфеля. На третий день Авиационной недели Попов без остановки продержался на этой громадной высоте более часа. Кто видел убегающую в высоту машину Попова, тот не забудет этого удивительного зрелища победы человека над стихией. Сегодня мы окончательно уверились в возможности летания. Мы видели настоящих летающих людей».

Николай Евграфович Попов (сзади) и его напарник по полётам Михаил Никифорович Ефимов, 1910 год

Восторгам вторила «Газета-Копейка» (одно из самых массовых ежедневных СМИ России той эпохи): «Успехи искусства человеческого летания разбудили Россию!.. Пока только отдельные люди, только некоторые, немногие, счастливейшие и, вероятно, лучшие из сильных и смелых прокладывают новую дорогу жизни для нас всех…»

Солидная деловая газета «Биржевые ведомости» тоже не могла удержаться от эмоций: «До сих пор Петербург удовлетворялся только лекциями и докладами об авиации в различных технических обществах. Зато теперь большинство населения в полном смысле приобщилось к авиации. Найден новый путь передвижения людей по воздуху…»

Люди тогда были избалованны техническим прогрессом — для них мир буквально вчера, всего за одну человеческую жизнь, покрылся сетью железных дорог, а затем весь Земной шар опутался телеграфными и телефонными проводами. По степени влияния на человечество это было куда значительнее, чем появившиеся на наших глазах интернет и мобильная телефония. И вот на заре XX в., вслед за паровозом и пароходом, в быт человечества ворвались автомобили с аэропланами. Завоевавшие небо аэропланы были особенно поразительны и эффекты!

До отрезвляющего ужаса Первой мировой войны оставалось ещё четыре года. Четыре года человечество ещё могло упиваться безудержным техническим прогрессом, почти не задумываясь о его обратной, пугающей стороне.

Любопытно, что первыми эту пугающую сторону авиации почувствовали лучшие творцы Серебряного века. В том же 1910 г. Александр Блок уже создал пророческие строки:

Иль отравил твой мозг несчастный

Грядущих войн ужасный вид:

Ночной летун, во мгле ненастной

Земле несущий динамит?

«Аэроплан как органическая необходимость…»

Однако на заре прошлого века при взгляде в небо ещё преобладали самые оптимистические настроения. Основоположник русского футуризма Велимир Хлебников развлекался тем, что составлял славянские аналоги авиационных терминов. Например, авиатор у него становился «летайлом» или «улетуном», аэродром — «леталищем», а праздник авиации — «летинами». Менее известный широкой публике поэт-футурист Василий Каменский не только сам стал лётчиком (в 1911 г. учился искусству полёта у знаменитого пионера отечественной авиации Харитона Славороссова), но и создал целую теорию эволюции человечества под воздействие авиации.

Поэт-футурист Василий Васильевич Каменский (1884–1961)

Согласно мнению футуриста Каменского за первые два века существования авиации люди в совершенстве овладеют полётом, и через 200 лет «каждый человек со дня рождения будет иметь свой аэроплан как органическую необходимость». Спустя же полтысячелетия такой эволюции аэроплан как отдельная машина исчезнет — люди силой науки превратятся в «человеко-птиц с большими белыми крыльями», мир станет подобием рая, человек в полёте познает смысл бытия. Но через тысячелетия, «в силу естественного перерождения», человеко-птицы выродятся в обыкновенных птиц, а глубоко внизу, на покинутой человечеством Земле «среди обезьян появится одна, похожая на человека, которую впоследствии назовут Адамом» — и с этого момента эволюционный цикл начнется вновь, с самого начала. Автор этой замечательной фантазии, потеряв из-за болезни обе ноги, уже в советское время стал другом знаменитого лётчика-рекордсмена Валерия Чкалова.

Но эпоха Чкалова это уже молодость авиации, вернёмся пока в её детство. На заре своего существования воздухоплавание порождало немало странных противоречий в общественных мнениях и вкусах. Так во Франции в конце XVIII в. первая попытка покатать на воздушном шаре женщину закончилась скандалом и вызовом полиции. «Монгольфьерами» увлекались, их полеты одобряли — но даму в воздухе сочли нарушением всех норм приличий.

Спустя век похожая ситуация сложилась и для аэропланов. Авиацией интересовались и восхищались, пилотов почти боготворили, но… Но для солидной публики участвовать в полетах считалось не то чтоб запретным, но совершенно не comme il faut — предосудительным «не комильфо».

Георгий Шавельский, последний протопресвитер Русской императорской армии, т. е. глава всего армейского духовенства, в 1911 г. совершил полёт на аэроплане. Вероятно, это был первый в истории полёт православного священника — и он вызвал весьма неоднозначную реакцию. Заметная часть общества осудила полёт священника, как нечто неуместное. Среди осуждающих были даже профессора академии Генерального штаба, вполне положительно относившиеся собственно к авиации.

Георгий Иванович Шавельский (1871–1951)

«Этот полет не дешево обошелся мне, — вспоминал позднее сам протопресвитер, — Когда весть о нем донеслась до Петербурга, там мой поступок вызвал массу разговоров. Началась настоящая травля меня, в которой приняли участие некоторые газеты и очень сановные лица…»

Когда священник пожаловался царю, то Николай II ответил: «Не могу похвалить вас. Есть такие вещи, которые просто не идут к лицу. Представьте, что например, я полетел бы на аэроплане…» При этом последний русский монарх не был чужд авиации, присутствовал на полётах, не раз общался с пилотами и награждал их — но, как видим, считал полёты почтенных персон предосудительной забавой.

Александр Куприн, один из лучших писателей Серебряного века, поднялся в воздух на аэроплане в качестве пассажира осенью 1910 г. Вылет едва не завершился катастрофой и литератор описал личный опыт в рассказе «Мой полёт».

Изнутри небесное путешествие оказалось не очень-то романтичным. Странная машина, в которую едва можно втиснуться. «Садиться было довольно трудно. Нужно было не зацепить ногами за проволоки и не наступить на какие-то деревяшки…» — описывает Куприн. Неудобное «детское креслице» для пассажира.

«Затем ощущение быстрого движения по земле — и страх! Я чувствую, как аппарат, точно живой, поднимается на несколько метров над землей, и опять падает на землю, и катится по ней, и опять подымается. Эти секунды были самые неприятные в моем случайном путешествии по воздуху» — вспоминает Куприн первые секунды. Пилот по словам писателя буквально «насилует свою машину, заставляет ее подняться вверх…»

Пилотом, с которым летал Куприн был Иван Михайлович Заикин (1880–1948), кстати, не только один из первых русских авиаторов, но и прославленный борец той эпохи, ученик знаменитого Ивана Поддубного…

И вот наконец полёт: «Встречный воздух подымает нас, точно систему игрушечного змея. Мне кажется, что мы не двигаемся, а под нами бегут назад трибуны, каменные стены, зеленеющие поля, деревья, фабричные трубы. Гляжу вниз — все кажется таким смешным и маленьким…»

Недолгие минуты над землёй. «Правую ногу мою свела вдруг судорога от неудобного положения…» — и эта судорога едва не затмила писателю впечатления от пребывания в небе. «Всё это происходило будто в сказке, — пишет Куприн, — было какое-то забвение времени, опасности, ценности собственной жизни, было какое-то странное равнодушие. Повторяю, что страх был только тогда, когда мы с трудом отдирались от земли…»

Писатель завершает свой рассказ о полёте 1910 г. кратким, но до предела ёмким резюме: «Что касается меня — я больше на аэроплане не полечу!..» В наши дни, спустя 111 лет, авиация на планете Земля ежегодно перевозит более четырёх миллиардов пассажиров. Сегодня авиация это просто часть нашего быта.

Глава 17. Конец, который ещё не конец…

На этом автор волюнтаристски завершает книгу о неожиданной истории нашего быта. Автор понимает, что она трагически неполна. Более того, у автора в замыслах, например, есть история вилки… И автор в душе плачет от невозможности рассказать её здесь и сейчас. Но, увы, автор не может гарантировать уважаемым читателям, что новые потенциальные главы появятся тут быстро, хотя бы в ближайшие месяцы… Поэтому:

КОНЕЦ

Content

Алексей Волынец
Неожиданная история быта

Глава 1. Античные трусы и бельевой милитаризм

Глава 2. Водка и власть

Глава 3. «Вино являлось одним из основных продуктов питания…»

Глава 4. А на нас и в шампанском…

Глава 5. Трава монгольского царя или два первых века истории чая в России

Глава 6. Чайные кирпичи и чайная церемония Сталина

Глава 7. «Хлебали кофе ложками, как щи…» — история бодрящего напитка в России

Глава 8. История бананов в России

Глава 9. Вши с земляникой

Глава 10. История больного зуба

Глава 11. История русской пенсии

Глава 12. «Амурская пенсия» — непростая история северных льгот

Глава 13. «Был ранен пулей в ногу и поехал на воды…» — туризм в России от Лермонтова до Брежнева

Глава 14. «40 гривенъ за голову…»

Глава 15. «Живописец без кисти и красок…» – первые шаги фотографии в России ровно 180 лет назад

Глава 16. «Полетит он или не полетит?..»

Глава 17. Конец, который ещё не конец…