Елизавета Дворецкая

Свенельд. Оружие Вёльвы

Часть первая

Глава 1

Восточное побережье Свеаланда, осень 914 года

Снефрид зажгла три глиняных светильника на крышке большого ларя – по одному для каждой из трех норн. Между ними положила веретено – для самой госпожи Фригг. Веретено – из верхушки молодой ели, длиной чуть менее локтя – принадлежало еще Виглинд, матери Снефрид. Пряслень, сидевший ближе к острому концу, был еще старше и достался Виглинд от ее матери – он был выточен из куска густо-рыжего янтаря, из слезы Фрейи, упавшей в море.

– Фридлейв хочет получить ответ, – сказал Снефрид отец. – Ты что-то решила?

Что время пришло, Снефрид поняла, когда увидела, как они въезжают во двор – отец и Оттар, один из хускарлов Фридлейва.

– Хёвдинг послал меня узнать, может, ты уже что-то надумала? – поздоровавшись с хозяйкой, объявил Оттар: мужчина средних лет, среднего роста, довольно коренастый. Черты простого лица с крупноватым носом, рыжеватыми бровями и такой же бородкой красотой не блистали, но добрый взгляд небольших серых глаз придавал ему неяркое обаяние. – Не то чтобы хёвдинг тебя торопил, но у тебя было на раздумье больше трех месяцев.

– Конечно, великодушие Фридлейва всем известно. Сейчас я дам ответ, – пообещала Снефрид. – Выпьете пока пива?

– О нет! – Посланец закатил глаза. – Только не это. Пиво уже льется у меня из ушей. Может, есть сыворотка?

– Как ты необычен в твоих желаниях! – сказала Снефрид, и все трое засмеялись.

Асбранд Эриль ездил к хёвдингу на пир Зимнего Полнолуния – уж конечно, недостатка в пиве там не ощущалось. Фридлейв – богатейший человек в округе, и уж если он устраивает жертвенные пиры, сто человек не смогут протрезветь ни разу за три дня.

Снефрид налила им сыворотки и ушла в спальный чулан; его занимали родители, пока мать была жива. Ей требовались тишина и уединение. Она поднесла сухую веточку чабреца к огоньку светильника и зашептала, глядя, как она обгорает, порождая мелкие струйки дыма:

Правду мне поведай, норна,

Что спрошу я, отвечай.

Пламя волн[1] взамен дарю я,

Лед ладони принимай.

Сына конунга получишь,

Что отважней в мире нет,

Земли все его в придачу,

Если верный дашь ответ.

Приоткрой мне правду, Дева,

И ни словом не солги,

Иль в огонь тебя я брошу,

В жарком пламени гори![2]

Этому заклинанию ее научила мать – а ту ее мать, старая Лауга. Повторяя его, Снефрид видела все это перед собой как наяву: стройную деву в синих одеждах, стоящую на воздухе прямо над чашей Источника Мимира, серебро и золото целыми грудами и даже прекрасного сына конунга. Прекрасный сын конунга присутствует в воображении всякой девочки; пусть ей всего восемь или девять лет, он уже седлает коня или поднимает парус, чтобы ехать за нею – дорога-то не близкая. Суля награды норне, Снефрид чувствовала себя богатой, как сама Фригг: мол, у нее столько этих конунговых сыновей, один лучше другого, что она может щедро раздавать их. А с прорицающими духами, как учила мать, нужно обращаться строго, даже можно припугнуть, иначе они не станут слушаться.

– Подай мне знак, как поступить, – добавила Снефрид, – что продать ради этого долга: хутор или ларец? Пусть правый светильник будет хутором, а левый – ларцом.

Она взяла веретено за середину, примерилась и крутанула. Мать научила Снефрид гадать с веретеном, еще когда той было лет семь или восемь. Ничего хитрого, ребенок справится. Сейчас Снефрид было двадцать три года, и никто, кроме богинь, не мог дать ей верного совета. Хутор Южный Склон, где она жила, принадлежал ее мужу, и было примерно понятно, сколько за него дадут; загадочный ларец принадлежал неизвестно кому, его содержимое было неведомо, и Снефрид не могла даже представить, сколько за него следует запросить.

Более толстый, верхний конец веретена при вращении почти не двинулся с места, более тонкий конец с прясленем описал широкий круг, качнулся назад, снова вперед и наконец замер.

Некоторое время Снефрид смотрела на тонкий конец, пытаясь понять, нравится ей ответ или нет. Этот выход обещал больше хлопот, чем другой, но зато, пожалуй, был честнее.

Она вышла в теплый покой, где у очага сидели отец и Оттар, неспешно толкуя о приемах, как обеспечить хозяйство козьим молоком на зиму.

– Я решила! – объявила Снефрид, когда двое мужчин повернули головы к ней. – Оттар, передай Фридлейву, что я продаю хутор моего мужа. Пусть Фридлейв приедет, чтобы оценить его, или пришлет своих людей.

– Я могу это сделать сам, – кивнул Оттар. – Фридлейв поручил мне осмотреть хутор, если вы решитесь на продажу. Он был уверен, что так и случится.

– Нетрудно было догадаться, – Снефрид улыбнулась, будто речь шла о безделице. – У нас ведь нет больше ничего ценного, что потянуло бы на сотню серебра.

* * *

Снефрид решила, что пора выходить замуж, когда ей исполнилось шестнадцать. Ульвару, ее жениху, было на пять лет больше, и тем летом Гуннар впервые отправил его одного на Готланд на корабле конунговых людей и с грузом плавленого железа. Ульвар с делом справился хорошо, и, когда Гуннар явился к своему приятелю, Асбранду Эрилю, отметить это событие, то намекнул:

– Может, Асбранд, уже и пришло время, – и подмигнул на Снефрид, которая стояла возле стола, приглядывая, не подать ли еще чего. – Пусть парень чувствует себя полным хозяином.

– Что думаешь, Снеф? – Асбранд повернулся к дочери.

Он с детства называл ее смешным именем Снеф, вместо Фридо, как обычно делают.

– Почему бы и нет? – Снефрид улыбнулась и двинула плечом. – Кажется, этот парень уже может прокормить семью!

Ульвар ухмыльнулся, и видно было, что он не возражает.

О том, что этим двоим неплохо бы справить свадьбу, Асбранд и Гуннар полушутя договорились лет пять или шесть назад. Пятнадцатилетние парни не обращают внимания на десятилетних девчонок, но Ульвар однажды, приехав с каким-то поручение от отца к Асбранду, не застал его дома, решил подождать и от скуки предложил Снефрид сыграть в кости. Больше играть было не с кем, даже работники на хуторе все разошлись по делам, а Снефрид как раз закончила делать козий сыр и отдыхала. В ту пору она, чтобы дотянуться до котлов над очагом, подставляла скамеечку. Жена Асбранда умерла год назад, и хозяйкой усадьбы числилась Снефрид.

В ответ на это предложение она окинула Ульвара надменным взглядом:

– Только мне и дела, что играть со всякими бездельниками!

– Да уж я вижу – вся усадьба на твоих плечах! – хмыкнул Ульвар, меряя глазами белобрысую хозяйку, у которой старый материнский передник был подвязан под самые подмышки.

– У кого довольно удачи, тому не мешает недостаток роста.

– Удачи? Считаешь, у тебя ее много?

– Я обыграю тебя.

– Да ну! – Ульвар любил бросать кости и привык считать себя любимцем норн. – Ну, и что ты можешь поставить? Лепешку разве?

– Вот что… – Снефрид ненадолго задумалась. – Если я проиграю, то пришью тебе заплатку на локоть.

Ульвар схватился за локоть – так и есть, дыра! Вчера же не было, когда успела появиться?

– А если я выиграю, то ты… провезешь меня на спине до Асбрандова камня и обратно.

– Идет! – согласился Ульвар, желая получить заплатку.

Какая из этой козявки швея – норны знают, но все лучше, чем опять просить мачеху или кого-то из скотниц.

Присев на теплую траву у ограды, где лежали три сонные овцы, они стали бросать кости на выступающий из земли гладкий плоский камень. Первым же броском Снефрид обставила Ульвара на четыре очка – ей выпало две шестерки.

– Тебя подкинули альвы! – возмутился он, не веря, что какой-то девчонке может так везти. – Так не честно!

– Альвы меня не подкинули. У всех потомков Асбранда Снежного серебряные глаза и большая удача. Тебе следовало бы об этом знать, прежде чем играть со мной.

Пришлось Ульвару поработать лошадью. Это зрелище застал вернувшийся Асбранд; он рассказал Гуннару, и они, смеясь, решили: вот валькирия растет, в десять лет уже оседлала парня! Так легко Ульвару эту ношу теперь с плеч не скинуть…

Годы шли, и постепенно Ульвар начал волноваться, как бы Снефрид не вздумала присмотреть себе другого «скакуна». Лет в тринадцать она была уже ростом со взрослую, скамеечка, чтобы дотянуться до котлов над очагом, ей больше не требовалась. В ее серебристо-серых, с легким отливом фиалки, глазах уже мерцало это чуть насмешливое, уверенное выражение, прославившее ее впоследствии, – будто она весь мир видит насквозь и находит в нем немало забавного. К шестнадцати годам она еще чуть подросла и развилась: не слишком тонкая талия и ровные бедра делали очертания фигуры скорее крепкими, чем хрупкими, грудь была невелика, но выглядела Снефрид столь пленительно, что Ульвар опасался, как бы ее не увели, если только пройдет слух, что дочь Асбранда Эриля уже годится в жены. В ее белом лице с правильными, жесткими чертами так упоительно смешались юная красота и уверенность зрелого ума, что Ульвар, хоть и был старше, рано привык признавать ее превосходство над собой. Блестящие светлые волосы, светлые брови, более широкие на внутреннем конце, яркие губы и уверенный, значительный вид придавали ей облик существа, спустившегося из Альвхейма. Во всей «корабельной сотне» ни одна девушка не могла с нею тягаться красотой, умом и способностями.

Снефрид тоже не видела смысла тянуть со свадьбой. «Сильнее повзрослеть я уже не могу, – объясняла она отцу, – остается только постареть. А какой смысл стареть незамужней?»

Гуннар все сильнее хворал, Ульвару приходилось ездить по торговым делам одному. Пользуясь давними отцовскими связями, зимой он скупал по усадьбам и хуторам плавленое железо и шкуры, летом забирал соленую рыбу и сбывал ее в Дорестад, где ее охотно брали христиане. Мачеха его к тому времени умерла, а Гуннар считал себя уже слишком старым, чтобы жениться в третий раз. После свадьбы Снефрид переселилась на хутор Южный Склон, где и прожила вполне благополучно около пяти лет. По многу месяцев зимой и летом Ульвара не бывало дома, но Снефрид управлялась со скотом, хозяйством и челядью одна, благо и отец жил всего в половине роздыха и всегда мог ей помочь советом и делом.

Близилась седьмая зима ее замужней жизни, когда Ульвар не вернулся вовремя. Он всегда возвращался задолго до осенних пиров, но вот уже приблизилось полнолуние, называемое Зимним, а его все не было. Этим летом он должен был идти сперва на Готланд, а оттуда в Хедебю с грузом пушнины, но вовсе не говорил, что останется там на зиму, да и зачем? Лето закончилось, море штормило, корабли давно лежали на берегу, и Снефрид перестала ждать. Асбранд, человек сведущий, пробовал гадать: руны говорили, что Ульвар жив, но скорой встречи не обещали.

Только следующим летом, когда корабли стали прибывать в Бьёрко, Снефрид кое-что узнала. К ней в Южный Склон приехал человек из Лебяжьего Камня, с поручением от Фридлейва хёвдинга, а Фридлейву привезли новости его люди из Бьёрко. Вести пришли дурные. Прошлым летом сразу несколько кораблей, на которых везли товары люди Бьёрна конунга, были ограблены Эйриком Берсерком, «морским конунгом» с большой дружиной. Этот Эйрик приходился Бьёрну, конунгу Свеаланда, родным внуком, но дед отказывался его признавать, и он в отместку вредил ему, где только мог. Среди этих кораблей был и тот, на котором Ульвар вез на запад закупленную на Готланде пушнину, свою и еще двоих фелагов[3] – Фроди Лосося и Кальва Овчара. Самого Ульвара люди уже после того видели на Готланде – он каким-то чудом спасся, хотя всех прочих людей Эйрик взял в плен и обратил в рабство.

– Какое счастье для Ульвара, что он уцелел! – говорил Фридлейв. – Норны особенно о нем позаботились. Это ты, Снефрид, окружила его такими могучими чарами?

– Ты шутишь, Фридлейв хёвдинг! – отмахивалась Снефрид. – Я вовсе не умею творить никаких чар.

– Я думал, тетка тебя подучила… ну-ну, я шучу. Однако жать, если так. Ульвар очень рассчитывал на прибыль с этой пушнины, даже взял у меня восемьдесят эйриров серебра…

– Да, я знаю, – ровным голосом отвечала Снефрид. – Я подумаю, как вернуть этот долг. Ведь если Ульвар жив и на свободе, доброе имя еще понадобится ему.

– Ты редкая женщина, Снефрид! Другие жены сейчас только проклинали бы судьбу, викингов и мужа, а ты заботишься о его добром имени!

– Я предпочитаю брать пример с тех жен, что делали честь себе и мужьям, а не наоборот.

– Такая женщина заслуживает более толкового мужа, чем Ульвар, – пробормотал Фридлейв, глядя, как Снефрид удаляется.

На губах ее играла легкая улыбка, будто она благодарна за полученные вести, но душой овладевала растерянность. Снефрид было только двадцать три года, и вот она попала в такое странное положение: муж ее жив, но неизвестно, где находится и когда вернется. Имущество пропало, и еще остался весьма значительный долг. Восьмидесяти эйриров серебра у нее не было, и отец мог дать только четверть этой суммы. Фридлейв не торопил ее, оставив время на раздумье, но Снефрид и сама понимала: ради чести Ульвара долг нужно вернуть. Без этого Ульвару не будет удачи, и он никогда не сможет восполнить утраченное… Да и как?

В начале зимы Фридлейв купил хутор Южный Склон за две сотни серебра. Из этой суммы Снефрид вернула ему восемьдесят эйриров, и сотня с лишним у нее осталась. С этим она вернулась к отцу, в Оленьи Поляны, где и прожила еще год. Об Ульваре за это время не пришло никаких вестей.

* * *

Дом на хуторе Оленьи Поляны был построен по-старинному. Главную его часть составлял теплый покой – помещение с длинным очагом и спальными помостами вдоль стен. Здесь же, внутри, был дощатыми стенками отгорожен спальный чулан, предназначенный для хозяйской четы, а на помостах спали работники и прочие домочадцы. Одна часть теплого покоя тоже была выгорожена для кладовой, а с другой стороны был пристроен женский покой – почти такой же, тоже с очагом, но меньшего размера. Там спали служанки, незамужние женщины, там же стоял ткацкий стан, прялки и все приспособления для домашних женских работ. К задней стороне теплого покоя были пристроены еще два узких помещения, не соприкасавшихся между собой: холодная клеть-кладовка и, в самом дальнем углу, отхожее место. Таким образом, дом не был цельным строением: к его главному «телу» в разных местах примыкало сразу три неодинаковых по величине «отростка», а изнутри он напоминал нору с тремя отнорками, выведенными в разные стороны.

Для семьи из двух человек, не считая служанки и двоих работников, дом был великоват, но таким он достался Асбранду Эрилю от предков. Самым знаменитым из них был тоже Асбранд, по прозвищу Снежный. Прославился он тем, что однажды холодной зимней ночью дал приют страшной на вид старухе, которая оказалась заколдованной дочерью конунга светлых альвов. Асбранд снял с нее чары, согласившись допустить ее к себе в постель, о чем ничуть не пожалел, когда чары с нее спали и стала видна ее красота. Наутро она исчезла, но через год вернулась и передала Асбранду новорожденного мальчика, их общего сына. У всех потомков того мальчика глаза были удивительного цвета – светло-серые, серебристые, с легким отливом лепестка фиалки.

Снефрид была в женском покое – вдвоем с Мьёлль они чесали шерсть, – когда услышала, как отец зовет ее встретить гостя: приехал Фроди Лосось. Фроди и его приятель, Кальв Овчар, были фелагами Ульвара, ведшими дела еще с его отцом. Та пушнина, которая пропала при грабеже, принадлежала всем троим в равных долях; после прихода дурных вестей Фроди и Кальв подали на Ульвара жалобу на тинге Уппсалы, требуя, чтобы он возместил их часть стоимости пропавшего товара. Асбранд взялся вести на тинге это дело вместо отсутствующего зятя, и ему удалось убедить Бьёрна конунга, что если люди пострадали от одной и той же причины, то один не обязан возмещать убытки других. В этом его поддержал Фридлейв хёвдинг, и к нему конунг прислушался. Конечно, Фридлейв ввязался в дело не из одной любви к справедливости: он смекал, что если Снефрид вынудят выплатить убытки Фроди и Кальву, то он сам свой долг назад не получит. Но его притязания, как говорила Снефрид отцу, были справедливы: он лишь дал денег в долг, но не брал на себя риски. Фридлейв получил свои восемьдесят эйриров назад, а сколько у Снефрид осталось после продажи хутора, они договорились никому не открывать.

Каждый раз при виде Фроди Снефрид приходило в голову: ему бы больше подошло прозвище Кит. При высоком росте он был весьма грузен, и его туловище с небольшой продолговатый головой весьма напоминало китовую тушу. Мало какого гостя Снефрид была бы рада видеть меньше. Однако, услышав из женского покоя, что отец ее зовет, она быстро вымыла руки, сняла передник, надела зеленый хангерок поверх старого крашеного платья, когда-то красного, а теперь выцветшего до бледно-розового, в котором занималась домашними делами. Изношенные до дыр боковые вставки у него уже были заменены на новые, из некрашеной шерсти, но хангерок удачно это прикрывал, так что в теплый покой она вышла, одетая как полагается для посторонних, с голубым шелковым чепчиком на голове.

– Привет и здоровья тебе, Снефрид! – заговорил Фроди, увидев ее. – Не надо хмуриться, не надо! Тебе это не к лицу!

Его длинное лицо, которое светлая борода и стоящие торчком над залысым лбом волосы делали еще длиннее, приобретало жалкий вид, когда он хотел казаться приветливым.

– Я вовсе не хмурюсь, – Снефрид продолжала улыбаться, хотя вот сейчас ей захотелось нахмуриться: зачем Фроди выдумывает то, чего нет?

– Но я же вижу, вижу! Ты думаешь, опять приехал этот докучливый… э… а я вынуждена принимать его… э…

При виде Снефрид, и в скромной домашней одежде величавой, как молодая норна, мужчины и покрепче духом, чем увалень Фроди, смущались и принимались блеять. Черты продолговатого, худощавого лица у нее были правильные, но скорее жесткие, чем тонкие, подбородок угловатый; лишь в профиль ее лицо выглядело изящно благодаря тонкому, с легкой горбинкой носу и выразительному высокому лбу. Да и взгляд больших глаз у нее был пристальным, сосредоточенным, как у мужчины. Так смотрят, держа в руках обнаженный клинок, и эти серебристо-серые глаза сами напоминали блестящую сталь. Но никто не считал Снефрид женщиной суровой или недружелюбной. Стоило на ее ярких, довольно пухлых губах появиться улыбке – и все лицо менялось, как по волшебству, черты смягчались, во взгляде появлялась приветливость и сердечное доверие. Говорили, что кровь альвов позволяет ей выглядеть то несгибаемой, как клинок из серебра, то нежной, как цветок шиповника, по своему выбору. Толкуя за пивом, все мужчины сходились, что нет в «сотне» корабельного округа женщины более прелестной. Ульвара называли редким везунчиком, что сумел раздобыть такую жену, и при этом редким болваном, что по полгода пропадает за морями, оставляя ее одну. Вокруг другой молодой женщины в таком положении вились бы сплетни, но Снефрид обладала способностью одним взглядом заморозить недостойные помыслы. Даже в эти последние годы, когда она жила то одна, то у отца, будто вдова, а муж ее пропадал неведомо где, ее окружало такое достоинство, будто она королева, ждущая мужа с победоносной войны.

– Я вовсе так не думаю, Фроди, – сказала она, и сейчас ее серебристый взор выражал мягкую снисходительность. – Мы с отцом всегда тебе рады.

Фроди был слишком незначительным противником, чтобы она извлекла свой «серебряный клинок», но и не настолько приятным человеком, чтобы подносить ему цветок своей улыбки. И Фроди, похоже, чувствовал, что его она просто не удостаивает настоящим вниманием.

– Не подумай, я к вам вовсе не по тому делу! – оживленно продолжал он. – Скажу вам честно, взяли бы тролли это дело, я был бы только рад! Это все Кальв, Кальв это все, клянусь вам! Я бы давно уже на те деньги плюнул и забыл, плюнул и забыл! – Фроди махнул пухлой рукой. – Ну бы их в синюю скалу! Но это все Кальв, он уперся!

– Нет смысла это обсуждать, – попытался остановить его Асбранд. – Конунг же решил: раз уж людей ограбили викинги, никто в этом не виноват…

– Да, конунг прислушался к тебе… я очень рад, очень рад! – поспешил уточнить Фроди. – Я вовсе не стал бы подавать с этим в суд, но Кальв решил это дело за нас двоих! Мол, если Ульвар вез товар, то он и отвечает…

– Хватит об этом, Фроди, – настойчиво посоветовала Снефрид. – Мы же здесь не на тинге, и конунга тут нет. Сейчас я принесу вам пива.

– Спасибо тебе, Снефрид, ты такая хорошая, добрая хозяйка! А я с чем приехал-то, Асбранд, – не давая ей уйти, Фроди повернулся к отцу. – Тоже ради хозяйки. Ради моей бедной Гуннхильд. Я вот надумал: для такой хорошей женщины нужно сделать поминальный камень, нужно сделать! Ты ведь сделаешь его для меня, то есть для нее?

– Нечасто приходится ставить камни по женщине, – Асбранд слегка удивился, – но отчего же нет? Это желание делает тебе честь, Фроди.

– Да что мне, я хочу ей оказать честь, ей! Напиши, мол, так: Фроди поставил камень по Гуннхильд, своей жене, самой лучшей хозяйке на хуторе Синий Лес…

– Ты выбрал место?

– Да, возле хутора, где у нас овечий выпас, перед ельником есть каменистый склон, и там несколько хороших мест – гладкий камень, и мха нет, вот такой! – Фроди раскинул длинные руки. – Можно сделать такого красивого, знаешь, змея, чтобы он вился, змея! Всякий, кто будет ехать по склону, непременно увидит надпись, увидит! Прочтет, если сведущ, и скажет: вот, мол, какая была достойная женщина эта Гуннхильд, достойная, если по ней сделали камень!

– И зме́я! – невольно подхватила Снефрид. – Но это получается, отцу придется ехать к вам на все время работы.

– Надо ехать, да, надо ехать! Но я буду только рад принять у себя Асбранда хоть на месяц, хоть на два! Хоть до самого йоля! – Фроди заморгал своими желтовато-серыми глазами, которые Снефрид про себя называла козьими. – Я бы и тебя пригласил с ним заодно, проведите у меня хоть всю зиму, я будут только рад, только рад!

– Но мы же не можем оставить дом совсем без хозяев… – Снефрид вовсе не тянуло к обществу Фроди.

– Это я понимаю, понимаю! Хорошая хозяйка не может… Я умею ценить хорошую хозяйку, вот, как моя Гуннхильд. Всякий, кто поедет по склону, увидит надпись и скажет: вот, мол, была достойная женщина…

Снефрид улыбнулась еще раз, благодаря за приглашение, и собралась уйти, давая понять, что у нее дела по хозяйству.

– Постой! – задержал ее отец. – Приезжал парень – твоя тетка хочет тебя видеть.

– Хравнхильд? – Снефрид раскрыла глаза, хотя у нее имелась всего одна тетка.

– Да. Парень из Лосиной Горы проезжал мимо и сказал, она просит тебя ее навестить.

– Она захворала?

– Про это он ничего не сказал. Сказал, что ты не пожалеешь, если приедешь, так она просила передать.

– Тогда я, пожалуй, поеду прямо сейчас. Ведь если ты уедешь с Фроди, мне потом не удастся отлучиться из дома.

– Тетку надо навестить, надо! – одобрил Фроди, как будто Снефрид нуждалась в его одобрении. – Когда у людей мало родни, надо особенно ценить ту, что есть, надо ценить!

С облегчением попрощавшись с ним – Фроди был из тех людей, что вроде бы приветливы с вами, но нагоняют досаду и тоску, – Снефрид заглянула в женский покой, чтобы оставить Мьёлль поручения по хозяйству, потом надела зеленый шерстяной чепчик, серый кафтан и на всякий случай накидку из грубой шерсти – мог пойти дождь, – и отправилась седлать лошадь.

Ехать было не очень далеко – два с половиной роздыха. Едва миновал полдень, день прояснялся, и Снефрид надеялась, что обойдется без дождя. Нынешнюю пору года, пусть холодную и дождливую, Снефрид считала самой красивой: весной и летом нет такого разнообразия красок, как сейчас, когда листва, хвоя, мхи на валунах и каменистых склонах пестрят всеми оттенками зеленого, желтого, красного, бурого, сизого, а небо, то голубое, то серое, служит этому отличной подкладкой. От свежего ветра она разрумянилась, ветер вытащил из-под чепчика несколько прядей прямых светлых волос, и если бы незнакомый человек встретил ее на каменистой тропе через ельник, верхом на светло-серой Ласточке, то мог бы подумать, что эта величавая красавица с серебристыми глазами – настоящая дочь конунга Альвхейма.

Тетка Хравнхильд, сестра Виглинд, замужем никогда не была и до сих пор жила на старом отцовском хуторе, под названием Каменистое Озеро. Само озеро лежало от него в полусотне шагов – мелкое, не очень большое, оно было все усыпано торчащими из воды серо-бурыми гладкими камнями. В детстве, пока Виглинд была жива, Снефрид иногда ездила сюда вместе с матерью, и ей казалось, что эти камни – чудовища, которые днем притворяются мертвыми, а ночью начинают шевелиться, могут даже выползать на берег, если заметят поживу… Особенно Ульвар, тогда еще подросток, старался начинить ее голову такими россказнями, уверял даже, будто бывал на Каменистом Озере светлыми летними ночами и сам видел, как чудовища утащили то курицу – только перья остались на берегу, – то лося, что приходил попить воды, – одни рога остались, – то неосторожную девочку («одна косичка осталась», добавляла Снефрид). И что он якобы видел, как Хравнхильд в полночь выходит на берег и творит заклинания, чтобы оживить этих чудовищ. Снефрид надменно отвечала ему, что не верит в эти глупости, но в душе не была так уверена.

Когда Снефрид подъехала, тетки нигде не было видно, только четыре ее козы бродили по ближнему пригорку. Старый длинный дом был разделен на три части: середина была жилой, а по бокам располагались хлев и кладовка, в каждое помещение вела отдельная дверь. Оставив Ласточку под навесом, Снефрид прошла в дом. Огонь в очаге почти угас, и Снефрид подложила несколько мелких полешек. Как всегда, еще на входе ее охватил запах сухих трав. У Хравнхильд их было великое множество – все полки, все балки были увешаны сухими пучками или льняными мешочками с сушеными листьями или корешками. Хравнхильд была самой лучшей в корабельном округе лекаркой. А еще она была повитухой, вёльвой и могла предсказать судьбу новорожденному.

Позади скрипнула дверь. Снефрид обернулась.

– Это ты! – Хравнхильд, остановившись у порога, в выразительном изумлении широко открыла глаза. – Уже и прискакала!

– Ты же видела мою лошадь. Привет и здоровья тебе, Хравнхильд, – приветливо сказала Снефрид, но не подошла: целоваться у них с теткой не было в обычае.

– Не думала, что ты так скоро найдешь время!

– Моему отцу придется уехать из дома, тогда я уж точно его не найду.

– Стало быть, я должна поблагодарить норн за то, что вынуждают его уехать!

– Хравнхильд, ты же хотела меня видеть? – невозмутимо спросила Снефрид. – Или мне отправиться обратно?

Она давно привыкла к язвительным повадкам тетки – та и с Виглинд, пока сестра была жива, обращалась так же, а со дня ее смерти перенесла это обращение на племянницу. Значит, сочла ее достойной заменой.

Ничего не ответив, Хравнхильд прошла и села возле очага, пошевелила огонь. Она была лет на семь-восемь старше Виглинд, и сейчас ей было пятьдесят без малого. Одетая в платье из серой шерсти и такой же хангерок без застежек, подпоясанная передником, с подолом, слегка испачканным сажей от котла, Хравнхильд тем не менее не выглядела бедной – так могла бы выглядеть хозяйка богатой усадьбы, если бы оделась похуже, чтобы, скажем, принять теленка у любимой коровы. Дело было в выражении лица – таком, будто она одета в узорные греческие шелка; мысли ее были сосредоточены на таких важных предметах, что беспокоиться об одежде было ниже ее достоинства. Подрастая и начиная задумываться об этих делах, Снефрид недоумевала: почему Хравнхильд не вышла замуж? Она ведь была весьма хороша собой, даже красивее, чем Виглинд. Такое же, как у Снефрид, продолговатое, высоколобое лицо, но черты тоньше, изящнее; высокие скулы, довольно яркие голубые глаза при темно-русых волосах и черных бровях казались еще ярче – будто чистые озера, зеркала летнего неба. От этой красоты и сейчас сохранилось немало – лицо тетки покрылось морщинами, волосы наполовину поседели, но черты еще не поплыли, глаза не потускнели. Наверняка тридцать лет назад нашлось бы немало желающих на ней жениться. Но правды Снефрид не знала: Виглинд уже умерла, когда ее дочь начала над этим задумываться, родителей матери Снефрид не знала. Ее собственный отец хмурился при упоминании свояченицы и никогда к ней не ездил, и Снефрид не решалась его расспрашивать. Возможно, Хравнхильд была низкого мнения о мужчинах и замужестве вообще – когда Снефрид собралась замуж за Ульвара, тетка так решительно возражала, что даже сама приехала в Оленьи Поляны и пыталась отговорить Асбранда от этой свадьбы. Снефрид их разговора не слышала, но запомнила, что с того дня отец вовсе не желал видеться с Хравнхильд, ни у нее дома, ни у себя. Но Снефрид не запрещал к ней ездить – все-таки единственная родственница.

– Нет ли вестей о твоем беглеце?

Хравнхильд никогда не называла Ульвара по имени.

– Откуда же им теперь взяться? – Снефрид покачала головой. – Теперь до лета никаких вестей не будет, разве руны что подскажут.

– У госпожи Алов тоже ничего не слышно.

– Ты была там?

– Нет, она присылала вчера ко мне человека. Привез хорошие гостинцы – от пира Зимнего Полнолуния. Я затем тебя и позвала – мне одной столько окороков, сыров и пирогов не съесть, хочу отдать тебе половину. И еще прислала мне шубу на лисе. Вон, погляди, – Хравнхильд с удовольствием кивнула на стену, где висела новая вещь – шуба, крытая светло-синей шерстью, с отделкой из шелковой тесьмы. В обычном темном доме она выглядела чужеродно, будто где-то тут сидит богатая гостья.

– Роскошный дар, – согласилась Снефрид, подойдя поближе рассмотреть тесьму.

– Тебе ведь такого не подарят те болтуны, что таскаются к твоему отцу.

– Мне есть в чем ходить, – Снефрид улыбнулась. – К тому же пришлось бы слишком много даров готовить им в ответ.

– Если бы ты послушала меня, то и тебе присылали бы самые богатые дары, за которые не надо давать отдарков.

– Хравнхильд, мы уже об этом говорили, – Снефрид снова села и разгладила платье на коленях. – Я не хочу быть чересчур мудрой. Мне хватает дел по своему хозяйству, я не могу управляться еще с чьей-то судьбой.

– Тебе придется. Норны выбрали тебя, я это знаю с твоего рождения. Но я сама тогда была еще молода и сдуру сказала об этом твоему отцу. За то он меня и невзлюбил с того самого дня. Потому и выпихнул тебя еще девчонкой замуж за того простофилю, что боялся…

– Вовсе отец меня не выпихнул! – перебила ее Снефрид. – Я сама хотела выйти за Ульвара. И не жалею об этом. И вовсе он не простофиля…

– Ну а кто же он? Что, те двое больше не требуют с тебя своих денег? Фроди Тюлень и Кальв Деревяшка?

Снефрид невольно засмеялась новым прозвищам, которые тетка дала ее неприятелям.

– Фроди сегодня был у нас. Позвал отца делать камень по его жене. И сказал, что вовсе не по этому делу – он, дескать, вовсе его не хотел, это все Кальв…

– Ты его слушай больше! Они с Кальвом поют одну и ту же песню, хоть и разными голосами. Оба они мечтают ободрать тебя, как вяленую треску, чтобы остался один голый хребет. Только Фроди похитрее – валит все на Кальва, таскается к вам, притворяется другом, чтобы повернее знать, как у вас дела. Ему только и надо, что выяснить, остались ли у тебя деньги и стоит ли подносить подарки конунгу и всем его приближенным, кто может ему помочь. Чтобы не оказалось, что он роздал даров на бо́льшую стоимость, чем сможет выиграть. Говоришь, он хочет заказать камень по жене? И небось с надписью, какой прекрасной женщиной была эта толстая клуша? Эта гора жира, что была славна только своей походкой – будто тюлень, ползущий по суше?

Снефрид не могла не засмеяться – обладая злым языком, Хравнхильд была точна в свои оценках. Покойная Гуннхильд, достойная супруга Фроди, была ростом с него и не менее дородна. Ульвар когда-то рассказывал, будто однажды стадо тюленей рванулось на берег, увидев там Гуннхильд и приняв ее за самку своей породы. Гуннхильд, дескать, была польщена, но Фроди вступил с тюленями в бой. Конечно, это была неправда, но Ульвар так смешно рассказывал, изображая приступ пылающих страстью тюленей, что Снефрид и сейчас улыбалась, вспоминая об этом.

– Это Фроди не ради нее старается, – продолжала Хравнхильд, – а ради тебя! Хочет показать, какой он хороший муж! Вот увидишь – еще до йоля он к тебе посватается.

Тут Снефрид захохотала еще пуще. Она – и Фроди! Да любой умер бы со смеху, вообразив такую пару!

– Но как… как он ко мне… посватается, – с трудом выговорила она, – если мой муж… жив! Если бы они с Кальвом думали иначе, то не пытались бы с ним судиться.

– Он сыщет способ тебя убедить.

Снефрид уняла смех: в голосе тетки послышалось предостережение.

– Эти двое от тебя не отстанут. Если они и не смогут выжать из тебя деньги, Фроди будет домогаться тебя самой. На самом деле, такая плата ему даже больше понравится.

Снефрид лишь чуть свела свои светлые, красиво выписанные брови, но взгляд ее приобрел твердость и остроту клинка. Это казалось нелепым, но Хравнхильд славилась точностью своих предсказаний.

– И лучше бы тебе было послушать меня, – продолжала Хравнхильд. – Если ты возьмешь мой жезл, то ни Фроди, ни Кальв, ни сам конунг ётунов не смогут ни к чему тебя принудить. Они все будут лебезить перед тобой, как сейчас передо мной, и госпожа Алов будет слать тебе подарки.

– Но зачем она будет слать мне подарки, когда у нее есть ты! – будто защищаясь, ответила Снефрид.

– Я не вечна. Хоть я и была моложе, чем ты сейчас, когда принимала старшего сына Алов, он намного меня переживет. Его нить намного длиннее моей. И твоя нить такой же длины. А его нить обязательно нужно передать. Оставшись без своей норны, он натворит немало бед.

– Так неужели тебе некому его передать? – Снефрид беспокойно поерзала на месте. – Наверняка ты знаешь других женщин, таких же мудрых, как ты…

Она точно знала, чего хочет, а чего не хочет, но воля тетки не уступала по твердости ее воле, да к тому же была подкреплена вдвое большим жизненным опытом. Прожив полжизни одна, та привыкла во всем поступать по-своему, и Снефрид было трудно с нею спорить.

– Ваши нити связаны! Ты последуешь за ним. Так тебе суждено.

– Нет! – Снефрид встала на ноги, чувствуя, что должна бороться против попыток ее принудить, пусть даже со стороны судьбы. – У меня есть муж. И мне не нужны другие мужчины, и никуда я не собираюсь следовать за тем, кого даже не знаю…

– Ты не можешь этого изменить! – Хравнхильд тоже встала. – Как будто это я придумала! Так суждено!

Они стояли напротив друг друга, разделенные низким, обложенным крупными валунами очагом, где уже почти угас огонь. Две женщины и впрямь напоминали норн, спорящих над колыбелью новорожденного, – одна молодая, другая средних лет, одна светлая, как день, другая темная, как сумерки, и при том наделенные сходством, которое любому бросилось бы в глаза. Даже не зная сути их спора, всякий признал бы правой темную норну – само это сходство говорило, что младшая напрасно противится судьбе. Старая собака Хравнхильд, спавшая у очага, встревоженно подняла голову и села.

– И твой отец об этом знал! Он потому и выпихнул тебя замуж, едва это стало прилично, за первого, за кого было прилично отдать, что хотел отогнать твою судьбу. И вот к чему это привело – твой муж сгинул, но так, что ты не можешь взять другого, поэтому к тебе и не посватается никого поумнее, чем этот Фроди. Судьбу не обманешь. Она упрямее любого упрямца, и у нее много времени. Больше, чем человеческая жизнь.

– Мне не нужна такая судьба! – Снефрид старалась говорить твердо, но от волнения у нее дрожал голос. – Я мало об этом знаю… но достаточно, чтобы не желать знать больше! Мне не нужен твой жезл, не нужны подарки. И Ульвар когда-нибудь вернется. Отец раскидывал руны и знает: он жив и на свободе. У него не так уж плохи дела. Скорее хороши, чем плохи. Можешь ты утверждать, что это неправда?

– Отчего же, не могу, – Хравнхильд усмехнулась не без ехидства. – Он может быть жив, на свободе и даже нажил некое богатство. Но здесь, в нашем округе, в Свеаланде его ноги больше не будет никогда! Что тебе толку от мужа где-нибудь… в Грикланде! А покровительство знатных людей тебе очень даже пригодится. Ты думаешь, просто так конунг отклонил жалобы этих двух выродков? Госпожа Алов замолвила за вас словечко Фридлейву, а он – конунгу.

– Хорошо, что конунг не знал об ее участии! Говорят, он не слишком хорошо о ней отзывается!

– Может, и так, но Фридлейв не оставляет мысли жениться на Алов, а потому выполнит любую ее просьбу. А ты можешь сама стать настолько сильной, что не будешь нуждаться в их помощи. Иначе эти двое обдерут тебя, как треску, и ты останешься в одной рубашке. И все равно придешь ко мне, чтобы я не дала тебе умереть с голоду, и все равно примешь твою судьбу, но только более дорогой ценой, чем сейчас. Я тебе дело предлагаю.

– Я не желаю… этим заниматься, – Снефрид упрямо потрясла головой.

– Ты еще не знаешь, что такое настоящая сила, – тихо, не то мечтательно, не то маняще ответила Хравнхильд, и в голосе ее звучало вдохновение. – Что такое настоящее могущество. Тебе лишь не хватает смелости оторваться от старых привычек. Это все твой отец – все пытался сделать из тебя женщину, как все! Но если ты сойдешь с этой дороги, то будешь упиваться тем, чего сейчас боишься. Ты еще так молода – у тебя так много времени впереди, чтобы обрести знания, силу и влияние. Ты сможешь повелевать самыми могущественными людьми… даже конунгами. Станешь, как те великие вёльвы древности, без совета которых конунги не начинали походов. Как Идибера и Альбрюн! Если бы ты…

Хравнхильд вдруг замерла, будто у нее перехватило дыхание, и замерла с открытым ртом. Снефрид пронзил испуг – она так ясно представила, что тетка умрет в это самое мгновение, пораженная невидимым «копьем дверга»[4], и рухнет с ног, прямо в очаг…

Но Хравнхильд не рухнула. Она снова сделала вдох и шагнула к Снефрид, обошла очаг, приблизилась и взяла ее за руку. Снефрид не отстранилась – испуг еще жил в ней, она была готова поддержать тетку. Собака, виляя хвостом, стала соваться носом в их руки, будто тоже участвуя.

– Это она… – зашептала Хравнхильд ей в самое ухо; они были совершенно одного роста. – Старая… старая паучиха… Никто не знает, где она таится, в какой щели прячется, но она оттуда видит и слышит все.

– К-кто? – прошептала Снефрид.

Ее продрало морозом по спине – немалая угроза нужна, чтобы напугать Хравнхильд.

– Вирд-кона Бьёрна конунга, – почти совсем неслышно ответила та. – Ему пошел восьмой десяток. А ей, выходит, уже лет под сто. Хотя, может, она и передала свой жезл, и сейчас его вирд-кона – такая же молодая и красивая, как ты. Только ему уже с нее в этом смысле мало толку. Но она может продлевать ему жизнь, отнимая жизнь его потомков. Она убила младшего сына Алов, чтобы подкормить силу его деда. Алов боится, что она убьет и двух остальных, и правильно боится. Прошло уже лет шесть – та сила истощилась, нужна новая подкормка. Алов осыплет тебя серебром, если поверит, чтобы ты можешь защитить двух оставшихся.

– Но я не могу!

– Ты сможешь, если я тебя научу. Если ты возьмешь жезл. Не упрямься. Твоим упрямством ты вредишь и себе, и мне, и сыновьям Алов.

– Вот уж кто меня не беспокоит! – фыркнула Снефрид. – Пусть они сами заботятся о себе.

– Ты не уйдешь от своей нити. Ведь это все равно что пытаться уйти от собственных кровеносных вен. Твой жребий давно нарезан. Противясь ему, ты лишь заставишь судьбу… применить силу. Разве тебе станет от этого лучше? Я знаю, ты гордая, и силы тебе не занимать. Но судьба сильнее всякого. Даже Бьёрна конунга. И представь, что ты станешь той, кто положит предел его жизни…

– Хравнхильд, что ты такое говоришь! – дрожа, взмолилась Снефрид и в тревоге оглянулась на дверь.

На хуторе, кроме Хравнхильд, имелись только куры, козы и старый работник Кари, который не мог подслушать, поскольку уже много лет был совсем глух. Но Снефрид содрогалась, будто на нее лили ледяную воду. Тетка совсем сошла с ума – говорит о том, чтобы колдовством причинить вред самому конунгу! За одни разговоры их обеих утопят, надев на головы по кожаному мешку. Да и чем плох Бьёрн конунг – Снефрид он ничего худого не сделал. А что живет третий срок и, как говорят, питается отнятыми жизнями своих потомков, то Снефрид – не из его потомков и ей ничего не грозит. Если она не будет слушать свою безумную тетку.

– Я говорю о том, что если старый Бьёрн наконец умрет, то конунгом станет старший сын Алов. И если он будет знать, что ты помогла ему в этом… Не знаю, сумеешь ли ты заставить его сделать тебя своей королевой, но даже если и нет, влияние на него ты будешь иметь больше, чем любая законная королева. Всю жизнь, даже когда молодость и красота покинут вас обоих. Ты говоришь, он – дикий зверь? Да, это правда. Так и есть. Он по заслугам носит медвежью шкуру – не как иные хвастуны, что напялят ее на свои хилые плечи и притворяются берсерками, чтобы выманить у трусливых бондов овцу и бочонок пива. Нет, этот – настоящий. Истинный дух Одина кипит в его жилах. И ты будешь повелевать им, будто своим ручным хорьком. Он будет жаться к твоим коленям, будто преданный пес. Он разорвет любого, кто худо на тебя взглянет, а сам будет лизать тебе ноги, руки…

У Снефрид кружилась голова – тетка словно рассказывала ей сагу о древних временах, страшную сагу, не имеющую никакой связи с ее жизнью. Это в сагах норны являются при рождении конунга, предрекает ему судьбу и оберегают всю жизнь. Приносят удачу и даруют победы. Но где те норны – и где она, Снефрид с хутора Оленьи Поляны?

При последних словах тетки ее снова передернуло. От этих намеков перед нею распахивалась бездна – способная и дать силу сильному, и поглотить слабого. Эта бездна не знает милосердия и жалости к тому, кто позволит ей себя заметить, не обладая достаточной силой.

– «Медвежья жена» принимает звериный дух Одина, – зашептала Хравнхильд. – В себя. Освобождая тех, кто его принес. Делая их людьми. И потому они всегда слушаются ее, как не слушаются и родную мать – она ведь держит в своих руках их дух и разум. Не угоди они ей – и превратятся в бешеных псов, а потом – в изрубленные трупы. Они это знают. А теперь представь, что среди твоих питомцев будет не просто берсерк, но конунг-берсерк. Не каждый наследник конунга рождается с задатками берсерка, и уж тем более не каждый, в ком есть дух зверя, имеет право на власть конунга!

– Я вовсе этого не хочу! – простонала Снефрид, обессиленная этой борьбой.

– Это хочет тебя! – значительно выговорила Хравнхильд и опять села на скамью, обхватив руками колени.

Она тоже устала – под глазами ее залегли тени, морщины стали заметнее. Вся она как будто опала, и, в своем сером платье, слегка испачканном сажей, стала напоминать не женщину, а кучу ветоши. Тетка права, мелькнула мысль у Снефрид, она слабеет! Что если она больна и проживет недолго? Что если ей и в самом деле нужна преемница, а ее не будет…

Снефрид не собиралась становиться преемницей тетки, но в этот миг поверила, что останься жезл вёльвы без хозяйки – это принесет неисчислимые беды.

– Мне пора домой, – прошептала Снефрид. – Не то стемнеет, а луны сейчас нет.

– Поезжай, – кивнула Хравнхильд. – Я приготовила тебе, вон, возьми, – она кивнула на ларь у двери, где на крышке лежал мешок. – Там два окорока, сыры, хлеб…

Снефрид не очень-то хотелось брать эти дары – после всего услышанного они казались ей платой за ее согласие. Но и отказаться она не посмела, боясь обидеть тетку.

– Благодарю тебя, – Снефрид надела кафтан и взяла мешок. – Будь осторожнее! – вырвалось у нее, и снова представилась какая-то неведомая старуха, сидящая с прялкой в расселинах скал и прядущая злые чары.

– Мне уже нечего себя беречь, моя сила иссякает. – Хравнхильд посмотрела на нее запавшими глазами. – А вот если однажды ты найдешь меня мертвой, тебе куда труднее будет разобраться в том, что делать.

– Не говори так. Если та старуха живет сто лет, почему ты не сможешь?

– Она уже однажды переселилась в другое тело, помоложе, и совсем скоро ей придется проделать это снова. Но ты ведь предпочла бы взять мой жезл, а не отдать мне твою молодую жизнь, ведь так?

– Ты что – мне угрожаешь? – Снефрид вдруг увидела в тетке ту страшную колдунью.

– Нет. Ты дочь моей сестры, я не причиню тебе вреда. Я пытаюсь уберечь тебя от ненужных бед. Ты сама себе вредишь. Но если уж ты не желаешь верить, то мне тебя не убедить. Это сделают другие. И помогите нам, асиньи, чтобы я в то время еще оказалась жива!

С этим Снефрид и распрощалась с теткой Хравнхильд. Привязав мешок к седлу Ласточки, она взобралась на камень у стены хлева, оттуда в седло и поехала в сторону дома. Над озером поднимался туман, в ельниках кричали совы. Снефрид старалась не оглядываться, но серые спины озерных чудовищ сами собой приходили ей на ум.

Глава 2

Снефрид не была пугливой, однако прошло несколько дней, прежде чем она смогла избавиться от тягостного впечатления, оставленного свиданием с теткой. К счастью, отца не было дома, а Мьёлль только посматривала на нее вопросительно, и Снефрид старалась разгладить лоб. Возможно, у Хравнхильд расстроилось здоровье, а женщине в ее годах нетрудно вообразить, что ее уже ждет погребальный костер. Отсюда эта угрюмость, склонность к мрачным и грозным пророчествам. Но ее это все не касается. Снефрид не чувствовала в себе никакого призвания к сотворению чар и не желала этого.

Больше ее волновало другое: верны ли слова Хравнхильд насчет Ульвара? Верно ли, что он за прошедшие три года нажил богатство и находится в Грикланде? Если так, почему не дает о себе знать? Хравнхильд сказала, что домой в Свеаланд он никогда не вернется. Неужели это тоже правда? При мысли об этом Снефрид охватывала растерянность. Все эти три года она ждала – ждала и надеялась, что однажды Ульвар вернется и они заживут как прежде. Ну а если нет? Что ей тогда делать – одной, не женой и не вдовой? Остаться с отцом, пережить его, сделаться со временем такой же, как Хравнхильд – одинокой и немного не в своем уме? Только ей госпожа Алов покровительствовать не будет.

И когда Снефрид доходила до этой мысли, тихой змейкой вползала следующая: так может, стоило бы… Ну, не соглашаться, а разузнать получше, чего от нее хочет Хравнхильд? Что от нее потребуется? Может, все не так уж страшно?

– Смотрю, не пошли тебе впрок теткины дары, – заметила как-то Мьёлль. – С тех пор как ты приехала от нее с этими окороками, ты все хмуришься. Лучше бы мы своим сыром питались, чем есть чужую свинину пополам с тоской.

Мьёлль сейчас было чуть меньше сорока. Сразу после женитьбы на Виглинд Асбранд купил на большом рынке в Бьёрко молоденькую рабыню с белой как молоко кожей, светлыми глазами и белесыми ресницами. За эту белизну Виглинд дала ей имя Мьёлль[5]; выяснить ее настоящее имя тогда не удалось, поскольку девушка, финка родом, не знала северного языка, и объясниться с нею поначалу удавалось только знаками. За прошедшие с тех пор двадцать с лишним лет она выучила язык (а заодно и привыкла к новому имени), два раза отвергла желающих ее выкупить, чтобы жениться, и Снефрид доверяла ей во всем.

– Она… я думаю, ей нездоровится, – ответила Снефрид, снова вспоминая осунувшееся лицо тетки. – Она грозит, что умрет, что однажды… я найду ее мертвой, и тогда мне придется… самой учиться управляться с ее жезлом вёльвы. А она уже не сможет мне помочь.

– Не лучше ли тебе тогда будет взять этот жезл да и бросить его в самое глубокое место Лебяжьего озера? Из чего он сделан?

– Кажется, из бронзы. Не помню, чтобы я его видела, но мне так кажется.

– Значит, утонет.

– Было бы неплохо. Но, понимаешь… а что если она говорит правду, и тогда… выбросить жезл будет все равно что выбросить узду – от этого строптивый жеребец не станет спокойнее.

– И кто этот жеребец? – Мьёлль поняла ее мысль.

– Она намекает, что это старший сын госпожи Алов из Тюленьего Камня.

– Из тех сыновей, что она родила от Бьёрнова сына?

– Да, которые считают себя наследниками Бьёрна, только он не хочет признавать этой женитьбы. Говорит, что он этого брака не разрешал, а значит, Алов Анунду была не жена, а наложница, и ее три сына – «дети рабыни». Сигурд хёвдинг предлагал ему хоть двадцать свидетелей, что его дочь была Анундом взята в жены «даром и словом», так как все это было на йольском пиру, но наш конунг упрям, как старый окаменевший тролль. Дело не в том, что он не верит в эту свадьбу, – Снефрид понизила голос. – Ему не нужны законные наследники. Ему нужны… его кровные потомки, потому что он умеет из них вытягивать жизнь, чтобы продлевать собственную.

– Чего же тут дивного? – Мьёлль двинула плечом, не переставая прясть серую шерсть осенней стрижки. – Если человеку восьмой десяток, а он все еще жив, как же тут обойтись без колдовства? Без колдовства столько не живут.

– Правда то, что уже четверо или пятеро его родичей-мужчин умерли молодыми, без всякой видимой причины. И сам Анунд тоже. С его женитьбы прошло лет пять или шесть, он там и жил в Тюленьем Камне у своего тестя, как однажды упал лицом на стол и умер мгновенно. Что это могло быть, кроме как удар копья «могучей жены»[6]? Больше ничего. Это многие люди видели, даже Фридлейв. Я несколько раз слышала, как он об этом рассказывал, он был на том пиру. Ну а кто же мог подослать эту «могучую жену» с ее невидимым копьем? – Теперь Снефрид говорила едва слышно. – Только старая вирд-кона самого Бьёрна. Больше это вроде бы никому не нужно.

– А кто такая эта вирд-кона? Его кормилица?

– Да! – несмотря на тревогу, Снефрид не могла не засмеяться этому сравнению. – Его старая кормилица. Только она кормила его не обычным молоком, а удачей.

– Как это?

– У знатных вождей, у конунгов и им подобных, есть спе-диса, – собственная диса, которая приходит к человеку при рождении и остается с ним на всю жизнь. Следует за ним в любой дороге, оберегает от бед, приносит удачу. Иногда их посылает сам Один или Фригг, так бывало в давние времена. А сейчас, чтобы у человека появилась спе-диса, ее нужно призвать. Для этого родители еще до рождения ребенка находят мудрую женщину – вирд-кону, которая умеет это сделать, и зовут ее в повитухи. Во время родов она призывает дух спе-дисы в саму себя. Она принимает ребенка, обмывает его, передает на руки отцу и предрекает ему судьбу. Очень важно найти хорошую, сильную вирд-кону. Хравнхильд уже в моих нынешних годах была такой. Моя мать рассказывала, что ее сестра лет с тринадцати только и бредила чарами. Ее учили родители – мои дед и бабка. Госпожа Алов и Анунд позвали ее, когда у них должен был родиться первенец. Именно ее, а не Лаугу, мою бабку, чтобы вирд-кона была помоложе и прожила подольше. Но теперь ей под пятьдесят, она хочет, чтобы я забрала ее жезл и вместе с ним обязанность быть вирд-коной… этого человека.

– Да уж, такого удальца не захочешь иметь в родне. Он, слышно, «морской конунг» и враждует с собственным дедом.

– Хорошего мало, но худшее не это. Если враги не могут одолеть человека, у которого есть вирд-кона, они ищут ее и стараются убить. Чтобы он остался без судьбы и стал легкой добычей. Поэтому вирд-кона хранит свои связи в глубокой тайне. Чтобы никто не догадывался, что именно эта женщина… На вид она может быть самой обычной.

– Да твоя тетка сошла с ума! – возмутилась Мьёлль. – Она хочет, чтобы тебя убили? Уж конечно, у этого берсерка врагов довольно, раз он хочет стать нашим конунгом, а никто другой этого не хочет!

– Ну, она не желает мне доли худшей, чем столько лет несла сама, – справедливости ради заметила Снефрид. – Если подумать, она уже в молодости была очень смелой женщиной, если решилась стать вирд-коной Анундовых сыновей, зная, что Бьёрн конунг их не признал. Правда, тогда она еще не знала, что он питается жизнями своих потомков. Ему в то время было лет пятьдесят. Кто же мог догадаться, что он желает жить вечно?

– Она могла думать, что Бьёрн все же помирится с сыном.

– Если бы все пошло как обычно, сейчас этот человек был бы нашим конунгом, а Хравнхильд – все равно что его кормилицей, почти матерью. Жила бы в богатстве и большом почете. Наверное, в молодости она считала, что стоит рискнуть. Она ведь была тогда моложе, чем я сейчас! Но конунг с его внуком не помирились, а только хуже поссорились. А главный ее враг даже не сам Бьёрн, а его вирд-кона. Никто не знает, кто она и где она. Даже сама Хравнхильд. И неизвестно, знает ли та старуха о ней.

– И если ты возьмешь тот жезл, то твоими врагами станут они все – наш старый конунг и его еще более старая диса? – недоверчиво произнесла Мьёлль.

Недоверие ее относилось к самому предложение: ясно же, что на всем свете не сыскать безрассудной женщины, способной на это.

Снефрид не ответила: безрассудство и впрямь получалось сверх всякого вероятия.

– И заодно сам Тор! – добавила она.

– Почему это Тор?

– Потому что он убивает «жен берсерков», а это те колдуньи и есть.

– Вот уж чего не хватало! – Мьёлль взглянула на кровлю женского покоя, будто опасалась, что Тор явится на бой прямо сейчас. – С Тором ты ведь не захочешь воевать?

– Да и к чему мне? – Снефрид двинула плечом. – Я не тщеславна. Мне не нужно этой силы и влияния, которыми она меня прельщает. Я хочу жить спокойно, пока не вернется мой муж. Она, кстати, подтвердила, что он жив и нажил богатство, только где-то далеко.

– Но ведь силой она не может сделать тебя своей наследницей?

– Нет, слава Фригг.

– Ну и забудь обо всем этом!

– Я так и собираюсь сделать…

Этот разговор, давший возможность выговорить все свои сомнения, успокоил Снефрид, но только отчасти. Мьёлль была женщина простая, но здравомыслящая. Если она уверена, что от жезла вирд-коны надо держаться подальше, то оно так и есть. Снефрид старалась утвердиться в мысли, что рассудила правильно. Она ухаживала за осенними козлятами, доила коз, делала сыр, пряла шерсть, пекла хлеб, и за этими обыденными делами все меньше верилось, что где-то существует колдовство, продлевающее жизнь жадному старику.

К тому времени как Асбранд вернулся домой из Синего Леса, Снефрид уже повеселела. И лишь иногда ощущение безопасности покидало ее – когда всплывал в памяти голос тетки и ее слова: «Это хочет тебя»…

* * *

На йольские пиры Асбранд снова был приглашен к Фридлейву хёвдингу, а Снефрид, Мьёлль и двое работников отпраздновали дома, с пивом и запеченным поросенком.

– Не видел ты там Фроди и Кальва? – спросила Снефрид, когда отец вернулся.

Не так чтобы ее очень занимали эти двое, но она помнила предостережения Хравнхильд: они, мол, от тебя так просто не отстанут.

– Нет, их не было. Кто-то говорил, что они поехали на йоль к конунгу в Уппсалу. Зато человека два-три, кто ездил мимо того склона, уже сказали мне, что камень Гуннхильд смотрится просто отлично!

– Да уж конечно, – подтвердил Оттар Сыворотка. – Я сам его видел. Сейчас, пока нет травы, а только снег и изморозь, красные руны на сером камне очень хорошо видны.

Оттар приехал вместе с Асбрандом – им, дескать, от Фридлейва по пути, почему же не заглянуть? Он уже второй год жил в Южном Склоне: купив хутор, Фридлейв сдал его Оттару внаем. В начале прошлой зимы, когда Снефрид перед продажей показывала хозяйство, Оттар между делом заметил: жаль, дескать, что нет достоверных известий о гибели твоего мужа, иначе тебе можно было бы никуда и не уезжать… Но Снефрид не так уж любила старый Гуннаров хутор, чтобы желать остаться там уже с другим мужем, поэтому сделала вид, будто не поняла. Но Оттар не обиделся – он признавал, что Снефрид имеет право быть разборчивой, – и все это время был им хорошим соседом.

– Как поживает твоя тетка Хравнхильд? – спросил он, когда Снефрид принесла им пиво.

В этот раз он не отказался, хотя на йоле у Фридлейва тоже поили пивом целых три дня, что сказывалось на свежести лиц Оттара и Асбранда.

– Я слышал, ее пригласили на пир в Тюлений Камень, к госпоже Алов?

– Да, ее каждую зиму туда приглашают.

– Она там делает предсказания? Помост, сиденье вёльвы, «призывающая песнь» и все такое, да?

– Я думаю, да, – Снефрид улыбнулась, вообразив свою тетку во всей славе.

– Можно сказать, что у женщины удачно сложилась жизнь, если она, хоть и не вышла замуж, пользуется у людей почетом за свою мудрость. Я вот еще что подумал, – Оттар покосился на Асбранда, уже знавшего, что он хочет сказать. – Я потолковал с твоим отцом, и он со мной согласился… – Асбранд кивнул. – Ведь о твоем муже уже третий год нет никаких вестей. Если он и летом не объявится, по всем обычаям, ты можешь считать его мертвым. Если ты снова выйдешь замуж, никто не подумает о тебе худого, наоборот, тебя сочтут разумной женщиной…

– О! – Снефрид оживилась. – Я еще до йоля говорила об Ульваре с Хравнхильд. Она сказала, что он жив и даже нажил богатство, хотя и находится где-то далеко – в Грикланде.

– В Грикланде? – Оттар в удивлении наклонился к ней через стол. – Что ему там делать без денег? Может, он там поступил на службу к самому кейсару?

– Может быть, и так! – многозначительно согласилась Снефрид. – Может быть, он там стал большим человеком! Скажем, начальником всей кейсаровой стражи!

– Ну а насчет его возвращения Хравнхильд что-нибудь сказала?

Снефрид вздохнула. Ей не хотелось прибегать к прямой лжи, но и знать все предсказания Хравнхильд Оттару было не обязательно.

– Я думаю, он накопил еще не все богатства, какие мог, поэтому и не торопится возвращаться.

– Ну что же, если человеку идет удача в одном месте, может, и не стоит его покидать, – согласился Оттар и заговорил о другом.

Но вот Оттар допил пиво, пересказал Снефрид все новости, услышанные на йольском пиру, уселся на свою мохноногую бурую кобылку и распрощался. Асбранд и Снефрид вышли его проводить.

– Вечно он ждать не будет, – заметил Асбранд, глядя гостю вслед, когда тот отъехал достаточно далеко. – Ты опять отказалась, и думаю, уже скоро на Южном Склоне будет хозяйничать Гро из Искристого Ручья.

– Неужели ты хотел выдать меня за Оттара? – Снефрид недоверчиво покосилась на отца. – Я же хорошо работаю, а ем, как мышка!

– Не хотел, зачем мне этого хотеть? Но Оттар – человек надежный, да и Фридлейв не оставит его без поддержки, если что… Это ведь Фридлейв говорил на пиру, что для тебя было бы разумнее признать мужа умершим и не ждать понапрасну. Ты молодая женщина… могут пойти разные глупые слухи.

– Но только подумай, как глупо я буду выглядеть, если Ульвар однажды вернется, весь нагруженный серебром и золотом, и в пурпурной одежде, которую ему подарил греческий кейсар, и расскажет, что тот дал ему в управление половину своей страны… а я уже замужем за Оттаром! И придется Ульвару тогда жениться на Гро! Да меня засмеют, что проворонила свое счастье.

– Да, это будет обидно, – глубокомысленно согласился Асбранд, и больше они об этом не говорили.

Снефрид немного мучила совесть. Она спрашивала себя: не из мелкого ли тщеславия она передает всем только благоприятную для Ульвара часть пророчеств Хравнхильд, скрывая то, что вернуться домой ему не суждено? Или пытается этими якобы шутками обмануть саму себя, закрыть глаза на то, что мужа она лишилась навсегда и надо что-то решать? Но при этой мысли она чувствовала себя как на берегу открытого моря, где нет ни целей, ни дорог.

Вечерами Снефрид и Мьёлль пряли у очага, в то время как Асбранд рассказывал какие-нибудь старинные предания: он знал их немало.

– В одном фюльке правил некогда конунг, которого звали Хринг. Жена его давно умерла, осталась единственная дочь по имени Хуннвёр, прекрасная собой и во всем искусная. Позади конунговой усадьбы стояла большая дикая гора, на ней никто не жил. И вот однажды в середине зимы спустился с этой горы человек огромного роста, по виду очень сильный и злобный, похожий больше на ётуна, чем на человека. В руках у него было копье с двумя остриями. Он подошел к дверям конунгова дома; охранники не хотели его впускать, и тогда он ударил их своим копьем, так что каждое острие вошло человеку в грудь и пронзило до самого хребта. Потом он вошел в палату и сказал Хрингу: «Меня зовут Харек Железный Череп. Ты, Хринг, стар и бессилен, поэтому я хочу, чтобы ты отдал мне твою власть и твою дочь, так и для людей будет лучше. Если тебе это не нравится, то я убью тебя, а Хуннвёр возьму в наложницы».

Дальше рассказывалось, как стали искать кого-нибудь, кто мог бы выйти на поединок с Хареком вместо старого конунга и спасти его дочь от этого брака. Нашелся лишь один молодой человек, всего пятнадцати лет, сын старика и старухи, живущих на уединенном острове, и Хуннвёр пообещала выйти за него, если он избавит ее от Харека.

– Вот видите, так бывает! – говорила Снефрид. – А иные люди так прославились подвигами в чужой стране, даже и в Грикланде, что сам кейсар посадил их рядом с собой.

– Как видишь, обычно этот отважный витязь женится на дочери дряхлого конунга, – замечал Асбранд.

– А что если у него дома была жена?

– В таком случае, не очень-то красиво он с нею обошелся, вот что я скажу! – сурово заметила Мьёлль.

– Так это же был парень пятнадцати лет, – заметил работник, Коль, который лежал, завернувшись в старый прожженный плащ, возле самого очага. – Это был очень ловкий парень, если успел жениться к пятнадцати годам.

– Ульвар не такой, – уверенно сказала Снефрид. – Он не променяет меня даже на дочь конунга!

– Значит, он не сможет унаследовать половину чьей-нибудь страны и когда-нибудь вернется.

– Он всегда был любимцем норн, – вздохнул Асбранд. – Нам надо верить, что они и сейчас его не покинули.

Снефрид легко представляла Ульвара героем подобной саги. Он достаточно хорош собой, чтобы понравиться даже дочери конунга: яркие серые глаза, правильные черты, русая бородка, немного вьющиеся волосы. Рослый, плечистый, оживленный и приветливый, он с первого взгляда нравился всем и легко приобретал друзей везде, куда ему случалось попасть. Как Снефрид понимала сейчас, его внешность и веселые повадки в немалой мере повлияли на ее решение выйти за него замуж; в пятнадцать-шестнадцать лет только сама Фригг смогла бы пренебречь этим и заглянуть в человека поглубже. Его легкомыслие, слабоволие, привычка излишне полагаться на доброту судьбы, не заботясь о себе, не бросались в глаза юной девушке так ясно, как потом стали очевидны жене. Благодаря этой же вере Ульвар был деятелен и храбр, поэтому не стоило удивляться, что однажды он ввязался в приключение, выбраться из которого благополучно у него не хватило сил.

– Хотела бы я знать, что же все-таки с ним случилось! – вырвалось у Снефрид, погруженной в эти мысли, пока взгляд ее не отрывался от янтарного грузика на нижнем конце веретена.

«Янтарь – это слезы самой Фрейи, – когда-то давно рассказывала Снефрид мать. – Она роняла их, пока ходила по миру, отыскивая Ода, своего мужа. Они падали в море и мерцали там огненным светом, отмечая ее путь. А путь ее лежал в самые дальние, самые темные области мира – в Нифльхель, где сидела огромная уродливая великанша, что пленила Ода и погрузила его в глубокий сон»…

А что если с Ульваром случилось что-то подобное? Когда прядешь, мысли бегут, как по нити, в неведомые дали; в один день Снефрид мысленно видела Ульвара сидящим в какой-то роскошной, убранной золотом палате рядом с девой в золотом платье; в другой вечер он уже виделся ей спящим где-то на дне мрачнейшего ущелья в черных скалах, а вместо дочери кейсара его сторожила старая троллиха с огромным носом и торчащими из пасти кривыми зубами… Снефрид чувствовала легкое беспокойство: если так, то никто Ульвара оттуда не спасет, кроме нее. Так водится, что плененного и очарованного спасает тот, кто предназначен ему в пару: девушку – мужчина, как Сигурд спас Брюнхильд, а мужчину – его жена или невеста. Думая о странствия Фрейи, Снефрид саму себя видела идущей по багряно-золотым облакам над спокойным морем, и в следах ее горели искры янтарных слез…

* * *

Дней через десять после йоля в Оленьих Полянах снова объявился Оттар Сыворотка, и его честное лицо выглядело озабоченным.

– Мне передали, что Фридлейв хёвдинг приглашает вас обоих к себе, – сообщил он вышедшему ему навстречу Асбранду. – Тебя и Снефрид. – И не успел Асбранд выразить удивление этому неурочному приглашению, как Оттар пояснил: – Есть кое-какие новости об Ульваре.

Асбранд провел его в дом, к очагу, и к ним вышла из женского покоя Снефрид.

– Фридлейв передал, что имеет некие новые сведения об Ульваре, – повторил для нее Оттар. – Я не знаю, в чем там суть, и не могу вам сказать. Но если вы соберетесь в дорогу сейчас, то я поеду с вами.

– Это… хорошие новости? – на всякий случай спросила Снефрид.

– Ммм… не знаю, – явным сомнением ответил Оттар. – Мне только передали… Ох, я забыл самое важное! Прибыл Олав ярл с дружиной. А с ним – Фроди и Кальв. Думаю, это все идет от них.

– Уж от этих двоих нам едва ли стоит ждать добра!

– Вы поедете?

– Конечно, мы поедем! Присядь, мы сейчас соберемся.

Отец стал отдавать распоряжения Мьёлль, Колю и Барди, их второму работнику, Снефрид ушла переодеваться. Пока она рылась в ларе с цветной одеждой, у нее дрожали руки, в мыслях мелькали все ее домыслы: Ульвар в золотой палате, Ульвар в черном ущелье… Неужели уже сегодня, после двух с лишним лет неизвестности, она узнает, где же он на самом деле!

Бьёрн конунг, слишком старый для путешествий, сам не ездил по пирам уже лет двадцать, и Снефрид никогда его не видела. Вместо Бьёрна каждую зиму дружину возил по стране его единственный ныне живой сын, Олав ярл. Олаву самому было уже около пятидесяти; каждую зиму после встречи возникали разговоры: мол, ему, должно быть, давно надоело ждать, когда отец пересядет на погребальный стул и освободит престол. Другие говорили, Олав, должно быть, почитает себя счастливым, что не разделил судьбу своих родичей, братьев и племянников, которые один за другим гибли в молодых годах, чтобы старый Бьёрн мог добавить их недожитую жизнь к своей. Снефрид вспоминала об этом, пока они втроем ехали к большой усадьбе Лебяжий Камень; заодно ей приходили на память речи Хравнхильд, и делалось неуютно. У Олава имелся сын Бьёрн; они двое да еще Эйрик с его младшим братом, которых старый Бьёрн не признавал, составляли круг его наследников. И если бы она, Снефрид, поддалась на уговоры тетки и взяла в свои руки жизненную нить Эйрика, это поставило бы ее в положение врага и Бьёрна конунга, и его сына Олава, которого ей сейчас предстоит увидеть.

Как будто ей своих забот мало!

До усадьбы Лебяжий Камень было больше трех роздыхов, и добирались около половины дня. По пути остановились погреться и покормить лошадей в усадьбе Искристый Ручей.

Усадьба Фридлейва лежала в долине, холмами защищенная от ветра с севера. Издали большой хозяйский дом напоминал перевернутую лодку – видно, ту самую, с которой Тор ловил в море Змея Мидгард. Немного выпуклая крыша из серой дранки, низко нахлобученная на стены из поперечно уложенных бревен, походила на шкуру того самого змея. В разные стороны от просторного теплого покоя отходили более узкие пристройки разного назначения. В последние дни было тепло и снег весь сошел; вокруг дома по долине бродило множество лошадей, на которых приехал Олав с дружиной. Он возил с собой по сорок человек и в каждом корабельном округе останавливался на три дня; в эти дни местный хёвдинг обязан был кормить его людей и поить пивом. Конечно, ни один самый богатый хозяин таких расходов бы не выдержал, и на это кормление Фридлейв после сбора урожая взимал подать со всех жителей своего округа: соленую и вяленую рыбу, скот, медом, ячмень и рожь для пива и хлеба.

Асбранд и Оттар с трудом отыскали свободное местечко на длинной коновязи, идущей вдоль всего дома: повидаться с сыном конунга съехалось немало народа. Женщин на эти пиры не приглашали, и на Снефрид, одетую в ее лучшее цветное платье, косились с любопытством и пониманием. Всем было ясно, зачем она здесь. Снефрид и жаждала, чтобы кто-то поскорее поведал ей новости, и боялась этого.

– Ступайте в дом, хёвдинг и Олав ярл сейчас там, – сказал им здешний управитель, Сальгард. – И с ними еще кое-кто из ваших давних знакомых!

Его ухмылка ничего хорошего не сулила. Попросив отца подождать ее, Снефрид обошла дом и зашла со стороны женского покоя – эта пристройка имела отдельную дверь. Фридлейв давно овдовел, и хозяйство в доме вела его старшая сестра Тордис, тоже вдова – особа рослая, полная, с уверенными и властными замашками. Взгляд у нее был такой, будто она не видит даже того человека, к которому обращается. Ульвар когда-то прозвал ее Тордис Корабельная Корма – намекая на изрядную ширину в нижней части.

Войдя, Снефрид окинула взглядом покой: служанки Тордис были заняты у нескольких больших котлов, готовя еду к вечернему пиру. Она сняла грубый плащ, в дороге защищавший ее от дождя и ветра, надела привезенную с собой желтую накидку, обшитую тканой шелковой тесьмой. Платье на ней было песочного цвета, хангерок поверх него – буро-красный, а шерстяной чепчик – травянисто-зеленый, обшитый плетеным цветным шнуром. В таком наряде Снефрид не сомневалась, что может смело предстать даже перед сыном конунга, вот только бы согреться немного, чтобы румянец ушел с кончика озябшего носа и остался только на щеках. Подойдя к очагу, она поздоровалась с женщинами и протянула руки к огню.

– Вот и ты! – перед нею появилась Тордис, уперев руки в необъятные бока. – Да, помню, вчера за тобою посылали.

– Привет и здоровья тебе, госпожа Тордис, – Снефрид улыбнулась ей, как улыбалась женщинам – широко, показывая отсутствие задних мыслей. – У вас все здоровы? Должно быть, прием стольких гостей причиняет тебе немало хлопот.

– Да я со своими хлопотами уж как-нибудь справлюсь. Вот поглядишь иной раз и подумаешь: спасибо добрым дисам, что мой Торве честно умер от горячки и погребен на Корабельном Поле, и никаких вестей от него мне ждать уже не нужно, и он не испортит мне жизнь, внезапно явившись из Хель!

– Но зачем же отчаиваться, он ведь умер всего девять лет назад! – вырвалось у Снефрид раньше, чем она успела подумать.

К счастью, Тордис не отличалась быстротой соображения, и, поглощенная своей мыслью, вообще ее не услышала.

– Ступай! – Она показала на дверь в другом конце женского покоя, которая вела прямо в большую палату. – Они все там.

Учтиво кивнув ей, Снефрид прошла через женский покой, мимо длинного очага, где висели три больших котла, нескольких ткацких станов, мимо множества любопытных взглядов. Едва она отворила дверь, как на нее обрушился гул голосов. В теплом покое было так много людей, что ей пришлось взобраться на спальный помост и помахать рукой, чтобы отец и Оттар, стоявшие ближе к другой двери, ее заметили. Величиной дом Фридлейва уступал, может, только хоромам самого конунга; в длину теплый покой имел шагов шестьдесят, а в ширину – не меньше двадцати. Высокую кровлю, куда уходил дым с трех длинных очагов, подпирали могучие резные столбы, на стенах висели тканые ковры, разноцветные круглые щиты и звериные шкуры. Вдоль всех стен тянулись широкие спальные помосты, перед ними стояли столы, а с внешней стороны – скамьи. Сейчас, пока ужинать еще не пришло время, на столах были только зажженные глиняные светильники в виде чаши, где фитиль плавал в китовом или тюленьем жире. На столбах, в железных подставках, горели факелы. Люди Олава частью лежали на помостах, частью сидели у столов и играли в кости или просто разговаривали. Когда Снефрид – красивая молодая женщина в ярком дорогом наряде, – шла через длинный покой, чтобы подойти к отцу, десятки голов поворачивались к ней, десятки глаз устремлялись следом.

Ближе к середине покоя на помосте сидел конунгов скальд, судя по лире в руках – довольно молодой человек с пышными, волной стоящими надо лбом русыми волосами и русой, с рыжеватыми проблесками бородой. Перебирая струны, из извлекал из лиры довольно нестройные звуки, видимо, думая о чем-то своем. Заметив любопытный взгляд Снефрид, сперва широко раскрыл глаза от удивления перед таким чудом, потом подмигнул ей.

В середине покоя было устроено на возвышении место для хозяина, двойной ширины, чтобы могла сесть хозяйка или почетный гость. Когда подавали еду, перед ним ставили особый небольшой стол на высоких опорах. Сейчас там сидели, лицом друг к другу, двое: Фридлейв хёвдинг и Олав ярл. Фридлейв – плотный, полноватый мужчина лет сорока пяти, с круглым лицом и густой рыжеватой бородой, – держал в руке рог для пива и напряженно вслушивался в речь собеседника – тот говорил негромко и даже вяло, мало заботясь, услышат ли его среди шума. Однако при виде Снефрид оба забыли о беседе и проводили ее заблестевшими глазами.

На середине покоя Снефрид встретилась с отцом; Асбранд тоже снял дорожный плащ и наскоро расчесал свою длинную светлую бороду. Управитель сообщил о них хозяину, и гостей пригласили подойти.

Олав – Снефрид несколько раз видела его и до этого, – был человеком среднего роста и грозным воином не выглядел. Полуседые волосы спускались до плеч, но от лба по бокам попятились до самой середины маковки, сумев оборонить от зубов времени лишь клин в самой середине. Усы его оставались еще довольно темными, но борода почти побелела; густые, косматые, прямо прочерченные брови сделались серыми. Широкий нос и довольно полные губы придавали Олаву властный вид, чему противоречил довольно вялый взгляд карих глаз. Зато богатством платья он, как положено такому человеку, выделялся даже в огромном покое: кафтан красной шерсти, с нашитыми поперек груди тонкими полосками узорного сине-зеленого шелка с серебряной тесьмой поверх них, а под кафтаном зеленая рубаха, обшитая по краям другим шелком, синим. На груди блестел узорный «молот Тора» на толстой цепи. Положение сына конунга приучило Олава держаться властно, однако по мягкому выражению лица, когда он за ним не следил, было видно, что строгость дается ему не без усилий и что обязанности своего положения он находит довольно обременительными.

– А, это та самая женщина, – негромко произнес он, глядя на Снефрид вполне дружелюбно. – С какими-то особенными глазами… Тут кое-какие люди хотят видеть тебя… Привет и здоровья тебе, Асбранд. – С Асбрандом Олав был знаком и раньше.

«Кое-какие» люди оказались теми, кого Снефрид и ожидала: Фроди и Кальв. Фроди имел виноватый вид, а Кальв – решительный и боевой. Кальв был моложе своего товарища – лет тридцати. Если Фроди напоминал тюленя, то Кальва Ульвар когда-то сравнивал с башмаком, который сушили слишком близко к огню и пересушили. У него было продолговатое, узкое лицо, немного сдавленное у висков, темные волосы мыском, небольшая, тоже острая бородка, длинный нос с острой горбинкой, ранние морщины на сухом смугловатом лице. Взгляд его близко поставленных серых глаз, пристальный и суровый, придавал ему настырный вид.

– Да, Олав ярл, на этих людей мы в присутствии Фридлейва хёвдинг приносим жалобу… – живо начал Кальв, но Олав замахал рукой, вынуждая замолчать:

– Не приносим! Не приносим! Я же сказал – жалобу не приму! Такие дела разбираются… э, весной, на тинге в Уппсале, а к тому же здесь… э, недостает свидетелей, так что по закону тут ничего не выйдет.

– Но мы вправе потребовать нового разбора дела, раз уж открылось кое-что новое.

– Кальв, не будешь ли ты так добр рассказать нам, что новое вам открылось? – обратился к нему Асбранд.

Асбранд с молодости был хорош собой, хоть и невысок ростом; наполовину поседевший, в вышитой желтой рубахе он выглядел очень хорошо, лицо его дышало умом и достоинством. Даже Кальв немного присмирел, вынужденный обращаться прямо к нему.

– На йольском пиру у конунга мы встретили одного человека… за ним послали, он сейчас подойдет.

– Чтобы не отнимать зря время у Олава ярла, поведай нам, что он вам сообщил.

Олав благосклонно кивнул: он сидел, сложив руки на коленях и привычно готовый выслушивать долгие споры.

– Этот человек, его зовут Гаут, он ездит с товарами в Дорестад и Хедебю. Этим летом он был в Хедебю и там на торгу увидел одного раба, который показался ему знакомым…

У Снефрид оборвалось сердце при этих словах. Хоть люди и говорили, что видели Ульвара живым и на свободе, но это было больше двух лет назад! Она уже почти услышала, как голос Кальва произнесет «в этом человеке Гаут признал Ульвара сына Гуннара», и пол качнулся под ногами.

– Тот человек был Траин, и его захватили в плен викинги под предводительством Эйрика Берсерка…

При этих словах Кальв покосился на Олава – речь шла о родном племяннике ярла, – но тот продолжал благодушно кивать.

– Вместе с другими людьми и еще тремя кораблями, – продолжал Кальв. – Траин плыл на корабле под названием «Куница», стюриманом там был Хромунд, и на нем везли свой товар торговые люди, в том числе и Ульвар сын Гуннара…

В это время к ним подошел еще один человек: средних лет, с круглым, довольно приятным лицом и длинными светлыми волосами, забранными в хвост.

– Вот он, Гаут! – обрадовался Кальв. – Я еще не успел рассказать самого главного, скажи этим людям, что ты знаешь о товаре Ульвара сына Гуннара?

– О товаре…

Гаут, заранее знавший, что его спросят об этом, повернулся с полной готовностью говорить, но наткнулся взглядом на лицо Снефрид и замолк.

В полутьме покоя, освещенного огнем очага, он не мог рассмотреть цвет ее глаз, но ее лицо, с его правильными жесткими чертами, ее пристальный взгляд, наводящий на мысль об остром клинке, смутили его, как будто он неожиданно для себя оказался перед таким собеседником, чье присутствие намного повысило значимость беседы.

– Что тебе известно о товаре моего мужа? – Снефрид переменила выражение лица на невинное, уголки ее ярких губ чуть приподнялись.

Но и это не ободрило Гаута, а смутило еще сильнее. Он знал, что ему предстоит увидеть жену Ульвара, но ему не сказали, что он окажется перед лицом женщины, прекрасной и уверенной, как молодая богиня Фригг.

– Мне известно… Траин рассказал, – начал он, и его лицо приняло виноватое выражение, – что весь товар Ульвара был сгружен с корабля еще до того, как корабль покинул Готланд. Перед этим Ульвара видели на гостином дворе, игравшим в кости с одним человеком из Хедебю, и вроде бы дела его шли неважно. Говорят, что оба они были порядком пьяны. Поэтому, когда с корабля сгрузили товар Ульвара, все сразу подумали, что он проиграл это товар.

– Вот! – с торжеством воскликнул Кальв. – Никто его не грабил! Никакие викинги! У него уже не было нашего товара, когда им повстречались викинги! А раз он сам проиграл наш товар, то по закону обязан вернуть нам его полную стоимость вместе с той прибылью, которую мы должны были за него выручить в Дорестаде!

Снефрид сохраняла на губах ту же легкую улыбку, но взгляд ее стал жестким, а сердце покатилось куда-то в глубину.

– Постойте! – Асбранд шагнул вперед. – Ты, Гаут, передаешь нам то, что узнал от Траина, так? А где сам Траин?

– Где-то там, в Дорестаде.

– Значит, единственный свидетель того, что товар Ульвара сгрузили с корабля, – раб, находящийся в Дорестаде?

– Поэтому я сразу сказал, что жалобу не приму, – негромко заметил Олав; теперь Снефрид разобрала, что он слегка пришепетывает, возможно, поэтому и привык говорить так тихо. – По закону такую жалобу нельзя рассматривать.

– Но если мы знаем, что товар сгрузили вовсе не там, где его должны были продать, это значит, что Ульвар его проиграл!

– Слова раба не считаются доказательством, так что ничего такого мы не знаем, – возразил Асбранд. – А к тому же Ульвар мог продать товар другому покупателю по более выгодной цене. Товар ваш ведь не был заказан кем-то в Хедебю? Значит, ничто не мешало продать его ближе к дому, если дадут подходящую цену.

– Но люди видели, как Ульвар играл в кости и имел огорченный вид!

– Это тоже видел Траин? – Асбранд повернулся к Гауту.

– Н-нет, – тот бросил смущенный взгляд на Снефрид, и она подбадривающе улыбнулась ему, но тем лишь увеличила его смятение. – Это ему рассказывали другие… кто видел ту игру.

– А свидетели игры неизвестны нам даже по именам, так?

– Асбранд, эти уловки вам не помогут! – воскликнул Кальв. – Теперь мы напали на след своих денег, и не беспокойся, мы его не потеряем! Летом, едва сойдет лед, я сам поплыву на Готланд, я найду свидетелей. Такое дело, чтобы человек проиграл пушнины стоимостью в две с лишним сотни серебра, не могло пройти незамеченным. Если спросить у людей, люди вспомнят! Я найду того человека из Хедебю, кто выиграл наш товар. Даже если мне придется ехать в Хедебю. И когда я его найду и привезу к конунгу, конунг рассмотрит нашу жалобу и вынесет справедливый приговор в нашу пользу!

Асбранд слегка переменился в лице: утешаться пока можно было только тем, что все это лишь замыслы.

– Если все это удастся осуществить, – так же негромко поддержал его опасения Олав, – то, э… конунг вынесет решение в их пользу. Поэтому я бы вам советовал… э, если можно, порешить дело миром.

– Пока что, Олав ярл, не доказано даже то, что товар был проигран, – напомнил Асбранд, – а не продан.

– А если он продан – где деньги? – впервые вступил в беседу Фроди.

– Да, где деньги? Где наши двести тридцать два эйрира, да сверх того прибыль?

– Что если они были на корабле? – предположил Асбранд. – Ульвара мог иметь причины послать прибыль домой, а сам остаться.

– Да что ты нам «лживые саги» плетешь? – возмутился Кальв. – Какая у него могла быть на это причина?

– Откуда мне знать? Но ты не докажешь, что ее не было, пока не найдешь свидетелей иного. Свободных свидетелей и находящихся здесь, а не в Хедебю.

– И это верно, – согласился Олав.

Вид у него был не то чтобы скучающий, – почти все время он рассматривал Снефрид и находил это зрелище весьма приятным, – но равнодушный. За последние лет тридцать он выслушал столько споров из-за разного имущества, наследства, долгов, обвинений во вредоносном колдовстве и посягательстве на честь, даже в убийствах и насыле ходячих мертвецов, что его уже никакие чужие дела не могли взволновать и он заботился только том, чтобы не навлечь на себя упрека в несправедливости.

– Как все мы видим, пока нельзя принять по этому делу никакого решения, – привычно продолжал он, – но я бы вам всем советовал подумать… э, к чему все это может вас привести.

– Пусть они вызовут друг друга на поединок! – предложил некий намного более оживленный голос.

Обернувшись, Снефрид увидела скальда.

– Если эти говорят, что товар проигран, а эти – что нет, то пусть эти зовут тех «на остров», – продолжал он, тыча пальцами в тяжущиеся стороны. Говорил он торопливо, с таким видом, что его где-то ждет важное дело, но он не смог пройти мимо. – Вот этот бородач уже немного староват, но они с женщиной могут выставить бойца. А женщина красивая, так что бойцы найдутся. И я вам бы советовал подумать, – сурово предостерег он Кальва, – охота ли терять голову ради пары сотен эйриров! Ведь условия могу быть определены жесткие, и я прошлой зимой видел, как одному на судебном поединке голову срубили напрочь! – Он резко взмахнул рукой, показывая рубящий удар.

– Бьёрн, успокойся, – ответил ему Олав. – Если ты, сделавшись конунгом, будешь так разбирать тяжбы, то отрубленные головы будут устилать твой путь, как… э, галька морской берег.

Снефрид изумленно раскрыла глаза. Так это не просто какой-то Бьёрн, балующийся игрой на лире, а сын Олава и внук Бьёрна конунга?

– Я никогда не стану конунгом, – с грустной обреченностью заявил молодой Бьёрн. – Ты знаешь почему.

И пошел прочь, сгорбившись будто от горя, но перед этим оглянулся и тайком подмигнул Снефрид. Она опустила углы рта, чтобы сдержать неуместную улыбку.

– Ну вот! – подал голос Фридлейв и, опершись на свои толстые колени, наклонился вперед, немного нависая над спорщиками. – Способов решить дело хватит, но не здесь у меня. Пока садись за стол, Асбранд, сейчас подадут ужин. Вы же не поедете домой на ночь глядя, придется вам здесь переночевать.

Пока Асбранд благодарил его за гостеприимство, Снефрид кивнула и направилась к женскому покою.

* * *

Сегодня Снефрид больше не собиралась показываться на люди, но, когда в большой палате уже вовсю раздавались звуки пира, служанка госпожи Тордис подошла к ней и потыкала пальцем в дверь:

– Там один человек хочет тебя видеть.

Снефрид встала. На уме у нее почему-то был молодой Бьёрн, хотя какое дело он мог бы к ней иметь?

И впрямь – никакого. Оказавшись в теплом покое, Снефрид увидела, что возле двери мнется знакомая туша Фроди.

– Снефрид, послушай меня… послушай! – Он даже было хотел взять ее за локоть, но она отстранилась, и он знаком предложил ей отойти от двери к краю спального помоста, где было свободно.

Снефрид выжидательно посмотрела на него. В относительной тишине женского покоя она обдумала услышанное и должна была признать, что дело их довольно худо.

– Кальв никак не может успокоиться! – Фроди горестно развел руками. – И где он только выкопал этого Гаута! Теперь приходится начинать все с начала, а я уж сам был бы рад забыть это дело! Пропали у меня сто шестнадцать эйриров, да еще прибыль, но что же, я голодным не останусь! Пропали так пропали!

– На разъезды и поиски по всем викам у вас уйдет не меньше этого, – заметила Снефрид. – А если окажется, что никаких свидетелей нет в живых, то все будет напрасно.

– Я сам того же мнения! Мы с тобой прямо как думаем одной и той же головой, одной и той же. Не отчаивайся, Снефрид. Мы все это уладим. Я предлагаю тебе вот что, – Фроди опять хотел взять ее за локоть, но она попятилась, и он наклонился к ней. – Есть хороший выход. Твой муж все равно никогда не вернется. Если ты выйдешь за меня, я засчитаю твое приданое, сколько уж его будет, в счет того долга, а с Кальвом я сам все улажу. Положись на меня, и больше тебе никогда не придется об этом слышать, больше никогда.

Снефрид застыла. Но потрясло ее вовсе не само это сватовство, которое одни сочли бы великодушным, а другие – наглым, глядя по тому, кому предрекают конечный успех в споре. «Еще до йоля он посватается к тебе», – сказала ей Хравнхильд. Тетка немного ошиблась в сроке, но суть дела предрекла верно.

Так неужели и прочие ее пророчества так же верны?

– Разве вы не слышали, – Снефрид приняла надменный вид, – что Ульвар за эти годы стал в Грикланде начальником стражи самого кейсара?

Будто какой-то мелкий тролль дернул ее за язык. Она уже приготовилась рассказывать о пророчестве Хравнхильд, но, к ее удивлению, Фроди кивнул:

– Да, это нам известно. Это уже все знают. Что ж, хорошо, если у человек большая удача, но вам здесь от нее пока мало толку. Если он так выдвинулся в Миклагарде, зачем ему возвращаться сюда? Уж верно, у него там есть другая жена, из семьи какого-нибудь вестириа…рия… или архонта. Какая-нибудь знатная гречанка, вся в золоте… Мы же знаем, как делаются такие дела!

– А что если нет? – Снефрид прищурилась, и ее взгляд приобрел остроту клинка. – Он добыл это место подвигами, и однажды он приедет за мной? Ссориться с таким человеком и пытаться увести у него жену – неразумно. А если он вызовет тебя на поединок – что ты будешь делать? Сам внук Бьёрна конунга только сегодня подтвердил, что на таких поединках одним ударом головы сносят с плеч!

– Ульвару ничего такого не удастся! – Хоть ее слова и произвели впечатление, Фроди старался не поддаваться страху и начал злиться. – Та беда, что с ним случилась, говорит о весьма малой удаче!

– Он всегда был любимцем норн! Когда он родился, три вещие жены пришли к нему и поцеловали его, он сам это помнит! Ему нужен был только случай проявить себя, и он его получил! Еще когда он только сватался ко мне, я тоже сомневалась, довольно ли у него удачи, и он предложил мне бросить кости. Я сказала: у кого окажется больше удачи, тому и решать, быть ли этому браку. Хочешь попробовать?

Мелкий тролль на языке все не унимался. Снефрид сама испугалась того, что сказала, но не сдавать же назад! Еще пока ошарашенный Фроди пытался уразуметь суть ее предложения, она поманила его за собой к столу, где с краю люди Олава играли в кости.

– Добрые люди! – Снефрид обольстительно улыбнулась им, но они и до того не сводили с нее глаз, привлеченные важной беседой, которую толстяк Фроди вел с такой красивой женщиной, явно пытаясь чего-то от нее добиться. – Не одолжите ли нам эти кости совсем ненадолго? Только на два броска! Нам нужно разрешить важный спор. Если хотите, это будет наш поединок, а вы будете свидетелями!

– Конечно, – рядом возник Бьёрн Молодой, который, оказывается, уже какое-то время прислушивался к их беседе. – Берг, дай женщине кости!

Удивленно переглядываясь, играющие собрали кости и придвинули по столу к Снефрид.

– Давай, Фроди, ты первый! Спроси у норн, желают ли они даровать тебе удачу, и бросай!

Фроди, немного ободренный вниманием, собрал кости и кинул в небольшой черный рог. Снефрид следила за ним, улыбаясь невинно и насмешливо, и эта улыбка пронзала души насквозь. Она сама была той норной, которая явно не считала Фроди настолько привлекательным, чтобы его целовать.

Кости покатились по столу, головы склонились над ними.

– Три! – объявил Бьёрн Молодой, разогнулся и хлопнул Фроди по плечу. – Пока небогато, приятель!

Снефрид подошла к столу вплотную и собрала кости. Пламя светильника ярко освещало ее тонкие руки, и люди не сводили с них глаз, будто решалась судьба каждого. Она кинула кости в рог, небрежно встряхнула его и выбросила их на стол.

Двое или трое чуть не сшиблись лбами, стремясь скорее увидеть метки.

– Пять! – ликующе воскликнул Бьёрн. – Ага!

– Видишь, Фроди! – Снефрид положила рог на стол. – У тебя маловато удачи, чтобы тягаться со мной. И лучше вам сразу оставить это дело, пока вы не навлекли на себя позор и беду!

Фроди тяжело дышал, даже оперся рукой о стол. Потом поднял глаза на Снефрид, и в них больше не было льстивого дружелюбия.

– В семье вашей все – ведьмы, – пробормотал он. – Гуннхильд сколько раз это говорила. И бабка твоя, и мать, и тетка… По глазам видно – и ты!

– Ну так что же ты не прислушался к этой мудрой женщине? – Снефрид уверенно встретила его досадливый взгляд. – А еще камень ей поставил!

Улыбнувшись игрокам и кивнув Бьёрну, она развернулась и направилась в женский покой.

– Удача удачей! – крикнул Фроди ей вслед. – А деньги деньгами! И посмотрим, как все будет, когда мы найдем свидетелей!

Глава 3

– Главная наша надежда в том, что они не найдут свидетелей, – сказал Асбранд, когда они со Снефрид наконец вернулись домой и избавились от чужих ушей. – За три года люди могли умереть, кто-то мог уехать – Кальву придется погоняться за этим счастливцем из Хедебю в Каупанг или еще куда-нибудь, а на это уйдет не одно лето.

Саму суть обвинения – мог ли Ульвар проиграть товара на три сотни серебра – Асбранд и Снефрид даже не обсуждали. Мог. Оба они знали, что проигрыш куда более вероятен, чем то, что Ульвар нашел выгодного покупателя и продал пушнину раньше намеченного.

– У меня осталось ровно сто шестьдесят эйриров, – говорила отцу Снефрид, – от продажи хутора. А нужно двести тридцать два. Еще семьдесят два надо где-то взять. Мои украшения на столько не потянут.

– Если ты сама не захочешь отдать, по суду им до твоего имущества не добраться, и до моего добра тоже. Но если Фроди и Кальв сумеют найти надежных свидетелей, если какой-нибудь торговый человек даст клятву на кольце, именами «Фрейра, Ньёрда и всемогущего аса», что выиграл у Ульвара ту самую пушнину, нам с тобой придется выбирать: либо продать что-то из скота и дорогих вещей, чтобы расплатиться, либо смириться, что Ульвара приговорят к изгнанию и он не сможет вернуться.

Снефрид молчала. Пожертвовать мужем было бы некрасиво. Но умно ли будет разорить себя ради доброго имени человека, который, быть может, никогда не вернется в родные края?

– Ты говорила, что он нажил большое богатство где-то в Грикланде? – вспомнил Асбранд. – Что Хравнхильд это предрекла?

– Хравнхильд сказала, что мы здесь никогда его больше не увидим, – тихо призналась Снефрид. – Ни-ко-гда.

Они еще помолчали. Им не требовалось обсуждать положение дел, чтобы понять: если они смирятся с бесчестьем и изгнанием Ульвара, тень бесчестья упадет и на них. Чтобы от него избавиться, Снефрид будет лучше порвать с беглым мужем, поскорее снова выйдя замуж.

– Так понадобится ли ему доброе имя в наших краях? – через какое-то время сказал Асбранд. – Стоит ли нам бояться, что ему присудят изгнание, если он уже сам себя изгнал?

– А удача? Обесчещенным удачи не будет – ни Ульвару, ни нам.

Вспоминая, как бросала кости с Фроди, Снефрид вспомнила и тот далекий-далекий день, когда она, десятилетняя, бросала кости с Ульваром. Она обманула Фроди, сказав, что в тот раз Ульвар ее обыграл. На деле это она его обыграла, за что он и провез ее на спине до самого выгона, где стоит поминальный камень Асбранда Снежного. Значит, у нее удачи больше. И сейчас Снефрид впервые задала себе вопрос: не ошиблась ли она, выйдя замуж за человека, чья удача слабее?

Но в сердце зашевелилась жалость. Она не сердилась на Ульвара, даже веря, что он и правда проиграл товар и навлек на них эти неприятности. Он всегда был таким – верящим в то, что норны его любят и не дадут в обиду. За эту преданную веру Девы Источника и правда могли бы быть к нему подобрее! Если они с отцом откажутся выплатить всю сумму долга, она никогда больше не увидит мужа. Весь корабельный округ отнесется с одобрением к ее новому браку, с человеком понадежнее. Но что-то в ней противилось мысли порвать с Ульваром. В юности она любила его такого, какой он есть – именно такого, за какого она выходила замуж. Снефрид ведь и тогда понимала его нрав, только, по слабости жизненного опыта, не могла предвидеть, к чему это может их привести. Он никогда и ни в чем ее не упрекал, не перечил, принимал любое ее решение и всегда считал, что она всякое дело делает наилучшим образом. И даже если она и правда делала все наилучшим образом – многих жен, мужей, дочерей и сестер это не спасает от попреков. Любила ли она его сейчас? В первый год она по нему скучала, а потом привыкла жить без мужа. Если подумать, его отсутствие не причиняло ей иных страданий, кроме тревоги за его и свою участь. Но Ульвар всегда был на ее стороне, и она чувствовала, что ее долг – остаться на его стороне.

Но если он никогда не вернется, этим решением она погубит себя, а ему вовсе не поможет. Он даже не узнает о том, что и это дело она выполнила наилучшим образом. Останется надежда лишь на то, что благое решение поможет их общей удаче и принесет счастье, пусть даже они больше никогда не увидят друг друга…

– Знаешь что, Снеф… – Голос отца прервал ее раздумья. – Пожалуй, схожу-ка я за советом к старому Хравну, твоему деду.

От этих слов в теплом покое повеяло могильным холодом.

– Ты думаешь… нужно? – Снефрид повернулась к Асбранду и широко раскрыла глаза. – И прямо сейчас?

– Если уж нам приходится выбирать между двумя бедами… стоит хотя бы попытаться выяснить, а нужно ли выбирать. Может, Кальв еще никого не найдет и ничего не докажет. Этой весной точно ничего не решится, может, только следующей. Но если норн приговор для нас неблагоприятен, об этом стоит знать заранее.

– Но сейчас, зимой! Это будет для тебя слишком опасно. Может, подождать до Середины Лета? Ведь время у нас еще есть.

– Я хорошо подготовлюсь. И я как раз хочу узнать – есть ли у нас время.

* * *

Хравн, отец Хравнхильд и Виглинд, умер, когда Снефрид было два года от роду. Ей казалось, она однажды его видела, когда Виглинд привозила ее в Каменистое Озеро, но со временем она начала сомневаться, что старик с длинной седой бородой и лохматыми черными бровями, который предстал сидящим у очага в полутьме и дал маленькой девочке подержать странную палочку из бронзы, на самом деле был ее родной дед, живой человек – он больше походил на духа, способного принимать облик ворона или человека. В округе его считали колдуном, большим умельцем наводить проклятья, и сторонились. Тоже со временем Снефрид начала удивляться, как у ее отца хватило духу жениться на дочери такого человека. Отец немного рассказывал ей, что когда ему было лет шестнадцать-семнадцать, он порой наезжал к Хравну, чтобы поучиться резать сильные руны, и там познакомился с обеими его дочерьми. Но если старшая дочь, Хравнхильд, охотно перенимала все, чему отец – да и мать, – могли ее научить, то Виглинд избегала этих дел и стремилась уйти из дому, где витало слишком много колдовства и слишком часто гостили духи. Она рассказывала Снефрид сказки о том, как некий человек забрался в дремучий лес, чтобы попросить колдуна о помощи, как тот задавал ему опасные задания, но тот все преодолел благодаря помощи прекрасной дочери колдуна, которую потом похитил. Когда мать уже умерла, Снефрид стала думать, что в этих сказках было что-то из жизни самой Виглинд. После замужества та не совсем порвала с родными, – навещала же она сестру и родителей, пока те были живы, – но Асбранд никогда, сколько Снефрид помнила, к ним не ездил и не принимал их у себя, кроме того дня, когда сестра с матерью приезжали помогать Виглинд при родах. Да и то отец, кажется, жалел, что не позвал вместо них каких-нибудь других женщин.

Несклонность Виглинд иметь дело с колдовством в немалой мере повлияло и на желание Снефрид держаться от этих дел подальше. Дед, бабка – жена Хравна пережила его на два года, а эти годы провела в полном молчании, – внушали девочке страх, а теперь, в воспоминаниях, казались скорее выходцами из Утгарда, чем живыми людьми, к тому же связанными с нею близким кровным родством.

Асбранд никогда, сколько Снефрид знала, не пользовался вредоносным колдовством. Знал ли он такие способы – она не спрашивала. Но он владел искусством «лежать на кургане», то есть общаться с мертвыми. Само по себе это действо было трудным и опасным, и ясно было: если уж Асбранд считает нужным незамедлительно к нему прибегнуть, значит, находит их положение угрожающим.

– Может, мне стоит снова съездить к Хравнхильд? – поеживаясь, предложила Снефрид. – Она, конечно, будет торжествовать, что нам понадобилась ее помощь… как она и предсказывала, но, может быть…

«Никто из этих жалких людишек не посмеет больше тебе докучать… Ты станешь могущественной, как королева…» – что-то такое говорила ей тетка минувшей осенью. Но одновременно Снефрид вспомнила и цену, которую придется заплатить за могущество. Из этой реки нельзя черпнуть ковшом ровно столько, сколько тебе нужно, и уйти, не замочив ног. Чтобы получить силу, придется взамен отдать саму себя, погрузиться в эту реку с головой и делать все то, что она потребует. Всю оставшуюся жизнь. Поэтому она малодушно обрадовалась, когда отец покачал головой:

– Хравнхильд уже сказала свое слово. Посмотрим, что скажет старик.

Немного выжав до подходящего дня, Асбранд отправился в путь. С собой он взял свернутую медвежью шкуру и топор. Путь его лежал к Каменистому Озеру – старика и его жену похоронили поблизости от их хутора. Там же виднелись невысокие старые холмики, служившие посмертным домом их предков, но курган Хравна был самым высоким. Асбранд и его работники помогали его возводить, надеясь этим успокоить дух старика и помешать ему тревожить живых.

Когда Асбранд добрался до места, уже темнело. Погода в последние дни стояла теплая для зимы, Каменистое озеро было почти свободно, только у самого берега, среди камней, лежали куски старого белого льда, будто расстеленное полотно, а шагов через десять начиналась чистая вода. На хутор Асбранд заезжать не стал, не имея никакого желания видеться с Хравнхильд.

Курган Хравна стоял посреди широкой поляны, свободный от снега, покрытый блеклой, полусгнившей прошлогодней травой. Привязав лошадь на опушке, в ельнике Асбранд нарубил лапника и устроил из него подстилку на самой вершине кургана.

Взошла луна – полная, одетая желто-красной дымкой. Асбранд улегся на лапник, накрылся медвежьей шкурой, укутался в нее с головой и стал призывать дух Хравна. Через какое-то время сознание поплыло, а потом рот сам собой растянулся в широком зевке – это входил призванный дух. И будто черная бездна властно потянула его к себе – далеко внизу мелькнули запрокинутые лица каких-то женщин, и все погасло.

…Очнулся Асбранд от сильной дрожи, сотрясавшей все тело, и с широко раскрытым ртом – только что чужой дух покинул его тело. Закрыв рот, он с трудом сосредоточился. Сел, сбросив край шкуры с головы. Глубоко вдохнул свежий воздух зимней ночи и закашлялся. Луна немного сместилась – уже миновала полночь. Дрожь не проходила. Собравшись с силами, Асбранд поднялся на ноги, кое-как свернул шкуру и направился к своей лошади.

Снефрид не ложилась спать. Вдвоем с Мьёлль они сидели у горящего очага, но не разговаривали, тишину нарушал только храп двоих работников на спальном помосте, и они сразу расслышали стук у ворот.

Асбранд с трудом слез с лошади – Снефрид пришлось его поддержать и помочь войти в дом, пока Мьёлль уводила лошадь в стойло. Держа отца под руку, Снефрид ощущала, что он дрожит. Усадив его у очага, она накрыла его плечи теплой овчиной и подала горшочек с отваром душицы с добавлением меда: она приготовила его заранее и держала возле очага.

– Ничего не говори, – сказала она, с тревогой заметив, как осунулось его лицо. – Это потом. Сначала отдохни.

Асбранд слегка кивнул, грея руки о теплый горшочек. Коснувшись его плеча, Снефрид убедилась, что он все еще дрожит, и ее саму пробрала дрожь. В этой дрожи она ощутила холод оставшейся снаружи ночи – владения дев зимы, рожденных среди ётунов, холод земли, что тянется вглубь до самого Нифльхель. А главное… ей вдруг почудилось, что они здесь не одни. Что здесь не только она, отец и Мьёлль, пришедшая из хлева. Здесь кто-то еще, невидимый и опасный…

Снефрид помогла отцу улечься и накрыла его двумя лишними шкурами. Он заснул, а она не спала еще долго, прислушиваясь к его храпу – он часто прерывался кашлем. Асбранд с молодости хворал грудью – сказывалась каменная пыль, которую он глотал, и многие дни, проводимые за работой под открытым небом в любую пору года. Иногда кашель так его мучил, что он почти задыхался, и с детства Снефрид помнила тревогу матери, что однажды он совсем не сможет дышать и умрет у них на глазах. Еще и поэтому она знала, как опасно ему «сидеть на кургане».

Утром Снефрид проснулась совсем рано и подошла проверить, как отец. Едва коснувшись его лица, в испуге отдернула руку – лоб оказался горяч, как камень очага. Асбранд находился в сознании, но его трясло от лихорадки и он чувствовал большую слабость. Снефрид разожгла огонь посильнее, послала Мьёлль скорее подоить трех коз, принесших козлят осенью и потому доившихся всю зиму. Есть Асбранд совсем не хотел, но удалось напоить его горячим козьим молоком с медом и отваром ивовой коры и шалфея. Искусству применения трав Снефрид охотно училась у Хравнхильд с детства, и каждую весну и лето собирала достаточный запас. От жара помогает отвар побегов и сушеные ягоды малины, липовый цвет, душица, чабрец, цветы бузины, почки смородины – все это у нее имелось, как и кадушка меда. Процеживая отвары через окрашенный в красный цвет лоскут, она шептала:

– Тор, Один и Вёлунд, альвов князь, шли втроем по дороге. Встретили они Турса Длинного, Турса Долгого и с ними третьего – старика Хравна из могилы. «Куда идете?» – спросил их Один. – «В корабельный округ Лебяжьего Камня, на хутор Оленьи Поляны», – отвечают турсы. «Что вам там делать?» – спросил Тор. – «Мы запустим старого Хравна в дом Асбранда Эриля, чтобы он давил ему на грудь, пил его кровь, ломал его кости». – «Нет, я запрещаю вам это, – сказал Вёлунд, князь альвов. – Властью моей я отсылаю старого Хравна обратно под землю, в его могилу, во владения Хель, чтобы он не смел чинить вреда Асбранду Эрилю, моему родичу». «Да будет так!» – сказал Один. «Да будет так!» – сказал Тор. Мертвец мертв и бессилен причинить вред…

Произнося это заклинание, Снефрид так ясно видела каменистую дорогу среди скал, трех богов и трех злыдней, встретившихся в долине, слышала их речи. Вёлунд, князь альвов, был отцом той светловолосой девы, Скульд Серебряный Взор, что однажды провела ночь с Асбрандом Снежным, а через год вручила ему их общего сына; и Асбранд, и Снефрид были потомками того ребенка, а значит, и самого Вёлунда. Знаком того родства были их глаза – светло-серые, серебристого отлива, с легким оттенком лепестка лесной фиалки. Вёлунд не оставит их без помощи, верила Снефрид, и несколько раз в день взывала к нему:

Вёлунд, нам даруй защиту,

Силу дай рукам целящим,

Старый злыдень будет изгнан,

Альвов князь прогонит Хравна.

Асбранд Эриль исцелится,

Стрелы дверга вынет Вёлунд,

Крепкий щит от зла он держит,

Грудь и спину прикрывает.

Сердце, печень, глаз и ухо

От разящих стрел укрыты,

Злобный враг вредить бессилен,

Тор и Один мне опора!

Каждый раз при этом у нее усиливалось чувство близкой опасности, но и чувство присутствия некой силы, способной отогнать тьму.

Заканчивался второй день после того, как Асбранд вернулся от Каменистого озера, но ему становилось только хуже. Приступы жара и озноба чередовались, он то сбрасывал все одеяла, то знаком просил снова накрыть его; его сотрясал кашель, и при этом он хватался за левый бок – боль в этом месте была очень дурным знаком. Снефрид делала ему свежие отвары трав, поила его козьим молоком и кормила размоченной толченой овсянкой, но ел он очень мало и слабел на глазах.

Старый Хравн, тебя я вижу!

Выйди вон, носитель хворей!

– гневно шептала она, склоняясь над заснувшим отцом – тихо, чтобы не потревожить больного.

Три страданья ты познаешь,

Испытаешь девять болей!

Забирай свои невзгоды —

Воля Вёлунда священна.

Хравн, ступай к себе в могилу,

Тор и Один мне опора!

Кроме заговоров, Снефрид знала целящие руны. Как могла бы не знать их единственная дочь лучшего эриля в округе, хотя с отцом она не дерзала бы состязаться. Однако все, чему Асбранд смог ее научить, теперь должно было послужить к его спасению. Принеся из леса березовую ветку, Снефрид вырезала на палочке руны Кеназ-Перт-Ингуз и положила отцу под подушку, прошептав:

Тор наполнит силой руны,

Тор и Один мне подмога!

В этот час она жалела, что отказалась от науки Хравнхильд во всей полноте – собственных ее умений, доступных любой женщине, могло оказаться недостаточно.

Работники, проведя день в лесу, настреляли глухарей и тетеревов. Снефрид сварила из добычи похлебку с луком и тимьяном и поила отца мясным отваром с ложки, добавляя немного размоченного хлеба. Иной раз выглядывало солнце. Тогда Снефрид выпускала погулять всю живность – коз с козлятами, грустных от вечного сумрака кур, – и сама задерживалась во дворе, глядя, как весело скачут козлята. Но солнце скоро пряталось, ётуны задергивали облачную занавесь на небе, на мир спускалась тьма. А никогда зимняя тьма не кажется такой долгой, жадной, гнетущей, как в те ночи, когда сидишь возле больного и чувствуешь, что Хель где-то рядом. Она смотрит на тебя снизу и притом благодаря своему росту – сверху. Ты для нее не добыча – так, мелкая букашка, но и эту букашку она не упустит.

Настала третья ночь. Асбранд был, кажется, в сознании, но не мог даже поднять головы и дышал со свистом. Снефрид все сильнее склонялась к мысли послать работника за Хравнхильд. Отцу это не понравится, но Снефрид себя не помнила от тревоги, что не сумеет спасти его от объятий Хель. Уж слишком сильный у нее был соперник! Внучке, так мало знающей, не уговорить старого Хравна отступиться, так может, это выйдет у его старшей дочери, куда более умудренной.

В эту пору Снефрид сама спала очень мало, и то днем – заснуть ночью она боялась. Казалось, стоит ей оставить отца без присмотра среди ночной тьмы – и злобный мертвец выдавит душу из тела, бросит ее в руки Хель. Поэтому Снефрид осмеливалась подремать только днем, сама питалась кое-как, и Мьёлль ворчала, что хозяйка сама скоро захворает, что я, мол, буду делать с вами двумя на руках?

Близилась полночь, луна наконец пошла на убыль. У Снефрид слегка кружилась голова и путались мысли. Она почти забыла поездку в Лебяжий Камень, а Ульвар казался ей не живым человеком, собственным мужем, а парнем из давно услышанной сказки не то про великаншу, не то про конунгову дочь. Она забыла, что им угрожает разоренье, едва помнила, что за причина привела Асбранда на Хравнов курган. Казалось, только бы отпустили его жар и озноб, и тогда все у них будет хорошо. Ничто другое ее сейчас не могло взволновать.

Было тихо, Мьёлль и работники спали. Глядя в огонь, Снефрид вдруг ощутила рядом чье-то чужое, непривычное присутствие. Подняла голову. У дальнего от нее края очага, где не было огня, сидел кто-то незнакомый, маленького роста, как десятилетний ребенок. Ей бросилась в глаза белая борода, огромные морщинистые руки, черные брови на темном лице…

Что это за дверг? Снефрид дернулась от неожиданности. Глаза ночного гостя были закрыты, но она ощущала его взгляд сквозь опущенные веки.

Ее пробило холодом. Мьёлль спала в женском покое, Коль и Барди похрапывали на своих местах, сипло дышал отец. Но ее и мертвеца от всех отделяла прозрачная стена, за которой только они могли видеть и слышать друг друга.

– Мне придется теперь уйти, – глухим тихим голосом сказал мертвец. При этом рот его не открывался, губы в бороде не шевелились. – Уж слишком сильные имена ты призываешь, с ними мне не совладать. Но не радуйся слишком. Сегодня ты заставила меня бежать, но настанет день – и бежать придется тебе самой, бежать далеко, на самый край света. Ты не найдешь покоя, пока не достигнешь пределов Утгарда. Только там ты сможешь остановиться, если не упустишь время и сможешь уцепиться за якорь. А теперь я оставлю вас, но не смейте тревожить меня больше.

Мертвец исчез. Снефрид моргнула. У дальнего края очага было пусто, и казалось, она спала и вдруг проснулась. Раздавался храп работников, отца не было слышно. В испуге Снефрид кинулась к нему. Асбранд обильно вспотел, но дышал ровно и кожа его стала прохладной. С дрожью в руках она протерла ему лицо и шею, боясь поверить, что хворь наконец отступила.

– О Вёлунд, славный наш прародитель, благодарю тебя! – прошептала Снефрид, глядя в темную кровлю. – Светлой твоей силой изгнан злобный мертвец, жизнь моего отца спасена! Славься, князь альвов! Славьтесь, асы! Славьтесь, асиньи, даровавшие нам речь, и разум, и целящие руки!

Изнемогая от облегчения, она села на край помоста. Но чувство близкой бездны не отступало. Снефрид не могла избавиться от мысли: они с отцом – потомки Вёлунда, но ведь она – родная внучка Хравна. Изгнать его до конца не получится – притаившись в ее крови, он всегда будет где-то рядом.

* * *

Только через три дня, когда Асбранд достаточно окреп, чтобы сидеть, привалившись к стене и подушкам, и начал хорошо есть, они смогли поговорить. Еще не вернув прежней силы, Асбранд был очень бодр и даже весел от мысли, что избежал огромной опасности.

– Все-таки я не зря сходил на курган, – не без торжества сказал Асбранд, когда Снефрид принесла ему миску молочной каши.

– Ты чуть в Хель не сходил, – с упреком ответила она. – Я же просила тебя подождать до лета!

Вспоминая те три дня и три ночи, Снефрид отчетливо понимала, как близка была к тому, чтобы осиротеть.

– Ну, я немного заглянул в Хель, но без этого мы бы ничего не узнали. Старик все же сказал мне кое-что важное. Главное – он сказал, что Ульвар жив. Ты не вдова, и это хорошо само по себе. Но это важно еще и потому, что никто не может затевать с тобой тяжбу из-за долгов мужа и вызывать в суд, пока жив он сам. Была бы ты вдова и наследница его имущества – другое дело. А так, пусть даже они найдут десять свидетелей и того человека, кому он проиграл пушнину, они бессильны что-то спрашивать с тебя – пусть ищут самого Ульвара и его вызывают в суд.

– Хотела бы я посмотреть, как Фроди и Кальв отправятся в Грикланд и там отыщут Ульвара! Но сможем ли мы притащить в суд Хравна и заставить подтвердить, что Ульвар жив! – тревожно смеясь, ответила Снефрид. – Пока у нас не самый надежный свидетель – тот, кто умер много лет назад! Хравн сказал мне, чтобы мы больше его не тревожили, и у меня нет никакого желания снова его видеть!

– Но и те двое не смогут доказать, что Ульвар мертв. Однако есть новость похуже. Старик сказал, что ты в безопасности только до тех пор, пока есть у тебя мужская защита. «Когда она останется одна, – сказал он, – волки сбросят овечьи шкуры, и она лишится всего. Мудрость женщины приведет к ней на помощь силу мужчины, если она сумеет ею овладеть».

– Но когда… – Снефрид похолодела, – когда я… останусь одна, как он считает?

– Видно, он думал, что в этот раз сумеет утащить меня с собой, – Асбранд прокашлялся. – Не ждал, что у тебя хватит сил его прогнать. И тогда ты осталась бы одна… если бы не решилась поскорее выйти замуж.

– Но Оттара я упустила. Как ты и предрекал, на Южном Склоне уже хозяйничает Гро.

– Это, конечно, неудача, но если ты, скажем, объявишь Фридлейву, что желаешь найти мужа, ждать сватовства долго не придется.

– Но мы же знаем, что Ульвар жив!

– Ты можешь объявить о разводе. Летом сравняется три года, как его нет дома, это будет законно.

Снефрид подумала и вздохнула:

– Н-не думаю, что хочу объявлять о разводе. Не могу сказать, что до сих пор безумно люблю его, но все же бросить мужа, как прохудившийся башмак, мне представляется некрасивым. Он ведь не наносил никакого оскорбления мне, а что его так долго нет… то вина судьбы, а не его воля. И еще, сдается, не новое замужество мне предрек мой добрый дедушка. Он сказал, что в этот раз я заставила его уйти, но он в отместку заставит меня саму бежать… до самого Утгарда.

– Ты хорошо поняла, что он сказал? – Асбранд нахмурился.

– Да. Он сказал именно это. «Тебе придется бежать до самого края Утгарда, и только там ты сможешь остановиться, если не упустишь время и сумеешь уцепиться за якорь».

– За какой якорь?

– Этого он не сказал. Думаю, он имел в виду, что волны судьбы унесут меня еще дальше, как лодку, если рядом не будет якоря. Я это все хорошо помню. Я сразу узнала Хравна, как только он показался – он был точно такой же, как в прошлый раз.

– Какой прошлый раз? – Асбранд нахмурился и подался к ней.

– Ну, я же видела его, когда была совсем маленькая. Мать возила меня к ним, посадив перед собой.

– Вот как! – Асбранд явно был удивлен.

– И однажды я там его видела. Он сидел у очага – такой же маленький, с длинной белой бородой, черными бровями и большими руками. Он тогда дал мне подержать какую-то бронзовую палочку…

– Палочку?

– Ну, вот такой стрежень, – Снефрид показала руками величину, – с одного конца такие… как тонкие веточки, собранные в пучок у самого конца, как у веретена, которое делают из еловой верхушки, только все это было отлито из бронзы. Это веточки вместо прясленя… Хотя прядет Хравнхильд еловым веретеном с прясленем из хрусталя. Мне в детстве безумно нравился этот ее пряслень: когда она прядет, веретено вращается, он так ярко сверкает, как звезда… Что с тобой? Кого ты увидел? – Снефрид обернулась и проследила направление Асбрандова взгляда. – Он что, опять здесь?

– Н-нет, – отец перевел взгляд на нее, как будто с трудом. – Хрустальный… пряслень… это да. Это правда. Это так и есть. Но остальное…

– Что? – Снефрид забеспокоилась, не понимая, чем отец так потрясен.

– Хравн… Когда он умер, ему не было еще и пятидесяти. Он был довольно высоким мужчиной, у него были темно-русые волосы, от возраста они потускнели, но еще не поседели до белизны, и в бороде седины было мало. И она была не длинной, вот такой, – Асбранд показал на середину груди, – и он всегда заплетал ее концы в две-три коротких косички, а на них надевал костяные бусины в виде птичьих черепов. У него было мало морщин, крупный сломанный нос и очень яркие голубые глаза.

По мере его рассказа глаза самой Снефрид раскрывались все шире и шире. Она начинала понимать, почему ее слова так взволновали отца, а теперь его речь то же действие произвела на нее саму.

– Но я видела совсем другого человека! И в тот раз, и сейчас! Кто же ко мне приходил, если не Хравн!

– Может, и Хравн, просто тебе он показался в ином облике. Посмертном.

– Но в тот раз, когда я была маленькой…

– Снеф, дорогая! – Отец накрыл ее руку своей. – Когда он умер, тебе не было двух лет. И тебя никогда не возили туда в это время. При его жизни – ни разу.

– Но я же помню… – Снефрид растерялась. – Я помню их дом с самого раннего…

– Мать стала брать тебя туда, когда скончалась твоя бабка Лауга. Тебе тогда было уже около четырех лет.

– Но что же… я придумала это? – Снефрид ничего не понимала. – Клянусь, я не выдумываю! Я помню, как я сидела одна у очага, мать и Хравнхильд были где-то вне дома, и я увидела напротив старика… И когда я увидела его здесь у нас, я сразу его узнала! Если бы я его не видела раньше, как бы я догадалась, кто это? Приснился он мне, что ли?

– Я этому вижу только одно объяснение, – помолчав, с неохотой сказал Асбранд. – И в тот первый раз… ты увидела его… он явился тебе уже после смерти. Во сне или наяву – не важно. А тебе было около четырех лет. Может быть, это было в самый первый раз, как Хравнхильд осталась в доме одна и твоя мать повезла тебя туда, чтобы ее подбодрить.

– И мне явился мертвец? – в изумлении Снефрид даже привстала. – Но я даже не испугалась!

– Ты была слишком мала. Ты не знала, что дед умер, и не удивилась, увидев его. И не знала, как он выглядел.

– Пожалуй… да, – вынуждена была согласиться Снефрид.

Для маленького ребенка мир еще окутан туманом, он знает мало и не уверен даже в том, что знает, поэтому ничему не удивляется. Она тогда знала, что у нее имелся какой-то дед, отец матери, но не могла бы точно сказать, жив он или умер, то есть присутствует ли в мире, где вещи и людей можно потрогать, или… где-то в отдалении, как все воображаемое. Если четырехлетняя девочка и знала, что «дедушка умер», то, увидев его перед собой, просто решилась, что ошиблась или не совсем верно поняла, что значит «умер».

– Но почему ты раньше мне не говорил, что я не могла его видеть?

– Я не знал, что ты его видела.

– Не знал?

– Ты мне не говорила.

– Я думала, ты знаешь!

– Откуда я мог знать?

– Мама разве тебе не сказала?

Опять же, как это свойственно маленьким детям, Снефрид думала, что родители знают все. Ни разу за всю ее взрослую жизнь ей не пришло в голову рассказывать отцу о той встрече, поэтому она и не знала раньше, что при жизни деда ни разу не была в Каменистом Озере.

– А зачем ему понадобилось мне показываться? Тогда он мне вроде бы ничего не говорил.

– Ты сказала, он дал тебе «жезл вёльвы». Иначе «веретено вещих жен».

– Это был жезл вёльвы? Та бронзовая палочка?

– По описанию похоже. Ты разве больше никогда его не видела?

– Нет. Это ведь тот самый жезл… ну, который Хравнхильд хочет мне отдать. Оставить, когда умрет. Она хочет, чтобы я взяла его и стала вирд-коной вместо нее. Хочет передать мне нить судьбы своего питомца, сына Алов. Но я не хочу его брать и не желаю даже смотреть…

Снефрид осеклась. Вся ее решимость вдруг испарилась от простой мысли: да ведь она уже взяла этот жезл. Маленькой девочкой, понятия не имея, что это такое и на что ее обрекает. А дал ей это судьбоносное орудие уже покойный дед-колдун, нарочно ради этого вылезший из могилы…

В растерянности она посмотрела на свои руки. «И руки целящие даруйте мне…» Она вылечила отца от хвори, которая должна была его сгубить. Прогнала старого Хравна. Только ради этого на многое можно было пойти…

Но выходит, что судьба ее была решена много лет назад, еще в то время, когда она по малолетству неспособна была понимать и решать. «Жезл вёльвы» остался у Хравнхильд, но некая часть живущей в нем силы осталась у Снефрид.

И как теперь от нее избавиться?

Глава 4

Изгнание обратно под землю изрядно разозлило старого Хравна: уже назавтра погода испортилась. Похолодало, несколько дней валил снег, так что все горы и долины оказались засыпаны, лишь ели да большие камни проглядывали сквозь белый покров. Глядя на это, Снефрид отказалась от возникшей было мысли повидаться с теткой и попробовать что-то выяснить насчет появления Хравна и «жезла вёльвы». Помимо воли она все прочнее утверждалась в мысли, что Хравнхильд была права во всех своих предсказаниях, но ей вовсе не хотелось окончательно убедиться в этом. От этого начинало казаться, что ее родной дом, отец, привычные окрестности, весь устоявшийся уклад ее жизни – только сон, который разрушит первый легкий звук. А что кроется за ним? В каком мире ей придется открыть глаза?

В такие дни мало кто высовывался из дома, жизнь в округе замерла. «Только девы ётунов в эту пору носятся на лыжах по долинам, и тебе не стоит им попадаться!» – говорили матери детям, если те просились погулять. Луна шла на убыль, и даже когда ей удавалось прорваться сквозь облака и глянуть, что делается внизу, она могла смотреть лишь одним глазом, и света земле давала немного.

«Жди сегодня!» – услышала Хравнхильд однажды утром, едва проснулась. Вернее, за миг до того как проснулась – этот голос ее и разбудил. Отец, старый Хравн, нередко предупреждал ее о чем-либо, особенно о гостях. Слова эти ее и обрадовали, и заставили насторожиться. Она знала, что отец чем-то разгневан в последние дни. Ей-то было известно, кто наслал непогоду на округ Лебяжьего Камня, она не знала только – почему. И сейчас его голос звучал сварливо, раздраженно, но все же Хравн снова мог говорить, а не просто выть голосом ветра.

Но кого ей стоит ждать? На уме у Хравнхильд была племянница, Снефрид. Несколько раз она выходила и смотрела на запад, где в двух роздыхах отсюда лежал Асбрандов хутор. Но оттуда никто не показывался, а потом стемнело, и смотреть стало бесполезно.

К ночи непогода совсем разгулялась, снегопад густел, ветер усиливался. Лишь раз ущербная луна мелькнула меж облаков, одетая лиловой, будто цвет вереска, дымкой. А потом… Хравнхильд ушам не поверила – раздался удар грома. Она как раз была снаружи, возле дома – ходила проверить на ночь коз и подоить ту единственную, которая зимой доилась. Услышав громовой удар, Хравнхильд в испуге вскинула голову и успела заметить меж облаков такую же лиловую, как лунная дымка, молнию. Это как же должен был разъяриться Тор, если достал свой молот в глухую зимнюю пору? Все живое в такую ночь хотело одного – спрятаться. Юркнув в дом, Хравнхильд тщательно заперла дверь.

Похоже, сегодня можно никого уже не ждать, думала она, сидя у очага с пряжей и посматривая на свою старую серую собаку – ради долгой верной службы Хравнхильд позволяла ей зимой ночевать в доме. Какая же должна быть нужда у человека, чтобы выйти наружу в такую ночь – именно сейчас и окажешься между бегущими девами ётунов и разъяренным Тором. Кари, ее старый работник, уже спал в дальнем углу спального помоста, навертев на себя несколько шкур и овчин. Хравнхильд и сама подумывала лечь. Поленья в очаге она расположила так, чтобы горели подольше, но все равно придется ночью вставать и подкладывать, иначе дом остынет. Однако она медлила – предчувствие не давало ей уйти на покой. Старый Хравн редко подает голос, но никогда не делает этого зря.

Над кровлей гудел ветер. Вдруг серая собака подняла голову, прислушалась, выпрямила передние лапы и встала. Хравнхильд отложила веретено, наблюдая за собакой. Та уверенно направилась к двери и стала принюхиваться.

Собака гавкнула. Напряженный слух Хравнхильд различил снаружи какой-то шум – непонятную возню, будто что-то большое тыкалось в толстые, стоймя вкопанные доски, составлявшие наружную стену дома. Ее пробила дрожь – вспомнилось предостережение Хравна. Ничто хорошее не может прийти в такую ночь! Собака залаяла, и возня снаружи усилилась.

– Тише ты! – шикнула Хравнхильд на собаку, быстро подходя к двери.

Казалось, что-то крупное, как медведь, трется о стену. Обливаясь дрожью, Хравнхильд взяла стоявший на краю лавки топор и глянула на Кари: надо бы его разбудить.

Потом раздался стук – кто-то колотил снаружи в стену. Хравнхильд испугалась еще сильнее – этот беспорядочный стук могло производить какое-то лишенное разума существо. Тролль? Дева зимы? Одинова дикая охота – время для нее самое подходящее – обычно не стучит в двери, но что если какой-то из ее участников отбился от своих?

Шорох переместился, и раздался стук в дверь. Хравнхильд застыла, сжимая топор; она хотела позвать Кари, но боялась сдвинуться с места и подать голос. Собака лаяла, и, вероятно, ее слышали снаружи – стук повторился, еще более громкий и настойчивый.

– Кто там? – закричала наконец Хравнхильд.

Почти прижавшись ухом к холодными доскам, она уловила, что ей пытаются дать ответ. Но не разобрала ни слова – какое-то мычание или рев, да и все.

Точно это тролль! Это не может быть человеческим голосом!

– Если ты тролль, то проваливай! – крикнула она. – Отправляйся назад к матери троллей, я отсылаю тебя в скалы и деревья, возвращайся вспять, к тому, кто послал тебя! Пусть Тор вдавит тебя в синюю скалу на девять локтей, и там ты будешь пребывать, пока не наступит Затмение Богов!

Но тролль – если это был он – не исчез: стук раздался снова, и теперь в нем слышалось нетерпение. Хравнхильд немного ободрилась: собственный громкий голос, имя Тора и упоминание о его силе прогнали ненужный страх. Что если это никакой не тролль, а какой-то бедняга сбился с пути? Немудрено, если он в темноте, среди снегопада, не сумел сразу найти дверь! Он же замерзнет там насмерть, не дотянет до утра.

– Защитите меня, Тор и ты, старый Хравн! – сказала Хравнхильд, и, зажав топор под мышкой, сняла засов.

Ей пришлось изрядно самой нажать на дверь – неведомый гость привалился снаружи и не давал открыть.

– Заходи скорее, проклятый бродяга! – сердито закричала Хравнхильд, враз охваченная резким холодом и ветром. Снежинки целыми облаками полетели внутрь, тая в полете и падая каплями воды, пламя в очаге заплясало. – Ни одному троллю я не позволю студить дом!

Наконец гость показался на пороге – и Хравнхильд отшатнулась. Мелькнула мысль, что она все же накликала беду и к ней явился настоящий ётун. Кто-то огромного роста, как ей показалось, закутанный в шкуру, без лица, весь усыпанный снегом, шагнул в дом, обеими руками цепляясь за косяки двери, и дверной проем был для него тесен.

Но не успела Хравнхильд как следует испугаться, как тролль покачнулся и рухнул прямо на нее – она едва сумела отскочить назад, чувствуя, как дохнуло холодом и снег посыпался ей в лицо. Некто огромный, темный, весь в снегу, лежал на соломе пола, а снеговой ветер тянулся за ним, как плащ. Спешно обойдя его, Хравнхильд захлопнула дверь и снова наложила засов. Так или иначе, но дело сделано, гость вошел.

Не выпуская из рук топор, Хравнхильд наблюдала за ним. Рога, копыта, медвежьи лапы или волчий хвост в глаза не бросились. Гость слегка зашевелился на соломе. Пожалуй, не стоит бояться, что он на нее нападет – похоже, у него просто нет на это сил.

– Кто ты такой, во имя Тора? – строго спросила Хравнхильд. – Скажи что-нибудь, чтобы я поняла, кого впустила в дом.

Она обошла гостя и встала там, где, как ей казалось, должна находиться его голова. Собака обнюхивала его и виляла хвостом – признала человека.

– Ты можешь говорить?

Двигаясь с огромным трудом, гость приподнялся и сел на полу. Провел рукой в варежке по лицу – тому месту, где Хравнхильд предполагала обнаружить его лицо. Он был с головой укутан в толстый шерстяной плащ, в складках которого скопилось столько снега, что гость напоминал скалу серого гранита, покрытую снеговыми расщелинами. Увидев перед собой огонь, снеговой тролль пополз к нему, и Хравнхильд посторонилась. Видя, что он норовит влезть чуть не в самый очаг, она подложила еще несколько поленьев, но предостерегла его:

– Ты задумал изжариться? Дело твое, но мы тут троллятину не едим.

– Гы-гы-де? – прорычал тролль низким хриплым голосом, и Хравнхильд содрогнулась, его услышав.

– Что? Говори по-человечески.

Тролль сбросил с себя плащ и сдвинул назад оказавшийся под ним худ. Перед Хравнхильд предстало красное от холода, грубое, обветренное лицо немолодого мужчины. Широкий нос, густые брови, глубоко посаженные воспаленные глаза, усы в сосульках, рыжеватая борода, мокрая от тающего снега. На левой щеке, выше бороды, была хорошо заметна поперечно расположенная полузажившая рана, черно-красная от засохшей крови, по величине и виду весьма схожая с еще одним ртом. Ну вот, кое-что от тролля в нем все же есть…

Гость обратил глаза на Хравнхильд, с трудом сосредоточил на ней взгляд.

– Г-где я? – хрипло выдавил он.

– Мой дом называется Каменистое Озеро. А куда ты идешь?

– Это… округ Лебяжьего Камня?

– Да, это округ, которым правит достойный хёвдинг Фридлейв. Тебе нужно к нему?

Хравнхильд никогда раньше не видела этого мужчины и сразу поняла, что перед нею чужак, гость издалека. Даже в нынешнем состоянии, замерзший до полного бессилия, он выглядел человеком бывалым и значительным. Если бы в их округе такой имелся, едва ли она могла бы его не знать, тем более что они были примерно одних лет, сколько она могла судить по его виду.

– Мммм… н-нет, – пробормотал гость, переводя взгляд на огонь. – Н-не знаю. Я ш-шел весь день… замерз как волк. Думал, ё-ётуны возьмут меня посреди долины. Как с-стемнело… Надо было сесть в лесу под ель и переждать буран, но у меня совсем ничего нет из еды, а я не ел уже… со вчерашнего утра. Мог заснуть и не проснуться. А тут еще…

Он с трудом повернулся и схватился за бок. Хравнхильд видела, что он двигается как-то неловко, и тут ее осенило, что это может означать.

– Ты ранен? Что случилось? Это звери, или ты с кем-то повздорил?

Перед нею сразу развернулась вся сага: чужак поссорился с кем-то у себя дома, подрался, убил, сам был ранен, вынужден бежать… и вот упал у ее порога! И уже завтра-послезавтра по его следу сюда придут мстители. Очень нужен ей такой подарок!

– Н-нет, – он говорил не очень внятно, с трудом шевеля замерзшими губами. Видно, у него все лицо в метели задубело, несмотря на худ и плащ. – Не сейчас. Давно. Рана… открылась… давняя.

– Покажи, – велела Хравнхильд не без сомнения.

Если он вздумает умереть тут, возле ее очага, ее тоже ничего хорошего не ждет. Придется ехать к Фридлейву, объявлять о смерти неведомого человека… Ну или просто зарыть его где-нибудь в лесу и сделать вид, что она его в глаза не видела.

– Ты лекарка?

– Самую малость, – Хравнхильд поджала губы.

Но гость уже заметил развешанные везде пучки трав.

– Помоги, – он кивнул на свой пояс и слабо пошевелил закоченевшими пальцами.

– Ох-ох! – Хравнхильд встала на колени возле него. – Давненько мне, старухе, не приходилось расстегивать пояса мужчинам!

Гость глухо хмыкнул. Он мог бы сказать, что и ему давненько женщины не расстегивали пояс, но на шутки не было сил. Ворча и дуя на зябнущие пальцы, Хравнхильд принялась за дело: ремень на морозе стал как железный и не гнулся, бронзовая пряжка обжигала холодом. Однако пряжка в виде драконьей головы была очень хорошей, тонкой работы, а к тому же позолоченная. Ого, подумала Хравнхильд. Этот тролль, кем бы он ни был, не из бедных бродяг, хоть и не ел два дня.

Из-под мокрого, тяжелого плаща еще что-то блеснуло, и у Хравнхильд сами собой вытаращились глаза. Она увидела рукоять меча – он висел у гостя на перевязи за спиной и до того был скрыт под плащом. Навершие рукояти в виде полукруглой шапочки покрывал тончайший узор из серебра и золота, и близ очага оно сияло так, что кололо глаз. Хравнхильд чуть не отпрянула, потрясенная. Воистину, мертвеца в ее доме было увидеть легче, чем такой меч! Он стоит больше, чем весь ее дом, со всей утварью и козами, да в несколько раз! Подобные вещи она видела лишь два-три раза в жизни – у конунгов и их приближенных, и то издали.

– Ты что – конунг… ётунов? – вырвалось у нее.

Гость не ответил, знаком показав, чтобы она помогла ему стянуть кожух.

Одет он был в полушубок из волчьей шкуры, мехом внутрь. Хравнхильд помогла ему высвободить руки. Пахло от гостя, как от всякого, кто долго путешествовал и давно не мылся, но под кожухом он уже не был таким холодным. Ниже оказалась рубаха из грубой некрашеной шерсти, и он знаком показал, что ее тоже надо снять. Двигался он неловко, но молчал.

А когда рубаха была снята, Хравнхильд увидела, где беда. С правой стороны, на ребрах, на серой шерсти нижней сорочки виднелось пятно крови – свежая кровь наслаивалась на уже подсохшую, видимо, кровотечение началось какое-то время назад.

Испустив глубокий вздох, Хравнхильд взялась и за эту сорочку. Наконец она тоже была снята. Мощное тело с узловатыми мускулами, довольно густо заросшее волосом, подошло бы какому-нибудь троллю, если бы не многочисленные старые шрамы, покрывавшие его почти везде, где Хравнхильд смогла увидеть. Хуже всего было на ребрах – там кровоточила рубленая рана длиной в палец, явно не свежая, уже было начавшая заживать, но снова открывшаяся примерно день назад.

– Ложись здесь, – Хравнхильд расправила его сорочку поверх прочей одежды и знаком показала, чтобы лег раненым боком к огню.

Пока он укладывался, Хравнхильд подкинула еще дров, налила воды в котелок на ножках и поставила его в угли.

– Надо бы это зашить, – сказала она, наскоро стерев кровь, чтобы осмотреть рану. – Сама она не заживет. Там ведь были сломаны ребра?

– Два. Делай как знаешь, – равнодушно ответил гость.

Вытянувшись на спине, он закрыл глаза, и по его жесткому лицу разлилось выражение покоя. Кажется, он уже был доволен, очутившись в теплом доме, где ему вроде бы хотят не дать умереть.

Хравнхильд принялась за дело: подогрела воды, как следует обмыла рану, осмотрела, сколько позволял свет очага. Ждать утра не было смысла: в доме и в полдень не станет светлее, чем сейчас, а тащить его голого наружу и шить дубеющими от холода пальцами она не хотела. Кривая серебряная игла у нее имелась, как и особые нити из козьих кишок.

– Ехал однажды Один через радужный мост, конь его оступился, сломал ногу, – зашептала она над иглой, прежде чем приступить к делу. – Пришла Фригг к нему пешком, принесла золотую иглу, серебряную нить; она сшила кость с костью, кожу с кожей, кровь с кровью…

– О́дин владеет мной… – пробормотал раненый; ей показалось, он не понял ее речь, а лишь услышал знакомое имя.

Значит, он не тролль, мелькнуло в голове у Хравнхильд; однако принадлежность Одину могла означать важные вещи.

Пока она зашивала, гость не открыл глаз и не охнул, лицо его оставалось неподвижно. Хравнхильд поглядывала на него вопросительно, не умер ли, но мускулистая волосатая грудь вздымалась, из горла вырывалось хрипловатое дыхание.

– Теперь сядь, нужно перевязать, – велела она, закончив.

Он попытался привстать, но смог лишь слегка приподняться, и Хравнхильд, обхватив его за плечи, с трудом подняла тяжелое тело, чтобы он мог сесть, опираясь спиной о спальный помост. Его слегка била дрожь – гость еще не совсем согрелся. Хравнхильд перевязала рану, обмотав его торс полосами льна от своих и Кари сношенных сорочек.

– Теперь ложись, но пока не спи, я сделаю тебе отвар и дам поесть.

Он лишь слабо шевельнул веками в ответ. Хравнхильд размочила хлеба в простокваше, приподняла голову раненого, положила к себе на колени и стала кормить его с ложки. Он с трудом глотал, кажется, уже в полубеспамятстве.

– Ешь, – твердила она, – а то завтра у тебя уже не будет на это сил. Не зря же я с тобой столько возилась!

– Не зря, – вдруг выдохнул он между двумя глотками. – Я… награжу тебя… богато. Только… не говори никому, что я здесь.

«Все-таки он беглый», – мельком подумала Хравнхильд, а вслух вздохнула:

– В такую непогоду я еще много дней не увижу никого, кроме своих коз!

Гость снова закрыл глаза, вполне успокоенный этими словами.

Убедившись, что он подкрепился, Хравнхильд снова уложила его на подстилку из его собственного плаща и кожуха, накрыв сверху его шерстяной рубахой и парой овчин. На спальном помосте имелось вдоволь свободного места, но ясно было, что поднять туда раненого не сможет ни он сам, ни она, ни даже при помощи Кари и собаки. Уже почти заснув, он вдруг о чем-то вспомнил и стал беспокойно шарить рукой вокруг себя. Сообразив, чего ему надо, Хравнхильд придвинула к нему лежащий на полу меч в холодных кожаных ножнах и подложила под руку. Раненый успокоился.

Собака подошла и легла ему под бок, с другой стороны от меча. Хравнхильд отгребла немного огонь с этого края очага, чтобы на гостя не упал отлетевший уголек, и сама прилегла на помосте поблизости, откуда он был ей хорошо виден.

Наконец Хравнхильд закрыла глаза. От усталости под веками поплыли огненные пятна, даже немного закружилась голова. Вспомнился голос Хравна: «Жди сегодня».

Да уж, старый колдун не потревожил ее напрасно. У Хравнхильд было такое чувство, что к ней явился сам Фафнир в человеческом облике – нечто куда более крупное, чем может поместиться в ее доме. Страха ей гость не внушал, но было устойчивое ощущение, что этот хлопотливый вечер – лишь самое начало, первые слова длинной саги.

Или, вернее, несколько слов из середины. Хотелось бы знать, что в этой саге произошло раньше, думала Хравнхильд, погружаясь в сон…

* * *

Утром, когда Хравнхильд проснулась, гость еще спал, издавая сипение. Она разожгла очаг поярче, осмотрела раненого и покачала головой: им явно овладела лихорадка, он был горячим и слабо постанывал во сне. Хравнхильд разбудила Кари и отправила чистить козий хлев, а сама стала греть воду, чтобы еще раз перевязать рану и сделать отвар целебных трав и мазь. Растирая в ступке сушеные травы – подорожник, ромашку, крапиву, полынь – Хравнхильд шептала:

Гневные жены

Копья метнули,

Злобные дверги

Стрелы пустили,

Кожу порвали,

Кости сломали,

Кровь проливали,

Боль причиняли.

Матерь-крапива,

Стойкая в битвах,

Встань против боли,

Дай облегченье.

Укрой нас от гнева

Жен копьеносных,

Укрой нас от злобы

Двергов разящих.

Тридцать три боли

Ты изгоняешь,

Тридцать три раны

Ты заживляешь,

Силу даешь ты

Против коварства

Ётунов жен

И тварей нечистых.

Велит тебе Идунн,

Велит тебе Герда,

Велит тебе Эйра —

Здоровье дай мужу!

– Что ты там бормочешь? – раздался с лежанки, устроенной на полу, хриплый голос раненого; даже по голосу было слышно, как он слаб.

– Пытаюсь извлечь те стрелы, которыми ты ранен.

– Это был топор.

– Как мне тебя называть? А то богини и дисы могут не понять, кому им помогать.

– Называть? – Он чуть ли не удивился. – Называй меня… Вегтам[7]. Неплохое ведь имя?

Хравнхильд наклонилась над ним и с выразительным вниманием заглянула сперва в один полуоткрытый глаз, потом в другой. Цвета их при огне было никак не разобрать, но каждый был глубиной с колодец Мимира.

– Оба глаза у тебя на месте, так что не пытайся меня уверить, будто мне явился сам бог – я для этого слишком стара. Вот если бы лет тридцать назад… Сдается мне, тебе также подошло бы имя Ханги[8], – хмыкнула она.

– Тоже неплохо, – согласился раненый.

– Или Вавуд[9]…

– Чего же нет. И Видрир[10] тоже.

– Я бы сказала, скорее буря принесла тебя.

– Как знать. Не будет ложью сказать, что бури следуют за мной всю мою жизнь.

– Тогда едва ли такой гость будет для нас желанным. У нас и без того здесь не слишком спокойная жизнь… – проворчала Хравнхильд, мельком подумав о Снефрид и ее делах с долгами Ульвара. – Нам не нужен гость по имени Хникар[11].

– Тогда зови меня Свидрир[12].

– Хотела бы я, чтобы это имя говорило о тебе правду.

– Немало людей за последние лет тридцать пять обрели покой под моей секирой[13].

Хравнхильд еще раз перевязала рану, но вид ее ей не понравился. Свидрир натужно кашлял, в груди у него свистело и сипело, и она подозревала, что зашивание раны делу не вполне поможет: если сломанные ребра повредили внутри легкое, то здесь она бессильна.

– Присядь и поешь, – велела она, закончив перевязку и натянув на Свидрира нижнюю рубаху, которую отыскала в его мешке.

– Я не хочу есть.

– И это плохо. Тогда подождем, сейчас вернется Кари и поможет поднять тебя на лежанку. Не стоит тебе лежать на полу, ты и без того слаб.

– А этот твой Кари… он твой муж?

– Это мой работник.

– А где муж?

– У меня нет мужа.

– Кто еще здесь живет?

– Собака, четыре козы, девять кур и петух. Да еще мой отец, но он обитает в трех перестрелах отсюда… под землей. Так что если ты хочешь убить меня и ограбить, едва ли кто сможет тебе помешать! – Хравнхильд ухмыльнулась.

– Твой работник – человек надежный? Он не выдаст?

– Он глухой и оттого неразговорчив. Да и метель все метет – отец мой уж очень разгневан.

– Никто не должен меня видеть.

– Не знаю, когда кто-то сможет выйти отсюда или прийти. Да и нечасто ко мне бывают гости.

– Это хорошо, – сказал Свидрир и замолчал.

Хравнхильд занималась своими делами, не задавая ему вопросов. Она не была любопытной. В девяти мирах столько всего неведомого и непостижимого, что расспрашивай хоть всю жизнь – не выведаешь и сотой доли. Что за человек ее Свидрир – она видела и сама. А что за дела привели его в округ Лебяжьего Камня – ей что за нужда?

Лишь одно дело, свойственное подобным людям, могло ее касаться. Но и тогда она предпочитала дождаться, пока гость заговорит сам. Если он для нее опасен – сама она себя не выдаст.

Когда вернулся Кари, Хравнхильд знаками показала ему, чтобы помог, и, соединив усилия всех троих, они подняли раненого на приготовленную лежанку на помосте, ближе к очагу, где было теплее и светлее. Сев рядом, Хравнхильд покормила его овсянкой и дала выпить свежего козьего молока. Ел он неохотно. Несмотря на отвар крапивы и ромашки, жар не отступал, его заметно трясло, но он не жаловался, и грубое лицо его оставалось неподвижным, как деревянное.

– У тебя где-то болит? Кроме раны?

– Дверги колют меня с левой стороны. В руку, под лопатку и в шею. Эти твари всегда заходят слева. Ничего не видно, – Свидрир слегка приподнял левую руку и посмотрел на нее, – но я ощущаю, как они тычут в меня своими копьями.

После полудня, когда снег немного утих, жар у Свидрира унялся. Хравнхильд обтерла его влажной тряпкой, сняла мокрую от пота сорочку и выдала взамен старую рубаху, оставшуюся от Хравна, но Свидрир не стал ее надевать, а просто накрылся ею. Выпив еще отвара, он немного приободрился и сделал ей знак, чтобы не уходила.

– Ты давно здесь живешь?

– Я здесь родилась. Этот дом построил мой дед.

– Знаешь всех людей в округе?

– Пожалуй, знаю. Ты кого-то ищешь? – непринужденно спросила Хравнхильд, не подавая вида, что этот вопрос ее тревожит.

Если он ищет именно ее – ради вражды с ее питомцем, сыном Алов, то ему вовсе незачем знать ее имя.

– Где-то здесь должен жить один человек… Ульвар сын Гуннара. Его хутор называется Южный Склон. Знаешь такого?

Хравнхильд промолчала в изумлении. Вот о ком она не ждала услышать от зимнего гостя, пришедшего из метели, будто ётун, так это об Ульваре. Все ее мысли разом перевернулись: то, о чем она думала и к чему готовилась, оказалось несостоятельно, но взамен догадкам пришло одно недоумение. Что общего такой человек может иметь с Ульваром?

Неужели под одним из имен Одина-странника к ним явился долгожданный вестник от беглеца?

– Ты что-то о нем знаешь? – Хравнхильд с вытаращенными глазами наклонилась над Свидриром. – Ты пришел от него?

– Я пришел к нему. Знаешь, где он живет? Можешь послать работника за ним? Я дам ему пеннинг[14].

– О великий Отец Колдовства… Ты просишь невозможного. Уже третий года как никто у нас не знает, где Ульвар с хутора Южный Склон. Чтобы за ним послать, пеннинга будет мало! Мы сами дали бы пеннинг, – Хравнхильд засмеялась над это несуразной суммой, – тому, кто сказал бы нам, куда за ним послать!

– Что? – Свидрир, смотревший полузакрытыми глазами вверх, повернул голову, чтобы взглянуть на Хравнхильд. – Он жив?

– Никто этого не знает. Уже больше трех лет как он ушел в море и пропал. У тебя к нему какое-то дело… по части долгов?

Свидрир помолчал, потом ответил:

– Пожалуй, что и так. Кто у него есть из домочадцев?

Хравнхильд помолчала.

– Не вижу толку мне с тобой лукавить, – сказала она чуть погодя. – Я знала Ульвара. Он был мужем моей племянницы, дочери моей сестры. Если ты хочешь еще что-то от меня узнать, сперва расскажи, что у тебя к нему за дело. Если он должен тебе денег, то здесь ты ничего не получишь. Его хутор уже продан, чтобы расплатиться за старые долги, и другие люди осаждают его жену, чтобы получить назад свои деньги, которых у нее нет. Они собираются подать жалобу на весеннем тинге в Уппсале. Можешь к ним присоединиться. Если, конечно, – она усмехнулась, – будет охота показываться на глаза конунгу и его людям.

– Хутор продан… – пробормотал Свидрир и замолчал, опустив веки.

Хравнхильд ждала, но он больше ничего не сказал. Прислушавшись, она обнаружила, что он спит.

* * *

Как и думала Хравнхильд, улучшение оказалось недолгим. Середину дня Свидрир проспал почти спокойно, только дышал с хрипом, но когда начало темнеть, у него снова поднялся жар. Он тяжело метался на подстилке, глухо вскрикивая от боли, когда невольно задевал рану в боку. В сознании он не показывал боли, но сейчас не мог себя сдерживать; от его коротких глухих стонов даже у Хравнхильд сжалось сердце. Она не была жалостливой женщиной, да и повидала всякое, но эти стоны походили на вой – глухой вой существа, которое бесконечно долго страдало где-то вдали от света и уже не имеет надежды выбраться на волю. Не в силах этого слушать, она приготовила новый отвар ивовой коры, отгоняющий лихорадку, и разбудил Свидрира.

– Выпей, – велела она, когда его веки дрогнули и с трудом приподнялись. – Тебя давила мара[15], я боялась, удавит совсем. Что я стану делать с таким тяжеленным телом?

От жара у Свидрира кружилась голова. Еще раз осмотрев рану, Хравнхильд убедилась, что ее опасения сбылись: началось воспаление. Сделав отвар дубовой коры, она наложила на рану примочку, посыпала сушеным листом подорожника и снова перевязала. Эти простые действия так утомили Свидрира, что он не мог даже поесть.

– Постой! – Когда Хравнхильд хотела отойти, он тронул ее за руку своей горячей рукой. Ей показалось, что ее коснулся тролль, сделанный из камня. – Не уходи.

Хравнхильд снова присела.

– Нужно… Есть одно… что мне поможет. Я за этим пришел.

– За чем ты пришел? – Хравнхильд наклонилась к нему.

– Чудесное… средство. Сильное… сильная вещь. Она у него… Ульвара. Давно… пять… или шесть лет. С тех пор у него.

– Пять или шесть лет Ульвар владеет некой сильной вещью? – Голос Хравнхильд выражал изумление.

Свидрир только пошевелил веками в ответ, сберегая силы.

– Что это за вещь?

– Найди… Принеси сюда. Тогда я… смогу… одолеть этих двергов…

– Но что я должна принести?

– Ларец.

– Ларец с чем?

– Он знает какой. Он такой один.

– Ты уверен? Ни разу я не слышала, чтобы Ульвар имел какой-то особенный ларец…

Хравнхильд задумалась. Она не бывала в Южном Склоне и тем более в Оленьих Полянах, с тех пор как Снефрид туда вернулась – Асбранд не желал видеть свояченицу. Так что, строго говоря, она не могла поручиться, что у Снефрид ничего подобного нет.

– Я сам… ему отдал. В Хедебю. Летом, когда… Через лето, как нас разбил… Мы играли… я отдал ему ларец, и он дал слово, что вернет, когда я привезу деньги. Пойди… туда. Кто там есть? Спроси. Если найдут ларец, я дам деньги… сотню…

– Сотню? – Хравнхильд подняла брови как могла выше. – Что же такое в этом ларце? Ожерелье Фрейи?

Свидрир не ответил.

– Принеси… – пробормотал он чуть позже. – Тогда я… буду жить. Я дам тебе… тебе денег. Сколько хочешь… Сотню серебра… хочешь?

– Да ты, зимний странник, бредишь, – догадалась Хравнхильд. – Выпей-ка еще ромашки и постарайся заснуть. Это для тебя сейчас лучше всего.

Свидрир и правда едва держался в сознании, его клонило не то в сон, не то в забытье. Занимаясь делами, Хравнхильд часто подходила к нему: сон его был беспокойным, он то глухо стонал, то вскрикивал, то бормотал что-то. Сказал ли он правду? Сотня серебра! За эти деньги можно купить тридцать коров или убить человека. Или выплатить долг Ульвара его фелагам, чтобы они оставили Снефрид в покое. Хравнхильд сердилась на упрямство племянницы, но не желала ей зла и уж тем более не хотела, чтобы ту ввергли в разоренье два таких хорька, как Фроди и Кальв. Мелькала даже мысль наведаться в Оленьи Поляны и расспросить Снефрид. Асбранд будет недоволен, но случай особый… Что если у Снефрид и правда что-то такое есть?

Однако, высунувшись наружу, Хравнхильд убедилась, что время для хождений неподходящее: все еще мела метель, и чтобы пройти к козам, пришлось отгребать снег от двери. Лошади у Хравнхильд не было, а брести в метель за два роздыха на лыжах будет слишком утомительно для немолодой женщины.

Снова приблизилась ночь. Кари, дико косясь на раненого, ушел со своими пожитками в самый дальний конец помоста и улегся спать. Хравнхильд и сама думала лечь, как услышала хриплый голос:

– Эй, хозяйка!

Она подошла. Свидрир повернул к ней лицо с открытыми глазами, блестящее от пота. Жар снова отступил, но раненый был бледен и дышал с трудом. В груди у него что-то свистело и клокотало. Воспаление и боль раны в соединении с холодом зимней ночи и усталостью наградили его такой сильной лихорадкой, что даже закаленный морем и бурями викинг был на грани изнеможения.

Взяв чистый влажный лоскут, Хравнхильд стала вытирать пот с его лица, шеи и груди, но этого он не замечал.

– Хозяйка… – повторил он. – Я видел… во сне Одина и всех моих братьев. Тех, что уже шесть лет нет в живых. Они говорят, скоро я буду среди них. Но я могу… если ты найдешь тот ларец… Я могу спасти жизнь себе и им тоже.

– Нельзя спасти жизнь тем, кто уже мертв, – спокойно заметила Хравнхильд. Она допускала, что он и сейчас бредит, но была готова выслушать. – Ты же сказал, они уже у Одина.

– Это так. О́дин владеет нами… но Фрейр может спасти нас. Их и меня. Это такая вещь. Сильная вещь. Найди ее. Тогда твоей будет сотня серебра.

Хравнхильд двинула углом рта: какой любопытный бред!

– Не веришь? Посмотри, – он слабо двинул рукой, указывая на свой мешок, который так и остался лежать у двери. – Посмотри там, на дне.

Утром, разыскивая сорочку, на дне мешка Хравнхильд видела другой мешок, но подумала, что в нем лежит кольчуга – прощупывалось что-то тяжелое, металлическое.

– Там серебро. Две сотни с лишним. Одну отдай за ларец. Одну возьми себе. Только принеси его.

– Сначала я должна узнать, что это такое.

– Зачем тебе это знать? – Свидрир слегка нахмурился, но рассердиться по-настоящему у него не было сил. – Не спорь. Делай, что говорю… ётуна мать!

– Это ты не спорь со мной. Пока ты так лежишь, это ты будешь делать, что я говорю. Я должна знать все как есть. Речь идет о моей племяннице, и я должна знать, в какое дело ее втравили вы с Ульваром. Пока ты не скажешь мне всю правду, я не сдвинусь с места.

Свидрир промолчал.

– Можешь подумать до утра. Ночью я уж точно не пойду два роздыха через метель, даже посули мне все сокровища Фафнира.

– Это не хуже сокровищ Фафнира, – произнес он наконец. – Это… рог Фрейра.

– Тот, которым он сражался? – хмыкнула Хравнхильд.

– Нет. Жертвенный. С тех пор как сам Фрейр был конунгом, этот рог хранился в святилище… в Каупанге. Мы забрали его оттуда.

– Мы – это кто?

– Мы – люди Стюра. Стюр Одноглазый. Ты слышала о нем?

– Нет. Я живу уединенно и мало кого знаю.

– Это был великий вождь. Он набрал себе в дружину сначала двенадцать человек. Брал только таких, кто мог поднять камень… величиной с барана. Кто не ведал страха. Никогда не вел себя малодушно. Мы были из первых – я, Аслак, Вегард, Асгаут, Ёкуль, Гутторм… Потом нас стало шестьдесят. Мы везде… сражались… на морях… прославились, и никто не мог нам противостоять…

Слабая речь его часто прерывалась натужным кашлем, голос переходил то в хрип, то в шепот, но Хравнхильд терпеливо слушала.

– Мы забрали рог Фрейра и еще много сокровищ. Шесть лет назад нам встретился этот ублюдок… Эйрик, сын какой-то шлюхи, его родной дед не признавал…

– Что? – Хравнхильд вздрогнула и подалась к нему. – Ты говоришь об Эйрике, сыне Анунда и Алов? Внуке Бьёрна конунга?

– Да. Этот рыжий ублюдок. Мол, он должен быть конунгом, но дед его не признал, и он такой же викинг, как и мы. Ничем не лучше. Только моложе и наглее.

Хравнхильд невольно приложила руку к груди. Ее пронзила, будто молния, мысль: он не бредит. О чем-то подобном она слышала, и в таком месте, где не стали бы лгать – в усадьбе Тюлений Камень, где живет госпожа Алов, ее покровительница. Это было давно – пять или шесть лет назад, а разговоры о сражениях на морях Хравнхильд волновали мало, пока ей удавалось успешно делать свое дело и получать за это щедрую награду от госпожи Алов.

И человек, лежащий перед ней, был живым – или полуживым – доказательством ее чародейной мощи. Хравнхильд стиснула кулаки, стараясь не выдать свое потрясение. Как хорошо, что он не знает о тесной связи между нею и Эйриком! Почти никто об этом не знает, и в этой тайне – залог ее безопасности. И тем не менее Хравнхильд не могла унять дрожи: как будто соприкоснулись две тучи, начиненные каждая своим огнем. Вспомнилась лиловая молния, виденная в тот вечер, когда явился Свидрир. Так вот за кем гнался Тор… А она приютила его у себя под крышей…

– Нас уцелело трое, – продолжал между тем Свидрир, так тихо, что Хравнхильд приходилось наклоняться к его лицу. Ноздрей ее касался запах лихорадочного пота, и ей казалось, она слушает хриплый шепот из-под земли. – Я, Аслак и… еще один. Мы унесли рог Фрейра и еще кое-что. Он лежал в таком резном ларце, с оковкой из меди и бронзы. Был замок, а запирал его особый ключ… Мы поделили – ключ взял Аслак, а ларец я. За мной следили… Сигтрюгг что-то унюхал… хотел сам добраться до наших сокровищ. И я… на гостином дворе был тот человек, Ульвар. Мы играли в кости. Я поставил ларец, а он – свой товар. Я проиграл и отдал ему ларец. Взял слово, что он вернет, когда я привезу сотню. И никому не покажет.

– Он никогда не говорил… ни словом не обмолвился! – Хравнхильд верила и не верила, что такое поразительное дело свершилось у нее под носом.

– Он не знал… что там внутри. Я не сказал.

– У него нет ключа?

– У меня тоже нет. Ключ у Аслака. А где Аслак – не знаю. Я сказал, если к нему придет Аслак, ему тоже отдать.

– Так может, он уже приходил? И ларец давно у него?

Свидрир помолчал. Пошевелил веками, обдумывая эту возможность.

– Мы дали слово, – заговорил он, тяжело дыша, – что если кто вернет ларец… то оживит… всех братьев. Нас… двенадцать. Кто был первым. Стюра и других. Тогда у нас будет дружина… которую больше нельзя убить.

– О Фригг! – Хравнхильд отшатнулась, сообразив, что он имеет в виду. – Вы никак решили собрать дружину из поднятых мертвецов?

– Их больше не убить. Рог Фрейра будет давать им силу.

– Кто вам такое обещал? Это бред! Фрейр – владыка жизни, он мог давать силу вашим жеребцам, которые между ног, пока вы сами были живы, но когда вы умерли, он больше не ваш бог.

– Что ты знаешь? – безнадежно пробормотал Свидрир. – Кроме как о жеребцах…

– О силе богов я кое-что знаю.

– Достань… этот ларец.

Хравнхильд задумалась. Существует ларец или нет – это можно узнать у Снефрид. С трудом верилось, что ее племянница могла пять или шесть лет владеть такой поразительной вещью, за которой охотились конунги всех Северных Стран, а она даже не знала об этом. Или Снефрид сама ни о чем не знает? Ульвар мог где-то спрятать ларец, ничего не сказав жене, и тогда он остался где-то на хуторе Южный Склон, за балками, а еще хуже – в окрестностях, под неведомым камнем, где его без Ульвара не найдет никто и никогда…

– Но если у тебя нет ключа, что толку в ларце? – сказала она, помолчав. – Как же его достать? Ломать ларец?

– Нет. Он заклят. Если ларец сломать, рог Фрейра рассыплется в прах. Но его не надо открывать. Если он только будет рядом… он даст мне сил и спасет жизнь.

– Выпей еще этого, – Хравнхильд принесла от очага горшочек с отваром крапивы. – До утра все равно ничего не удастся сделать.

– Утро… сколько я еще проживу? У меня в груди… камень, и дверги… тычут в меня копьями… везде…

Хравнхильд окинула его медленным взглядом, взяла за руку. Жилка на запястье билась очень часто. Свидрир был бледен, на лице и шее его выступил холодный пот.

– Кружится голова? Тяжело дышать?

– Да.

Хравнхильд еще раз осмотрела его. Бледная кожа казалась сероватой, он дышал с натугой, будто таскал камни.

– Может, Фрейр тебе и поможет… но…

– Найди… его… – Свидрир с трудом поднял руку и положил ее на руку Хравнхильд; эта горячая рука показалась ей такой тяжелой, что она с трудом сдержала желание отдернуть свою. – Возьми… серебро.

– Постарайся еще поспать, – посоветовала Хравнхильд. – Утром посмотрим, что можно сделать. Если метель уймется, я, может, схожу к ней… О!

Вдруг ей показалось, что рядом кто-то есть. Она вскинула глаза – за головой лежащего Свидрира стоял еще один мужчины: рослый, с густыми темно-русыми волосами, яркими голубыми глазами. В полуседой бороде было заплетено несколько косичек, украшенных костяными бусинами в виде птичьих черепов. Скрестив сильные руки на груди, мужчина сурово хмурился.

Хравнхильд смотрела на него, широко открыв глаза. Она сразу поняла, что означает это появление.

Потом опустила взгляд на раненого. Тот лежал с закрытыми глазами, не замечая ее волнения, его грудь тяжело вздымалась, из горла вырывался хрип. Рука легла на рукоять положенного рядом меча, будто в оружии он пытался обрести силу для борьбы с терзавшими его невидимыми злыднями.

На этот раз сон его продолжался недолго. Близилась полночь, Хравнхильд еще не решалась лечь, когда заметила, что хрип стал громче. Она подошла, и Свидрир знаком показал, что хочет приподняться. С трудом она подняла его, чтобы он мог сесть. В горле у него что-то клокотало, и жар еще усилился.

– Обещай… – Он так вцепился в ее руку, что она едва не вскрикнула от боли. – Обещай… если придет… наш человек… ты скажешь ему… все.

– Что – все?

– Где ларец… что со мной… что я здесь был… иначе я… приду…

Речь прервалась хрипом, и Свидрир, не в силах сидеть, снова упал на лежанку. Хравнхильд пробрало холодом. Она повидала немало умирающих, но сейчас ей стало жутко: вокруг сгущались зимние тучи, полные лиловых молний, и казалось, что едва эта душа покинет тело, случится нечто страшное.

Свидрир жутко захрипел, будто давясь камнем. Лицо его вдруг приобрело сходство с голым черепом, изо рта полетели клочья розовой пены. Рука дернулась, будто пытаясь схватить Хравнхильд, и она отпрянула в неподдельном испуге, словно он и правда мог уволочь ее с собой в Хель.

– Как твое имя? – закричала она, пытаясь перекричать этот хрип. – Настоящее! Скажи, иначе…

– Х… х… х-р-р-р…

Свидрир пытался что-то ответить, но не мог. В горле у него клокотало, изо рта лезла окрашенная кровью пена… В последнем усилии ладонь упала на рукоять меча. И вдруг он затих.

Тишина в доме показалась оглушающей. Только сейчас Хравнхильд расслышала тихий храп спящего Кари – благодаря своей глухоте, закутавшись с головой в овчину, тот не замечал, что за ужас здесь происходит. Взвыл ветер над кровлей. Хравнхильд не сводила глаз со Свидрира, но тот не шевелился. Грудь его замерла в неподвижности, будто широкий камень. Хравнхильд осторожно положила на нее руку, но ощутила только липкий холодный пот. Сердце больше не билось, и она поспешно, отерев руку о передник, опустила ему веки и крепко прижала. Потом отошла к лохани вымыть руки.

Ее ощутимо трясло. В душе смешались облегчение и страх. Чужой, непонятный, явно опасный человек, принесший новые тревоги, так или иначе ушел. Его больше не было. Но того, что Хравнхильд успела от него узнать, хватило бы на раздумья на всю долгую ночь, даже если бы на краю спального помоста и не лежал мертвец.

Собрав свою постель, Хравнхильд ушла в другой угол, ближе к Кари, и велела обрадованной собаке лечь рядом с нею. Но и так ей мало удалось поспать. Стоило закрыть глаза, как начинало мерещиться, будто мертвец встает и бредет к ней – теперь ему не помеха та слабость, что живому не давала поднять головы. Он схватит ее за горло своими жесткими руками, что лет тридцать пять выпускали весло только для того, чтобы взяться за меч. И сожмет так, что разом выдавит жизнь… Он слишком многое ей доверил, чтобы уйти, не попытавшись взять ее с собой.

Вздрогнув и в очередной раз подняв веки, Хравнхильд увидела, что на помосте возле мертвеца сидит Хравн, со сложенными на груди руками. Его голубые, как у нее самой, глаза взирали на Хравнхильд весьма хмуро. Но это зрелище ее успокоило, и наконец она смогла заснуть, чтобы спать до самого рассвета.

Глава 5

Едва непогода улеглась, на хутор Оленьи Поляны явился гость – Кари с Каменистого Озера.

– Хозяйка зовет тебя прийти! – громким голосом объявил он, увидев Снефрид. – Сейчас, сегодня. Дело нешуточное.

Кари не был глухонемым от рождения, он оглох несколько лет назад после одной драки и говорить мог.

– Что случилось? Она больна? – по привычке спросила Снефрид, но вспомнила, что Кари не слышит ее вопроса.

Однако то, что Хравнхильд пожелала с нею повидаться, когда у Снефрид тоже появилось о чем поговорить, явно было знаком.

– Идем сейчас. Она меня нарочно в путь снарядила, едва рассвело. Уж больно старый хозяин лютовал, – Кари показал на небо, – а нынче вон, унялся. Долю-то свою получил, вот и унялся. Пойдем, пока опять не вышло какой беды. Засветло поспеем.

– Долю свою получил? – Снефрид обернулась к отцу, который уже одетый, сидел на помосте.

Наружу Асбранд еще не рисковал выходить, но по дому передвигался свободно.

– Неужели старикан поймал другого беднягу, вместо меня? – воскликнул он. – Но если она настаивает, тебе и правда стоит выйти поскорее, пока опять не замело.

– Наверное, я там переночую, не жди меня сегодня, – сказала Снефрид и ушла одеваться.

Тронулись в путь таким порядком: впереди Кари шел на лыжах, прокладывая путь, а следом Снефрид ехала верхом на Ласточке, осторожно ступающей по глубокому снегу. День был хмурый, но тихий, все указывало на то, что скоро потеплеет и снег начнет таять.

До Каменистого Озера добрались еще засветло. Снефрид спешилась у крыльца жилой части строения, Кари повел Ласточку в хлев – расседлать и покормить. Перед дверью видны были козьи следы – хозяйка выпускала маленькое стадо погулять после долгого заточения.

Войдя, Снефрид сразу увидел тетку, сидящую у очага с вязанием в руках.

– Вот и ты, – Хравнхильд встала, без обычного ехидства, как-то по-новому пристально вглядываясь в Снефрид. – Иди сюда, обогрейся. Вот лепешки. Хочешь отвара ромашки?

– Хочу, – Снефрид улыбнулась. Растроганная такой непривычной добротой, она едва подавила в себе желание обнять Хравнхильд: видно, та особенно соскучилась одна за время непогоды. – Вижу, к счастью, ты здорова. Что-то случилось?

– Какие у вас новости? – Хравнхильд уклонилась от ответа на этот вопрос, подвинув к ней горшочек с теплым душистым отваром. – Положить мед? У меня есть, госпожа Алов еще осенью прислала целый бочонок.

– Нет, я не люблю мед в ромашке, выходит слишком сладко. У нас есть новости. Мой отец очень сильно хворал в эти дни…

– Что? – Хравнхильд едва не подпрыгнула, изумленная этой вестью. – Отчего же?

– Он ходил «лежать на кургане», ему был нужен совет Хравна, – не без смущения пояснила Снефрид. – И когда он вернулся, Хравн не захотел его отпускать, и несколько дней его мучила жестокая лихорадка.

Хравнхильд смотрела на нее своими огромными голубыми глазами, будто перед нею вставал из моря Змей Мидгард.

– Но что, во имя Отца Колдовства, твоему отцу понадобилось от моего?

– У нас появились… плохие новости… об Ульваре.

– Что? – Хравнхильд снова подалась к ней; казалось, каждое произнесенное племянницей слово потрясает ее заново. – А у вас какие новости?

– У нас? – Снефрид услышала, что тетка голосом выделила эти слова. – А у тебя? Ты тоже слышала?

– О чем, во имя Хрофта?

– О том, что никакие викинги его не грабили…

Побуждаемая настойчивыми расспросами, Снефрид пересказала тетке всю их с отцом поездку в Лебяжий Камень, а потом его болезнь. Хравнхильд слушала жадно, и хотя рассказ о том, как Снефрид и Фроди бросали кости для решения дела о сватовстве, вызвал у нее смех, из широко раскрытых глаз не уходило потрясение и еще некая тайная мысль, будто она видит в этом рассказе не тот смысл, который открыт самой рассказчице.

Когда Снефрид закончила, Хравнхильд еще некоторое время сидела молча, глядя перед собой и обдумывая все услышанное.

– Отец говорит, что наши дела не так уж дурны, – добавила Снефрид. – Если Ульвар жив, как ты говорила, то никто не в праве спрашивать его долгов с меня. Пусть-как ищут его самого, где-нибудь в Грикланде, и требуют с него своих денег.

– А что бы ты сказала, – прищурившись, Хравнхильд взглянула ей в глаза, – если бы я дала тебе те деньги, каких не хватает для выплаты ваших долгов?

Теперь Снефрид уставилась на нее в полном недоумении. Она знала, что тетка не склонна ни к лжи, ни к шуткам, но и полагать ту настолько богатой, чтобы ждать от нее десятки эйриров серебра, у нее поводов не было.

– Не хватает семьдесят два эйрира! – напомнила Снефрид.

Хравнхильд знаком предложила ей встать, провела к спальному помосту, взяла со стола большую миску из-под сыра, потом подняла какой-то мешок и с усилием опрокинула над миской.

Послышался звон, и в деревянную миску хлынул поток серебра. Здесь были сарацинские шеляги, франкские денье, греческие милиарисии, если Снефрид правильно их узнала, – одни новые и блестящие, другие старые и потертые, целые и в обрубках. Были искусно сделанные витые кольца и узорные застежки, несколько браслетов на широкую мужскую руку, были и просто куски серебряной проволоки или дротов, согнутые в виде кольца, чтобы удобно было носить на пальце или на запястье. Были какие-то обломки, части разрубленных украшений. Снефрид только раз видела такую кучу серебра – когда Фридлейв при свидетелях передал ей плату за Южный Склон, а она тут же вернула ему треть в счет долга. Теперь же она не поверила своим глазам и осторожно опустила руку в миску – убедиться, что ей не мерещится. Она ожидала, что ее пальцы обожжет, а содержимое миски тут же превратится в уголь, но серебро осталось серебром.

– Тебе что… тролли принесли сокровище? – вырвалось у нее. – Старый Хравн открыл перед тобой чей-то богатый курган?

Мелькнула было мысль о щедрости госпожи Алов – обычном источнике всех прибытков Хравнхильд, – но сокровище было слишком велико для подарка. Что же потребовалось бы от Хравнхильд взамен?

– Тот, кто это принес, весьма походил на тролля, – медленно выговорила Хравнхильд. – Идем со мной, и я покажу тебе его. Возьми шубу, хотя это близко.

Накинув на плечи шубу, Снефрид вслед за теткой вышла из дома и тут же свернула к той двери, что вела в кладовку. Дверь Хравнхильд оставила широко открытой – света снаружи еще хватало, чтобы разглядеть, что внутри. Снефрид недоумевала: холодная кладовка зимой мало подходила для того, чтобы помещать в нее гостей.

– Вот он. – Хравнхильд остановилась возле скамьи, на которой лежало что-то вроде толстого бревна, завернутого в старую коровью шкуру. – Смотри.

Не успела Снефрид еще сильнее удивиться, как тетка откинула край шкуры. Снефрид вскрикнула от неожиданности: перед нею оказалось лицо совершенно незнакомого мужчины с широким носом, крупными грубыми чертами и рыжеватой бородой. Глаза были закрыты, но больше всего ее поразило то, что на первый взгляд на этом лице было два рта: один где положено, а второй на левой щеке, чуть выше. Но тут она разглядела запекшуюся кровь и поняла: это рана.

Хравнхильд молчала, не мешая племяннице разглядывать покойника.

– К-к-кто это? – наконец дрожащая от потрясения Снефрид подняла на нее глаза.

И тут же ей пришла мысль: это и есть тот питомец Хравнхильд, чью судьбоносную нить тетка пыталась ей передать, сын госпожи Алов. Он мертв! Погиб в какой-то схватке, и ее помощь больше не нужна. Снефрид не понимала, что в ней сильнее: облегчение или ужас. Надо было радоваться, что больше никто не заставит ее сделаться вирд-коной и «медвежьей женой», но накатил испуг: может, своим отказом она и вызвала эту гибель! Ведь Хравнхильд говорила, что слабеет и не справляется одна…

– Он пришел из метели и назвал себя Вегтамом. И Видриром. И Хникаром, и Ханги. На имя Вавуд он тоже соглашался. Я звала его Свидриром. Известны ли тебе эти имена?

Снефрид молчала. Не так уж она была несведуща, чтобы не знать, как именовал себя Один в различных своих странствиях. Ее взгляд не отрывался от лица покойника: у Одина нет одного глаза, но и эта рана на щеке мертвеца, схожая с вторым ртом, все же казалось ей доказательством его неземной сущности. Снефрид дрожала все сильнее. Такие гости не являются просто так…

– Он принес вести о твоем муже, – слышала она голос Хравнхильд, ровный и значительный, как голос норны. – И еще принес серебро. Оно предназначено тебе. Считай это подарком от своего беглеца.

– Э-то что – его награда… за службу кейсару Миклагарда? – Снефрид с трудом перевела взгляд на тетку, сама не уверенная, шутит или правда считает это возможным. – Ты говорила, что он нажил богатство…

– Нет, это не награда. И не дар. Ты сможешь взять это серебро в уплату за одну вещь… если она у тебя есть.

– Какую вещь? – Глаза Снефрид раскрылись еще шире, хотя уж куда, казалось бы.

Этот… странник под именем Одина явился из метели, собираясь что-то у нее купить? Может, круг козьего сыра? Отрез полотна?

– Пять или шесть лет назад твой муж привез домой удивительную вещь – красивый ларец. Сказал, что выиграл его в кости, но это не полный выигрыш, а залог, и его нужно будет вернуть хозяину, когда тот привезет деньги. Вот это – хозяин. Деньги ты видела. Тебе что-то известно о таком ларце?

Снефрид молчала, плотнее стягивая на груди полы накинутой шубы. Было чувство, словно она сидит в лодочке, которую гонит мощный вихрь, то и дело меняя направление. Груда серебра в деревянной миске для сыра – незнакомый покойник – весть об Ульваре – ларец… Все это потрясало ее заново, и теперь она плохо ощущала земляной пол под ногами.

– Я замерзла… – пробормотала она. – Может, вернемся в дом?

Хравнхильд нарочно завела этот разговор прямо здесь, над телом, в надежде, что испуг и изумление развяжут племяннице язык. Прямую просьбу уйти отсюда она не могла отвергнуть, да и кое-какой ответ она уже получила.

Снефрид же не сказала: «Какой ларец? Никакого ларца я не знаю». Она могла бы солгать, если бы успела подготовиться, но она промедлила, вспоминая, а значит, ей было что вспоминать.

– Идем.

Хравнхильд немного задержала взгляд на лице покойного, а потом накрыла его краем шкуры.

Они вернулись в дом и сели у очага. Снефрид протянула руки к огню, будто ища у него дружеской поддержки.

– Это все так странно! – Она бросила беглый взгляд на тетку, понимая, что та ждет ответа. – Что еще он рассказал? Кто он вообще такой? Откуда взялся? Не ётун же он, родившийся прямо из метели!

– Он, сдается мне, из тех людей, что привыкли кричать «О́дин владеет мной!»[16] и никогда не пируют у огня, под закопченной крышей. Его судьба однажды пересеклась с судьбой Эйрика, сына Алов, и та встреча погубила почти всех его товарищей. Но у них имелось некое большое сокровище, взятое в святилище Фрейра. Нечто такое, что способно исцелять болезни и воскрешать мертвых…

– Правда?

– Он так сказал. И он хотел вернуть это сокровище, чтобы оживить своих погибших побратимов и собрать дружину, которую невозможно больше убить… По его словам, он пять или шесть лет назад проиграл это сокровище в кости… твоему мужу. Оно у тебя?

Снефрид молчала. Ларец был у нее – обернутый в мешковину, лежал на дне ее ларя с крашеной одеждой, запертого на большой железный замок. Ключ висел у нее на груди, под застежкой, на бронзовой цепочке. Да, Ульвар говорил, что за этим его выигрышем могут прийти и принести деньги – сотню серебра.

– Как было имя того человека? – задумчиво спросила она.

– Я тебе перечислила его имена. Повторить?

– Не надо, я помню. Среди них нет имени хозяина ларца.

– Но это же не настоящие его имена! Он не хотел, чтобы кто-то о нем знал. Слишком привык скрываться, даже умирая, пытался сбить врагов со следа.

– Я знаю имя того человек, у кого Ульвар выиграл ларец. И никому другому я его не отдам. Даже если он назовется Свидриром, Хрофтом, Альфёдром, Бивлинди, Фьёльниром, Харбардом[17] и так далее.

– Кажется, он пытался назвать настоящее имя, – неуверенно сказала Хравнхильд. – За пару вздохов до того как умер. Оно начинается на Хр… Может, Хрейдар, или Хринг, или что-то в этом роде. Но может, это был просто предсмертный хрип.

– Стало быть, мы не знаем, кто он и имеет ли право на ларец. Ты сама понимаешь – дорогой залог нельзя отдать первому, кто пожелает, если он не докажет, что имеет право.

– Но если бы он не имел права, откуда бы он знал о ларце, о выигрыше, о том, что он у вас, о сумме залога?

– О, мало ли откуда! О нем могли знать несколько человек. А кто-то из них мог проболтаться. Спьяну похвастался, или… его силой заставили выдать тайну.

– Но какая тебе разница? Ведь деньги он принес. А тебе они очень нужны.

– Я не отдам залог невесть кому. Что если потом явится настоящий хозяин? Или тот человек, у кого ключ? Что я буду ему отвечать? И я, и Ульвар окажемся опозорены, а на нем и так слишком много висит!

– Если ты возьмешь эти деньги, то сможешь успокоить Фроди и Кальва, они отвяжутся от тебя, а твой муж вернет доброе имя. Ты сможешь дальше спокойно жить с отцом…

Снефрид задумалась. Она утаила от тетки часть пророчества Хравна, ту, где он предостерег ее от опасности, если она останется одна. «Волки сбросят овечьи шкуры…» Уж конечно, он имел в виду Фроди и Кальва. Если она отдаст деньги, им придется оставить ее в покое, даже если она и лишится защиты отца.

– Но послушай… – Снефрид взглянула на тетку. – Ведь этот человек умер. Он больше не может забрать ларец. Даже согласись я – что мы стали бы делать? Положить ларец с ним в могилу? Ты сама собираешься его хоронить?

– Тебе стоило бы отдать этот ларец мне, – медленно и внушительно произнесла Хравнхильд. – С тех пор как я все это узнала, я кое-что поняла. Твоему мужу не стоило брать эту вещь. Он всегда был слишком легкомысленным и ввязывался куда не надо. Мог бы догадаться, что опасно брать неведомое сокровище, которое как раз в то время пытался заполучить Сигтрюгг, конунг данов. Он шел по следу Свидрира и только чудом не заметил, как ларец перешел к твоему мужу. Но это была не вся опасность, а только малая часть. Сокровище похищено из святилища Фрейра, и на нем лежит проклятье. Он привез его пять лет назад, верно?

– Да, – тихо подтвердила Снефрид.

– И через лето сгинул, тоже верно?

– Да, – еще тише сказала Снефрид.

– В его бедах повинен ларец. У твоего мужа нет ни сил, ни знаний, чтобы управиться с такой сильной вещью. Да и у тебя тоже. Сама посмотри. Вот уже третью зиму ты живешь не женой и не вдовой, зависнув между жизнью и смертью. Тебе пришлось продать хутор. Потом эти двое стали домогаться денег, а теперь еще получили такое оружие – известие, что твой муж проиграл их товар. Он, кстати, и в тот раз играл на товар, но ему повезло…

– Вот видишь! – Снефрид вскинула глаза. – Он не всегда проигрывал, у него есть удача!

– Это неудача, что он выиграл в тот раз! Неудача, что он вообще повстречался с тем человеком! – Хравнхильд кивнула на стену, за которой была кладовая. – Если бы он не сел с ним играть, не выиграл бы ларец, он бы не ввязался в ту беду на Готланде и не оказался вынужден бежать! А теперь опасность грозит и тебе! Отдай мне ларец, и все еще наладится. Может, даже Фрейр отведет от вас свой гневный взор и твой муж сможет вернуться домой. И получит право вернуться, потому что этими деньгами ты выплатишь его долги.

Снефрид задумалась. Вспомнился тот день, когда Ульвар, вернувшись осенью из поездки, с важным видом вынул из мешка небольшой ларец резной кости, тонкой работы, украшенный полосами меди и бронзы. Яркий, нарядный. «Смотри, как мне повезло! – гордо сказал он. – В тот день все норны и дисы меня расцеловали, как любимого сына! Тот лосось выбросил два, а я – четыре, и вот мой выигрыш! За эту вещь мне обещали заплатить сотню серебром, да здесь только сам ларец стоит половину того! Что же там внутри!»

«Что там внутри?» – спросила изумленная Снефрид; пожалуй, ни разу ей не приходилось еще видеть такой дорогой и искусно сделанной вещи. Это ларец подошел бы королеве, чтобы хранить в нем самые дорогие уборы.

«Я не знаю! – честно сказал Ульвар. – Тот человек, Хаки, мне не сказал».

«Хаки?»

«Да, его зовут Хаки, а прозвище Тюленьи Яйца. Такое не забудешь. Он сказал только, что здесь заперто величайшее сокровище Северных Стран и оно приносит удачу. Я выиграл величайшую удачу, и теперь увидишь, как хорошо пойдут все наши дела! Вот только ключа нет. Он остался у другого человека, но если тот придет, ему тоже нужно отдать».

«Но как мы узнаем, тот ли это ключ?»

«Он какой-то особенный, и сразу будет видно, что именно этот ключ подходит».

Обманулся ли Ульвар в своих надеждах? На первый взгляд – да. Все их неприятности Хравнхильд перечислила верно. Но… у малых волн мудрости мало. Корабль, на котором Ульвар должен был ехать с дорогим товаром с Готланда в Хедебю, был ограблен викингами. Все плывшие на нем люди попали в плен, и вот только один из них два года спустя был замечен – у кого-то в рабстве. Окажись Ульвар на том корабле – он мог бы погибнуть или стать рабом. И товар все равно пропал бы. А так он жив и на свободе, с надеждой поправить свои дела. Так если она сейчас возьмет и отдаст ларец Хравнхильд – не погубит ли она тем удачу Ульвара в тех далеких краях, где он сейчас? Да и свою тоже – ведь им ничего не грозит, пока Фроди и Кальв не нашли свидетелей проигрыша товара. Пока удача в ее руках – они никого не найдут, и все их угрозы останутся словами…

– Я не могу… отдать тебе ларец, – наконец произнесла Снефрид, не глядя на тетку. – Я не знаю… где он. Куда Ульвар его спрятал.

– Ты лжешь! – гневно воскликнула Хравнхильд. – В жизни не поверю, чтобы этот простофиля не похвастался перед тобой, чтобы ты не знала, где он держал такую вещь!

Снефрид вместо ответа лишь повела плечом.

– Фридо, не глупи! – настойчиво продолжала Хравнхильд. – Тебе не по силам владеть такой вещью! Не по силам! Ты как ребенок, что взялся поиграть мечом – невзначай сама себя зарежешь насмерть, не успеешь и понять как! Отдай его мне, и все еще наладится! Я спрошу у дис, как нам быть с ним, как обратить его силу себе во благо. Тебе и твоему мужу от этого будет только лучше. Держать это у себя для тебя опасно! Даже и потому, что за ним может прийти кто-то еще! Пусть лучше он явится ко мне, чем к тебе! И подумай о деньгах. Ты выплатишь долг, восстановишь честь, обретешь покой, ничего не потеряв из своего. Нужно быть глупой, как курица, чтобы отказаться от такой возможности!

– Пусть дисы расскажут тебе, где этот ларец, – тихо, со скрытой обидой ответила Снефрид.

– Так-то ты любишь своего мужа! Не хочешь помочь ему восстановить свою честь и вернуться домой, когда все это у тебя в руках!

– Не учи меня, как любить мужа! – Теперь Снефрид по-настоящему рассердилась и встала. – Что ты знаешь о любви? Ты никогда не была замужем, даже не собиралась! Ты знаешь только своих берсерков – этих бешеных мужиков, но я даже думать не хочу, что за любовь у вас с ними случалась!

– Да уж где тебе, глупая девчонка! – Хравнхильд тоже встала, ее голубые глаза засверкали. – Для такой любви нужна смелость и разум, а не куриные мозги и козье упрямство! Пока не поздно, послушай меня! Я предлагаю тебе спасение! Иначе ты пожалеешь о своем упрямстве! Пока ларец у тебя, не увидишь ты ни мира, ни покоя! Скоро тебе придется бежать из дома, и ты будешь бежать, не имея времени присесть, как лист на ветру, пока не достигнешь того места, где ключ подойдет к замку!

Произнеся эти слова, Хравнхильд вдруг сама вытаращила глаза и прижала пальцы ко рту. На лице ее мелькнул испуг и недоумение – кажется, она вовсе не собиралась этого говорить.

– Вот как? – Снефрид широко раскрыла глаза.

Это уже было похоже не то на проклятье, не то на пророчество, и у нее похолодело внутри от мысли, что в эти мгновения она навлекла на себя гнев не только тетки, но и тех сил, что стоят за нею.

– Где же это будет?

– На самом краю света, на границе Утгарда, – тихо выговорила Хравнхильд, напряженно вслушиваясь во что-то глубоко внутри своего разума.

Они помолчали, переводя дух. Потрясенная Снефрид не смела даже спросить, что означает это пророчество.

– Мне пора, – сказала Снефрид в надежде, что когда она выйдет из этого дома, все пугающие тайны останутся позади.

– Обожди, – Хравнхильд постаралась взять себя в руки. – Уже темнеет.

– Ничего. Дорога не опасна, я успею до ночи.

Снефрид надела шубу как следует и вышла, чтобы оседлать Ласточку. Уже и правда темнело, но ей не хотелось оставаться рядом с теткой. Ее слишком потрясло услышанное, и она боялась, что поддастся соблазну разом отделаться от всего – от чужих тайн и своих долгов, – отдав тетке ларец. Ей хотелось обдумать это все в тишине и одиночестве. Может быть, посоветоваться с отцом…

Хравнхильд вышла из дома, чтобы посмотреть, как Снефрид подводит Ласточку к большому камню у ограды – сейчас он едва виднелся из-под снега – и садится в седло. Но не сказала больше ни слова. Отъехав, Снефрид обернулась – тетка так и стояла у двери, глядя ей вслед. И никогда еще она не казалась Снефрид так сильно похожей на норну у девяти корней мира.

* * *

Через несколько дней, когда снег почти растаял, Хравнхильд стояла над ямой глубиной в два локтя, вырытой на опушке ельника, на самом краю родового погребального поля. Может, бабки и деды будут не слишком рады соседству чужака, но Хравнхильд полагалась на то, что Хравн не позволит тому бесчинствовать. Кари, кряхтя и ворча, вырыл эту яму, а потом они вдвоем, сделав из жердей волокушу, приволокли сюда тело гостя из метели. Завернутое в коровью шкуру и обвязанное веревкой, оно уже покоилось на дне ямы.

– Вот твой мешок, – Хравнхильд наклонилась и положила тяжелый, чуть слышно звякнувший мешок в ногах покойного. Меч уже лежал у него под правой рукой, и при свете дня рукоять с серебром и золотом сияла, как звезда, случайно скатившаяся с неба прямо в яму. – Все, что ты принес в мой дом, ты забираешь с собой. Я не взяла у тебя ничего. Твой ларец – если он и правда твой – выкупить не удалось, но то не моя вина, и твое серебро осталось при тебе. Я не взяла себе ни кусочка. Да владеет тобой Один, а меня тебе не в чем упрекнуть.

Она сделала знак работнику, и Кари принялся засыпать яму землей. Рядом лежали приготовленные камни – Хравнхильд сама собрала их, чтобы покрыть могилу сверху и не дать лисам добраться до тела. А покойнику – выбраться наружу.

– И самое главное, что ты уносишь с собой, – пробормотала она, глядя, как комья земли со стуком падают на коровью шкуру, все плотнее ее укрывая, – это твое настоящее имя…

Глава 6

Настал первый день месяца гои[18] – тот самый день, когда Фрейр, утомленный долгой зимней скукой, выходит из своего дома на краю неба и садится на престол Одина, чтобы оглядеть Средний Мир – не пора ли ему просыпаться? Еще лежит снег на земле и лед на воде, люди сидят в душных домах, а из отверстий под кровлями тянется опостылевший дым. Все в мире дремлет, но от солнечного луча исходит чуть заметное тепло – или это лишь надежда? Но нет – невесомый, этот луч, однако, исподволь разрушает снеговую броню. Солнечный свет впервые за много месяцев кажется свежим, необычайно ясным, будто промытым. Веет запахом талого снега, оттаявшей земли; сам по себе слабый, этот запах кружит голову, даже на языке появляется пресноватый вкус талой воды. За этим запахом стоит светлый летний мир – тепло и воля, густая зеленая листва, мягкая трава, пестрота цветов и сладость ягод, солнечное тепло, что проникает в кровь и наполняет жизнью. Фрейр жадно впитывает этот запах всем существом, в крови его закипает огонь страстного желания – нести в мир новую жизнь, делать то, для чего он предназначен.

Он видит: глубоко-глубоко внизу блестит чистый, белый, прохладный свет, будто на дне мироздания затерялась ледяная звезда. Фрейр вглядывается, проникая взглядом все ниже сквозь миры – через девять корней, через девять ступеней, – и наконец различает: в далеком Ётунхейме на пороге дома из огромных камней стоит рослая дева, и свет струится из рук ее, озаряя горы и море. Страсть вспыхивает в груди молодого бога, все помыслы стремятся к ней. Но он, житель небесного мира, не может проникнуть в Ётунхейм, в нижние миры, где обитают лишь мертвые. Ему нужен посланец – Скирнир, не ас, не ван, не альв, а человек, способный пройти через ворота смерти. Он возьмет у бога коня, что пронесет его сквозь пламя – иначе ему не попасть в туманную Хель, – и меч, что разит великаний род. Но и когда он достигнет жилища Герд, дело еще не сделано. Она не боится меча – ее отец может постоять за себя. Ее не прельщают золотые яблоки жизни и волшебное кольцо – в доме ее отца достаточно золота. Убедить ее удается лишь при помощи волшебного жезла: если она не прислушается к мольбам Фрейра, то навек останется стражницей мира мертвых, испытывая тоску, безумье и беспокойство. Она отвергает власть и военную силу, но могучей волшбе не подчиниться не может.

Время для счастья пока не настало – это лишь сватовство. Брак свершится еще не скоро – три месяца пройдет в земном мире, пока минуют девять ночей испытания Фрейра, пока Герд достигнет тихой рощи, куда не долетает ветер от крыльев Орла и где кончается власть мира мертвых…

* * *

Человек, проснувшийся в первый день месяца гои рано утром, если и походил на Фрейра лет пятьдесят назад, давно уже это сходство утратил и теперь напоминал ётуна, старого отца Герд. Бьёрну конунгу шел восьмой десяток, его борода и волосы поседели, некогда грозное лицо покрылось морщинами, спина согнулась. Но для этих лет он был удивительно бодр, а разум его оставался таким же ясным, как в молодые годы. Те обязанности, которые требовали телесных сил, он уже лет двадцать как передоверил своему сыну Олаву, но суд и управление страной держал в морщинистых руках. Он лежал на пышной лежанке – слишком широкой для него одного, – где по углам высились резные столбы, а слой соломы покрывала пуховая перина и подушки. Укрывался конунг одеялом из драгоценных черных соболей на шелковой подкладке, с простынями из тончайшего белого льна. От возможных сквозняков все стены спального чулана были завешаны огромными медвежьими шкурами (на северной стене висела белая) и ткаными коврами: один изображал торжественное шествие богов, верхом на лошадях и на колесницах, валькирий с щитами и рогами в руках, другой – битву при Бровеллире. Когда в малом покое горели фитили бронзовых светильников, Бьёрн конунг мог подолгу разглядывать эти шествия и воображать, как и он когда-нибудь присоединится к свите Одина. А перед этим придумает для увеличения своей славы что-нибудь не хуже, чем Харальд Боезуб, который затеял целую войну, лишь бы умереть с мечом в руках, и добился, чтобы его поразил сам Один. Но не сейчас. Он пока не торопится.

Просыпался Бьёрн конунг всегда очень рано, даже раньше, чем служанки начнут свою суету в теплом покое за стеной. В конунговой усадьбе в Уппсале для пиров имелся отдельный огромный покой с очагами во всю длину, а жил конунг в доме, где помещался только он с челядью и небольшой ближней дружиной. Сквозь стену ему было слышно, как в теплом покое принимаются за дела: выгребают вчерашнюю золу с очагов, заново разводят огонь, собирают грязную солому с пола и настилают новую, как чистят столы, готовясь подавать еду.

– Хольти! – окликнул Бьёрн конунг, не поворачивая головы. – Спишь, хитрый пес? Пора тебе подниматься.

– Я вовсе не сплю, конунг. – В ответ на этот призыв некий человек поднялся с пола, где дремал на подстилке возле конунговой лежанки. – Думал, ты еще не проснулся, не хотел беспокоить.

– Мне нельзя долго спать – так и жизнь пройдет. А тебе пора собираться в дорогу.

– Слушаю, конунг.

Мужчина лет тридцати или чуть меньше, стоявший возле лежанки, провел рукой по лицу, стирая остатки сна, и одновременно прикрыл зевок. Вид у него был довольно приятный – мягкие черты, длинный нос со вдавленной спинкой, изогнутые густые брови. Хитрые глаза его всегда имели доверительное выражение, но надо сказать, им никто не верил; лукавство было так и написано на этом лице, и всякий понимал, что хоть любимый конунгов раб и выражает всем своим видом готовность услужить, на самом деле он себе на уме и принимает близко к сердцу лишь собственное благо. Конунг понимал все это не хуже других, но верил, что сможет обратить хитрость раба себе на пользу. Низкий лоб Хольти – кожа на нем так забавно собиралась в складки, когда он в раздумье двигал бровями, – тем не менее давал пристанище достаточному количеству ума. Глупому человеку Бьёрн конунг не стал бы доверять: даже преданный дурак может выкинуть нечто такое, до чего и враг не додумается. Надежнее будет служить хитрец, если внушить ему, что ваши выгоды совпадают.

– Наступает весна, – заговорил Бьёрн. – Тает лед, скоро корабли смогут выйти в море. Меня беспокоит этот ублюдок, этот берсерк… Ты знаешь, о ком я.

– Конечно, конунг. – Хольти поморгал заспанными глазами. – Об Эйрике сыне Алов. Но он же еще летом убрался куда-то на Зеландию. С тех пор как он вроде помирился с Торберном, его там охотно принимают, тебе назло…

В этом доме Эйрика Берсерка никогда не называли сыном Анунда, а только сыном Алов, будто отца у него вовсе не было, а с тем не было и прав на Бьёрново наследство.

– Вот именно. Он слишком давно там сидит. Это мне и подозрительно. Не задумал ли он что-нибудь опять против меня? Он же сказал, что так не оставит этого дела – когда в тот раз требовал у меня часть моих владений. Близится седьмое лето, как… Мою судьбу требуется подкрепить. Я хочу, чтобы ты поехал к моей старой кормилице и сказал ей вот что…

Он сделал знак, и Хольти почтительно наклонился над лежанкой.

– Пусть она сделает так, чтобы Эйрик этим летом пришел сюда к нам. А я уж буду готов его встретить как подобает. Я хочу покончить с ним, чтобы не искать его по всем морям и не ждать, что он внезапно выпрыгнет откуда-нибудь, как тролль из мешка, и опять станет грабить мои владения или корабли моих людей. Ты понял?

– Но ты ведь еще не говорил Олаву…

– Олав все узнает в свое время. Ты, пес, знаешь больше, чем сын конунга, ты гордишься этим?

– Я твой раб, конунг. Мне не пристало гордиться.

– Хорошо, что ты знаешь свое место, – проворчал Бьёрн. – Ты будешь награжден. Ты сможешь осуществить твою месть моими руками, руками конунга – скажи, хоть еще одному рабу на всем свете так повезло?

– Ни одному рабу на свете, конунг, – привычно подтвердил Хольти.

– Цени это. А когда ты ему отомстишь, когда мне наконец надоест жить, я возьму тебя с собой в Валгаллу. Даю тебе слово конунга. Как бы ты еще попал туда, если бы не моя доброта? Ждала бы тебя Мокрая Морось, и спал бы ты на мокрой тощей подстилке, и терзал бы тебя вечный голод, и жажда, и тоска была бы твоей ежедневной пищей, а густой туман и дым – воздухом. В Валгалле я вновь буду молод, а ты будешь прислуживать мне и каждый день получать мясо и пиво, не хуже иных витязей. Ну, кому еще так повезло?

– Никому, конунг.

– То-то же. Отправляйся в дорогу, я хочу, чтобы к Дисатингу все уже было улажено. И тогда на пиру я прикажу собирать войско, чтобы к началу лета охотники были готовы и дичь прибежала прямо на копья и стрелы.

– Ты очень добр, конунг.

– Что? – Мохнатые брови сдвинулись.

– Ты очень добр ко мне и к твоей кормилице. Прикажешь отвезти ей обычные подарки?

– Отвези. И не засиживайся там. Как начнешь чесать языком со всем ее бабьем…

– Да где уж мне, конунг? Разве будут такие благородные женщины обращать внимание на раба?

– Не прибедняйся. Ты и к богам сумеешь подольститься.

– Это все только ради службы, конунг… – Хольти еще раз прикрыл рукой зевок. – А сам я хоть сто лет не видел бы ни одной бабы.

* * *

Выехав в то же утро, Хольти, верхом на конунговой лошади, ведя за собой в поводу вторую, нагруженную мешками, весь день двигался на юго-восток. Путь его лежал вдоль бесчисленных рукавов, мысов и бухточек огромного морского залива, далеко вдававшегося в сушу. Будучи на деле частью моря, назывался он Логринн, что означает просто Озеро. Самых неровных очертаний, разбросав длинные узкие заливы, будто дерево ветки, Озеро омывало тысячи островов, от огромных и густонаселенных до голых скал, где могли жить лишь чайки. Оно составляло целую водно-островную страну, на севере доходившую почти до Уппсалы, а с востока на запад занимавшую более десяти дневных переходов. В середине его, на одном из островов, помещался богатый вик Бьёрко, а если идти от Бьёрко на восток, то через пару дней, после пространства бесчисленных шхер, то есть просто «скал», начиналось Восточное море[19]. По берегам Озера на каменистых возвышенностях в изобилии росли ели, дубы, березы; в заливах, где под сенью ивовых ветвей летом цвели кувшинки, гнездились гуси, утки, лебеди. В теплую пору в изобилии цвел шиповник, покрывая нежным румянцем серые и бурые скалы. На берегах и островах жило множество людей – часто встречались усадьбы и хутора. На невысоких, покрытых лугами и рощами островках паслись козы и овцы, которых вывозили туда из усадеб на все лето и дважды в день женщины отправлялись к ним на лодке – доить. По синей воде сновали рыбацкие челны. Но до теплой поры еще было далеко, и сейчас Хольти, проезжая вдоль неровных берегов, видел белесый старый лед меж камней, который постепенно истончался, чтобы дать место свинцово-серой воде.

К вечеру Хольти прибыл к усадьбе, хорошо ему известной, носившей название Дубравная Горка. В молодых и зрелых годах Бьёрн конунг несколько раз в год посещал ее сам: тогда говорили, что здесь живет его кормилица, старая Унн. Лет двадцать назад она умерла, и с тех пор Бьёрн посылал подарки ее дочери Трудхильд, своей молочной сестре. Кое-что не вязалось: Трудхильд, хозяйке усадьбы, на самом деле было за шестьдесят; возраст почтенный, мало кому удается до такого дожить, но она не могла быть молочной сестрой конунга, который старше ее лет на двенадцать. Впрочем, едва ли кто знал в точности ее годы, да и годы конунга. Кто станет совать нос в такие дела? Даже если кто и думал, будто Бьёрна некогда связывала с Трудхильд любовная страсть, подозревать в ней седых стариков было глупо, да и обязанность отвозить подарки он давно передал Хольти.

За давностью лет во всей стране нашлось бы очень мало людей, понимавших истинную природу связи Бьёрна конунга с женщинами из Дубравной Горки. А те – давно покойные сплетники сорокалетней давности, – очень удивились бы, если бы узнали, что Бьёрн конунг ни разу не видел лица Трудхильд…

Солнце садилось; серые плоские облака полосами лежали на светло-желтом небе, подсвеченные густым ягодным цветом. Эти же облака в точности отражались в спокойной воде озера, и оттого казалось, что ближний плоский остров – лишь тонкая полоска растительности, вдруг выросшая посередине сплошного желто-серо-багряного пространства неба.

Хольти въехал в ворота, но на него не обратили внимания, пока он не спешился у крыльца большого дома. Возле двери стояла крепкая девушка лет двадцати, в простом платье из светло-серой шерсти, в бурой накидке.

– Привет и здоровья тебе, госпожа Ингвёр! – Хольти отвесил ей почтительный поклон. – Стоишь ждешь, пока там наверху, – он показал на небо, – кое-кто выйдет оглядеть землю? Тебя-то он сразу приметит: лицо твое сияет, будто солнце.

Он намекал на многочисленные веснушки, от лба до подбородка усеявшие круглое лицо девушки. Не считая этого недостатка, она была весьма миловидна – с немного вздернутым носом, красиво изломленными на внешнем конце бровями, глазами глубокой синевы.

– Хольти! – Девушка тоже его узнала. – А ты никак явился предложить мне золотые яблоки жизни и волшебное кольцо[20]?

Хольти виновато развел руками:

– Я привез два мешка подарков, но тот, кто их вам посылает, не очень похож на Фрейра, прямо говоря.

– Здоров ли конунг?

– Здоров, получше, чем иные молодые. А как твоя почтенная бабка?

– Отведи лошадей, я пока предупрежу ее о тебе. Скажу, – девушка остановилась и окинула Хольти взглядом с головы до ног, – что ты так же непозволительно дерзок, и конунгу давно пора тебя приструнить!

Он лишь отвесил еще один поклон ей вслед.

Устроив лошадей, с мешком у ног Хольти стоял на том же месте, у двери, пока девушка не выглянула снова и кивком не предложила следовать за ней. В теплом покое, куда они вошли, уже было прибрано для прихода Тора[21], пол устлан свежими еловыми лапами, отчего смолистый хвойный дух одолевал даже запах очажного дыма. Горел огонь в очаге, и при его свете Хольти предстало удивительное зрелище: не знай он заранее, чего следует ждать, мог бы утратить присутствие духа.

В теплом покое были одни женщины. На первый взгляд показалось, что их очень много, десятка два, но, чуть приглядевшись, Хольти понял, что их пять или шесть вблизи огня и еще две-три – в углах, а всего они составляли священное число девять. Все они сидели по сторонам очага, а на самом видном месте прямо на помост было поставлено особое сидение – небольшой стул с полукруглой резной спинкой, на трех ножках, так что сидевшая на стуле возвышалась над всей палатой и казалась вознесенной над миром, находящейся на полпути между землей и небом.

Не приближаясь, Хольти низко поклонился женщине на «сидении вёльвы». По виду это была старуха – сгорбленная и грузная. Голову ее покрывал необычный убор в виде небольшого сокола: голова его с обращенным вниз клювом нависала над лицом женщины, а крылья обнимали ее голову с боков. Само лицо было заслонено кожаной бахромой, спускавшейся до середины груди. Плечи старухи укрывал широкий синий плащ, а в морщинистых руках она держала посох, уперев его нижний конец в помост у себя между ног, будто намеревалась скакать на нем верхом.

– Подойди, – сказала женщина, сидевшая на помосте, как бы у ног старухи.

Это была одна из дочерей хозяйки – Бергдис, и той девушке, что встретила гостя, она приходилась матерью. Остальные – сестры, тетки и племянницы – тоже происходили от единого материнского древа. Все они жили в этой усадьбе и составляли свиту «малой вёльвы», необходимую ей для ворожбы.

– Привет и здоровья тебе, госпожа Унн! – Хольти еще раз поклонился. – Позволь мне приветствовать тебя от имени моего господина, Бьёрна конунга! Он посылает тебе свой почтительный привет, пожелание долгих лет жизни, милости к тебе асов, ванов, дис, норн, альвов светлых и альвов темных, чтобы никогда не ослаб твой слух к шуму ветров в кроне Ясеня, не ослабело зрение и способность различать малейшую игру струй в Источнике Судьбы.

Настоящая госпожа Унн, та, что семьдесят пять лет назад принимала при рождении нынешнего Бьёрна конунга и стала его вирд-коной, умерла давным-давно – сорок лет назад. Конунгову нить она передала своей внучке Трудхильд, и она-то восседала на помосте сейчас. Однако, творя волшбу, Трудхильд надевала соколиный убор своей бабки и принимала ее имя. Хольти оскорбил бы вёльву, если бы назвал ее Трудхильд вместо Унн, но для этого он был человеком слишком сведущим.

– С чем прислал тебя мой сын, Бьёрн конунг? – глуховато из-под бахромы спросила вёльва.

– Конунг хотел бы знать о делах своего… одного человека, который называет себя его внуком – известном тебе Эйрике, сыне Алов. Конунг обеспокоен, не имеет ли тот враждебных замыслов. И еще он просит тебя сделать так, чтобы Эйрик после начала лета прибыл сюда, к Уппсале.

Между сидящими женщинами пробежал шепоток.

– Конунг будет готов к встрече с этим человеком, – добавил Хольти. – А ты сделаешь так, чтобы нить его оборвалась, а нить конунга продолжилась. Конунг богато вознаградит тебя. Я привез хорошие подарки, позволишь показать?

– Покажи.

Раскрыв свой мешок, Хольти выложил на стол серебряную чашу, несколько нитей бус из сердолика, позолоченные узорные застежки, отрез шелка с птичками, большое глиняное блюдо, расписанное желтыми птицами по зеленому полю, четыре женских поясных ножа с рукоятями резной кости, обмотанными серебряной проволокой. Женщины тянули шеи, чтобы увидеть подарки, переглядывались, кивали. По лицам Хольти видел, что угодил им.

– Бьёрн конунг будет ценить и уважать тебя, госпожа Унн, покуда жив, – заверил Хольти. – А уж ты знаешь, как сделать, чтобы это продолжалось еще много-много лет.

– Свое дело я знаю, – медленно промолвила Унн. – А сын мой хорошо знает, чего он хочет? Мудрым ведомо: не стоит дразнить медведя, покуда он сам тебя не трогает.

– Мудрым ведомо, что медведь коварен и нападет, когда не ждешь. Зарежет лучшую корову, а то и кого из домочадцев. Умнее будет подготовиться, выманить его из берлоги в избранный час и поднять на рогатины.

– Ну что же, не буду спорить. Судьба лишь дает человеку случай. Как им распорядиться, решает он сам. Начнем, дочери мои. Пойте «песню призыва».

Женщины поднялись с мест. Старшая дочь хозяйки, Бергдис, отперла большой ларь и раздала прочим бубны и колотушки, сделанные из ножки косули с копытцем. Женщины встали в ряд перед помостом. Бергдис набрала в грудь воздуха и испустила долгий заунывный вопль. У всякого, кто его слышал, мороз проходил по коже: будто тонкий, острый ключ, он проникал в невидимые замки мироздания и отворял незримые ворота.

Тут же другие женщины подхватили и стали разом издавать похожие вопли, каждая – свой особый. Ритмично то понижая, то повышая голоса, изпускали то более долгие, то более короткие крики, они сплетали из них удивительную песню без слов. Одновременно они отбивали ритм в бубны и переступали с ноги на ногу, танцуя на месте.

Старуха на помосте молчала, но выстукивала тот же ритм концом посоха. У Хольти, слушавшего это, кружилась голова: каждый раз как он слышал «песнь призыва» и видел эти фигуры, которые по виду топтались на месте, а на деле карабкались по незримым воздушным тропам, ему хотелось уйти за дверь, чтобы не ощущать, как духи слетаются со всех сторон и задевают его голову своими холодными крыльями. Его сердце начинало биться в том же ритме, он терял себя, чувствуя, что его душа – пушинка, игрушка этих голосов, что ощупывали его душу, словно озябшие пальцы. Все женщины, от самой молодой до самой старой, были обучены этому ремеслу с детства. От этого казалось, что находишься не в обычной усадьбе, а где-то там, у корней Ясеня, где окружают тебя дисы – бессмертные духи, несущие в себе вечную способность дарить жизнь, как река несет воду, но жестокие и безжалостные к мужчинам.

Старуха подняла руку с посохом, и вопли стихли.

– Они здесь, мои духи, мои добрые друзья… – заговорила старуха из-под бахромы. – Я вижу их… много, много. Они готовы отвечать. Спрашивайте их.

– Я спрашиваю их и принуждаю властью Фрейи, соколиной невесты, – заговорила Бергдис, – отвечайте, находится ли Эйрик сын Алов по-прежнему на Зеландии?

– Да, он находится там, – еще более глухим и низким голосом ответила старуха, и этот голос был будто медвежья лапа – мягкая, но смертоносная, что коснулась живота Хольти прямо изнутри. – Он проводил зиму в усадьбе Сэхильд, вдовы Регинмода ярла, и сейчас еще он с нею, она не хочет его отпускать.

– Желает ли он сам покинуть те края?

– Да, желает, ибо наскучило ему сидеть на одном месте.

– Желает ли он направить свои корабли сюда, в Свеаланд?

– Этого решения у него еще нет, хотя желание есть.

– Властью Фрейи, соколиной невесты, я приказываю и принуждаю: идите к Эйрику сыну Алов и вложите в его душу неодолимое желание к Середине Лета прибыть в Свеаланд, к Уппсале. Пусть он не знает покоя, пока не направит сюда свои корабли, пусть это желание сделает для него пресным и питье, и пищу, и женские объятия, пусть терзает его днем и ночью, в доме и под открытым небом, при солнце и при месяце, наяву и во сне. А я дам вам сил для этого, вырезав руны.

– Мы исполним твой приказ…

Бергдис сделала знак, и девушка с веснушками, Ингвёр, осторожно вынула посох из рук старухи. Стук прекратился, настала тишина.

– Духи ушли, – через несколько мгновений давящего безмолвия уже другим голосом произнесла старуха. – Я вырежу руны на кости сегодня в полночь подниму ее на шест. Не пройдет и трех дней, как Эйрик сын Алов почувствует неодолимое желание прибыть в Уппсалу к указанному сроку. Дело сделано, его не отменить. Передай сыну моему Бьёрну, чтобы он был готов. Духи не одержат победу вместо него.

– Но ты ведь поможешь конунгу, когда настанет час? – спросил Хольти; голос его поневоле дрожал. – Ты споешь заклинания, которые нашлют непогоду на его корабли, опутают его войско чарами бессилия, затупят его оружие?

– Я сделаю то, что мне по силам, – кивнула старуха, и голова сокола шевельнулась над ее лицом. – Но не забывай: у Эйрика сына Алов есть своя вирд-кона, и она одна сильнее, чем иные три.

– Но ведь не сильнее тебя! – воскликнул Хольти, будто вовсе не верил в такую возможность.

– Может, и не сильнее. Но пока она жива, моя победа не будет легкой.

* * *

Дорога от Уппсалы до Дубравной Горки занимала полный день, и сегодня Хольти уже не мог уехать обратно. Он остался ночевать, и уже скоро – когда старуха сошла с помоста и оттуда убрали сидение вёльвы, – в теплом покое подали ужин. Хольти посадили на самое лучшее место дальнего края, где располагались здешние работники и рабы. Как человек несвободный, он не мог делить пищу с хозяевами дома, но, как посланец и доверенное лицо самого конунга, мог рассчитывать на весь почет, возможный при его положении.

На стол поставили похлебку из рыбы и ржаные лепешки: благодаря щедрости конунга хлеб в этом доме не кончался ни в какую пору года. Из питья подали сыворотку. Появились четверо мужчин – здесь был муж Бергдис и двух ее сестер, а еще сын старухи Трудхильд. Тому, кто в каждый приезд сюда видел торжество женской ворожбы, мужчины казались здесь лишь гостями. Когда все поели и расселись у огня, Хольти увидел, что Ингвёр, сидевшая с краю, делает ему знак подойти.

Несмотря на усталость после целого дня в седле, Хольти повиновался не без удовольствия. Ингвёр весьма напоминала деву из зачарованного леса, и поговорить с нею было приятно. Когда она сняла накидку, стало видно, что красный тканый поясок охватывает тонкую талию, подчеркивая пышность груди и длину ног. Из украшений на ней сейчас было лишь ожерелье из мелких синих бусин, но и так она выглядела молодой королевой. При взгляде на Хольти ее красивое лицо приобретало надменное выражение, но проницательный гость видел, что за этим прячется любопытство. Он не дерзал воображать, будто может понравиться такой мудрой деве – в ее глазах он немногим лучше пса, – но это не мешало ему самому любоваться ею. Ингвёр с ее миловидным лицом, вздернутым носом, прекрасными синими глазами и густыми светлыми волосами и в Уппсале не осталась бы незамеченной. Он был знаком с нею уже несколько лет и порой поддразнивал ее рассказами о тех высокородных и прославленных людях, бывающих при конунговом дворе, которые могли бы к ней посвататься, если бы только знали о ее существовании.

– Расскажи мне, какие новости в Уппсале? – с видом усталой королевы предложила Ингвёр.

На такой вопрос не ответишь в двух словах, и Хольти сел прямо на зеленые еловые лапы, устилавшие пол, – сидеть на помосте рядом с Ингвёр он не дерзал.

– Не тебе об этом спрашивать – ты уже знаешь самые важные новости грядущего лета, пока их не знает еще ни один человек на свете, кроме живущих в этом доме, – Хольти почтительным движением руки обвел женщин на помостах, занятых у огня вязанием или шитьем. Пряжа была уже спрядена за зиму, а ткать было слишком темно. – Важных новостей пока нет: ты сама понимаешь, зимой мало кто приезжает, и то не из дальних краев. Пока могу тебе рассказать, кто в Уппсале за зиму справил свадьбу, умер или родился. Вот к лету могут появиться новости более любопытные. Возможно, Эйрик сын Алов явится сюда со своими викингами и будет разбит войском конунга и его сына Олава.

– Может, он еще и не явится. Духи моей бабки сильны, но ведь у него есть своя вирд-кона – она может проведать о наших желаниях и задержать его на Зеландии.

– Я бы сказал, что на Зеландии его скорее задержит не какая-то старая вирд-кона, а вдова Рагнемода ярла, – лукавым видом заметил Хольти. – Она-то уж будет помоложе и покрасивее, а значит, обладает большей силой управлять желаниями мужчин.

– Ты чрезмерно дерзок для раба! – строго отчеканила Ингвёр. – Как ты смеешь сомневаться в силе нашей ворожбы!

– Разве я сомневаюсь? – Хольти высоко поднял свои подвижные, круто изогнутые брови. – Я сомневаюсь в силе вирд-коны Эйрика, а вовсе не вашей.

– Как будто ты что-то о ней знаешь!

– Откуда же мне знать! А вот вы могли бы что-нибудь о ней проведать, – Хольти показал глазами на старую госпожу Трудхильд, сидевшую на лучшем месте у очага, уже без соколиного убора и синей накидки. – Наверняка вы знаете всех женщин, способных на такие дела, а еще можете спросить духов.

– Если бы все было так просто, мы бы узнали и без твоих советов! – Ингвёр уколола его в плечо тупой костяной иглой, которой вязала чулок, и Хольти, хоть и поморщился, будто от боли, принял это скорее как знак благосклонности. – Но эту женщину Эйрик прячет, как… как будто в ней заключена его жизнь. Это так и есть. Она не просто его вирд-кона – она его «медвежья жена». Она хранит возможность призывать в него звериный дух Одина и возвращать ему человеческий облик.

– Надо же! Это, должно быть, очень сложные чары! Любопытно, как их творят?

– Я не знаю, – высокомерно ответила Ингвёр. – Мы умеем созывать духов и прясть нить судьбы, а разными непотребствами мы не занимаемся! Если та женщина умрет – Эйрик разом лишится удачи, и в первый же раз, как он попытается призвать дух Одина, безудержная ярость разорвет его изнутри.

– Ты уверена? – Хольти лишь чуть приподнял брови, и взгляд его в этот миг был лишен обычной насмешки.

– Разумеется, я уверена. Он обрел этот дух девять или десять лет назад, моя бабка давно все узнала. Кроме одного – кто эта женщина.

– Но ведь это очень важно, – Хольти даже понизил голос от сознания важности предмета. – Если есть какой-то способ это выяснить… конунг ничего не пожалел бы! Ничего! – Он с особым значением взглянул Ингвёр в глаза. – Он дал бы… любую жертву, чья кровь может привлечь… достаточно осведомленных духов.

Они обменялись понимающим взглядом – они знали, что говорят о человеческой жертве.

– А что если, – Ингвёр наклонилась к нему, Хольти подался к ней, чтобы не упустить важных слов, их лица оказались так близко, что он уловил ее запах и невольно вздрогнул, – если это будешь ты?

– Это не буду я, – зашептал он, с наслаждением ощущая ее близость и мало думая о том, что говорит. – Конунг дал мне слово конунга, что возьмет меня с собой в Валгаллу. Только нынче утром он сказал это этими самыми словами. А сам он не собирается умереть ради того, чтобы оборвать нить своего внука. Значит, найдет кого-нибудь другого. Я ему еще нужен живым, а для духов сгодится кровь кого-нибудь поглупее меня.

– Ты слишком уж хитер для раба, – Ингвёр выпрямилась, с сомнением на него глядя.

И тут же поймала себя на тревожной мысли, что в этот миг смотрит на него как на мужчину: он вовсе не красавец, но это живое, смышленое лицо по-своему притягательно, особенно когда в его глазах лукавство сменяется другим чувством…

– Я не родился рабом. Я им стал всего восемь лет назад, когда этот самый Эйрик сын Алов напал на наш фюльк.

– Ты ведь норвежец, да?

– Да, я из Хёрдаланда. В тот день Эйрик и его братья – они тогда были живы все трое, хоть два младших были совсем мальчишки, моложе меня, – напал и стал грабить усадьбы. Он тогда был не в ладах с Харальдом конунгом. Мы собрали войско и попытались его остановить, но нам не повезло, Один был не с нами. Тогда погибли у меня на глазах мой отец и старший брат, его убили телохранители Сигурда, Эйрикова младшего брата. Этого Сигурда потом убили три года спустя люди Стюра Одноглазого. Но моих родичей это уже воскресить не могло. А я не мог даже их похоронить, потому что оказался в плену. Мне разбили лицо, кровь заливала мне глаза, – Хольти тронул побелевший шрам над бровью, – я ничего не видел, пока у меня не вырвали оружие, не бросили наземь и не скрутили мне руки за спиной. Нас всех привезли продавать на Готланд, и там меня купил управитель Олава. А уж потом, когда нас привезли на остров Алсну, где конунг тогда жил в Кунгсгорде, нас пожелал расспросить он сам. Он тогда еще не верил, что из сыновей Алов выйдет что-то путное, но наша участь была доказательством. Хоть он и зовет их ублюдками, они выросли шустрыми ублюдками и удачей не обделенными. Конунг сам говорил с нами, я ему приглянулся, он оставил меня при себе. Он знает, что против Эйрика я готов помогать ему всеми силами, что только может сделать… человек в моем положении. Думаю, он меня побережет. Он знает, что если нужно будет перерезать Эйрику горло, мало кто сделает это с большим удовольствием, чем я.

Ингвёр заглянула ему в глаза и поверила, что он не бахвалится: в его взгляде привычное лукавство сменилось холодной решимостью, основанной на безразличии к чужой жизни. Ровный, мягко звучащий, хрипловатый голос Хольти поначалу казался невыразительным, но тем сильнее очаровывал, чем дольше собеседник его слушал. Сам звук этого голоса внушало доверие, но глаза невольно предостерегали: будь осторожен.

Ингвёр стало страшно, и она отвела глаза. Хольти тоже опустил лицо, чувствуя, что позволил себе лишнее. Ингвёр сама виновата: перед молодой красивой девушкой, удостоившей его доверительной беседы, невыносимо было чувствовать себя говорящим животным, лишь чуть лучше пса.

– Я иногда вот что думаю, – чуть погодя снова заговорила Ингвёр. – А что если его вирд-кона – и есть та женщина, Сэхильд с Зеландии? Не зря же он ездит туда по зимам, кажется, уже не в первый раз.

– Может быть, – задумчиво согласился Хольти. – Она достаточно знатного рода, чтобы обладать такой мудростью.

– И она достаточно далеко живет, чтобы до нее было трудно добраться. Он спрятал ее и ездит к ней, когда захочет. Думает, что там она в безопасности. Но подумай, – Ингвёр снова наклонилась к нему, хоть уже не так близко, – что если пока сам Эйрик отправится в Уппсалу, кто-то другой отправится туда, на Зеландию, и… – она вдохнула открытым ртом, набираясь решимости, – и положит конец ее жизни? Тогда Эйрик может утратить силу прямо посреди битвы, и с ним будет покончено навсегда!

– Какая ты смелая девушка… в замыслах, – с обычной насмешкой, скрытой под внешней почтительностью, ответил Хольти.

– Вот было бы подходящее дело для тебя, раз уж ты на все готов! – Ингвёр прищурилась. – Или убить такую женщину ты все же не решился бы?

– Если бы конунг приказал мне… – Хольти двинул бровями, – кто я такой, чтобы сомневаться в его приказах? Если бы точно знать, что это она! Что он ездит к ней не для того, чтобы просто перезимовать в теплой постели с красивой вдовой вдали от всех своих врагов.

– Вирд-кона человека часто бывает его возлюбленной или женой, иной раз у них даже родятся дети. Но так бывает не всегда. Не всякая возлюбленная – вирд-кона, и не всякая вирд-кона дарит своему избраннику женскую любовь.

– Это так сложно… – пробормотал Хольти.

По глазам его Ингвёр видела, что сейчас он думает о любви определенного рода, и не с какой-то там вирд-коной.

– Если бы точно знать… – Она нахмурилась, не давая мыслям уклоняться. – Если бабка… госпожа Унн могла бы заставить духов открыть ей правду…

– Не мне советовать госпоже Унн, но ты могла бы поговорить с ней… Намекнуть, что если она, скажем, сможет напоить духов кровью жертвы и добиться от них ответа, то конунг не пожалел бы величайших наград…

Хольти взглянул на старуху у очага: пожалуй, ни один конунг в мире не сможет дать ей новые глаза и зубы, а ничего иного ей в земном мире уже и не надо, – и закончил:

– Для всех людей ее семьи. Что ты сказала бы, если он пожелал бы женить на тебе другого своего внука – того, который когда-нибудь да станет конунгом? И тогда ты могла бы стать верховной жрицей в Уппсале и священной супругой Фрейра…

Глава 7

Приблизилось полнолуние лунного месяца гои, и в дни весеннего равноденствия округа Лебяжьего Камня опустела: все хозяева во главе с Фридлейвом хёвдингом отправились в Уппсалу, на тинг и большое ежегодное жертвоприношения ради мира и победы конунга. Тинг продолжался девять дней, и каждый день в священной роще Уппсалы, близ огромных курганов древних владык, сам Бьёрн конунг приносил в жертву какое-то из животных, назначенных для богов: быка, коня, барана, козла, вепря, петуха. Раз в девять лет в жертвы приносили человека из числа рабов-пленников, но сейчас был не такой год. Участвовать в этом съезде было и правом, и обязанностью всех свободных людей, и обычно в Уппсалу отправлялся хозяин каждого дома.

В один из этих дней на хуторе Южный Склон объявился незнакомец. Он пришел пешком, в полном одиночестве, с небольшим мешком за плечами и секирой в деревянном чехле за поясом. Встретив перед хутором в долине пастуха, спросил, это ли Южный Склон – ему указали дорогу в Лосиной Горке, – и можно ли поговорить с хозяином.

– Хозяина нет, – ответил ему пастух, Гальти. – Он, видать, в Уппсале. Откуда ты такой взялся, что не знаешь, что в эту пору все хозяева в Уппсале? Все свеи нынче там.

– Я не из свеев. Ну а хозяйку можно повидать?

– Не знаю, будет ли у нее время языком чесать со всяким…

– Ты все же пойди спроси.

Пришелец держался спокойно, но было в его повадке нечто настолько убедительное, что Гальти, ворча, похромал в дом. Его собака побежала за ним, иногда оборачиваясь, припадая на передние лапы и обращая к незнакомцу предупредительный лай: дескать, знаем мы таких!

Гро, молодая хозяйка, была занята с ягнятами, но, услышав о незнакомце, вышла, вытирая руки о передник: было любопытно, кто это объявился в округе, когда все приличные люди на тинге. Незнакомец стоял перед дверью хлева, ожидая ее: мужчина среднего роста, с покатыми плечами, не столько мощного, сколько жилистого сложения, лет на вид от тридцати до сорока. В чертах лица ничего яркого, но при всей своей непримечательности они почему-то не отпускали взгляд.

– Это ты ищешь хозяйку? – осведомилась Гро, хотя на целый роздых вокруг не видно было другого незнакомца, которому она могла бы понадобиться.

Незнакомец в свою очередь оглядел ее. Гро была молодая женщина, несколько месяцев назад вышедшая замуж – круглолицая, большеглазая, с розовыми, похожими на цветочную почку, губами, а головное покрывало она повязывала так низко, что не видно было бровей, и это придавало ей настороженный вид – будто пугливый зверь смотрит из норы. Еще не вполне привыкнув к должности здешней хозяйки и своим обязанностям, она беспокоилась, что без мужа допустит какую-нибудь оплошность.

– Привет и здоровья тебе, хозяйка, – сказал незнакомец. – Я разыскиваю твоего мужа.

– Разыскивай его в Уппсале. Он уехал четыре дня назад, и раньше, чем дней через шесть-семь, не вернется.

– Мне хотелось бы повидаться с ним у него дома, а не в Уппсале. Думаю, он будет мне рад. Не разрешишь ли ты мне обождать, пока Ульвар вернется? Я тем временем мог бы вам помочь со стрижкой.

Сначала Гро удивилась, потом хлопнула себя по бедрам:

– Ульвар! Так тебе нужен Ульвар!

– Конечно. Разве не он – хозяин Южного Склона?

– Был хозяин, да весь вышел! – Гро расслабилась и развеселилась, убедившись, что к их семье незнакомец не имеет отношения. – Хутор-то они уж три зимы как продали!

– Продали? – Незнакомец слегка приподнял брови.

– Так в начале той зимы и продали, как узнали, что Ульвар сгинул!

– Сгинул? – Незнакомец приподнял брови еще чуть выше.

– Ну да. К осенним пирам пришла весть, что корабли те викинги разграбили, всех людей в плен взяли, и хоть Ульвар, говорили, на свободе остался, товара он всего лишился. Куда сам делся – тролли знают, а только он с тех пор сюда носа не казал. А за тот товар он Фридлейву хёвдингу был должен восемьдесят эйриров серебра, и чтобы расплатиться, жена его хутор и продала. Уж три зимы как хозяин здесь – Фридлейв хёвдинг, только сам он тут не живет, а живет мой муж, Оттар Сыворотка, он его внаем взял.

Незнакомец немного подумал, уясняя себе перемену обстоятельств.

– Хутор был продан со всем имуществом?

– С землей – только здесь одни выпасы хороши, на полях сплошь камни, им ведь некогда было камни выбирать, ни Ульвару, ни родителю его, тоже все по торгам ездил! С утварью, со скотом, с рабами – со всем хозяйством. Ей, Снефрид, хозяйство это не нужно, она у отца своего теперь живет, им бы вдвоем с тамошним хозяйством управиться.

– Снефрид? Кто это?

– Да жена его, Ульвара.

– Но свое имущество она забрала? Или долг был так велик, что все дорогие вещи тоже…

– Имущество свое забрала. Хёвдингу долг у нее был меньше, чем хутор стоил, платье продавать нужды не было. У нее, поди, еще сотни полторы на руках осталось… – Тут Гро прикусила язык, поняв, что говорит лишнее.

– А где я теперь могу найти ее, не подскажешь ли?

Гро задумалась. Незнакомец внушал ей подозрение – уже тем, что был незнакомцем.

– На что тебе видеть Снефрид?

– У меня осталось кое-какое дело с ее мужем… Может, удастся разрешить его с нею, если она женщина такая же разумная, как ты.

– Ха! – Гро уперла руки в бока. – Если он должен тебе денег, то забудь об этом! Многие могут сказать, что у них с ним такие дела, да только получат они хвост от селедки!

– И все же я хотел бы ее повидать. – Незнакомец вынул из сумочки на поясе половинку серебряного шеляга и показал ей. – Я готов наградить того, кто укажет мне дорогу.

Это победило колебания Гро.

– Вон туда ступай! – Она показала на запад. – Пройдешь через те луга, там будет ельник, за ельником Асбрандов камень, а там уже их выпасы начинаются. Вон на ту гору держи, тут полроздыха всего-то идти. До вечера запросто успеешь.

– Благодарю тебя, добрая женщина! – Незнакомец бросил ей плоский кусочек серебра, кивнул и хотел идти прочь.

– А ты кто такой? – спохватилась Гро. – Как тебя зовут?

Незнакомец обернулся.

– Зовут меня, скажем, Триди[22]. Я один из трех уцелевших братьев, и это все, что тебе нужно знать.

С этими словами он пошел прочь, а Гро еще какое-то время стояла, глядя ему вслед, как очарованная. Он не сказал ей ни одного дурного слова, никому не угрожал, но ей было так тревожно, будто она только что говорила с драконом.

* * *

К равноденствию, когда сошел снег, потеплело и пригорки зазеленели, Асбранд Эриль достаточно отправился от хвори, чтобы отправиться в Уппсалу, тем более что туда был всего день пути. Снефрид тревожилась и не хотела его отпускать: ей было бы спокойнее, если бы отец остался дома. О его тяжелой болезни многие знают, Фридлейв объяснит конунгу, почему знаменитого эриля нет, и тот не разгневается. Но сам Асбранд настроился ехать. В их нынешнем непростом положении очень полезно повидаться с людьми, убеждал он дочь, послушать, что говорят, показаться Бьёрну конунгу и его сыну Олаву. Во время тинга в Уппсале бывает большой торг, и есть надежда найти там людей, что-то знающих об Ульваре и судьбе его товара. С этой же целью туда отправились Фроди с Кальвом, и нельзя же допустить, чтобы какие-то важные сведения эти двое узнали раньше.

Барди уехал с хозяином, в Оленьих Полянах остались Снефрид, Мьёлль и Коль. Стояла теплая погода, шерсть на овцах набрала достаточно жира, и пора было начинать стрижку, пока не зацвел репейник. Барди взялся за ножницы, по очереди укладывая на большой камень у ворот баранов и овец, Снефрид и Мьёлль разбирали руно, отделяя грязную шерсть, мыли, отжимали и раскладывали на траве сушить.

– Привет и здоровья тебе, хозяйка! – вдруг услышала Снефрид.

Голос, произнесший эти простые слова, был ей совершенно незнаком. Стоя на коленях возле корзины с шерстью, она подняла голову.

Перед ней стоял мужчина, среднего роста, жилистый, лет от тридцати до сорока – точнее по его загорелому, обветренному лицу не получалось определить. Продолговатое лицо, немного вдавленное у висков, с жесткой нижней челюстью, имело вид прямоугольника, и это придавало внушительности заурядным, маловыразительным чертам. Небольшая рыжевато-русая бородка, глубоко посаженные, чуть прищуренные глаза, кажется, светло-карие. Простая некрашеная одежда, на шее, однако, серебряный «молот Тора» на рыжем кожаном ремешке. За спиной небольшой мешок, за поясом секира с деревянным чехлом на лезвии. Сразу видно человека бывалого. Но для Снефрид он, словно вышедший из косых закатных лучей над лугом, показался каким-то очень странным – как тролль, вдруг выскочивший из-под земли.

Торопливо она поднялась на ноги, отряхивая передник и заправляя под чепчик выбившиеся пряди светлых волос. Незнакомец осматривал ее так же пристально, будто искал в ее внешности ответ на некий вопрос, но Снефрид, не раз подобное видевшая, замечала в его глазах скрытое восхищение. Для возни с шерстью она надела простое серое платье и бурый хенгерок без застежек, но в этом наряде красота ее белого, румяного лица, ее серебристо-серых глаз сияла, будто луна в темном небе.

– Привет и тебе! – ответила она, удивленная тем, что в Оленьих Полянах откуда-то взялся незнакомец.

– Ты – Снефрид?

– Да. А кто ты?

– Зови меня Триди.

– Куда ты направляешься, Триди?

– Да вот, ищу, не даст ли мне кто работы на время стрижки овец, пахоты и сева. Слышал, что вы с отцом живете вдвоем – может, вам пригодятся еще рабочие руки? Или может, вам нужен пастух?

– Ты нанимаешься в работники? Откуда же ты взялся? Ты ведь не из наших краев.

– Мне будет своим любой край, где меня хорошо примут, а уж я обещаю работать как следует. Я во всяком деле опытен, да и по свету побродить пришлось мне немало.

– Почему ты пришел к нам?

– Меня послали сюда с хутора Южный Склон. Там сказали, вам нужны работники.

– Может, нам бы и пригодился работник, – с сомнением сказала Снефрид, несколько удивленная: она никогда не говорила Оттару, будто им нужны люди. – Мой отец слаб здоровьем, он не управится со всеми делами… Но нужно дождаться, пока он вернется из Уппсалы. Я без него работников нанимать не могу.

Незнакомец, назвавшийся Триди, имел вполне мирный вид и смотрел дружелюбно. Выглядел он человеком толковым, опытным и надежным, и Снефрид не могла понять, почему ей хочется, чтобы он ушел и больше никогда не возвращался. Его взгляд притягивали его руки: с широкими кончиками длинных пальцев, с побелевшими шрамами на суставах, со вздутыми венами на внешней стороны кисти, они сами говорили о привычке к тяжелой работе, но и чем-то пугали.

– Конечно, стоит дождаться хозяина, чтобы все было уж по порядку, – согласился Триди. – Был бы рад, если бы до тех пор ты позволила мне пожить у вас и помочь. Я готов пока работать без платы, только за еду. Вы стрижете овец? – Он кивнул на разложенные для просушки груды шерсти. – Если найдутся еще одни ножницы, я мог бы помочь в этом деле.

– Хорошо, пойдем. Но думаю, сперва ты хотел бы поесть?

– Если ты будешь так добра, хозяйка, я бы не отказался.

Время ужина еще не настало, но Снефрид не могла гнать на работу голодного человека, который, судя по виду, шел целый день. Правда, усталости в госте не замечалось – казалось, он так же мало способен устать, как дерево или камень. С утра осталась каша и немного козьего сыра. В еде гость оказался умерен и даже не доел все предложенное, а потом глотнул сыворотки и встал, выражая готовность приняться за дело.

Коль передал ему ножницы и показал на плоский камень, который служил стригальным столом. Триди ловко связал барану три ноги, оставив одну свободной, поднял его на стол, уложил левым боком, спиной к себе. Перед этим он скинул бурый плащ и верхнюю рубаху, и под серой сорочкой было видно, как вздуваются от усилий узловатые мышцы на предплечье. Взявшись за ножницы, сначала он срезал загрязненную шерсть, с налипшим навозом, и бросил в корзину для таких отходов, потом взялся за шерсть получше – с ног, хвоста, внутренней стороны бедра и прочих таких мест. Отложив эту шерсть в подходящую кучу, наконец принялся снимать единым полотном лучшую шерсть с живота и груди.

Снефрид, Мьёлль и Коль, стоя в ряд, внимательно наблюдали, как Триди переворачивает барана на правый бок, снимает шерсть с левого бока, лопатки, холки… Под самый конец – с головы и шеи. И хотя в этих краях кое-что делали иначе, нельзя было не признать ловкости и опытности нового работника. Барашек, наконец спущенный со стола, был обстрижен так хорошо, что сам Асбранд едва ли сделал бы лучше. Коль осмотрел его и не нашел ни одного пореза на коже.

– Видно, что ты много раз занимался этим делом, – сказала Снефрид. – Думаю, ты можешь помочь нам со стрижкой, пока мой отец не вернулся.

До вечера все работали, потом пошли есть рыбную похлебку, которую сварила Мьёлль. После еды уселись у огня. Сейчас Снефрид было особенно нечего делать – прясть пока нечего, шить темновато. Триди молчал, глядя в огонь. Нужно было бы его расспросить – откуда родом, с кем в родстве, почему здесь, – но Снефрид не решалась. На простого работника, что бродит меж хуторов и усадеб, отыскивая, где поменьше строгостей и побольше еды, Триди совсем не походил. Его присутствие и волновало ее, и заставляло держаться настороже. Она убеждала себя, что точно так же ее взволновало бы появление любого незнакомого человека – да еще сейчас, когда в доме всего один мужчина, а отца и Барди нет. Но здесь было что-то другое. В прищуренных глазах Триди, при всей его внешней невозмутимости, отражалась некая тайная мысль, и Снефрид была почти уверена: истинной цели своего появления он пока не открыл. Но нельзя же указать на дверь такому вежливому и работящему человеку лишь потому, что у него слишком умные глаза… как тебе кажется.

Триди тоже украдкой посматривал на нее – не скажешь, что пялится, но понятно же, что ему любопытна новая хозяйка, к тому же такая молодая и красивая женщина. Видно было, что он оценил ее красоту, и это со стороны человека, много повидавшего, льстило Снефрид.

– Ты живешь с отцом, – заговорил он через какое-то время. – А где же твой муж? Ты вдова?

– Нет, я не вдова, – уверенно ответила Снефрид. – Мой муж сейчас… за морем. Он уехал странствовать и не был дома уже три лета. Вот это будет четвертым.

– Куда же он так далеко уехал? – Голос Триди звучал равнодушно, но Снефрид чувствовала, что спрашивает он не из пустого любопытства.

– Он служит начальником стражи у кейсара в Миклагарде.

– Вот как? – Триди прямо глянул ей в глаза. – Вот ведь повезло человеку!

– У него много удачи.

– А собирается ли он когда-нибудь вернуться?

– Едва ли это тебя касается. До Середины Лета мы не ждем новостей.

– Жаль… Я был бы не прочь с ним повидаться.

Это было сказано так, как говорят о знакомых, и Снефрид в изумлении взглянула ему в лицо:

– Ты знаешь Ульвара?

– Нет, – коротко ответил Триди и добавил, будто прощупывая: – Но его знал мой брат Хаки.

Снефрид вздрогнула. Это простое непритязательное имя было будто чей-то холодный палец, что ткнул прямо в душу. Она ощущала на себе пристальный взгляд Триди – он ждал, какое действие произведет на нее это имя, следил за выражением ее лица, и Снефрид едва не стиснула зубы, стараясь ничем себя не выдать.

Несколько лет она не вспоминала ни это имя, ни давний разговор с мужем. Нынешней зимой ей пришлось его вспомнить, и с тех пор, хоть уже прошло около двух месяцев, она чуть ли не каждый день думала обо всем этом: мертвый человек в кладовой у Хравнхильд, спор о загадочном ларце, невольные угрозы. «Ты будешь бежать… до самого Утгарда…» Дни шли, не принося новостей, в ней крепла детская надежда, что если забыть о неприятностях, то они как-нибудь пройдут сами собой, но здравый рассудок шептал: не будет этого. Снефрид и хотела бы к нему прислушаться, но не знала: что же делать?

Неужели этот человек имеет касательство к тому мертвецу… Или к Хаки Тюленьи Яйца, владельцу ларца? Отца нет дома… Хравнхильд далеко. Снефрид ощущала на пороге какие-то события, грозные, будто тучи в небе, и чувствовала себя беспомощной перед ними.

Внутри у нее все тряслось от волнения, но если бы она пропустила мимо ушей упоминание о «брате Хаки», это было бы очень странно.

– Вот как? – Она взглянула на Триди, и в ее серебристо-серых глазах ничего не отражалось. – Не припомню, чтобы какой-то Хаки бывал у нас здесь или на Южном Склоне. Где же они виделись?

– Сдается, где-то на юге, – неспешно произнес Триди. – В Хедебю, быть может. Мой брат много путешествовал. Неужели Ульвар никогда о нем не упоминал? Его звали Хаки Тюленьи Яйца.

– Нет, что-то не припомню, – равнодушно сказала Снефрид. – Твой брат тоже нанимается стричь овец?

– Я давно его не видел. Но знал, что он собирался в ваши края, хотел повидаться с Ульваром. Так ты говоришь, он здесь не показывался?

– Разве кто-то у нас такого человека видел? – Снефрид взглянула на Мьёлль и на Коля.

Те двое ожидаемо покачали головами.

– Ни от кого в нашей округе мы не слышали этого имени, – добавила Снефрид.

– Жаль, – Триди продолжал всматриваться в ее лицо, и ей хотелось отбросить этот взгляд, как нацеленное в нее копье. – Я надеялся, мне кто-то здесь подскажет, где мой брат.

Ответом ему было молчание. Сохраняя равнодушный вид, Снефрид смотрела в огонь. От Ульвара она знала имя хозяина ларца. У Хравнхильд она видела человека, который пришел за ларцом, но назвал себя то ли Свафнир, то ли Свидрир, но не Хаки. Строго говоря, нет никаких доказательств, что это был Хаки. Можно было расспросить Триди… Триди? Он такой же Триди, как тот был Свафнир. Можно было бы расспросить этого ловкача о возрасте и внешности его брата Хаки. И если бы все совпало – огорчить его вестью о смерти того и направить к Хравнхильд, чтобы указала могилу. Но всего этого Снефрид не собиралась делать. Если того покойника не видел никто, кроме Хравнхильд и Кари, то едва ли Триди сумеет напасть на след.

Снефрид еще не сообразила, как ей себя вести, и потому молчала. Если Свафнир – или Свидрир – приходил за ларцом, то легко предположить, что Триди явился за ним же. Но ему придется как-то доказать, что он имеет на него право, и выплатить огромный залог – сотню серебра. Непохоже, чтобы его мешке такой имелся. Но зато сам он выглядит человеком опасным и способным в любых обстоятельствах добиваться своего. И он сидит уже у нее в доме, у очага. Начни он с вопроса о Хаки, она бы не впустила его. Но он оказался хитрее, и Снефрид чувствовала себя так, будто у нее в доме разлегся ядовитый змей и она не знает, как теперь его выгнать. А отец вернется только дней через пять…

Больше они об этом не говорили и вскоре все разошлись спать. Триди лег в теплом покое, как и Коль, а Снефрид в эту ночь тщательно заперла двери в женский покой. И все же спала тревожно, поневоле думая все о том же и прислушиваясь, нет ли за дверью какого движения.

* * *

Несколько дней прошли спокойно. При помощи Триди они быстро закончили со стрижкой овец и выпустили их, голеньких, гулять на новую траву. В обращении Триди оказался, несмотря на немногословность, человеком не трудным: усердно делал все порученное, ни с кем не искал ссоры, ел что дают. После работы, перед сном, не без охоты играл с Барди в кости – без ставок, просто для развлечения.

– А ты, хозяйка, не хочешь сыграть? – как-то предложил он Снефрид.

Снефрид пока ни разу не видела, чтобы Триди улыбался, как все люди, – кажется, улыбаться у него умели только глаза, и во взгляде его сейчас светилось дружелюбие.

– Нет, – она покачала головой. – Не стоит. Если я играю с мужчинами, то всегда выигрываю.

– Видно, у тебя много удачи. Даже больше, чем у мужа?

– Ульвара всегда любили норны.

– Он, должно быть, часто выигрывал?

Вопрос был совершенно невинный, но Снефрид ощутила опасность и лишь улыбнулась в ответ.

Невольно она думала, что при слабом здоровье Асбранда приобретение в дом такого дельного человека, как Триди, было бы большой удачей, если бы не убежденность, что он явился за ларцом. Скорее бы уже вернулся отец!

По вечерам они немного разговаривали. Больше не упоминая о Хаки, Триди будто невзначай расспрашивал ее об Ульваре. Да и кто на его месте не стал бы любопытствовать о судьбе хозяина дома, где осталась в одиночестве такая молодая и красивая женщина! Снефрид не видела причин таиться: об этих делах знала вся округа, да и с ларцом тот проигранный товар никак не был связан. Постепенно она рассказала всю сагу, в том числе и новые вести о том, что груз пушнины на две с половиной сотни серебра мог быть просто проигран, а не отнят викингами.

– Но если те двое выиграют тяжбу, сможешь ли ты расплатиться? – спросил Триди, выслушав ее.

Он сидел, слегка наклонившись к очагу и сцепив руки перед собой. Глядя на его спокойное лицо, худощавую, но жилистую спину, покатые плечи, крепкие, как дерево, Снефрид невольно ощутила острую тоску. Если бы этот мужчина, сдержанный и такой уверенный, по-настоящему был на ее стороне, если бы она могла доверить ему разбираться с Кальвом и Фроди – какое бы облегчение она испытала! С усилием она отогнала от себя эту соблазнительную мысль. С чего бы ему за нее заступаться? Он прибыл сюда совсем с другой целью. Число ее тревог его присутствие лишь пополнит, а не уменьшит.

– Нет, не смогу, – честно ответила она. – Мне не хватает семьдесят два эйрира.

– И тебе больше нечего продать? – Триди зорко взглянул ей в глаза.

– Разве что свои украшения и крашеную одежду.

– Неужели муж не оставил тебе никаких дорогих вещей?

Снефрид покачала головой.

– Может, кто-то ему был должен?

– Нет, это мы еще были должны Фридлейву хёвдингу, но ему я долг отдала, когда продала тот хутор.

– Не может такого быть, чтобы Ульвар никогда не выигрывал! Чтобы человек, любимый норнами, все время играл и ни разу не выиграл ничего ценного!

– Мне известно только том, как он проиграл нечто ценное! – в сердцах ответила Снефрид. – Оттого все мои беды!

Видя, что ей неприятно об этом говорить, Триди промолчал.

* * *

Настал последний день тинга в Уппсале. Если ничто Асбранда не задержит, завтра утром они с Барди тронутся в обратный путь и к вечеру будут дома. Он этой мысли у Снефрид на душе было весело, да и день выдался прекрасный – солнечный, теплый совсем по-летнему. Сегодня утром, когда Коль прибирался в хлеву у коз, она нашла в соломе первое этой весной куриное яйцо и обрадовалась ему, как всякий год, будто золотому браслету. Ягнята и козлята весело прыгали на зеленой траве, и Снефрид смеялась, глядя на них: охотно запрыгала бы вместе с ними.

Вздохнув, она ушла в женский покой и стала разбирать выстиранные рубашки, отыскивая прохудившиеся места, куда нужно поставить заплатки. После стирки всегда находятся такие места. Для заплат у нее имелись в ларе несколько уже сношенных рубах, из которых можно вырезать куски покрепче – с подола, где ткань почти не изнашивается. Она рылась в ларе, как вдруг услышала позади себя легкий скрип двери.

Это могла быть Мьёлль, но никакого звука шагов Снефрид не услышала, и это было подозрительно. С дурным предчувствием она обернулась и убедилась, что была права: у двери, уже наложив внутренний засов, стоял Триди. Он не выглядел угрожающе, но по его спокойному лицу Снефрид угадала: время увиливать прошло.

Она выпрямилась у ларя и скрестила руки на груди. В доме они вдвоем, Мьёлль и Коль возятся с животными.

– Что это значит? – с несколько надменным удивлением спросила она. – Что ты забыл в женском покое?

Снефрид не боялась, что Триди станет домогаться ее самой. Но ларец, обернутый в мешковину, был спрятан на дне того самого ларя, возле которого она стола; крышка была поднята, и тайну прикрывал от волчьих глаз пришельца лишь ворох разного тряпья.

– Не бойся, – почти дружелюбно сказал Триди и сделал несколько шагов к ней, не подходя, однако, вплотную. – От тебя самой мне ничего не надо. Но я не могу сидеть здесь весь век, пока дело не движется.

– Какое дело? – Лицо Снефрид, как всегда от волнения, стало замкнутым и жестким, что лишало его красоты, но придавало королевскую внушительность.

– Ты знаешь, какое, – так же спокойно, почти мягко, ответил Триди. – У твоего мужа, Ульвара, было кое-что, что ему не принадлежит.

– О чем ты говоришь? – Снефрид изобразила на лице легкое недоумение.

Триди не сразу ответил, а некоторое время рассматривал ее с расстояния в два шага.

– Ты такая удивительная женщина… Снефрид, – сказал он потом, будто язык его с трудом справлялся с ее именем. – Такая красивая… и одаренная таким присутствием духа. Но сейчас ты играешь с острым ножом.

– Нож – это ты?

– Я никогда не был ловок в играх с женщинами. Жизнь моя… не много мне оставляла для этого возможностей. Твое счастье, что у нас был закон – не воевать с женщинами и детьми. Те, у кого нет мужской защиты, могли нас не опасаться. И даже теперь, когда нас осталось только трое, мы не изменим нашему закону.

– Вы – это кто?

– Мы – это люди Стюра Одноглазого.

Снефрид была готова услышать именно это, но когда имя «морского конунга» произнес наяву хрипловатый мужской голос, невольно вздрогнула.

Итак, все ее догадки и предчувствия верны. Этот человек пришел сюда по следам того мертвеца, что лежал у Хравнхильд.

– Ты знаешь о нас? – От Триди не укрылось ее волнение.

– Слышала что-то насчет большого камня, который нужно поднять, – насмешливо ответила она и смерила взглядом рост и плечи Триди. – Тебе, должно быть, нелегко пришлось, сложением ты не Старкад.

– Камень – это мелочь. Главное – дух. Для нас превыше всего была честь. Мы сражались не за добычу, а за славу. Никто из нас никогда не сдавался врагам, а если уйти было нельзя – погибал, унося с собой как можно больше. Никто из нас не умер и не умрет «соломенной смертью». Но мы не бахвалимся – нашу славу знает Один, этого достаточно.

Снефрид молча слушала эту речь, произносимую негромким, хрипловатым голосом, и чувствовала, как много за этим стоит. Все это было достойно восхищения, но ей очень хотелось, чтобы последователь этих прекрасных законов сейчас находился где-нибудь не ближе Готланда. И сейчас, и до самого Затмения Богов.

– Превыше всего мы чтим Одина и своих братьев, живых и павших – с ними нам еще быть вместе целую вечность. Потому я и пришел к тебе.

– При чем здесь я… и твои братья?

– Шесть лет назад мы встретились с Эйриком Берсерком, и наши дисы, видать, уже были мертвы. Погибли почти все наши люди, а ведь нас тогда было шестьдесят. Уцелели только я, Хаки и Аслак. Хаки сумел вынести самую ценную часть нашей добычи – сокровище, запертое в ларце. Ключ был у Аслака. Мы перебрались в Хебедю, но Сигтрюгг прослышал о той битве и догадался, что самое ценное мы спрятали. За нами охотились, нам пришлось скрываться. Мы разделились, но перед этим Хаки устроил так, чтобы ларец перешел к случайному человеку. На него никто не подумал, и он спокойно вывез ларец. Это и был твой муж, Ульвар. Они играли, и Хаки ставил ларец, пока ему не выпали худшие кости. Но он взял с Ульвара слово, что получит ларец назад, когда привезет сотню серебра. Ведь этой сотни тебе не хватает, чтобы расплатиться с долгами?

– И у тебя она есть?

Пока Снефрид слушала Триди, у нее пропала охота отпираться. Его спокойная откровенность оказалась заразительной – ей стало стыдно лгать и притворяться перед человеком, который раскрыл перед ней все свои тайны.

– Нет. У Хаки была сотня. В последний раз я видел его год назад, он показывал ее мне и сказал, что думает отправиться забрать наш ларец. Там, где он был, его нет с осени, и никто о нем не знает. Я думаю, он пошел за ларцом.

– Но серебра у тебя нет. Без денег я не отдам залог. Как ты сам сказал, мне нужно расплачиваться с долгами.

– Ты могла бы… поверить мне, – с усилием произнес Триди; было видно, что его унижает необходимость просить. – А когда ларец будет у меня…

– Но у тебя нет ключа, ты не можешь достать это сокровище.

– Его не нужно доставать. Рог Фрейра и в ларце свое дело сделает не хуже. Когда я получу его, я смогу… – голос его стал еще ниже и тише, – оживить наших павших братьев.

– Что? – Снефрид раскрыла глаза; с ней будто заговорил тролль из-под земли.

– Я знаю как. Одна мудрая женщина… открыла нам тайну заклинания. Если отвезти ларец на то место, где была битва, и произнести его, то они все выйдут со дна морского. Эгир отпустит их в обмен на ларец. Всех наших братьев. Мы снова будем вместе. Те, кто был стар, станет молод, закроются все раны, вернутся былые силы. И никто, никогда больше не сможет ни одного из нас убить…

Его серовато-карие глаза смотрели куда-то в пространство, голос звучал ровно и убежденно. У Снефрид мороз продирал по коже: она так и видела море, из которого поднимаются мертвецы – израненные, искалеченные, седые. Один за другим, десяток за десятком. И больше их нельзя будет убить…

– Где же вы нашли эту… мудрую женщину? – недоверчиво воскликнула Снефрид.

Ей хотелось сказать, «старую троллиху».

– Это она нас нашла. Во сне. Однажды она явилась во сне сразу нам троим, Аслаку, мне и Хаки. Это было вскоре после той битвы. И сказала, что поможет нам вернуть наших братьев, если мы сохраним ларец. Но нам пришлось его отдать твоему мужу, чтобы сохранить.

– Кто же она была такая? Сама Хель? Урд из Источника?

– Она сказала, кто она. Это была спе-диса Бьёрна конунга. Он во вражде с Эйриком Берсерком, и нам он стал кровным врагом. Бьёрну пойдет на пользу, если бессмертная дружина будет искать смерти Эйрика. Сам-то он уж который год не может с ним управиться.

У Снефрид ослабели ноги. Она не знала, верить или нет, но хранительницей удачи Эйрика была ее родная тетка Хравнхильд, и та уж верно не обрадуется, если его начнут преследовать шестьдесят оживших мертвецов. Тот «гость из метели» рассказал ей о замысле оживить побратимов, но не сказал, для чего это нужно и кто пытается этому помочь.

– Перестань! – Снефрид передернула плечами, отгоняя зрелище битвы Хравнхильд с полчищем мертвецов. – Мой муж сказал, что этот ларец ему вручил Хаки Тюленьи Яйца…

– Да, так и есть, – Триди будто очнулся.

– И вернуть нужно либо ему, либо тому, у кого ключ. Ты не Хаки, и ключа у тебя нет…

– Я – Вегард. Вегард Тихий Волк. Неужели твой муж не называл моего имени?

– Нет. Не думаю, что он его знал.

– Должен был знать. Ведь нас оставалось только трое. Хаки должен был назвать ему всех. Мы ведь не могли знать, кто из нас сумеет забрать ларец.

– Ты – не тот человек, и у тебя нет денег на выкуп. Ты сам признал бы меня бесчестной женщиной, если бы я отдала дорогой залог на таких условиях!

Снефрид надменно взирала на Триди – точнее, Вегарда. Он опустил глаза, признавая ее правоту. Потом глянул на открытый ларь у нее за спиной.

– И сдается мне, – тихо, но с уверенностью вёльвы произнесла Снефрид, – что если взять залог с нарушением уговора, то сокровище превратится в прах!

Она сама удивилась тому, что сказала; на уме у нее была Хравнхильд, образ тетки и подсказал эти слова. В эти мгновения Снефрид много о чем жалела: что не стала учиться у тетки, что не отдала ей ларец. Пусть бы сейчас Хравнхильд с ним объяснялась, зато деньги мертвеца были бы в этом ларе!

Вегард не возразил.

– Но ты отдашь мне ларец, если я принесу деньги?

– И приведешь Хаки. Или Аслака, у которого ключ.

– Аслака никто не видел уже три лета. Я слышал, он присоединился к дружине Хродрика Золотые Брови и вместе с ним ушел в поход по Восточному Пути, до самого Серкланда.

– Но как же ты откроешь… а, да. Открывать не надо. Если ты приведешь Хаки, а Хаки принесет деньги, условия будут соблюдены, вы получите право на ваш залог. Это будет справедливо. А иначе сам Фрейр проклянет вас, вы ведь и так уже однажды разгневали его!

– Чтобы вернуть моих братьев, я не побоюсь разгневать никого. Даже бога.

– Но если ты разгневаешь норн и даже твоя фюльгья отвернется, ты погубишь и себя, и братьев.

– Теперь мне придется покинуть вас, – Вегард взглянул на дверь. – Но не отдавай ларец больше никому, слышишь?

Он произнес это тихо, даже без нажима, но Снефрид поняла: это угроза. Этот тихий голос будто накинул крепкую петлю ей на горло. Каким бы спокойным и дружелюбным человеком Вегард ни казался, для него всего важнее своя цель, и по пути к ней он переступит через что угодно.

– Поклянись. – Он взглянул ей в глаза, и этот взгляд будто прижал ее к стене.

– Клянусь Фрейей, что не отдам ларец больше никому, пока не встретятся ключ и замок, – решительно заверила Снефрид.

Похоже, упоминание о встрече ключа и замка убедило Вегарда. Он кивнул, откинул засов и вышел.

Когда Снефрид через какое-то время, заперев большой ларь, вышла в теплый покой, Вегарда уже не было ни в доме, ни в усадьбе. Он исчез так же внезапно, как появился, и когда Снефрид, стоя на пороге дома, окинула взглядом долину, то не увидела и следа его.

Она перевела взгляд на небо, будто спрашивая совета у богов. Но боги затворили двери: небо затягивали тучи, где-то вдали на севере громыхало. Собиралась первая весенняя гроза.

Глава 8

Усадьба Зеленые Камни стояла у подножия заросшей старым ельником горы, где склон был почти сплошь усеян крупными валунами, плотно укутанными в ярко-зеленый мох. Пройти по ним, не сломав ноги, было почти невозможно, однако именно с той стороны дней через пять-шесть после окончания весеннего тинга появился незнакомец и попросил разрешения повидаться с хозяином. Выйдя во двор, Кальв Овчар увидел мужчину среднего роста, непримечательной внешности, лет от тридцати до сорока.

– Привет и здоровья тебе, Кальв! – Незнакомец приветливо кивнул.

– И тебе… – Кальв глянул на видную из-под плаща рукоять секиры. – Я о тебе слышал. Ты приходил на Оленьи Поляны?

– Да… – помедлив, ответил незнакомец. – Нанимался стричь овец, но у них маленькое стадо – за три дня управились. Теперь у тебя хочу узнать, нет ли какой работы.

– А что ты умеешь делать?

– Все умею, что требуется мужчине. Кузнечное дело знаю.

– Надолго ли хочешь наняться?

– На это лето, а там как поживется.

– Работа у нас найдется, – Кальв еще раз в задумчивости взглянул на рукоять секиры. – Вот с этим ты тоже умеешь обращаться?

– Это орудие мне привычно не менее всякого другого.

– Ну, посмотрим. Ступай в дом, велю тебя накормить. Поживешь несколько дней, поглядим, что ты за человек.

– Благодарю тебя, – незнакомец еще раз кивнул.

– А зовут тебя как?

– Зови меня Триди.

У Кальва овец было под сотню – он торговал и чесаной шерстью, и готовыми тканями, часть которых производилось женщинами в его собственном хозяйстве, и для этого он держал с десяток рабынь. О появлении в округе человека по имени Триди Кальв знал от хозяев Южного Склона, как и о том, что тот ушел в Оленьи Поляны. После того его видели в Лосиной Горке – там он переночевал и расспрашивал о своем брате, по имени Хаки, не появлялся ли, мол?

Несколько дней Триди вместе с другими работниками усердно стриг овец и показал себя человеком дельным и уживчивым. Еще в первый день его появления Кальв тайком послал человека в Оленьи Поляны: дескать, пришел бродяга, назвался Триди, работал у вас, что о нем скажете? Можно ли пускать в дом? Вопрос понятный и объяснимый, но Кальв, имея свои дела со Снефрид, пользовался любым поводом, чтобы разузнать о ее жизни. Не прибавится ли у нее денег? Не убавится ли? Не получит ли она какие важные вести от мужа? Ответ пришел обычный: да, был такой, стриг овец, ушел, как работа закончилась, работник хороший. Кальв между делом, будто желая получше узнать нового человека, расспросил Триди о жизни в Оленьих Полянах, но и тот не сказал ничего особенно: да, прожил три дня, стригли овец, кормили хорошо, потом работа кончилась, ушел. Хозяйка – приятная женщина. Жаль, что живет одна.

– Не видел ли кто в ваших краях моего брата? – через пару дней спросил Триди. – Он на пятнадцать лет старше меня, его зовут Хаки. Он тоже хотел пойти сюда искать работы, еще осенью.

Но никто в усадьбе такого человека не видел – ни осенью, ни потом. О том же Триди расспрашивал и соседей, если кто приезжал к Кальву. На вопросы о себе Триди отвечал по виду прямо, но узнали о нем не много. Родом норвежец, самый младший из двенадцати братьев, из дому ушел очень давно, еще почти подростком, с тех пор бродит по свету, бывал в разных странах, работал в усадьбах, ходил гребцом в датские земли, повидал с торговыми людьми почти все большие вики, жил пару лет на Оркнейских островах, бывал и в Британии, и во Фризии. Говорил он об этом спокойно, не сыпал байками, как многие путешественники, но ему верили. В нем не было бахвальства, но была уверенность в себе, такая же крепкая, как его мышцы.

– Думается мне, ты и с оружием обращаешься не хуже, чем с овечьими ножницами, – заметил раз Кальв.

– Это верно.

– Хотел бы я проверить, на что ты способен.

– Проверь, если найдутся две палки и два щита.

Из осторожности Кальв не стал биться с Триди сам и скоро порадовался этому: кузнеца Халля, самого сильного в усадьбе человека, Триди «зарубил» дубовой палкой трижды, а тот не коснулся его ни разу. За поединком наблюдал весь двор – это было вечером, когда солнце садилось и работы закончились, – и уважение к немногословному работнику после этого явно возросло.

Когда все поели, Кальв подозвал Триди к себе.

– Вижу, что ты мечом и секирой мог бы зарабатывать побольше, чем ножницами, если бы нанялся к кому в дружину. И представляется мне странным, что такой человек, как ты, бродит между усадьбами и стрижет овец. Должно быть, у тебя есть для этого иная причина.

– Я ее не скрываю. Я ищу Хаки, моего брата. Он хотел пойти в ваши края, и я с прошлого лета о нем ничего не знаю. Нас осталось всего три брата из двенадцати, и среднего мы не видели уже три лета. Думаю, он ушел с большими людьми до самого Серкланда. У меня остался только Хаки, наш старший, и мне очень важно его разыскать. Я хотел бы остаться здесь, пока не найду его.

– Вот что я подскажу тебе, – сказала Йорейд, жена Кальва. – Коли уж никто из людей не знает, надо бы тебе спросить у Хравнхильд. Это у нас лучшая ворожея. Она спросит своих духов, они и скажут, был ли у нас твой Хаки или сгинул где еще.

Работящий, толковый, спокойный, дружелюбный и ненавязчивый, Триди пришелся хозяйке по душе, и она уже хотела, чтобы он остался надолго.

– Это, пожалуй, добрый совет, – Кальв задумчиво почесал бороду. – И впрямь, сходи-ка ты к Хравнхильд в Каменистое Озеро. Но найдешь ты своего Хаки или не найдешь, я бы хотел, чтобы ты остался у меня на какое-то время. Может быть для тебя особенная работа… Понимаешь меня?

Кальв взглянул Триди в глаза, встретил спокойный, пристальный взгляд и внутренне поежился. Триди не пытался выглядеть опасным, но в самом его спокойствии угадывалась готовность к чему угодно. Пугающая готовность. Это был человек, совершенно свободный от обычных человеческих связей, от привязанности к родному краю, откуда его в наказанье можно изгнать, от человеческих представлений о добре и зле, дозволенном и недозволенном. Он, живой человек, был как дух, что по приказу колдуньи истребляет ее врагов, не испытывая ни колебаний, ни страха, ни жалости.

– Как скажешь, хозяин. – Спокойное лицо Триди выражало готовность ко всякой работе, как и в своей способности ее выполнить.

– Можешь завтра с утра сходить к Хравнхильд, – расщедрился Кальв, глубоко в душе чувствуя потребность его задобрить. – Здесь роздыха три, но я пошлю с тобой мальчишку показать дорогу. Служи мне хорошо, и я с тобой обойдусь по-хорошему.

* * *

– И он полдня ехал под дождем, а как приехал домой, так совсем расхворался и опять слег! – близкая к отчаянию, рассказывала Снефрид. – У него опять три дня был жар, и кашель, и болит в левом боку! Я сделала что могла, поила его травами, растирала гусиным жиром, вырезала ему новую руническую палочку, и сейчас жар вроде поутих, но он опять будет хворать я не знаю сколько! Если это снова Хравн – научи меня, как его утихомирить! Ведь он изведет его до смерти! Что мы ему сделали? Мы к его кургану больше близко не подходили! А у меня и без того хватает забот!

– Не думаю, что это мой отец, – с сомнением ответила Хравнхильд. Она была и встревожена вестью о новой болезни зятя, и в глубине души довольна, что Снефрид все же явилась к ней сама, да еще с просьбой о помощи. – Он давно не показывался, не подавал голоса и не давал знать о себе. Думаю, здесь что-то другое… Надо нам с тобой отнести угощение Квигу с Еловой горы. Если он не поможет, я спрошу норн, в чем причина.

Квигом с Еловой горы звали духа, издавна жившего в округе. На Еловой горе лежал большой камень с углублением в виде чаши, и в эту чашу люди лили молоко, мед, масло, клали другое угощения. Рассказывали, что иногда дух отвечал из камня, благодарил и отвечал на вопросы. Если речь шла об исцелении, то нужно было назавтра прийти еще раз и, если в каменной чаше что-то осталось, взять немного назад и помазать лоб и грудь больного.

Снефрид хотела ответить, но Хравнхильд вдруг сделала ей знак молчать и прислушалась. Снефрид, уже привыкшая держаться настороже, замерла.

– Эй, есть кто-то дома? – раздавался во дворе мужской голос. – Хозяйка, где ты?

Снефрид переменилась в лице. Вскочив, она неслышно метнулась к двери и осторожно выглянула в щель. Уже было так тепло, что днем огня в доме не разводили, и дверь стояла приоткрытой.

Когда Снефрид обернулась, лицо ее стало жестким от тревоги, а глаза расширились.

– Это он! – шепнула она тетке. – Тот человек, Триди, то есть Вегард, который искал Хаки, то есть твоего Хрофта. Он во дворе!

Вегард скрылся с глаз, и она догадывалась, что сейчас он осторожно обходит вокруг дома. Вспомнилось, что он назвал ей свое прозвище – Тихий Волк.

– О Фригг! – У Хравнхильд тоже вытянулось лицо. – Ты ведь не хочешь с ним повидаться?

– Ни за что на свете!

– Сиди тихо!

Взяв за руку, Хравнхильд усадила ее на скамью у очага, живо отвязала свой передник, села рядом со Снефрид и набросила передник им на головы. И не успела Снефрид удивиться, как тетка что-то зашептала себе под нос.

Дверь отворилась пошире, кто-то заглянул внутрь.

– Эй, хозяйка! – снова позвал знакомый Снефрид мужской голос. – Где ты? Не бойся. Меня зовут Триди, меня прислал к тебе Кальв из Зеленых Камней! Мне нужно попросить у тебя совета! Я ищу моего брата Хаки, но никто его не видел! Говорят, ты можешь спросить духов, приходил ли он сюда. Я тебя награжу!

Снефрид сидела, вся оледенев. Триди, то есть Вегард, все же добрался до того самого места, где ему могли рассказать о судьбе пропавшего Хаки.

Вот Вегард зашел в дом и сделал несколько шагов, внимательно осматриваясь. Он видел обычную утварь небогатого жилья, черные камни и серую золу очага. Рядом с очагом на лавке стояли два глиняных горшка, накрытых передником. И никого живого в доме.

Снефрид из-под передника почти ничего не видела, но хорошо слышала, как Вегард осторожно проходит в двух шагах от нее. Даже видела его ноги – он остановился прямо перед ними, осматриваясь. Вот-вот он скажет: «Что за тролль! Женщины, зачем вы сидите здесь, накрывшись грязным передником?» Ну и глупо же они будут выглядеть!

Но Вегард ничего не сказал, а прошел в дальний конец дома. Осмотрел все углы, направился назад к двери. Еще раз огляделся и вышел. Хравнхильд сжала руку Снефрид, призывая сидеть тихо. Дверь Вегард оставил открытой, и им было хорошо слышно, как он заходит сперва в кладовую, потом в хлев, потом в пустую, отдельно стоявшую пивоварню.

Потом эти звуки стихли. Через какое-то время Хравнхильд стянула передник с головы и подошла к двери.

– Он ушел, – вполголоса сказала она, затворяя дверь. – С ним и правда мальчишка из Зеленых Камней, Халлев сынок. Зачем Кальв сюда его послал?

– Он же сказал, – у Снефрид слегка дрожал голос. – Он ищет своего Хаки. Но как он нас не увидел?

– Это простые чары – морок, отвод глаз. Он увидел вместо нас или два котла, или двух собак, или вовсе ничего. Но если он повадится сюда ходить… – Хравнхильд поджала губы и обхватила себя за локти, – мне придется от него прятаться и дальше.

– Но почему? Если Хаки никто не видел, кроме тебя… А Кари вовсе не услышит, о чем его спрашивают.

– Мне нельзя с ним видеться. Хаки взял с меня слово, что я расскажу всю правду, если кто-то будет искать его… или ларец. Я не могла отказаться, – с досадой пояснила Хравнхильд, видя недовольство на лице племянницы. – Он наложил на меня заклятье, умирая, я не успела ничего сделать. Если я нарушу слово, он станет таскаться сюда… хотя я положила на него сверху три камня, самых больших, какие сумела поднять! А из него едва ли выйдет такой хороший любовник, чтобы мне хотелось принимать его каждую ночь! Слишком уж он будет холоден и тяжел! Бревно бревном!

Снефрид не смогла не улыбнуться – она надеялась, что насчет любовника тетка все же шутит.

– Фридо, ты сама видишь, к чему ведет твое упрямство! – Хравнхильд подошла к ней и взяла за руку. – Зачем тебе этот проклятый ларец! Отдай его мне!

– Не могу. Теперь не могу. Вегард тоже взял с меня клятву – что я не отдам ларец никому, кроме него, пока ключ и замок не встретятся. А этого, видно, никогда не будет, потому что ключ у их третьего брата, который сгинул где-то за южными морями три года назад.

– Ну так отдай ему! Если я расскажу, где эти троллевы деньги… Пусть сам достает их и отдает тебе твою сотню. И проваливает отсюда ко всем троллям. Нам же станет легче: ты заплатишь долг, а если их тяжба не сложится, то разбогатеешь на сотню серебра! Я тогда даже поверю, что твой непутевый муж иногда выигрывал! А эти троллевы викинги уберутся из нашей округи, и мы больше никогда их не увидим!

Снефрид вздохнула и снова села.

– Ты не говорила бы так, если бы знала… Сдается, Хаки рассказал тебе меньше, чем Вегард рассказал мне.

– Ты говоришь о том, что они собираются оживить своих подельников? – хмыкнула Хравнхильд. – Да, шестьдесят оживших мертвецов никому не пожелаешь увидеть. Но я думаю, все это бредни и ничего такого у них не выйдет. Фрейру не дано власти поднимать мертвых. Я ему так и сказала, но этот старый турс мне не поверил. Хаки, а не Фрейр.

– Так ты не знаешь, кто их этому научил? – Снефрид выразительно взглянула на тетку.

Невольно она испытывала торжество: впервые в жизни она владела более важным священным знанием, чем знаменитая ворожея, вирд-кона и даже «медвежья жена».

– Кто? Урд из Источника? Сама Хель?

– Почти. Это была та старуха, что держит нить Бьёрна конунга.

– Что? – Хравнхильд, тоже было севшая, вскочила и уставилась на племянницу широко открытыми глазами.

– Она явилась им во сне, сразу всем троим. Сказала, что она – спе-диса Бьёрна конунга. И научила их заклинанию, чтобы в обмен на ларец Эгир отпустил их погибших побратимов. Понимаешь, зачем ей это? Она хочет натравить этих мертвецов, очень злых и жаждущих мести, на того человека… твоего… сына Алов.

Хравнхильд села. Не задавая ненужных вопросов, она обдумывала услышанное, глядя куда-то в пустоту.

– Вот оно что… – пробормотала она. – Старая паучиха не справляется сама, ей понадобилась помощь из Хель.

– Он сказал, что Бьёрн конунг не может сладить с внуком, и его спе-диса вот так решила ему помочь.

– А ведь он скоро будет здесь.

– Кто? – Снефрид вздрогнула.

– Эйрик. Они наслали на него сильнейшее желание прибыть к Уппсале и дать бой деду. Но он не из тех, кто боится боя, а к чему все придет – еще увидим. Если, конечно, старый Бьёрн не заручится помощью мертвецов.

– Не заручится. Если ты не укажешь Вегарду, где деньги, он не сможет выкупить ларец.

– Думаешь, это его остановит?

– Он сам сказал, что у них есть закон: не воевать с теми, у кого нет мужской защиты.

– Твой отец уже дома.

– Едва ли он сейчас сочтет моего отца подходящим соперником, – Снефрид вздохнула и помрачнела еще сильнее, вспомнив, ради чего пришла. – Но было бы хорошо, если бы ты научила меня делать эти чары… с передником. Ты говоришь, это не трудно?

Хравнхильд тяжело встала со скамьи, прошла к ларю в дальнем углу, отвязала от пояса ключ, отперла замок и подняла крышку. Порылась внутри, вынула кожаный мешок и поманила Снефрид к столу. Когда та подошла, Хравнхильд выложила из мешка на стол два удивительных предмета.

Первым был небольшой жезл, отлитый из бронзы так, чтобы придать ему сходство с еловым веретеном. На конце, где у веретена делают противовес из связанных пучком тонких веточек, такой же пучок был отлит из самой бронзы.

Снефрид рассматривала жезл вёльвы. Прошло двадцать лет, с тех пор как она видела его в первый раз.

– Я уже видела его однажды. Когда мне было около четырех и мать в первый раз привезла меня сюда после смерти бабки Лауги.

– Я не показывала его тебе.

– Мне показывал Хравн. Вы с матерью были где-то снаружи.

– Но он умер на два года раньше нашей матери.

– Да, – с обреченным видом подтвердила Снефрид. – И что это меняет?

– Выходит, ничего. Этот жезл – твое оружие. Теперь ты понимаешь, что не можешь отказаться?

– О нет! – Снефрид не сводила глаз с жезла, но притронуться не смела, будто он мог обжечь. – Я никогда не решусь!

– Тебе нечего бояться. Передать нить совсем просто – я начну прясть, ты закончишь. Взять на руки мужчину двадцати шести лет тебе будет не под силу… – даже Снефрид засмеялась, вообразив это, – но есть много других способов.

– Каких? – против воли Снефрид почувствовала любопытство.

– Ты можешь подержать на руках его свернутую рубашку. Или ты сядешь, а он коснется коленом твоих колен. Потом ты дашь ему чашку молока – в знак того, что перенимаешь должность кормилицы его судьбы. Было бы лучше и вернее, если бы ты вылила это молоко себе на грудь и приложила к ней его голову…

– Нет! – Снефрид вытаращила глаза. – Ты же сказала, что ему двадцать шесть! Он немного великоват для кормления грудью! И… я умру от смеха.

Она и сейчас фыркнула и зажала себе рот, вообразив это нелепое зрелище.

– Думаю, ему тоже понравится, – Хравнхильд кивнула. – Вы посмеетесь, и ты перестанешь его бояться.

– А разве при ворожбе смеяться можно?

– Еще как можно. Пока люди не научились говорить, они взывали к богам смехом. Потому-то и сейчас от смеха у людей становится легче на душе. И тебе будет не трудно…

– Но что я должна буду делать потом? Что значит – быть вирд-коной?

Снефрид наполовину осознавала, что, задавая эти вопросы, она уже почти дает согласие. Но не могла удержаться: ее влекло и любопытство, и смутное желание новой, необычайной силы. И крепнущее сознание, что иной дороги для нее просто нет – вокруг неслышно ходит Тихий Волк, принюхивается к ее следам. Зубы его остры, хватка крепка. Жезл вирд-коны – единственное оружие, которым она защитит себя.

– В священные дни года прясть нить, призывая на Эйрика удачу. Гадать и прислушиваться к шуму Ясеня, чтобы знать, не грозит ли ему какое зло. Ты ведь будешь только земным отражением его спе-дисы – той, что живет возле Источника. Если ему будет грозить настоящая беда – она предупредит, и ты сможешь воззвать к богам о помощи. Но чтобы ты ее услышала, жезл вёльвы должен быть у тебя.

Снефрид перевела взгляд на второй предмет и содрогнулась: на нее смотрело черное лицо неведомого духа, уродливого и зубастого. Круглые глаза-отверстия, рот щелочкой.

– А это что? – прошептала Снефрид, пытаясь улыбнуться. – Голова Квига с Еловой горы? Она хранится у тебя?

– Это моя медвежья личина.

Снефрид обхватила себя за плечи. К мысли о жезле вирд-коны она постепенно привыкала, но маска «медвежьей жены»…

– И… для чего она?

– Я надевала ее в тот день, когда Эйрик проходил посвящение. Когда их обучают, они проходят разные испытания и обряды. Бывает, что живым до конца добирается один из троих, но оно и к лучшему – не к добру, если берсерков разведется слишком много…

Хравнхильд понизила голос и почти зашептала, хотя их и так не мог никто слышать. Снефрид напряженно вслушивалась: вот теперь она наконец узнает, как это происходит. Она еще сомневалась, надо ли ей это знать, но неумолимая сила влекла ее вслед за шепотом тетки:

– Перед тем как им войти в ту пещеру, они раздеваются, чтобы снять свой прежний человеческий облик, «медвежья жена» натирает их особой мазью и вручает им шкуру. Состав мази знает только Гаммаль Бирнир, но в ней есть медвежий жир и белена – я узнала ее по запаху. Гаммаль Бирнир поет особую «песнь призыва», и в молодых «медвежат» входит звериный дух Одина-Бурого[23]. А потом, когда они выйдут из пещеры – те, которые выйдут, – им нужно от него избавиться, чтобы снова стать людьми…

Снефрид поежилась, невольно видя это существо, что выбирается из темной пещеры испытаний – зверя в человеческом теле, голого под медвежьей шкурой, израненного, залитого своей и чужой кровью, совершенно обезумевшего, тяжело дышащего, рычащего…

– У выхода его ждет «медвежья жена». На ней вот такая личина и шкура. Она забирает этот дух себе, и дальше берсерк может призвать Одина-Бурого, когда ему это нужно для прибавления сил. Один-Бурый дает им огромную силу, способность двигаться в несколько раз быстрее обычного человека, не чувствовать боли. Правда, это продолжается недолго, а потом они остаются без сил и им нужно отдыхать. Но за то время, что Один в них, они успевают покончить со своими врагами.

– Но как же «медвежья жена» справляется с этим духом? – Снефрид смотрела на тетку огромными от ужаса глазами.

Она думала, что бояться надо обряда – но то, что после него, куда хуже!

– Она – женщина, поэтому не беснуется и не ревет, – успокоила ее Хравнхильд. – Она просто хранит его в себе, как в запертом ларце. «Медвежья жена» остается хранительницей силы своего берсерка на всю жизнь. Если она умрет, никому не передав этой силы, то едва берсерк призовет Бурого, он не сможет с ним управиться, и Бурый убьет его самого.

– А можно взять только жезл… а не это? – Снефрид боязливо кивнула на маску.

– С Эйриком – нет. Раз уж я самого начала это была я одна… Я начала прясть его нить, когда он родился, я была тогда на несколько лет моложе, чем ты сейчас. Через двенадцать лет мы уже знали, что у него есть задатки берсерка. Тогда же я отправилась к Гаммаль Бирниру – Старому Медведю и попросила, чтобы он взял Эйрика в обучение. Спе-диса указала мне путь. Через пять лет Эйрик прошел посвящение, и я приняла его дух Бурого. Это был единственный раз, когда он со мной встречался – не считая того дня, когда родился. Он видел меня только под этой маской. Он даже не знает меня в лицо. И тебя не узнает. Передать дух сложнее, это нельзя сделать без самого Эйрика. Но он уже посвящен, и вы обойдетесь без Гаммаль Бирнира. Ему нужно будет призвать зверя – это он хорошо умеет делать. А потом… передать его тебе. Не бойся, ты не станешь выть, кусать щит и разрывать людей руками. Ты просто будешь хранить в себе ключ от этой силы.

Снефрид прижала руку ко рту, не отрывая взгляда от маски. Ключ… она сама станет чем-то вроде живого ларца, как тот, за которым охотятся люди Стюра. Как же все это переплелось! Может, госпожа Фригг была в дурном настроении. Или норны перессорились и перепутали все нити. А распутывать, выходит, ей!

Тянуло спросить: это обязательно? Но Снефрид знала ответ. Высшие силы не играют в игрушки и не заботятся о мелких страхах тех смертных, кого избрали на службу себе. Против воли она воображала этот обряд, и жуткий, и притягательный в этой жути. Сейчас Эйрику должно быть лет двадцать шесть или двадцать семь. Даже если он не увидит ее лица…

– Нет, я не могу! – Снефрид замотала головой. – Это все… немыслимо! Я замужем! У меня есть муж, я обычная женщина и не собираюсь… иметь дело с какими-то бешеными мужиками… в шкуре…

Хравнхильд насмешливо хмыкнула:

– Опомнись! Вот уже четвертое лето, как твой муж витает где-то между мирами живых и мертвых, и ты вместе с ним. Чтобы снова его увидеть, тебе придется проделать то же путешествие, что Скирнир и Фрейр – через девять ступеней, девять миров, сквозь огонь, ворота Хель и лающих псов. Даже Фрейр принялся стонать и жаловаться, когда узнал, что ему предстоят девять ночей испытаний, но его влекла великая страсть, придающая невиданных сил людям и богам. А что влечет тебя к твоему простофиле? Ему не нужно было брать этот ларец. Мог бы догадаться, что величайшее сокровище Северных Стран, где один залог тянет на сотню серебром, не отдают случайным людям! Ну да где ему! Он игрок. Все жаждал поцелуев норн, не имея к ним настоящего дела. Вот они и выдали ему счастье… смотри, мол, не урони! Пойдешь за ним через девять корней?

– Не знаю… хватит ли у меня сил… тянуть чьи-то судьбоносные нити, – Снефрид перевела дух, подавленная огромностью этой задачи. – Да еще и для человека из рода конунгов.

Сегодня она узнала уж слишком много. Все это требовалось обдумать.

Но кое-что не терпело отлагательств. И она добавила:

– Покажи мне для начала те чары – с передником…

* * *

Не застав ворожею дома, Вегард Тихий Волк не увидел повода удивляться: мало ли куда женщина могла выйти, тем более что жильцов на хуторе, как говорят, только двое, она да работник. Странно, что она не закрыла дверь в дом – залезут козы, накидают «орешков», изжуют все полотно. А то и лесной зверь заберется – старый ельник начинался на склоне горы прямо за домом.

Но в эту же ночь, лежа на помосте в теплом покое усадьбы Зеленые Камни, Вегард никак не мог заснуть. Прочие домочадцы-мужчины вокруг него давно спали, а он все ворочался, обдумывая свои дела. Хаки совершенно точно объяснил ему, как и Аслаку, где живет тот человек, кому он отдал ларец. Корабельный округ Лебяжьего Камня, близ самой Уппсалы, хутор Южный Склон, Ульвар сын Гуннара. Ошибки нет. Хаки направился сюда еще осенью, но здесь Вегарду никак не удавалось напасть на его след.

Повернувшись, он вдруг увидел, что возле помоста кто-то стоит – рослый, широкий. В первый миг подумал, что кто-то из домочадцев встал по нужде. Но нет – с изумлением Вегард узнал Хаки…

С Хаки он был близко знаком почти двадцать лет и помнил его куда лучше, чем родного отца и кровных братьев, которых эти же двадцать лет и не видел. Он не мог ошибиться.

Но, едва подавшись вперед, готовый крикнуть, Вегард сильно вздрогнул, ощутил, что падает, и проснулся.

Это был сон. В теплом покое тишина, только сопят и храпят вокруг Кальвовы работники.

Но ведь он видел Хаки. Вегард напряженно вспоминал. Это несомненно был Хаки – закутанный в плащ с головы до ног, с закрытыми глазами, на левой щеке поперечный темный шрам, похожий на еще один рот…

Ворожея, Хравнхильд… Она ускользнула, не показалась, а ведь она что-то знает… Должна знать, раз Хаки пришел к нему сам после того, как он пытался с нею увидеться.

Но как пришел? Вегарда пробило холодом: он понял, что может означать это ночное явление.

Неужели Хаки мертв? Сердце пронзила отчаянная тревога. У Вегарда и ему подобных в жизни было мало ценностей: память о славном прошлом, честь и последние уцелевшие братья – вот и все. Да надежда на будущую встречу в Валгалле. Так неужели Хаки уже там?

Едва побелело небо на востоке, как Вегард соскользнул с помоста, подобрал свою верхнюю рубаху и башмаки, вышел наружу и уже там оделся. И пустился ровным скорым шагом через влажную утреннюю прохладу по уже известной дороге к хутору Каменистое Озеро. Ему предстояло пройти три роздыха, до тех пор как раз взойдет солнце.

Он и правда был на месте к рассвету. И опять хутор оказался пуст, только собака, коза и козел лежали перед домом. Собака вяло гавкнула на незнакомца и ходила следом, пока Вегард осматривал уже знакомые постройки – и опять напрасно.

По всему было видно, что дом не покинут, в нем живут. Но где жильцы? Мелькнула мысль поджечь дом – тогда-то они живо покажутся. Ну а если нет? Если сгорят вместе с домом? Пепелище ничего не расскажет, и в другой раз прийти с вопросами будет некуда.

Следующей ночью Вегард был готов и ждал. Настала полночь, и возле помоста появился Хаки – так же стоял, закутанный в плащ.

«Я вижу тебя, брат! – мысленно сказал ему Вегард. – С чем ты пришел?»

Хаки попятился. Вегард осторожно поднялся, сошел с помоста и шагнул за ним. Хаки оказался возле двери, маня за собой.

«Я иду!» – откликнулся Вегард и неслышно прошел по палате, мимо помоста со спящими людьми, мимо очага. Вот и дверь. Хаки коснулся ее и исчез, пройдя насквозь. Вегард взялся за дверь… и проснулся.

Он лежал на своем месте на помосте. Никого лишнего в покое не было.

Первым его порывом было на заре снова пуститься к Хравнхильд. Но он не спешил. Чутье подсказывало: его неудачи не случайны, и нет смысла бегать за три роздыха, чтобы ничего не найти. За едой он завел речь об этом: был у ворожеи дважды, ни разу не застал…

– Уж не прячется ли она от тебя? – хмыкнул Кальв. – Уж больно вид у тебя решительный, может, женщина испугалась? У нее ведь дома почти никого, старая собака да Кари, старый глухой дурень. Ему лет пять назад в драке проломили голову, другой бы умер, но Хравнхильд выходила его, только он оглох, что твой пень.

– Да она-то не из пугливых, – возразила хозяйка, Йорейд. – Может, с козами занималась, вот и не было ее дома.

– Она не боязливая, это верно, – пробурчала старуха Боргхильд, мать Кальва. – Сказывали люди, она в молодых годах на медведях верхом скакала…

– Как так? – удивились домочадцы.

– Не знаю, сама не видела, а был такой разговор. Ты, удалец, ходишь к ней, так остерегись – как бы она и тебя не оседлала.

– Триди не такой простак, он не даст себя оседать! – засмеялся Кальв.

– Но отвести глаза она может, – заметила хозяйка. – Тогда ее не увидеть, если не привести с собой особого человека, ясновидца, и не посмотреть из-под его подмышки.

– Да кто же у нас такой? – стал припоминать Кальв. – Не знаешь, Халль?

– С тех пор как старого Грейпа взяли тролли, я про других ясновидцев в наших краях не слыхал, – качнул головой кузнец.

– А ты попробуй так, – посоветовала Вегарду Боргхильд, – как придешь туда, видишь – никого, ты повернись задом, нагнись и посмотри между ног.

– Да нет же, матушка! – возразила Йорейд. – Так смотрят, когда хотят порчу навести! И удается это только женщинам!

– Им для этого еще надо платье задрать себе на голову, – добавил Халль, – вот тогда они все как есть видят! Я однажды, еще молодой был, видел, как старуха Лауга колдовала, чтобы наслать икоту на всех в Горячей Горке: она вот так пятилась к хутору, закинул все подолы себе на голову, и зыркала назад между ног, и вид у нее был презлющий! Я тогда и говорю: эк ее тролли раскорячили!

– Чем же она видела? – удивился еще один работник. – Задницей, что ли?

– Да вот тем самым местом и видела, из какого…

– Молчи! – под смех работников замахала на кузнеца возмущенная хозяйка. – Не смей такие гадости говорить у меня за столом!

– А икоту-то она наслала?

– Да я б такое увидел, икал бы потом всю жизнь!

Вокруг хохотали, а Вегард лишь слегка двинул краем рта, прикидываясь, будто улыбается. Было ясно, что дело здесь не простое, и не случайно Хравнхильд от него прячется. Она что-то знает, но не хочет ему сказать.

На третью ночь Хаки снова пришел. Постоял у помоста и поманил за собой. В этот раз Вегард даже сумел открыть дверь наружу, прежде чем проснулся.

«Ах ты старая ведьма! – думал он, глядя в темноту. – Но пусть возьмут меня тролли, если я уйду отсюда, ничего не узнав! Скорее я тебе задеру подол на голову и заставлю зыркать между ног, чем ты собьешь меня со следа!»

Глава 9

Настала самая прекрасная пора года: робкая ночь заглядывала в мир ненадолго и снова уступала место свету, солнце сияло над долинами, золотило дальние леса. Большие и малые озера, отражая верхнюю синеву, сами казались воротами в небо. Лесные цветы склонялись над серыми и бурыми камнями, будто девы альвов, ошалевшие от жажды любви, припадают с поцелуями к лицам дремлющих троллей.

Но все это было не для Снефрид. За два с лишним месяца Асбранд так и не оправился после того дня, как по дороге с весеннего тинга попал под дождь. У него постоянно держался легкий жар, мучил кашель с мокротой, дышать было все тяжелее. Несколько раз шла горлом кровь. Он так ослабел и исхудал, что почти не вставал с постели. Два раза Снефрид привозила к нему Хравнхильд – было не время вспоминать обиды двадцатилетней давности. Но отвары и целящие руны, приготовленные руками всеведущей тетки, помогали мало. Асбранд жаловался, что у него будто камень в груди. «Так и есть, – заметила Хравнхильд, осмотрев его. – Он же двадцать с лишним лет глотал каменную пыль, пока резал руны. Вон у него и собрался в груди камень величиной с кулак». Она обещала, что каждый день будет подниматься на Хравнов курган и петь целящие заклинания в помощь Асбранду. Порой, когда он кашлял так, что чуть не разрывалось сердце, Снефрид думала, что только благодаря этим заклинаниям он и жив еще. Когда ему бывало получше, она сама ездила к Хравнхильд и пела эти заклинания вместе с нею.

– Тебе нужен свой «целящий жезл», – сказала ей однажды Хравнхильд. – Если мы сделаем его и наполним силой Фрейи, ты сможешь заклинать так же хорошо, как я. В следующий раз надень зеленое платье и привези с собой пряслень твоей матери. Вы же его не потеряли? У нее должен быть янтарный. Мать подарила нам, когда мы подрастали: мне хрустальный, а ей янтарный.

– Он у меня есть, – Снефрид кивнула. – Я его берегу.

– Приезжай, когда настанет день Фрейи[24].

В следующий день Фрейи Снефрид приехала рано утром. На ней был зеленый хангерок и даже зеленый чепчик, а к застежке на груди она подвесила на ремешке янтарный пряслень матери.

Встретив племянницу перед своим домом, Хравнхильд одобрительно осмотрела ее и задержала взгляд на пряслене. Снефрид видела, как в голубых глазах тетки мелькнуло некое чувство – тоска и сожаление. Наверное, она скучала по своей единственной сестре, с которой они вместе росли, но пути их разошлись слишком рано, а потом норны и вовсе оборвали нить Виглинд.

– Идем, – Хравнхильд вздохнула и поманила Снефрид за собой.

Сначала они пошли к озеру, где на границах ельника по берегам росло несколько берез. Выбрав подходящую, Хравнхильд велела Снефрид срезать ветку длиной с локоть и толщиной с ее большой палец на руке. Чтобы добраться до такой, Снефрид пришлось сначала залезть на большой валун, а оттуда перебраться на широкую ветку и немного пройти по ней. Проделывая все это, она вспомнила детство – лет пятнадцать назад они лазили по деревьям вдвоем с Ульваром, – развеселилась и даже смеялась, осторожно пробираясь к толстому стволу. Смеяться Хравнхильд не запрещала.

Раздобыв ветку, Снефрид обрезала ее на нужную длину и очистила от сучков и листьев. Еще дома отец показал ей одиннадцать рун, называемых «белыми», простые и более сложные, составные; они отгоняют зло, насланное дурным человеком при помощи «черных», то есть вредоносных рун.

«Первая – руна Ас, что значит – Древний Гаут, владыка Асгарда, защитник жизни, – говорил Асбранд, показывая углем на доске начертание руны. – Если врагами наведена порча, или украдено здоровье, или насланы злые дверги, эта руна отвратит зло и восстановит утраченную силу. Это руна Соул – она подкрепляет силы стариков огненным сиянием солнца…»

Пока они делали жезл, Хравнхильд кое-что рассказала о тех годах, пока они с Виглинд были молоденькими девушками. Асбранд, такой же молодой парень, часто приезжал к ним, а Хравн, тогда мужчина в расцвете сил, учил их всех «черным» и «белым» рунам, и ворожбе, и заклятьям, и гаданию.

– Но только твой отец и впрямь перенимал науку, как и я, а Виго только и надо было, что сидеть рядом с Асбрандом и бросать на него томные взгляды, – не без ехидства добавила Хравнхильд. – Я тогда думала, что он тоже ездит ради нее и ничему не научится, но он все же оказался чуть потолковее.

– А дед и бабка Лауга тоже учились ворожбе вместе?

– О нет! – Хравнхильд даже засмеялась. – Они учились у совсем разных мудрецов, которые были во вражде между собой – он у Кривоносого Скафти, а она у Хлив Черной Дисы. Они сражались, насылая друг на друга духов и цепенящие чары, но наконец один из них одолел другого, и в итоге я появилась на свет.

– Кто – одолел? – с замирающим сердцем спросила Снефрид.

Но Хравнхильд только шире раскрыла глаза и не ответила. Имена наставников своих деда и бабки Снефрид услышала впервые; может, Хравнхильд знала и более ранние поколения, но спросить о них Снефрид не решилась – и так уж ей казалось, что из глубин времени вот-вот высунут уродливые головы ётуны, что держат на плечах все роды живых.

И в то же время она так ясно видела отца, мать, Хравнхильд, – моложе, чем сейчас сама Снефрид, от этого они все стали ей еще ближе.

– Наше время проходит – Виго уже мертва, твой отец между жизнью и смертью, а я еще здесь, но… – закончила Хравнхильд, глядя куда-то вдаль.

– Но что? – с тревогой спросила Снефрид, невольно отмечая, как красив тонкий профиль тетки.

– Мне некому передать все это, кроме тебя. Ты ведь не захочешь, чтобы мудрость всех твоих родичей умерла вместе со мной? Фрейе эти мои пожитки не нужны, своего много.

Когда «целящий жезл» был готов, Хравнхильд повела Снефрид на могильное поле, к кургану Хравна.

– Не бойся, он ведь был твоим родным дедом, – подбодрила ее тетка. – И Лауга, что тоже лежит здесь – твоя родная бабка. У нее была дочь – Виглинд, у нее тоже есть дочь – это ты, и через нее ты связана по прямой нити с самой первой женщиной на земле – с Ивой-Эмблой, а еще с самой Великой Дисой, с Девой Источника Урд, повелительницей жизни и смерти. Она обитает в источнике у корней высокого Дерева, по призыву нашему она поднимается оттуда. Она – пылающая страстью жена и неумолимая убийца, в ее руках все бытие человека – до рождения, после рождения, после смерти, при рождении вновь, и эти четыре части всякой судьбы составляют ее пылающее ожерелье, золотой Брисингамен, что она носит на шее и тем служит опорой жизни всей вселенной.

Хравнхильд говорила медленно, отрешенно, глядя куда-то вдаль – в переливы солнечного света над долиной, где колыхались травы, смотрели из земли серые валуны, а вдали зеленел густой мшистый ельник.

– Пойдем, – Хравнхильд сделала знак и стала подниматься по склону кургана.

К вершине вела узкая, слабо намеченная тропка, где порой встречались небольшие ямки – сюда при подъеме и спуске ставят ногу с особенным упором. С тех пор как курган был возведен, на него поднималась только сама Хравнхильд да изредка Асбранд. Однако, судя по виду тропы, тетка ходит сюда довольно часто. Подобрав подол, чтобы не наступить, Снефрид карабкалась вслед за нею, и у нее было чувство, что она покинула землю, где ходят обычные люди, и с каждым шагом поднимается по узловатым корням Ясеня.

Вот они на вершине. Вокруг расстилались перед глазами Снефрид хорошо знакомые места: вблизи кургана горбились могилы дедов по матери, с одной стороны блестела под солнцем вода Каменистого озера, с другой виднелись дерновые крыши теткиного хутора, а дальше был ельник, прорезанный тропой к Оленьим Полянам. Но смотрела она на это с новым чувством, будто стоит на воздушной тропе.

– Теперь повторяй за мной, – велела Хравнхильд. – Закрой глаза и смотри в сторону солнца. Этой песне меня научила моя мать…

«А ее – ее мать, и так до самой Великой Дисы», – мысленно закончила Снефрид.

Она закрыла глаза, но, поскольку она стояла на очень светлом, залитом лучами месте, золотистое сияние пробивалось сквозь опущенные веки.

– О Фрейя, дочь Ньёрда! – нараспев заговорила Хравнхильд. – Фолькванга хозяйка, Всадница Кошек! Та, что одета в наряд соколиный, что забирает павших в сраженьях!

Снефрид повторяла за ней, держа в одной руке свой новый «целящий жезл», а другой сжимая янтарный шар на груди, и казалось, голос ее рождает эхо, отражаясь от солнечных лучей.

Долго бродила ты

Меж небом и морем,

Слезы златые

В море роняла,

Солью наполнились

Слезы богини,

Огненным камнем

Их море вернуло.

Владею я камнем

Из слез Соколицы,

Имя я знаю – одно и еще семь.

Внемли мне, Ванадис,

Жадность до жизни,

Сил мне даруй

К процветанью и росту.

Внемли мне, Мардёлль,

Моря Сиянье,

Стройная дева,

В уборах из злата!

Силой желаний

Меня одари ты,

Платить научи

Ценой справедливой.

Внемли мне, Скъяльв —

Мощь Вожделенья,

Дай мне отваги

Для дел судьбоносных…

Призыв был длинным – он перечислял восемь имен Фрейи и стороны ее силы. Эти имена Снефрид знала и раньше, но теперь они, произнесенные на тропе из солнечных лучей, обретали широкий, глубокий, ясный смысл. Перед ее закрытыми газами в пламенном сиянии мелькали образы – то женщина-птица в желтовато-буром соколином оперении, с глазами цвета янтаря; то юная стройная красавица в уборах из золота – та дочь конунга из старинных сказаний, ради которой отважные мужи идут на подвиги и смерть, даже не ради обладания, а лишь от восторга перед ее красотой. Зрелая жена, чье тело пышет плодоносными силами – и так до той Великой Норны, что живет в источнике и завершает круг. Никогда раньше образ Фрейи не был для нее таким многообразным и притом таким ясным. Оставаясь могущественной богиней, Невеста Ванов стала для нее близкой, будто сестра или подруга.

Снефрид не знала, долго ли это продолжалось. Следуя за словами призыва, она шла вверх по пылающей тропе, но пламя было прохладным и приятным. Перед нею отворились золотые ворота, и она вступила в покой, где на трехногом сидении пряла пряжу величественная госпожа с очами янтарного цвета. Снефрид протянула к ней руки с зажатым березовым жезлом, и Госпожа коснулась их концом своего веретена. Потом коснулась ее головы, глаз и груди. В месте каждого прикосновения Снефрид ощущала тепло, будто туда вонзалась пламенная игла; было немного больно, но от места касания по жилам разбегался огонь и наполнял силой. Снова и снова… волнами… рождая мучительный восторг и чувство невероятной свободы.

Потом она почувствовала, как кто-то берет ее за руку и мягко уводит за собой – по голубой тропе, похожей на твердую воду, и эта тропа вела вниз. Солнечное мерцание перед глазами гасло, сменяясь мягкой тенью.

– Открой глаза, Снефрид, – раздался мягкий голос, вроде бы незнакомый, но с его звуками Снефрид снова ощутила под ногами твердую землю. – Ты вернулась.

С трудом подняв тяжелые веки, Снефрид обнаружила себя на кургане Хравна, а перед нею, держа ее руки, стояла Хравнхильд.

– Ну вот, – тетка выглядела воодушевленной, но усталой. – Теперь мне будет спокойнее за тебя – отныне ты знаешь дорогу к Великой Дисе. А слезу Фрейи, – она кивнула на янтарный пряслень, – лучше все время носи при себе.

* * *

До Середины Лета оставалось три недели, как однажды Коль позвал Снефрид: дескать, едут к нам какие-то двое верхом, один вроде Оттар с того хутора, а другой незнакомый.

Снефрид со вздохом встала и пошла в женский покой одеться. Настроение у нее было подавленное. Невольно думалось: наверное, это третий из владельцев проклятого ларца. Тот, у кого ключ. Двое других уже здесь побывали, остался только этот. Снефрид была так измучена тревогами и болезнью отца, что готова была отдать ларец – если ей дадут взамен сотню серебра. И пусть сын Алов сам справляется с войском оживших мертвецов – она, одинокая женщина с больным отцом на руках, не в силах за него сражаться с безумными викингами. Тем более что за эти два месяца побратимы покойного Стюра не напоминали о себе и ей уже казалось, что все это была лишь страшная и недостоверная сага.

Когда, надев зеленый хенгерок из тонкой шерсти и голубой шелковый чепчик, Снефрид вышла во двор, гости как раз въезжали в ворота. Один был Оттар, а второй – незнакомый мужчина лет тридцати или несколько меньше, довольно рослый и плотный. Соскочив с коня, он сразу направился к ней, широко улыбаясь. Бросив на него один взгляд, Снефрид было уверилась в своих подозрениях: этот человек чем-то сильно отличался от жителей округи, только она еще не поняла чем. На его лошади она мельком заметила два увесистых тюка. Уж не торговец ли это?

– Салам! – удивительным образом приветствовал ее незнакомец. – Привет и здоровья тебе, Снефрид!

– Здравствуй, Снефрид! – Оттар тоже сошел с коня. – Я привез к тебе гостя. Он искал тебя у нас, и я решил его проводить. На всякий случай.

По его взгляду Снефрид поняла: Оттар опасался, что сам гость может быть опасен для Снефрид. Что если это один из тех свидетелей для тяжбы, кого искали Кальв и Фроди и кто может ее погубить?

– Искал меня? – Снефрид насторожилась.

Прибывавшие ранее незваные гости искали на Южном Склоне Ульвара.

– Да, именно тебя или твоего отца. Он прибыл из Бьёрко, его зовут Рандвер, – Оттар оглянулся на гостя, – он так сказал.

– Да, я – Рандвер Кабан! – подтвердил гость, по-прежнему радостно улыбаясь Снефрид. – Рад тебя видеть, хозяйка! Живой, здоровой и благополучной!

И подмигнул ей, будто у них имелась общая тайна.

– Не помню, чтобы мы ранее встречались! – Снефрид с трудом скрывала растерянность.

– Мы не встречались. Раньше я бродил далековато, но теперь все может измениться! Края у вас приятные, мне здесь нравится!

– У тебя ко мне какое-то дело?

– Еще какое дело! – Рандвер опять ей подмигнул. – Но только мы должны о нем поговорить наедине.

Снефрид удивленно раскрыла глаза.

– Есть у меня для тебя новости, – добавил Рандвер. – Но я дал клятву, что от меня их услышишь ты одна и больше ни один шайтан!

– Какие странные слова ты говоришь!

– Да уж прицепилось ко мне всякого, там, где я побывал! Выслушай меня, хозяйка, не пожалеешь!

– Пойдемте в дом, – Снефрид указала им на дверь. – Ты, Оттар, можешь пока повидаться с отцом.

– Как он сегодня? – Оттар озабоченно нахмурился.

– Сегодня получше, он будет рад поговорить с тобой.

Войдя в теплый покой – ради летнего тепла дверь туда стояла широко открытой, чтобы к больному свободно входил свет и душистый свежий воздух, – Оттар поздоровался с Асбрандом и присел на помост возле него. Рандвера Снефрид знаком пригласила следовать за нею в женский покой. Мьёлль дома не было: она вместе с двумя работниками была на покосе, ворошила свежее сено.

Они сели. Снефрид рассматривала гостя со все возрастающим удивлением. У него были светлые волосы, подвязанные за затылке, чтобы не лезли в глаза, и такая же светлая бородка; лицо с крупными чертами и близко посаженными серыми глазами очень смуглое, сильно загорелое. Сам густой оттенок этого загара говорил, что приобретен он не под здешним солнцем, а под более жарким. Не красавец, Рандвер мог бы выглядеть приятно, если бы не мешал очень заметный кривой шрам: он начинался на середине носа, спускался вниз, огибал рот и заканчивался на подбородке ниже левого угла губ. Шрам был не свежим, но и не слишком старым: судя по розовому цвету с легким сизым отливом, примерно годичной давности. Зато в левом ухе у гостя висела золотая серьга в виде длинной капли с жемчужиной – Снефрид вгляделась и убедилась: да, не медная, золотая! Выкрашенная в светло-красный цвет льняная рубаха была обшита узорным шелком в какой-то крупный красно-сине-белый узор, который на узких полосках отделки не удавалось рассмотреть.

Рандвер не мешал ей, с тем же любопытством рассматривая ее. Когда Снефрид наконец, опомнившись, взглянула ему в глаза, то встретила взгляд сосредоточенный, пытливый, одобрительный и какой-то многозначительный, как будто ему есть до нее особое дело. Снефрид беспокоилась все сильнее. Этот человек был весьма похож на третьего из владельцев ларца. Правда, он не назвался никаким из имен Одина, но…

– Рад тебя видеть, Снефрид! – повторил Рандвер. – У меня для тебя есть хорошие новости.

– Вот как? – Снефрид попыталась улыбнуться, но невозмутимость давалась ей нелегко. – За последнее время я отвыкла от хороших новостей. В чем же они заключаются?

Рандвер еще миг помедлил, наслаждаясь ее напряженным внимание, а потом сказал:

– Незадолго до начала минувшей зимы я видел твоего мужа, Ульвара Любимца Норн.

– Ах! – Снефрид вскрикнула от неожиданности, а Рандвер с довольным видом засмеялся.

– Это так. В ту пору, как гуси летели на юг. Туда, откуда мы прибыли.

– Где ты его видел? – Снефрид подалась к нему. – И он был жив? Свободен?

– Жив и свободен! – Рандвер накрыл ее руку своей широкой ладонью, но Снефрид отдернула свою. – Мы все, и я, и он, и еще две с лишним тысячи человек, вернулись из сарацинских стран, с Хазарского моря.

– Куда вернулись? – От избытка чувств Снефрид не могла сидеть и встала.

Рандвер властно взял ее за руку и снова усадил:

– Сиди. Никуда бежать не надо, он сейчас очень далеко. Это мы с парнями прибыли в Бьёрко – так рано, как только море оттаяло, чтобы отплыть из Альдейгьи, – а Ульвар остался на востоке.

Снефрид покорно села на прежнее место. У нее горела голова, сильно билось сердце, кровь шумела в ушах. Все вокруг немного плыло, и она боялась, что не сумеет расслышать и понять все, что он ей говорит.

– Как далеко? У сарацин?

– Нет, поближе. Знаешь ли ты такую страну – Мерямаа?

– Нет.

– Гарды знаешь?

– Слышала.

– Если идти по Восточному пути, то море кончается близ Альдейгьи. От нее большая река Волхов ведет на юг, к Хольмгарду, там сидит Олав конунг. Его жена Сванхейд – внучка нашего конунга, старика Бьёрна. От Хольмгарда речные пути ведут далеко на восток. И если ехать по ним целый месяц, то будет Мерямаа. Это лесная страна, там густые леса, почти нет городов, а какие есть, те маленькие. Живет там народ, что называет себя «мере», их язык совсем не похож на наш. Но там есть одно место, вроде округа, оно называется Бьюрланд – Страна Бобров. Там три селения, а в них несколько поколений живут наши люди, потомки свеев и аландцев, и до сих пор говорят на северном языке. У них даже есть свое святилище, в нем годи, а у него настоящее «кольцо клятв». Их главный город – Силверволл, Серебряные Поля. Говорят, один старый конунг, дед Олава, что ли, зарыл там огромный клад из тысяч шелягов. Все они платят дань Олаву из Хольмгарда. И вот там, в Силверволле, теперь живет Ульвар.

Снефрид смотрела на Рандвера, не находя слов. Главным ее чувством было потрясение. Ей как будто рассказали, что Ульвар поселился в Асгарде или еще какой-то волшебной стране. Четыре лета она столько думала об Ульваре, говорила о нем с домочадцами и чужими людьми, пыталась угадать, что с ним стало. Вся округа верила, что он служит начальником стражи у кейсара в Миклагарде, и Снефрид сама почти в это поверила, хотя еще помнила, что сама же придумала. То, что об Ульваре наконец появились настоящие, не выдуманные сведения, поразило ее так же, как если бы солнце сошло на землю и стало прогуливаться у них на овечьем пастбище.

– Как он туда попал? – наконец спросила она.

– Он был вместе с нами у сарацин. У него же тут случились какие-то неприятности насчет денег, да? Он рассказывал, его ограбили викинги, отняли товара на три сотни серебра. Он не хотел возвращаться домой без товара и денег, а как раз в это время на Готланде оказался Хродрик Золотые Брови, знатный человек из Дании. Он ехал в Хольмгард, чтобы вместе с людьми Олава пойти на сарацин. Ульвар вступил в его дружину и тоже поехал к сарацинам. Мы пробыли там три лета и две зимы. А прошлой осенью наконец сумели вернуться. Мы бились на Итиле с хазарами, потом все лето, чуть ли не до снега, пробирались по чужим землям, лесам и рекам, чтобы попасть домой, на север. Сам Один вел нас и указывал правильный путь. Никто ранее не знал, что можно от Хазарии дойти до Хольмгарда всего по двумя рекам – Итилю и Валге. Раньше туда ездили через много других рек и волоков…

– Но как вышло, что Ульвар не вернулся домой вместе с вами? – перебила его Снефрид. – Что ему помешало?

– Послушай, чтобы вернуться, ему же надо выплатить три сотни серебра. Он тоже раздобыл кое-что… Мы все привезли хорошую добычей! – Рандвер опять подмигнул и притронулся к золотой серьге у себя в ухе. – Но трех сотен у него не набралось. Не знаю, сколько точно ему досталось, но он передал тебе вот это.

Рандвер открыл кожаную сумочку на поясе и вынул тонкий серебряный браслет. На его расширенных концах сидели два маленьких камушка голубой бирюзы, а между ними тянулся тонкий узор в виде каких-то ростков.

– Это тебе от него, – Рандвер положил браслет на колени Снефрид. – И он просил передать: он решил остаться жить в Мерямаа, в Силверволле. Там добывают очень много дорогих мехов, куниц и бобров, и если покупать их прямо там, а не на Готланде, то можно быстро разбогатеть. Он сдружился кое с кем из тамошних людей, русов и мери, и надумал остаться жить с ними. Он сказал: если он отдаст за долги свою долю добычи, то опять останется ни с чем. А если на эти средства заведет дом и хозяйство в Силверволле, то быстро встанет на ноги. И он просил тебе передать: мол, он не будет в обиде, если ты будешь считать его как бы умершим и выйдешь замуж заново.

И еще раз легонько подмигнул, будто имел в виду больше, чем сказал.

Снефрид молча сглотнула. В ушах шумело все сильнее, голова шла кругом. В памяти звучали слова Рандвера, но ум отказывался их принять.

– То есть он собирается… никогда не возвращаться? – пробормотала она.

– Да, хочет жить в Силверволле. И тебе, стало быть, кланяется, что он, мол жив, все у него хорошо, и что ты можешь его больше не ждать. Если еще ждешь. Ты ведь не вышла замуж по новой, нет?

Снефрид покачала головой. У нее перехватило горло, тянуло заплакать и засмеяться.

Вот тебе и начальник стражи у кейсара!

Она и радовалась, что Ульвар жив и свободен – могло ведь быть куда хуже, – и чувствовала себя оскорбленной, что он, по существу, разводится с ней! То есть предлагает ей развестись. Потому что намерен никогда к ней не возвращаться.

Как и предрекала Хравнхильд.

Напрасно она ждала, надеялась, прикидывала, как спасти его честь… Пусть теперь Фроди с Кальвом хоть до Затмения Богов подают жалобы на тинг, едва ли они сумеют добраться до Ульвара в такой дали.

– И он сказал, чтобы я это все рассказал только тебе, – добавил Рандвер. – А больше никому. Его ведь здесь ищут, да? Он сказал, дело в долгах, но мы с ребятами прикинули: он убил кого-то, да?

Снефрид покачала головой, отчего в ушах зазвенело сильнее.

– Да ладно вам! – Рандвер доверительно коснулся ее колена. – Чего такого, дело-то обычное. У нас много таких. Добрый тихий человек на сарацин-то не пойдет, ему и дома хорошо!

Он засмеялся, и Снефрид мельком увидела в нем сходство с Вегардом-Триди. Они были совсем не похожи и внешностью, и повадками, но их роднила эта оторванность от семьи, от округи, от связей, которые и поддерживают человека, и сдерживают его. Эти люди привыкли полагаться только на себя и не считаться ни с кем, кроме своих собратьев по оружию.

Снефрид ощутила, что ее трясет. Она не могла разобраться своих чувствах, ей хотелось кричать, прыгать козленком, мчаться куда-то бешеной кобылицей. От радости, от негодования, от горя – она не знала, но хотелось нестись как ветер, чтобы сбросить этот невыносимый груз.

– Я… нужно… рассказать отцу… – Она встала, но вспомнила, что в теплом покое сидит Оттар. – Не сейчас. Когда он уйдет.

– Могу так с ними посидеть, – предложил Рандвер, тоже вставая: он видел, что Снефрид нужно побыть одной. – Что мы вернулись, не скрыть – нас в Бьёрко из Альдейгьи шесть кораблей пришло.

– Ого! – поневоле Снефрид отметила это число.

– Из наших сотни три с Халльтором в Хольмгарде остались, а мы, кому есть куда возвращаться, весны дождались да и домой. Этим летом по всем морям будет о нас много разговоров! – Рандвер горделиво засмеялся и выпятил грудь. – Нам есть о чем порассказать, таким гостям у любого конунга будут рады! Я когда из Бьёрко уезжал, за Сигфастом Струной от Бьёрна конунга прислали – зовет его в Уппсалу, хочет повидать. Вот мы теперь какие важные люди!

– Но вы никому не говорите, что Ульвар был с вами?

– Нет. Он просил не говорить. А разве мы своего брата подведем? Мы люди надежные!

Рандвер подмигнул Снефрид и вышел в теплый покой. Она обессиленно опустилась на свое место.

В мыслях и чувствах была путаница. Ульвар нашелся! И в то же время – пропал навсегда. То и другое было правдой, и Снефрид изнемогала от непонимания, радоваться ей или грустить.

* * *

Через какое-то время Снефрид вызвали в теплый покой: Оттар собрался уезжать, убедившись, что все в порядке и гость ничем не угрожает Асбранду с дочерью. Она даже сообразила осведомиться напоследок, как дела у Гро. О том, что к ним приехал гость, Снефрид просила никому пока не рассказывать: если к ним потянутся любопытные соседи, правда об Ульваре может как-нибудь выплыть. Даже если Рандвер ничего о нем не расскажет, не нужно пить из Источника Мимира, чтобы догадаться о причине, ради какой гость из Серкланда явился в Оленьи Поляны. В родстве с Асбрандом он не состоял, заказов на памятные камни тот сейчас не принимал, а значит, причиной этой могли быть только вести об Ульваре. И уже скоро о сарацинском походе будут говорить везде: в Бьёрко с востока прибыло около трехсот человек, и столько же в Хольмгарде и Альдейгье ждут кораблей на запад. По всем викам, усадьбам и хуторам Северных Стран все лето только и будет разговоров, что об их приключениях, славе и добыче.

– Рассказывай ты еще раз, – предложила Снефрид Рандверу, когда они остались втроем.

Того не надо было долго упрашивать, и он охотно начал все с начала. Слушая второй раз, Снефрид начала лучше понимать, сумятица в мыслях несколько прояснилась. Беседа их не заканчивалась до темноты; уже вернулись работники с покосов, поели вечерней каши, а Рандвер все рассказывал – о сарацинских странах, а тамошних сражениях и богатой добыче, а битве на Итиле, где войско хазарского хакан-бека вероломно, вопреки уговору, напало на войско русов. О гибели Грима сына Хельги, их главного вождя, о неудачной попытке пройти переволоку между двумя огромными реками, о долгом, трехмесячном пути через неведомые леса, когда две с половиной тысячи человек не знали, приедут ли они хоть куда-то или упрутся в Ётунхейм. О том, как уже почти потеряв надежду, они оказались в Мерямаа – стране, хорошо знакомой людям Олава из Хольмгарда: его предки уже лет сто собирали с нее дань и в составе войска были тамошние уроженцы.

Об Ульваре Рандвер мало мог добавить к уже сказанному. Они не были большими друзьями в походе, и его Ульвар выбрал вестником только за то, что Рандвер был родом из соседнего корабельного округа, а значит, мог выполнить это поручение по пути домой.

– Ты, наверное, теперь поедешь в Лебяжий Камень, а оттуда домой? – спросила наутро Снефрид, когда все завтракали свежим козьим сыром и овсяными лепешками.

– К хёвдингу вашему могу съездить, если он так уж хочет меня видеть. – Рандвер и сегодня был в превосходном настроении. – А насчет домой… Не скажу, чтобы меня так уж туда тянуло…

– Ты там убил кого-нибудь? – поддразнила его Снефрид, вспомнив вчерашний разговор.

– Да нет, не убил, но у нас с моим стариком большой дружбы-то никогда не водилось. Я уродился уж очень похож на дядю, материного брата, а его мой старик всегда терпеть не мог. Мы с ним даже подрались напоследок. Он уж очень хотел, чтобы я женился на вдове, что осталась одна на хуторе, а у нее нос как пест, руки как вилы, ноги как лопаты, сама страшнее троллихи и злющая к тому же! А я еще парень молодой и собой ничего, да? – Он подмигнул Снефрид. – Старик взял дубину и хотел меня побить, что я, мол, у него на шее хочу сидеть весь век. А я тоже взял вилы и сказал, не подходи, мол. И сказал, что на шее своей он меня больше никогда не увидит. Хорошо было бы поехать и показать им, что у меня теперь есть, чтобы они там все от зависти пожелтели. Но с этим я не очень тороплюсь. Если позволишь, я бы еще пожил у вас. С сеном бы помог заодно, а то хозяин-то…

Он покосился на Асбранда, который, сидя в постели, вяло ел из чашки простоквашу, то и дело кашляя в старое полотенце. При кашле у него теперь постоянно появлялась кровь. Снефрид знала, что это ничего хорошего не сулит, но с усилием отодвигала эту мысль, пытаясь жить нынешним мгновением, не заглядывая вперед ни на один день. Казалось, если сосредоточиться на сегодняшнем дне, то он будет длиться вечно, не принося никаких перемен. Ведь сегодня он еще не умрет? И то счастье. А завтра… будет завтра.

– Оставайся, конечно, – она заставила себя улыбнуться. – А как надумаешь съездить к родичам, здесь не так уж далеко.

Сменив крашеную рубаху на обычную серую, Рандвер ушел на луг и работал до самого вечера вместе со всеми. Снефрид из-за болезни отца почти не покидала дома, прекратила поездки к Хравнхильд, боясь даже на полдня оставить его без присмотра. Они с Асбрандом снова обсудили новости, но, хотя Снефрид уяснила, что произошло, она по-прежнему не понимала, как ей к этому относиться. Годами она жила, определяя будущее сроком «когда Ульвар вернется». Беспокоилась о тяжбе, грозившей отнять у них имущество и доброе имя. Теперь ждать было больше нечего и беспокоиться, казалось, тоже.

– Выходит, он меня бросил? – с недоумением спрашивала Снефрид у отца. – Не ждала я от него такого!

– Он пытается тебя освободить, – утешал ее Асбранд. – Ты можешь объявить о разводе и снова выйти замуж. Раз он жив, – при надобности эти ухари из Бьёрко смогут это подтвердить, Рандвер укажет нам хоть сорок свидетелей, – то и требовать с тебя его долгов больше никто не станет. Он дает тебе возможность жить свободно и благополучно. Это… благородно. Он, конечно, человек не слишком разумный, но поступает наилучшим образом… в своих обстоятельствах.

Снефрид негодовала в душе. Прислушиваясь к себе, она не находила боли обманутой любви. Даже в юности она не была так влюблена в Ульвара, чтобы трепетать от звука его голоса. Ее привязанность основывалась больше на привычке, ведь они знали друг друга всю ее жизнь. Да и первые разговоры о возможной будущей свадьбе начались именно тогда, когда девочка хочет поскорее стать невестой и ей очень приятно иметь в запасе подходящего жениха, чтобы быть спокойной за свое будущее. Пока она росла, обе семьи и даже соседи так привыкли к мысли об этом браке, что искать кого-то другого было бы даже неприлично. За последние одинокие годы Снефрид совсем отвыкла от мужа, но, если бы он вдруг вернулся, обрадовалась бы. Убедиться, что он предпочел строить новую жизнь на новом месте без нее, пусть и поневоле, было унизительно.

– Дорогая, а чего бы ты хотела? – призывая к вдумчивости, спросил ее Асбранд; даже эта короткая речь прерывалась кашлем. – Чтобы он приехал вместе с Рандвером – пробрался к нам в дом под покровом ночи, прятался в кладовке, рискуя, что его обнаружат и потащат на тинг? Или, – он невольно засмеялся, задыхаясь, – чтобы он позвал тебя приехать к нему, в эту самую Мерямаа?

Тут и Снефрид засмеялась.

– Ничего себе! Эта Мерямаа, надо думать, граничит с Ётунхеймом! Мне пришлось бы добраться сначала до Бьёрко, там найти корабль в Альдейгью, там ехать по реке, забыла, как называется, до того города, где сидит конунг Гардов, а оттуда еще целый месяц ехать через леса! Может, к йолю я и добралась бы. И то если бы повезло найти таких спутников, что не продали бы меня в рабство на первой же стоянке. Кажется, до луны добраться будет проще – по пути к ней хотя бы лес не растет! Это все равно как Фрейр поехал к Герд на свидание – девять ночей пути через огонь, лающих псов и прочее.

– Так значит, ничего лучше здесь не придумать. Ведь ты бы не хотела остаться в неведении и ждать его год за годом, десять лет, двадцать, пока не поседеешь…

Когда вечером с поля вернулись пропахшие сеном и солнцем работники, Снефрид уже почти улыбалась, только в серебристо-серых ее глазах читалась отстраненность от напряженной работы мысли. Рандвер по-прежнему был оживлен и разговорчив. После еды он достал свои два тюка, разложил добычу: удивительные сарацинские одежды, кое-кто из расписной посуды, небольшой, но явно тяжелый мешочек, в котором позвякивало серебро. Снефрид он подарил маленькую чашу, расписанную черными и зелеными узорами, с птицей на дне.

– Неужели все привезли столько богатств? – Снефрид не верила глазам. – Или ты вождь дружины?

– Я не вождь, хоть долю мне дали хорошую! – Рандвер хохотнул. – А доля вождей… ты бы видела долю Олава! Или сыновей Альмунда! Или Халльтора! Все, что они получили, вот здесь на полу не уложить! – Взмахом рук он очертил все пространство вокруг очага. – Там и кафтаны, и покрывала из шелка, и серебряные вещи, и золотые кольца и обручья, кольчуги, доспехи, шлемы, мечи – чего только нет! Дирхемов целые ведра. Мы брали только самую дорогую добычу, иначе не смогли бы довезти! А мой шлем видели? Вот, смотрите!

Весь долгий светлый вечер, пока не пошли спать, Рандвер рассказывал о разных случаях из похода. Снефрид слушала о вождях, о дальних странах, о сражениях, пытаясь представить Ульвара среди всего этого. Судя по рассказам, он не слишком изменился и от привычки к игре не отказался.

– Знаешь, я думаю, Ульвар хорошо поступил, что прислал меня к тебе, – сказал Рандвер однажды, дня через два. – Он очень уважительно о тебе отзывался, и я теперь вижу, что он еще поскромничал. Такой красивой и толковой женщины еще поискать! Пусть, мол, он сказал, жена сама решает, как ей теперь поступить – хочет выйти замуж, пусть выходит. Я, мол, обиды держать не стану.

– Да, пожалуй, – Снефрид вздохнула, уже готовая с этим согласиться. – Было бы куда хуже, если бы сам он знал, что никогда не вернется, а мне не сказал об этом, и я бы еще двадцать лет ждала его понапрасну!

– Вот и я говорю – Ульвар достойно поступил. Так что ты думаешь?

– Я тоже думаю, что достойно.

– Да нет, я про то, чтобы нам пожениться?

– Нам? – Снефрид показалось, она ослышалась. – Кому?

– Да нам с тобой! Ульвар не против, он же сказал. Мне здесь нравится, хутор у вас хороший, а с моими деньгами мы еще скота купим, работников наймем, распашем больше земли и так заживет, что ваш хёвдинг пожелтеет от зависти! Ты женщина видная и разумная, я сразу понял, что мне это подходит. Да и я тебе подойду – я не стар, добыча у меня хорошая, от работы не бегаю, сама видишь. И, – Рандвер выразительно взглянул Снефрид в глаза, – я не игрок. Могу кости перекинуть для забавы, когда делать нечего, но три сотни серебра не спущу к троллям. Что думаешь?

Глава 10

До праздника Середины Лета оставалось две недели, когда в усадьбу Дубравная Горка пришла тревожная весть. В шхерах Норрстрёма на пути к Бьёрко замечены корабли Эйрика Берсерка. Не сказать чтобы эта весть была такой уж неожиданной – особенно в этом доме. На весеннем тинге в Уппсале было объявлено, что летом конунгу понадобится войско; сын госпожи Трудхильд, Эйвинд, сам это слышал. Уже три месяца во всех корабельных округах в бесчисленных рукавах, заливах и на островах Озера осматривали и чинили суда, готовили паруса, канаты, запасные весла и рули. Ходили слухи, что ожидается новое нападение Эйрика, Бьёрнова внука.

В Дубравной Горке знали, что именно так и будет – здесь жили женщины, прядущие судьбу. Теперь ожидания подтвердил гонец, отправленный в Уппсалу к конунгу. Дубравная Горка лежала на полпути от Уппсалы к Бьёрко, а значит, здешним корабельным округам предстояла скорая встреча с врагом. Во всех усадьбах на пути гонца мужчины спешно собирались, брали оружие и отправлялись к месту сбора – к стоянке своего корабля.

Мужчины: Эйвинд, Гардар – зять Трудхильд, сыновья их обоих, – взяв свое оружие и припасы, уехали в тот же день. Но и женщины не легли спать в обычное время. В усадьбе прочно затворили ворота, на спальный помост в теплом покое поставили трехногое «сидение вёльвы». Снаружи было еще почти светло – шли самые длинные дни в году, и даже перед полуночью опускались лишь легкие сумерки, – но в покое затворили двери и дымовые оконца, зажгли жировые светильники.

Настало время госпоже Трудхильд исполнить вторую часть своего дела. Первый ее замысел осуществился – Эйрик Берсерк явился на колдовской зов. Теперь ей предстояло сделать так, чтобы питомец ее спе-дисы, Бьёрн конунг, одержал победу в схватке.

Девять женщин собралось в темном покое – дочери, племянницы, внучки Трудхильд. Все держали в руках бубны и колотушки из ножек косуль. Старуха вёльва облачилась в синюю накидку и соколиный убор с кожаной бахромой, закрывающей лицо, взяла в руки посох, будто готовясь скакать верхом по воздушным тропам.

Бергдис, старшая дочь Трудхильд, подала знак и ударила в бубен. Потом издала первый вопль «песни призыва». И действо началось: стуча в бубны копытцами косули, девять дочерей колдуньи подавали голоса, созывая духов на совет. Выстроившись перед помостом, они переступали с ноги на ногу; танцуя на месте, они одновременно шагали по воздушным тропам и помогали идти своей госпоже. Их голоса переплетались с ударами бубнов, вязали сеть, раскинутую между землей и небом. Старая вёльва в такт ударяла своим посохом по доскам помоста – это стучало копыто ее одноногого, но резвого деревянного скакуна.

Женщины раскачивались в танце, мерно ударяя в бубны, Трудхильд постепенно тоже стала раскачиваться сидя, не переставая стучать посохом по доскам. Ритм пения убыстрялся, старуха тоже раскачивалась все быстрее и быстрее.

Потом она вдруг издала вопль, похожий на вой.

– Они здесь, теперь они здесь! – глухим голосом прокричала она из-под бахромы на лице. – Я вижу их! Я слышу их! Слушайте и вы меня, мои невидимые слуги!

И она запела, продолжая раскачиваться:

Локи дочь[25] в чертоге мрачном

На совет позвала князя,

Эйрик Берсерк, Бьёрна недруг

Норн решенья не избегнет.

Урд Источника восстала

Над струями влаги мутной,

Ствол могучий орошала

Жребий резала для князя.

Жертвой станешь бездыханной,

Норна сердце твое вырвет,

Кровь прольет твою на камни,

Брагой жил[26] напоит вранов…

* * *

Светлой летней ночью нелегко заснуть, даже если затворить дымовое оконце. Наступила полночь, но Хравнхильд, слушая храп Кари, все ворочалась с боку на бок. Вегард Тихий Волк, насколько ей было известно, все еще жил в усадьбе Зеленые Камни. Ее хозяин, Кальв, не уехал, как обещал, на поиски свидетелей для своей тяжбы, и помешали ему слухи о возможной войне между Бьёрном конунгом и его строптивым внуком. Вегард еще раз или два наведывался в Каменистое Озеро, но Хравнхильд удавалось от него скрыться. Однако она знала: человек это упорный, и ради своей цели пойдет на все. Особенно если его поддержит Кальв, которому выгодно ослабление всех родичей беглого Ульвара…

С трудом Хравнхильд погрузилась в зыбкий, неустойчивый сон…

И тут же будто вихрь подхватил ее и понес. Она летела вдоль исполинского ствола дерева, причем вверх, а не вниз; шумели ветви, со всех сторон раздавались голоса – кричащие, воющие, плачущие. И сквозь эти вопли пробивался один, ровный голос старой женщины, поющей:

Хладным трупом станешь, Эйрик,

Хрофта псов[27] ты пищей станешь,

Печень князя вырвет Мунин,

Лба озера[28] Хугин[29] выпьет.

Девы сели близ потока,

Ковы крепкие ковали,

Сети частые сплетали,

Путы прочные вязали…

Хравнхильд ощутила удар – и очнулась. Она лежала на обычном своем спальном месте перед пустым очагом, но ее тело еще хранило ощущение полета, а в ушах звучали строки «злой песни» – враждебной ворожбы, сплетенной, чтобы сковать силы Эйрика, затупить оружие его дружины, наполнить страхом сердца, лишить удачи и обречь на смерть.

– Ах ты старая дрянь! – завопила Хравнхильд, подскакивая на своей постели. – Завела свои вопли! Но ты у меня погоди – не станет ли тебе от того хуже!

Она выхватила из-под подушки своей жезл вёльвы и соскочила на пол. Тоже зная, что летом Эйрик с войском ожидается к Уппсале, она теперь каждую ночь держала жезл под подушкой, чтобы не упустить часа, когда ему понадобится ее помощь.

Не одеваясь, в одной сорочке, с разлохмаченными косами, с жезлом в руке Хравнхильд выскочила из дома в светлую летнюю ночь. Уже миновала полночь, но воздух был полон лишь легкой дымки, все было видно почти как днем.

Бежать на курган Хравна не осталось времени. Хравнхильд обогнула дом и стала карабкаться на пригорок, почти примыкавший к задней стене. Дом стоял так близко к нему, что со склона пригорка была перекинута широкая доска на крышу – иногда сюда забирались козы и паслись на дерновой кровле. Сейчас по этой доске пробежала Хравнхильд и оказалась на крыше своего жилища. В одной руке у нее был жезл вёльвы, в другой – второпях схваченный нож. Подняв то и другое, она громко заговорила:

Фрейя в Фолькванге сидела за пряжей,

Узрела богиня Эйрика князя.

Судила, что конунг будет прославлен,

На море и суше не знать пораженья.

Валькирий призвала воинство светлое,

Им приказала к Эйрику мчаться.

В седлах сидели девы кольчужные,

Щиты поднимали, готовили копья.

Вот Херьяна[30] девы, прозванья их знаю:

Скеггьёльд с секирой готова к сраженью,

Скёгуль и Хильд в шлемах блестящих,

Рангрид и Рандгрид по тропам воздушным

К Эйрику мчатся и с ними другие…

* * *

В эти же самые мгновения за два дня пути от Каменистого озера в темном покое усадьбы Дубравная Горка звучали бубны и раздавался стук единственного копыта деревянного скакуна. Девять женщин молчали, только били колотушками, а старая Трудхильд – сейчас в ней был дух ее бабки, Унн, – раскачивалась и заунывным голосом продолжала «злую песнь»:

Девять нужд познаешь, Эйрик,

Девять болей испытаешь,

Девять горестей претерпишь —

Так тебе судили Девы…

Вдруг она поперхнулась и сбилась с ритма. Некая сила ринулась наперерез ее ворожбе, некий сверкающий нож ударил в сплетаемую сеть, рассекая ее. Старуха закашлялась; женщины перед помостом стали тревожно переглядываться, копытца косули в их руках стали отбивать ритм еще быстрее.

Отдаю во власть бессилья,

Беспокойства и безумства,

Режет Норна руны мрака

Призываю Херьефьётур[31]…

Но сквозь вопли духов до слуха Трудхильд-Унн доносился другой женский голос, выпевающий:

Фрейя со мною творит заклинанья,

Чары злодейские все разрушает,

Эйрик избегнет злых наваждений:

Одина девы – князю защита…

Изо рта Трудхильд-Унн, из-под кожаной бахромы, вырвался вой. Она видела, что придется вступить в сражение, и созывала помощников. Ее голос был похож на лай, когда она выдавливала из себя последние строки:

Девять дней тебе осталось

В Нифльхель тропа проляжет.

Эйрик отдан великаншам,

Урд решенье неизменно…

* * *

Хравнхильд слышала, как слабеет где-то вдали голос ее противницы; рубя воздух перед собой ножом и жезлом, она торжествующе выкрикивала:

Молвила Гёндуль, копьем подпираясь:

Эйрика сила в бою возрастает.

Нам выбирать, чья будет победа,

Витязь бесстрашный врагов одолеет.

Ужас и слабость уделом их станут.

Витязь прикрыт милостью Фрейи,

Эйрика недругов Девы низвергнут!

Все силы валькирий и самой Фрейи в эти мгновения были с нею.

Вдруг прямо над нею раздался резкий шум крыльев и вороний крик. Хравнхильд вскинула голову и стала бить ножом и жезлом воздух над собой, выкрикивая:

Всех, кто зла желает Хравнхильд,

Сила Фрейи одолеет!

Ваши силы все слабеют,

Мои силы возрастают!

Прямо из воздуха на ее лицо и руки упало несколько капель крови. Видя, что достала незримого врага, Хравнхильд испустила победный вопль.

И вдруг в двух шагах перед нею, на зеленом дерне крыши, возникла женщина с птичьей головой. Так показалось на первый взгляд, но тут же Хравнхильд разглядела – на женщине был убор сейд-коны, колдуньи, умеющей отпускать свой дух в полет. Он полностью скрывал лицо, но по фигуре Хравнхильд видела, что перед нею старуха.

– Вот она ты, старая дрянь! – с торжеством вскрикнула она и бросилась к женщине-птице. – Попалась!

Уже двадцать шесть лет – большую часть своей жизни – Хравнхильд знала о существовании соперницы, вирд-коны Бьёрна конунга. Кто эта женщина и где живет, оставалось тайной, но было известно, что она желает зла Эйрику сыну Алов. Пока он рос, вирд-кона Бьёрна наметила его себе в добычу; но вот он вырос и сам стал охотником. Много лет Хравнхильд удавалось отводить вредоносные чары от питомца, но облик противницы оставался тайной, до нее лишь доносился ее глухой голос. Но сейчас, этой светлой летней ночью, настал час, когда ее врагине пришлось показаться, чтобы защитить свою ворожбу.

Птица-старуха бросилась на Хравнхильд; на человеческих руках оказались длинные и крепкие когти, будто у сокола, и этими когтями она вцепилась в Хравнхильд. Бок и плечо пронзила резкая боль, но вирд-кона Эйрика и не подумала отступить. С самых юных лет она уяснила: ступающий на незримые тропы должен забыть о страхе за свою жизнь. Отец объяснил ей это, когда ей было лет семь-восемь и она лишь мечтала когда-нибудь обрести то могущество, что имел он сам и его жена. Сила кипела в ее жилах и толкала в сражение; при виде врага в ней вспыхнула яростная радость, не оставлявшая места страху.

Выронив жезл, Хравнхильд схватила старуху-птицу одной рукой, а второй вонзила нож противнице в бок. Старуха истошно вскрикнула ей в самое ухо; одновременно и Хравнхильд закричала от боли, чувствуя, как острые, длинные когти раздирают ей бок и плечо. Но не разжала рук, а нанесла еще один удар.

Не удержавшись на ногах, обе противницы упали и покатились по дерну наклонного ската. Человеческие голос переплелся с птичьим криком, и так же, крепко сцепившись, они упали с крыши на твердые камни.

* * *

Снефрид не поняла, что ее разбудило. Сквозь щели заслонки у оконца пробивался яркий свет, но она ощущала, что еще слишком рано.

Как обычно, она подумала, что проснулась из-за отца. Прислушалась, но вместо привычного кашля услышала нечто другое.

Во дворе выла собака. Осознав это, Снефрид сильно вздрогнула и похолодела. Вскочив, она бросилась в теплый покой – в одной сорочке, с растрепанными косами и босиком. Но ей был безразличен собственный вид – все ее помыслы устремились к отцу.

Ворвавшись в теплый покой, она сразу услышала знакомое сиплое дыхание. От сердца отлегло, Снефрид прислонилась к столбу, прижав руку к груди. Асбранд спал, в груди у него что-то громко сипело, но к этому Снефрид за последнее время привыкла. Главное – он дышал.

Но что же тогда ее разбудило? Если собачий вой не означал дурной вести – откуда он тогда? Их желто-бурый пес по прозвищу Лодырь ночевал с Колем на пастбище, да и голос не его…

Должно быть, ей приснилось. И раньше так бывало, что Снефрид просыпалась от какого-то громкого звука и при этом успевала отметить, что этот звук раздался внутри ее головы, искать его источник снаружи нет смысла.

Но едва она повернулась назад к женскому покою, как вой прозвучал снова.

Один из спящих мужчин сел на своем тюфяке – это был Рандвер. Он все еще жил в Оленьих Полянах, помогал с сенокосом и скотом и вроде как не собирался никуда уезжать. Снефрид пока не дала определенного ответа на его сватовство – дескать, они слишком мало знакомы, да и в их краях он человек новый, им нужно сперва получше узнать друг друга. С этим Рандвер не спорил и легко согласился подождать. Раз или два, оказавшись со Снефрид наедине, ясно намекал, что им было бы недурно «узнать друг друга получше» определенным образом, важным для супружества, но не обижался, когда она отклоняла эти поползновения. В душе Снефрид колебалась. Если Ульвар никогда не вернется, а отец, скорее всего, работать в усадьбе больше не сможет, что же ей делать с домом и хозяйством? Найти нового мужа было бы самым разумным решением для женщины в ее положении, так почему бы и не Рандвер? Особого влечения к нему она не чувствовала, но и отвращения тоже; он был молод, здоров, хорошо сложен, и в его присутствии Снефрид стала порой ощущать, что живет одна уже слишком долго. С другими домочадцами он ладил, Асбранду готов был помочь, хотя, разумеется, чужому человеку непросто было переносить рядом тяжело больного старика.

«Еще посмотрим, каким он станет, когда окажется в доме хозяином!» – ворчала Мьёлль, будучи наедине со Снефрид.

«Ты за ним замечаешь что-нибудь нехорошее?»

«Да что тут заметишь, когда мы его знаем две недели. А только вот что, – Мьёлль склонилась к Снефрид и зашептала: – Не обманул ли он тебя… ну, насчет Ульвара?»

«Обманул? – Ничего такого не приходило Снефрид в голову. – Как – обманул? В чем? Ульвар точно послал его – иначе откуда он знал бы про нас, и где мы живем, и почему Ульвар не возвращается домой?»

«Это он мог знать от Ульвара. Но точно ли Ульвар велел передать тебе, чтобы ты, мол, выходила замуж заново? Что если ничего такого он не хотел, а этот ухарь придумал, чтобы самому на тебе жениться?»

Снефрид задумалась.

«Но чего же тогда Ульвар мог хотеть на самом деле? Не того же, чтобы я поехала к нему в эту Мере… Меремалу, или как ее там?»

Мьёлль только сложила губы скобкой.

Но, хоть целиком довериться Рандверу Снефрид не спешила, нельзя было не признать за ним немалых достоинств. У него есть свои средства, они смогли бы заметно увеличить общее хозяйство, как он и предлагал. В его способности отразить посягательства Фроди и Кальва на остатки имущества Ульвара она тоже не сомневалась, тем более что Рандвер мог когда угодно позвать на помощь десятки крепких и опытных в ратном деле мужчин, своих товарищей по сарацинскому походу. Лицом он нехорош, и этот жуткий шрам от середины носа до подбородка не слишком его украсил – а он, скорее всего, останется навсегда, – но со времен своей свадьбы с Ульваром Снефрид изрядно поумнела и теперь хорошо понимала, что толковость и надежность для мужа куда важнее красоты. Порой она думала, что для нее же лучше будет выйти за Рандвера, но давала себя время привыкнуть к мысли, что прошлое не вернется. Да и отцовская хворь мешала предаваться мыслям и новом замужестве.

– Снеф! – Рандвер, моргая спросонья, потер лицо ладонью.

Вслед за Асбрандом он тоже стал звать ее этим прозвищем. Его лицо закрыли рассыпавшиеся русые волосы. Как он рассказывал, во время похода они все стригли волосы очень коротко, даже брили головы, чтобы спастись от вшей, но с тех пор прошло три четверти года, и волосы у него уже прилично отросли.

– Ты чего вскочила? Соскучилась по мне?

Он с выразительным удовольствием окинул взгляд ее фигуру в белой сорочке, с рассыпавшимися светлыми волосами, улыбнулся и поманил к себе, предлагая место на своем тюфяке. Но Снефрид даже не сообразила, что выглядит почти непристойно и вызывает игривые мысли.

– Тише! – Она шагнула к нему и подняла руку. – Слушай!

Они прислушались, и со двора снова донесся вой.

– Это еще что? – Рандвер нахмурился. – Что за тролль?

– Какая-то чужая собака. Это не наш Лодырь.

– Чью это чужую собаку принесло?

– Я подумала… – Снефрид глянула на отца.

Собака опять завыла – жалобно и требовательно.

– Пойду я с ней разберусь! – Рандвер отбросил покрывало и встал.

Ради теплой летней ночи он спал совершенно голым, и Снефрид отвернулась. Натянув штаны, Рандвер прошел к двери, открыл ее и вышел наружу.

– Вон она, тварь! – донесся со двора его голос.

Раздался стук дерева по твердой земле – Рандвер швырнул в чужого пса поленом.

– Проваливай к троллям!

Но едва Рандвер, закрыв дверь, вернулся, явно на ходу примериваясь обнять Снефрид, как вой раздался снова. Теперь он звучал более приглушенно, как будто собака не решалась подойти близко.

– Что ж это такое! – Рандвер огляделся и взял свою секиру, поставленную возле ларя. – Да я ее зарублю, тварь неуемную!

С секирой в руке и злым лицом он выглядел довольно грозно. Мужчина плотного сложения, с широким торсом, Рандвер обладал крупными мускулами, но, как Снефрид мельком подумала, от хорошей оседлой жизни мог скоро располнеть.

– Постой, я взгляну на нее, – сказала Снефрид, накинула шаль на сорочку и вышла.

Собака сидела у самых ворот, перепрыгнув невысокую ограду. С первого взгляда Снефрид ее узнала – это была старая собака Хравнхильд. При виде Снефрид та припала на живот, прижала уши и поползла к ней, метя хвостом землю.

– Я ее знаю! – Снефрид сделала знак Рандверу и подбежала к собаке.

Та уткнулась ей головой в колени и стала подвывать. Снефрид хотела ее погладить, но на загривке оказалось что-то темное, липкое. В тревоге Снефрид понюхала свои пальцы.

– Это кровь! – Она обернулась к Рандверу, стоявшему у нее за спиной, все еще с секирой.

– Она ранена? – Он глянул на собаку. – Бегала куда как резво!

– Нет. – Снефрид торопливо осмотрела животное. – Она цела. Но это же кровь, посмотри!

Рандвер тоже провел рукой по шерсти и изучил свою ладонь.

– Похоже на то. Если это собака твоей тетки…

– Надо скорее ехать к ней.

Снефрид выпрямилась, подбирая соскользнувшую шаль. Взгляд Рандвера с трудом оторвался от раскрытого ворота ее сорочки на груди.

– Ты поедешь?

– Да, и лучше сейчас. Я не смогу больше спать, не зная, что там. Вдруг с Хравнхильд какая-то беда?

– Тогда я с тобой.

Вернувшись в женский покой, Снефрид разбудила Мьёлль и передала ей, что случилось. Когда она вышла во двор, уже одетая и обутая, Рандвер, тоже одетый, вывел оседланных лошадей – ее Ласточку и своего коня, которого купил в Бьёрко, сойдя с корабля, для предстоящих путешествий – мог себе позволить. Снефрид кивком поблагодарила его, отметив про себя: те, кто выжил в том трехлетнем походе, люди дельные и соображающие. Другие, как говорил сам Рандвер, до конца не дошли, удачи не хватило.

На хуторе Каменистое Озеро Рандвер еще не бывал, но Хравнхильд раз или два видел, когда та навещала Асбранда.

Собака, обрадованная, что люди откликнулись на ее призыв, ждала их за воротами. Когда они выехали, побежала впереди.

– О боги! – вдруг сказала Снефрид, когда ближний выгон хутора остался позади. – А что если это Вегард?

– Где? – Рандвер быстрым пристальным взглядом окинула окрестности дороги. – И что это за тролль?

– Есть один человек… – Снефрид смешалась, не зная, что уместно ему рассказать, а что нет. До этого она, разумеется, о загадочном ларце и людях Стюра не говорила Рандверу ни слова. – Он заходил сюда недавно… он может быть опасен. Он кое-чего хочет от Хравнхильд.

– Она вроде старовата уже для таких дел?

– Он не таких дел хочет. Ему нужно кое-что у нее выведать, но эти сведения сделают его намного более опасным… И вдруг он сейчас там?

– Давай прибавим ходу, – Рандвер хлопнул по секире в чехле, засунутой за пояс.

Снефрид только сейчас пришло в голову, что кровь на загривке собаки может быть связана с новым появлением Вегарда, и обрадовалась, что Рандвер сам догадался взять с собой оружие. Он еще не расстался с походной привычкой постоянно иметь оружие при себе, особенно в чужом месте и при любых признаках возможной опасности.

Лошади ускорили бег, и собака, запыхавшись, скоро отстала. Закончился ельник, впереди показались дерновые крыши Каменистого Озера и поднимавшийся за ним склон холма.

– Давай-ка я первый, – сказал Рандвер, обгоняя Снефрид. – Держись позади.

Она повиновалась. Издали хутор выглядел как всегда – если бы не дверь в дом, стоявшая открытой. Это подкрепило дурные предчувствия Снефрид, на душе похолодело. Хравнхильд не оставила бы на ночь дверь нараспашку! Там кто-то чужой – был или есть.

Рандвер тоже это увидел. Обернувшись, еще раз знаком подтвердил приказ держаться позади. Не доезжая до дома шагов десять, остановил коня и спешился.

– Стой здесь! – велел он Снефрид, взял секиру и снял деревянный чехол с лезвия.

Снефрид тоже сошла наземь. Ее все сильнее била дрожь. Держа обеих лошадей, она смотрела, как Рандвер с секирой наготове идет к дому.

Вот он заглядывает внутрь, пытается что-то рассмотреть. Потом быстро скрывается в дверном проеме. Что он увидел? Снефрид едва не задыхалась от волнения. Но довольно быстро Рандвер опять показался снаружи и сделал ей знак, который она поняла так, что в доме никого нет, но ей следует оставаться на месте.

Рандвер двинулся в обход дома. Скрылся за углом.

Не успела Снефрид вздохнуть раза два, как Рандвер опять показался и замахал рукой, подзывая ее к себе. Бросив лошадей, она побежала к нему.

– Там, – только и сказал Рандвер, показав за угол. – Осторожнее.

Снефрид быстро обогнула дом… и сразу увидела Хравнхильд.

Та лежала на камнях под стеной, разбросав руки, лицом вверх, и по ее широко открытым глазам, устремленным в утреннее небо, Снефрид сразу поняла – ее тетка мертва.

Вскрикнув, она зажала рот рукой. Потом справилась с собой и подошла. Встала на колени, проверила бьючие жилки – ни одна не билась. На губах Хравнхильд запеклась кровь. Из всей одежды на ней была только сорочка, голова не покрыта, длинные полуседые волосы разметались по камням. На сером полотне сорочки бросались в глаза темные пятна – на плече и на боку, там ткань была разорвана и залита кровью.

В правой руке Хравнхильд, неестественно вывернутой, был зажат нож.

* * *

Снефрид казалось, что она долго-долго сидела так, держа левую руку Хравнхильд и глядя в ее мертвое лицо. И это пророчество сбылось – тетка ведь предупреждала ее, что уже скоро может покинуть мир живых. Снефрид сейчас не помнила ее точных слов, но хорошо помнила свое недоверие. Напрасно. Хравнхильд и в этом не обманула. «Только я уже буду мертва и не смогу помочь тебе…» – как-то так она говорила.

– Нигде никого, – раздался над нею мужской голос, показавшийся незнакомым.

Снефрид подняла голову, увидела Рандвера и вспомнила, что приехала сюда не одна. Что женщина мертва и помощь ей не требуется, он понял еще быстрее, чем Снефрид, и не стал задерживаться возле тела.

– Я все осмотрел. В доме работник храпит, в хлеву козы, в кладовке никого. В пивоварне тоже. Ничего не разбросано. Следов никаких. Ларь в доме закрыт, не взломан.

– Но кто же… – Снефрид дрожала так, что говорила с трудом. – Кто же ее убил?

Рандвер присел, положив рядом секиру, и осмотрел тело.

– У нее разбита голова, – он пощупал затылок Хравнхильд и показал Снефрид окровавленные пальцы.

– А это? – Она кивнула на кровавые пятна на сорочке.

– Это не железом сделано, – Рандвер отогнул лоскуты и осмотрел раны. – Как будто когти…

– Чьи? – Снефрид вытаращила глаза от ужаса.

– А тролль их маму знает… Но смотри, какие царапины. Будто медведь…

– У нас тут не водятся медведи.

– Или какая-то хищная птица, но когти уж слишком велики.

Хищная птица? Птица ночью напала на Хравнхильд? Да она что, цыпленок или заяц?

– Отнесем ее в дом, – Снефрид передернула плечами и тревожно оглянулась на ближний ельник, поднимавшийся по склону над хутором и будто нависавший над ним.

Не оттуда ли, из скопления обросших зеленым мхом толстых елей, явилось неведомое чудовище? И не там ли оно сейчас, подстерегает новые жертвы? Хравнхильд никогда не упоминала, чтобы близ хутора жило нечто опасное, но…

В мыслях мелькнули досужие разговоры детства: что, дескать, камни в озере оживают по ночам, превращаются в чудовищ и выходят… Видел, как они съели лося, говорил ей Ульвар, только рога остались… Даже в десять лет Снефрид не верила этим россказням, но сейчас ей захотелось бегом убежать в дом и захлопнуть за собой дверь. Была еще почти ночь – время зла, и ее светлая прозрачность, казалось, не защищала, а открывала этому злу особенно широкую дорогу. А не считая глухого Кари, людей ближе, чем в Высокой Роще в роздыхе отсюда, и нет.

Не проявляя никакого волнения, Рандвер поднял тело на руки и перенес в дом – на ту самую лежанку, которую Хравнхильд спешно покинула, судя по разбросанному покрывалу и подушке. Что-то ее разбудило и выманило наружу.

От их суеты проснулся Кари – судя по его лицу, он не верил, что уже проснулся и видит мертвое тело хозяйки наяву. Рандвер был для него совершенно новым человеком – он его никогда еще не видел, а слышать о нем не мог по причине глухоты. Понимать произносимые слова по губам Кари так и не выучился, но Рандвер довольно толково объяснился с ним знаками: в походе привык общаться с людьми, с которыми не знал ни одного общего языка. Кари вслух ответил, что никого чужого с вечера не было, легли спать, как обычно, ночью он ничего не слышал…

– Что будешь делать? – Рандвер остановился возле Снефрид, уперев руки в бока и держа секиру за поясом.

Она уложила тело Хравнхильд на тюфяк, вытянула руки и ноги, уже коченеющие, наскоро оправила растрепанные волосы. Опустить веки удалось с трудом, тетка словно подсматривала из-под ресниц, и Снефрид накрыла ее покрывалом до макушки. От потрясения кружилась голова.

– Надо же… ее хоронить.

– Ты не думаешь, что надо объявить вашему хёвдингу об убийстве?

– Но кого мы можем обвинить?

– Ты называла какого-то опасного тролля – Вебранда, что ли? Если он ей угрожал, то пусть ваш хёвдинг найдет его и расспросит.

– Вегарда. Но он не мог… разорвать ее когтями. Он же не оборотень…

– Ты точно знаешь?

Снефрид зажмурилась и потрясла головой. Она и сама понимала, что раз тетка убита, где-то есть виновник. Но не могла даже вообразить, как он выглядит. Человек это или зверь? Когда солнце встало, Рандвер еще раз тщательно осмотрел всю землю вокруг дома, но не нашел ни малейшего следа.

Козы блеяли и били рогами в дверь хлева изнутри. Снефрид послала ошалевшего Кари подоить их и выгнать пастись. Прибрела усталая собака, легла возле тела и затихла, положив морду на лапы. Снефрид вспомнила окровавленные пальцы Хравнхильд – наверное, та успела коснуться собаки, цеплялась за нее, может быть, надеялась подняться. Хотя, как сказал Рандвер, судя по крови у нее во рту и по ранам на боках, у нее были сильно повреждены легкие и она прожила лишь несколько мгновений.

– И сдается мне, она с крыши своей упала, – добавил Рандвер, подумав. – Просто так падая, она бы так голову не разбила.

– С крыши? Но что ей делать на крыше? Ее туда… затащили?

Рандвер вышел. Услышав его шаги по доске, Снефрид тоже вышла и обнаружила его уже на крыше, внимательно осматривающим дерн.

– Это было здесь! – крикнул он. – Тут трава примята и кровь есть. Вот здесь она прокатилась и как раз туда упала.

Снефрид ничего не понимала. Вспомнила нож в руке Хравнхильд – она сама вынула его из мертвых пальцев и положила на стол. Подошла и осмотрела. На белой костяной рукояти была хорошо видна кровь, засохшая в завитках резного узора.

– Гляди, – она обернулась к вошедшему Рандверу. – Нож в крови.

– Она сама его пырнуть успела, – он тоже осмотрел нож. – Того тролля, что на нее напал.

Снефрид закрыла лицо руками. Что за дичь – среди ночи Хравнхильд полезла на крышу, чтобы сразиться с кем-то, нанесла противнику раны, но упала и умерла! Как такое могло быть? Если бы сюда явился какой-то враг – тот же Вегард, – почему они схватились не в доме, не во дворе, а на крыше? Кто кого преследовал и загнал туда?

И куда делся этот враг? Он тоже был ранен, но где его следы? Рандвер, сколько ни искал, не нашел кровавых пятен нигде, кроме крыши и того места, куда упала Хравнхильд.

И даже он, при всем его опыте, не мог объяснить это поразительное происшествие.

– Надо сказать отцу, – сообразила наконец Снефрид.

Едва ли Асбранду пойдет на пользу это известие. Но разве можно его скрыть? Хравнхильд нужно похоронить: подготовить тело, собрать вещи, сделать могилу…

– Может, хоть он догадается, что все это значит, ётуна мать… – согласился Рандвер.

К мудрости Асбранда Рандвер, хоть и жил в усадьбе недолго, успел проникнуться уважением. Асбранду сейчас было, конечно, не до занимательных бесед, но само присутствие духа и бодрость, которые не могла победить хворь, выдавали в нем мудрого человека.

– Тогда поехали, – Рандвер знаком предложил Снефрид встать.

– А как же… – Она оглянулась на прикрытое тело.

– Одну же я тебя тут не оставлю, с этим глухарем да козами. У него над головой хозяйку убили, а он знай себе храпел, свистун старый!

– Лучше вот что! Мы его отправим в Оленьи Поляны, а сами останемся и все приготовим. Если ты не против…

– А чего я буду против? Это ж была наша единственная родственница, я так понял?

Снефрид отметила, что Рандвер уже считает ее тетку своей, то есть не сомневается в их будущем браке. Сейчас она как никогда была близка к согласию. Страшно подумать, что ей пришлось бы ехать сюда одной, чтобы найти Хравнхильд мертвой!

Уразумев, чего от него хотят, Кари ушел в Оленьи Поляны. Снефрид принесла сена, попросила Рандвера спустить тело на пол, чтобы можно было его обмыть. Может, стоило дождаться Мьёлль – наверняка она догадается приехать, узнав, что случилось, – но Снефрид хотела сделать все сама.

Нужно найти для тетки чистую одежду. Ключ от ларя был привязан на серый тканый пояс, а тот лежал вместе с платьем, которое Хравнхильд сняла, собираясь спать. Снефрид, кажется, никогда не видела Хравнхильд хорошо одетой, но в большом ларе цветного платья оказалось много. Наверное, все это Хравнхильд надевала, отправляясь на пиры в усадьбу Тюлений Камень, к госпоже Алов…

Надо будет уведомить госпожу Алов, сообразила Снефрид. Ведь теперь…

А потом ей пришла такая мысль, что она в изнеможении села на ближайший край скамьи.

Хравнхильд мертва. Она не войдет сейчас в эту дверь, раскрытую в светлое летнее утро, где уже испаряется роса, наполняя воздух сладким запахом влажной теплой земли и мха. Не воззрится в изумлении, уперев руки в бока, не спросит, какого тролля Снефрид роется в ее вещах и выложила все платье на помост. Снефрид видела тело под покрывалом, но до нее слишком медленно доходило, что это и есть Хравнхильд. Она даже не осознала горя, хотя предчувствие его уже подползало к ней.

Хравнхильд больше нет, а это значит, что ее «питомец», сын госпожи Алов, остался без вирд-коны. Случилось именно то, о чем Хравнхильд предупреждала, ради чего с прошлой осени – и даже ранее – уговаривала Снефрид перенять ее науку.

И этот ужасный день, в который Снефрид не верила, настал. Но она ведь… почти согласилась?

Снефрид снова взглянула на тело. Хравнхильд молчала. Она замолчала навсегда. Она безгласна, незряча и бессильна. Некому больше позаботиться о сыне Алов, кроме нее, Снефрид. Даже если она так и не сказала «да». Скажи она теперь «нет» – кто ее услышит?

Как во сне, Снефрид опять подошла к ларю и наклонилась. Вот этот мешок. Дрожащими руками она достала его и ощупала. Мешок был слишком легким. Снефрид развязала ремешки и заглянула внутрь.

Черная кожаная личина. Бубен и колотушка – сухая лапа совы на деревянной рукояти. Маленький мешочек с набором рун для гадания.

Жезла вёльвы в мешке не было. И в самом ларе не было. Все сильнее тревожась, Снефрид перерыла все жилье. Его не было нигде.

Он украден? С вытаращенными глазами, чувствуя ужас и беспомощность, Снефрид застыла посреди дома. Возле этого самого очага они тогда осенью спорили с Хравнхильд. «Я не хочу этого!» – «Это хочет тебя!» Загадочный злыдень приходил за жезлом Хравнхильд? И она погибла, не желая его отдавать? Но кто это был? Кому он понадобился? Уж верно, кому-то, кто не желал добра сыну Алов, и теперь тому грозит огромная опасность!

Внимание Снефрид привлек шорох. В открытую дверь вошла собака, неся в зубах какую-то палку.

Прижав уши и виляя хвостом, собака подошла к Снефрид и положила свою ношу у ее ног. Полная предчувствия, Снефрид наклонилась.

Это был он – жезл вёльвы, похожий на веретено, со свежими блестящими царапинами на потемневшей бронзе. Хравнхильд сберегла свое оружие, и Снефрид ничего не оставалось, кроме как принять наследство. Оно само пришло к ее ногам, но ей пришлось изрядно собраться с духом, прежде чем коснуться его дрожащими пальцами.

Глава 11

В первую же ночь в родной стране, на островке у входа в Озеро, где раскинула стан его дружина, Эйрик сын Анунда увидел сон. В этом сне он стоял перед огромным деревом; ствол был так велик, а ветви расположены так высоко, что он их даже не видел, но слышал, как они поскрипывают в темноте, как шуршит густая листва. Вокруг была тихая летняя ночь, очень теплая, темная и лунная; огромная, как позолоченное блюдо, полная луна висела так близко, что казалось, можно достать ее протянутой рукой. Эйрик стоял на выступе огромного корня, совершенно голый; в правой руке он держал высокий деревянный посох, какого у него никогда не было, а левой касался ствола. Он по-дружески поглаживал ствол и откуда-то знал, что дереву это приятно, как всякому живому существу. И ждал, что сейчас дерево что-то скажет ему…

«Эйрик!» – позвал голос откуда-то из-за спины. Голос был женский; скорее молодой, чем старый, тихий, почти шепот, он звучал ласково, маняще.

Эйрик попытался обернуться, и в этот миг проснулся.

Никакого дерева, никакой луны и ночи. Он лежал на походной подстилке из шкуры, укрывшись плащом; вокруг спали его люди, телохранители и прочие хирдманы. Было очень рано, но тем не менее светло как днем: пришла та пора, когда настоящая ночь продолжается лишь мгновения. Сквозь покрывало серых облаков пробивались лучи встающего солнца, бросая на морскую воду огромные круглые пятна золотистого света. Будто какая-то богиня обронила золотое блюдо и сейчас спустится за ним… У берега высились резные носы кораблей. Дружина ночевала на одном из многочисленных островов в шхерах, где поток Норрстрём, вытекающий из залива под названием Озеро, неприметно переходит в море. В такую ночь дозор нести нетрудно – на возвышенных частях острова сидели по несколько человек хирдманов, те, кто даже не пытался лечь спать, всю ночь посвящая разговорам.

Эйрик и Торберн, конунг Зеландии, направлялись в самое сердце Озера – к островам Бьёрко и Алсну, где располагался богатейший в Северных Странах вик и большая конунгова усадьба. Не сегодня-завтра Эйрик рассчитывал встретить дедово корабельное войско, прикрывающее подступы к этим местам. Если ему удастся его разбить и захватить Алсну, то половина дела будет сделана. Бьёрко Эйрик трогать не собирался – торговля весьма способствует приращению конунговых богатств, а он надеялся стать владыкой этой страны.

Эйрик не сомневался, что в Озере его ждут. Зная, где он провел зиму, дед держал дозоры на южных островах. Эйрик с моря видел столбы дыма, которыми, надо думать, на Алсну и далее на север, в Уппсалу, передавали весть о его появлении. Чтобы войти в Озеро, ему долго пришлось петлять по шхерам, по протокам между островов, больших и малых. Те, что ближе к морю, были крутыми и голыми, там лишь гнездились морские птицы; расположенные дальше на запад постепенно делались все более зелеными и обжитыми. Без умелого кормчего найти дорогу в Озеро и далее к большим богатым островам было невозможно, но в войске Эйрика почти все были свеями, хорошо знавшими эти воды. Костяк его дружины составили выходцы из корабельного округа Тюлений Камень, родины его матери, оскорбленные тем, что Бьёрн конунг не признал законности ее брака и называл ее сыновей, внуков уважаемого Сигурда хёвдинга, ублюдками. За годы к ним присоединилось немало людей из других областей – тех, кто был почему-то недоволен старым конунгом, встревожен вестями о его склонности к колдовству, или просто младших сыновей бондов, привлеченных вестями об удачливости, отваге и справедливости Эйрика сына Анунда. Сейчас у него имелось шесть кораблей с дружиной в триста человек, да еще с ним был Торберн с Зеландии, на пятью кораблях. Пусть даже Бьёрн конунг заранее знал о них – выставить силы, способные им противостоять, ему будет нелегко.

В этот день Эйрик продолжил путь сквозь шхеры. Бывая в этих краях, он всегда представлял себе, как древние великаны забавлялись, перекидываясь комьями земли; земля сыпалась у них между пальцами, и из каждой крошки вырастал остров. Нужно было хорошо знать дорогу, чтобы не упереться в глухой залив, и соблюдать осторожность, чтобы не сесть на камень. Они уже миновали те места, где только чайки вились стаями над своими скалистыми обиталищами, истошно крича на захватчиков; теперь на бурые скалы упрямо карабкались разлапистые невысокие сосны, березы, ели, порой срываясь, стайками и поодиночке, к самой воде. На гладком камне, чуть прикрытом травой, паслись козы, играли всеми оттенками мхи. Дома под дерновыми крышами совершенно сливались со скалой, и угадать присутствие хутора порой удавалось только по причальным мосткам, по лодочным сараям и банькам у самой воды, по сушилкам для сетей и выловленной рыбы. С корабля береговые скалы близ моря выглядели такими крутыми, что строения висели над водой, казалось, удерживаемые только чарами. И не следовали подходить к ним слишком близко – бывали случаи, когда местные смельчаки ухитрялись сбросить большой камень прямо на корабл.

Но людей на глаза попадалось мало. Здешние корабли, приготовленные по приказу Бьёрна, ушли к Алсну, чтобы присоединиться к войску.

Только на следующее утро между островами впереди показался корабль. Оттуда прозвучал рог, призывающий к вниманию. На кораблях Эйрика тоже загудели рога; сегодня, ожидая вскоре встретить войско Бьёрна, все были готовы к бою, и при виде чужого корабля – большого, с резной змеиной головой на высоком носу, – хирдманы стали поспешно надевать шлемы.

Эйрик тоже был в кольчуге, плотно облегавшей широкую грудь, и копье Одина с синим древком держал под рукой. Его оружничий возник рядом, держа шлем и щит. Не принимая их пока, Эйрик прошел на самый нос корабля и увидел, что со встречного размахивают белым щитом. Корабль уже целиком показался из-за поросшего ельником мыса, и он, похоже, был один.

– Да они никак хотят мира! – насмешливо заговорили хирдманы, оглядываясь. – Никак старый тролль испугался, когда увидел, сколько нас тут!

С того корабля снова зазвучал рог. Эйрик хорошо видел белый щит, который кто-то держал на носу, подняв его на вытянутых руках и размахивая, чтобы привлечь внимание.

– Кто вы и чего хотите? – закричал Эйрик; его мощный голос легко одолел расстояние между кораблями и даже отозвался эхом от ближних скал.

– Эйрик, это я, Гудфинн Чайка! – закричали ему в ответ. – Меня послал твой дядя, Олав ярл! Он хочет говорить с тобой, пока не пролилась кровь! Если ты дашь слово не вредить ему, он хочет встретиться с тобой на Ольховом острове!

– А он дает слово не причинять мне вреда, пока мы не договоримся бросить копья? – прокричал в ответ Эйрик.

– Олав ярл чтит свой род, а ты ведь сын его брата. Он клянется, что не замышляет никакого коварства.

– Хорошо, что хоть Олав признает меня за родню, – бросил Эйрик своим соратникам. – Если бы его отец поступал так же, нам не понадобилась бы эта война. – Я не бегаю от своей родни! – закричал он Гудфинну. – И охотно встречусь с родным дядей на Ольховом острове!

Когда корабль Эйрика подошел к нужному острову – одному из следующих на его пути, довольно большому, где стояло несколько хуторов, – Олав уже ждал. При нем была дружина, но люди не надевали шлемов и не держали щиты – те были сложены на корабле. «Змей» Эйрика подошел к причалу, где его встретил Гудфинн Чайка. Полагаясь на слово дяди, да и не страдая робостью, Эйрик сошел со своим оружничим и четырьмя телохранителями. Олава он знал как человека миролюбивого и не удивился, что тот пожелал с ним переговорить; правда, и толку от этих переговоров он не ждал. Олав не был так непримирим, как его отец, но, пока он не имел никакой власти, ему не удавалось водворить мир.

– Привет и здоровья тебе, Эйрик! – первым поздоровался Олав.

Внешнего сходства между дядей и племянником никакого не имелось: полуседой Олав был человеком среднего роста и сложения, а Эйрик возвышался над ним почти на голову, и свежий ветер с воды развевал его длинные, до середины груди, светло-рыжие волосы. Борода у него была золотистая, черты лица правильные и крупные, и вся его повадка, неторопливая и уверенная, вместе с низким голосом придавала ему вид истинного потомка богов. Глядя на него, Олав не мог в душе не признать, что таким конунгом народ мог бы только восхищаться, и Эйрик, несомненно, это знает.

– Привет и тебе, Олав! – Серые глаза Эйрика взирали на него с такой невозмутимостью, что Олав и не поверил бы, что этот человек – настоящий берсерк, если бы своими глазами не видел его однажды в состоянии «боевого безумия». – Почему меня встречаешь ты один? Неужели мой дед передумал ссориться и решил выделить мне часть владений?

– Не скажу, чтобы у него были такие намерения. Дело в том… Должен сказать тебе, Эйрик, что наш конунг… э, сейчас нездоров. На днях он почувствовал себя худо… И пока он не оправится, он не хотел бы… э, сражений перед самым Алсну…

Эйрик был знаком с запинающейся манерой речи своего дяди и не заподозрил в ней душевной кривизны.

– Он здесь? – Эйрик, знавший, что дед предпочитает жить в Уппсале, близ святилища и старых курганов, удивленно приподнял брови.

– Нет, он в Уппсале, конечно. В Кунгсгорде никого из семьи нет, только челядь.

– А ему не кажется, что болезнь именно сейчас ему послали боги? – Эйрик недоуменно поднял брови. – Хватит, мол, протирать почетное сиденье, пришла пора признать права и других родичей?

– Эйрик, послушай! – Олав доверительно взял племянника за локоть. – Я скажу тебе… э, все как есть. Твой дед болен, но упрямство его здоровее этих камней. Он хочет отложить столкновение, поскольку без удачи конунга мы едва ли… э, нам труднее будет выиграть. А я что тебе скажу: если бы ты согласился немного обождать… Твой дед стар, и если норны обрежут его нить… э, мы же с тобой договоримся! Я не так упрям, как отец, и признаю, что брак твоих родителей был законным. Ты можешь, конечно, воспользоваться случаем, пока удача конунга не с нами, но в сражении и ты неизбежно понесешь потери. А если конунг уйдет в Валгаллу… Все изменится. Мы с тобой сможем… э, поделить страну или созвать тинг всех свеев, чтобы они выбрали меж нами…

– Или устроить поединок за звание конунга, – так же спокойно подхватил Эйрик.

На лице его дяди радости не отразилось: поединок с племянником, вдвое моложе и заметно крупнее, находящимся в самом расцвете сил и опытным, ему добра не сулил.

Свой жребий Олав не считал особенно удачным. Ему было уже почти пятьдесят – многие умирают в таких годах, а он все еще не стал наследником своего отца. Бьёрн конунг нуждался в доверенном лице, чтобы передать ему часть обязанностей, и уже давно между ним и Олавом был заключен тайный договор: Бьёрн пообещал, что не станет посягать на жизнь сына, а тот в ответ обещал верно служить ему. Глядя на Эйрика, такого же упрямого и честолюбивого, как его дед, Олав втайне досадовал на них обоих: Бьёрн уже прожил долгий век у власти, Эйрик имел надежды его прожить, а его, Олава, жизнь прошла в попытках не стать жертвой ворожбы и уцелеть в драке между змеем и медведем.

– Мы сможем найти какой-то выход, не позоря свой род распрей, – закончил он.

Быть посредником в этой распре ему порядком надоело. Лучше бы они просто взяли да истребили друг друга, порой думал он с досадой.

– Я посоветуюсь с дружиной, – сказал Эйрик. – Подожди, к вечеру я дам тебе ответ.

Веря в свою удачу, Эйрик мог бы пренебречь возможными потерями и попытаться покончить с дедом, пока тот слаб. Но кое-что его смущало. Уже дважды во сне он переносился к корням Ясеня. Дважды нежный женский голос, похожий на шепот ручья, окликал его из-за спины по имени, но Эйрику еще не удалось увидеть ту, что его звала. Это тоже был знак, и не стоило отвергать его.

Ближе к вечеру, поговорив с Торберном и дружиной, Эйрик послал за Олавом.

– Я готов обождать, пока норны решат участь Бьёрна. На это время я останусь здесь, на Ольховом острове, и вы не должны нарушать перемирия, не уведомив меня об этом.

– Я знал, что ты разумный человек, – с облегчением сказал Олав. – Не спеши, может быть, мы еще обойдемся без кровопролития.

На этом они разошлись, каждый к своей дружине, и Олав немедленно отплыл во внутренние воды, на запад. Люди Эйрика заняли Ольховый остров, а сам он поместился в единственной здешней приличной усадьбе. Тут нашлись запасы пива, приготовленного к уже близкому празднику Середины Лета, и дружина устроилась довольно неплохо.

– Думаю, Олаву не очень-то хочется сражаться, – говорил Альрек, брат Эйрика. – Бьёрн сам давно не ходит в битвы, посылает Олава, а тот думает, что не очень-то приятно умереть за власть своего отца, которую не сможешь унаследовать! Потому что старик никогда не умрет. Олава он точно переживет, вот увидишь!

Альрек, второй сын Алов, был на два года моложе Эйрика; такой же рыжеволосый, с золотистой бородкой, он имел более продолговатое лицо и более яркие глаза, скорее голубые, чем серые.

– Если Олав умрет раньше своего отца, то наш конунг останется единственным наследником, а значит, Олав окажет услугу и ему тоже, – ухмылялся Хагаль, вождь одной из корабельных дружин.

– У Олава есть сын, – напомнил Альрек. – Тоже Бьёрн. Он примерно моих лет.

– Ну, он-то не будет мне соперником, он и сам младше меня, и его отец был младше моего, – заметил Эйрик. – Но старый Бьёрн всем оказал бы услугу, если бы наконец согласился сдохнуть.

– Так зачем ты дал ему время отлежаться? – снова возмутился Альрек, который изначально был против этого перемирия.

Эйрик не сразу ответил. Альрек лишь сердито смотрел на него: он хорошо знал, что его старший брат упрям, и даже если его решение не выглядит разумным, переубедить его не выйдет.

– Это из-за снов, – сказал он наконец.

– Из-за снов! – Альрек чуть не подпрыгнул. – С каких это пор ты стал ждать подсказки от снов?

Эйрик еще помолчал.

– Если бы я мог верно разгадать этот сон… Говорят, что видеть себя во сне голым – это к болезни. Но я был перед Ясенем, и моя спе-диса окликала меня. Может, это означает смерть. А может… некое новое рождение.

– Но чтобы родиться заново, тебе сначала придется умереть! – сказал Альрек, уже знавший об этом сне. – Сначала погибнуть со славой, чтобы тебя положили в курган, и чтобы твоя спе-диса вошла туда с тобой, чтобы умереть вместе, и только потом вы оба сможете родиться заново. Я слышал саги, это так делается. Только у кого тебе опять родиться, если ни я, ни Бьёрн Молодой не женаты? Старый пень, слава асам, уже на такие дела не способен.

– Может, и так, – без тревоги согласился Эйрик. – Но спе-диса пока еще ничего мне не сказала. Я не знаю, для чего она меня зовет.

– Ну… так пойди и спроси! – посоветовал Альрек. – Я бы так поступил. Только у меня никакой спе-дисы нет.

– Сдается мне, что судьба моя должна начаться заново. Но куда она теперь меня поведет – к удаче и славе или к поражению и смерти… Не то чтобы я одного боялся больше, чем другого… Но думается мне, эту отсрочку и я тоже могу обратить себе на пользу… А заодно и тебе.

– А мне-то как?

– Может так случиться, что тебе представится случай немного побыть конунгом!

* * *

Не ожидая от своего упрямого деда ничего хорошего, Эйрик, однако, недооценил его хитрость. Старый Бьёрн вовсе не был болен. Сам он чувствовал себя не хуже обычного, но, почти одновременно с вестью о появлении непокорного внука, получил и другую весть, еще сильнее его встревожившую.

В Уппсалу приехал Идмунд сын Гардара – пятнадцатилетний внук госпожи Трудхильд, по молодости оставленный мужчинами дома. Целый день он скакал верхом вдоль рукавов и заливов Озера, прихватив даже часть светлой ночи. От усталости и важности порученного дела, от тревоги он был бледен и едва стоял на ногах, однако твердым голосом потребовал, чтобы конунг выслушал его наедине. Хольти, любимый конунгов раб, провел его в спальный покой, где Бьёрн сидел на своем покрытом соболями ложе. Закрыв за ним дверь, Хольти привалился к ней спиной.

– Конунг, я принес тебе тревожную весть, – начал юноша, изо всех сил стараясь сохранять самообладание и не забыть подготовленную речь.

Однако с таким поручением и более взрослый человек с трудом бы управился. Хоть Идмунд и вырос внуком знаменитой колдуньи, быть посредником между нею и самим конунгом, чью жизнь она продлевала ворожбой, было уж слишком сильным испытанием.

– Тебя прислала моя… госпожа Унн?

– Меня прислала моя мать, Бергдис. Мой отец уехал к кораблю вместе с дядей Эйвиндом, а женщины той же ночью… Трудхильд… то есть Унн… призывала духов… Раз уж Эйрик появился, она должна была призвать своих духов к схватке с ним, чтобы они лишили его сил…

– Ну? – Обеспокоенный Бьёрн нетерпеливо нахмурился. – Что они сказали?

– Они ее чуть не убили! – выдохнул Идмунд. – Она ворожила, они все пели, все шло как всегда… – Он запнулся, потому что сам этого действа никогда не видел и пересказывал слова матери. – А потом Трудхильд, то есть Унн вдруг вскочила со своего сидения и упала на пол! И не просто упала, а как будто некая сила швырнула ее с помоста прямо в очаг! Между нею и очагом стояли две или три женщины, они успели отскочить, а она упала и ударилась о камни! Ее сбросила невидимая сила, какие-то враждебные духи! Если бы она просто упала с помоста, она не могла бы отлететь к очагу! А посох ее упал вместе с нею и сломался пополам!

– И что с нею? – Бьёрн подался к нему. – Она жива?

– Не очень, конунг, – юноша опустил глаза. – Ее подняли, уложили в постель… но она так и не пришла в себя. Мать говорит, что у нее, похоже, сломано два-три ребра и сильно ушиблена голова – она же с размаху ударилась о камни. И… – он зашептал, – на пальцах у нее была кровь, неясно, ее или нет. Она лежит как мертвая и дышит еле-еле, но порой кажется, что ей снятся какие-то сражения. Она немного мечется и стонет. Ее не смогли привести в сознание. Мы думали… то есть женщины думали, что она очнется, но когда она пролежала так ночь и день, и еще ночь, мать решила, что нужно тебя уведомить. Ведь пока она так лежит… кто знает, может ли она… сделать для тебя то, что от нее требуется.

Идмунд сам смутно представлял, что за услуги его старая бабка оказывает еще более старому конунгу. Ему никогда не дозволялось даже присутствовать при ворожбе. Но сам Бьёрн это знал и теперь даже осунулся, осознав, чем ему грозит болезнь вирд-коны.

Болезнь? Как бы не так. Это поражение. Она схватилась с кем-то на невидимых тропах и проиграла. Дух ее кем-то пленен или изгнан слишком далеко. Сейчас, когда со дня на день предстоит сражение с войском «рыжего ублюдка», как Бьёрн звал старшего внука, это было самым грозным предзнаменованием. Его вирд-кона потерпела поражение – и его ждет то же самое. Если не хуже. Ведь без нее, способной поддерживать его жизнь, он может просто умереть, не дожидаясь никаких сражений!

– И рыжему ублюдку останется только прийти и сесть на мое место, скинув мой труп в овраг! – вслух воскликнул Бьёрн, мысленно дойдя по этого места.

– Успокойся, конунг, прошу тебя! – с чувством воззвал Хольти, в то время как Идмунд отшатнулся. – Иначе ты сам себя убьешь гневом.

– Он не дождется! – Бьёрн погрозил в пространство. – Она ведь еще может очнуться, да?

– Н-не знаю, конунг, – пробормотал Идмунд. – Мать надеется, что да, но такого с нею еще ни разу не случалось…

Бьёрн глубоко вздохнул, стараясь успокоиться, и закашлялся.

– Ступай, – велел он Идмунду. – Поди скажи, чтобы его накормили и устроили на ночь. Утром я объявлю мое решение.

О важных делах Бьёрн конунг иногда советовался со своим сыном, но сейчас Олав был с кораблями в Норрстрёме. Никому другому не следовало даже знать о связи конунга со старой Трудхильд, а Хольти как советчика он в расчет не принимал.

Именно Хольти первым услышал о его решении. Он уже уложил конунга в постель, тщательно задвинул заслонку на окне, чтобы свет не просачивался в щели и не тревожил глаза старика, который и без того спал очень плохо.

– Ты спишь? – после полуночи донесся голос с широкой лежанки.

– Нет, конунг! – тут же откликнулся Хольти со своего тюфяка на полу.

На свое счастье, он спал чутко и просыпался при первых звуках конунгова голоса, что создавало впечатление, будто он не спит вовсе никогда.

– Отправь гонца к Олаву. Сейчас. Нечего ждать утра. Скажи, чтобы он попросил ублюдка о перемирии. Пусть скажет ему, что я болен и вот-вот сам умру. Пусть, дескать, даст мне умереть спокойно, без того чтобы мне в ворота стучали секирами. А тем временем она очнется… или нет. А когда она очнется, послушаем, что скажет. И если все будет благоприятно, то разделаться с ублюдком мы еще успеем.

Хольти безропотно отправился выполнять поручение. Теми мыслями, что заботили его больше всего, Бьёрн конунг не поделился ни с единственным сыном, ни с доверенным рабом.

Он вызвал Эйрика на столкновение, чтобы Трудхильд легче было изъять его жизнь для своего «молочного брата». Если же «дева жезла» лежит между жизнью и смертью и ничем ему не помогает, его главной заботой будет не как отнять чужую жизнь, а как сохранить свою, срок который давно уже вышел. Трудхильд была на двенадцать или тринадцать лет моложе Бьёрна, и он забыл о том, что она может умереть раньше. Без ее поддержки его жизнь стала хрупкой, как сухая травинка, и, думая об этом, он боялся лишний раз пошевелиться на своем роскошном ложе.

Глава 12

О смерти тетки Снефрид решила никому пока не сообщать. Ей было бы слишком тягостно об этом говорить, но имелись и подсказанные разумом причины. Хравнхильд нажила мало друзей, но кто-то из соседей, движимых любопытством, все же мог явиться, а Снефрид не хотела, чтобы люди рассматривали покойницу и спрашивали о причинах внезапной смерти. Потом она что-нибудь придумает, когда соберется с мыслями. Они с Мьёлль вдвоем обмыли тело, расчесали длинные, как у молодой девушки, полуседые волосы, заплели косы и уложили под чепчик. Когда смыли засохшую кровь, стали хорошо видны раны на плече и на боку: с содроганием Снефрид убедилась, что это больше всего похоже на следы огромных птичьих когтей, как и говорил Рандвер. Но что же это была за птица, настолько большая и злая? Это был какой-то тролль в облике птицы, иначе никак. Они одели тетку в хорошее цветное платье, а вторую перемену одежды сложили в берестяной короб, чтобы опустить в могилу. Снефрид хотела дать Хравнхильд с собой и ту красивую новую шубу, покрытую голубой шерстью, с шелковой тесьмой, что ей прошлой осенью подарила госпожа Алов, но не смогла ее нигде найти.

Зато нашла она кое-что другое. В дальнем углу на помосте стояла палка из тех, что используют как переносные прялки. На верхнем ее конце был привязан клок тщательно промытой и расчесанной белой шерсти весенней стрижки. Казалось бы, ничего странного: почти все женщины носят такие палки, берут их с собой, отправляясь на пастбище, затыкают нижний конец за пояс и прядут прямо на ходу. Хравнхильд тоже случалось так делать, и самой Снефрид тоже. От «волны» тянулась выпряденная нить – еще короткая, лишь несколько витков было намотано на лежавшее рядом веретено. Еловое веретено с хрустальным прясленем, который Хравнхильд получила в подарок от родителей, когда ей исполнилось двенадцать.

Прялка и веретено не просто так стояли в углу. Они ждали. Ждали ее, Снефрид. «Нить передать легко – я начну прясть, ты закончишь…» Снефрид так и не дала тетке согласия продолжать эту пряжу, но сейчас понимала, что другого пути у нее просто нет.

Сделать это нужно сейчас, пока Хравнхильд еще здесь. Снефрид взяла из угла прялку, заткнула нижний конец себе за пояс, села напротив нарядного тела, распростертого на помосте, и взялась за нить. Пусть Хравнхильд ее видит. Она не знала, нужно ли что-то говорить, слова не шли на ум. Только сами собой потекли слезы – в первый раз с тех мгновений, когда на исходе светлой ночи она увидела тело на камнях. Теперь солнце уже садилось, могила у подножия Хравнова кургана была готова и ждала. Коль и Рандвер на дворе делали носилки из жердей и доски. Снефрид пряла нить, начатую Хравнхильд, жезл вирд-коны лежал рядом, слезы падали ей на руки. «Совсем не похоже на янтарь», – шмыгнув носом, подумала Снефрид. И вдруг ощутила себя своей теткой, будто влезла в ее шкуру. Это было очень странное чувство – она не утратила себя, не перестала быть Снефрид, а просто в глубине ее души как будто образовалось оконце, за которым жила Хравнхильд. Это несколько утешило ее в потере, а заодно и подсказало, что дальше делать. Снефрид смотала нить с веретена в небольшой моток и убрала в мешочек на поясе. Она знала, для чего ей эта нить. Прялку с веретеном она положила возле Хравнхильд – тетка заберет их с собой и будет прясть судьбы в Фолькванге, среди других служанок Фрейи.

В округе между тем имелись свои причины для волнения: ждали сражения между Эйриком Берсерком и Бьёрном конунгом, но еще ходили слухи о болезни конунга, из-за чего сражение отложено. Снефрид тоже услышала об этом через пару дней и сразу подумала: я знаю, что это за болезнь. Она помнила кровь на ноже Хравнхильд; отмытый, он тоже был положен с теткой в могилу. Обдумав все случившееся, Снефрид пришла к уверенности: Хравнхильд схватилась с вирд-коной Бьёрна, и произошло это именно потому, что Эйрик с войском где-то поблизости. Сама ли старая колдунья приняла облик огромной хищной птицы или наслала на Хравнхильд духа – неважно. Перед столкновением дружин каждая из «всеискусных жен» попыталась помочь своему питомцу. Кому из них это удалось? Хравнхильд погибла, но что означает болезнь конунга? Не то ли, что его вирд-кона тоже мертва, а без ее помощи у него не хватает сил поддерживать собственную жизнь?

А заодно Снефрид осознала, что у смерти Хравнхильд и впрямь имеется виновник. Это вирд-кона Бьёрна конунга, та загадочная «старая паучиха», чьей противницей Хравнхильд была всю жизнь. И если она убила Хравнхильд, то вместе с бронзовым жезлом Снефрид унаследовала и обязанность мести… Гнев на старую тварь был первым чувством, что прибилось сквозь боль потери и внесло некое оживление в душу.

Но пока у Снефрид не оставалось времени об этом думать. Даже мысли о войне между Бьёрном и Эйриком проходили где-то на дальнем краю ее сознания. Будто мало было ей смерти Хравнхильд – в эти же дни Асбранду резко стало хуже. Снефрид не удивилась – она и раньше знала, что Хравнхильд оказывает ему немалую помощь своими заклинаниями, у нее самой пока так не получалось. Теперь же отец задыхался постоянно – полусидя в постели и опираясь на локти, он дышал широко открытым ртом, лицо его отекло и покраснело. Тратя все силы на скупые глотки воздуха, он уже не мог говорить, не ел, отвечал на вопросы слабыми движениям и головы, лишь немного пил горячий отвар трав. Но облегчения это почти не приносило. Сделать больше ничего не удавалось. Снефрид все дни и ночи проводила возле него, мысли ее метались между отцом и Хравнхильд. Мудрая ее тетка погибла и поневоле тянет за собой отца. Весь мир в глазах Снефрид сделался наклонной скользкой плоскостью, вроде крутого склона гладкой скалы, покрытой льдом; Хравнхильд уже соскользнула в черные воды, теперь за ней тянулся отец, потом… Снефрид хотелось вцепиться в скамью, чтобы не провалиться в Хель вслед за ними, но она спрашивала себя: как я буду жить, оставшись одна из всей семьи?

Даже Рандвер притих, видя, что ничем не может помочь. Приближалась Середина Лета, до возжигания высоких костров оставалось несколько дней, но в глазах Снефрид над миром висела ночь. Видя измученный взгляд Асбранда, она порой думала: уж скорее бы все кончилось. И хотя конец мог быть лишь горестным, это было лучше, чем это бесконечное мученье.

Конец настал под утро. Солнце еще не взошло, но было светло, как в полдень, когда Асбранд больше не смог вдохнуть. Снефрид, задремавшая было сидя, проснулась от тишины. Отец лежал неподвижно, неизменное сипение его дыхания стихло.

Дрожащими руками Снефрид закрыла ему глаза и тихо опустила голову на неподвижную грудь. Ее ноздри ощущали знакомый запах пота и липкой мокроты, которой были пропитаны бесчисленные лоскуты, разбросанные вокруг него, но это был последний отзвук ушедшей жизни. Этот запах был последней нитью, связавшей ее с отцом, и Снефрид молча вдыхала его, стараясь не разрыдаться, что неизбежно разбудит остальных в теплом покое. Они еще успеют узнать. Торопиться больше некуда.

…К полудню тело лежало на свежем сене, уже обмытое, одетое в чистую цветную одежду. Лицо у Асбранда сделалось строгим, каким при жизни его видели редко; Снефрид расчесала ему бороду, красиво уложила волосы. Она не плакала – до нее все не доходило горе, наоборот, не оставляло чувство покоя от мысли, что отец больше не страдает.

А Коль и Барди уже копали новую могилу близ хутора – в летнюю жару телу долго лежать нельзя.

Они еще не вернулись, когда со двора вошла обеспокоенная Мьёлль.

– Там пришел этот человек, – она показала себе за спину.

– Какой человек? – угрюмо спросила Снефрид, не желавшая видеть никого из ныне живущих.

– Ну тот, который у нас овец стриг весной. Хочет тебя видеть. Я ему сказала, что работы нет, но он сказал, что работы ему не надо и он принес деньги. Велел тебе передать.

– Какие еще деньги? – Снефрид с трудом сосредоточила на ней взор и мысли.

– Сказал, сотню серебра. Уж не знаю, за какие труды ему Кальв столько отвалил.

Снефрид медленно поднялась. Вот только этого ей сейчас не хватало.

Как в полусне, она встала и направилась во двор…

* * *

Не только Снефрид этой ночью не спала. Вегард Тихий Волк проснулся в покое усадьбы Зеленые Камни от ощущения, будто рядом кто-то есть. Не работники Кальва, к которым он давно привык. А некто иной. Существо другой породы. Уже зная, чего ждать, Вегард осторожно повернул голову, чтобы не проснуться раньше времени.

Возле спального помоста стоят кто-то темный. Но не Хаки – этот гость был ниже ростом и тоньше. С изумлением Вегард увидел женщину – одетую в хорошее цветное платье, с двумя длинными полуседыми косами. Черты немолодого лица сохранили следы былой красоты, но глаза были закрыты.

От женщины веяло холодом свежей земли, и Вегарда пробрала дрожь – к такой встрече он не был готов. Даже пожелал скорее проснуться. За этой он никуда не пойдет!

И тут прямо в голове его зазвучал незнакомый женский голос.

«Я не хотела приходить, но меня принуждают. Не могу уйти, пока не исполню обещание. Ступай к хутору Каменистое Озеро. К востоку от него, среди ельника, увидишь погребальное поле. В западной его части, близ первых елей, есть могила, на ней лежат три камня. Под этими камнями – твой побратим Хаки и все добро, что он привез с собой. Он лежит головой на юг. У него в ногах – мешок серебра. Если считаешь себя его наследником, можешь забрать».

Вегард сел на своем тюфяке. Женщина исчезла, но он помнил каждое сказанное ею слово. Вот почему к нему являлся Хаки, но не мог ничего сказать. Колдунья с Каменистого озера все знала о его судьбе, знала даже о привезенных им деньгах, но не хотела, чтобы об этом узнал кто-то другой. Хаки молчал – ему мешали говорить положенные ею заклятые камни. Но нашлась сила, которая заставила говорить ее саму.

Ждать утра ни к чему – снаружи светло как днем, а заснуть Вегард все равно не смог бы. Тихо выбравшись из теплого покоя наружу, в кладовой он отыскал лопату и двинулся по уже знакомой дороге к хутору Каменистое Озеро.

* * *

Когда Снефрид вышла из дома, Вегард Тихий Волк ждал ее посреди двора. Выглядел он утомленным, как человек, который не спал ночь, много ходил и трудился. У ног его лежал мешок, испачканный землей, и от него веяло запахом могилы. Сейчас он и все связанные с ним заботы были настолько неуместны, что Снефрид взглянула на него с ненавистью, как на ходячего мертвеца.

Рандвер вышел следом за Снефрид. За поясом у него была секира, вид хмурый, руки вызывающе уперты в бока.

Вегард хотел обратиться к Снефрид, но увидел Рандвера и переменился в лице.

– А это кто такой?

Рандвер не ездил по гостям, и в усадьбе Зеленые Камни о нем ничего не знали.

– Не твое дело, – нелюбезно ответил Рандвер. – Не знаю, что за дела у тебя к этой женщине, но разговаривать будешь со мной.

– Ты – ее муж? – Вегарда осенила догадка, и даже его обычно чуть прищуренные глаза раскрылись шире.

За те два летних месяца, что он не был в Оленьих Полянах, пропавший Ульвар вполне мог вернуться.

– Муж! – подтвердил Рандвер, не желавший никому уступать этого звания. – Чего тебе надо? Нам сейчас не до бродяг, других забот по уши.

Вегард окинул его пристальным взглядом. Увиденное отвечало его ожиданиям: перед ним стоял мужчина, на несколько лет старше Снефрид, проведший много лет где-то в чужих краях, судя по виду. Нездешний загар, хазарская серьга, заметный шрам на носу и подбородке, уверенные ухватки человека бывалого, а главное, взгляд, хорошо знакомый Вегарду, сосредоточенный и притом чуть отстраненный – все это ясно говорило, какой породы эта птица.

– Вот так удача… – пробормотал он. – Тебя-то мне и нужно.

– Говори, что нужно, и проваливай.

– Мне нужен наш залог.

– Какой, глядь, залог?

– Ты знаешь какой, – Вегард придвинулся ближе, его глаза сузились. – Тот, который ты выиграл пять лет назад в Хедебю. У человека по имени Хаки Тюленьи Яйца. Он дал тебе ларец, но не дал ключа. Сказал, что вернуть ларец нужно будет или ему, или одному из двух побратимов – Аслаку Бородачу или Вегарду Тихому Волку. Вегард – это я. Сам Хаки мертв, об этом знала тетка твоей жены, он умер у нее в доме. Я принес залог – сотню серебра. Он в этом мешке.

– Да засунь ты в задницу себе свой мешок и проваливай к троллям! – Вся эта речь показалась Рандверу бредовой. Какой-то ларец пять лет назад, сотня серебра в мешке, какой-то покойник в доме Хравнхильд, которая сама уже покойница! – У нас мертвый в доме, а он мне тут «лживые саги» плетет. Поди проспись!

– Не шути со мной, – тихо произнес Вегард и положил руку на рукоять ударного ножа на поясе. – Я пришел за моим ларцом, и я его заберу.

– Тролля лысого ты здесь чего заберешь! Проваливай, бродяга, пока цел!

Снефрид не вмешивалась – она и не знала, что сказать. Ей хотелось отдать ларец и разом избавиться от этой заботы, но она хорошо понимала, что за этим последует. Старая вирд-кона Бьёрна конунга научила соратников Стюра, как оживить погибшую дружину; сейчас, когда Эйрик с войском уже где-то поблизости, ему не нужны такие противники в добавление к войску Бьёрна! Она приняла нить Эйрика из рук Хравнхильд и ни в коему случае не обманула бы доверие тетки, не позволила бы шести десяткам оживших мертвецов напасть на ее питомца! Рандвер, конечно, ничего об этом не знал, о ларце Снефрид не обмолвилась ему ни словом. А разбираться, когда в доме лежал покойник и работники ушли на ближний выгон рыть могилу, ему было недосуг.

– Отдай, – тихо, но очень убедительно попросил Вегард. – Я пришел за нашей вещью, она оплачена кровью моих побратимов, и я скорее убью еще шесть десятков человек, чем отступлюсь.

Произнося эти слова, он медленно приближался к Рандверу. Тот спокойно ждал; едва Вегард подошел на расстояние вытянутой руки, как Рандвер коротко двинул ему в челюсть. На лице его было презрение: помешанный какой-то!

Вегард, более легкого сложения, опрокинулся навзничь, но тут же вскочил. На разбитых губах заблестела кровь, взгляд стал сосредоточенным и отстраненным, как у людей, смотрящих в глаза смерти.

Внезапно он выбросил вперед правую руку: упав, он успел зачерпнуть с земли горсть песка и сора. Все это полетело Рандверу в глаза; отшатнувшись, на миг тот зажмурился. Но даже так он не растерялся: пока Вегард падал, Рандвер выхватил из-за пояса секиру и теперь отмахнулся вслепую, стремясь если не зацепить, то хотя бы отогнать противника и выиграть несколько мгновений, чтобы проморгаться.

Но Вегард, опытный ничуть не менее, ждал именно этого и ловко поднырнул под удар. Снефрид даже не успела заметить, как в руке у него оказался вынутый из ножен ударный нож. Клинок блеснул – Вегард всадил его Рандверу под дых, снизу вверх. Выдернул и всадил туда же еще раз.

У Рандвера подломились колени, он выронил секиру и навалился на Вегарда, цепляясь за его одежду в тщетной попытке устоять. Вегард отпихнул его и обернулся. У Снефрид глаза еще сильнее расширились от ужаса: с кровью на губах и в бороде, с окровавленным длинным ножом, с искаженным яростью лицом, Вегард сейчас совсем не походил на того сдержанного, приличного человека, который пришел наниматься на стижку овец и был со всеми очень вежлив.

– Н-ну вот… – выдохнул он, почти спокойно, лишь чуть задыхаясь от усилий. – Женщина… Отдай мой ларец, иначе то же будет и с тобой. Я не уйду ни с чем.

Рандвер лежал лицом вниз, скорчившись, не шевелился и не издавал ни звука. С клинка падали наземь кровавые капли. Взгляд Вегарда, устремленный на Снефрид, сам был как клинок – прямой, твердый, без всякого выражения, направленный на одно – на убийство. Он долго сдерживал свои порывы и привычки, но раз уж его вынудили взяться за оружие, больше его ничто не остановит на пути к цели.

Завизжала у нее за спиной Мьёлль. Взгляд Вегарда невольно скользнул туда, и Снефрид опомнилась. Она метнулась к двери, втолкнула впереди себя Мьёлль, заскочила сама, захлопнула дверь и задвинула засов. Мьёлль копошилась у нее под ногами – Снефрид толкнула ее слишком сильно, и она упала.

На дверь снаружи обрушился удар. Затрещало дерево. Перепрыгнув через Мьёлль, Снефрид вспугнутой ланью кинулась в женский покой – запереть наружную дверь в его дальнем конце, пока Вегард о ней не вспомнил. Это ей удалось, и в это время через дымовое оконце со двора донеслись крики нескольких голосов – изумленные, испуганные, бранные. Оконце было слишком высоко, чтобы выглянуть, но Снефрид узнала голоса своих работников. Надо думать, они закончили с могилой и вернулись к дому как раз вовремя, чтобы увидеть, что происходит.

Снефрид припала к двери ухом.

– Ётуна мать!

– Гля, у него нож!

– Берегись!

– Держи!

– Да он бешеный!

– Бей, бей!

– Ах ты тролль немытый!

Слышалась какая-то возня, потом кто-то постучал в главную дверь.

– Снефрид! Мьёлль! Женщины! – кричал там знакомый встревоженный голос. – Вы живы? Откройте, не бойтесь.

Снефрид открыла дверь, перед которой стояла, и увидела во дворе четверых – своих работников, Рандвера на земле, и Оттара на коленях возле него. Вегарда нигде не было видно, его мешка тоже, зато валялись две лопаты. Рандвер уже лежал лицом вверх – Оттар перевернул его, – но не шевелился, на рубахе под грудью темнело огромное кровавое пятно, на земле тоже была кровь.

Коль стучал в дверь теплого покоя, и мужчины не сразу заметили Снефрид, показавшуюся из пристройки. Она подбежала к Рандверу и опустилась на колени с другой стороны.

Суровое лицо Оттара сразу дало ей ответ.

– Он – все… – выдавил потрясенный Оттар. – Под дых… Такой удар… Безнадежно. Умер сразу.

– Да мы уже назад шли, как услышали – вы кричите! – горячо рассказывал взволнованный Барди, направляясь к ней. – Вбегаем – эти двое тут. Он нас увидел, ножом вот так взмахивает, рожа как у волка! Я кричу – лопатой ему вдарь! Мы к нему! Нас трое, он один! Мешок схватил, к воротам – только и видели! Будто тролль в землю ушел!

Снефрид села наземь возле тела и закрыла лицо руками. Прижала ладони так крепко, как только могла. Она не хотела ничего видеть, ничего слышать. Рандвер мертв – в это она поверила сразу. Сама Хель стояла возле нее и жадно хватало одного человека за другим. Хравнхильд, отец, Рандвер – три близких ей человека за несколько дней! На жизнь ее обрушился камнепад, выкашивая всех подряд. Казалось, прямо из воздуха сейчас вылетит стрела и пронзит ее саму.

– Нужно объявить об убийстве! – сказал Оттар и, встав на ноги, попытался поднять Снефрид. – Не бойся, он убежал и больше здесь не покажется. Я сегодня же объявлю хёвдингу. У этого человека были родичи? Ты знаешь, где их найти? Если боишься, забирай служанку и поедем к нам. У нас еще четверо мужчин в доме, там тебя никто не тронет. А еще лучше я отвезу тебя к хёвдингу. Там бы будешь в полнейшей безопасности. Так даже лучше – сама все ему расскажешь. А чего этот негодяй от вас хотел?

– Мне он сразу не понравился, – заметил Коль.

Увлеченный свершившимся на его глазах убийством, Оттар позабыл, что в Оленьи Поляны его привела горькая весть о кончине Асбранда. Но Снефрид об этом помнила и потому никак не находила в себе сил подняться с земли.

* * *

В доме остались лишь два покойника, живые уехали. Снефрид наскоро собрала самые ценные вещи, посадила Мьёлль на лошадь позади себя. Ларец, завязанный в мешок, она, разумеется, взяла с собой. Коль и Барди вдвоем сели на лошадь Рандвера. Решили, что сразу поедут в Лебяжий Камень и обо всем расскажут хёвдингу, а завтра оттуда приедут мужчины с подкреплением и похоронят обоих – Асбранда и Рандвера. Пока не миновали окрестности Оленьих Полян, Оттар ехал впереди, бдительно оглядывая лес у дороги. Никогда еще на его памяти такого не случалось, чтобы пришлый бродяга у людей на глазах убил человека!

Снефрид была так измучена – в последние дни ей очень мало удавалось поспать, – что пришлось сделать привал в Искристом Ручье. Добрались до места вечером, но солнце все еще светило. Оттар коротко рассказал, что случилось. Изумленная Тордис, сестра хозяина, даже не стала говорить, что Снефрид сама виновата – назвала к себе в дом мужиков, а что за мужики, тролль их знает! – а молча устроила на ночлег ее и Мьёлль.

Назавтра рано утром из усадьбы Лебяжий Камень отправился целый отряд – Фридлейв хёвдинг хотел увидеть, что возможно, своими глазами, и взял с собой человек десять, не считая тех, кто из любопытства присоединился по дороге. Снефрид поехала с ними, оставив Мьёлль охранять ее сокровища. Ее уговаривали остаться в Лебяжьем Камне, но она отказалась: с таким отрядом ей ничего не грозило, и не могла же она допустить, чтобы отец был похоронен без нее!

В доме Оленьих Полян кто-то побывал – все лари были вскрыты, вещи разбросаны. Все перевернуто было и в кладовых, и даже в сене в хлеву явно рылись.

– Видно, этот негодяй возвращался вчера, когда мы уехали, – сказал Оттар.

– Он что-то взял? – спросил Фридлейв у Снефрид.

Она покачала головой:

– Наши вещи все на месте, но самое ценное я увезла.

– Даже Рандвера пожитки на месте, – добавил Коль. – Что он от сарацин привез. Разбросаны только. А там дорогие вещи – серебро, одежда, шлем один чего стоит.

– Куда это все теперь девать?

Не зная, как распорядиться добром Рандвера, все его не решились положить с ним в могилу и ограничились двумя переменами одежды и оружием.

– Кто должен стать его наследниками, ты знаешь? – спросил у Снефрид хёвдинг. – И… кто он был тебе? Вы обручились?

Фридлейв много чего хотел узнать в связи с этими загадочными делами – намного больше, чем Снефрид хотела рассказать. У нее голова шла кругом, щемило сердце и ломило виски от слез, а нужно было брать себя в руки и готовиться к расспросам.

Кем ей приходился Рандвер? Нет, она не вышла за него замуж и даже не обручалась. Пытаться выдать его за нового работника было бы глупо – у работников не бывает золотых серег, собственных коней и сарацинских шлемов. Подумав, Снефрид сказала половину правды: Рандвер приехал, чтобы передать ей весть от Ульвара, которого не так давно видел живым. Где видел? Это он от нее скрыл по желанию самого Ульвара. Поскольку Рандвер еще не вернулся к себе домой, по-настоящему его поход не окончен, а значит, его наследниками, скорее всего, являются его соратники, находящиеся сейчас в вике Бьёрко. Если он оставлял другие распоряжения на случай своей гибели, они должны это знать. Снефрид назвала несколько имен этих соратников – за полмесяца в обществе Рандвера она узнала о них немало, – и понадеялась, что они не выдадут Ульвара хотя бы из уважения к памяти своего товарища.

Такими силами было нетрудно вырыть еще одну могилу; Рандвер был погребен рядом с Асбрандом и Виглинд. Чужой человек здесь, он заступился за Снефрид, будто и впрямь был ее мужем, и тем заслужил, чтобы его приняли как своего хотя бы после смерти. Осознав, что за вчерашний день потеряла двоих, Снефрид не могла удержаться от слез. Ее чувство потери и впрямь было двойным: она знала Рандвера всего две недели, но за это время не нашла в нем особых недостатков; он принес ей весть от Ульвара, он оказывал ей деятельную поддержку именно тогда, когда она остро в этом нуждалась, и мог бы стать ей не самым плохим мужем…

И всему виной проклятый ларец. Не нужно было Ульвару брать его и привозить домой; но раз он его привез, Снефрид не могла его отдать. Память Хравнхильд, унаследованная от нее обязанность заботиться об Эйрике сыне Алов не позволяла ей этого.

С делами Рандвера сошло довольно легко, но объяснить, почему на них напал Вегард, оказалось сложнее.

– Он требовал от меня денег, – сказала Снефрид. – И если помнить, Фридлейв, что в последнее время он жил у Кальва…

– Нужно спросить Кальва! – тут же воскликнул Оттар. От таких жутких событий этот уравновешенный человек непривычно разволновался и горел желанием оградить Снефрид от опасности. – С чего он такого злодея привечал? Зачем у себя держал, будто у него работать некому? Уж не держал ли он его для грязного дела? Ему не удавалось добиться своего через суд, он мог задумать отнять у женщины деньги силой, вот и поселил у себя человека, кому по плечу такая мерзкая работа. И послал его туда, не успел бедняга Асбранд упокоиться в могиле! А о том, что там живет Рандвер, они не знали, думали, Снефрид в доме одна.

– Я уже послал в Зеленые Камни, – сказал Фридлейв. – Может, Триди вернулся туда… хотя это едва ли. Ты говоришь, у Рандвера есть друзья в Бьёрко – думаю, они-то и захотят за него отомстить, как только эти вести до них дойдут.

Друзья Рандвера непременно захотят отомстить. За три года похода они стали друг другу как братья, тем более что с кровной родней у многих отношения были давно порваны или испорчены, и они не упустят случай доказать свою доблесть. Эта мысль несколько взбодрила Снефрид. Судя по тому, что она слышала от Рандвера, многие из его товарищей скучали без испытаний походной жизни, и хотя любой из них теперь мог купить хутор и завести хозяйство, стадо и женитьба уже не были для них пределом мечтаний. Очень может быть, что Вегард вскоре окажется убит, и Снефрид можно будет больше о нем не беспокоиться.

Правда, останется еще Аслак Бородач…

Что касается Кальва, то он, скорее всего, о намерении Вегарда заявиться в Оленьи Поляны ничего не знает. Но пусть повертится, когда услышит, что его работник совершил убийство при попытке ограбления, и доказывает, что не подсылал его. И пока мстители за Рандвера не объявились, будет только хорошо, если Вегард сбежит и допросить его самого не удастся.

Настал новый день, но настроение Снефрид не улучшилось. Из усадьбы Зеленые Камни приехал сам Кальв, жаждущий принести клятву на кольце в святилище, что не посылал своего работника по имени Триди к Снефрид и не поручал требовать с нее никаких денег. Работника никто не видел в усадьбе вот уже три ночи, и они сами было забеспокоились, жив ли он. Однако сколько бы Кальв ни клялся, на него косились с подозрением, а на лице Тордис было прямо-таки написано: поглядите на этого негодяя, что ради своей корысти подсылает разбойников к одинокой женщине, которая лишилась отца! Вся округа очень жалела Снефрид: послушав, сколько у Рандвера было при себе разного добра, ее сочли очень разумной, что собиралась за него замуж, а теперь по вине этого подлеца Кальва у нее нет ни мужа, ни имущества! Правда, Снефрид отрицает, что была обручена с Рандвером, но у Тордис и для этого живо нашлось объяснение: дескать, Снефрид боится, не осталась ли беременной, и хочет отвести от себя подозрение в этом.

Эти слухи уже к вечеру до хозяйки донесла Мьёлль, но Снефрид в ответ впервые за эти ужасные дни рассмеялась. Да если бы ее трудности были таковы, она возблагодарила бы Фрейю!

Через день-два Снефрид немного опомнилась, но душевного покоя это ей не принесло. Чем больше прояснялось в голове, тем более трудным ей начинало представляться ее положение. Она осталась на свете совершенно одна. Кроме преданной Мьёлль, да еще Ульвара где-то в окрестностях Утгарда, у нее в целом свете никого нет. Отец умер, Хравнхильд погибла, Рандвер убит. Хравнхильд тоже, по сути, убита, и у ее смерти тоже есть виновник. Никому не пришло бы в голову ждать, что Снефрид станет мстить за тетку, как соратники будут мстить за Рандвера, но сама она считала это почти настолько же необходимым. О смерти Хравнхильд пришлось объявить: Снефрид сказала, что тетка полезла на скалу за козленком, который запутался в кусте, сорвалась и расшиблась насмерть. На хуторе Каменистое Озеро оставался Кари, в Оленьих Полянах – Коль и Барди, ведь нельзя было бросить хозяйство и скот совсем без присмотра. Не стоило ждать, что Вегард нападет на работников – он убедился, что в доме ларца нет, – а вот Снефрид следовало опасаться.

И что теперь делать? День ото дня этот вопрос вставал перед Снефрид все яснее. Фридлейв, разумеется, предоставит ей кров и защиту на любой срок, но этого ли она хочет? Дозволяют ли ее новые обязанности, ей самой так плохо понятные, просто жить в Лебяжьем Камне, подлаживаться под нелегкий норов Тордис, не имея иной цели, кроме как дождаться нового жениха? Замечать в лице Оттара молчаливое страдание, что так поспешил с женитьбой на Гро – обождал бы еще полгодика, мог бы по доброму соседству получить и Снефрид, и все ее наследство в полное владение.

– Если ты надумаешь продавать Асбрандов хутор, так я бы купил, – уже через день после похорон заикнулся Фридлейв. – Нет, я не тороплю тебя, ты хозяйка, вольна делать что хочешь! – поспешно добавил он, видя, как у нее расширились глаза. – Нужды нет, у тебя еще и серебро должно остаться от продажи Южного Склона, да? Но ведь ты и теткин хутор получишь, а там хоть и хозяйство плохонькое, а тоже не пропадать же ему… Словом, подумай. Других же наследников у вас ни с какой стороны нет?

О продаже хуторов, коих вдруг оказалась единственной владелицей, Снефрид пока не думала. Но все настойчивее стучалась в голову мысль о том, что нужно послать печальную весть госпожа Алов. Усадьба Тюлений Камень находилась в другом корабельном округе, дальше на север; там правил сначала отец Алов, а теперь брат, и туда Снефрид не смогла бы добраться одна. Фридлейв, как всем было известно, ездит туда весьма охотно. Нужно только сообщить ему, что ей необходимо… Что необходимо? Да все же знают, что Хравнхильд у Алов пользовалась уважением, только не знают почему. Не будет ничего необычного, если племянница покойной ворожеи захочет сама сообщить ее покровительнице, что подарков более слать не надо…

А на самом деле сказать, что нить ее старшего сына теперь в руках у Снефрид. И попросить устроить им свидание. Мать уж наверное знает, как послать весть и приглашение «морскому конунгу»?

И все же Снефрид колебалась. Пока никому не известно, что теперь она – вирд-кона Эйрика, у нее оставалась хоть призрачная возможность отказаться. Но если она объявит себя ею… и не справится…

А ларец? Пока Вегард жив и где-то еще бродит Аслак, где, в каком месте она может быть спокойна, что эти безумцы, желающие оживить дружину Стюра, не доберутся до неведомого сокровища?

Может, ей стоит попроситься жить к госпоже Алов? Это достаточно далеко отсюда… Но Хаки, а потом и Вегард явились сюда из куда большей дали. Куда она сможет скрыться, чтобы они потеряли ее след навсегда? Только куда-нибудь в Утгард…

Снефрид почти заснула, ничего не придумав, как вдруг в голове у нее зазвучал голос Хравнхильд. Она смутно припомнила слова, которые та когда-то говорила ей… осенью или зимой… кажется, они тогда поссорились, и Хравнхильд сказал: «Ты будешь бежать…»

Что же дальше?

Снефрид открыла глаза и, глядя в полутьму женского покоя, и попыталась вспомнить. Это же важно! Давным-давно Хравнхильд в точности предсказала ей все нынешнее.

«Когда ты останешься одна, волки сбросят овечьи шкуры…» Она думала, это относится к Фроди Кальву, а волком-то оказался Вегард… Впрочем, и тех двоих не стоит забывать, они еще вполне могут показать себя.

«Ты будешь бежать, не имея времени присесть, как лист на ветру, пока не достигнешь того места, где ключ подойдет к замку!» – вот что сказала тогда тетка. Снефрид еще тогда подумала о ларце без ключа. «Где же это будет?» – спросила она тогда. «На самом краю света, на границе Утгарда…»

Служанки Тордис спокойно спали, сама хозяйка похрапывала на почетном месте, а Снефрид, лежа неподвижно, похолодела. Так это еще не конец ее испытаний? Может, это только начало? Она лишилась всей родни и дома, но неужели ей придется утратить и родной край, и покой? Замок без ключа погонит ее дальше, как лист по ветру? Когда Хравнхильд произносила эти слова, которые Снефрид приняла за угрозу, у нее самой был изумленный вид. Это была не угроза, а пророчество, подсказанное Девами Источника, и она была потрясена им не меньше самой Снефрид.

Недавно она еще почему-то вспоминала Утгард. Почему?

Ульвар… Снефрид села на постели и выпрямилась. Ее осенило: у нее есть еще кое-кто из близких. У нее есть муж. Ульвар жив и даже не бедствует. Он живет очень-очень далеко, на краю света. У самой ограды, разделяющей Мидгард и Утгард. Но это обстоятельство имеет и светлую сторону. Если суметь туда пробраться, она получит защиту собственного мужа, а загадочный ларец окажется в безопасности.

Легко сказать – пробраться. Для таких походов нужна целая дружина с кораблями. Одинокой женщине попасть за море, а там в загадочную страну Мере… Мереланд ничуть не легче, чем вскарабкаться на луну.

Однако мысль об Ульваре была как тонкая щель в глухой стене, куда просачивался лучик света. Зябкое чувство полного сиротства немного смягчилось, и успокоенная Снефрид наконец заснула.

Глава 13

Проснувшись утром, Снефрид вернулась к этим мыслям еще до того, как открыла глаза. Не разум, но что-то другое в ней уже знало: этот день станет переломным в ее жизни и нельзя терять времени.

Ульвар. Она знает, что он жив, и она знает, где он находится. Месяц, даже две недели назад, когда к ним приехал Рандвер, мысль отправиться к Ульвару в ту далекую Меренланд, в город с красивым названием Серебряные Поля, казалась совершенно безумной. Сейчас, когда Снефрид лишилась всех близких людей, но не избавилась от смертельной опасности – и для себя, и для того, кто оказался на ее попечении, сам об этом не зная, – все стало иначе. Удерживая ларец у себя, она рискует своей жизнью; отдав его Вегарду, погубит Эйрика. Единственный достойный выход – скрыться на край свет и унести ларец с собой.

Снефрид понимала: вражда Бьёрна конунга и Эйрика затрагивает не только их двоих. В сражении между ними придется участвовать многим свеям, а его исход определит, кто будет владеть Свеаландом. Можно было подумать, а стоит ли вмешиваться. Но Снефрид не сомневалась, что Хравнхильд не осталась бы в стороне, а значит, и у нее выбора нет. У Бьёрна конунга есть вирд-кона. Так пусть и Эйрик получит свою. Она обязана отомстить за Хравнхильд, ее призывает к этому родственный долг, а значит, у нее нет иного пути, кроме борьбы с Бьёрновой вирд-коной и с ним самим.

Итак, она возьмет на себя обязанность помогать Эйрику и объявит об этом его матери. А та в ответ поможет ей пересечь море и попасть в Альдейгью на его восточном берегу. Наверняка госпоже Алов это под силу; она знает людей, обладающих кораблями и совершающих такие путешествия, и велит им взять Снефрид с собой. Она уедет к Ульвару и увезет ларец. Это его ларец, и раз он жив, пусть сам за ним и смотрит.

Все эти годы Снефрид мало скучала по Ульвару и почти забыла его, но теперь он снова ожил в ее памяти, почти такой же привлекательный, как восемь лет назад, когда она решила, что им пора справить свадьбу. Конечно, он изменился, стал похожим на Рандвера: после сарацинского похода у него такой же густой загар, могут быть шрамы, хазарская серьга… Этот взгляд, сосредоточенный и чуть отстраненный, будто краем глаза он всегда следит, не слишком ли близко подкралась смерть. Но ему все это пойдет. И, наверное, три года трудного похода, из которого он сумел вернуться живым, сделали его менее легкомысленным. Снефрид хотелось в это верить. Если только она сумеет к нему попасть, они заживут на новом месте, счастливо и в безопасности. На те деньги от продажи хуторов, что она привезет, они заведут хорошее хозяйство и ни в чем не будут знать нужды. Не зря же тот город называется Серебряные Поля, да и Рандвер говорил, что там дешева пушнина и это хорошо для торговли…

Теперь, когда Снефрид все обдумала, медлить стало нестерпимо. К чему сидеть в Лебяжьем Камне, собирая урожай вздорных сплетен? Шло самое светлое время года, погода была хорошей, и казалось, что все пути открыты и нет ничего невозможного – нужно только решиться. В тот же день, прямо за завтраком, Снефрид объявила Фридлейву о своем желании поехать к госпоже Алов и самой рассказать ей о смерти Хравнхильд. Как она и ожидала, Фридлейв это желание горячо поддержал: он был всегда рад случаю съездить в Тюлений Камень.

– Поедем завтра! – оживился он. – Встанем пораньше, сядем в лодку и отправимся!

– Так и сделаем, – согласилась Снефрид. – А сегодня я съезжу в Каменистое Озеро. Мне нужно забрать еще некоторые вещи моей тетки, я второпях кое о чем забыла. Там остались кое-какие подарки от госпожи Алов, и будет лучше, если я возьму их с собой.

– А ты не боишься? – нахмурилась Тордис. – Что если тот убийца рыщет в округе, и возле теткиного дома ты на него и наткнешься?

– Я дам тебе пару человек, если хочешь, – предложил Фридлейв. – Но не думаю, что Триди еще где-то здесь. У Каменистого озера его уже искали, но с того дня его никто во всей округе не видел. Думаю, он уже убрался как мог дальше, чего ему здесь теперь делать? Только ждать, что его найдут мстители за Рандвера, а он же не так глуп?

– Не думаю, что в ближайшее время нам грозит его увидеть, – согласилась Снефрид. – Этот человек вовсе не глуп и очень осторожен. Сейчас, когда его ищут, он где-то скрылся и затаился. Он может появиться снова, но только когда все успокоится. Так что я пока оставлю мою служанку здесь и съезжу сама.

Сразу после еды Снефрид попросила оседлать Ласточку и отправилась в путь. Не желая привлекать внимание, она надела простое серое платье и некрашеный чепчик, под который убрала заплетенные в косы волосы. Верхом на серой Ласточке она в этом наряде выглядела как некий альв, доступный лишь избранному взору, как живая тень. Она и правда не особенно боялась встретить Вегарда, но надеялась, что сумеет при необходимости применить чары невидимости.

Хутор Каменистое Озеро выглядел как обычно, перед ним гуляли куры и лежала в тени серая коза, дверь дома была открыта. У Снефрид больно защемило сердце – сколько раз она видела это же самое, подъезжая. Но бесполезно искать глазами рослую, худощавую фигуру тетки. Кари не видно, но, судя по открытой двери, он где-то рядом.

Из осторожности Снефрид завела лошадь в хлев – незачем оставлять такой явный знак своего присутствия. Хотя откуда тут возьмутся случайные глаза – до ближайшего соседнего хутора, Высокой Рощи, целый роздых на север. В доме уже заметен стал беспорядок, обличавший отсутствие хозяйки; из небогатого, но опрятного жилья, управляемого строгой женской рукой, он превращался в берлогу одинокого полудикого старика, и Снефрид снова охватило острое чувство потери. Даже запах самого жилья изменился. Кари куда-то вышел, но этому она была рада – незачем что-то ему объяснять.

Снефрид села на помост, собираясь с духом. Она приехала, чтобы забрать медвежью личину и бубен. В смятении после смерти тетки она не сообразила, что с ними делать: положить в могилу, оставить себе? Отправить их на тот свет она все же не посмела – это означало бы отказ от наследства «медвежьей жены», а Снефрид, при всем ее нежелании, понимала, что не в состоянии пока принимать такие решения. Но теперь отступать больше некуда.

Оглядывая дом – благодаря свету из открытой двери хорошо было видно каждый угол, закопченную кровлю, клочки белого мха в щелях, – она вдруг обнаружила висящую на крючке ту голубую шубу. Как она сюда попала? Снефрид встала, подошла и пощупала – не мерещится? Она хорошо помнила, что собиралась положить шубу в могилу Хравнхильд, но не смогла ее найти. На этой стене она уж точно смотрела, да и шуба бросалась в глаза. Может, Кари ее где-то нашел и сюда повесил?

Нечего больше тянуть. Снефрид подошла к ларю и нашла у себя на поясе ключ. Отперла замок, подняла крышку, заглянула внутрь.

Вот тот самый мешок. Бронзовый жезл она забрала сразу, но личина, бубен с колотушкой и маленький мешочек с набором рун для гадания еще были здесь. Пересиливая нежелание, Снефрид взяла кожаную личину в руки. Если она собралась к госпоже Алов, это все должно быть у нее. Наверняка мать Эйрика знает, что Хравнхильд – не просто его вирд-кона, но и «медвежья жена», устроившая его в обучение к какому-то Старому Медведю. Может, и не знает, может, в такие тайны госпожу Алов не посвящали. Но на всякий случай все колдовское наследство Хравнхильд ей лучше иметь при себе.

«Не хочешь примерить?» – спросил некий голос в голове, очень похожий и на ее собственный, и на голос Хравнхильд. Еще Ульвар когда-то говорил, что голоса у нее и тетки почти одинаковые. Так часто бывает у женщин, связанных близким родством.

Послушаться его? Примерить? Но что она увидит, глядя на мир через эти прорези для глаз? Или ничего особенного – маска ведь предназначена только для того, чтобы скрыть лицо женщины от посвящаемых…

Ох, нет! Некий дух живет и в маске, и если она ее наденет…

– Эй, хозяйка!

Низкий мужской голос раздался совсем рядом – во дворе за широко открытой дверью, на расстоянии нескольких шагов. Снефрид содрогнулась с головы до ног, сердце чуть не разорвалось от неожиданности и страха. Голос она не узнала, но волосы зашевелись под чепчиком.

Это может быть Вегард. Или Аслак… И он сейчас войдет…

С маской в руках Снефрид метнулась к двери и встала у той же стены, возле висящей шубы. Тот, кто войдет в дверь, хотя бы на первых шагах ее не заметит, и она сможет тихо выскользнуть у него за спиной наружу…

– Хравнхильд! – раздался тот же голос уж совсем рядом, и в доме потемнело – кто-то заслонил проем. – Ты здесь? Покажись! Я к тебе!

Прижав маску к груди, Снефрид вжалась спиной в стену. И вот он вошел – крупный, рослый, широкоплечий мужчина с длинными светло-рыжими волосами. По крайней мере, это не Вегард – тот куда ниже ростом, у́же в плечах, и волосы у него короткие. Лица гостя она пока не видела, но почему-то вспомнился тот покойник, что лежал зимой на лавке в кладовой. Снефрид испугалась бы еще сильнее, если бы не светлый день. В Середине Лета ночью, может быть, покойники и могут выйти погулять. Но не днем.

Хотя кто их знает…

Сейчас он обернется и увидит ее. От потрясения Снефрид даже забыла, что Хравнхильд учила ее делать «чары с передником», то есть отвод глаз, и однажды у нее даже получилось – Кари ее не увидел, хотя Хравнхильд нарочно послала его искать Снефрид. Но сейчас она не смогла бы для этого сосредоточиться.

Как во сне, Снефрид подняла маску и надела, быстро завязала на затылке кожаные ремешки. Будь что будет. Если она сейчас обернется медведицей – не так уж плохо, если это враг. А если случайно кто-то зашел, то просто испугается и сам убежит…

Гость обернулся и сразу увидел ее возле стены. А Снефрид увидела лицо мужчины, еще довольно молодого, хотя и не юного, с правильными крупными чертами и золотистой бородой. Совершенно незнакомого. Она ждала, что он испугается, хотя бы вздрогнет от неожиданности, увидев серую тень с черным лицом, но вместо этого он сделал шаг к ней и снова сказал:

– Хравнхильд! Не бойся. Это же я. Мы так давно не виделись… Я знаю, что мне не следует приходить к тебе, но ты меня звала. Я трижды видел тот сон, и он меня тревожил. Что-то случилось? Мой дед болен. Норны хотят обрезать его нить? Что мне делать – идти на него с войском или ждать, пока он сам умрет, и тогда я получу все, не ввязываясь в распрю с близким родичем? Что ты скажешь мне?

– Я звала тебя? – неуверенно проговорила Снефрид из-под маски. – Что за сон ты видел?

Где-то в дальнем углу сознания забрезжило понимание – кто это может быть. Но как он сюда попал – в дом Хравнхильд, где не был никогда в жизни?

– Во сне я был возле Ясеня, и чей-то голос звал меня по имени из-за спины, но когда я хотел обернуться, то никого не видел. Но это был твой голос, я уверен. Я помнил его все эти годы. И когда я услышал, как он меня зовет – «Эйрик!», – я понял, что это ты. Или моя спе-диса, но у вас ведь один голос.

– Эйрик… – как очарованная, повторила Снефрид.

– Да, именно так. Только это я и слышал. Скажи мне – что происходит? Что я должен делать?

Снефрид отлепилась от стены, подошла к ближнему краю помоста и села. У нее так ослабели ноги, что она просто не могла больше стоять.

– Сядь… не нависай над мной, – она указала Эйрику на ларь напротив, и он тоже сел, выжидательно глядя на нее.

Снефрид угадывала, что он волнуется, хотя лицо его оставалось вполне невозмутимым. То, что вместо ее лица он видит черную маску, его, кажется не смущает…

Ну конечно! Он же не видел Хравнхильд по-другому. Она сама сказала, что он не знает ее в лицо! Да и встречались они в последний раз, когда он принимал посвящение, и тогда ему было семнадцать…

– Девять лет прошло, – откликнулся Эйрик на ее мысли, и сам его низкий голос показывал, что парню давно не семнадцать. – Я изменился, да? А ты – нисколько. Рад это видеть. Многие женщины к твоим годам делаются горбаты, или слишком толсты, или колченоги… Ты ведь старше моей матери на несколько лет, да?

– Да, – сдержанно подтвердила Снефрид.

Если он и помнит, девять лет спустя, голос Хравнхильд, то ничего страшного: их голоса очень похожи, а из-под маски он звучит приглушенно. Ростом и фигурой они тоже почти одинаковы: тетка не растолстела, да и с чего бы? Кажется, она сможет его провести…

– Расскажи мне, как твои дела, – мягко предложила Снефрид. – Что тебя привело ко мне?

По ее мнению, это был самый уместный вопрос со стороны пожилой «кормилицы» своему давно выросшему «питомцу».

Эйрик принялся рассказывать: как зимовал на острове Зеландия, как весной его охватило нестерпимое желание вернуться в Свеаланд и наконец разобраться с дедом, как он прибыл к шхерам, где начинается Норрстрём, как встретил дядю Олава и тот предложил перемирие, сославшись на болезнь Бьёрна конунга… И про свои сны. Он видел этот сон трижды и понял, что ему необходимо встретиться с ней и узнать, что за перелом приготовила ему судьба.

– В этом сне я каждый раз был совсем голым, – добавил он. – Говорят, что это к болезни, но мне отчего-то подумалось: нет, ведь младенец рождается голым. И может быть, что моя судьба… ну, готовит мне нечто вроде нового рождения? Или для этого обязательно сначала умереть?

Ничто в этой речи его не смущало, и Снефрид невольно улыбнулась под маской. Хравнхильд уже видела этого человека совсем голым – в тот час, когда он вышел из материнской утробы. И потом еще раз – девять лет назад. С тех пор он сильно изменился… Снефрид гнала прочь возникающее в воображении зрелище – не младенца, нет. И, несмотря на всю сложность этого нелепого положения, ей делалось весело.

Так вот он, этот человек! Тот, кого она обозначала как «старший сын госпожи Алов», даже не задумываясь, каков он, не всегда помня его имя. Она считала, что ей нет и не будет до него никакого дела. А он оказался… таким огромным. Дело было даже не в высоком росте Эйрика и крупном сложении; по всей его повадке, по голосу, по какому-то неуловимому чувству, которое он внушал, делалось ясно, что это значительный человек, наделенный сильной удачей.

– Нет, ты не должен умереть, – успокоила его Снефрид. Она не знала, что в эти мгновения Эйрик слышит именно тот ласковый молодой голос, который звал его во сне, и еще сильнее убеждается в верности своего решения прийти сюда. – И ты прав: твоя судьба приблизилась к важному перелому. Она нуждается в обновлении. Поэтому я позвала тебя… Ты здесь один?

– Не совсем. Со мной два телохранителя и Гримольв Бочка. Не знаю, помнишь ли ты его – он когда-то, лет десять назад, возил тебе подарки от матери и провожал тебя к ней на праздники. Я взял его собой, чтобы показал дорогу. Корабль стоит в Бычьем заливе, здесь полтора роздыха. Мы спрятали его в скалах и вчетвером пришли сюда. Никого не встретили, я думаю, меня никто не видел. И корабль я взял не свой, а небольшой и неприметный. Эти трое ждут на краю ельника над усадьбой, заодно присматривают, чтобы не было лишних гостей.

– Ты очень предусмотрителен… да это и не удивительно. Нам с тобой нужно кое-что сделать…

– Я готов, – Эйрик чуть привстал, но сел обратно, видя, что его вёльва не двигается.

В это мгновение Снефрид окончательно решилась. Она колебалась до последнего, колебалась, даже когда начала говорить. Но это движение, выражавшее спокойную готовность к немедленному действию и полное доверие к ней, ее убедило. За время разговора она пригляделась к Эйрику. Таким «питомцем» всякая кормилица может гордиться: мало того, что телом он само совершенство, так еще и храбрость, осторожность, присутствие духа в нем выше всяких похвал. Он даже не дрогнул, увидев в пустом доме призрачную женщину с черной маской вместо лица, будто и сам был сродни миру духов. Впрочем, он ведь не знает, что Хравнхильд мертва…

Вспомнив об этом, Снефрид глубоко вздохнула. Хравнхильд говорила ей, что нужно делать. Она все помнит.

– Сейчас я вернусь, – Снефрид встала и вышла.

У порога она огляделась, но никого не увидела. Кари где-то ходил, а люди Эйрика не показывались на глаза; если все так, как он сказал, то сейчас они находятся у нее почти над головой и наблюдают за двором сверху, со склона Еловой горы. Она прошла к погребу, надеясь, что Кари утром подоил коз. Так и есть: она нашла полгоршка свежего молока. Этого хватит.

С горшком в руках Снефрид вернулась в дом и налила немного молока в глиняную чашку.

– Ты, наверное, привык к более роскошной посуде? – Она покосилась на Эйрика сквозь прорези маски.

– Я привык к чему угодно, – спокойно ответил он, и Снефрид сразу поняла – это не преувеличение. – Приходилось есть из собственного шлема, а уж пить – сколько раз. Или с листьев. С камней. Из черепа врагов еще не пробовал, хотя… Жаль, Стюр и его братия почти все утонули. Достался бы мне его труп – сделал бы чашу из черепа, непременно.

Руки Снефрид, державшие горшок, слегка дрогнули. Не рассказать ли ему, какой опасностью ему грозит утонувшая Стюрова братия? Нет, не сейчас. Пришлось бы рассказывать слишком много, а он ведь еще и не знает, кто она на самом деле…

И надо ли ему это знать? Казалось невозможным сознаться этому большому, невозмутимому, могущественному человеку, что его судьба отныне в руках молодой неопытной ворожеи. Пока он принимал ее за Хравнхильд, Снефрид чувствовала себя немного увереннее.

Поставив горшок, Снефрид собралась с духом и принесла из седельной сумки жезл вёльвы. Ларец она оставила в усадьбе под охраной Мьёлль, но с жезлом не смогла расстаться, как будто он стал частью ее тела. Оказалось, правильно сделала.

– Встань, – тихо велела она.

У нее сильно билось сердце и в груди было такое ощущение, будто там плещется бурный и безграничный океан. Эйрик с готовностью повиновался. Она чувствовала: от так доверяет ей, своей воплощенной судьбе, сопровождающей его с рождения, что сделает что угодно, не спрашивая ни о чем. Снефрид это нравилось. Мелькнуло даже сожаление, что им предстоит так скоро расстаться, видимо, уже не на десять лет, а навсегда.

– Мне нужна твоя рубашка, – так же тихо сказала Снефрид.

Как она и думала, Эйрик без промедления и без вопросов расстегнул пояс. В теплый летний день на нем была только одна сорочка, и, живо ее стянув, он остался полуголым. Снефрид мельком подумала, что, прикажи она ему раздеться целиком, он бы и это сделал так же быстро и охотно. Зато сама она как-то неуместно взволновалась от этого зрелища – широкий крепкий торс, мускулистые плечи, довольно густые волосы на верхней части груди, более узкой полосой спускавшиеся к животу. От него веяло могучей мужской силой, и волна этого ощущения захватила Снефрид, путая мысли.

Эйрик подал ей свою рубашку. Начав ее сворачивать, она уловила запах, теплый запах тела; он показался ей приятным, притягательным, и от этого что-то тревожно и сладко зашевелилось в животе.

О Фрейя! Снефрид понимала, что это такое, но еще лучше понимала неуместность подобных ощущений. Конечно, такой мужчина любой женщине может внушить желание, даже не желая того. Особенно той, что уже четыре года живет без мужа и почти забыла, как оно бывает. Но это было бы совершенно лишним, даже если бы она сейчас и не притворялась «кормилицей» Эйрика, вдвое его старше, принявшей его на руки, когда он родился.

Одолеваемая этими мыслями, Снефрид придала рубашке вид опрятного свертка, похожего на спеленутого младенца. Это привело ей на память весь тот разговор с Хравнхильд, и невольно она фыркнула от смеха. Теперь, когда она увидела это «дитя», возвышавшееся над нею на целую голову и, должно быть, более чем вдвое ее тяжелее, все это стало еще смешнее.

– Ты смеешься? – Эйрик слегка удивился.

– Ты бы тоже засмеялся. Я подумала, что в прошлый раз, когда ты родился, я взяла тебя на руки, но теперь мне это было бы сделать затруднительно.

Эйрик тоже хмыкнул от смеха, но тут же предложил:

– Давай я возьму тебя на руки. Мне это будет не затруднительно.

Снефрид зашлась от хохота, прижала руки ко рту и наткнулась на жесткую кожу маски. Это ее немного отрезвило. Если она покажется слишком веселой, Эйрик может догадаться, что дело нечисто.

Хотя… он ведь не знает, какой была Хравнхильд. Со своей вирд-коной Эйрик обращался почтительно, но без робости, и Снефрид уже сомневалась, а есть ли на свете хоть что-то, способное нагнать на него робость. Такие чувства не для него, он перешел грань, куда им ходу нет. Хравнхильд бы это понравилось – она любила смелых людей.

– Мы сделаем по-другому, – ответила Снефрид, подавив смех. – Вот так.

Она села на помост, держа на руках свернутую рубашку, будто младенца. От рубашки исходил легкий запах тела – она не была сильно заношенной, для встречи со своей норной Эйрик догадался одеться в чистое, – и Снефрид наполняло впечатление, что она держит живое существо. Хотелось покачать. Сейчас раздастся младенческий плач…

– Подойди, – она кивнула Эйрику. – Коснись коленом моих колен.

Он исполнил это – с некоторой осторожностью, но от этого прикосновения Снефрид пробрала чувственная дрожь.

– Теперь встань на колени вот здесь, – она показала на пол возле себя.

Эйрик повиновался, и по его глазам ей показалось, что он тоже воодушевлен происходящим. Было достаточно светло, и она разглядела, что глаза у него глубоко посаженные, темно-серые. Он не пытался смотреть ей в глаза, но взгляд его, по неистребимому побуждению всякого мужчины, тут же упал на ее грудь, оказавшуюся прямо у него перед лицом. Особой пышностью груди Снефрид не отличалась, да и серое платье с глухим воротом ее надежно защищало, но она опять невольно вспомнила, что тогда сказала Хравнхильд.

Одной рукой держа рубашку, другой Снефрид взяла с помоста чашку с молоком. Вот бы он позабавился, если бы она сейчас вылила это молоко себе на грудь, как предлагала Хравнхильд. Но хотя в ней гуляла шальная отвага и готовность к безумствам, Снефрид понимала, что причиной этому невольное возбуждение, и не теряла власти над собой. Поэтому просто приложила чашку к груди – Эйрик при этом слегка переменился в лице, не отводя глаз от мягких округлостей, – а потом передала Эйрику.

– Пей. В этот день судьба твоя, Эйрик сын Анунда, начинает новую нить. Да будет она длинной, прочной и ровной, да будут благосклонны к тебе Девы Источника и Великая Диса, да отвратят они от тебя все зло вольное и невольное, все оковы, чары, хвори, да не покинет тебя удача во всякий час, днем и ночью, на суше и на море.

Когда Эйрик поставил пустую чашку на помост, Снефрид вынула из мешочка нить, которую сняла с прялки Хравнхильд, и размотала моток. Она сидела на этом самом месте, когда допрядала ее. Теперь она стала обматывать этой нитью Эйрика – начиная с шеи, потом грудь, потом руки. Для этого ей пришлось наклониться к нему вплотную, почти прижаться, иначе она не смогла бы окружить нитью его широкую грудь; она почти обнимала его, хотя и старалась прикасаться к нему как можно меньше. Невольно она приложилась грудью к его лицу и заметила, что он слегка подался вперед и быстро втянул воздух, вдыхая ее запах. Она отстранилась – запах молодой женщины мог выдать тайну подмены. Снефрид не сомневалась: Эйрик хорошо знает, как пахнут женщины! Но он ничего не сказал, а только, с каменным лицом, прикрыл глаза. Вот и хорошо.

– Да будешь ты неуязвим для всякого зла, видимого и невидимого, для меча, для стрелы, для копья, для наведенных чар, для чар, прилетевших по ветру, для чар, наведенных через воду, для чар, наговоренных на корень… – шептала Снефрид, сама наполовину опустив веки. – Да минуют тебя стрелы двергов, копья жен турсов, да прикроют тебя от внезапных болей прочные щиты дев шлемоносных…

Ее полнило то же чувство, что она испытала на кургане Хравна, когда Хравнхильд указала ей дорогу к Фрейе, – чувство пребывания на воздушных тропах, и близкое присутствие Эйрика очень этому помогало. В нем был могучий источник силы, которой сам он не мог пользоваться, но мог передать ей. Помогали и те тревожно-сладкие ощущения в теле, которые она было сочла неуместными, но они же и отвлекали мысли от ворожбы. Только бы не совершить какой-нибудь промашки…

Нить закончилась, когда Снефрид обмотала Эйрику левое запястье и завязала. Как будто она заранее знала, какой длины ему понадобится нить!

– Одевайся, – она подала ему рубашку. – Надевай прямо на нить и ходи так три дня. В ночь Середины Лета снимешь, чары уже будут закреплены.

Эйрик поднялся с колен и стал неторопливо одеваться. В его движениях Снефрид угадывала нежелание так уж быстро прекращать это странное свидание, которое отчасти и сама разделяла. Она видела, как его взгляд скользит по ее телу, будто мягко ощупывает. Едва ли им сейчас владеют похотливые помыслы; скорее недоумение и желание угадать правду. Он не может не понимать, что кое-что не вяжется. Снефрид обладала станом худощавым, но крепким; не очень большая грудь, не самая тонкая талия и неширокие бедра создавали довольно ровные очертания фигуры, гибкой и по-своему весьма прельстительной. В ней чувствовалась обильная женская сила, свежая, похожая на силу прозрачного горного ручья. Наверняка Эйрик хотя бы смутно улавливает несоответствие – этому телу не может быть почти пятьдесят.

Вот он застегнул пояс и посмотрел на нее.

– Я хочу тебя кое о чем попросить.

– О чем?

– Я знаю, что раньше такого не было, – несколько неуверенно проговорил Эйрик, оправляя пояс и волосы. – Но не могла бы ты… Я был бы рад, если бы ты сопровождала меня, пока мы не решим все дела с дедом. Если ты согласишься, я буду знать, что удача меня не покинет.

Снефрид молчала в изумлении. Сопровождать его? Да нет, она не может! Уже завтра Фридлейв должен отвезти ее… к матери Эйрика.

Только ей туда уже вовсе не надо, сообразила Снефрид. Раз она скрыла смерть Хравнхильд от самого Эйрика, открывать глаза его матери вовсе ни к чему. Значит, и показываться госпоже Алов не следует.

Но как же она тогда попадет в Альдейгью, чтобы оттуда двигаться дальше на поиски Ульвара?

Снефрид посмотрела на Эйрика, спокойно ждавшего ответа.

Глупо гоняться за эйриром серебра, когда перед тобой стоит целая марка, готовая к услугам.

– Сколько у тебя кораблей?

– Шесть моих и пять Торберна.

– Я поеду с тобой, если ты выполнишь одно условие.

– Конечно. Все, что смогу.

– Когда все закончится и вы решите свои дела с Бьёрном, ты отвезешь меня в то место, какое я укажу.

– Отвезу, само собой. Ты разве думаешь не возвращаться сюда?

– Думаю, что нет, – Снефрид подавила вздох. – Мне будет нужно сделать одно трудное дело, а для этого предпринять непростое путешествие.

– Охотно помогу тебе. Ты сможешь отправиться прямо сегодня, или тебе нужно время на сборы?

Снефрид немного подумала. Прямо сейчас она точно не может.

– Возвращайся сейчас к твоему кораблю и приходи сюда завтра в это же время. Я буду готова.

Эйрик наклонил голову в знак согласия и направился к двери. Взялся за косяк, потом обернулся.

– И знаешь что? Я рад, что наконец смог… ну, познакомиться с тобой по-настоящему. Мать говорила, что этого нельзя, но теперь я чувствую – это было нужно. С прошлого-то раза я ничего не помню… с первого и второго. Мне когда-нибудь можно будет… увидеть твое лицо?

– М-может быть, – Снефрид очень старалась, чтобы ее голос звучал твердо. – Но не сразу.

Когда она немного успокоилась, собрала свои вещи и вышла на двор, вокруг не было никаких следов чужих людей. Ярко светило солнце, от опушки леса брел Кари, нагруженный огромной охапкой сучьев, за ним трусила серая собака. Все было как всегда. Можно подумать, что эта встреча ей приснилась.

Снефрид уже сняла маску и убрала в мешок. Но вернуть прежний, обыденный взгляд на мир пока не получалось. Душа ее все еще была где-там, у корней Ясеня. И ждала нового случая окликнуть: «Эйрик!»

С удовольствием ждала.

* * *

Прежде чем покинуть Каменистое Озеро, Снефрид сделала еще одно дело. Трепет возбуждения пронизывал каждую жилку; никогда прежде она не ощущала ничего похожего, а значит, не только мужская привлекательность Эйрика так ее взволновала. Эйрик уже ушел, скрылся с глаз, но не проходило ощущение единения с ним и силой его предка-Фрейра, возникшее, когда он стояла перед нею на коленях, а она обматывала его чародейной нитью. То, что Снефрид приняла его нить, сказалось и на ней – теперь ее небесным отражением стала та, небесная спе-диса, которую Хравнхильд когда-то выпросила у Одина. Ощущение огромных, бушующих в крови сил не покидало Снефрид, эти силы искали выхода. Она знала, на что их направить.

Снефрид обошла дом, взобралась на пригорок, а оттуда по широкой доске перебралась на крышу. Вот она на том месте, где Хравнхильд приняла свой последний бой. Бессмысленно было искать на дерне следы пролитой в ту светлую ночь крови, но Снефрид казалось, эти капли покалывают ей ноги. В одной руке она держала жезл вёльвы, в другой – свой поясной нож. В таких битвах оружие не обязательно должно быть большим. Главное, что это оружие.

Повернувшись лицом на запад, куда уже начало клониться яркое солнце, Снефрид подняла руки и заговорила:

Вражий дух, что злобу сеял,

Боль тебе я насылаю!

Как вздымает ветер волны,

Как поглотит Хель рожденных,

Как мертвец застыл во мраке,

Как свинья ложится в лужу,

Как суда мотает буря,

Как огонь леса сжирает,

Как весной цветут долины,

Как Змея обвила землю,

Как в Валгалле пьют герои —

Так убьет тебя проклятье!

Так убьет тебя проклятье.

Так убьет тебя проклятье…[32]

Трижды она повторила последнюю строку, и каждый раз все тише и тише – будто затихающее эхо. Потом подула на все четыре стороны, а ветер уже подхватил проклятье и понес.

Где бы ни была сейчас та гнусная старуха, что умышляла на Эйрика, а сгубила Хравнхильд – проклятье настигнет ее и исполнится так же верно, как верны законы мироздания, перечисленные Снефрид.

Часть вторая

Глава 1

На седьмой день после падения с помоста на камни очага госпожа Трудхильд испустила дух. Уже несколько дней все в доме понимали, что оправиться ей не суждено, что ее служба дисам, норнам и конунгу окончена. Несколько раз она открывала глаза, но взгляд оставался бессмысленным, и в слабом лепете старческих губ даже родные дочери не могли ничего разобрать. Понимая, что скоро руки матери остынут, Бергдис вложила в них клок чесаной шерсти и веретено. Прясть, конечно, Трудхильд уже не могла, и Бергдис сжала ее слабые пальцы на этих орудиях, как близкие сжимают кисть умирающего старика на рукояти меча, чтобы он умер с оружием в руках и был принят Одином в Валгаллу.

Сделав это, старшие из помощниц Трудхильд – три ее дочери и сестра, – некоторое время смотрели на нее, будто ожидая, что привычные орудия ворожбы сотворят чудо и «малая вёльва» очнется. Ничего не произошло, ее руки и лицо остались неподвижны.

– Продолжай! – Сальдис, вторая дочь Трудхильд, взглянула на свою старшую сестру.

– Почему я? – Бергдис взглянула на тетку. – Это дело Льотунн!

Старуха Льотунн, на несколько лет моложе Трудхильд, слабо потрясла головой:

– Зачем я? Со мной того гляди случится то же самое, а это веретено не стоит перебрасывать из рук в руки, вам это не игрушка. Кто возьмет, будет владеть им много лет. А у меня уж нет этих лет в запасе, растрачены мои годочки…

– Тогда лучше ты! – Бергдис посмотрела на Сальдис. – Или Ярна. Вы моложе.

– Так не положено, чтобы младшие лезли вперед старших! – горячо зашептала младшая из трех, Ярнтруд. – Бергдис, бери ты! Ты не так уж стара и можешь еще лет двадцать прясть для конунга!

Однако Бергдис не пошевелилась. Странное и губительное происшествие с матерью смутило их и наполнило неуверенностью.

– Она получила веретено и нить от своей бабки, Унн, – шепнула Сальдис. – Думаю, передать она его должна кому-то в поколении внучек.

– И кто это будет?

– Думаю, Оддню – она старшая из потомства тетки Ботхильд. Я пойду позову ее?

Бергдис кивнула, и сестра вышла. Вернулась она в сопровождении Оддню – это была внучатая племянница Трудхильд, женщина лет тридцати, рослая, но из-за белесых бровей и ресниц очень бесцветная. За нею вошли и остальные четыре родственницы – еще две внучатые племянницы Трудхильд и две внучки. Теперь все девять помощниц «малой вёльвы» были в сборе. Самой старой из них была Льотунн, а самой молодой – Ингвёр, единственная дочь Бергдис. Имелись и другие девушки из рода старой Трудхильд, но они пока считались слишком молодыми для этих дел. Однако теперь одну из них, старшую годами, придется ввести в круг на замену той, что станет «малой вёльвой».

Девять женщин встали полукольцом перед ложем бесчувственной старухи. Ее руки, сложенные на клочке «волны» и веретене, слегка подрагивали, но в них эти священные орудия были мертвы.

– О Великая Диса! – вполголоса заговорила Бергдис, стоявшая в середине этого полукольца, и подняла над лежащей матерью свой «целящий жезл». – Славься, дочь Ньёрда, сестра и возлюбленная Фрейра, супруга Ода, дарительница золотых слез, летающая в соколином наряде! Если настало время для нашей матери Трудхильд, «малой вёльвы», наследницы Унн, перейти в число твоих прислужниц в светлом Фолькванге, помоги нам избрать для нее преемницу, чтобы не оборвалась нить конунга нашего, Бьёрна. Дай ей сил прясть судьбоносную нить, привлекать удачу, отгонять чары его врагов! Славься, Фрейя, Великая Диса!

– Славься, Фрейя! – в один голос подхватили восемь помощниц.

Бергдис оглянулась и кивнула Оддню. Трепеща, та приблизилась к ней.

– О Великая Диса! – начала она, и голос ее заметно дрожал. – Дай мне сил поддерживать, как то было устроено по твоей воле, долгую нить Бьёрна конунга, слышать голос его спе-дисы, живущей в твоем чертоге…

На этих ее словах Трудхильд на ложе вдруг дернулась и захрипела. От неожиданности женщины взвизгнули и подались прочь; этот хрип показался ответом на призывы, но ответом страшным, будто вместо светлой богини им отозвалось какое-то существо из темной Хель.

А старуха приподнялась на ложе; ее глаза распахнулись, бессмысленный взгляд уперся в стену. Она подняла руки; клок шерсти упал, веретено соскользнуло на пол и покатилось. Руки поднялись и ухватились за горло; выпучив глаза, она хрипела и словно боролась с кем-то невидимым. Старуха давилась, будто ее одолевали бесплодные рвотные позывы, раскачивалась, точно хотела соскочить и убежать, но не могла. Женщины жались к углам и стенам, на лицах был ужас, будто сама старуха вдруг превратилась в нечто ужасное. Трудхильд отчаянно и бесполезно боролась за жизнь; в покое раздавался сдавленный хрип, и никто не смел шевельнуться от ужаса перед незримым врагом, что сомкнул руки на горле старухи. Тянуло бежать прочь, но никто не смел шевельнуться.

Но вот Трудхильд упала спиной на подушку и замерла. На бледных тонких губах показалась пена. В покое настала тишина.

Через какое-то время гнетущей тишины Льотунн осторожно подошла и прикоснулась к руке своей сестры. Все ждали – не бросится ли на нее Трудхильд? Но та не двигалась. Льотунн пощупала жилку на запястье, потом наклонилась и прижалась ухом к левой стороне груди. Покачала головой и горестно вздохнула:

– Это все, девушки. Дух нашей Трудхильд умчался по воздушным тропам.

Медленно все приблизились и опять выстроились полукольцом. Только что их было в покое десять, и вот осталось девять живых женщин и один труп.

– Эт-то знак! – Бергдис одной из первых взяла себя в руки. – Великая Диса… прекратила мученья нашей матери и приняла ее к себе в дом.

У каждой мелькнуло в мыслях: это не Фрейя пришла за Трудхильд, а если Фрейя, то богиня обернулась к ним своей жестокой стороной. Но так же все отметили, что Бергдис нашла самые правильные слова.

– Может, все же ты возьмешь веретено? – дрожа, спросила Ярнтруд.

– Н-нет, – Бергдис мотнула головой, не без мысли о неприятной смерти матери. Ее тоже немного трясло. – Мы решили… нужна молодая женщина, которая сможет служить Великой Дисе и конунгу еще много-много лет. Оддню?

– Н-нет… – Та попятилась, кожей ощущая, что тот губительный дух незримо стоит у нее за спиной, дышит холодом в затылок. – Я не… Пусть кто-нибудь еще помоложе! Чтобы не пришлось еще раз… Чтобы она могла служить на самом деле долго! Хродню на семь лет меня моложе!

– Я не могу! – Хродню в испуге попятилась. – Вы с ума сошли! Какая из меня вирд-кона, я только вардлок петь умею!

– А ты, Гудда?

– Где мне с духами бороться, я со своими детьми управиться не могу!

– Посмотрите, на кого указывает веретено, – пробормотала Льотунн.

Все взглянули на веретено, выпавшее из рук старухи. Оно так и лежало на полу. Теперь, когда женщины вернулись к ложу, острый конец четко указывал на ноги одной из них.

– Ингвёр… – прошептала Бергдис.

Женщины помолчали. Ингвёр в изумлении озиралась и видела кругом знакомые глаза, выражавшие радость то того, что их эта беда миновала. Пока Трудхильд была жива и во всей славе, каждая из них, быть может, втайне мечтала стать ее преемницей. Но теперь, когда они своими глазами наблюдали последнюю схватку Трудхильд с духом-губителем, пришло опасение, что этот груз окажется уж слишком тяжел.

– Но я… – пробормотала Ингвёр, на самом деле не ждавшая для себя такой чести. – Я слишком мало знаю…

– Знаниями мы поможем тебе, – с облегчением сказала Сальдис. – Но спорить с выбором богини нельзя. Подними веретено и закончи то, что начала госпожа Унн.

Под молчаливыми взглядами Ингвёр подобрала веретено и волну. Просто держа клок шерсти в горсти – пряхи на пастбище, бывает, обходятся даже и без палки, – вытянула нить, прикрепила к веретену. Руки у нее дрожали, нить выходила неровная. Стиснув зубы, Ингвёр старалась овладеть собой. Она не была трусливой, но опасалась, что не справится. Она ведь думала, что если и унаследует эти орудия, то много лет спустя, после своей матери или тетки, когда наберется опыта и будет готова…

Но вот «волна» кончилась, на веретене появилось немного нити.

– Да поможет тебе Фрейя, и да будет отныне твое имя перед ликом Великой Дисы – Унн, – произнесла Бергдис, с гордостью и с сожалением глядя на свою дочь. – А теперь… – она запнулась, осознав, что уже не она здесь главная, и снова посмотрела на Ингвёр. – Что нам делать теперь, госпожа «малая вёльва»?

– Мы должны обмыть, оплакать и похоронить госпожу Трудхильд, – начала Ингвёр, прижимая к груди веретено. – И еще… уведомить конунга… и пригласить его к нам.

На нее внезапно накатило чувство собственной значительности – она опередила и собственную мать, и теток, и даже сестру бабки. Сама Фрейя указала на нее! Роилось множество новых мыслей, пронизанных гордостью и тревогой.

Только одна принесла некое успокоение, и как раз эта мысль была в ее новом положении совершенно неуместна. Ведь этот страшный случай приведет сюда не только старика конунга, но и еще одного человека, встреча с которым, может быть, окажется приятной…

* * *

Когда юный Идмунд сын Гардара снова примчался верхом в Уппсалу, конунга в гриде он не застал.

– Конунг хворает, ты разве не слышал? – с неудовольствием ответил ему Рэвкель, управитель. – Он у себя в спальном чулане и ни с кем не может видеться.

– Но у меня важнейшее известие! – взмолился Идмунд. – Важнейшее поручение от его молочной сестры, госпожи Трудхильд!

То, что конунг окажется хвор, он ожидал, и мать велела ему во что бы то ни стало добиться свидания. Идмунд знал – если он не пробьется к конунгу, того очень быстро постигнет участь Трудхильд.

– Мое известие поможет конунгу обрести здоровье! – дрожащим голосом, но с твердой волей добавил Идмунд. – Если ты меня не пропустишь, можешь считать себя его убийцей! И тогда уже на днях здесь станет хозяином Медвежий Эйрик, а это ни вам, ни нам ничего хорошего не принесет!

– Ишь ты как заговорил! – Рэвкель, здоровенный рыжий мужик с мясистым лицом и округлой бородой, упер руки в бока. Он был тем более недоволен, что сам боялся смерти Бьёрна и появления здесь Эйрика. – Да чем ему поможет ваша бабья болтовня! Если ты не хочешь видеть здесь Эйрика, то лучше ступай к месту сбора дружин, ты для этого уже достаточно взрослый!

– Я дам тебе вот это, – Идмунд вынул припасенное для этого случая серебряное кольцо из простого куска проволоки, – если ты проведешь меня к конунгу или хотя бы к Хольти Ловкачу.

– Ну, к Хольти могу провести, – буркнул Рэвкель, взял кольцо и разогнул концы, чтобы натянуть на свой толстый палец. – Так и быть. Ступай за мной. Все равно этому бездельнику делать нечего…

Проведя юного гостя в дом, у двери спального чулана Рэвкель сразу утратил свою самоуверенность и даже согнулся, когда осторожно скребся в дверь. Дверь тут же при открылась, в небольшую щель выглянул хмурый Хольти.

– Чего те… – начал было он, но тут увидел Идмунда и осекся.

Из-за спины управителя тот быстро закивал ему, сведя светлые брови. Идмунд, родной младший брат Ингвёр, был сильно на нее похож, с таким же округлым веснушчатым лицом и светлыми волосами, и при виде него озабоченность на лице Хольти немного смягчилась.

– Что случилось? – спросил он у юноши.

– Я должен поговорить с конунгом наедине, – зашептал тот. – Ну, без чужих ушей, тебе можно.

Хольти вышел и закрыл за собой дверь.

– Рэвкель, благодарю тебя, что проводил этого парня, но у тебя же много дел, дальше я сам с ним разберусь, – сказал он управителю.

Голос его выражал самую искреннюю, дружескую благодарность, но глаза оставались жестки и холодны. Никто не мог упрекнуть конунгова раба в непочтительности, но в дружелюбие его никто не верил, и эта неискренняя вежливость только добавляла ему недоброжелателей. Он, видно, нас за дураков считает, говорили в усадьбе.

Рэвкиль ушел, презрительно кривясь. Хольти огляделся, убедился, что совсем рядом никого нет, и придвинулся к Идмунду вплотную.

– Ну?

– Я должен сказать конунгу… – зашептал тот. – Мне велела мать…

– Говори мне. Если это то, что я думаю, то конунг может концы отдать от твоей вести. Она умерла?

Идмунд опустил глаза и только сжал губы, выражая горесть.

– Когда?

– Вчера под вечер.

– То-то его и подкосило, – пробормотал Хольти.

Несколько дней перед этим Бьёрн конунг лишь притворялся больным, чтобы выиграть время перемирия с Эйриком. Но вчера среди дня вдруг почувствовал такую слабость, что смог дойти от грида до спального чулана лишь при помощи Хольти, а там слег в постель. У него ничего не болело, просто его вдруг оставили силы.

– Я отжил… свой срок… – бормотал он. – Она… уже не тянет… и я… уйду за ней.

Слабым движением руки он потребовал, чтобы Хольти снял со стены один из его старых мечей и подложил рукоятку ему под руку. И руку почти не снимал, опасаясь, что смерть настигнет в любой миг. Оборониться от Хель у него уже не было сил, но когда великанша вытолкнет душу из тела, он хотел увидеть не ее, а Одина.

Хольти молчал, обдумывая, как ему теперь быть. Сказать конунгу – подтолкнуть его в объятия Хель. Молчать – тоже не поможет. Может, ему имеет смысл бежать, если он не хочет и правда уйти с господином в могилу. А этого Хольти вовсе не хотел, что бы ни думал об этом сам Бьёрн.

Может, пока он тут стоит столбом, конунг уже скончался и там за дверью лежит труп? Пробило холодной дрожью. Бежать надо, пока никто об этом не узнал, потом поздно будет. Обещания конунга взять его с собой всем известны, и уж Рэквель позаботится, чтобы они были исполнены.

– А новая «малая вёльва» у нас теперь Ингвёр, – прервал его раздумья шепот Идмунда.

– Что? – Имя девушки отвлекло Хольти от прикидок насчет бегства.

– Ингвёр взяла веретено. Теперь она – «малая вёльва» и конунгова вирд-кона. Она моложе всех, но они сказали, что такова была воля Фрейи.

– Так это что, – Хольти взял его за плечо, – у конунга опять есть вирд-кона?

– Ну само собой! Когда старая умирает, другая берет нить. Так заведено. Только никто у нас не думал, что это будет Ингвёр!

– Что же ты молчишь, болван! – бросил Хольти и, взяв за плечо, потащил Идмунда в спальный чулан.

Старый Бьёрн, к его облегчению, не лежал остывающим трупом, а повернул голову взглянуть, кто пришел.

– Конунг! – Хольти поспешно встал на колени возле ложа. – Разреши тебя поздравить! Отныне твоя вирд-кона молода, красива и полна сил. Тебя одолевала хворь, пока она была стара и слаба, но теперь все наладится. Вот-вот силы к тебе вернутся.

– Что такое? – проскрипел слабый голос. – Говори толком. Она жива?

– Конечно, жива, конунг. Ей всего двадцать лет, и она – самая прекрасная девушка Свеаланда. Фрейя не откажется от такого облика. Она будет хранить и оберегать тебя еще много-много лет.

– Что ты несешь, недоумок, – несмотря на слабость, Бьёрн ухмыльнулся дрожащими губами. – Помешался от радости, что нам уже готовят погребальный корабль?

– Корабль нам не понадобится. Ты ведь не собираешься умирать.

– Трудхильд помолодела? Окунулась в Источник Норн и выскочила молоденькой козочкой?

– Госпожа Унн всегда молода. И теперь у нее новое тело, полное сил.

Некоторое время Бьёрн молчал, прикрыв глаза. Потом открыл их.

– Так ее забрала Хель…

– У тебя есть вирд-кона. Молодая и сильная. Ты скоро поправишься.

Конунг еще помолчал.

– От них кто-то приехал?

– Да, вот этот лосось! – Хольти оглянулся на Идмунда и знаком подозвал его ближе; тот опустился на колени рядом с рабом. – Это ее родной брат.

– Чей?

– Госпожи Ингвёр, которая теперь госпожа Унн.

Бьёрн покосился на парня:

– Они велели еще что-то передать?

– Да, конунг, – робко зашептал Идмунд. – Моя сестра Ингвёр взяла веретено и готова тянуть дальше твою нить, но для этого тебе самому нужно… Они сказали, что Ингвёр взяла нить, но теперь ей нужно заново привязать эту нить к тебе. Не мог бы ты… Но я вижу, что не можешь… – удрученно закончил он.

– Я должен туда поехать?

Бьёрн помнил, что после смерти первой госпожи Унн его позвали в Дубравную Горку и заново обматывали нитью под пение заклятий.

– Они сказали, что так нужно…

– Что же ты не привез ее сразу сюда? – упрекнул его Хольти. – Вы могли бы догадаться, что конунг сейчас не в силах разъезжать!

– Ее нельзя сюда везти! Тогда все сразу узнают, что она – вирд-кона. А тут в Уппсале, мать сказала, есть друзья Медвежьего Эйрика, и если до него дойдет, кто такая вирд-кона конунга… Это же очень опасно для нее и для него!

– Да, ей сюда нельзя соваться, – подтвердил Бьёрн.

– Как-нибудь тайком… – начал соображать Хольти; в воображении его мигом возникла девушка, завернутая в плащ, которую он везет перед седлом, крепко обняв. – Я мог бы за нею съездить…

– Никто не поверит, что тебе досталась такая невеста! – хмыкнул конунг. – И что я на пороге Хель решил опять жениться – тем более.

– Мы скажем, что это невеста Бьёрна Молодого, – быстро подсказал Хольти. – Ему она как раз под стать.

– Нет. – Бьёрн конунг помолчал и подумал. – Нечего впутывать этого мальца, он ненадежен…

Пока конунг не встретится с новой вирд-коной, он не выздоровеет, а пока он не выздоровеет, ему не под силу поездки. Если же ждать слишком долго, то небесная нить оборвется и он просто умрет, на радость рыжему ублюдку.

– Мы сделаем по-другому, – сказал наконец Бьёрн. – Давай, снимай с меня эту сорочку… ее все равно пора бы постирать… и отправляйся с этим лососем. Скачи так, чтобы только ветер в ушах свистел. Приедешь к ним… а они тебе скажут, что дальше.

* * *

Услышав, что с Идмундом прибыл конунгов раб, Ингвёр испытала досаду. Три дня она провела в большом волнении, ожидая настоящего превращения в вирд-кону, для чего нужно свидание с «питомцем», и вот – вместо конунга приехал раб!

– Но почему Хольти? – возмутилась она. – Этот лосось не смог толком объяснить, что нам нужен сам конунг?

– Думаю, конунг не может сейчас покинуть дом, – попыталась успокоить ее мать. – Если он сильно расхворался… удача будет, если он доживет… Нужно побыстрее все сделать.

Это же подтвердил Хольти, будучи допущен в дом. У очага стояла Ингвёр – в новом синем платье, гордая и надменная, истинная норна. Среди бус ее ожерелья появились две новые подвески: одна изображала жезл вёльвы, а другая – маленький стульчик со спинкой, «сидение вёльвы».

Другие женщины, постарше, выстроились за ее спиной. По воле норн теперь она, самая молодая, заняла в этом доме главенствующее положение.

– Привет и здоровья тебе, госпожа Ингвёр! – Хольти знал, что теперь должен поклониться ей первой. – С большой печалью встретил конунг весть о том, что госпожа Трудхильд призвана Фрейей в число ее помощниц, а тебе он шлет свой почтительный привет и надеется, чтобы ты не хуже нее сможешь нести обязанности его вирд-коны и даровать ему еще много лет жизни и славы.

– Привет мой конунгу! Здоровье не позволило ему приехать самому?

– Увы, нет. С тех пор как госпожа Трудхильд исторгла свой дух, он не имеет сил даже встать с постели. Он очень ждет твоей помощи.

– Мы не должны медлить, – посоветовала Бергдис, видя на лице дочери досаду. – Иначе можно не успеть. Конунг дал тебе что-нибудь? – обратилась она к Хольти.

– Он дал мне свою сорочку и приказал ее надеть. Он сказал, что поскольку я принадлежу ему, то в его сорочке я буду все равно что он, только пошустрее, – добавил Хольти, видя удивление на лицах женщин вокруг.

– Так можно, – подтвердила Льотунн. – Не куксись, Инге, конунг ведь не жениться его прислал.

Ингвёр не выдержала и рассмеялась. Ей причиняло досаду, что в начале своего пути она не получит самого конунга. Она уже воображала, как славно будет ей, юной девушке, повелевать властным стариком; думая об этом, она чувствовала себя настоящей богиней. Конунг, правящий Свеаландом вдвое дольше, чем она живет на свете, выпивший жизнь нескольких своих младших родичей, переживший вот уже двух вирд-кон, станет малым ребенком в ее руках! От нее получит новую жизнь! Затесавшийся между ними раб казался ей совершенно лишним.

– Это не раб, это конунг, – терпеливо пояснила Льотунн. – Старый, как дубы на мысу у Кувшинковой заводи, и одновременно малый, как новорожденный. Ничего не выйдет, если ты будешь видеть в этом парне раба, а не конунга. Лучше забудь, что ты его знаешь. Соколиный убор тебе поможет.

Ингвёр только вздохнула и бросила на Хольти недовольный взгляд. Будь кто-нибудь другой, незнакомый человек, ей было бы легче видеть в нем конунга. Но не замечать Хольти ей будет трудно.

Хольти ждал снаружи, слушая, как внутри теплого покоя стучат бубны и раздаются знакомые вопли. Потом высунулась молоденькая девушка и позвала его – новая младшая из помощниц, сменившая Ингвёр.

С конунговой рубашкой в руках, Хольти вошел. В середине помоста стояло трехногое сидение, а на нем восседала «малая вёльва». Та же была синяя накидка, тот же соколиный убор – птица на голове, кожаная бахрома, закрывающая лицо. Но хотя Хольти не впервые увидел эту загадочную фигуру женщины-птицы, сознание того, что под всем этим ныне скрывается Ингвёр, почему-то лишь добавляло жути. Стройная даже под широкой накидкой, она была куда больше похожа на воплощение Фрейи, и ощущение присутствия божественных сил, под стук бубнов и пение женщин, стало острее прежнего. На него накатило чувство красоты и прелести, которую он знал, хоть сейчас и не видел, – и вместе с тем грозных сил женской ворожбы, которая гремела голосами бубнов и испускала вопли вокруг него. Такова Фрейя, что внушает восхищение и трепет, поглощает умирающих и возвращает их возрожденными в мир живых. У нее девять имен и девять обликов, и главная трудность в том, что не знаешь, какой она тебе явится.

Бергдис, не прерывая пения, кивнула ему: делай как уговорились. Глубоко вздохнув, Хольти положил конунгову рубаху на край помоста и стал развязывать пояс. Бой бубнов и пение отдавались в его жилах и костях; все в нем тряслось в этом колдовском ритме, и казалось, вот-вот его собственная душа улетит прочь, изгнанная ворожбой, а ее место займет душа конунга. Вот почему для этого нужен раб, у свободного так просто душу не отнимешь. Хитрый старый тролль…

Хольти снял свою сорочку и вместо нее натянул конунгову. Она плохо гнулась, и от нее веяло душным запахом стариковского несвежего пота. Но постирать ее перед обрядом было нельзя – со стиранной чары не сработают. Невольно кривя нос, Хольти одернул ее на себе – она была ему коротка и широка, – и направился к помосту. Не прислушиваясь к заклятьям, выпеваемым девятью женскими голосами, он следил только за тем, чтобы не споткнуться.

«Малая вёльва» на помосте отставила в сторону посох, которым тоже отбивала ритм, и поманила его ближе. Хольти видел свежие руки юной девушки, и эти руки слегка дрожали. Движение руки показало ему – встань сюда. Удары в бубны и напевы не прекращались, торопили, подталкивали. Хольти встал на колени вплотную к сидящей вёльве, прижавшись к ее бедрам. Оказавшись почти вплотную к ее телу, Хольти содрогнулся: его пронзил острый приступ влечения, а еще тревога, что это неуместное живое чувство помешает тому, что задумано. Вместо человеческого лица совсем рядом с его лицом была голова сокола; сама Фрейя в облике птицы смотрела ему в глаза, страх мешался с живыми порывами и боролся с ними. Это существо властно тянуло к себе, но что будет, когда он уступит и окажется в ее власти?

Не открывал глаз, Хольти смутно чувствовал, как эти же дрожащие руки обвиваются вокруг его шеи, потом груди, обматывая шерстяной нитью. От ритма бубнов его шатало, и кто-то подпирал его сзади, чтобы не упал. Потом его потянули назад, он отошел. Ритм бубнов стал замедляться.

Старый Бьёрн получил новый срок жизни. Но Хольти не мог отделаться от чувства, что это он родился заново, причем не рабом, а кем-то куда более значительным.

Назад его отослали на следующее утро, велев по прибытии в Уппсалу осторожно снять с себя нить, свернуть в клубок и отдать конунгу, чтобы носил при себе хотя бы три дня. Потом сжечь. Госпожи вёльвы он до отъезда больше не видел, да и не стремился к этому, но еще долго ему снились ее упругие теплые бедра и ощущение ее рук у него на шее…

Конунг к его возвращению в Уппсалу уже настолько оправился, что встал с постели и сказал, одобрительно похлопывая любимого раба по плечу:

– Отъезда наш в Валгаллу пока отложен. Но не грусти – это от нас не уйдет.

И впервые Хольти подумал: если в Валгалле будет хотя бы часть пережитого в доме вёльвы, то может, оно и неплохо.

Глава 2

Обрадованный своей новой бодростью, Бьёрн конунг готов был немедленно послать собранные корабли к Ольховому острову, где стоял с войском строптивый внук, но пришлось повременить: наступал праздник Середины Лета, обязательное перемирие, как и всякий священный день.

Эйрика этот день застал не там, где его полагал находящимся дед: примерно на переход севернее, на одном из скалистых остров Норрстрёма, на пути от Бычьего залива. Небольшой, на двадцать весел корабль, принадлежащий Сиггейру Ухмылке, на обратном пути принял двух женщин. Одна, немолодая рабыня с белесыми бровями и ресницами, ничьего внимания привлечь не могла, зато вторая… Закутанная в длинный серый плащ, несмотря на теплый день, она сидела на корме, возле своего большого ларя, ее волосы скрывал серый чепчик, а лицо – черная кожаная маска. При ярком свете глаза колдуньи в прорезях маски сверкали, как роса под солнцем, и у каждого из хирдманов на веслах от этого блеска мороз пробегал по спине, несмотря на усилия в гребле.

Только сам Эйрик конунг, сидевший на руле, на месте кормчего, поблизости от загадочной женщины, не проявлял ни удивления, ни тревоги. Его спутники рассказали, что он убедил «свою старую кормилицу» сопровождать его в походе; что ни говори, старая кормилица – самый подходящий спутник для конунга на войне! И с чего бы обычной кормилице скрывать свое лицо! Видно, эта кормилица их тех, что ради победы своего питомца способны наслать бурю на чужое войско. Как ее зовут, откуда она взялась – Эйрик предпочитал об этом молчать. Будто, как в сказаниях, раздобыл ее в каких-то темных пещерах, где она сначала пыталась его убить и съесть, но потом, побежденная в драке, смирилась и согласилась служить. От загадочной женщины ждали каких-то ужасных чудес, способных решить исход войны с Бьёрном, и старались поменьше на нее смотреть. Разговаривала она мало, только со своей служанкой и немного с конунгом.

В первую же ночь после встречи с Эйриком – последнюю ночь, которую Снефрид провела в усадьбе Лебяжий Камень и в своем родном краю, – ей приснилась Хравнхильд. Снефрид поразил ее облик: такой молодой она свою тетку не помнила. Она даже не сразу узнала ее в девушке моложе себя самой. Продолговатое свежее лицо, высокие скулы, из-за чего щеки кажутся чуть впалыми, черные брови дугой, яркие синие глаза. Распущенные темно-русые волосы окутывали тонкий стан, будто плащ. На ней было синее платье, а в руках сверкал жезл вёльвы, очень похожий на золотой. Вокруг него сами собой вились тонкие, полупризрачные, мерцающие золотые нити.

«Ты расправилась со старой Бьёрновой вирд-коной, – одобрительно сказала ей Хравнхильд. – Твое проклятье дошло до нее, она испустила дух, и больше старой грымзе не бормотать всякую бессмыслицу, взгромоздившись на помост, будто курица на ограду. Но у нее там целый выводок злокозненных баб. На замену ей выберут молодую девушку, и пока она слабее тебя. Но не упусти время – она честолюбива и будет стремиться нанести тебе поражение. Ты же особенно следи за тем, чтобы Эйрик не входил в «боевое безумие», пока ты не владеешь ключом от его духа Одина-Бурого. Это убьет его».

Проснувшись, Снефрид сначала вспомнила сон, а уж потом – вчерашние события. Мне снилась сама спе-диса Эйрика, поняла она. В облике Хравнхильд, чтобы ее легче было узнать. Хравнхильд призвала ее при рождении Эйрика, и та похожа на нее, только не стареет. Как красива была в молодости тетка – в те дни, когда ее пригласили в усадьбу Тюлений Камень, к первым родам молодой госпожи Алов. Сон этот принес Снефрид большое облегчение: она не одна, ее не оставят без помощи и совета. И какое счастье, что ей удалось истребить ту противную старуху и отомстить за Хравнхильд! Диса поддерживает ее, а значит, вчера она приняла верное решение, когда прикинулась своей теткой, да еще и согласилась сопутствовать Эйрику!

«Ты никак помешалась! – шепотом причитала Мьёлль, которой Снефрид еще вчера тайком все рассказала. – Он живо разглядит, что ты вовсе не Хравнхильд. Разве ты можешь и умеешь то, чему она научилась за всю жизнь? Да и куда ты с ним собралась! Он же воюет с конунгом! Его войско разобьют, его самого убьют, и куда ты денешься? Ты погибнешь! Не ходи никуда! С твоим приданым, да такая молодая и красивая, хорошего рода, ты живо найдешь другого мужа! Может, даже сам хёвдинг польстится, как сообразит, что у тебя теперь приданого два хутора, да еще те деньги…»

«С чего это его разобьют? – из всей этой речи Снефрид услышала только одно. – Эйрик – удачливый человек, по нему это видно! Если бы ты его видела, не сомневалась бы. И к тому же у него есть я! Хравнхильд сама выбрала меня и много лет уговаривала, значит верила, что я справлюсь!»

В тот же знаменательный день Снефрид объявила Фридлейву, что продает Оленьи Поляны и хочет получить деньги сейчас же. После этого она, дескать, думает остаться у госпожи Алов, поэтому ей нужно съездить домой и приготовить хутор к переходу в новые руки. Фридлейв несколько удивился такой поспешности, но согласился выплатить ей деньги, тем более что ради быстроты она немного сбавила цену.

Но вышло не совсем так. Вечером в Лебяжий Камень примчалась старая вдова Вефрид, по прозвищу Скади-Воительница. Вефрид было под шестьдесят, однако, сухощавая и подвижная, она летом бойко скакала верхом, а зимой ходила на лыжах. Овдовев лет тридцать назад, она одна вырастила шестерых детей. Теперь ей требовался хутор для отселения троих старших внуков, уже взрослых и буйных нравом, которые, как она рассказала Снефрид, до смерти ей надоели. Она предложила на тридцать эйриров больше и тем убедила Фридлейва отказаться от покупки. Деньги Вефрид привезла в седельной сумке, и сделка свершилась. Снефрид тайком вздыхала, думая, что в доме ее родителей вот-вот водворятся трое буйных парней, а потом и три вздорные жены, которых они непременно приведут, но для нее, пожалуй, дело обернулось удачно.

Увиденный сон развеял последние сомнения. Она одолела противницу Хравнхильд – старую Бьёрнову вирд-кону, а к тому же у нее есть помощница из живущих у Источника Норн.

До Оленьих Полян Снефрид и Мьёлль проводили два человека, и Снефрид попросила их приехать за нею снова через два дня. На хуторе были Коль и Барди, злодей убийца не застанет их врасплох, если вдруг вернется.

На самом деле Снефрид покинула родной хутор в тот же день. Она собрала в прочный ларь все имеющиеся деньги – вышло четыре с половиной сотни серебра, – свои украшения и лучшее платье. На дно запрятала загадочный ларец, причинявший столько беспокойства, зашив его в мешковину. Они с Мьёлль взяли Ласточку и Рандверова коня, нагрузили их пожитками и уехали в Каменистое Озеро. Зачем хозяйке и рабыне на теткин хутор, работники не знали, Снефрид не пускалась в объяснения. Когда Фридлейв начнет ее искать, она будет уже далеко. Возможно, никто в ее родном краю так и не узнает, куда же она подевалась. Но знать никому не надо: Вегард похож на человека, способного гнать добычу до самого Утгарда, и нельзя наводить его на след.

Чтобы больше походить на свою тетку, Снефрид забрала с Каменистого Озера некоторые ее старые вещи, которые не стала класть в могилу – повседневные платья из некрашеной шерсти и льна, грубую накидку. За годы они несколько приспособились к очертаниям тела Хравнхильд, и Снефрид надеялась, что они изменят ее слишком молодую фигуру. Прихватила и ту голубую шубу, которую подарила тетке госпожа Алов: это усилит сходство, хоть сейчас и не время ее носить. Однако с лицом Снефрид ничего не могла поделать, и пока приходилось оставаться в маске. Не могла же она изваляться в золе, чтобы никто даже не хотел ее разглядывать!

Когда они с Мьёлль приехали на Каменистое Озеро, Эйрик уже ждал там. С ним было пять человек и две лошади – видимо, раздобыл их где-то в жилье на Бычьем заливе, – так что своих Снефрид смогла оставить на попечение Кари. Эйрик ничуть не удивился, что у его вирд-коны есть служанка и пожитки, и велел своим людям погрузить все это на своих лошадей.

– Привет и здоровья тебе, Хравнхильд, – вежливо сказал он.

– И тебе, конунг. – Снефрид уже почти привыкла, что ее называют именем тетки. – У меня для тебя есть новость. Я говорила с твоей спе-дисой. Она сообщила, что старая вирд-кона твоего деда наконец мертва.

– Что? – Эйрик подался к ней. – Мертва! Ты убила ее? Да ведь ей же было лет сто!

В голосе его звучало восхищение, и Снефрид ощутила нечто вроде тревожной гордости: она совершила деяние, которое воин мог оценить по достоинству.

– Мне пришлось… схватиться с нею.

С непривычки Снефрид была скорее смущена своим подвигом, хоть и понимала его необходимость: если бы она не отомстила за Хравнхильд, в дальнейшей борьбе ей было бы не видать удачи.

– Это она наслала на тебя желание приехать в Уппсалу к Середине Лета, и вот ты здесь. Она плела чары, чтобы лишить тебя удачи, твою дружину – силы и отваги, ваше оружие – остроты. У меня не было иного выхода, чтобы остановить ее.

– Но это значит, что у старика больше нет вирд-коны? – Эйрик даже оживился.

– Есть. Когда одна умирает, другая перенимает нить. У нее были наследницы, и даже не одна. Однако новая Бьёрнова вирд-кона молода и неопытна. Она слабее меня, однако честолюбива и не оставит попыток навредить тебе. Ты говорил, что твой дед предложил перемирие? Не пора ли его заканчивать? Я не советую тебе, что делать с войском, я лишь сообщаю, что происходит у корней Ясеня.

– Случай был бы подходящий, но не в эти дни, – Эйрик указал на солнце. – Середина Лета. Завтрашняя ночь – самая короткая, и это время не для войны. Мы только завтра, может, к самому вечеру и доберемся до Ольхового острова, где войско.

И вот Снефрид сидит на корме двадцативесельного корабля и смотрит, как скользят мимо каменистые, поросшие сосняком и ельником берега, а нечастые домишки словно прилепились боком к отвесной скале и держатся чудом. Перемены в ее спокойной жизни произошли так стремительно, что Снефрид самой в них не верилось. Мысленно оглядываясь, она видела все на прежних местах – отца в Оленьих Полянах, живого и здорового, режущего благие заклятье на кусках кости и рога, Хравнхильд в Каменистом Озере. Почему же она сама покинула их и влечется куда-то в море, в обществе совершенно незнакомых мужчин, возглавляемых «морским конунгом»? Это казалось нелепым сном. Но потом вспоминались две свежих могилы – даже три, – и Снефрид понимала: другого выхода у нее не было. Хравнхильд, отец, Рандвер – смерть косила ее род и всех, кто ей близок. Останься она на месте – та же участь постигла бы и ее. Дико было думать, что родной дом, где прожили всю жизнь отец и мать, ей больше не принадлежит и вскоре туда вселятся три внука Вефрид Воительницы. Если бы не ларец, она могла бы остаться… Может быть, Фрейя послала бы ей какого-нибудь мужа…

Но зачем какой-нибудь, когда у нее есть Ульвар, тот самый, который привез домой этот загадочный ларец и обрек ее на все эти беспокойства? Денежный долг Фроди и Кальву! Война между Бьёрном конунгом и Эйриком! Не совершив сама никакой ошибки, Снефрид оказалась прочно впутана во все эти беспокойства. Три петли, три несчастья обрушились на нее разом, не оставив иного выхода, кроме бегства.

Первую ночь дружина провела на одном из необитаемых скалистых островков, где ничего не росло, кроме клочков мха, и для костра собрали плавник. Для колдуньи Эйрик велел соорудить небольшой шалаш, нарубив сосновых веток на берегу через пролив, а вход в него ее служанка завесила плащом. Сняв наконец плащ и маску, Снефрид поняла, что долго так не выдержит: она обливалась потом под своим колдовским нарядом, промокшая сорочка липла к телу, лицо чесалось под маской. Поход ожидался длинный, но невозможно все это время ходить в маске и кутаться в плащ!

Что же делать? Она не может состарить свое настоящее лицо на двадцать с лишним лет. Намазаться сажей и грязью мало поможет, да и противно. Как бы убедить Эйрика и прочих, что Хравнхильд, бывшая уже взрослой женщиной в день его появления на свет двадцать шесть лет назад, может выглядеть, как молодая? Колдунья она или кто?

* * *

В ту ночь ей снова приснилась Хравнхильд. Новое ее сообщение было иного рода.

«Ты ведешь себя совершенно неправильно! – смеясь, сказала диса. – Ты ведешь себя как Снефрид, молодая добропорядочная женщина, случайно попавшая на корабль с чужими людьми. В душе ты побаиваешься Эйрика и всего пути, на который встала. А должна ты вести себя как Хравнхильд – опытная колдунья вдвое старше, которая этого Эйрика видела и новорожденным младенцем, и молодым парнем. А он видел ее в самый страшный день своей жизни и до сих пор считает кем-то вроде норны Урд, подательницы жизни и смерти. Это ты должна говорить ему «не бойся». Подумай об этом, если хочешь и дальше притворяться твоей теткой!»

Проснувшись, Снефрид не сразу вспомнила, где находится. Тесный шалаш, покрытый сосновыми ветками. Она лежала на чем-то жестком: мох на гладкой скале был прикрыт лишь парой овчин, и она отлежала бока. Сквозь щели пробивался яркий свет, веяло запахом моря, раздавались крики чаек. Слышались негромкие мужские голоса, стучал топор. Она повернулась – рядом с нею, скорчившись под своим плащом, спала Мьёлль. Остальное пространство шатра занимали лари и короба с их пожитками.

Вспомнился сон, и Снефрид сообразила: диса права, а она ведет себя как дура. То есть совсем не как Хравнхильд, которая никогда ничего и никого не боялась. Уж конечно, она не боится Эйрика! Они почти не знают друг друга, но Хравнхильд всю жизнь следит за его судьбой и помогает ему. Два с половиной десятка лет она тянула нити ради его силы и удачи, и теперь ей должно быть очень любопытно, что за человек вырос из прежнего младенца. Если ее усилия не пропали даром, ей будет приятно это увидеть. Ей должно нравиться, каким стал Эйрик – отчасти в этом и ее заслуга. Хравнхильд не была общительной и приветливой женщиной, но с теми немногими, кто был ей по душе, держалась откровенно и дружелюбно – это Снефрид помнила по себе.

И как вела бы себя Хравнхильд, если бы не упала с крыши, не умерла и в ее домике Эйрик застал бы настоящую хозяйку? Ларец? Если бы Снефрид поддалась на уговоры и передала тетке ларец, Хравнхильд взяла бы его с собой. Рассказала бы она о нем Эйрику? Пожалуй, нет. Для блага Эйрика нужно, чтобы его враги не получили ларца, но ему самому он никак не пригодится. Значит, об этом ей и далее следует молчать. Но вести себя надо по-другому. Хравнхильд видела бы в Эйрике ребенка, хоть и выросшего. Она ему все равно что мать. Если бы она, Снефрид, видела перед собой двухлетнего, она ведь не боялась бы его?

Как же хочется вымыться! Островок был слишком маленьким, на нем нельзя было отойти достаточно далеко, чтобы искупаться не на глазах у всей дружины. Надо сказать Эйрику, чтобы для следующего ночлега выбрал кусок земли побольше…

– Я принесу тебе воды в ведре, – сказала Мьёлль, когда проснулась. – Там напротив острова в море впадает ручей, они все равно поплывут за водой.

Какое счастье, что с нею Мьёлль! Снефрид вовсе не принуждала и не уговаривала рабыню ей сопутствовать. Наоборот, предлагала отпустить ее на волю или передать любой хозяйке в округе, которая ей нравится. Та сама отказалась с нею расстаться. «Куда же ты поедешь одна! – шепотом восклицала Мьёлль. – Кто тебе рубашку постирает?» С самых юных лет не имея другой семьи, попав к добрым хозяевам, Мьёлль привязалась к ним, как к родным; Снефрид она знала с рождения, стирала ей рубашки еще в ту пору, пока Снефрид совсем не могла этого делать сама, и теперь, имея выбор, предпочла покинуть привычные края, но сохранить то последнее, что у нее было из семьи.

Пока Мьёлль ходила на разведку, Снефрид оставалась в сосновом шатре, за пологом из старого теткиного плаща. Хирдманы, спавшие прямо под открытым небом, частью на островке, частью на дне корабля, уже просыпались. Корабль сводили через небольшой пролив к земле и набрали в котлы и бочки воды из ручья. Мьёлль принесла воды в шалаш, и Снефрид смогла умыться без посторонних глаз и обтереться влажной тряпкой. От холодной воды она с ног до головы покрылась мурашками, но ощущение свежести взбодрило. Потянуло наружу, где уже было тепло от встающего солнца.

Снова надев маску и плащ, Снефрид вышла и села на мешок у входа в шалаш. С наслаждением вдохнула свежайший воздух раннего летнего утра. В десяти шагах на скале уже горел костер, запах соснового дыма мешался с морским ветром. Бесчисленные светлые блики играли на мелких волнах вокруг, будто улыбки морских великанш.

Первый, кого она увидела, был Эйрик. Вокруг костра уже сидели и полулежали человек десять хирдманов, еще столько же плескались в море. Люди Эйрика были для Снефрид на одно лицо, но сам он среди них ярко выделялся – высоким ростом, крупным сложением, длинными светло-рыжими волосами. Сейчас эти волосы были влажными – он, видимо, уже успел искупаться. Сорочки на нем не было, и все хирдманы видели, что его торс и руки обвивает белая шерстяная нить. Сегодня третий день, как он ее носит. Снефрид мельком пожалела, что не вышла из шалаша чуть раньше, но и обрадовалась этому. Она отгоняла мысли о том, чего еще может потребовать их странный союз, но из-за них Эйрик внушал ей больше любопытства. Даже спе-диса в первом сне ей напомнила: нить – это еще не все…

Завидев «госпожу кормилицу», к ней приблизился Вальди – оружничий Эйрика, она его уже знала, – и почтительно предложил миску каши.

– Попроси конунга подойти ко мне, – велела ему Снефрид из-под маски.

Услышав, что госпожа зовет, Эйрик из вежливости надел рубаху, лежавшую рядом с ним, и подошел. Знаком Снефрид предложила ему сесть на мох перед нею.

– Посиди со мной, Эйрик, – ласково и немного насмешливо, как говорила с нею Хравнхильд, сказала она. – У меня еще не было случая как следует тебя разглядеть. Ты так вырос! – Она засмеялась будто в удивлении. – Расскажи мне, как ты жил. Я кое-что слышала от твоей матери, но я бывала у нее только раз в год, на йоль. Помню, как-то у нее рассказали, будто лет пять или шесть назад ты разбил каких-то викингов, кажется, их вождя звали Стюр Одноглазый.

– Да, было такое, – Эйрик кивнул. – Шесть лет назад… Этот Стюр был человек очень известный. Родом он норвежец, и кажется, даже был конунгом в своем фюльке, но потом его земли понадобились Харальду сыну Хальвдана, и сражение ему Стюр проиграл. Даже лишился глаза в битве, но он был еще слишком молод, чтобы сдаться. И тогда он сказал, что отныне станет конунгом широкосинего моря, никогда не станет ночевать под закопченой крышей и все такое. Набрал себе дружину таких же отморозков, из обиженных Харальдом, у кого на земле ничего не осталось, и стал разбойничать. Поначалу, говорят, нападал только на корабли и земли людей Харальда, а потом на кого попало, и скопил немало сокровищ. Не боялся он ни людей, ни богов, даже святилища, говорят, грабил. До Уппсалы, конечно, ему было не добраться, а вот в Каупанг он однажды наведался в тамошнюю священную рощу. А уж курган какой-нибудь старый вскрыть ему было что орех разгрызть. Я тебе покажу, у меня на Ольховом острове, где все вещи, есть один меч из той добычи, я думаю, Стюр его из могилы и добыл. Сейчас таких никто не делает. Он похож на франкский, как куют на Рейне, но у него яблоко рукояти отделано красной эмалью и гранатам, все красное и блестящее, как кровь, и сбоку приделано как бы кольцо. Но оно ни для чего не нужно, а говорят, если коснуться раны этим кольцом, то она исцелится. Не знаю, правда или нет. Клинок тоже отличный, по долу идет узор. Только я им не пользуюсь, он для меня коротковат…

Эйрик рассказывал неторопливо, не как любитель поболтать, но уверенно, как человек, знающий, что хочет сказать. Снефрид на самом деле была рада узнать получше, что за случай привел в их края сначала Хаки, а потом Вегарда. Пока она ела осторожно кашу, отвернувшись и немного сдвинув маску вверх, Эйрик рассказывал про свое столкновение со Стюром: после него знаменитый конунг-разбойник отправился на дно своего владения, широкосинего моря, уступив славу Эйрику – человеку, весьма на него похожему, строго говоря.

– О Фрейр! – Рассказ и правда поразил Снефрид. – Но если это произошло шесть лет назад, то тебе было всего двадцать!

– Да, так выходит. Альреку восемнадцать, а Сигурду семнадцать. Он к тому времени был уже человеком опытным, но Один решил призвать его к себе… У него ведь не было своей вирд-коны? – Эйрик бросил на маску Снефрид короткий вопросительный взгляд.

– Я гадала заранее, еще когда твоя мать тебя носила. – Здесь Снефрид могла рассказать ему чистую правду, которую знала от Хравнхильд. – И руны сказали, что ее первый ребенок вырастет выдающимся человеком, проживет долгую жизнь, станет конунгом, будет иметь обширные богатые владения и многочисленное потомство. Когда ты родился, я призвала Фрейю и норн, и они привязали твою нить к палатам луны. По этой нити сошла спе-диса, та, что относит мои заклятья к Ясеню и врезает в его кору. Но для твоих братьев сделать того же не удалось. Им не была суждена такая же славная судьба. Но если Сигурд добился славы собственной доблестью и был избран валькирией, нам не стоит его жалеть.

Снефрид заметила, что во время разговора Эйрик не смотрит ей в лицо – то есть в маску, но бросает внимательные взгляды на ее тело. Сначала она удивилась и даже слегка встревожилась. А потом сообразила. Будучи взрослым, он виделся с Хравнхильд один раз – девять лет назад. Но ее лица не видел – на ней была эта же маска. Зато все остальное, надо думать, видел. И это все остальное сейчас пытается узнать. Снефрид пробрала тревожная дрожь. Она плохо помнила, как выглядела Хравнхильд девять лет назад. Та не растолстела, не стала горбатой, но, конечно, юной стройностью и тогда не отличалась. Грудь у нее всегда была побольше. Что если Эйрик все-таки разглядит разницу?

Ну что ж, раз опасность существует, лучше идти ей навстречу, не дожидаясь, пока сама подкрадется. Хравнхильд наверняка рассуждала бы именно так.

– Ты хорошо помнишь тот раз? – полушепотом спросила Снефрид и поставила пустую миску на камень.

Эйрик слегка вздрогнул. Она угадала: он тоже думал про «тот раз».

– Н-нет, не слишком, – ответил он так же тихо, не глядя на нее. – Я же был… не в себе. А во мне был он. Один-Бурый. Это же было под самый конец. Я прошел через смерть и в самом конце увидел… женщину. Ты была в маске, но я ее почти и не заметил. Так и так в глазах темно. Да мы знали, – он понизил голос совсем до шепота, – что в конце, кто дойдет, будет женщина, только притворялись, что не знаем. И как я тебя увидел, я понял – это все, я прошел! Я дошел до конца, и я жив! Такая радость… сколько я еще мог радоваться. Потом помню, я лежу на спине, а маска надо мной… Кто-то кричит или рычит… и не понимаю, что это я сам. А потом будто в голове жидкий огонь… заливает все… и пустота. Все мои силы последние на это ушли. Лежу и не могу даже пальцем шевельнуть. Потом я вроде заснул… А очнулся уже как обычно. Ты была последним, что я в тот раз видел, и мне долго еще потом снилось… Эта черная маска, будто лицо Хель, и она сидит на мне верхом…

– Не бойся меня! – ласково сказала Снефрид.

Она придвинулась к Эйрику, оперлась одной рукой на его широкое плечо, а другой ласково провела по волосам, еще слегка влажным. Ей и правда стало его немного жаль. Посвящение – маленькая смерть, Один заплатил за свои знания девятью днями мучения на Ясене, а Фрейр за любовь Герд – девятью ночами трудного пути. Эйрику, как и другим берсеркам, их силы не даются даром. Тот, кто не хочет платить, остается не хозяином, а рабом своего зверя и живет очень недолго. Теперь-то Эйрик давно уже ничего не боялся – ни Стюра Одноглазого, ни тролля лысого, ни самого Мирового Змея. Тот страшный день уничтожил его страх, оставил только разумную осторожность и умение оценивать соотношение сил. А увидев Хравнхильд – ту самую женщину с черной маской вместо лица, – он вспомнил себя, семнадцатилетнего и такого слабого по сравнению с нынешним, и тот ужас, который сумел преодолеть, чтобы родиться другим человеком.

И он ничуть не удивился, услышав, что она просит не бояться ее.

– Так сложилось, что нам придется какое-то время провести вместе, – говорила Снефрид, мягко лаская его, запуская пальцы в волосы. – Но не тревожься, вдвоем мы одолеем перелом судьбы и закрепим нашу удачу.

От испуга перед собственной дерзостью у Снефрид что-то обрывалось в животе, но она терпела, не теряясь; она была уверена, что Хравнхильд вела бы себя именно так. Эйрик не возражал против ее ласк, даже немного запрокинул голову, прикрыв глаза, и было видно, что ему это приятно. Снефрид, пользуясь случаем, разглядывала его лицо: хоть и правильные, черты его были слишком тяжеловесны, чтобы считаться красивыми, глубоко посаженные глаза придавали лицу что-то медвежье, но ему это шло. Золотистый цвет бороды его весьма красил. Снефрид ощущала все сильнее, как ей повезло: о таком питомце приятно заботиться. Она провела пальцами по его лицу, коснулась угла рта; Эйрик сглотнул. Снефрид ощущала, что его это возбуждает, чему помогало и воспоминание. Рядом с ним опять была та женщина, связанная с памятью ужаса и азарта, борьбы и преодоления, боли и наслаждения, всплеска нечеловеческой силы и ярости. Жажды убийства, последние капли которой были растрачены на любовь. Радости жизни, ждущей за воротами мира мертвых. Ее пугали те силы, которые она сама же старалась вызвать, но она понимала, что, входя в эти воспоминания в новом, сегодняшнем облике, овладевает самым важным в его душе.

– Я не боюсь, – тихо ответил он, не открывая глаз. – Я ведь уже давно не младенец… и мне даже не семнадцать.

Потом он повернул к ней голову и открыл глаза.

– Тебе обязательно быть в маске и сейчас?

– Да. – Снефрид отдернула руку и отодвинулась. – Сейчас у нас непростое время. Твой дед жаждет тебя уничтожить, и его вирд-кона ему помогает. Старая тварь была лет на пятьдесят старше меня и накопила много силы, но она изжила свой век. Мы схватились с нею… на крыше моего дома, несколько дней назад. Она пустила в ход когти…

У Снефрид оборвался голос; снова накатили ужас и боль, испытанные при виде тела Хравнхильд на камнях, ее остановившегося взгляда. Какими синими были ее широко открытые глаза, устремленные в небо! Сейчас Снефрид испытала новую боль оттого, что тетка не вышла живой из той схватки, которую она, Снефрид, могла лишь воображать. Вдруг показалось, что она обязана не только выполнить долг Хравнхильд перед питомцем, но и дожить за нее ту часть жизни, которой враги ее лишили.

– Но теперь этой троллихи нет в живых, – голос Снефрид окреп, хоть и говорила она по-прежнему очень тихо. – А я пока вынуждена пребывать между жизнью и смертью, поэтому должна девять дней и ночей носить маску. Но уже скоро этот срок выйдет.

– Я… могу как-то помочь тебе? – Эйрик накрыл рукой ее руку.

Снефрид чувствовала, что он понял ее боль и решимость. Увидел в ней не только свою «кормилицу», но и отважного бойца, на своем поле не уступающего ему самому.

– Не скажу тебе, что опасности совсем нет, но мы справимся. Ты говоришь, к вечеру мы будем на острове, где все твое войско? Этот остров достаточно велик? Мне нужно будет место, где я смогла бы уединиться. В эту ночь мне нужно будет сделать кое-что необычное.

– Он довольно большой, там есть усадьба, два или три хутора, есть рощи и даже пара озер. Тебе нужно какое-то особенное место?

– Такое, где есть выход к воде, скрытый от глаз. Свершится нечто удивительное, но такие дела не терпят чужого любопытства.

Эйрик кивнул и ушел к дружине. Все поели, пора было отправляться. Снефрид плотнее завернулась в плащ. Ее немного трясло от волнения, но она чувствовала, что теперь делает все правильно: для себя, для Хравнхильд и для Эйрика.

И наконец она придумала, как избавиться от опостылевшей маски.

* * *

Весь день – самый длинный день в году – корабль шел через протоки между скалами. Это уже был Норрстрём, как объяснил Эйрик, поток, соединяющий Логринн-Озеро с морем, но разница была не особенно заметна. Когда вошли в Норрстрём, за скалами ветер упал, хирдманам пришлось взяться за весла. Ближе к вечеру над каждым из обитаемых островов и островков появился дым, заблестел на высоких скалах огонь – люди зажигали священные костры летнего солнца. Близ островов на волнах качались венки из цветов и зелени – иной раз огромные, такие, что переносить их нужно было втроем, – брошенные в дар Ньёрду и морским великаншам.

Под вечер наконец пристали к Ольховому острову. Сквозь прорези маски Снефрид наблюдала за десятком больших кораблей у берега, сотнями людей. Бесчисленные шатры и шалаши, костры, стойки для щитов внушали ей робость. Столько народу сразу она видела лишь несколько раз в жизни, когда ездила с отцом в Уппсалу или в Бьёрко. Но здесь все эти люди были мужчинами – ни стариков, ни подростков, только мужчины подходящего для войны возраста, и хотя иные из них уже поседели, их нельзя было назвать старыми. Морских боевых кораблей Снефрид вовсе никогда не видела, и они поразили ее своей величиной и грозным видом. Понятно, почему они носят имена змеев и драконов – легко было увидеть в них настоящих чудовищ, Мирового Змея, всплывшего со дна морского.

Для начала Снефрид проводили в усадьбу, где стоял Альрик сын Анунда с ближней дружиной. Это оказался приятный на вид парень, лицом красивее, чем Эйрик, и на несколько лет моложе; на «госпожу Хравнхильд» он смотрел вытаращенными глазами и едва решился с нею поздороваться. Потом она ушла в женский покой и там, спрятавшись в угол и повернувшись спиной, сдвинула маску вверх, чтобы наскоро поесть хлеба и сыра. После дня пути Снефрид была голодна, а самое важное ей еще только предстояло.

Близилась ночь, но небо оставалось таким же светлым. На выгонах возле хуторов тоже разожгли высокие костры, там толпился народ, раздавалось гуденье рогов и веселый говор. Даже присутствие чужого войска не отменяло праздника, к тому же священное перемирие охраняло жителей. Многие из хирдманов ушли к хуторам, посмотреть на круговые пляски местных женщин и помериться силами с местными мужчинами.

Выйдя из женского покоя, Снефрид увидела Эйрика: он сидел за столом среди дружины и раздавал хирдманам куски бараньей туши, зажаренной в честь праздника. Заметив Снефрид, он встал и знаком пригласил ее поближе: подойти к ней самому ему мешал стол и теснота.

– Готово мясо – выбрать тебе кусок?

– Не сейчас, конунг. Я должна ненадолго уйти. В эту ночь должно свершиться нечто… о чем тебе не стоит знать заранее. – Снефрид говорила негромко, и Эйрику пришлось наклониться к ней, чтобы не упустить ни слова в общем шуме. – Надеюсь и верю, что ты не утратишь присутствия духа. Когда я вернусь, увидишь, что будет.

– Это… не опасно?

– Ни для кого, кроме тех, чей дух слишком слаб для таинств, – загадочно сказала Снефрид. – Но среди нас таких нет. Жди, и ты увидишь, какие чудеса способны даровать нам боги в эту священную ночь.

С этими словами она удалилась, закутанная в серый плащ и в сопровождении Мьёлль с коробом за плечами. Хирдманы и сам Эйрик смотрели колдунье вслед, пока она не скрылась за дверью. У хирдманов вид был удивленный, а у Эйрика – задумчивый. В ее голосе он услышал обещание чего-то приятного и терзался любопытством, что же это может быть.

При новой встрече вирд-кона произвела на него такое впечатление, что он три дня не мог в нем разобраться. Многое в ней совпадало с его воспоминаниями – маска, голос, ласкающие прикосновения рук. Но многое казалось совсем иным. Или он просто не помнит? Он не видел ее лица, но в ней чувствовался веселый нрав и твердая воля, сплав нежности и суровости. Она напоминала ему тот старинный франкский меч – острота разящей стали и при этом чарующая глаз тонкая роскошь отделки. Фрейя имеет девять обликов и девять имен; жуткий облик Хравнхильд, колдуньи-медведицы, он уже видел. Зрело в душе нетерпеливое ожидание – не окажет ли она ему милость появиться в более приятном облике? И каков же он окажется?

* * *

Выйдя из усадьбы, Снефрид и Мьёлль направились в другую сторону, подальше от многолюдства. Хозяйка объяснила им дорогу к лесному озеру среди сосняка. Туда вела заметная тропа, но, добравшись до воды, они довольно долго шли вдоль берега, выбирая подходящее место. Снефрид вспоминала последний разговор с Эйриком. Ее беспокоило сомнение, убедит ли его «колдовство», плоды которого она собиралась сегодня же ему предъявить, но она гнала прочь малодушные мысли. Хравнхильд не тревожилась бы, а радовалась тому, что сотворит. Гордилась бы и ликовала. А что колдовство исполнится, сомневаться нечего.

Озеро с каменными берегами окружал старый сосняк; местами огромные камни громоздились у воды, не давая к ней подойти, а в более пологих местах от берега целым полем тянулись широкие листья кувшинок, будто зеленые маленькие блюда. Перевалило за полночь, но солнце только садилось, было почти светло, небо оставалось бледно-голубым, облака – белыми, с чуть посеревшими брюшками, а на востоке было разлито яркое жидкое золото, отраженное водой. Всякая женщина станет молодой и прекрасной, если в ночь Середины Лета искупается в этом жидком золоте!

Наконец они наши то, что нужно – за мысом, где сосны близко подступали к воде, но туда можно было легко спуститься по плоским камням. Камни лежали и в озере, хорошо видные под прозрачной водой. Оставив вещи под соснами, Снефрид наконец сняла маску. Еще раз внимательно огляделась – никого. Тогда она разделась, распустила волосы и вошла в воду.

Поначалу показалось холодно, но кожа быстро привыкла. К тому же Снефрид не полезла далеко от берега, а села на один из больших плоских камней под водой, так что оказалась в воде по плечи, но эта вода, за день нагретая солнцем, была теплее, чем в более глубоком месте. Наконец-то она смыла с себя весь пот и грязь, приставшие к ней за последние нелегкие дни.

Подумать только – перед этим она мылась в бане родного хутора, на берегу небольшого озерца, которое так и звали Банным. Теперь она моет волосы в воде неведомого озера на расстоянии двух морских переходов. И ведь это только начало! Первый крошечный шаг на длинном пути! Предстоящий путь к границам Утгарда казался Снефрид бесконечным, особенно потому, что она слишком плохо его себе представляла. Она запомнила главные цели на этом пути: Альдейгья, Хольмгард, Бьюрланд, Силверволл. В Альдейгью нужно плыть по морю, в этом она полагалась на Эйрика. Там ей расскажут, как попасть в Хольмгард, где живет конунг Гардов, а он уж верно знает дорогу в Бьюрланд, с которого собирает дань. Снефрид понимала, какое множество опасностей поджидает на этом пути одинокую молодую женщину. Даже будь она невзрачной, как Торгерд Мышка, и это не избавило бы ее от опасности быть изнасилованной, ограбленной и проданной в рабство, встреться на ее пути дурные люди. А для такой яркой женщины, как она, привлекающей все взоры, эта опасность еще выше. Но нельзя же весь путь проделать в маске! Придется постараться, чтобы иметь дело только с такими людьми, которым можно доверять.

Мьёлль уже вымылась и ушла в сосняк вытираться и одеваться, а Снефрид все еще полоскала волосы в прозрачной воде, радуясь, что уже сегодня сможет предстать вперед людьми без опостылевшего плаща и маски. Обнаружив, что замерзла, она встала и стала отжимать волосы. С них текли потоки, возвращаясь в озеро, и Снефрид сама себе напомнила лебедя, плещущего крыльями среди воды. Она как те девы из преданий, которые прилетают к озеру птицами, сбрасывают оперение и превращаются в красавиц. Эти-то предания и навели ее на мысль, как объяснить свое волшебное превращение. Как ей повезло, что все это случилось накануне Середины Лета!

Может ведь так быть, чтобы могущественной чародейке надоело быть старой? Не зря всеискусных жен, в число которых она вступила, еще называют «изменяющими облик».

Тщательно выжав воду, Снефрид выпрямилась, запрокинула голову и потрясла волосами, стряхивая последние брызги. Потом повернулась и двинулась к берегу, внимательно глядя под ноги. Ее снятая сорочка лежала на ближнем камне, где она ее оставила, чтобы можно было вытереться и уж потом надеть чистую. Осторожно ступая меж округлых валунов на дне, Снефрид выбралась на сухой камень, взяла сорочку, завернулась в нее… и увидела, подняв глаза, что в трех шагах, чуть выше, под соснами стоит Эйрик и зачарованно смотрит на нее.

В первый миг Снефрид вспыхнула от неожиданности – ее застали слишком рано. Потом порадовалась, что это именно Эйрик, а не кто-нибудь другой, незнакомый.

О Фрейя! А ведь он, похоже, давно тут стоит! Снефрид было смутилась, но потрясенное лицо Эйрика вдохнуло в нее уверенность.

– Что ты здесь делаешь? – строго спросила она, глядя на него снизу вверх. – Я ведь сказала тебе ждать, пока я вернусь.

– Хравнхильд… – хрипло произнес Эйрик, отчасти как вопрос. – Это же ты…

О Фрейя! Это для Снефрид они знакомы уже три дня, а Эйрик видит ее по-настоящему в первый раз! Это как при их встрече на Каменистом Озере – благодаря маске он сразу узнал Хравнхильд в хозяйке домика, а Снефрид пришлось подождать, пока он назовет ей свое имя.

– Конечно, это я, – ответила она, будто иначе и быть не может. – А ты думал, что наткнулся на Эльрун или Сванхвит[33]?

– Я…

Эйрик явно не мог справиться с растерянностью. Снефрид надоело смотреть на него снизу вверх, и она сделала шаг вперед, на более высокий камень. Эйрик подался ей навстречу, протягивая руку; не подумав, она уцепилась за нее и позволила втащить себя на каменную плиту под соснами. По мокрому телу от ветерка побежали мурашки. Но, вместо того чтобы выпустить ее руку, Эйрик, наоборот, второй рукой обхватил ее за талию.

– Как это вышло? – пробормотал он, вплотную разглядывая ее лицо, мокрые волосы, шею, обнаженные плечи и руки, придерживающие сорочку на груди. – Ты… изменила облик?

От его объятий ей стало теплее, но накатило волнение и оттого растерянность. Казалось, с такого близкого расстояния он разглядит все ее тайны!

– Как ты догадался, что это я? – Снефрид отстранилась и прищурилась, отважно глядя ему в глаза.

То, что на ней больше нет маски, поначалу смущало ее больше, чем то, что из одежды тоже ничего нет.

– Я увидел твою служанку… и твою одежду, тот серый плащ, чепчик, маску… А потом увидел в воде… мне показалось, это лебедь, но потом разглядел – это женщина. Тут не может быть больше никого… Это ты…

Думай как Хравнхильд, уже привычно велела себе Снефрид. Она же продумала все заранее. Только что ей было почти пятьдесят, и вот она выходит из воды молодой стройной женщиной, на которую можно смотреть не иначе как с восхищением. Сама она, еще не побывав старой, не смогла бы отнестись к этому так, как ее тетка. Но Хравнхильд на ее месте, избавившись от седины в волосах, дряблой кожи, морщин на шее и складочек на боках, заполучив опять плоский живот, упругие бедра и белую девичью грудь, испытывала бы только ликование и гордость.

Снефрид торжествующе улыбнулась и расправила плечи. Эйрик жадно, с неприкрытым любопытством разглядывал ее лицо, и в глазах его проступало восхищение, смешанное с потрясением. У нее было именно такое лицо, какое положено иметь норнам, дисам, валькириям и богиням – строгое, уверенное, но при этом маняще-прекрасное. Казалось, встреть он ее где угодно – сразу понял бы, что это не простая женщина. Правильные, хотя и жестковатые черты, слегка изогнутые светлые брови, нежный румянец на белой коже продолговатого лица. Маленькая горбинка на прямом носу придает чертам изящества. Взгляд серебристых глаз решительный и твердый, в нем чудится холод клинка, но от вида ярких губ охватывает жар. Она словно бы намеренно отталкивает, но от этого к ней сильнее влечет. Губы сложены строго, но мерещится в них тень насмешливой улыбки; глаза пристально прищурены, но на дне их таится лукавый вызов. Бесконечно можно смотреть в эти черты, в эти глаза, пытаясь разгадать тайну ее благосклонности. Такая красота может быть рождена только на небе; к ней боязно приблизиться и невозможно ее покинуть.

Но его вирд-кона оказалась не просто красивой. Женщина, принимавшая его при рождении, стала выглядеть так, будто моложе его на несколько лет.

– Какие у тебя глаза… – На миг Эйрик зажмурился. – Никогда таких не видел.

– Тебе известно, должно быть, что норны не одинаковы родом: есть рожденные от асов, есть от альвов, темных и светлых. Я рождена от светлых альвов, и это выдают мои глаза. Дай мне пройти.

Снефрид обогнула его на камне и прошла к соснам, где лежала ее одежда и стоял короб. Мьёлль уже достала все то, что Снефрид собиралась надеть, и сидела под другой сосной, отвернувшись. Она увидела Эйрика тогда же, когда он увидел Снефрид, но что она могла сделать?

– Я же тебя предупредила: этой ночью случится нечто особенное, – Снефрид обернулась к Эйрику, который шел за нею, как привязанный, не сводя зачарованных глаз с ее обнаженных белых ног, видных ему на всю длину.

Лицо у него было каменное и потрясенное разом, и Снефрид едва не засмеялась. А почему бы ей и не смеяться? Вирд-кона Эйрика обладает довольно веселым нравом, зачем это от него скрывать?

– И велела тебе сохранять присутствие духа! – продолжала выговаривать она. – Но следить за мной не велела! Как ты сюда попал, Эйрик конунг? Ты мне все испортил – я собиралась явиться молодой красоткой в лучшем наряде, сразу перед тобой и всей дружиной, чтобы люди онемели и только хлопали глазами.

– Я онемел… – прохрипел Эйрик.

Никакой самый роскошный наряд не мог бы потрясти больше, чем его полное отсутствие.

Снефрид стояла перед Эйриком, непринужденно придерживая на себе рубашку и делая вид, что ее не заботит, много ли ему видно. Судя по его лицу – достаточно много, чтобы сбить с толку. Собственной сорочкой, если собираешься использовать ее как полотенце, нельзя обернуться целиком, от плеч до бедер. Часть живота осталась на виду, и взгляд Эйрика все время тянуло туда.

– Я думал, – он сглотнул, – я подумал, тут чужое место… Люди… я их не знаю. А тебя… я должен оберегать.

– Это я должна оберегать тебя, Эйрик конунг! Для этого я последовала за тобой. Но раз твоя судьба начинает новую нить, мне нужно было изменить облик. В прежнем виде я не слишком-то годилась тебе в спутницы. Люди, пожалуй, стали бы смеяться, что-де Эйрик конунг отправился на войну, держась за подол своей старой няньки. Я смыла с себя двадцать пять лет, и теперь мне всего лишь двадцать четыре. Что скажешь – я уже не так бледна и морщиниста?

Слишком полно вообразив себя своей теткой, Снефрид испытывала неподдельное ликование от того, что теперь не уступает Эйрику молодостью и привлекательностью. Но разуму Хравнхильд было почти пятьдесят, за ее посвежевшими белыми плечами оставался жизненный опыт и привычка делать что хочешь, ни перед кем не держа ответ. Она была бы горда и счастлива, что может предстать перед ним такой прекрасной; способность внушать желание не пугает ее, а беспредельно радует. Да ведь Хравнхильд, – Снефрид пришла в ужас от этой молнией сверкнувшей мысли, – пожелала бы соблазнить Эйрика, прямо сейчас, чтобы обновить свое молодое тело, как новое платье.

– Ну как – нравится?

Снефрид бросила сорочку на землю и победоносно улыбнулась, глядя, как у него раскрылись глаза.

Ответить ей он не мог – пересохло в горле, все слова забылись.

– Привыкай, – добавила она, не дождавшись ответа. – Нам ведь какое-то время придется провести вместе.

– Хоть всю жизнь… – пробормотал Эйрик, скользя взглядом по ее телу.

На лице его был написан порыв вожделения, но робость перед мощью колдовства мешал дать ему волю – без приглашения. Он всей душой верил, что видел, как пожилая женщина превратилась сначала в лебедя, а потом в молодую женщину. Его потрясенные глаза это помнили, и даже если бы Снефрид сейчас рассказал ему всю правду, он был ей не поверил.

Снефрид охватило воодушевление. Вот как бывает, когда на тебя смотрят, как на богиню!

Она уже почти высохла, и следовало одеться – Мьёлль уже приготовила ей чистую сорочку и синее льняное платье. Одеваясь, Снефрид замечала, что Эйрик разглядывает ее, как тогда в доме Хравнхильд, будто ощупывает, и на лице его отражается работа мысли. О Фрейя! Ему хватает наблюдательности понять – это то же самое тело, на которое он смотрел уже три дня. Сейчас он догадается, что вся разница была только в маске.

– И ты теперь всегда… будешь такой? – Эйрик подошел к ней ближе.

– Ну конечно. – Снефрид обвязала вокруг талии тканый пояс. – Я же тебе сказала.

– Это на самом деле… или только отвод глаз?

Снефрид засмеялась, словно его недоверие казалось ей глупым и детским.

– Ну ладно, потрогай!

На миг Эйрик опять прикрыл глаза, одновременно обнимая ее одной рукой. Второй рукой он чуть-чуть коснулся ее лица, самыми кончиками пальцев; эти пальцы дрожали, и Снефрид подумала, что ему, как видно, все эти девять лет не случалось испытывать такого смятения. Его рука была жесткой и теплой, и ей самой было, пожалуй, приятно. Он осторожно провел по ее щеке, по лбу, по виску. Коснуться губ не решился, но смотрел только на них. Снефрид ощущала, как вздымается его грудь, как пробегает дрожь по мышцам.

На ее шее его рука замерла, но Снефрид чуть слышно фыркнула, будто смеясь над его нерешительностью. Тогда его ладонь скользнула ниже, жадно обхватила ее грудь и сжала. Эйрик выдохнул и резко вжался в Снефрид бедрами; невозможно было не замечать, как сильно там выпирает нечто твердое…

Снефрид засмеялась и подалась назад.

– Ну… – от волнения она тоже дышала неровно, – теперь ты веришь… что это не морок?

Отвечать он не мог, но его тело уже все сказало ей.

– Но ты… огорчаешь меня… Эйрик конунг, – добавила Снефрид, стараясь вернуть этот разговор в пределы разумного.

Она все-таки не Хравнхильд, она хочет убедить его, а не овладеть им прямо здесь, под соснами!

– Я? – Он открыл глаза, с трудом собираясь с мыслями. – Почему?

– Ты не слушаешь меня. Я предупредила тебя не ходить за мной, и вот ты здесь. Пока все обошлось, чары не причинил тебе вреда. Однако дело может обернуться куда хуже, если ты нарушишь другой запрет.

– Какой? – хрипло спросил Эйрик.

На лице его мелькнула тревога: а что если продвигаться дальше на этом пути не дозволено?

– Слушай меня внимательно, – Снефрид снова придвинулась и положила руку ему на грудь.

Может, ей бы стоило отложить разговор о деле, но она чувствовала: надо использовать этот случай, пока он потрясен и внимает ей, будто богине. Пока чудо, которое он видел своими глазами, не ослабело в памяти.

От ее прикосновения по его телу опять прошел трепет, и он снова попытался ее обнять, но Снефрид попятилась.

– Посмотри мне в лицо, – мягко, но властно велела она.

Эйрик повиновался.

– Сейчас твоя судьба на переломе, – негромко сказала она, и впрямь чувствуя себя всеведающей и всемогущей. – На какое-то время я запрещаю тебе призывать Одина-Бурого. Ты можешь сражаться, но должен делать это, как обычный человек. «Боевую ярость» ты не должен призывать, иначе случится большая беда. Ты слышишь меня?

– Да. – Брови Эйрика слегка сдвинулись, взгляд прояснился: речь зашла о чем-то важном и понятном для него. – Почему?

– Нить твоя начата заново, и сейчас она еще слишком тонка и уязвима. Когда она окрепнет и сила зверя перестанет грозить смертью твоему духу, я тебе скажу. Не забудь.

– Так может – Эйрик немного подумал, – нам нужно… сделать это еще раз? Ну, как в пещере? Маска у тебя есть. И шкура у меня тоже.

Снефрид отстранилась и вдохнула как могла глубже. Вид ее обнаженного тела не столько отвлек Эйрика от неудобного вопроса, сколько подтолкнул к ответу.

Но у Снефрид ответа пока не было. Эйрик неглуп – он понял больше, чем она ему сказала. У нее пока не хватало духу ни повести себя как Хравнхильд, ни признаться, что она – другая женщина, у которой есть муж, а с Эйриком еще ничего такого не было. И вообще ни с кем не было, кроме мужа. А с мужем не было уже четыре года. Она всей кожей ощущала исходящее от Эйрика вожделение; он старался его не выдать, но в таком положении не испытывать его мог бы только камень, а не молодой, полный сил мужчина. Однако у Снефрид при мысли о близости с чужим мужчиной перехватывало дух от испуга. Она не имела склонности к распутству и даже не думала за эти годы кем-то заменить Ульвара, хоть порой тоска одиночества нещадно томила ее. Она – честная замужняя женщина, она вовсе не хотела уронить себя, тем более что собиралась снова воссоединиться с мужем… Все происходящее сейчас волновало и ее тоже, но поддаться порыву означало бы окончательно потерять себя прежнюю, а для этого Снефрид еще не созрела.

Но как быть, если ее нерешительность грозит Эйрику гибелью? Он не должен входить в «боевое безумие», пока никто не хранит от него ключ, и не может всю жизнь избегать этого.

Однако пока довольно с Эйрика и того, что он теперь знает ее в лицо.

– Ты снял с себя нить? – не отвечая на его вопрос, сама спросила она.

– Нет, – не сразу ответил он. – Подумал, раз уж здесь ты… Ты намотала, ты и снимай.

Снефрид кивнула и знаком предложила ему снять рубашку. Ей стоит привыкнуть к этой мысли… и привыкнуть к самому Эйрику, думала она, осторожно сматывая белую нить с его рук и груди. Развязать плотный узелок на левом запястье было нельзя, искать нож она не стала и просто перекусила нить, подняв его руку к своему лицу. Не сказать чтобы ей было неприятно к нему прикасаться. Ей нравился его запах, нравилось тепло кожи и упругость крепких мышц. Широкий торс, вылепленный богами, чтобы служить вместилищем немалой силы, но не слишком тяжеловесный. Нельзя отрицать – Эйрик очень хорош собой, хотя, кажется, сам вовсе об этом не думает. От его близости ее пронизывало волнение, пальцы дрожали, она старалась усмирить дыхание, чтобы он не услышал.

Может, пусть расскажет, как это происходило в прошлый раз? Тетка рассказала бы, да она не захотела слушать. Всего год назад Снефрид была уверена: ничто на свете не заставит ее заниматься «этими непотребствами». А теперь ее собственное благополучие, безопасность, жизнь зависят от Эйрика; во всем свете до самого Утгарда у нее нет никакой опоры, кроме него.

«Ну, может быть! – мысленно уговаривала-утешала она себя, глубоко дыша от волнения. – Не сейчас ведь. Или может, спе-диса подскажет какой-нибудь другой выход…»

Но пока что-то подсказывало ей: если она хочет выжить, о прежних привычках нужно забыть. Она уже не добропорядочная хозяйка с хутора, она – вирд-кона «морского конунга». Отныне ей предстоит жить по иным законам.

Осторожно собрав всю нить с его торса, Снефрид обнаружила, что верхний конец обвязан вокруг шеи. Сама же и обвязала – в домике Хравнхильд, три дня и девять миров назад.

– Наклонись еще, – велела она Эйрику, который и так стоял перед нею, слегка нагнувшись.

Он еще ниже склонил голову. Снефрид оперлась о его плечо, приблизила лицо вплотную к его шее и осторожно перекусила последний виток. При этом ее губы крепко прижались к его коже, он ощутил влагу ее рта, прикосновение зубов, и снова по его телу прошла дрожь.

– Боишься, что я тебя загрызу? – прошептала она, дразня и сама ощущая, как в животе разливается огонь.

– Нет, – коротко, с трудом выдохнул Эйрик, обнимая ее. – Я ничего не боюсь… Укуси меня. Делай что хочешь.

Казалось, что-то держит ее за горло, а чтобы обрести легкость дыхания, нужно крепче прижаться губами к его коже. Она сделала это и слегка пощекотала его шею языком. Эйрик выдохнул с глухим стоном.

Впервые за четыре года она кого-то поцеловала, не считая отца. Да еще так вызывающе! Кружилась голова, земля таяла под ногами, и то, что Эйрик крепко обнимал ее, было очень кстати. Казалось бы, какая мелочь, одно мгновение, но Снефрид чувствовала, что стала другой. Еще не той, какой ей нужно стать, но уже и не прежней.

«Хватит играть, его самообладание не беспредельно», – напомнили ей остатки здравого смысла. От такого в любом мужчине проснется зверь, даже если он и не слыхал ни о каких медвежьих таинствах.

Но пока она пыталась обрести равновесие, Эйрик приподнял ей подбородок и жадно поцеловал в губы. Она ощущала его мучительное напряжение – не только от желания, но и от противоречия между тем, что видели глаза, и тем, что было в мыслях. Всю жизнь имя Хравнхильд означало для него могущественную чародейку, норну Урд, с которой ему привелось соединиться в самый значительный день жизни; теперь же он видел перед собой молодую женщину, прекрасную, как светлый альв, с глазами цвета серебра, с манящими алыми губами и упругой нежной грудью. И это тоже была она. Он восхищался ее красотой, его влекло к ней – но не оставлял тайный ужас, что все это лишь отвод глаз, а под тонким покровом красоты таится нечто ужасное, как сама Хель… Только так он мог убедиться, настоящая ли она – попробовать на вкус.

У Снефрид уже не был сил противиться – она расслабилась, позволяя ему погружаться в поцелуй, как в омут, без надежды выплыть. Впервые по-настоящему испытав его силу, она стала беспомощной, невесомой; под этим напором она не могла отвечать ему, даже если бы и решилась. Она чувствовала, что через поцелуй он подчиняет ее себе, как привык подчинять женщину, снова ощущает свое превосходство и приходит в себя. Пугающие образы ушли; с закрытыми глазами он ее не видел, но в его объятиях находилось обычное женское тело, он впитывал тепло и влагу ее рта, ее внутренний жар, чувственную дрожь. На языке ее не нашлось горького яда, ужас перед силой нижних миров уступал место порыву куда более земному.

Потом Снефрид ощутила, что руки Эйрика обхватывают ее немного по-другому, и земля на самом деле исчезает из-под ног. Не прерывая поцелуя, он поднял ее на руки и только потом оторвался от ее рта, чтобы посмотреть, куда можно ее опустить – не на ноги, а на спину.

– Эйрик! – с негодованием выдохнула Снефрид; он уж слишком осмелел. – Пусти меня!

– Давай как тогда, хочешь? – горячо выдохнул он ей в ухо.

– Не сейчас! – Снефрид задергалась в его руках. – Я даже не домотала твою нить! – Она взмахнула рукой, где в пальцах запуталось это колдовское орудие. – Сейчас же поставь меня на землю, а то дождешься – я превращусь в старуху ста лет, без единого зуба и с одним глазом, с лицом как на прошлогоднее гнилое яблоко!

Эйрик засмеялся от этого воображаемого зрелища и поставил ее на выступ камня, так что ее голова даже несколько возвышалась над его головой. Не разжимая объятий, он стал целовать ее в шею и в грудь прямо через платье.

– Ты не сумеешь сделаться такой страшной, – бормотал он, смутно чувствуя, что кое-что в этой женщине разгадал. – Тебе же нравится быть такой, как сейчас. Ты же сделала это, чтобы мы могли с тобой…

– В таком облике к моему предку, Асбранду Снежному, йольской ночью пришла женщина по имени Скульд Серебряный Взор. Она была дочерью конунга альвов, но поначалу предстала перед ним в таком ужасном виде, потому что на нее наложила чары мачеха… Да пусти же меня, а то я потерю твою заклятую нить и вся удача сгинет вместе с ней!

Снефрид наконец оттолкнула его, взобралась на еще более высокий выступ, где Эйрик уже не смог бы ее обнять, и дрожащими руками, стараясь успокоить дыхание, стала сматывать нить в клубок. Та за время этих игр распустилась и обмотала ее саму до колен. Надеясь отвлечь Эйрика, она рассказывала сагу о начале рода сереброглазых с хутора Оленьи Поляны. Он слушал, не сводя с нее глаз. Когда она закончила, хмыкнул:

– Если ты превратишься в старое страшилище, я теперь знаю, что надо делать!

Однако Снефрид с облегчением видела, что он уже взял себя в руки.

– Эту нить нужно сжечь. Костер Середины Лета для этого лучше всего подходит. А тебе я советую охладиться, – она кивнула на озеро.

Эйрик не сразу ответил. Взгляд его снова прошелся по ее телу.

– Ты стала не совсем такая, – сказал он именно то, что Снефрид давно ожидала услышать. – Но так мне больше нравится. Подождешь меня?

Снефрид благосклонно кивнула. Когда-то Хравнхильд обещала ей полную власть над ним – как у настоящей законной королевы. Эйрик явно не из тех, кто легко отдает власть над собой, но раз уж судьба связала их вот этой белой нитью, Снефрид не намерена была отступать.

И никогда еще она не проводила ночь Середины Лета так бурно!

Глава 3

На обратном пути от озера Эйрик довольно долго молчал, а потом, когда впереди показались крыши усадьбы, вдруг сказал:

– Ты очень мудро поступила, что изменила облик. Стала… такой, – он повернул голову и еще раз окинул Снефрид выразительным взглядом с головы до ног. – Если бы ты осталась прежней, то даже глупцы догадались бы, кто ты. Если бы меня сопровождала в походе пожилая женщина, она не могла бы быть никем, кроме той, что держит нити моей судьбы. И тогда все, кто желает зла мне, попытались бы причинить зло тебе. Мне пришлось бы охранять тебя… как собственные глаза. А теперь любой, кто тебя увидит, подумает, что ты просто моя наложница.

– Но твои люди видели меня в маске, – напомнила Снефрид, легким смехом стараясь скрыть смятение.

На самом деле еще ничего такого не случилось, но в глазах людей она оказалась в положении «одураченной», то есть обесчещенной женщины, которое всю жизнь презирала.

– А мы скажем, что ты изначально такой и была, просто скрывалась от кого-нибудь… Может, я похитил тебя у мужа? – Эйрик поднял брови.

– О нет, – Снефрид закатила глаза, – лучше сказать, что я скрывалась от людей, которые требовали с меня денежный долг!

– Можно и так. Правда, не знаю, что это за долг, какого я не смог бы выплатить, но…

– Но никто не имеет права лезть в твои дела! – весело напомнила Снефрид.

В ней кипела шальная радость: от удачного избавления от маски, от того впечатления, которое произвело на Эйрика это превращение, от чувства, что они с ним поладят.

– Именно.

Они прошли еще немного. Снефрид отметила про себя: Эйрик и правда очень неглуп, хоть и не похож на мудреца. И пусть ей было неприятно оказаться на положении, которое обычно называется «рабыня конунга», оно было куда менее опасно, чем почетное звание вирд-коны.

– Правда, если ты моя наложница, то люди должны видеть, что мы спим вместе, – добавил Эйрик чуть погодя.

– Но не в усадьбе же, набитой народом, как бочка с рассолом – селедками! Мы можем ходить куда-нибудь в рощу…

– Если у меня будет на это время…

– А если не будет, то и вопросов никто не задаст. Эйрик, – строго сказала Снефрид, поворачиваясь к нему, – я рада видеть, что ты вырос таким предусмотрительным, но ты все же не забывай, что я – твоя вирд-кона! И я здесь вовсе не для того, чтобы тебя ублажать как наложница! Хоть я теперь и выгляжу молодой женщиной, в душе я – старая пряха, которая держала тебя на руках, когда ты был крохотным вопящим комочком, не больше котенка! Не забывайся и не серди меня!

– Ну ладно, ладно… – Ей показалось, что Эйрик подавил ухмылку. – Ты сама виновата – незачем было делаться такой красивой.

– А ты хотел бы опозориться, таская с собой некрасивую наложницу? Можешь сказать людям, что случайно наткнулся на меня в одной бедной хижине, где я жила совсем одиноко. И был так пленен моей красотой, что уговорил меня немедленно последовать за тобой.

– Это будет очень правдоподобно!

– Более того, мой друг, – Снефрид остановилась и с трогательной улыбкой взглянула на него, – это будет чистая правда!

Обезоруженный этой насмешливой, едва заметной улыбкой, чуть приподнимавшей уголки ярких губ, Эйрик хотел было ее поцеловать, но Снефрид увернулась и устремилась вперед, к усадьбе.

Остаток этой ночи Снефрид провела в женском покое, а уже назавтра войско покинуло Ольховый остров. Впереди Эйрика ждали проливы, ведущие к вику Бьёрко и конунговой усадьбе на острове Алсну неподалеку от него. Зная от Снефрид, что новая конунгова вирд-кона избрана и здоровье старика Бьёрна, что бы тот под этим ни понимал, восстановилось, Эйрик посчитал себя вправе начать войну, не теряя времени на новые переговоры с Олавом.

Снефрид и Мьёлль со всеми их пожитками плыли на корабле Эйрика – «Змее» на пятьдесят весел. Сидя бок о бок на корме, ниже сидения кормчего, они едва верили происходящему; Мьёлль заранее тряслась от страха, а Снефрид чувствовала скорее воодушевление. Рассудок ее помнил – они идут на войну, – но душа ликовала, разделяя чувства дружины. Она никогда еще не бывала на таком огромном корабле и саму себя чувствовала кем-то вроде повелительницы морской стихии, оседлавшей исполинское чудовище, отчего в душе все кипело и хотелось смеяться.

Эйрик стоял на носу, глядя вперед, в проливы, где ждало их войско Бьёрна. Большинство его людей были в кольчугах и шлемах, но он сейчас был раздет до пояса, рядом лежала довольно длинная, до колена, куртка из медвежьей шкуры. Ее рукава кончались чем-то вроде варежек, тоже из шкуры, с пришитыми когтями, так что когда он брался за оружие, будучи одет в эту куртку, казалось, что древко секиры сжимают настоящие медвежьи лапы. Ветер развевал его длинные светло-рыжие волосы, перед собой он держал свой щит и нараспев повторял одиннадцатое заклинание Одина – то, что оберегает воинов в битвах, призывает к ним защиту валькирий, отгонят стрелы и затупляет вражеское оружие. На внутреннюю поверхность щита были нанесены руны Соул, Альгиз и Ансуз – руны Альвхейма, валькирий и Одина. Гребцы, сидя спиной к Эйрику и лицом к Снефрид, то и дело бросали на нее взгляды, выражавшие убеждение, что светлый Альвхейм и благие силы альвов уже здесь, с ними.

Дул ветер, трубили рога, один хирдман возле мачты размеренно бил в большой бубен. В одном ритме с ударами бубна Эйрик выпевал каким-то особым низким голосом короткие строки заклинания, где Снефрид разбирала только имя Одина. Порой слова человеческой речи сменялись рычанием и ревом. Протяжное пение, подкрепленное ударами бубна, подчиняло гребцов, вовлекало в свой ритм. Лица их делались отрешенными и вместе с тем воодушевленными – Один овладевал их душами, сам дух воинственности и бесстрашия. Ярость берсерков – не что иное как одержимость Одином, растворение человеческого духа в божественном, а уж Один сообщает человеческим телам звериные способности. Три имени его – медвежьи: Бруни-Бурый, Хрёд-Рычащий и Йольф-Медведь. Становясь медведем в бою, вдохновенно-одержимый становится Одином…

Будучи женщиной, Снефрид не подчинялась этим чарам, но и ее душу это пение, это зрелище наполняло безумным восторгом. Эйрика обучали этим заклинаниям, как мужчину из священного рода Инглингов и как берсерка, и он до такой высокой степени овладел искусством призыва, что легко сообщал свое воодушевление Одином всем, кто был вокруг. Глядя на него, Снефрид понимала, почему его так чтит собственная дружина и почему он так прославлен – Один воистину находился сейчас в нем, корабль вел в битву сам Повелитель Битв.

Душа расправлялась, делаясь огромной, как небо и море, рвалась вверх и вширь, и грозящая смерть была не страшна. Любой из этих людей в боевом снаряжении, налегающих на весла, не боится смерти – в светлом воздухе он видит валькирий, готовых и помочь победить, если такова воля Одина, и унести собой того, кто будет ими избран…

* * *

Ей все было видно очень хорошо. Когда вдали показались корабли Олава, Снефрид и Мьёлль высадили на оконечность ближайшего острова.

– Когда все закончится, я вернусь за тобой, – сказал ей Эйрик, уже облаченный в медвежью куртку; оружничий держал возле него щит с кровавыми рунами и шлем. – Или нет, – добавил он и подмигнул.

И в тот миг, когда его правый глаз был прикрыт, на Снефрид глянул с его лица сам Один.

Эйрик не отличался склонностью к шуткам, и такой непривычной веселостью его наградило ощущение близости богов, отворенных ворот смерти. Его темно-серые глаза сейчас смотрели отстраненно и притом очень пристально; он едва замечал Снефрид, зато очень хорошо видел ту воздушную тропу, на которую собирался вступить. Снефрид хотела еще раз ему напомнить, чтобы избегал «боевой ярости», но не посмела – им уже владел Один, Один решал, каким ему быть, и не будешь же давать советы божеству!

Сердце обрывалось от мысли, что она может никогда больше не увидеть Эйрика живым. Или вообще не увидеть. Если он будет разбит – что станется с нею и Мьёлль, разброшенных на чужой остров среди враждебного им народа? Даже их пожитки остались на «Змее» – не таскать же ларь и короба по шатким мосткам, которые для них перебросили с борта на камень высокого берега; пробегая по ним, Снефрид ощущала себя «на воздушной тропе». Но опасался только разум, а душа не верила в поражение. «Ведь я же здесь!» – говорила себе Снефрид.

Или это кто-то другой говорил ей? После заклинаний на корабле ее душа еще бурлила, от возбуждения покалывало пальцы, казалось, сама сила сейчас закапает с их кончиков, как огненная кровь.

Перед уходом с корабля Снефрид взяла с собой синюю накидку Хравнхильд, а под нее спрятала маску и жезл вёльвы. Неподалеку от места высадки находился мыс, выступающий из сосняка и нависающий над волнами. Оставив охающую Мьёлль внизу, Снефрид проворно взобралась туда. Поблизости не виднелось никакого жилья, только на другом склоне мыса, внизу, белели несколько пасущихся овец. Снефрид надела маску и взяла жезл. Как хорошо, что сейчас ей не надо ждать, пока небесая диса подаст ей знак. Она все видит сама. Она может призвать на Эйрика защиту Одина и валькирий, а на его противников – «боевые оковы».

И она заговорила глядя на корабли, видные ей как на ладони, и рисуя жезлом вёльвы в воздухе перед собой:

Руну Льда черчу я ныне,

К силе ётунов взываю:

Черным льдом окован Олав,

Кровь твоя застыла в жилах!

Три нужды познаешь, Олав:

Пало тяжкое бессилье.

Отнимает Один силы,

И удачу сына Бьёрна…

Некому было ее увидеть здесь, но если бы кто-то на кораблях обладал зрением орла и имел время оглядываться, он решил бы, что сама норна Урд вышла из вод Источника, чтобы разделить жребии смертных. Между землей, небом и морем, она стояла, серая, как клок тумана, в синей, как небо, накидке, с черным, как у Хель, лицом, с развевающимися по ветру длинными волосами, светлыми, как лучи Альвхейма…

Ветер доносил до нее отзвуки пения боевых рогов, призывающих Одина и валькирий к месту сражения…

* * *

В усадьбу Дубравная Горка новости привез Гардар – муж Бергдис. Он получил стрелу в плечо, и хотя наконечник удалось вынуть еще на месте битвы, был очень слаб, и его спустили с корабля, проходившего мимо усадьбы, под присмотром сына и племянника. К усадьбе его пришлось вести под руки, а там женщины, волнуясь и гомоня, быстро уложили его и стали осматривать рану.

– Этот рыжий ублюдок разбил нас! – слабым голосом из-за потери крови, но с глубоким возмущением рассказывал Гардар. – Он нарушил уговор! Пренебрег перемирием! Они с Олавом дали друг другу слово не начинать сражения, пока конунг не выздоровеет…

И снова вспоминал тот миг, когда до кораблей, стоявших возле Алсну, со стороны восточных проливов донеслись звуки боевого рога, а эхо множило их, отражаясь от скал ближайших островов. А потом показались они – «Змеи» и «Драконы». Огромные, длинные, с ровно вздымаемыми рядами весел, с резными мордами на высоких штевнях, один, два, три, пять, десять… Она неслись как на крыльях, надвигаясь неумолимо, неотвратимо, как судьба… Пусть Эйрика ждали с весны – чем дольше ждешь беды, тем более неожиданным бывает ее явление.

– Но конунг выздоровел! – воскликнула Ингвёр, вместе с матерью хлопотавшая возле отца.

– А ему-то откуда было об этом знать?

Ингвёр и Бергдис переглянулись. Их это сообщение больше встревожило, чем удивило. Неизвестно, каким образом Эйрик узнал, что здоровье деда наладилось и откладывать сражение больше незачем, но это внушало подозрение. Это сражение он выиграл, а значит, его вирд-кона, убившая госпожу Трудхильд, по-прежнему сильна.

– А где мать? – Гардар огляделся.

Будучи зятем Трудхильд, он, как и все в усадьбе, называл ее матерью.

– Мы все должна укрепиться духом, мой дорогой! – Бергдис положила руку ему на здоровое плечо. – Моя мать скончалась несколько дней назад. Она так и не оправилась…

– Скончалась? – Гардар чуть не подскочил, но скривился от боли и вновь лег. – А с ней-то что случилось?

Уехав из усадьбы до того, как начался поединок двух дис, он не знал ни о чем, кроме слухов о болезни конунга. Да и то в Бьёрновом войске, честно говоря, считали только предлогом еще немного потянуть время.

– В тот же день, как вы уехали, мы созывали духов. Она призвала «боевые оковы» на Эйрика и его войско. Но… упала с помоста и так расшиблась о камни очага, что больше не пришла в себя и умерла на седьмой день.

Гардар помолчал, глаза его на бледном лице расширились: ему многое стало ясно.

– Так вот почему… – пробормотал он. – Вот почему мы разбиты… Вся удача была с ним…

Не только внезапность нападения обеспечила Эйрику успех. Когда корабли вождей стали сходиться, каждый из них метнул в другого «Одиново копье» с синим древком; два раскатистых призыва «О-о-о-о-о-ди-и-и-и-н!» пролетели над водой, два копья устремились вслед за ним навстречу друг другу. Но если копье Олава воткнулось по нос Эйрикова «Змея», то копье, брошенное могучей рукой непризнанного наследника, пролетело над всем кораблем Олава и пробило насквозь кормчего, пришив его к доскам сидения. Неуправляемый корабль развернуло волной, а «Змей» Эйрика подлетел к нему и врезался в борт, отчего люди попадали с мест, а иные и вылетели в воду. Дружина Эйрика ринулась на корабль, завязалась схватка, и складывалась она не в пользу Олава.

– Эйрик сам дрался впереди, держал ростовой топор двумя руками, будто считает себя бессмертным! – рассказывали сын и племянник Гардара.

– У него только щит был за спиной и телохранители. Они все были в медвежьих шкурах на голое тело и так выли и ревели, что многие наши только от страха не могли удержать оружие в руках! Они крушили всех на корабле.

– Где они проходили, не оставалось ни одного человека живого – одни успевали спрыгнуть, других они сбрасывали, третьих убивали и шли по трупам!

– Олав только потому и остался жив, что его завалило двумя или тремя трупами, и его вытащили оттуда, когда больше живых на корабле не было!

– Кто – вытащил? – охнула Бергдис.

– Да эти… люди Эйрика. У него две раны – в бок и в ногу.

– У кого?

– Да у Олава же!

– И где он сейчас? – воскликнула Ингвёр.

– Там… в Кунгсгорде, надо думать, где сам Эйрик. Он в плену.

– Олав?

– Ну, ётуна мать, не Эйрик же! – рявкнул Гардар со своей лежанки.

Прочие корабли из войска Бьёрна были меньше того, на каком шел его сын. Они пытались вступить в бой, но, видя участь вождя, утратили твердость духа и вскоре обратились в бегство. Они скрылись в проливах, а Эйрик повел свои корабли им вдогонку и вскоре подошел к острову Алсну. Уцелевшие люди Бьёрна ушли дальше по Озеру, и Эйрик не стал их преследовать. День кончался, его люди тоже устали, им требовалось разбраться с добычей и пленными, перевязать раны и устроиться на отдых.

Остатки Бьёрнова войска беспрепятственно ушли на север, стремясь добраться до Уппсалы и поведать конунгу о судьбе его сына. Многие из них по пути побывали в усадьбе Дубравная Горка, подтвердив и дополнив рассказ Гардара. Среди них было немало раненых, которым понадобились заботы умелых женщин. Наследницы госпожи Трудхильд никому не отказывали в помощи, хотя были сами не свои от беспокойства.

* * *

Уговаривая принять наследство вёльвы, Хравнхильд обещала Снефрид королевскую жизнь. И в этом тоже не обманула. Оглядываясь вокруг, Снефрид не могла опомниться. Это конунгова усадьба Кунгсгорд на острове Алсну, одно из двух главных гнезд конунгов Свеаланда! Когда дружина Эйрика высадилась здесь, за Снефрид и Мьёлль съездил Сиггейр Ухмылка. На причале ее ждал Вальди, Эйриков оружничий.

– Госпожа Хравнхильд, идем скорее со мной, конунг хочет, чтобы ты поскорее оделась в лучшее платье и пришла в грид!

– В лучшее платье? Зачем?

– Конунг должен принести жертвы, а потом ты должна подать ему чашу.

Остров Алсну был довольно велик – как сказал Сиггейр, два роздыха в длину и один в ширину. Находясь в удобном для жизни месте, в прямой видимости вика Бьёрко на соседнем острове, Алсну был густо населен – на нем жило семь-восемь сотен человек. Самое большое поселение называлось Ховгорд, а вокруг стояло немало хуторов. Вдоль низких берегов были разбросаны рыбачьи хижины из серого камня и деревянные сушилки для сетей и рыбы. Часть жителей при вестях о приближении Эйрика убежала на север, но многие остались и теперь толпились поодаль, разглядывая корабли и войско.

На всхолмлениях и скалах между дворами росли дубы, березы, собиравшиеся в лиственные рощи; были сосны, а на северном конце острова имелся даже целый еловый бор. Из травы тут и там выглядывали серые камни, будто головы любопытных троллей, вокруг них паслись овцы и козы. Имелась довольно высокая гора, под названием Кунста – на ней в неспокойные времена конунги держали дозорных, чтобы наблюдать за окрестными проливами.

В гавани, куда Снефрид привезли, имелась вымощенная серым камнем пристань длиной шагов в пятьдесят, а к ней были приделаны деревянные, уходившие в воду причалы. От пристани широкая дорога вела к невысокому холму, на котором стояла усадьба Кунгсгорд – Конунгов Двор. О том, как давно здесь жили конунги свеев, могли поведать три высоких кургана – их называли Конунговы Курганы, но кто в них погребен, местные жители точно сказать не могли. Близ курганов находилось старое святилище, где конунги приносили жертвы за весь свой народ – рукотворная гора с плоской вершиной, а вокруге него собирался местный тинг. Когда-то здесь жил отдельный род из потомков Инглингов, но, когда Уппсалой овладел Бьёрн Железнобокий, старший сын Рагнара Косматые Штаны, он подчинил себе и эту область тоже, и с тех пор власть в Свеаланде была сосредоточена в одних руках. Порой, во время летнего торга, Бьёрн конунг наезжал сюда, но в остальное время здесь распоряжался управитель.

Вместе с Мьёлль и поклажей Снефрид доставили в усадьбу и провели в хозяйский дом. Усадьба Кунгсгорд была огромна: отдельный дом для пиров, длиной шагов в сто и шириной в сорок, хозяйский дом с множеством пристроек, расходящихся во все стороны, кладовые, мастерские, челядь. Это было почти как целый город, и Снефрид мельком подумала, что с непривычки тут можно заблудиться. Вокруг усадьбы паслось конунгово стадо. Везде шумела толпа: Эйриково войско заняло все помещения, устраиваясь на отдых, уже забили несколько коров и готовили мясо.

В теплом покое большого дома был перегородкой отделен спальный чулан, и Снефрид отвели туда: мол, конунг сказал, она будет жить здесь. Снефрид озиралась, не веря глазам. Спальный покой был весьма внушительных размеров – она видала хижины поменьше этого. Вдоль стен стояли большие лари, на которых можно было спать; свернутые тюфяки, засунутые между ними, намекали, что здесь и правда ночует ближняя конунгова челядь. Собственный ларь Снефрид с пожитками смотрелся перед своими знатными родичами почти жалко. Три ларя были заперты на прочные замки, и ключи, надо думать, Бьёрн конунг увез с собой; один был отперт, и внутри любопытная Снефрид обнаружила несколько хороших пуховых подушек и два крытых шелком одеяла – на соболях и на куницах, множество простыней из тонкого беленого льна. В углу чулана имелась небольшая, сложенная из камня печь; летом, пока ее не топили, оконце прикрывала от комаров полупрозрачная ряднина, пропускавшая свежий воздух. На стенах висело множество разного оружия.

Больше всего Снефрид поразила лежанка, где Мьёлль тут принялась стелить для нее постель. Довольно высокая, лежанка была так просторна, что Снефрид легко могла бы на ней улечься поперек. По углам высились резные столбы, увенчанные бородатыми головами. На дощатой основе лежала толстая пуховая перина и несколько таких же подушек. На этой постели спали конунги свеев со своими законными женами, и вот теперь здесь будет жить она, Снефрид из Оленьих Полян, хотя к роду конунгов не имеет ни малейшего отношения. А Олав сын Бьёрна, раненый, лежит где-то взаперти с другими пленными – пленник в своей собственной усадьбе! Услышав об этом, Снефрид было захотела повидать Олава в память прежнего знакомства, но тут же опомнилась: ему-то никак нельзя ее видеть! Едва ли он с зимы успел ее забыть, а ей совсем не надо, чтобы кто-то сейчас взглянул нее удивленно и спросил: «Снефрид, а ты как здесь оказалась?»

В спальном чулане она расчесала велосы, переоделась, сменила серое платье и синюю накидку Хравнхильд на свой зеленый хенгерок и голубой шелковый чепчик. Надела даже тот серебряный браслет с бирюзой, что Рандвер вручил ей от имени Ульвара. В гриде ей подали налитый медом рог, сплошь окованный позолоченным серебром, и она поднесла его Эйрику, чтобы он поднял его в честь Одина, Тора и Фрейра, а потом выпил, плеснув немного в очаг. Тем самым он сделал людей и богов свидетелями своей победы и мог располагаться в усадьбе своего рода по праву победителя.

Во всех Северных Странах трудно было бы сыскать добычу лучше. Поскольку сам старый Бьёрн жил в Уппсале, в Кунгсгорде оставалась только челядь и скот, который там постоянно держали. Теперь и стадо, и припасы достались Эйрику. Уже скоро во всех мясных ямах, в котлах и на вертелах на всех очагах варили, запекали и жарили мясо бычков, свиней и баранов, из погребов несли бочонки пива и меда. Здесь-то ни в какое время года не было недостатка в хлебе, солоде и хмеле, не говоря уж о мясе.

Снефрид и не заметила, как приблизилась ночь. Обнаружив, что солнце село, она осознала и то, как устала. Несколько прошлых ночей она не отдыхала толком, но теперь ее ждал не тесный шатер из сосновых веток, не овчина, брошенная на камень и мох, а спальный чулан конунгов с периной из куриного пуха. Оставив одежду на ближайшем ларе, а башмаки и короткие вязаные чулки на расстеленной по полу медвежьей шкуре, Снефрид улеглась в постель. Лежа продолжала озираться в изумлении. Два тканых ковра на стенах, покрытые фигурками богов и валькирий. Секиры, копья, два франкских меча, несколько щитов в таком же изумлении взирали на нее со стен. Она хорошо помнила, что все это ей не принадлежит, не принадлежит даже Эйрику; это его военная добыча, которую, увы, он не сможет унести с собой, но тем не менее она служила доказательством их совместной удачи. И эту удачу Снефрид могла считать отчасти своей заслугой. Она не сидела сложа руки, пока Эйрик сражался с войском деда. Призванные ею валькириии направили копье Эйрика, отдавшее в его руки самого Олава ярла. А потеря единственного сына заставит старого Бьёрна быть осторожным, может, даже подтолкнет к соглашению. И Эйрик, видимо, это понимает, раз оказал ей честь поднести ему рог.

Это она здесь случайно, думала Снефрид, закрыв глаза и стараясь не заснуть раньше времени. А Эйрик – законный наследник этого дома и всей той власти, которую он олицетворяет. Никто не скажет, будто он плохо смотрелся перед длинным очагом в гриде – в таком очаге плясать можно, – среди резных столбов, видевших его прадедов. Жаль, что высокое сидение конунга он занять не может, пока на то не даст согласия тинг. А она сегодня была той женщиной, что подала ему чашу – исполнила обязанности королевы. Конечно, это не сделало Снефрид королевой, но она чувствовала себя вмиг вознесенной на какую-то головокружительную высоту, где люди далеко внизу, а боги – рукой подать. И будто даже не на конунговой лежанке она так мягко дремлет, а на облаке…

Через дощатую перегородку из грида доносились голоса дружины – хирдманы обсуждали битву и отмечали свою первую победу над людьми старого Бьёрн. Но не только этот шум мешал Снефрид заснуть. Эйрик, скорее всего, тоже придет ночевать сюда; она ждала его в волнении и нетерпении, хотя ее нетерпение относилось не к тому, что могло бы его обрадовать. Когда она вспоминала его на носу корабля перед битвой – его обнаженную мускулистую спину, его развевающиеся по ветру светло-рыжие волосы, его низкий голос, поющий и рычащий, – ее одолевал разом восторг и священный ужас. С этим человеком ей предстоит провести ночь наедине! Сердце обрывалось, охватывал жар, пробирала дрожь волнения. Снефрид надеялась, что Эйрик не станет ни к чему принуждать свою «старую пряху», но если он пожелает ее любви, едва ли она сможет всерьез ему противиться. Он привык получать все, что хочет, и вырос в убеждении, что имеет на это право. А она своим «превращением», честно сказать, порядочно его раззадорила.

Вот раздался скрип двери, шум стал намного громче, светлый дверной проем заслонило нечто крупное, потом шум опять отдалился. Сквозь полузакрытое заслонкой оконце проникало довольно света, чтобы Эйрик мог разглядеть, как Снефрид, в белой сорочке и с двумя светлыми косами, освобожденными из-под чепчика, садится на постели, прислонив подушку к резному изголовью.

– Я не очень пьян, – сразу сказал он, увидев, что она ждет его; у Снефрид мелькнула мысль, что, похоже, какая-то другая женщина приучила его беспокоиться об этом, после пира вваливаясь в спальню. – Как тебе здесь?

– Великолепно. Могла ли я мечтать в моей бедной хижине, что когда-нибудь мне приведется спать на столь роскошном ложе! – с благоговейным восторгом воскликнула Снефрид, отчасти имея в виду, что любопытные уши могут в эти мгновения прижиматься к двери с той стороны. – Иди ко мне скорее, конунг!

Если бы вчера на озере Снефрид вздумала отворачиваться, когда Эйрик раздевался и шел в воду, а потом из воды, это было бы странно. Хравнхильд уже точно не стала бы – ей было бы любопытно посмотреть, как ее питомец изменился за прошедшие девять лет. Но Снефрид тогда видела это впервые, и ее это зрелище опять вогнало в трепет. Без одежды в Эйрике проявилось что-то звериное. Волос на его теле было не настолько много, чтобы это напоминало шкуру, но без одежды впечатление от его мощного сложения, силы и звериной точности движений было цельным и настолько мощным, что бросало в дрожь.

Жутко представить, что сделает дух Одина, вселившись в это тело. И тогда, и теперь у Снефрид екнуло сердце: именно это она собиралась испытать на себе… почти собиралась… нет, она еще не решилась. Это будет куда более сильным потрясением, чем просто замужней женщине связаться с чужим мужчиной.

Если она это переживет, то окончательно уподобится Хравнхильд. Это даст ей кое-какие преимущества, но сумеет ли она после этого снова стать обычной порядочной женщиной, даже когда доберется до Ульвара и они заведут хозяйство, о котором она мечтала? Но сейчас и Ульвар, и то будущее хозяйство виделись Снефрид очень смутно.

Обойдя лежанку, Эйрик повалился на нее – пьян он все-таки был, хоть и не очень сильно, – протянул руки к Снефрид и попытался привлечь ее к себе.

– Тише! – Она вцепилась в его запястья, с трудом удержавшись от того, чтобы упасть прямо на него. – Спокойнее, конунг, – теперь голос ее звучал строго. – Ответь мне – что ты сегодня делал в битве? Люди говорили, ты и твои берсерки впадали в боевую ярость. Это правда? Это было?

Когда она, в первые часы после битвы, услышала, что говорят усталые хирдманы, у нее все внутри перевернулось. Она запретила Эйрику приходить в боевую ярость – но он нарушил запрет. И вот он – цел и невредим? Гибельные предсказания не сбылись?

– Нет! – Лежа на спине, Эйрик приподнял над собой руки, не то прося о милосердии, не то защищаясь. – Я не забыл, что ты мне запретила. Я этого не делал.

– Правда? – Снефрид отвела его руку от лица и наклонилась над ним. – Но люди говорят, что делал! Ты и вся твоя стая! Что вы ревели, выли и все такое. Крушили врагов, как траву.

В ближней дружине Эйрика имелось еще с десяток берсерков, в том числе шестеро его телохранителей.

– Стая – да. То есть Торгрим и Геллир. Они настоящие, как я. Остальные – выделываются. И я сегодня выделывался.

– То есть как? – Снефрид непонимающе подняла брови.

– А так. – Эйрик взял ее руку и прижал ладонью к своей груди. – Не обязательно быть настоящим берсерком. Можно просто выть и реветь, напялив шкуру. В битве, с перепугу, не все отличат. И эти не отличили. Я не призывал Одина. Но я хорошо знаю, как это бывает, когда он здесь. Я только не мог так быстро двигаться, как с ним, но и без того все складывалось в нашу пользу с самого начала. А люди Олава знают, что я берсерк. Для них бог во мне, даже когда его тут нет.

– То есть ты просто их обманул? – уточнила Снефрид, и разочарование пронзило ее, будто незримая двергова стрела.

Эйрик только хмыкнул в подтверждение.

– Я не нарушил слова, – намекнул он, будто ожидал награды за послушание, и стал ее ладонью поглаживать себя по груди.

– Я рада, – ответила Снефрид, стараясь, чтобы ее голос звучал не слишком уж мрачно.

Со вздохом отняв руку, она повернулась к Эйрику спиной и улеглась. На самом деле она надеялась, что Эйрик ослушался, призвал зверя, но это не привело к его гибели. Если бы так, это означало бы, что ей не придется… делать «как в тот раз»… то есть принимать на хранение дух Одина-Бурого, как Хравнхильд девять лет назад. Но эти надежды рухнули.

Эйрик положил руку ей на талию и мягко сдвинул на бедро. Снефрид осознала, что он лежит у нее за спиной совсем голый, и ее пробрала дрожь. Кровь ударила в голову, в самых тайных местах дало о себе знать дразнящее, манящее беспокойство. Оно подбиралось к ней весь этот день и вечер, пока она слушала возбужденные голоса дружины и видела лицо Эйрика – горящее, усталое и полное того воодушевления победы, которое делает незначительной телесную усталость. Будь она на самом деле его наложницей – его ждало бы прекрасное продолжение дневной битвы.

– Эйрик конунг, мы же договорились, – полушепотом сказала Снефрид, переворачиваясь на спину; иначе он бы ее не услышал, а говорить громче она боялась, помня, что спальный чулан от грида отделяет лишь дощатая перегородка, в которой могут быть щели. – Я только притворяюсь твоей наложницей. А на деле я – старая пряха, оберегающая нить твоей удачи.

– Ну, я подумал… – рука Эйрика теперь оказалась у нее на животе, – одно другому же не мешает. Если по виду ты теперь молодая пряха.

– Мешает. Убери руки, иначе я рассержусь.

– И что тогда? – судя по голосу, Эйрика это не очень испугало.

– Я… стану по ночам превращаться в кривую старуху с единственным зубом. А тебе все равно придется делить со мной постель. А днем буду молодой и красивой, чтобы все тебе завидовали.

– В темноте не видно. Я закрою глаза и буду вспоминать, какая ты на самом деле. А когда все случится, ты поневоле опять станешь красивой. Ты же рассказывала, как было с тем твоим прадедом, я теперь знаю.

Его рука мягко переместилась чуть ниже. У Снефрид в животе словно пробивался источник огня, рассылая волны томительной дрожи по всему телу. Ей хотелось сбросить эту руку, пока она не лишилась рассудка и не сделала того, о чем потом пожалеет. По жилам разливалось томительное ощущение пустоты – и совсем рядом был тот, кто в силах наполнить ее жизнью. Как будто иной дух, но дух-женщина – диса, валькирия, богиня, – заполняла тело Снефрид и толкала к тому, чего требовала ее природа. Этот дух тянулся к Эйрику – сосуду Одиновой силы, они с ним были родственными существами.

Но обычная, прежняя Снефрид еще не готова была отдаться во власть этого нового, зреющего в ней существа. Оно лишь пробуждалось в ней, когда она ступала на воздушную тропу и произносила слова заклинаний, но, когда Снефрид возвращалась в земной мир, богиня исчезала. Ее разум хорошо ощущал разницу между ними, богиня в себе пугала ее, она пока не решалась полностью ей довериться.

Ведь если она это сделает, возврата к прежней Снефрид уже не будет. А ей все еще мерещилось, что когда-нибудь ее приключения окончатся и все пойдет как было.

– Ты просил меня сопровождать тебя, – скучным голосом сказала Снефрид. – Не заставляй меня пожалеть о моей доброте. Со своей удачей не ссорятся.

Эти последние слова отдавали ледяным звоном – именно так сказала бы Хравнхильд, если бы была кем-то недовольна.

Эйрик вздохнул, убрал руку и повернулся к Снефрид спиной. Она повернулась спиной к нему. Если Фрейя будет к ней милостива, он не храпит во сне…

И уже засыпая, она вдруг поняла, что за существо толкает ее к Эйрику. Да это же она – его истинная небесная покровительница, спе-диса. Конечно, она любит Эйрика, чье рождение позволило ей выйти из неразличимого множества духов-праматерей и обрести неповторимый облик. Уж она-то со всей охотой открыла бы Эйрику объятия, и у нее нет для этого других рук, кроме рук Снефрид.

* * *

Уже к следующему дню после возвращения Гардара все помосты в спальном покое Дубравной Горки и даже сенные подстилки в кладовой заполнились тяжелоранеными, которых нельзя было везти дальше. Уцелевшие корабли разбитого войска, проходя на север к Уппсале, сгружали их здесь: все знали, что здесь живут сведущие женщины, которые сумеют позаботиться о раненых. Все девять помощниц «малой вёльвы» трудились не покладая рук.

Но у них были нешуточные причины опасаться и за самих себя.

– Не стоит ли нам подумать о том, чтобы тоже уехать к Уппсале? – сказала Бергдис, уложив в голове все случившееся. – Наше войско разбито, Олав ранен и в плену. Ничто не мешает Эйрику хоть сегодня пойти дальше. И если он проведает о том, кто мы… кто здесь живет…

Она огляделась: на лицах ее сестер и племянниц отражался испуг.

– Он сожжет усадьбу вместе с нами всеми! – охнула Оддню.

– Я не намерена бежать! – сердито сказала Ингвёр, в сером платье и переднике с кровавыми пятнами, и все оглянулись на нее. – Мы кто – всеискусные жены или мокрые куры?

– Это у тебя надо спросить, – обронила Хродню, ее тетка.

– Это ты – госпожа вирд-кона, – подхватила ее сестра, Гудда. – Слава Фрейе, что указала не на меня! Не то мне бы досталось управляться со всем этим, когда даже Трудхильд пришлось бы нелегко!

– Фрейя указала на меня! И я не отступлю.

Миловидное лицо Ингвёр приняло замкнутое и решительное выражение. Она не просто понимала, что теперь тяжесть борьбы лежит на ней; она уже чувствовала себя виноватой в неудаче битвы.

– Видно, у матери в тот раз… не получилось, – сказала Бергдис, пытаясь всех успокоить. – А ты ведь после нее еще ни разу не призывала духов.

– Но откуда же я могла знать, что Эйрик нападет именно в это время! – с досадой ответила Ингвёр. – Если бы он поступил как положено и мы бы знали день битвы…

– Ты могла бы услышать голос дисы, – заметила старуха Льотунн, стоявшая с видом не столько испуганным, сколько опечаленным.

– Она не могла, потому что сам конунг не участвовал в битве, – вступилась за дочь Бергдис.

– Нам, пожалуй, стоит что-то полезное сделать сейчас! – сказала ее сестра Сальдис. – Если Эйрик намерен идти дальше, мы можем сейчас наложить на него «боевые оковы».

– И поскорее, пока он еще не у наших ворот! – подхватила Ярнтруд.

Ингвёр перевела глаза на мать:

– Нам нужна лошадь.

Без Трудхильд и в отсутствие мужчин все привыкли считать Бергдис хозяйкой усадьбы, но в том, что касалось колдовства, решающее слово оставалось за «малой вёльвой».

* * *

В усадьбе Кунгсгорд на острове Алсну Эйрик намеревался остаться на какое-то время. Возможно, на долгое. То, что он завладел усадьбой конунгов, будучи мужчиной из рода Мунсё[34], давало ему право собрать тинг свеев и спросить, не желают ли они признать его своим владыкой. Но Эйрик знал: такие вещи не делаются быстро. Показав свою силу и удачу, он мог набрать сторонников из тех, кто раньше поддерживал Бьёрна; Бьёрном многие были недовольны, многие опасались, что старик, истребив весь свой род, начнет питаться жизнями и других людей, и многие склонялись к тому, что пора бы ему уже возвращаться в Источник. В богатый вик Бьёрко на соседнем острове Эйрик не совался и даже поставил два корабля охранять его – разорения вика, создававшего большие богатства, он совсем не хотел, но мог взять с него выкуп. Сейчас во всяком вике была пора наибольшего оживления: после весны уже со всех северных и восточных земель туда пришли торговые гости с товарами, но мало кто успел сделать свои дела и уйти восвояси. Корабли Эйрика перекрыли подступы к нему: теперь ни один корабль не мог пройти туда из Восточного моря или обратно. Эйрик послал объявить, что любой желающий покинуть Бьёрко может это сделать, уплатив ему десятую часть стоимости товара.

У Снефрид тоже хватало дел на весь день. Нужно было кормить дружину в шесть сотен человек, а еще Эйрик хотел, чтобы столы в гриде были накрыты для всех окрестных хозяев и торговых людей из Бьёрко, которых он желал привлечь на свою сторону. Кроме здешней челяди, помогали дренги из дружин, выделенные для этого своими вождями, но Снефрид пришлось стать хозяйкой и управлять всеми делами. К счастью, в усадьбе оказалось достаточно скота и припасов, в Озере каждый день ловили сетями рыбу, и тем не менее Снефрид было некогда присесть.

Другую трудность составляло то, что заниматься делом ей приходилось под градом любопытных взглядов. Дружина Эйрика, датчане Торберна и сам Торберн, гости усадьбы и даже челядь – все таращились на красивую наложницу Эйрика. Всем хотелось знать – кто она такая, откуда взялась так внезапно, посреди военного похода? О ней знали только имя – Хравнхильд, остальное оставалось тайной. Сам Эйрик сообщил дружине лишь необходимое: что «госпожа Хравнхильд» будет хозяйкой этой усадьбы, пока он сам остается здесь, и он хочет, чтобы с ней обращались уважительно. Среди хирдманов ходили смутные слухи о загадочной женщине с закрытым лицом, о волшебном преображении в ночь Середины Лета. Тому помогали необычная внешность Снефрид, ее серебристо-серые глаза и взгляд, подобный клинку, – не прошло и двух дней, как в дружине и даже в самом вике Бьёрко уже господствовало мнение, что Эйрика почтила своей любовью женщина из рода альвов. Если бы кто прямо спросил об этом Эйрика или Снефрид, они бы и не подумали возражать. Дружина была со Снефрид почтительна, челядь слушалась. Но ее смущало множество незнакомых людей, постоянно толпившихся вокруг нее; это было все равно что оказаться среди говорящих деревьев. К такому она не привыкла – в округе Лебяжьего Камня появление незнакомца было событием.

Однажды ей показалось, что в толпе хирдманов во дворе усадьбы мелькнуло знакомое лицо; оно уже исчезло, когда Снефрид сообразила, кто это. Вегард? Осознав, о ком ей напоминают эти коротко остриженные волосы, неприметные черты и покатые мускулистые плечи, она быстро обернулась и стала вглядываться, но ничего похожего больше не увидела. Откуда Вегард Тихий Волк мог бы взяться среди дружины Эйрика? Померещилось? Хотелось, чтобы было так. До конца дня Снефрид внимательно оглядывала толпу, но ни Вегарда, ни еще кого знакомого больше не видела.

Однако мысли о нем ее не оставляли. Если это и правда Вегард – что тогда? Достанет ли у него дерзости подойти к ней здесь? А если достанет – как ей быть? Отдавать ларец ни в коем случае нельзя – если Снефрид не хотела этого делать до того, как познакомилась с Эйриком, то теперь, когда она связала с ним свои надежны, об этом не могло быть и речи. Но что делать? Просто отрицать, что она знает этого человека и владеет ларцом? Выход не из лучших. О́дин предостерегал не давать заведомо ложных клятв, а ей сейчас, когда помощь Одина требуется постоянно, ссориться с ним никак нельзя.

Может, рассказать Эйрику, что этот человек – из дружины Стюра Одноглазого, а значит, мыслит недоброе на самого Эйрика?

Да он же убийца! Снефрид даже остановилась над кадушками с тестом, где пять рабынь под ее присмотром готовили хлеб. Как она могла забыть о Рандвере!

Но Рандверу она никто, она не имеет права обвинять его убийцу. А кто имеет?

Подумав, Снефрид покинула поварню и перешла в грид. Эйрик беседовал с какими-то важными на вид людьми, похожими на богатых торговцев из Бьёрко, и она подошла к его телохранителям. Их было шестеро, и поскольку они постоянно находились где-то поблизости от Эйрика, она уже запомнила их в лицо и по именам.

– Эйлив! – окликнула она ближайшего.

Тот оглянулся на женский голос и встал. Как и все прочие, на Снефрид телохранители смотрели с настороженностью и любопытством – они были с Эйриком в той поездке на север и с самого начали видели женщину, которая в первые дни упорно прятала лицо под маской сейд-коны. Даже ее красота внушала настороженность – именно такая внешность, манящая и внушающая робость, должна быть у колдуньи, которая только наводит морок, притворяясь молодой и красивой. Но постепенно они оттаивали: «госпожа Хравнхильд» держалась со спокойным достоинством, не проявляя злобы или склонности вносить смятение в душу вождя и во всю дружину. Стоило ей чуть-чуть улыбнуться, приподняв уголки ярких губ, смягчить взгляд, сделав его ласковым, и каждый мог только одобрить выбор господина.

– Эйлив, я хочу кое о чем спросить. Не слышали вы, чтобы в войске были люди, вернувшиеся этим летом из похода на сарацин по Восточному Пути? Я верно знаю, что часть этих людей совсем недавно еще оставалась в Бьёрко.

– Я слышал! – раньше Эйлива ответил другой телохранитель, Геллир. – К нашему конунгу поступили на службу несколько дружин, их всего тут будет человек с полсотни.

– А кто-то из них тут есть? – Снефрид оглядела грид.

– Сейчас не вижу, но к ужину подойдут. Куда денутся…

– Покажешь мне кого-то из вождей? Мне нужен Сигфаст Струна, Хамаль Берег, Ингольв Тишина или Лейви Рокот. Я должна передать им весть о судьбе их товарища по походу.

Отходя от них, Снефрид подумала: а если я увижу этих людей, то смогу заодно расспросить их об Ульваре. Она не подозревала Рандвера во лжи, но была бы рада получить новые подтверждения, что правильно избрала свою цель.

Вечером, когда подавали на стол, Эйлив помахал Снефрид рукой и показал на двоих сидевших возле него незнакомых мужчин. Это оказались Хамаль Берег и Лейви Рокот. Сигфаст Струна, когда-то приглашенный к Бьёрну конунгу в Уппсалу, так и не вернулся, и его товарищи думали, что старик нанял его к себе в дружину. Рандверу Кабану они были хорошими друзьями и очень огорчились вести о его смерти. Снефрид подробно описала им Вегарда, сказала, что он может называть себя Триди или любым другим из имен Одина, и просила быть настороже – у нее есть основания думать, что этот человек где-то поблизости. Хамаль и Лейви явно были готовы отмстить за товарища, и Снефрид несколько успокоилась. Если у Вегарда хватит наглости снова перед нею появиться, сперва ему придется ответить за свои дела, и ей даже не придется впутывать в это Эйрика. Весьма вероятно, что телохранители не утаят от господина это маленькое происшествие, но, может, не сочтут нужным. А чем меньше она сейчас станет рассказывать Эйрику о своей жизни до встречи с ним, тем меньше у него будет возможностей разоблачить «госпожу Хравнхильд».

Во второй свой вечер в Кунгсгорде, добравшись наконец до спального чулана, Снефрид обтерлась влажной тряпкой и повалилась в постель. Заснула сразу, даже не слышала, как пришел Эйрик. Потом ее что-то разбудило – приятные, но странные ощущения. Что-то щекотало ее; приподняв голову, моргая спросонья, Снефрид обнаружила, что ее рубашка во сне сильно задралась, а Эйрик, стоя на коленях возле лежанки, покрывает поцелуями верхнюю часть ее бедер.

– Что ты делаешь? – неразборчиво простонала она, не уверенная, что это ей не снится. – Ой, тише! У меня там синяк!

– И правда, – Эйрик разглядел в полутьме синее пятно у нее на бедре. – Откуда?

– Это от той ночевки в море. Я слишком худая, чтобы спать на камне.

Эйрик ничего не ответил, но перевернул ее на спину, поднял подол еще выше и стал целовать ей живот. Возможно, думал, что сонливость сделает старую пряху в молодом теле более покладистой. А может, такое соблазнительное зрелище вовсе не располагало к размышлениям. Что бы она ни говорила, что бы он сам ни говорил, он не мог до конца принять мысль, что она избрала этот молодой и прекрасный облик не с целью завести с ним любовную связь. Иначе это было бы… все равно что заказать дорогущий франкский меч с золотым набором, не собираясь никогда в жизни ни с кем драться.

– Прекрати… – пробормотала Снефрид.

Он не слушал; его борода щекотала ей живот, руки сжимали бедра. От этих ощущений в полусне, когда повседневная Снефрид спала, желание потекло, как теплая река; эта река готова была подхватить Эйрика в объятия, закружить, растворить в себе и унести.

Но именно сила этих ощущений помогла Снефрид проснуться – с таким чувством, будто и правда во сне упала в воду. Уже было не до игр: стараясь не замечать мучительного томления в тех самых местах, к которым Эйрик подбирался, она с силой оттолкнула его голову, одернула подол сорочки и отодвинулась. Свернулась в клубок и натянула на себя простыню. Лучше пусть будет жарко.

Снефрид легко заснула снова, но когда миновала полночь, что-то ее разбудило – и не такое приятное…

* * *

Промежуток темноты в нынешние ночи был еще короток, но к его началу обитатели Дубравной Горки – десять женщин и трое-четверо мужчин – собрались на каменистом мысу над озером. Братья Ингвёр привели лошадь, забили ее и отделили голову.

Над водой поставили сооружение из жердей в виде руны Альгиз, обмотанных просмоленной паклей. Его подожгли, и над водой запылала руна призыва к богам, похожая на человека с поднятыми руками. В густеющих сумерках ее было видно далеко-далеко по озеру, давая знать всем духам земли, что здесь творится ворожба, призывающая их к повиновению.

Рядом с огненной руной стояла «госпожа Унн» в ее синей накидке, в соколином уборе и маске из кожаной бахромы, закрывающей лицо, с бронзовым жезлом в одной руке и ножом в другой. Взяв толстый шест длиной в два человеческих роста, она села и стала вырезать на нем «черные руны». Девять помощниц, возглавляемых Бергдис, встали полукругом позади нее и принялись бить в бубны, переступая с ноги на ногу в привычном заклинательном танце.

– Режу я руну «пронзенная рана», – нараспев говорила «малая вёльва». – Да обрушатся на тебя, Эйрик сын Алов, стрелы двергов и копья могучих жен, да пронзят они насквозь твое тело, твое сердце, твою печень, твои руки и ноги. Да будешь ты страдать, прикованный к ложу болезни, как скован вечно Фенрир цепью Глейпнир, как прикован навечно Локи, терзаемый всеми муками и змеиным ядом, да будешь скорбеть, как скорбит Фригг по Бальдру, а Сигюн по Локи… Режу я руну «ярость и смятение», да принесет она надрывный плач тебе и всем, кому ты дорог…

Голову лошади насадили на шест и подняли его стоймя, закрепив нижний конец крупными камнями. Огненная руна уже догорала, но голова лошади высилась над озером, внушая дикий страх всем духам земли и принуждая их обратить свою ярость на того, во имя кого поднят шест ужаса.

– А вы, духи земли, подвластные мне, глядите на эту лошадиную голову, да приведет она вас в страх и трепет, да пошлет она вас вслед за Эйриком сыном Алов! Грызите его и кусайте, поражайте его в сердце и в печень, в мозг и легкое, в ухо и глаз! Гоните его, губите его людей, не оставляйте их в покое ни на один миг! – взывала «малая вёльва», рисуя «черные руны» в воздухе своим жезлом.

Голос ее летел над водой, будто вой, а ритмичный стук девяти бубнов нес его дальше и дальше, по всем девяти мирам…

Огненная руна, угасая, упала в воду, и снизу донеслось шипение. Казалось, будто со дна озера поднялся, пробужденный заклинанием, дух в виде ужасного змея, готовый устремиться на врага…

* * *

Во сне Снефрид услышала звук боевого рога. Распахнув глаза, подскочила на постели. Было темно – шел тот короткий промежуток ночи в середине лета, когда наступала густая тьма, – и оттого она не сразу поняла, где находится и чье голое плечо упирается в нее сбоку.

Но она даже не успел подумать об этом. Она слышала ритмичный стук и вплетенные в него вопли: дикий женский голос выкрикивал проклятье, угрожая Эйрику, и ему отвечал вой множества исступленных голосов – громких и потише, рычащих и визгливых, высоких и низких, бесчисленных, как травинки на лугу. Снефрид сунула руку под подушку и нащупала гладкую поверхность длинного жезла – она хранила его здесь, чтобы всегда был под рукой. Выхватив его, будто меч, она встала на ноги на лежанке. На мягкой перине стоять во весь рост было неудобно, но где она сейчас нашла бы другое возвышение? Спальные помосты в гриде, занятые сотнями хирдманов, никак не годились. Одной рукой уцепившись за столб на углу лежанки, другой Снефрид простерла жезл в воздух, обратившись в северную сторону – и туда, откуда шла опасность.

«Имя я знаю всего, что зовется…» – тут же прозвучал у нее в голове голос, звонкий и строгий; Снефрид не вспомнила, кому он принадлежит, но в памяти мелькнуло худощавое скуластое лицо с большими синими глазами.

Этот голос, эти слова успокоили Снефрид: ей на помощь пришла та, кто знает. И она повторяла вполголоса, словно принимала оружие из верхних миров:

Я знаю прозванья

Дающих защиту,

Девять я знаю

Могучих имен.

Одно – Альдафёдр, Отец Всех Живущих,

Второе – Хаптсёнир, Губитель Оков.

Третье – Атрид, Нападающий Всадник,

Четвертое – Бруни, Бурый Медведь,

Пятое – Дорруд, Бог-Копьеносец,

Шестое – Храфнагуд, Воронов Бог,

Седьмое – Ганград, Советчик Дорожный

Восьмое – Твидблинди, Дважды Слепой

Девятое – Вальфёдр, Отец всех Убитых —

Вот сколько я знаю

Священных имен!

Знать имя – самое важное в колдовстве. Знающий имя управляет тем, кто его носит; не управляя Одином, человек достаточно сведущий, чтобы знать его имена, может использовать силу этих имен для защиты или нападения. Снефрид держалась за один конец своего жезла, а спе-диса невидимой рукой – за другой, и голоса их, объединенные в один, выстраивали вокруг нее и Эйрика защитную стену, сравнимую со стеной Асгарда.

К тебе я взываю,

Отважный Воитель,

Прикрой нас от злобы,

Коварных врагов.

От стрел и от копий,

От порчи и злобы,

От лжи и наветов,

От зависти жал.

Укрой же нас, Один,

Даруй нам защиту,

Как чарами матери

Бальдр защишен.

Назад отошли

Незримые стрелы,

Удары коварства

Вспять обрати!

Снефрид замолчала, задыхаясь, и обнаружила, что вой и вопли стихли. Звенело в ушах. Она опустила жезл, чувствуя, что совсем лишилась сил. Ноги подломились, и она села на перину. Опомнилась и сообразила, что за зрелище собой представляла: женщина в одной сорочке, с растрепанными косами, стоит на постели и машет в темноте жезлом! Только бы ее голос не был слышен в гриде.

– Что это было? – раздался хрипловатый голос Эйрика.

Снефрид повернула голову: света из-под заслонки с трудом хватало, чтобы различить, что он приподнялся на подушке.

– Как ты? – Выпустив жезл, Снефрид положила обе руки ему на грудь. – С тобой все хорошо?

– Я спал, слышу – ты что-то кричишь. Мне приснилось? Или ты что-то услышала?

– У тебя нет никаких… внезапных болей?

– С чего бы? Там снаружи все тихо?

Снефрид перевела дух.

– Сдается мне, вирд-кона Бьёрна опять пыталась тебя погубить.

«И теперь я знаю, как вышло, что Хравнхильд среди ночи залезла на крышу и схватилась там с кем-то», – подумала она и едва удержалась, чтобы не сказать этого вслух.

– Так уже было дней десять назад, когда старуха пыталась наслать на тебя порчу, но вскоре сама умерла, – сказала Снефрид вместо этого. – Теперь, как видно, ее наследница принялась за те же песни.

Ее пробрала дрожь, и Снефрид обхватила себя за плечи. Она растратила много сил, и ей стало зябко. А еще ее обдало холодом от мысли: ведь Хравнхильд погибла в той схватке на крыше. Она тоже могла погибнуть. Могла сейчас лежать здесь, рядом с Эйриком, мертвая, с такими же ранами от когтей… Какое счастье, что Хравнхильд перед смертью помогла ей одолеть старуху, а ее преемница, видимо, даже слабее, чем Снефрид. И теперь им нужно наперегонки набираться сил и опыта, чтобы не погибнуть в этой борьбе…

Что подумал бы Эйрик, проснувшись утром и обнаружив возле себя мертвое тело своей вирд-коны? Вообразив это, Снефрид еще раз передернулась. Даже зубы застучали. У Хравнхильд хотя бы была она, а ей-то уж совсем некому передать его нить. Захотелось изо всех сил прижаться к Эйрику, ощутить, что он жив, услышать, как бьется его сердце, ощутить и впитать его тепло… Вспомнились те спе-дисы из преданий, что сами являлись к своему подопечному и вступали с ним в любовную связь, даже в брак: Сигрун, Свава. Сейчас Снефрид стала лучше их понимать: когда выдерживаешь опасные для жизни сражения ради благополучия своего «питомца», хочется быть связанной с ним крепко-накрепко, чтобы не пропустить ни малейшего чужого посягательства на его жизнь и удачу и самой набираться от него сил.

– Это пока я тут спал, ты сражалась? – спросил Эйрик; он был удивлен, но считал это вполне возможным.

– Ммм… немного, – пробормотала Снефрид, все еще содрогаясь от мысли о собственном мертвом теле рядом с ним в постели. – Безделица.

– Все истинные герои так говорят.

Снефрид убрала желз под подушку и легла, повернувшись к Эйрику спиной и свернувшись, как зверек. Чего она совершенно точно не хотела, так это чтобы его сейчас одолели игривые помыслы.

Эйрик придвинулся к ней, обнял сзади и подсунул вытянутую руку ей под голову. Снефрид положила голову ему на плечо и ощутила, что ей необычайно хорошо, удобно и спокойно. Даже за оградой Асгарда она не могла бы почувствовать себя в большей безопасности. И она заснула, не успев подумать больше ни о чем.

* * *

Девять помощниц «малой вёльвы» продолжали бить в бубны, как вдруг с «госпожой Унн» стало твориться что-то странное. Она замолчала и застыла, широко раскинув руки с жезлом и ножом, отчего сама приобрела сходство с руной Альгиз. Потом вдруг дернулась, будто невидимая рука толкнула ее в спину. Вскрикнув, колдунья выронила свои орудия, сделала еще один принужденный шаг вперед и упала на колени.

Бергдис взмахнула колотушкой, давая знак к прекращению песни. Бубны стихли, но снизу, из-под мыса, доносилось шипение и плеск волн, как будто чем-потревоженных. «Малая вёльва» вскрикнула и упала, распростершись на камне, головой к воде; она извивалась, цеплялась за траву, а что-то невидимое будто тянуло и подталкивало ее. До обрыва оставалось уже несколько шагов.

Сообразив, что происход, Бергдис бросила бубен, метнулась к дочери и сорвала с ее головы соколиный убор с маской.

Нельзя так резко возвращать дух вёльвы, Бергдис это знала. Но она видела, что иначе невидимые враги сгубят ее дочь у нее на глазах, как недавно сгубили мать. Бергдис всю жизнь прожила среди чар, но сейчас вдруг подумала: не слишком ли сильный противник у них завелся, не изведет ли он, одну за одной, весь род ворожей из Дубравной Горки?

Ингвёр лежала неподвижно. Бергдис села рядом и положила ее голову к себе на колени. Ее дочь была жива, но без памяти. Внизу в волнах шипел невидимый змей, духи земли разлетались в ужасе.

Вдруг совсем рядом раздался шум и треск. Женщины подались в стороны, Бергдис вздрогнула и наклонилась, прикрывая собой неподвижную Ингвёр. Высоченный шест с вырезанными «черными рунами» рухнул наземь, голова лошади сорвалась с его вершины, прокатилась по камню и исчезла в волнах.

Шипение в темноте стихло.

* * *

Утром, когда было уже совсем светло, Эйрик Берсерк проснулся от каких-то легких приятных ощущений. Приоткрыв глаза, он увидел, что над ним сидит его вирд-кона и осторожными касаниями пальцев чертит на его коже защитные руны, отражающие насланную порчу. По всему телу, сверху вниз. Вид у нее был такой суровый и сосредоточенный, что Эйрик не решился показать, что проснулся. Понимая, что происходит, он не мешал ей и лежал неподвижно. Ну, настолько неподвижно, насколько это зависело от его силы воли. Заодно она могла убедиться, что вопреки попыткам наслать на него хвори, бессилие и беспокойство, как здоровье, так и самообладание у него в полном порядке.

Глава 4

В священной Уппсале в эти летние дни было почти так же много народу, как на весеннем тинге. В северную часть залива пришли две трети из тех кораблей, что ждали Эйрика близ Алсну и неожиданно для себя были вынуждены вступить с ним в бой. Треть, включая самый большой, принадлежащий Олаву корабль, стала добычей победителя, а прочие уцелели только потому, что вовремя обратились в бегство. Сюда, под защиту конунга, бежала некоторая часть жителей с берегов Озера, опасавшихся, что Эйрик пойдет дальше и разграбит их дома. С прочих сторон – с севера и запада – собирались мужчины в войско. Потеряв сына, своего главного помощника, Бьёрн конунг был вынужден сам заниматься всеми делами, что очень его утомляло; в эти дни он был еще более зол и сварлив, чем обычно. Возле себя он целыми днями держал единственного признанного внука – Бьёрна Молодого, посылая его с поручениями, поскольку разъезжать самому ему было не под силу.

В конунговой усадьбе постоянно толпился народ, многие из собравшихся в войско и ночевали здесь; кому не хватало места на спальных помостах, расстилали овчины и клали охапки сена прямо на пол вокруг очагов. У одних хватало ума упражняться с оружием, пока есть время, другие проводили дни в болтовне, разных предположениях и толковании снов. Конунг ворчал: ему приходится кормить эту ораву, а как впереди появится клок медвежьей шкуры, они побросают оружие и разбегутся, словно мальчишки!

На незнакомых людей в усадьбе никто не обращал внимания, а телохранители Бьёрна привыкли спроваживать желающих поделиться своими ценными соображениями с самим конунгом. Но однажды утром заспанный Хольти, выйдя из конунгова спального чулана, увидел человека, который сразу привлек его внимание. Был совсем ранний час, в гриде еще спали, только служанки под присмотром хмурой госпожи Сольвейг – жены Олава, бывшей здесь за хозяйку, – выметали золу с очагов, почти наступая на спящих. Этот человек не спал: он сидел на полу вблизи спального чулана, прислонившись к опорному столбу. Вид у него был сдержанный, но бодрый. Хольти сам не понял, почему остановился возле него. На вид человек более чем обыкновенный, даже не знаешь, как его описать: лет от тридцати до сорока, средний рост, обычное лицо, рыжеватая бородка, коротко стриженные русые волосы, покатые худощавые, но сильные плечи. Глаза глубоко посаженные, серовато-карие, но сразу чувствуется в этом лице некая значительность. Хольти даже вздрогнул, подумав: в таком виде мог явиться Один. Это простаки думают, будто Отец Богов непременно расхаживает в виде седобородого старца в серой шляпе и синем плаще, да еще и с вороном на каждом плече. О́дин может быть каким угодно. Даже то, что у него один глаз, разглядишь не раньше, чем он сам того захочет.

Завидев Хольти, незнакомец встал – легким, упругим движением. Ничего угрожающего в нем не было, но Хольти невольно попятился.

– Привет и здоровья тебе, Хольти! – вполголоса сказал незнакомец. – Конунг проснулся?

– Проснулся, – неприветливо ответил Хольти, отметив, однако, что незнакомец знает его имя.

– Я хотел бы с ним повидаться, когда ему будет удобно.

– Сомневаюсь, чтобы он хотел повидаться с тобой, – ответил Хольти с таким выражением, которое само означало «нет». – Он не охотник до болтовни с кем попало, а в эти дни он, знаешь ли, в таком настроении, что никто в здравом уме ему на глаза попадаться не захочет.

– И тем не менее я хочу с ним повидаться. – Незнакомец вынул из мешочка на поясе половину разрубленного серебряного кольца и протянул Хольти: – Это тебе, если позволишь мне сейчас поговорить с ним.

– Ты меня глупцом не считай! – Хольти с презрением глянул на кусочек серебра, хотя дар-то был вполне весомый. – Я не сошел с ума, чтобы такого, как ты, подпускать к конунгу хотя бы на выстрел! Может, тебя берсерки подослали!

– Я клянусь именем Одина, что меня не подсылали берсерки. А если ты имеешь в виду Эйрика, то он мой кровный враг. И я хочу сообщить конунгу нечто, что поможет и ему, и мне разделаться с этим мерзавцем.

Хольти еще раз осмотрел его – пытался понять, насколько этим словам можно верить.

Два телохранителя Бьёрна, спавших возле двери снаружи, за время этой беседы встали и теперь стояли по бокам от Хольти, угрюмо нависая над незнакомцем.

– Жди в гриде, когда конунг проснется, – сказал Хольти. – В спальный чулан я не пущу никого. Когда он поест, может быть, у тебя будет случай с ним поговорить. Но ближе трех шагов ты не подойдешь. Как тебя зовут?

– Зови меня Триди.

– Откуда ты взялся такой? Слышу по говору, что ты не из свеев?

– Я норвежец, как и ты.

– И Эйрик – твой кровный враг?

Хольти вдруг осознал, что это их объединяет; возможно, жизнь их складывалась похожим образом.

– Это так. Он убил всех моих братьев, нас осталось лишь трое. Я – младший.

Хольти помолчал. Ровно то же он мог сказать о себе.

– Жди, я буду про тебя помнить, – сдержанно сказал он, забрал из жесткой широкой ладони Триди половинку кольца и пошел дальше.

Только в полдень Хольти снова увидел среди людей в гриде уже знакомое ему лицо. Конунг в это время сидел на своем высоком сидении, два телохранителя размещались у него по бокам, еще двое – на три шага впереди, по сторонам, чтобы никто не мог подобраться к нему достаточно близко. Триди стоял у очага, шагах в десяти. Хольти кивнул ему и указал на место чуть дальше первой пары телохранителей, а заодно бросил им по выразительному взгляду – будьте настороже.

Триди медленно подошел, держа на виду пустые руки. Хольти шагнул ему навстречу и сделал знак: извини, так положено. Триди без возражений поднял руки, и Хольти быстро привычно охлопал его, чтобы убедиться, что под одеждой не спрятано оружия. Под тонкой шерстяной рубахой ощущались твердые мышцы, ни капли жира. Такому не надо оружия, чтобы убить. Чем дольше Хольти смотрел на Триди, тем большие подозрения тот ему внушал. Невысокий, не грозный с виду, спокойный, сдержанный, вежливый, тот тем не менее призводил впечатление очень опасного человека. Узловатые мышцы покатых плеч, широкие грубые ладони, а главное – сосредоточенный и безжалостный взгляд чуть прищуренных глаз давали понять, что это человек-клинок. Что всякий рядом с ним жив только до тех пор, пока он не имеет ничего против.

Хольти не сразу решился все же подпустить его к конунгу, а не приказать (от имени конунга, разумеется) хирдманам гнать его из усадьбы подальше. Но Триди поклялся именем Одина, что Эйрик Берсерк кровный враг и ему. Если это правда, то такой человек может быть и в самом деле полезен больше, чем пятеро честных бондов, которых угроза войны оторвала от посевов и овец.

– Конунг, вот человек по имени Триди, – сказал Хольти, подойдя к Бьёрну сбоку и склонившись к уху. – Он – кровный враг Эйрика и говорит, что знает нечто, способное его погубить. Не желаешь ли его выслушать? По виду он человек толковый.

Бьёрн конунг окинул незнакомца хмурым взглядом.

– У меня тут каждый день теперь сотня Сигурдов и Старкадов, уверенных, что знают, как победить рыжего ублюдка, если только он не будет противиться. Болтать языком все мастера, а вот пойти и сделать – все надеются на старого Бьёрна. Этот по роже – сущий разбойник, хоть и тихий с виду. Так? – Он впился в лицо Триди пристальным взглядом. – Ты – разбойник, а? Не рассказывай мне, будто кроме стрижки овец в жизни ничем не занимался!

– Бывало разное, конунг, – вежливо ответил Триди. – Не могу сказать, что всегда был человеком смирным и не добывал себе имущества с оружием в руках.

– Тебя, поди, у Харальда объявили вне закона?

– Не думаю, конунг. Когда я оттуда уходил, такого не было. Но и назад меня никто там не ждет.

– Чего тебе надо?

– Гибели Эйрика Берсерка.

– Нам всем это надо!

– Но я знаю к тому верный путь.

– Говори быстрее. Тут еще сотня таких толпится, и все знают верный путь! Не знаю, отчего слушаю тебя…

– Тебе известно, конунг, это у Эйрика имеется вирд-кона – колдунья, что ворожит с пряжей, привлекая на него удачу и защищая от чужих чар…

Бьёрн конунг слегка переменился в лице, а Хольти – еще сильнее. С того дня как он заменил конунга в обряде, «малая вёльва» не шла у него из ума. Но и самого себя он стал ощущать несколько другим человеком, как будто часть божественного духа задержалась в нем. Он стал менее льстив и приветлив, за что Бьёрн не раз уже бранил его и даже кидал в него разными предметами, положение раба стало сильно тяготить его, хотя мало нашлось бы рабов, ведущих более легкую и сытую жизнь.

– Известно, – обронил Бьёрн. – Если это все не бабская болтовня.

– Вирд-кона Эйрика сейчас находится при нем.

– Не может этого быть! – не поверил Бьёрн. – Вирд-кону прячут и не таскают с собой, к тому же на войну!

– Два дня назад я сам видел ее в Кунгсгорде, клянусь Одином. Она состоит при Эйрике, подает ему чаши и проводит ночи с ним в спальном чулане.

– Эка невидаль, что при этом жеребце имеется бесстыжая бабенка! Откуда тебе знать, что это его вирд-кона?

– Этого позволь мне не открывать. У меня к этой женщине свои счеты. И я тебе предлагаю вот что. Мы истребим ее, и тогда Эйрик лишится удачи и будет легко побежден. Я помогу тебе в этом как угодно, а за это ты передашь мне все имущество этой женщины, которое при ней окажется.

– Имущество?

– У нее есть кое-что, принадлежащее мне. Ничего, что имело бы ценность для кого-то другого, но для меня это память о моих старших братьях. Эйрик отнял у нас эти вещи.

К тому времени, заслышав, что речь идет о женщине, вокруг Триди собралось довольно много народа. Подошел и Бьёрн Молодой.

– Но кто это? – спросил конунгов внук. – Что за женщина?

– Она называет себя Хравнхильд, но это не настоящее ее имя. Ее легко будет узнать… Согласен ли ты, конунг, на мои условия? Тогда я опишу тебе ее.

– Ее тряпки и побрякушки мне без надобности, – ответил Бьёрн, обдумывая услышанное. – Но можешь ли ты поручиться…

– Эта женщина – из рода колдунов. И отец ее, и тетка по матери, и дед с бабкой были знатными колдунами и причинили в своей округе людям много зла. Это многие могут подтвердить, в том краю их все знают. И такое рассказывают о ее, к примеру, бабке, что неловко повторять. А тетка этой женщины много лет была в чести у Алов из усадьбы Тюлений Камень…

– Этой потаскухи.

– И неслучайно, что эти две женщины были так дружны…

– Если она так сильна в колдовстве, к ней будет не так-то легко подобраться! – неприязненно кривя рот, заметила госпожа Сольвейг. – Такие бабы увертливы, как блохи.

– Поэтому здесь и нужна удача конунга в соединении с отвагой и хитростью, – ответил Триди.

– Говори! – велел Бьёрн.

Он успел обдумать дело. Совсем недавно вирд-кона Эйрика сгубила его собственную – госпожу Трудхильд, а с тем едва не погубила и его самого. Но найти, где она и кто она, обычными способами было невозможно, ведь даже сам Эйрик никогда с нею не виделся. Если и правда удастся выследить, а потом истребить или захватить вирд-кону Эйрика, то победу можно считать решенным делом. Ради этого не жаль отдать все, что у нее окажется при себе.

– Это молодая женщина, не более двадцати пяти лет, хотя старше двадцати. Она высокого роста, худощавого сложения. У нее красивые светлые волосы, белая кожа, легкий румянец. Лицо продолговатое, черты правильные, но жесткие, подбородок твердый, как у мужчины. Она красива, если захочет того, но может сделаться суровой, как сама норна Урд. А особенно приметные у нее глаза – они серебристо-серого цвета, как чищеное серебро.

– Но как может быть его вирд-коной женщина моложе его самого? – усомнился Тюрвинг Сеть, один из Бьёрновых хёвдингов.

– Верно! – поддержала его госпожа Сольвейг. – Эйрику лет двадцать шесть или двадцать семь. Его вирд-кона должна быть старше его на столько лет, чтобы могла быть взрослой уже в то время, когда он родился! Она не может быть моложе меня!

– Эта женщина настолько сведуща, что может изменять свой облик. Она была старой, а теперь сделалась молодой.

– Вот как! – Сольвейг всплеснула руками. – Пожалуй, я бы поучилась у нее обращаться в молодую!

– Постой! – вдруг вскрикнул Бьёрн Молодой, напряженно что-то соображавший. – Да я ее знаю! – Он беспокойно засмеялся, радуясь, что вспомнил. – Конунг! Она не может быть его вирд-коной. Я знаю такую женщину, я видел ее зимой в какой-то усадьбе на востоке, пока мы с отцом ездили по стране. Не помню где, но хорошо помню, что ее зовут Снефрид, ее отец – Асбранд Эриль, и у них была тяжба из-за денег… кажется, ее муж кому-то задолжал…

– Но как же она могла попасть к рыжему ублюдку? – Бьёрн нахмурился. – Ее отец – его сторонник?

– Этого я не знаю, конунг. Когда мы виделись зимой, об Эйрике никто из них и словом не обмолвился. Может, он каким-то образом захватил ее в плен? Мог пограбить побережье, а они жили не так далеко от моря…

– Так она – его рабыня? – Бьёрн вопросительно взглянул на Триди.

– Для рабыни она слишком хорошо одета – в цветное платье и шелк – и держится слишком свободно. Она всем распоряжается в Кунгсгорде, как если бы была его женой.

– Ну, это не удивительно! – сказал Тюрвинг Сеть. – Знаешь, конунг, что я скажу: если эта женщина так молода и красива, то нечего дивиться, если Эйрик проводит с нею ночи и позволяет распоряжаться, как хозяйке, пока у него нет настоящей жены. Знать ворожбу такой женщине без надобности. Эйрику, сдается мне, от нее нужно кое-что другое!

Народ вокруг с пониманием рассмеялся.

– Сдается, ты зря отнимаешь у меня время, разбойничья рожа! – Бьёрн неприязненно глянул на Триди. – Не знаю, какими пожитками ты хочешь поживиться, но не думай, что ради этого удастся втравить меня в такое глупое дело.

Триди немного помолчал, потом обронил:

– Как бы тебе не пожалеть об этом.

– Не знаю, конунг, каким образом Снефрид дочь Асбранда могла попасть к Эйрику, – сказал Бьёрн Молодой, – но я сам видел эту женщину и могу присягнуть: она очень красива, умна и ловка, но на ворожею совсем не похожа!

Два человека, напряженно слушавшие эту увлекательную беседу из задних рядов толпы, ошарашенно переглянулись…

* * *

Снефрид была в поварне и следила, как рабыни чистят и жарят рыбу утреннего улова, когда ее отвлек Лунан. Лунан был из числа рабов в усадьбе, ирландец родом, и за недолгие дни он стал ее лучшим помощником. Ростом невысокий – ниже Снефрид, – он был худощав, свеж, карие глаза его всегда были веселыми, а на губах при виде нее появлялась искренняя улыбка. Бородка у него была клочковатая, как у юноши, и поначалу Снефрид сочла его своим ровесником. Только потом разглядела, что у него седые виски, а вокруг глаз целая сеть тонких морщин. Чуть ли не с первого мгновения он всем видом давал понять, что безумно полюбил новую госпожу. Снефрид не принимала эту любовь близко к сердцу, но было удобно иметь под рукой человека, который хорошо знает, где что в усадьбе есть, куда гоняют коров, а куда – коз, сколько обычно вылавливают в Озере рыбы, кто в челяди лучше всех чинит башмаки, кто из женщин ловчее управляется с варкой сыра, а кто – с курами и все такое.

– Госпожа! – Лунан низко поклонился, улыбаясь, будто ему приятно ей кланяться. – Там в гриде… идет разговор о тебе. Кое-кто приехал… и ведет беседу с Эйриком конунгом. Я подумал, не будет ли тебе любопытно…

– Обо мне? – Снефрид удивилась и насторожилась. – Кто-то беседует с конунгом обо мне?

– Да, госпожа. Говорят, хотят что-то с тебя получить… Иди-ка, Лунан, говорю себе, предупреди госпожу…

Снефрид глубоко вдохнула, старась не показать, что тревога кольнула прямо в сердце. Все-таки Вегард посмел явиться, да еще прямо к Эйрику!

Что делать? Уж точно, не прятаться, это не поможет. Лучше пойти и как можно скорее все выяснить самой.

Кивком поблагодарив Лунана, она развязала передник, бросила его на скамью и устремилась в грид.

Эйрик, не занимая сидение конунга, сидел напротив, на месте для почетных гостей. Перед ним толпились люди и кого-то слушали. Снефрид стала пробираться вперед. Бранд, телохранитель стоявший у Эйрика за плечом, первым ее увидел и сделал ему знак; Эйрик взглянул на Снефрид и тоже сделал знак, и люди расступились, давая ей дорогу.

Она подошла к Эйрику.

– Очень кстати, – сказал он. – Тут кое-кто сильно хочет тебя видеть.

Снефрид взглянула ему в глаза, и ее пронзило холодом. Эйрик взглянул на нее совершенно по-новому: без обычного дружелюбия, сурово и настороженно. А она почувствовала себя так, будто пень в двух шагах вдруг обернулся медведем, и место, казавшееся безопасным, вмиг стало местом ее возможной гибели.

Тот, на кого разгневан Эйрик, имеет мало надежд уцелеть!

Бледнея, Снефрид обернулась… и ахнула.

В двух шагах перед ними стояли двое: один постарше и повыше, похожий на тюленя, гуляющего хвостом вниз, с продолговатой головой, унылым лицом и светло-бурыми нездоровыми кругами под глазами; второй на десять лет моложе, среднего роста, ловкий, худощавый, с длинным узким лицом, будто вдавленным у висков, с мыском темных волос над лбом, с заостренной темной бородкой, с плащом красной шерсти через плечо, сколотым круглой узорной застежкой величиной с детскую ладонь.

Фроди Лосось и Кальв Овчар! Увлеченная вихрем событий, Снефрид начисто про них забыла. И вот они здесь – стоят и осуждающе на нее смотрят.

– Да, Эйрик конунг, это та самая женщина! – сказал Кальв. – Мы сразу ее узнали, когда услышали приметы. И подумали: она ускользнула от нас, а объявилась вот где; того гляди, ты уедешь и увезешь ее куда-нибудь за моря, и что тогда станется с нашими деньгами? Раз уж она теперь живет под твоим покровительством, мы подумали, ты, как человек благородный и справедливый, выплатишь нам ее долг.

– Это же всего каких-то двести тридцать два эйрира серебра, по сто шестнадцать на каждого, – с несчастным видом добавил Фроди. – Для тебя же это сущая безделица, а нам поможет поправить свои дела, поможет! А тут еще эта война, одно разоренье для честного бонда, и куда же это годится, если тебя и без войны грабят, просто грабят!

Снефрид стояла неподвижно, с замкнутым видом. Суровость сделала ее лицо почти некрасивым, но, как всегда, придала ей величественость. На самом деле ей хотелось провалиться сквозь землю – теперь она хорошо поняла, что означает это выражение. Исчезнуть, так чтобы немедленно скрыться от всех глаз и стать недоступной для преследования. Но она стояла, как скованная чарами; бежать бесполезно, надо оставаться и бороться, но не могла сообразить, что отвечать.

Продолжать притворяться Хравнхильд, принявшей облик своей племянницы?

– А мы-то все думали: куда же она подевалась? – говорил Кальв Эйрику, бросая на нее настороженные взгляды. – Отец ее умер, да, и жениха убили, но только я тут ни при чем, я на кольце Фридлейву хёвдингу поклялся, что я того человека не посылал! И он-то ее узнал! А мы уж узнали по приметам. У нас все в округе диву давались: куда пропала Снефрид? В Оленьих Полянах нет, работники говорят, на Каменистое Озеро уехала, там искали – и там нет! Думали даже, что Триди ее настиг и с нею расправился. Уж не знаю, из-за чего они повздорили, что он к ней на двор явился ночью с топором и чуть всю ее челядь не поубивал. Это лучше у нее спросить.

– А думается нам, она и ему была денег должна, – подхватил Фроди. – Раз уж у них такая семья нечестная, они долгов могли столько набрать, что честному человеку и не снилось! А она, выходит, от всех сбежала и к тебе прибилась!

– Это твое дело, Эйрик конунг, кого к себе приближать, мы в твои дела не вмешиваемся! – продолжил Кальв, будто они вдвоем исполняли разученную песню. – Но просим, чтобы наше дело ты рассудил по справедливости!

Эйрик не мешал им болтать, хотя едва ли эти сбивчивые речи могли прояснить ему суть дела. Пристальный взгляд его темно-серых глаз не отрывался от лица Снефрид, и у нее было чувство, будто душу ее гнетет нечто очень, очень тяжелое. Как будто над тобой нависает скала, способная вот-вот рухнуть. А ты скован чарами и не можешь бежать, не можешь даже шевельнуться. Все ее благополучие было основано на благосклонности Эйрика. Если она лишится этой благосклонности, дела ее станут совсем плохи.

Мысль ее работала ясно, открывая ей правду о ее положении. Фроди и Кальв с их притязаниями – мелочь. Их обвинения – мышиный писк. Но теперь Эйрик знает, что все эти дни она его обманывала. Это гораздо хуже. Вот-вот раздастся грозный медвежий рык…

– Мы слыхали, что она здесь велит называть себя Хравнхильд, – продолжал Фроди. – Но только нас с толку не собьешь, Эйрик конунг, не собьешь! Мы ее с рождения знаем! Всю ее жизнь, сколько она жила в Оленьих Полянах у отца, потом у мужа на Южном Склоне, потом опять к отцу воротилась. Назови она себя хоть Грима, хоть Льота[35], мы-то ее в любом обличье узнаем, в любом!

– Итак, – сказал Эйрик и слегка повернулся к Снефрид.

Это маленькое слово было будто первый камень той скалы, что вот-вот сорвется.

– Эти люди говорят, что ты… Снефрид дочь Асбранда, должна им двести с чем-то эйриров серебра, но скрылась и не хочешь платить долг.

– Эти люди лгут, если они сказали так, и прекрасно об этом знают, – ответила Снефрид, бросив презрительный взгляд на тех двоих.

– И в чем же они лгут?

– В том, что я должна им денег. Они уже подавали жалобу на тинге, но даже Бьёрн конунг не удовлетворил ее. Теперь же они пытаются выловить свою рыбу в мутной воде, потому что знают, что в чистой воде их рыбалка не удастся!

– Но все знают, что Ульвар, ее муж, проиграл товара на три сотни серебра! – закричал Кальв. – А из него две трети принадлежали нам!

– Еще и муж? – Эйрик поднял брови, выражая изумление. – У нее есть муж?

– У меня есть муж, – подтвердила Снефрид. – И пока он жив, пока не получены верные известия о его смерти, никто не вправе требовать что-то с меня! А к тому же, Эйрик конунг, они пока не смогли доказать, что Ульвар товар проиграл. До того нам было известно совсем другое. – Она насмешливо прищурилась. – Четыре лета назад ты напал с твоими людьми на несколько кораблей, принадлежавших Бьёрновым торговым людям. Ты захватил корабли и товар, а людей с них продал в рабство. Там был и тот товар, о котором они ведут речь. Возможно, они считают, что за этот товар кто-то им должен. Но тогда это скорее ты, чем я!

– Вот как? – Эйрик был так изумлен, что хлопнул себя по колену. – Так это я во всем виноват?

– Что там был за товар? – спросил Хагаль.

– Это была пушнина, насколько мне известно, куницы и даже соболя из Гардов.

– Четыре лета назад? – воскликнул Альрек. – У Готланда? Вроде я что-то такое припоминаю!

Поднялся гомон: люди Эйрика вспоминали и спорили. Этот случай, как оказалось, многие помнили неплохо. По поводу пушнины возник спор: одни считали, что она там была, другие говорили, что пушнина была на другое лето, и были те корабли не Бьёрновых людей, а каких-то купцов из Гардов, и везли они не соболей, а черных лис и бобров.

Снефрид слушала, ни жива ни мертва. Когда они с отцом толковали, чего им ждать от этой тяжбы и смогут ли Фроди с Кальвом найти нужных свидетелей, ей и голову не могло прийти, что таким свидетелем окажется сам Эйрик Берсерк! И возможность его расспросить возникнет, когда будет менее всего нужна. Она успела вспомнить Лейви Рокота и его товарищей – может быть, они засвидетельствуют, что Ульвар жив, тогда этим двоим придется от нее отстать. Но не выдадут ли они при этом убежище Ульвара? Опасаясь этого, она молчала о такой возможности.

Пока шел спор, Эйрик не сводил с нее глаз, но Снефрид не смела смотреть ему в лицо. Она не сомневалась: ни долги, ни бегство из дома, ни даже если бы она сама ограбила те корабли, не были в его глазах серьезным проступком. Но то, что она его обманула… Прилюдного обвинения в этом обмане она боялась куда больше всего прочего. Если уж на то пошло, деньги на выплату долга у нее теперь есть, хоть эти двое еще не доказали своего права их получить. Но что с ней сделает Эйрик, поняв, что другая женщина обманом пробралась на место его вирд-коны – и даже в его постель! Он доверял ей с первого мгновения встречи – а она с того же первого мгновения его обманывала. Для человека его склада, у которого сама жизнь и честь зависят от доверия тем, кто рядом, это преступление куда хуже грабежа. И чем больше она ему успела понравиться, тем сильнее он будет задет.

Уж не подумает ли он, что ее к нему подослал коварный дед-конунг? От этой мысли у Снефрид ослабели ноги.

– Значит, так, – Эйрик приподнял руку, и гомон стих. – Ты, Снефрид… говоришь, твой муж был ограблен мной четыре лета назад, но эти люди говорят, что он проиграл их товар в кости, и хотят получить с тебя его стоимость.

– Да, конунг, – подтвердила Снефрид, каждый миг ожидая, что это спокойствие сменится всплеском дикого гнева берсерка. – Эти люди так говорят. Только у них нет свидетелей той игры.

– Сожалею, – Эйрик перевел глаза на жалобщиков, и им этот твердый глубокий взгляд тоже радости не принес. – Четыре лета назад я и правда взял ту пушнину с тех Бьёрновых кораблей. Ваш фелаг не виноват в этом, и уж тем более с его жены вы ничего не можете спрашивать. Может, хотите спросить с меня? Давайте, раз уж мы встретились. Еще не поздно присоединить и вас к той моей добыче – если к вам не вернутся те меха, то вы хотя бы разделите их участь, это вас утешит.

– Сдается мне, брат, – Альрек прищурился, – этих людей послал сюда старик Бьёрн. Они лазутчики. Не может ведь такого быть, чтобы умные люди и правда явились к тебе с такой нелепой тяжбой.

– Вот как ты думаешь, брат? – участливо обратился к нему Эйрик.

– Похоже на правду, – кивнул Торберн.

– Что ты, конунг! – Теперь даже Кальв утратил уверенность и переменился в лице. Снефрид отметила, что он назвал Эйрика просто «конунг», как если бы признавал его законную власть в своей стране. – Разве мы бы могли… мы же не безумцы… мы честные бонды, немного занимаемся торговлей, разводим овец… Но разве мы столь безумны, чтобы встревать в распри конунгов?

– Откуда же мне знать, насколько вы безумны? Не по кажому человеку сразу скажешь, каков он на самом деле, – Эйрик бросил беглый взгляд на Снефрид.

Это относилось скорее к ней.

– Мы не такие, конунг, – Фроди переминался с ноги на ногу, и Снефрид прикусила губу, уже мысленно видя, как возле его ног расплывается пущенная от страха желтая пахучая лужа. – Мы всего-то и хотели, чтобы, стало быть…

– Это хорошо, если вы не такие, – кивнул Эйрик. – Только подумай я, что вы лазутчики, так я вам живо обеспечу самое высокое положение на этом острове![36]

– Нет, нет, конунг! Мы и не думали принимать от Бьёрна конунга никаких поручений…

– И если ты пожелаешь, мы можем тебе услужить, сколько хватит наших сил, можем услужить!

– Я подумаю. Не надоедайте мне пока.

Эйрик махнул рукой, и оба жалобщика со скоростью пущенной стрелы исчезли из грида.

– Мы мудр и справедлив, Эйрик конунг, – с величественным видом, будто и не ожидала другого, произнесла Снефрид. – Если позволишь, я вернусь в поварню. А об этом пустяковом деле, если будет твоя воля, мы поговорим позже.

Эйрик кивнул, и она удалилась. Но пристальный тяжелый взгляд его давал понять, что он с этим «пустяковым делом» отнюдь еще не покончил.

* * *

До конца дня Снефрид держалась как обычно; может, люди и видели, что улыбка ее натянута, но это можно было объяснить досадой. Снефрид старалась сосредоточить свои мысли на злости, чтобы не выдать страха. Боялась она вовсе не Фроди и Кальва! Стоило благодарить Фрейю, что Эйрик не пришел в дикую ярость немедленно, как узнал правду, но что будет потом?

Она восхищалась самообладанием Эйрика: он повел себя так спокойно и даже удивления не выдал. По тому, как он держался, нельзя было понять, что из всего рассказанного он уже знал, а что услышал впервые. Его люди могли подумать, что все это для него не новость. Что именно из-за долгов молодая женщина, оставшаяся без поддержки и осаждаемая недругами, стала искать покровительства «морского конунга», противника конунга законного – и нашла, чему помогла ее запоминающаяся, незаурядная красота. Даже маска, носимая ею в первые дни, подкрепляла достоверность этой маленькой саги. Среди Эйриковых людей найдутся достаточно сообразительные, способные сами связать все концы, и ему даже не придется ничего им объяснять.

Для него же гораздо лучше, если он не даст дружине заподозрить, что был обманут, да еще и женщиной, да еще и собственной наложницей. Много ходит сказаний о могучих воителях, ставших жертвами коварных женщин, как старых и страшных, так и молодых и красивых, но чести им это не делает, и Эйрик наверняка не хочет оказаться в их числе.

Строго говоря, Фроди и Кальв заслуживают благодарности, что помогли Снефрид сохранить важную тайну, хоть и пытались, наоборот, ее разоблачить. Теперь весь Средний Мир будет знать, что молодая красивая женщина ищет покровительства Эйрика, спасаясь от своих невзгод, и он оказывает ей это покровительство в обмен на услуги в спальном чулане. Не у всякого конунга такая красотка под боком найдется, никто не усомнится, зачем Эйрику она нужна. Во всех виках Северных Стран и Восточного Пути будут взахлеб пересказывать эту сагу, в том числе и явление жалобщиков, которым Эйрик подтвердил: да, это я вас ограбил. Мысль, что эта молодая женщина – Эйрикова пряха-ворожея, при таком простом, естественном объяснении их связи любому покажется глупой. Ага, скажут, конечно! Знаем мы, что за пряжу она ему прядет по ночам!

Но сам-то Эйрик теперь знает правду – всю правду, и ту, что скрыта от людей, и ту, что была скрыта от него самого. С приближением ночи беспокойство грызло Снефрид все сильнее. А что если он оскорблен и велит ей убираться на все четыре стороны?

– Да оно и хорошо! – шепотом уверяла ее Мьёлль. – Здесь до Бьёрко рукой подать, кто-нибудь из местных нас отвезет. У нас же есть деньги, с деньгами не пропадем. Пристроимся у каких-нибудь добрых людей, вик никто не тронет. Переждем, пока все это кончится, а там найдем и корабль, что пойдет на восток… если ты еще не передумала тащиться в такую даль, в самый Утгард! И хорошо бы, кабы мы могли от этого… от господина Эйрика избавиться. Только бы живыми уйти! С ним оставаться, добра не будет! А ну как старый конунг его разобьет! Нам, знаешь, надо бы сесть на первый корабль, что он из проливов выпустит, и пусть он куда угодно идет, хоть в Рим! Теперь, когда о тебе слава пошла, нам и от Бьёрна конунга добра ждать не приходится!

Мьёлль во многом была права, но Снефрид слушала ее вполуха. Она не упускала из виду свою главную цель – перебраться в Альдейгью и найти Ульвара где-то близ Утгарда, – но осознала, что для нее совсем не все равно, как она расстанется с Эйриком. Если он, пусть и по-тихому, выгонит ее как обманщицу, то даже если все дальше пойдет благополучно – что еще вопрос, – стыд и досада от такого расставанья будут долго-долго саднить занозой в сердце. Эйрик был достойным человеком, и для Снефрид было важно сохранить свое достоинство в его глазах.

Снефрид всегда уходила спать раньше, и в этот вечер она не задержалась в гриде. Когда Эйрик вошел в спальный чулан, она уже лежала под простыней. Заслонка на окне была задвинута наполовину, приглушая яркий свет, но оставляя достаточно, чтобы Эйрик мог ее разглядеть.

Войдя, он прислонился к толстому столбу на углу лежанки и скрестил руки на груди. Снефрид села, подобрав ноги: нет смысла трусливо уклоняться от объяснения, притворяясь спящей. Не с Эйриком.

– Старая пряха, значит?

Голос Эйрика звучал спокойно, но Снефрид услышала в нем угрозу. Неудивительно, если он получил повод считать ее самозванкой – это ставит под удар его удачу, судьбу всей дружины, честь и жизнь.

– Я – настоящая твоя вирд-кона! – твердо ответила она. – Хравнхильд передала мне твою нить, свой жезл и научила всему необходимому. Она сама избрала меня себе в преемницы и уговаривала принять все это наследство чуть ли не всю мою жизнь. До сих пор, с того дня как мы впервые встретились, я не сказала тебе ни одного слова лжи, кроме того, что я – Хравнхильд. Я – Снефрид. Все остальное – правда. Я не самозванка. Ты уже должен был в этом убедиться.

– А где Хравнхильд? – Эйрик слегка подался к ней.

Снефрид набрала в грудь воздуха.

– Она умерла. Погибла. За семь дней до того, как ты приехал туда к ней. Ее убила старая Бьёрнова вирд-кона. И мне пришлось… занять ее место.

– Почему тебе?

Снефрид было удивилась, потом вспомнила: откуда ему знать о родственных связях своей вирд-коны?

– Я ее племянница. Моя мать была ее младшей сестрой. У Хравнхильд никогда не было детей, и меня она предназначила себе в наследницы с самого моего рождения.

Эйрик помолчал, видимо, вспоминая эти дни и пытаясь отыскать противоречие. Потом отлепился от столба и стал неспешно раздеваться.

Снефрид отчасти перевела дух: непохоже, чтобы он собирался выгнать ее со своей лежанки или самому уйти в другое место. Если он остается, все еще можно уладить.

– Почему ты сразу мне не сказала? – Сев на край, он стал разматывать обмотки.

В голосе его слышались остатки досады – никому не приятно быть обманутым. Кажется, он еще не решил, прощать ли ее.

– Не знаю, – честно призналась она. – Я была в тот день очень встревожена… и напугана. За несколько дней я лишилась троих близких. То есть всех, кто у меня был. Мою тетку я внезапно нашла мертвой…

– Как она умерла? – Эйрик повернулся к ней, держа в руке длинный конец обмотки.

Снефрид еще раз глубоко вздохнула и стала рассказывать – как услышала ночью собачий вой, как они с Рандвером приехали на Каменистое Озеро. Даже то, как собака принесла ей жезл вёльвы. Эйрик слушал, сидя неподвижно, и только под самый конец опять занялся обмотками. Снефрид рассказала, как на вторую ночь умер ее отец, как в то же утро Вегард убил Рандвера и она осталась в доме с двумя покойниками… Голос ее поневоле дрожал, она обхватила себя руками за плечи. Эйрик, к тому времени успевший раздеться и лечь, успокаивающе положил руку ей на колени. Похоже, сердиться он наконец перестал, осознав, что́ ей пришлось пережить ко дню встречи с ним.

– Когда я вдруг услышала возле дома твой голос, я подумала, что это Вегард.

– Разве похоже?

– Нет. Но я была слишком потрясена и всего боялась. Я понятия не имела поначалу, кем ты можешь быть, что за человек ищет Хравнхильд. Я подумала, когда этот человек увидит в полутьме у стены серую женщину с черным лицом, он закричит от ужаса и убежит без оглядки.

– А я не убежал.

– А ты повел себя, будто ничего другого и не ждал.

– Так и было. Я ее другой не видел. То есть… – Эйрик сдержанно хмыкнул, – чего я не видел, как это платья. Маску видел.

Снефрид прикрыла лицо рукой. Маска его, значит, не удивила, а платье удивило…

– Ту белую нить начала прясть Хравнхильд Я закончила, в тот же день, когда она умерла. И когда я обмотала тебя ею, я на самом деле стала твоей вирд-коной. Обмана никакого не было. Просто ты не знал, как меня зовут. У меня не хватило духу сразу сознаться, что я не она… Ну, это ведь Хравнхильд знала тебя с рождения. А я тебя совсем не знала, а то, что я слышала, меня скорее… смущало.

Эйрик лег на спину и помолчал.

– А зачем ты согласилась со мной ехать – чтобы уйти оттуда? От этих двух ушлепков?

– Да. И от Вегарда. До этого я хотела поехать к твоей матери и попросить, чтобы она нашла людей, чтобы переправили меня в Альдейгью.

– Зачем тебе в Альдейгью?

– Я собираюсь найти моего мужа.

– Что? – оживленно спросил Эйрик и повернулся к ней, опираясь на локоть. – Так он там?

– Он в Гардах. Я найду его, и мы опять будем жить, как все добрые люди. Мне только нужно как-то попасть туда.

Снефрид замолчала, но Эйрик легко услышал в этом молчании просьбу.

– Не сейчас, – сказал он чуть погодя. – У меня других дел полно…

Он еще помолчал. Снефрид знала, о чем он думает.

– И ты ведь не можешь уйти, не доведя дело до конца. Чтобы я всю жизнь не мог призывать «боевую ярость».

– Я понимаю… – беспомощно пробормотала Снефрид.

– И лучше поскорее. Не знаю, когда мне придется идти в бой, но это может быть когда угодно. Хоть завтра. Дед не просто так сидит-скрипит в Уппсале, он там войско собирает.

Снефрид молчал – он прав.

– Чего ты так боишься? – Эйрик опять положил руку ей на колени. – Меня? Я с первого дня был с тобой очень учтив. Даже там на озере, где мало кто смог бы… быть учтивым.

– Но ты же… Это же значит иметь дело не просто с мужчиной… а со зверем. Я ведь не имею того опыта, что моя тетка! Она была очень отважная женщина, а я… Мне страшно.

– А мне, думаешь, не было страшно? Тогда, девять лет назад? Одину не было страшно? И Фрейру? Не будет страха – не будет перехода. Этому-то тетка тебя научила?

– Эйрик, прошу тебя, подожди еще немного! – взмолилась Снефрид и накрыла его руку своей. – Теперь ты знаешь… что я не Хравнхильд. Что ничего такого… со мной еще не было. У нас не было.

Ее наполняло двойственное, противоречивое чувство: прикосновение его теплой сильной руки было ей приятно, но от близости его тела захватывало дух. Не то чтобы он был ей неприятен; ее влекло к нему, но робость и нежелание расстаться со званием честной женщины сдерживали, заставляли упираться, пятиться, как упирается человек, которого подталкивают к прыжку в холодную воду.

Или она боялась отдаться в полную власть того небесного существа, что все увереннее осваивалось в ее душе? Спе-дисе не было дела до мелких страхов смертной женщины. Но прими ее Снефрид целиком – чего она потребует потом?

Эйрик меж тем стал поглаживать ее по колену под рубашкой, потом по бедру.

– Сейчас-то я не зверь, – намекнул он. – Своего мужа ты ведь не боялась.

– Я его четыре лета не видела.

– И никого другого тоже?

– Никого, конечно. Что ты. С кем бы я могла – со своим работником, что ли? Распутство меня никогда не привлекало.

Презрительно фыркнув, Снефрид улеглась и повернулась на бок, спиной к Эйрику.

– Хочешь сказать, что после перемены облика и омоложения моя диса опять стала девицей? – хмыкнул он.

– Не совсем так, – Снефрид беспокойно засмеялась, чувствуя, что ее решимость трещит и вот-вот сломается.

Она ощутила, как Эйрик придвигается к ней, обнимает и прижимается сзади – так плотно, что между их телами не осталось ни малейшего промежутка. Слова были излишни – кое-что другое ясно сказало ей, что он готов. От волнения сердце Снефрид билось так, что отдавалось во всем теле, но она больше не смела его отталкивать. Она была настоящей вирд-коной, но в своей человеческой сущности – молодая одинокая женщина, оторванная от родного края, от всего, что дает человеку безопасность, – целиком зависела от Эйрика, в настоящем и будущем, и он об этом знал. Эйрик не мог проникнуть во все ее тайны, но имел верный способ почувствовать свою полную власть над нею.

Его рука медленно и уверенно подняла ее подол, скользнула под него и поползла по бедру вверх, чтобы снова обнять, но уже под рубашкой. Когда он стал целовать ее в шею, от этих поцелуев и от щекочущих касаний бороды ее влечение наконец отодвинуло робость, и Снефрид перевернулась на спину. Теперь, выведав о ней всю правду, Эйрик больше не позволит ей увиливать, и лучше ей узнать его сейчас, пока никакого высшего духа в нем нет и все происходит тихо, будто между мужем и женой.

Он взял вину Ульвара на себя и тем самым сильно обязал ее. А ведь в это время он на нее сердился.

Эйрик наклонился и поцеловал ее в губы; его язык сразу решительно вторгся в ее рот, подтверждая, что отступать он больше не намерен. Снефрид расслабилась и обняла его, сомкнула руки на его спине. Раз уж непреклонная воля Фрейи и нити судьбы привели ее в постель конунгов Свеаланда, вдвоем с законным наследником этого рода, она не станет притворяться мертвой, пытаясь сохранить ту прежнюю Снефрид, которая не решилась бы на такое.

Глава 5

Бьёрн конунг не с таким пренебрежением отнесся к вестям Вегарда, как хотел показать. На следующее утро он спросил, пока Хольти одевал его:

– А что, этот, с разбойничьей рожей, еще здесь?

– Ммм, нет, конунг. – Хольти немного подумал. – Больше я его за весь день вчера не видел.

– Скорее всего, рыжий ублюдок держит при себе женщину для постели. Но было умно разведать вернее, кто она такая.

– Это было бы мудро, конунг.

– Но правду просто так никто не скажет. Поезжай опять в это бабье гнездо. Перескажи им эти новости. Пусть спросят своих духов, может ли молодая бабенка быть вирд-коной или это все враки. Скажи им – пусть получше спросят духов! – Бьёрн начал сердиться. – Их там десять баб, а как дошло до дела, толку от них не больше, чем от курятника! Зазвали рыжего ублюдка сюда, да только не знали, что у него десять кораблей, а не пять! Я им велел сгубить его, а они чуть не сгубили меня! И вот он захватил Кунгсгорд – почему они его не остановили? Где их «боевые оковы»? Я шлю им подарки, а что взамен? Скажим им – если он продвинется еще хоть на шаг, они от меня больше ни зернышка не увидят!

– Конунг, ты меня просто пу… порадовал необычайно! – Хольти был даже несколько ошарашен этим потоком брани. – Я, разумеется, передам твои речи слово в слово, а после этого весьма может быть, эти женщины так раз… расстроятся, что оборвут твою нить, и мы с тобой оглянуться не успеем, как очутимся в Валгалле!

– Нам-то будет там хорошо, в Валгалле! – проворчал конунг, пытаясь понять, не угрожает ли ему собственный раб. – А вот это все я на кого брошу? Мой сын – тюфяк и тряпка, ему только и заботы, чтобы никто о нем не сказал дурного слова! Мой внук – болван, только и годный, что бренчать на лире! Какие из них выйдут конунги?

– Никакие. Если ты умрешь, Медвежий Эйрик сразу займет и Уппсалу тоже и объявит себя конунгом свеев. Но нас-то это уже не будет волновать!

– Только этого ублюдка здесь и не хватало!

Бьёрн помолчал. Потом заговорил уже не так сердито:

– Ты сказал, эта новая дева совсем молода?

– Госпожа Ингвёр? Ей лет двадцать на вид.

– Она не обручена?

– Ничего такого я не слышал.

– Тогда скажи ей: если она выяснит, та ли баба у Эйрика – его вирд-кона, и сумеет истребить ее, тогда я выдам ее замуж за моего внука. И она когда-нибудь станет королевой. Тогда она сама захочет, чтобы рыжий побыстрее отсюда убрался, а еще лучше – совсем отправился к троллям в синюю скалу.

– Это очень мудро, конунг… – пробормотал Хольти.

– А заодно она тогда сможет жить при мне, и не придется каждый раз тратить по три дня на каждую мелочь!

Хольти лишь молча поклонился в ответ. Хоть и подумал, что если «малая вёльва» привезет сюда всех своих помощниц и они станут бить в бубны в гриде конунговой усадьбы, сохранить тайну едва ли удастся надолго…

* * *

В Дубравной Горке Хольти встретили без особой радости.

– Не хочет ли конунг забрать нас отсюда? – спросила Бергдис, едва его увидев. – Это было бы очень уместно, когда Эйрик может явиться сюда в любой день и сжечь нас вместе с усадьбой!

– Конунг поручил мне рассказать его молочной сестре, госпоже Льотунн, кое-что важное, – намекнул Хольти. – Но не посреди двора.

Теперь, когда Трудхильд не было в живых, звание «молочной сестры» конунга, дававшее право на его внимание, унаследовала Льотунн как самая старая из здешних обитательниц. Что же они станут делать, подумал Хольти, когда Хель и ее утащит за ноги? Бергдис моложе конунга лет на тридцать пять, и нет на свете женщины, способной выкормить их обоих.

Впрочем, задуманный конунгом брак – если старый хитрец и в самом деле его задумал – объяснит благосклонность конунга к родичам Ингвёр.

– Уж и не знаю, куда тебя отвести, – вздохнула Бергдис. – У нас теперь весь дом полон ранеными.

Хольти быстро убедился, что это правда: в теплом покое все помосты были заняты, родственницы Бергдис кого-то кормили с ложки, кого-то поили, кому-то меняли повязки. В очаге горел огонь, грелась вода в большом котле, среди углей стоял горшок на ножках, а в нем настаивалась какая-то пахучая целебная трава. В углу стояла бадья, полная окровавленного тряпья.

– Вот так у нас с самого дня битвы, – Бергдис оглянулась на ходу. – Ухаживаем за ними днем и ночью. Пятерых уже вынесли мертвыми. Мой муж тоже ранен, но мне трудно найти время побыть с ним. Не знаю, что будет, если сюда доберется Эйрик. Всех этих людей невозможно никуда везти.

Мимо помостов они прошли к двери в женский покой. Здесь посторонних не было, Ингвёр пряла шерсть весенней стижки. Вид у нее был утомленный, на Хольти она глянула довольно хмуро и лишь кивнула в ответ на его поклон. Даже у Хольти, человека вовсе не жалостливого, дрогнуло сердце: видно было, что новую «малую вёльву» гнетет тяжкая забота, а он после недавнего обряда чувствовал такую близкую причастность к ней, что самого его это смущало.

– Ингвёр едва не поплатилась жизнью за попытки помочь конунгу, – сказала Бергдис, закрыв за ними дверь. – Передай ему это. Надеюсь, он оценит – молодая девушка едва не погибла, когда накладывала на Эйрика «боевые оковы» и порчу. Духи едва не сбросили ее в воду с обрыва. Мне пришлось сорвать с нее соколиный убор, и она только к полудню следующего дня пришла в себя. Сейчас она больше ничего подобного делать не будет. Ей приходится каждый день заводить разговор с духами, чтобы их приручить.

– Если ты приехал с новыми поручениями, то сейчас я не смогу их выполнить, – равнодушно сказала Ингвёр. – Духи Эйриковой вирд-коны слишком сильны, а у меня еще нет такого опыта, какой имела моя бабка.

– И то моя мать, как ни была сильна, погибла, когда столкнулась с нею, – добавила Бергдис. – Я не позволю моей дочери погибнуть, да и конунг не должен толкать ее к этому, иначе он останется совсем без вирд-коны!

– Конунг прислал меня, чтобы помочь вам, – мягко заверил Хольти.

Как конунг был зол на своих ворожей, так они были злы на него, а Хольти поневоле оказался тем человеком, кто должен все уладить. И, честно говоря, в глубине души он больше сочувствовал Ингвёр, чем своему господину.

– Хм! Он что, знает сильные заклинания? – Бергдис недоверчиво подняла брови.

– Нет, но он вызнал то, чего даже ваша… госпожа Трудхильд не смогла за столько лет выяснить.

– Вот как! – Теперь мать и дочь обратили к нему одинаково вытаращенные глаза. – Что это?

– У конунга есть сведения, что вирд-кона Эйрика может сейчас находиться рядом с ним. В его доме – то есть в Кунгсгорде, где он сейчас живет.

– Как такое может быть? – не поверила Бергдис. – Никто не будет показывать свою вирд-кону людям, это опасно, и даже рыжий дикарь это знает! Столько лет никто не мог дознаться, кто эта женщина, даже наши духи молчали об этом!

– Ну а теперь боги пожелали помочь нам и раскрыли тайну. В походе Эйрик держит свою колдунью при себе. Может, боится за нее, а может… Говорят, она изменила облик и сделалась на вид как молодая женщина, моложе самого Эйрика. И очень красивой – так говорят. Может, после этого превращения Эйрику стало так приятно ее видеть, что он не пожелал с нею расставаться. Рассказывают, будто они вместе днем и ночью, – при последних словах Хольти еще понизил голос, хотя они разговаривали совсем тихо. – Она называет себя Хравнхильд, но Бьёрн Молодой уверяет, что знает эту женщину и что на самом деле ее зовут Снефрид дочь Асбранда, она из округа Лебяжий Камень. Не была б она так красива… Я сам ее не видел, – быстро добавил Хольти, заметив, как на миловидном, несмотря на бледность, лице Ингвёр проскользнула досада. – Но люди говорят, что такой красивой женщине не требуется ворожба, чтобы обеспечить ей покровительство Эйрика. Поэтому нельзя сказать точно, кто она и зачем состоит при нем. Если теперь вы знаете, кто она и где находится, сможете вы добиться от духов ответа – вправду ли она Эйрикова вирд-кона, или он всего лишь завел себе любовницу? Конунг просит вас выяснить это.

Мать и дочь переглянулись. Ингвёр старалась оставаться невозмутимой, но Хольти видел, что она с трудом сдерживает желание послать конунга с его просьбами ко всем троллям в синюю скалу.

– И еще конунг велел кое-что передать, – добавил Хольти, понимая, что сейчас Ингвёр не горит желанием ставить под удар себя ради вредного старика. – Если вы сделаете это, найдете способ истребить вирд-кону Эйрика и обеспечить конунгу победу над ним, он выдаст тебя, госпожа Ингвёр, замуж за своего внука, Бьёрна Молодого. Когда-нибудь Бьёрн Молодой станет конунгом, а ты – королевой свеев и старшей жрицей, «супругой Фрейра» в Уппсале.

Глаза Ингвёр расширились от удивления:

– Он правда так сказал?

– Разумеется. Стал бы я выдумывать? Настало время, когда вы, всеискусные жены, и конунг должны приложить все силы и объединить усилия, иначе Эйрик сметет всех нас. Если та женщина, Снефрид, и в самом деле его вирд-кона – насколько же она стала сильной, если не боится показаться людям?

– Может, она разведала какие-то новые сильные заклятья? – задумалась Бергдис.

– Или подчинила себе могучего духа? – сказала Оддню.

– Или раздобыла некое сокровище, что увеличило ее силу? – сказала Ярнтруд.

Хольти развел руками: дескать, не моего это ума дело.

– Но нечто в этом роде и впрямь случилось, если она сумела омолодиться лет на двадцать пять и стать молодой женщиной, хотя была уже взрослой двадцать шесть лет назад, когда Эйрик родился.

– Многое делается понятнее… – Оддню посмотрела на Ингвёр, вспоминая ее недавние неудачи.

– Даже гибель нашей матери… – прошептала Сальдис.

Женщины поежились, будто повеяло холодным ветром. Ингвёр нахмурилась. Сила соперницы, с которой ее столкнула судьба, пугала все больше. Но если она отступит, та погубит сначала Бьёрна конунга, а потом и всех его сторонников. Если сумеет победить – станет королевой Свеаланда. Бергдис смотрела на дочь с беспокойством, а Ингвёр почувствовала, что в душу понемногу возвращается решимость.

* * *

Когда пришло время спать, для Хольти едва нашли местечко на краю помоста.

– Здесь у нас самый тихий угол, выспишься хорошо, – сказала ему Гудда, которая привела его сюда.

Он шел за нею, держа охапку сена.

– Мне казалось, здесь днем кто-то лежал? – Хольти сгрузил свое сено на помост.

– Днем лежал, а теперь его вынесли, – полушепотом ответила Гудда. – Он теперь лежит в яме с пятью другими, завтра мы ее засыплем.

Хольти сглотнул.

– Так я буду спать на месте мертвеца?

– Зато, может, он во сне даст тебе хороший совет, – Гудда растянула губы в притворной улыбке и ушла.

Хольти завернулся в плащ и улегся на сене. Совсем близко от него лежали раненые, кто-то стонал, воздух не отличался свежестью. Поворочавшись немного, он решил, что лучше уж спать снаружи, и сел. В это время отворилась дверь женского покоя, вышла Ингвёр, за нею Мэва – самая младшая из помощниц, миловидная молоденькая девушка с черными бровями вразлет, в скромном льняном платье, выкрашенном в желтый цвет, и простой серой накидке. Хольти насторожился: на Ингвёр накидка была синей, как во время пения заклинаний, а Мэва несла в мешке что-то большое и круглое – скорее всего, бубен.

– Куда это ты? – вполголоса окликнул Ингвёр удивленный Хольти.

– Ловить духов, – с замкнутым видом ответила она.

– Ночью?

– А когда? – Ингвёр остановилась возле него и с вызовом уперла руки в бока. – Может, ты меня поучишь моему ремеслу? Может, конунг передал нам что-нибудь мудрое? Он только засыпает нас поручениями, которые нам едва не стоят жизни! Будто мы обязаны умирать ради него за мешок солода! Так может, мы сами решим, когда и как делать свои дела? Может, ты управишься лучше?

– Я и не думаю тебя учить, – пробормотал Хольти.

Почему-то эта девушка смущала его, как не смущал и сам конунг. Его не покидало чувство близости к ней, причастности к ее делам, о чем он не смел даже упомянуть; она, кажется, тоже ощущала нечто подобное, оттого и хмурилась. Она занимала в этой усадьбе высшее положение, но взятый на себя груз едва ли был ей по силам; это понимала она сама, понимал и Хольти, но кто мог ей помочь? Только Один.

Ингвёр прошла через теплый покой, а Хольти было опять лег, но потом подскочил, будто ужаленный, подхватил свой плащ и пошел за нею.

Еще не стемнело полностью, и он легко различил в сумерках уходящих от ворот усадьбы двух девушек. Пошел за ними, не стараясь нагнать. Это просто глупо – двум молодым красивым женщинам расхаживать ночью, когда совсем недалеко рыщут берсерки! Ее мать могла бы получше за нею приглядеть! Чем он поможет, если девушки вдруг наткнутся на отряд берсерков, Хольти не знал, но упорно шел следом.

Девушки пришли на каменистый мыс над озером. Ингвёр поднялась на скалистый выступ, села там, подобрав под себя полы плаща, а верхний край плаща набросила на голову, так что сама в густых сумерках приобрела сходство с высоким валуном. Хольти не стал подходить близко, а сел под соснами на мох. Отсюда они были ему хорошо видны, но он им не мешал.

Мэва осталась у подножия выступа и достала бубен. Несмотря на молодость, в выбивании ритма Мэва была большой искусницей. Над озером понесся звук, очень похожий на быстрый стук копыт скачущего коня; даже Хольти скоро проняло. Он мысленно видел этого коня – шкура цвета грозовой тучи, летящая по ветру грива и хвост сливаются с тьмой. Конь мчался по ночными облакам, в глазах его мерцали красные искры. Сперва Хольти видел его со стороны; потом ему стало казаться, что он сидит на спине этого коня. Бубен стучал, копыта неутомимо выбивали ритм по дороге облаков, и вот уже черная грива вьется над глазами, а Хольти сам стал этим конем Это его четыре ноги выбивают ритм, его черный хвост стелется по ночному воздуху. Он мчался над спящей землей, видя внизу бесчисленные заливы и гладь Озера, и растущий тонкий месяц мчался с ним наперегонки, но внизу. Он видел его у себя под ногами, но впереди, и старался догнать. Другой цели у него не было, но преследовать юную луну он мог бесконечно, не зная усталости. Что такое усталость? Он был ветром, воплощенной силой ночи и воды…

Потом он обнаружил, что летит не один. Рядом с ним появился еще кто-то, но гораздо меньше его. Такой же черный и стремительный, как сам Хольти, он летел то справа, то слева, но не давал себя увидеть. Хольти это причиняло некоторую досаду, но страха спутник не внушал. Наконец он утвердился прямо над головой.

«Кто ты?» – спросил Хольти.

«Не узнаешь? Я твой брат, Одди», – ответил спутник, но голос его не проник в уши, а прозвучал прямо в голове.

«Зачем ты здесь?»

При имени брата, которое в последний раз слышал много лет назад, Хольти не испытал ни радости, ни испуга, а только настороженность. Может, этот ночной летун когда-то был его братом, но сейчас он – просто дух, давно забывший мир живых.

«Ты, сдается, до сих пор мечтаешь о мести за нас? За меня, за отца, за Раги?»

«Плох я был бы, если бы не стремился к мести. Но ты знаешь, возможностей у меня не очень много».

«Мы все трое – в Валгалле. А тебе туда не попасть, если ты не изменишь своего нынешнего положения».

«Я могу как-то его изменить?»

«Ты можешь погубить Эйрика, если хватит смелости».

«Что я должен сделать?»

«Проберись в Кунгсгорд. Там ты увидишь женщину, что держит в руках нить его удачи. Если нить обрвется, с ним легко справится и ребенок».

«Это возможно?»

«Отчего же нет? Все возможно для отважного человека. К самому Эйрику ты едва ли сумеешь подойти настолько близко, да и совладать с ним тебе не по силам. А женщина тебе не соперница. Уничтожь ее – тем самым ты уничтожишь Эйрика».

Хольти молчал, продолжая мчаться по воздушной тропе. Он понимал, что должен спросить еще о чем-то, но не мог ухватить нужный вопрос.

Потом он ощутил, что скачет один – его спутник исчез.

Стук копыт стал замедляться, отдаляться. Тонкий юный месяц в воде под ногами понесся вперед. Хольти напрягся, силясь его догнать, но вдруг ощутил рывок, будто проваливается… сильно вздрогнул и очнулся.

В недоумении он огляделся и не понял, как сюда попал. Он ложился спать в теплом покое Дубравной Горки, среди раненых, на месте недавнего покойника… А сейчас он лежал на холодной твердой земле, над ним шумели сосны, в лицо дул свежий ночной ветер с запахом воды, впереди блестели два растущих месяца – один наверху, а второй на уровне глаз, и он дрожал, будто все еще продолжал скакать… Куда скакать? Зачем? Мелькали обрывистые воспоминания о скачке наперегонки с луной, но Хольти уже не помнил, откуда это знает.

Было почти темно, свет шел только от месяца и звезд. Эта темнота вдруг напугала Хольти, как будто во сне он перенесся в какой-то из нижних миров. Провалился…

Он вскочил, огляделся, увидел поодаль некое движение. Еще раз облился холодной дрожью: у него на глазах пошевелился высокий темный валун на скальном выступе. Самая глухая пора ночи, когда тролли не боятся выходить из земли. Сердце простучало ритм, будто конские копыта. Валун пошевелился… встал… сбросил каменную оболочку и превратился в деву…

Хольти ухватился за сосну. Он ощущал под пальцами жесткие бугры и трещины и отчаянно цеплялся за это ощущение, оно держало его разум в теле, как само тело благодаря поддержке сосны держалось на ногах. Дева троллей, вышедшая из скалы, спускалась по уступам на землю. Луна освещала ее, и дух захватывало от ее красоты – белое лицо, золотистые волосы… Каменная оболочка волочилась за нею, будто скорлупа, не желающая отпускать птенца.

Дева троллей шла к нему, а Хольти стоял, сам будто окаменев. Страха не было – он с нетерпением ждал, когда она подойдет ближе и он сможет ее рассмотреть.

Она предложит ему взять ее в жены. Будет сулить разные сокровища – золотые обручья, добрых коней… Соглашаться? Хольти знал, что давать согласие опасно, но не мог одолеть искушения.

Вот она остановилась в шаге от него.

– Хольти! – хрипловатым, но чарующим голосом сказала она. – Что ты пялишься на меня, будто впервые увидел?

Она знает его имя – он пропал, он навек в ее власти…

Но звук собственного имени разрушил чары – Хольти наконец очнулся по-настоящему.

* * *

– Мэва, ступай домой, мы скоро тебя нагоним, – велела сестре Ингвёр.

Младшая из девушек ушла, унося свой бубен, а Ингвёр некоторое время просто стояла, глядя на отражение месяца в воде залива. Хольти подумал, она сама как этот месяц – юная, еще не набравшая мощи, но сильная своей решимостью. Такая острая, что может порезать. Он молчал, ожидая сам не зная чего. Потом Ингвёр, подобрав под себя полы плаща, села на мох под сосной, и он осторожно опустился в шаге перед нею.

– Я спрашивала духов, – начала Ингвёр, по-прежнему глядя на то небо, что в заливе. – Может ли быть так, как ты сказал. Мне ответил только один дух. Он сказал, что не знает. Сказал, что у этой женщины два имени и два облика, они не знают, который настоящий. На ней маска, и это сбивает их со следа. А еще сказали, что у нее есть рог, в котором ее сила.

– Рог? – Хольти вообразил женщину с рогом во лбу, будто у нарвала. – Что это значит?

– Они не сказали.

– Но если мы увидим женщину с рогом, мы сразу ее узнаем, – попытался пошутить Хольти.

– Ты тоже так подумал? – наконец-то Ингвёр повернула голову к нему.

– Что?

– Что нужно ее увидеть!

– Как?

– Хольти, не притворяйся глупцом! – Ингвёр начала сердиться. – Отсюда до Алсну полдня пути! Если я ее увижу, я пойму, она – Эйрикова вирд-кона или просто любовница!

– Но как ты можешь ее увидеть?

– Поехать туда.

Хольти помолчал, пытаясь вообразить такую поездку.

– Смотри, я подумала… – начала Ингвёр. – Олав ярл у него в плену. Он ранен. У него две раны, люди рассказывали. Я приеду туда и скажу, что я его племянница, то есть госпожи Сольвейг. Эйрик очень плохо знает родичей конунга, его же никогда в дом не пускали, он не может знать, сколько у Сольвейг племянниц и кто они. Он ее саму-то никогда не видел. Я скажу, что приехала ухаживать за Олавом. Что я обучена врачеванию. Меня допустят к нему. Эта женщина будет где-то рядом, и я ее увижу, может быть, даже поговорю с ней. И тогда я смогу направить духов гораздо точнее.

– Или не духов.

– Что?

– Если мы будем знать, что это она, то можно обойтись и без духов. Помнишь, ты сама когда-то мне говорила – если бы нашелся человек, кто смог бы оборвать ее жизнь, то справиться с Эйриком станет нетрудно.

– Да где же взять такого человека?

– Не вижу в этом деле ничего невозможного, – Хольти повел рукой, дескать, безделица.

– Ты не шутишь? – Изумленная Ингвёр встала на колени и придвинулась к нему ближе. – Поедешь со мной?

– Так ты твердо решила ехать? Это опасно, – Хольти осмелился коснуться ее руки, и она будто не заметила. – Девушке соваться в гнездо берсерков…

– Мне ничего не сделают! Я молодая девушка, племянница Олава. Лишь бы сам Олав не выдал. Но он знает меня в лицо. Может догадаться, что надо молчать.

Хольти поразмыслил немного.

– А тебя я выдам за моего раба, – уверенно продолжала Ингвёр. – Я же не могу ехать в одиночку.

– Но разве с тобой не отправят еще кого-то…

– Кого? – Ингвёр фыркнула. – Никто не будет ничего знать. Я никому не скажу.

– Ты хочешь… бежать? – Хольти высоко поднял брови.

– Ну разумеется! – Ингвёр рассмеялась над его изумлением, и хотя смех ее был не слишком искренним, он все же обрадовал Хольти. – Кто же меня отпустит, как ты говоришь, в гнездо берсерков? Никогда! Мы уйдем тайком, еще пока все спят. Как рассветет, возьмем лодку с парусом. Ветер южный, хороший, и я буду всю дорогу петь для ветра, это нетрудно. Уж это я умею! – Она хмыкнула. – Пойми, к этой женщине, есть у нее рог во лбу или нет, трудно подобраться через пение. Колотушкой для бубна ее не одолеть. Но если ничего не сделать, мы все погибнем. У меня нет времени набираться сил и опыта, как у бабки – да и бабкиных сил не хватило против женшины с рогом! Видно, она своим рогом так ей наподдала, что бедная Трудхильд слетела с сидения прямо в очаг! Мы должны что-то сделать, сейчас. Но мать никогда мне не позволит. Она скорее даст конунгу погибнуть… Ты ведь готов постоять за своего господина?

Она требовательно взглянула Хольти в лицо. Ее глаза были совсем близко, но свет луны так изменил ее, что он не был уверен, с кем говорит.

Может, это все-таки дева троллей? Или настоящая, небесная спе-диса Бьёрна конунга? Читая в его сердце, она пришла к нему в облике той, кому он не сможет ни в чем отказать?

Хольти вдруг заметил, что его давно уже пробирает дрожь. Сидеть здесь, на берегу, наедине с этой девушкой, такой красивой, решительной и безрассудной… О конунге он даже не думал, но твердо знал: никогда он не даст ей заподозрить, что он малодушен и труслив, как принято думать о рабах.

А он не трус. Он не просто послужил подставкой под нестираную конунгову рубашку – часть переданного благословения задержалась и на нем. Малодушным человеком Хольти не был никогда, но сейчас смутно чувствовал, что смелость – его ключ к свободе. Решимость давала ему хотя бы почувствовать себя свободным человеком – тем, кто по доброй воле способен пойти на опасное дело.

И лучше уж погибнуть при таком деле, чем жить рабом и ждать, пока тебя удушат на погребении дряхлого господина. Но Ингвёр – молодая прекрасная дева знатного рода, годная в жены будущему конунгу!

– Но ты сама можешь погибнуть, – прошептал он. – Если эта рогатая женщина так сильна… что если она узнает тебя?

Ингвёр помолчала, потом тряхнула головой:

– Ничего другого я сделать не могу. И ничего не делать тоже не могу. Пусть даже я погибну – никто не скажет, что внучка Трудхильд и праправнучка Унн могла только ныть, а сама против бабки никуда не годилась. Так ты пойдешь со мной?

– Пойду. Что мы будем делать?

– Сейчас вернемся в усадьбу. Ты возьми свои вещи, и я возьму кое-что. Когда рассветет, пойдем к лодкам. Пока нас хватятся, пока догадаются проверить лодки – пройдет полдня. И откуда им знать, в какой стороне нас искать? А мы еще до вечера будем на Алсну.

– Может, ты тайком шепнешь этот молодой девушке, которая била в бубен, что конунг очень просит тебя приехать к нему и прислал меня? Она выдаст это чуть позже, и они обрадуются, что ты уехала подальше от берсерков? Дескать, конунг хочет посмотреть на тебя, прежде чем объявлять твое обручение с Бьёрном Молодым?

– Неплохо! – Ингвёр усмехнулась. – Мэва мне преданна, она охотно возьмется хранить эту тайну, но не более одного дня. А потом пусть ищут меня у конунга.

– Стало быть, договорились.

– Да.

По голосу Ингвёр Хольти слышал, что она им довольна, и само это уже было для него наградой.

Южный ветер усилился, зашумел в кронах сосен над их головами, будто сами духи подгоняли: скорее в дорогу!

Глава 6

В гриде Кунгсгорда только сели ужинать, когда Йомар Огнеборец привел двоих незнакомцев – таких, что многие перестали есть и проводили их удивленными взглядами. Мужина средних лет, в простой одежде, ничем не примечательный, по виду раб, нес за спиной большой берестяной короб. Зато его спутница привлекла бы взгляды в любом собрании мужчин – девушка не более двадцати лет, с миловидным скуластым лицом и узким подбородком, с большими синим глазами. Светлые, чуть вьющиеся волосы были распущены и выбивались игривыми прядками из-под темно-синего шелкового чепчика. Все лицо ее усеяли веснушки, но это ее не портило, а как будто сообщало нежной коже солнечное сияние. Девушка куталась в серую дорожную накидку, но не столько от холода – вечер был теплым, – сколько от смущения. Однако лицо ее несло печать замкнутости и решимости.

– Что это, Йомар? – окликнул удивленный Эйрик – девушка была уж очень неуместна среди его дружины. – Я же сказал – женщин из хороших семей не трогать.

– Я не трогал, конунг! – Йомар поклонился, ухмыляясь. – Сам жалею!

Один из Эйриковых стюриманов, это был мужчина лет сорока с продолговатым лицом, длинным носом, загорелый, темноволосый и чернобородый, вида сурового, но внушающего доверие. Он был вождем дружины из пятидесяти человек и в войске Эйрика пользовался уважением.

– Они сами приплыли. Мы их выловили на пути сюда, в северных проливах. Говорят, что у них дело к тебе, а вернее, они хотят видеть Олава.

– Олава? Зачем им понадобился Олав?

Эйрик перевел взгляд с одного гостя на другого, не зная, к кому обращаться. Ни раб, ни молодая девушка не казались ему достойными собеседниками.

– При них был кто-нибудь поумнее? – спросил он у Йорана. – Какой-нибудь… настоящий человек?

– Никого, конунг, плыли в парусной лодке вдвоем.

– Выслушай меня, Эйрик! – подала голос девушка и шагнула вперед.

Начав говорить, она опустила руки, выпуская полы накидки, и стало видно, что под накидкой у нее очень хорошо сшитое льняное платье темно-красного цвета и темно-зеленый хенгерок. Рукава были обшиты тонкими, в палец, полосками шелка, с вытканным красно-зеленым узором и весьма дорогого. Сама одежда выдавала в гостье деву из родовитой и богатой семьи, и тем ее появление здесь делалось еще менее объяснимым.

– Выслушаю, если ты скажешь, кто ты? – Эйрик разглядывал ее с головы до ног, не скрываая любопытства.

Она так же разглядывала его – с изумлением, с потрясением, как будто ей предстало вдруг чудовище. Но к таким взглядам Эйрик привык.

– Я… – Девушка сглотнула. – Я – Сигню дочь Кетиля, сына Кетильбьёрна. Может, ты не знаешь, мой дед Кетильбьёрн – отец госпожи Сольвейг, жены Олава ярла, сына Бьёрна. Сольвейг попросила меня приехать сюда… Нам известно, что Олав, мой родич, у тебя в плену и что у него две раны. Скажи, он жив?

– Жив, – с некоторым удивлением ответил Эйрик, стараясь в мыслях связать это чудное явление с Олавом. – Постой… если ты – племянница Олава, значит, ты мне… вроде двоюродной сестры?

– Это так, – девушка, казалось, сама удивилась этому простому выводу. – Мы с тобой в свойстве, но только не могли раньше видеться… ты знаешь почему.

Эйрик смотрел на нее не без досады, но относилась досада к упрямству деда, который отказал ему в простом праве – знать свою родню. Он даже саму Сольвейг, свою тетку, никогда не видел, а тем более ее племянниц!

Первые дни Олав провел в корабельном сарае с другими пленными, которые сами за ним и ухаживали, но у него началась лихорадка, угрожавшая жизни, и как раз в это время Эйрик выяснил, то его Хравнхильд – на самом деле Снефрид. Смерти своему дяде Эйрик не желал, поэтому, когда Снефрид предложила перевести Олава в большой дом, где она сама могла бы о нем заботиться, согласился. Теперь Олав лежал в одной из кладовок, пристроенных к просторному теплому покою, и Снефрид несколько раз в день заходила поменять ему повязки, приготовить отвары трав. «Целящий жезл», сделанный из березовой ветки под руководством Хравнхильд, тоже пригодился. Как она и ожидала, Олав, придя в сознание, узнал ее и удивился. Но ему-то Снефрид объяснила свое присутствие без труда: Олав хорошо помнил минувшую зиму и тот случай в усадьбе Лебяжий Камень, как двое торговцев обвиняли ее мужа, что, мол, он проиграл товар, даже свидетелей пытались привлечь… Снефрид рассказала, как осталась совершенно одна на свете и решила искать покровительства Эйрика, потому что ее покойная тетка была очень дружна с его матерью. Олаву их союз ничуть не показался удивительным: молодая красивая женщина в трудном положении, одинокий «морской конунг»… Снефрид поведала даже о том, как Фроди и Кальв на днях приходили сюда, пытаясь взыскать ее якобы долг с Эйрика. Олав рассмеялся от этого рассказа, но тут же заохал от боли в боку.

– Хр… Снефрид! – Эйрик огляделся и заметил свою подругу возле одного из столов. – Подойди сюда. Эти люди ищут Олава. Есть у тебя такой в хозяйстве? Он ведь у нас жив?

Подходя ближе, Снефрид тоже в удивлении смотрела на гостей и не могла не заметить, как оба вздрогнули при звуке ее имени и впились в нее глазами. В синих глазах девушки мелькнуло нечто вроде ужаса: видно, до них уже дошли слухи о колдунье, способной изменять свой облик.

– Разумеется, он жив, – Снефрид встала рядом с Эйриком, сидящим на почетном месте за столом. – Привет и здоровья тебе… Сигню? Так ты племянница Сольвейг?

– Привет и тебе, – с трудом вымолвила девушка; она то опускала глаза, то снова жадно впивалась взглядом в лицо Снефрид.

– Но зачем вы здесь?

– Сольвейг просила меня ухаживать за Олавом… он мой родич… муж моей тетки…

– Но почему тебя, молодую девушку? – Снефрид была изумлена таким решением. – И с вами нет никого из старших? Ни твоего отца, ни брата?

– Понимаешь, госпожа… – Сигню бросила опасливый взгляд на Эйрика и затеребила небольшой мешок, который держала в руках. – Они подумали, что… что мужчинам… может быть опасно… Но ведь молодую девушку, прибывшую без всякой защиты, никто не посмеет обидеть… – Она снова бросила беглый взгляд на Эйрика. – Это было бы… противно богам, и Фригг защитит меня, как не защитила бы, может быть, мужчину… Тем более что мы с Эйриком в близком родстве…

– То есть она взывает к твоему благородству, Эйрик конунг, – пояснила Снефрид эту сбивчивую речь.

– Молодых девушек я не обижаю, – Эйрик улыбнулся с ленивой снисходительностью, обшаривая стан гостьи взглядом с головы до ног.

– Особенно таких красивых, – оживленно подхватил Альрек, не сводивший с гостьи восхищенных глаз.

– Могу я… – Сигню потупилась, потом посмотрела на Снефрид, – не будешь ли ты, госпожа, так добра и не проведешь ли меня к моему родичу Олаву?

– Если Эйрик конунг не возражает… – начала Снефрид, и Эйрик мотнул головой: не возражаю, – тогда идем.

Снефрид знаком пригласила гостью за собой и направилась к двери в кладовку. За гостьей пошел ее раб, за ним – Торгрим, телохранитель, которого туда легким кивком послал Эйрик. У двери Торгрим остановил раба и знаком велел снять и открыть короб. Быстро проверил содержимое – мелкие пожитки, приготовленные полосы льняной ветоши для перевязок, мешочки с пахучими травами.

– Это ты проверь, госпожа, – вынув мешочки, Торгрим кивнул на них Снефрид.

Она изучила мешочки, но не нашла ничего, кроме трав, пригодных для очищения ран, остановки крови, снятия лихорадки и других таких дел.

– Сейчас я посмотрю, не спит ли он, – сказала Снефрид. – Обождите.

Олав помещался на ложе, устроенном из двух сдвинутых лавок. Полуседые волосы разметались по подушке, бледное лицо осунулось, он явно был слаб, но лихорадку Снефрид при помощи своего «целящего жезла», трав и напевов уже одолела. Однако раны у Олава, человека немолодого, заживали медленно, ему требовался полный покой.

Известие, что его жена прислала племянницу ухаживать за ним, повергло его в изумление.

– Она что, сошла с ума? – Человек уравновешенный, Олав даже разволновался. – Сольвейг? Даже если ей сказали, что я… э, умираю, это еще не повод… А куда смотрели Кетиль с его отцом?

– Если хочешь, спроси у нее сам.

– Еще как хочу!

И вот девушка вошла и сразу устремилась к ложу.

– Привет и здоровья тебе, Олав! – заговорила она. – Это я, твоя племянница Сигню, меня прислала тетка Сольвейг, чтобы ухаживать за тобой! Ты узнаешь меня?

Олав уставился ей в лицо, широко раскрыв глаза. Снефрид смотрела на него и не могла заметить, как племянница быстро ему подмигнула.

– Не беспокойся, ты же знаешь, я хорошо обучена врачеванию, у меня самые легкие и счастливые руки в нашей семье! – успокаивающе продолжала девушка. – Я уверена, что госпожа хорошо за тобой ухаживала, но теперь-то тебе полегчает еще сильнее! Я буду заботиться о тебе, как родная дочь!

– Я… – Олав сглотнул, – э, оч-чень рад…

– Я пришлю Лунана, это здешний раб, он покажет твоему, где здесь что, – сказала Снефрид. – Ты будешь спать в женском покое?

– Я хотела бы спать здесь. При моем дяде, если ты позволишь, госпожа, – попросила Сигню, скромно опустив глаза. – Если мне дадут охапку сена и какую-нибудь подстилку, а укрываться я буду плащом.

Ее пальцы теребили завязки мешка; Снефрид заметила этот признак беспокойства, хотя вроде бы все складывалось благополучно.

– Хорошо, пусть дядя присматривает за тобой, – Снефрид улыбнулась Олаву. – Мне будет легче, если не придется оберегать такую красотку от восхищенных хирдманов. Но расскажи мне, как дела в Уппсале? Как Бьёрн конунг?

– Конунг здоров, хоть и очень опечален… неудачей Олава. – Сигню вздохнула.

– Что там происходит?

– Пришли корабли, которые смогли уйти отсюда. Конунг созывает всех свеев, способных носить оружие, чтбы снова двинуться сюда… но я не знаю, когда он намерен это сделать! – Сигню широко раскрыла глаза, подтверждая свою честность.

Снефрид кивнула: едва ли конунг станет делиться такими сведениями с племянницей своей невестки.

– А много у него уже собралось людей?

– О, я слышала, говорили, что чуть меньше тысячи. Но люди еще подходят. Не всем же легко уйти из дома в пору сенокоса.

Едва ли Сольвейг отправила бы сюда девушку, если бы знала, что вскоре здесь разгорятся битвы, подумала Снефрид. Приезд Сигню скорее указывает на то, что в ближашее время Бьёрн на новые столкновения не решится. Если, конечно, Сольвейг знает, что ее свекор намерен делать.

– Кто теперь будет вождем его войска, раз Олав здесь?

– Может быть, мой отец, Кетиль хёвдинг.

– А он знает, что ты здесь?

– Да, разумеется! – Сигню опять сделала большие глаза, но Снефрид почувствовала: лжет.

– А не врешь ли ты мне, девушка? – душевно спросила она.

Сигню было взглянула на нее, но натолкнулась на такой пристальный, острый, как клинок из серебра, взгляд, что быстро опустила глаза, словно уронила.

Если отец девушки, заменивший, скорее всего, Олава при дряхлом конунге, отпустил ее, это означает, что Бьёрнова войска можно скоро здесь не ждать. Но если он не знает…

– Не сбежала ли ты от родных, моя дорогая? – так же душевно продолжала Снефрид. – Тайком, в лодке с единственным рабом, едва миновала ночная тьма и все еще в доме спали? Как бы ни волновались твои родные о ранах Олава, едва ли они в здравом уме отправили бы молодую красивую девушку настречу целому вражескому войску в сопровождении единственного раба! Так плохо мы о них не думаем! Была бы ты старой кормилицей Олава, страшной, как…

Она осеклась: Сигню быстро взглянула на нее, будто именно эти слова показались ей особенно значимыми. Но почему?

– Можешь ли ты дать мне клятву именем Фригг, что мать, и отец, и сам Бьёрн конунг отправили тебя сюда?

Сигне набрала в грудь воздуха, хотела что-то ответить, но промолчала.

– И зачем тебе это было нужно? – Голос Снефрид был словно тонкий нож, вскрывающий створки раковины. – Олав ярл – весьма достойный человек, – она благожелательно кивнула раненому, в изумлении слушавшему эту беседу, – но давно женат и в отцы тебе годится. Я не поверю, что ты ради него сбежала из дома и сунулась во вражеское гнездо. Здесь ведь ничто не охраняет твою честь, свободу, саму жизнь, кроме благородства Эйрика, а он, видишь ли, берсерк. Никогда не знаешь, что придет ему в голову!

– Но, госпожа… – У Сигню дрожал голос, и она больше не смела поднять глаз. – Ты не можешь допустить… чтобы я пострадала. Я ведь только хочу… позаботиться о моем дяде.

Снефрид молчала, рассматривая ее. Она была уверена, что не услышала пока правды, хотя не могла определить, почему так думает. Какую опасность может представлять девушка двадцати лет? Одна среди целого войска? Даже если ее прислали что-то выведать, она не покинет Кунгсгорд, пока Эйрик не решит ее отпустить.

– Я… – снова заговорила девушка. – Ты поймешь, госпожа. Меня просил об этом внук конунга. Его называют Бьёрн Молодой. Позаботиться о его отце. – Она бросила нежный взгляд на Олава.

– Он сошел с ума… – пробормотал Олав.

– Об этом никто не знает… но я люблю его больше всех на свете… – совсем тихо, не поднимая глаз, закончила Сигню.

– Бьёрна Молодого? – уточнила Снефрид, вспоминая веселого парня с темно-русыми кудрями, красивой рыжеватой бородкой и лирой в руках, которого видела в Лебяжьем Камне.

– Да. Если ты его знаешь, госпожа, то согласишься, что он один из самых лучших людей в Свеаланде! – храбро закончила Сигню. – Он тебя знает, вы встречались.

Снефрид снова посмотрела на Олава: с его лица не сходило изумление. Сын конунга привык к сдержанности, но сейчас явно не знал, что и думать.

– Что скажешь, Олав? – обратилась к нему Снефрид. – Ты знал, что твой сын так сильно любим своей двоюродной сестрой? Он тоже так ее любит?

– Я… провалиться мне к троллям в синюю скалу, если я что-то понимаю! – выдохнул Олав.

Он даже не мог понять, какая мера правды может содержаться в этих словах. Никакой особенной любви между своим сыном и племянницей жены он не замечал. Так настоящая Сигне любит Бьёрна Молодого? Или Ингвёр из дома Трудхильд? Не было, в общем, ничего невероятного в том, чтобы Бьёрн Молодой по пути от Уппсалы к Алсну бывал в Дубравной Горке, хотя его отцу об этом ничего не было известно. Но за мужчиной двадцати четырех лет уже не будешь следить на каждом шагу.

– И Бьёрн Молодой сам просил тебя приехать сюда? – переспросила Снефрид у Сигню.

– Да.

Судя по глазам Олава, он в это не верил.

– Хорошо, – Снефрид встала. – Надеюсь, все обойдется благополучно. Если хочешь осмотреть его раны, то в котле в гриде есть теплая вода. Я пойду.

Она вышла из кладовой, плотно прикрыв за собой дверь, и тихо сказала ждавшему снаружи Торгриму:

– Я думаю, за этой девушкой стоит присматривать. Чтобы она не ходила по усадьбе где хочет.

– За такой девушкой всякий был бы непрочь присмотреть, – Торгрим ухмыльнулся. – Только скажи – вдесятером будут за нею ходить.

– Я сам присмотрю, – раздался рядом еще один уверенный глос; Снефрид обернулась и увидела Альрека. – Не тревожься, Снефрид, я с нее глаз не спущу!

По его оживленно-сосредоточенному виду Снефрид поняла: этому обещанию можно верить. Похоже, у Альрека нашлись свои причины для внимания к загадочной гостье. Улыбнувшись про себя, она отошла.

* * *

Едва за Снефрид закрылась дверь, Ингвёр подошла к Хольти и знаком велела ему открыть короб.

– Это она, – шепнула девушка ему на ухо, начиная доставать из короба нужные для перевязки вещи.

Говорить свободно они не могли: кроме Олава, их слышали еще двое пленных, приставленных ухаживать за господином.

– Как ты узнала? – шепнул в ответ Хольти.

Они склонялись над коробом, Ингвёр почти касалась головой его головы, и Хольти от этого так пробирало волнение, что было трудно сосредоточиться на деле.

– Ты ее глаза видел?

Потом Ингвёр подошла к Олаву, улыбнулась и показала взглядом на тех двоих: нас слышат. Олав молчал, но по лицу его было видно все, что он хотел сказать.

Один из пленных приподнял его, помог осторожно стянуть рубаху, чтобы Ингвёр могла снять наложенную утром повязку.

– Мой сын ведь не посылал тебя сюда? – шепнул Олав, когда Ингвёр, склонившись над ним, осторожно резала ножницами ветошь у него на боку. – Он же не сошел с ума?

– Он ничего не знает. Я буду ухаживать за тобой, дядя, а ты ни о чем не беспокойся! – громче, ласково произнесла она.

Олав не хуже самой Ингвёр понимал, как строго нужно оберегать ее тайну. Да если Эйрик проведает, что к нему заявилась Бьёрнова вирд-кона… Но зачем заявилась? Лежи здесь раненым сам Бьёрн конунг – это было бы объяснимо. Даже, может быть, старик разволновался, что останется без ближайшего помощника, если Олав умрет. Это могло быть. Бьёрн конунг хоть и обладает нравом росомахи, он все-таки Олаву отец. Но чтобы он прислал сюда свою юную вирд-кону? Опытная старуха здесь была бы полезнее. Олав не находил никакого объяснения и даже усомнился, не вышла ли Ингвёр из его горячечных видений.

– Это конунг тебя прислал?

Олав уже приметил Хольти, чье присутствие явно указывало на волю Бьёрна Старого. Но Ингвёр только улыбнулась одними губами и не ответила.

Не представляя себе ее целей, Олав испытывал такую сильную тревогу, что у него снова началась легкая лихорадка и Ингвёр пришлось поить его отваром ивовой коры.

В последующие дни молодая лекарка так же преданно ухаживала за «дядей». Снефрид несколько раз заходила проверить, как у них дела, но видела, что повязки делаются умело и опрятно. И непохоже, чтобы она имела целью что-то выведать: по доброй воле Ингвёр выходила из кладовки только в отхожее место, расположенное за женским покоем. Альрек утром и вечером сам наведывался, чтобы сопроводить ее за стол. Ингвёр пыталась было отказаться от этой чести, но Альрек изобразил величайшее удивление: почему она не хочет поесть со своими родичами – с ним и Эйриком? Они же ей все равно что двоюродные братья! Или в ее глазах они недостойны разделить с нею хлеб? Олав ведь не умирает, чтобы его нельзя было оставить даже ненадолго. Ингвёр повиновалась, но ела мало, уклонялась от настойчивых попыток вовлечь ее в беседу и уходил из-за стола при первой возможности. Она видела, что Альрек пожирает ее глазами, но у нее было слишком много причин избегать тесного общения, и она держалась настолько замкнуто, насколько это допускала вежливость.

Когда их не слышали посторонние, она расспрашивала Олава – что ему известно о Снефрид? В этом любопытстве Олав не видел ничего особенного. Его рассказ подозрений о колдовской сущности Снефрид не подтверждал. Олав, привыкший разбирать тяжбы, хорошо запоминал их обстоятиельства и теперь мог подробно рассказать Ингвёр всю сагу об Ульваре: как муж Снефрид уехал за товаром, как эти корабли стали добычей Эйрика, как минувшей зимой появились сведения, что-де Ульвар еще до того товар проиграл, как его фелаги искали свидетелей, чтобы взыскать с жены стоимость своей доли… Ингвёр осторожно спросила, не считает ли Олав Снефрид сведущей в колдостве, но он покачал головой. Это путаница: отец Снефрид был известным эрилем, мастером резать оберегающие руны, и тетка ее по матери тоже была сведуща в разных таких делах. Ее даже госпожа Алов каждую зиму приглашала к себе на йоль и просила предсказывать будущее. Сама же Снефрид знает только целебные травы и заклинания, но это знает почти каждая умная женщина. И да, он… э, не сомневается, что ее связь с Эйриком… э, самого обычного рода, они ночуют в одном спальном чулане.

И тем не менее при каждой мимолетной встрече со Снефрид уверенность Ингвёр крепла. «У этой женщины два облика и два имени», – сказали ей духи. Очень может быть, что в Кунгсгорде живет не племянница, а ее тетка, принявшая облик племянницы. Дружба якобы покойной тетки с госпожой Алов тоже была не просто так. Через пару дней Ингвёр уже не сомневалась: это и есть Хравнхильд, омолодившаяся колдовством в ночь Середины Лета. Может быть, этот ее облик только до конца лета и продержится. И что вирд-кона Эйрика – именно она.

* * *

Шла третья ночь после приезда «племянницы» к Олаву. Ингвёр спала на полках, где раньше стояли бочонки с какими-то припасами – Снефрид прислала ей тюфяк, подушку и одеяло, – а Хольти и двое хирдманов – на сене на полу. Шла самая темная часть ночи, когда Хольти разбудило легкое касание к лицу – и тут же мягкая ладонь закрыла ему рот. В первый миг он дернулся, но тут же понял, чья эта рука – нежная, ничуть не вражеская.

– Молчи! – в самое ухо шепнул ему голос Ингвёр; он почувствовал тепло ее дыхания, и его пробрало волнение.

В кладовке было темно, похрапывал Олав, слышалось сонное сопение хирдманов. Ингвёр прилегла рядом с Хольти, чтобы удобно было говорить ему на ухо, и его проняло влечение, сейчас совершенно неуместное.

– Нечего больше тянуть, иначе она может что-то заподозрить, – шептала Ингвёр, почти касаясь губами его уха; Хольти ощущал блаженство ее близости и с трудом вникал в слова – а ведь каждое из этих слов было о жизни и смерти. – Утром, как рассветет. Она выходит рано, идет в хлев, где доят коров и коз. Ты будешь ждать ее там, за погребом. Вот, возьми.

Она сунула что-то ему под бок. Хольти протянул руку и нащупал кожаные ножны на узком, в полторы пяди длиной, ноже. Из ножен торчал только самый конец костяной рукояти.

– Спрячь в рукав.

– Как ты это пронесла? – удивился Хольти. – Они же просматривали короб.

Его самого телохранители Эйрика обыскали, и он, предвидя это, никакого оружия с собой не взял и рассчитывал при необходимости стянуть что-нибудь у спящих в теплом покое.

– Я привязала его на пояс под хангерок.

На худощавой Ингвёр широкий хангерок ниспадал свободно, и привязанного на пояс поверх платья было не видно.

– А если бы тебя обыскали?

– Я бы сказала, что это для защиты моей чести! Хуже, если они нашли бы жезл… – одним дыханием добавила она.

– У тебя и он с собой?

– Я не могла его не взять. Вдруг придется применить мое умение? Спе-диса без жезла меня не услышит.

Они лежали на сене и шептались, тесно прижавшись друг к другу; если бы чей-то взор мог их увидеть здесь, то не усомнился бы, что их связывает любовное влечение.

– Вот он.

Ингвёр взяла руку Хольти и положила к себе на живот. Он сразу нащупал под платьем бронзовый жезл, подвешенный к поясу поверх рубахи – Ингвёр носила его так все это время, никогда не снимая платья.

Теряя власть над собой, Хольти попытался ее обнять, но Ингвёр отстранилась.

– Сегодня на заре! – шепнула она и, поднявшись, отошла от него.

На заре свершится то, ради чего они пробрались сюда, в Кунгсгорд. Оба были полны отваги, все их мысли сосредтоточились на том решительном мгновении, когда у Эйрика будет отнята его защита и удача.

И ни один из них не задался вопросом, а что будет потом с ними самими…

* * *

Снефрид шла по деревянным мосткам, проложенным через двор от погреба к хозяйскому дому. За минувшие дни она уже привыкла ходить здесь по утрам. Несмотря на ранний час, на сердце у нее было весело. Она сама себе удивлялась: другая на ее месте называла бы себя несчастнейшей женщиной на свете, достойной товаркой для тех, что утешали Гудрун над мертвым телом Сигурда, перечисляя свои невероятные несчастья и бесчисленные потери, но Снефрид совершенно не хотелось сесть на их скамью. Да, у нее щемило сердце при мысли об отце и Хравнхильд, и даже Рандвере, но назад в свою прежнюю жизнь ее не тянуло. Жезл вёльвы сделал ее другой женщиной, она чувствовала, что в прежней оболочке ей уже было бы тесно и скучно. Выбравшись из отцовской усадьбы в большой мир, она словно выросла и сама.

Позади Снефрид шел Лунан, тащивший здоровенное деревянное блюдо с копченой рыбой – Снефрид велела забрать из погреба и отнести на стол, пора было накрывать к завтраку дружины. Эйрик тоже скоро выйдет. Он остался в постели, когда Снефрид встала, но он уже не спал – ничего подобного… Снефрид подавила улыбку, прикрыла рот, делая вид, что прячет зевок. Незачем челяди во дворе видеть, в каком хорошем настроении она выходит из спального чулана.

Навстречу ей шел тот человек… Это раб красотки Сигню, вспомнила Снефрид. В эти дни он несколько раз попадался ей на глаза, но внимания не привлекал: исполнял поручения своей юной госпожи, спал в той же кладовой на полу. Эйрик велел было Йомару расспросить его о делах в Уппсале, но раб оказался настолько бестолков, что, видно, мог только баранов пасти.

Увидев Снефрид, он посторонился, уступая ей дорогу на дощатых мостках, и вежливо поклонился. На его заспанном лице появилась размытая льстивая улыбка. Однако Снефрид кольнуло тревожное предчувствие: она успела мельком поймать его взгляд, и взгляд этот не был ни сонным, ни льстивым. Он был сосредточенным и оценивающим. Она вздрогнула: точно такие же глаза были у Вегарда Тихого Волка, когда он обернулся к ней в то жуткое утро во дворе – с ударным ножом в руке, стоя над скорчившимся телом Рандвера. Проживи она сто лет, не сможет этого забыть.

Снефрид запнулась, сбилась с шага. Она не пойдет дальше, пока он не уберется с дороги! Но раб не уходил: он стоял возле мостков, склонив голову, опустив глаза и сложив руки на животе – левая поверх правой. Всем видом он показывал, что ждет, пропуская госпожу, но Снефрид так же не желала проходить мимо него, как мимо свернувшейся у тропы гадюки.

Да что она о нем знает? Он – раб родичей старого Бьёрна, и это может означать, что они запустили в дом врага…

Лунан, не успев остановиться, слегка ткнул ее в спину краем блюда. Снефрид сделала еще шаг, вдохнула, собираясь приказать чужому рабу убираться прочь с дороги, но тут он сам взглянул на нее. Теперь она явственно различила сосредоточенный и хищный взгляд. Снефрид шарахнулась, уже не заботясь, что о ней подумают, – даже раньше, чем увидела, как в руке его блеснул длинный узкий клинок, вынутый из левого рукава.

Это движение ее и спасло. Вместо того чтобы вонзиться под грудь, куда раб направлял нож, лезвие скользнуло по ребрам, рассекая платье и кожу на боку. Вскрикнув, Снефрид обеими руками вцепилась в запястье убийцы и закричала во все горло. Тот пытался высвободить руку, чтобы ударить еще раз.

Борьба их растянулась на несколько бесконечных мгновений. Ужас придал Снефрид сил, но молодой крепкий мужчина заведомо был сильнее, и она ощущала, что ей его не удержать; каждое мгновение, пока длилась их борьба, она воспринимала как свою победу – вот еще миг прошел, а она все еще жива!

Вдруг на голову ей обрушился удар, и она повалилась на землю – это раб, видя, что не вырвет правую руку из мертвой хватки жертвы, ударил ее левой. Но его запястье она так и не выпустила и невольно дернула, заставив его склониться вслед за нею. Еще рывок – и он вывернул запястье из ее онемевших пальцев. Теперь она беззащитна, сейчас он всадит клинок сверху прямо в ее горло или в грудь.

Раздался глухой звук удара, но Снефрид ничего не ощутила. Зато убийца охнул и пошатнулся.

Лунан, шедший за госпожой, при внезапном нападении было растерялся и окаменел на месте. Слишком быстро все произошло, да и госпожа, всегда такая уравновешенная и приветливая, вмиг обернулась вопящей троллихой и вступила в неистовую борьбу с чужим мужчиной. Но когда раб приезжей лекарки – об этом чудном явлении и среди рабов было много разговоров – ударил госпожу по голове и повалил на землю, Лунан очнулся. Да ее же пытаются убить!

Оружия у него не было, да и не умел он с ним обращаться. Зато в руках у него было большое дубовое блюдо. Скинув рыбу наземь, Лунан перехватил блюдо поудобнее и со всей силы врезал злодею по голове. Невысокий и жилистый, Лунан был достаточно силен, чтобы удар вышел ощутимым. Настолько, что само блюдо, уже не новое, треснуло на всю длину.

Полулежа на земле, Снефрид увидела, как убийца покачнулся, склонился под ударом, потом схватился за голову. Из-под пальцев хлынула кровь. Он шатался, силясь устоять на ногах.

В это время у него за спиной мелькнуло движение; Снефрид не успел увидеть, кто там, но тут же убийца повалился на мостки лицом вниз – мало что не ей на колени. Хлынула потоком кровь из разрубленной шеи, марая ее подол, у Снефрид перехватило дыхание и она резко замолчала – и только тут осознала, что все это время вопила не переставая.

У нее на глазах какой-то бородач опустил окровавленный меч. Кажется, она уже видела эти продолговатые глаза под ровными черными бровями, жесткие скулы, впалые щеки; сейчас это лицо было искажено яростью и от этого, словно от широкой улыбки, на правой щеке образовалось заметное углубление. Но в эти мгновения Снефрид не могла вспомнить даже собственное имя.

– Госпожа! – Возле нее упал на колени Лунан, весь дрожа. – Ты живая?

– Не бойся, госпожа! – Свирепый бородач отдал окровавленный меч кому-то позади себя и бережно поднял Снефрид на руки. – Это я, Лейви Рокот. Я твой друг. Не бойся, с этим гадом уже все. Сейчас я тебя отнесу в дом. Сильно болит?

* * *

Эйрик лежал, подумывая, не пора ли и ему вставать, как его чуткий слух различил за дощатой перегородкой, в гриде, непривычную суету. Беготня, крики. Но едва он поднял голову, как дверь спального чулана рывком распахнулась и перед ним предстал полуголый Альрек – с возбужденным видом и вытаращенными глазами.

– Лежишь? Снефрид чуть не убили!

Эйрик рывком поднялся. Он различил имя Снефрид и слово «убили», и внутри все оцепенело от страха. Ее смерть будет и его смертью…

– Она жива? – Он подался к брату.

– Жива вроде, – тот на всякий случай попятился. – Но ранена сильно.

Эйрик схватил с ларя свои штаны и стал совать ноги в штанины, от торопливости путаясь. Едва завязав гашник, выскочил в теплый покой.

– Где она?

– Там, конунг! – сразу множество рук показали ему налево. – К женщинам понесли.

Не решаясь соваться в спальный чулан к конунгу, Лейви Рокот отнес Снефрид в женский покой. Все рабыни уже давно встали и разошлись, кто к скотине, кто в поварню, и Лейви уложил Снефрид на первый попавшийся неубранный тюфяк. Тут же в покой ворвалась Мьёлль, застигнутая в поварне вестью, что «госпожу зарезали», за нею бежали еще несколько женщин. Оставив Снефрид на них, Лейви вышел.

От вида Снефрид женщины пришли было в ужас – вся левая половина ее тела была залита кровью, на боку поверх одежды виднелся разрез, такой длинный, что, казалось, сейчас все внутренности вывалятся наружу. Однако Мьёлль, хоть и оледенела от ужаса, сумела не потерять самообладания.

– Ножницы!

Чьи-то дрожащие руки подали ей ножницы. Она разрезала хенгерок, потом сорочку, так чтобы можно было осмотреть рану.

– Тряпку чистую! Воды!

Мьёлль смывала тряпкой кровь, когда некая сила раздвинула толпившихся у нее за спиной женщин и над нею навис полуголый Эйрик. Сперва он тоже вздрогнул от обилия крови на одежде и на тюфяке, но как раз в это время стала видна рана, и у него отлегло от сердца. Клинок рассек мышцы на ребрах, но внутрь тела не проник.

– Пусти!

Отодвинув Мьёлль, Эйрик сам осмотрел рану. В этом он разбирался лучше любой женщины.

– Это надо шить. Бегите найдите Бьярта Березу, он лучше всех умеет.

– У меня есть… иголка… серебряная… – кривясь от боли, прохрипела Снефрид. – Пусть… Мьёлль найдет. И возьмите берестяную мазь, лапчатку и змеиный корень, у Олава есть…

Ей было трудно говорить не только от боли: голос у нее оказался напрочь сорван, и теперь она могла только хрипло шептать.

Эйрик наконец перевел дух и ободряюще сжал руку Снефрид, другой рукой прижимая к ее ране сложенное полотенце. Рана, хоть и длинная, жизни не угрожала. И, когда страх за ее жизнь перестал его отвлекать, он почувствовал, как внутри поднимается ярость. Та самая ярость, что способна сносить все на своем пути. У него дрогнули ноздри; на миг лицо окаменело, в глазах исчез смысл… Вот-вот это лицо исказится и станет страшным, как лесной пожар…

Но тут Эйрик взял себя в руки. Тому способствовал и вид Снефрид – Эйрик помнил, что сейчас ему никак нельзя приходить в ярость, это убьет его. Отвернувшись, он глубоко дышал, с усилием подавляя порыв.

Овладев собой, он вышел. Навстречу ему шел Бьярт Береза, лучший в дружине лекарь. Кивнув ему на дверь, Эйрик взглянул на толпившихся перед ним хирдманов.

– Кто это сделал?

– Тот самый раб, что приехал с молодой госпожой Сигню, – ответил ему Торгрим, сам в большом смятении и тревоге от чувства своей вины. – Конунг, я сам его обыскивал. И его, и их пожитки. У него не было этого ножа. И из наших никто его не признал.

– И где он?

– Во дворе валяется, где все случилось. Лейви Рокот его зарубил.

– А девка где?

Торгрим показал на кладовую, где лежал Олав. Эйрик прошел туда.

Но он успел не первым. Когда он вошел, Йомар Огнеборец с несколькими своими людьми просматривал пожитки, выброшенные из короба прямо на пол. Тюфяк и прочая постель Сигню была скинута с полки, сенные подстилки разворошены. Эйрик быстро оглядел кладовую и заметил девушку, но узнал ее только по цветному платью: она полусидела, неловко привалившись к полкам, руки у нее были связаны за спиной, причем так, чтобы пальцы переплетались, а на голову надет полотняный мешок.

– Конунг! – Йомар выпрямился. – Погляди-ка!

Он кивнул на что-то на полу. Эйрик невольно вздрогнул: на первый взгляд показалось, что вот это, длинное, тонкое и темное – змея. Но он вгляделся, и у него шевельнулись волосы на голове: на каких-то тряпках лежал бронзовый жезл длиной в локоть, отлитый в подражание веретену.

– Ё-отунова мать… – выдохнул Эйрик.

Он сначала подумал, что это жезл Снефрид. Если кто-то его похитил… Внутри похолодело.

– Это было у нее на поясе под платьем, – пояснил Йомар. Он жезла Снефрид никогда не видел и даже не знал, что у конунговой наложницы есть жезл, поэтому в принадлежности этого орудия не усомнился. – А ее саму парни в тот раз не обыскивали. Только раба, но на нем ничего не было. Я думаю, она и нож на себе пронесла.

– Она что-то говорит?

– Молчит пока.

Эйрик обошел сидящую девушку и остановился перед ее лицом, хотя видеть его через мешок она не могла.

– Кто ты на самом деле?

Девушка молчала. Эйрик перевел взгляд на Олава. Тот лежал на своем месте, бледный как полотно и осунувшийся сильнее прежнего. На лице его отражались ужас и потрясение.

– Эйрик, клянусь тебе… – с трудом выдавил он, ощутив на себе тяжелый взгляд темно-серых глаз. – Клянусь тебе Одином и Фрейром – я не знал. Я не знал, зачем они здесь, но даже не догадывался, что они… э, задумали…

– Они – кто?

Раненый сглотнул и смешался еще сильнее.

– А г-госпожа Снефрид… она жива?

– Она жива. И вам очень повезло, что она жива. Иначе очень скоро вы все ей очень сильно позавидовали бы. Олав, ты-то будешь говорить? – мягко спросил Эйрик и сделал шаг к нему. – Поверь, мне вовсе не хочется подвергать пыткам молодую девушку или раненого старика, но я был бы глупее зайца, если бы после всего этого позволил кому-то из вас уйти, как ни в чем не бывало. Она и правда твоя племянница?

Олав покачал головой. Он был совершенно ошарашен, не зная даже, чего больше опасаться: того, что случилось, того, что могло случиться, или того, что еще может случиться.

– А кто? Ты ее знаешь?

– Знаю. Ее род знаю. Она из дома Трудхильд… молочной сестры отца. Усадьба Дубравная Горка. Тут недалеко. Она сказала, что ее послал сюда мой сын, но потом сказала мне, что это неправда – Бьёрн ничего не знает. Он не причастен. Но зачем она приехала – я спрашивал ее, но она отвечала, что хочет поухаживать за мной. Я не мог и подумать…

Эйрик сердито выдохнул. Сердился он на самого себя: велев присматривать за девушкой, он даже не подумал, что опасаться надо ее раба!

– И если у нее было это, – Эйрик кивнул на бронзовый жезл, который в его глазах означал одно, – она и есть дедова вирд-кона?

Эйрик сам удивлялся этому выводу – девушка была уж слишком молода для вирд-коны, особенно для конунга, годившегося ей в прадеды.

– Эйрик, я не знаю. Трудхильд… э, была его вирд-коной. Она захворала, и отец захворал, и тогда я приехал к тебе просить о перемирии. Что было дальше, я не знаю. Я был здесь на Озере, при кораблях. Потом в плену. Что с Трудхильд, жива ли она – мне неизвестно. Клянусь Одином. Но если жезл у девушки, то едва ли Трудхильд… э…

– Кем она приходилась той старухе?

– Кажется, внучкой. Родной или двоюродной – я не знаю. У них в семье очень много женщин. Это… хорошая семья. Сын Трудхильд, Эйвинд Кувшинка, порядочный человек, и зять, Гардар, тоже. Они смогут дать тебе за нее хороший выкуп…

– Пока дед жив, ни о каком выкупе и речи не будет. А кто был тот ублюдок с нею? Его ты знаешь?

– Он… – Олав смешался еще больше, – это любимый раб отца…

– Так значит, это все задумал дед? – Эйрик поднял брови.

– Я не знаю! – в отчаянии ответил Олав. – Никогда не слышал о подобных замыслах. Клянусь тебе!

Эйрик перевел взгляд на девушку. Она сидела неподвижно, опустив голову, но, конечно, слышала все, что тут говорилось. В душе Эйрика боролись два побуждения, и он немедленно высказал их вслух:

– Ну что, врачевательница! Я к тебе обращаюсь. Мне сейчас велеть выкинуть тебя в море, или расскажешь, кто тебя сюда прислал?

– Это все задумал Бьёрн конунг, – раздался глухой голос через мешок. – Он пообещал, что если я истреблю твою вирд-кону, он выдаст меня замуж за его внука Бьёрна и я стану королевой. Он прислал своего доверенного раба и поручил ему убить эту женщину, если я познакомлюсь с нею и смогу подтвердить, что она – твоя вирд-кона.

– О боги! – простонал Олав. – Эйрик, клянусь тебе, об этом браке я слышу в первый раз!

– Это решилось недавно. Уже когда Олав был в плену.

Поначалу Ингвёр хотела молчать и все отрицать, но, когда она убедилась, как решительно настроены Эйрик и его люди, острое чувство смертельной опасности разбило ее упорство. Была мысль свалить всю вину на Хольти: у него были свои причины мстить Эйрику. Но после того как ее обыскали и нашли жезл, отрицать свою причастность стало глупо. Оставалось выставить виноватым Бьёрна конунга. Он, разумеется, будет это отрицать, и разумеется, Эйрик ему не поверит.

– С чего вы решили, что Снефрид – моя вирд-кона? – с досадой спросил Эйрик у мешка. – Я просто сплю с ней, это не причина ее убивать!

– Ее узнал один человек, который был у конунга в Уппсале.

– Какой, глядь, человек?

– Он сказал, что его зовут Триди, но едва ли это его настоящее имя.

– Что это еще за тролль? Как он мог ее узнать? Откуда он ее знает?

– Мне о нем ничего неизвестно, я его даже не видела. Он пришел к конунгу и рассказал, что твоя вирд-кон находится при тебе, что ее зовут Снефрид, описал ее внешность, а взамен попросил, чтобы ему отдали ее имущество.

– Да сколько же их, глядь, и всем нужно ее имущество! – Эйрик вспомнил Кальва и Фроди с их жаждой взыскать долг. – Вот не знал, что взял в постель самую богатую женщину в Северных Странах! Заверни вот это, – он кивнул ближайшему хирдману на жезл.

Когда Эйрик вернулся в женский покой, Бьярки Береза уже зашил рану и наложил повязку. На Снефрид надели новую сорочку и закутали в одеяло: ее била дрожь, и Мьёлль готовила ей отвар сосновой хвои для поддержания сил.

– Снефрид! – осторожно окликнул ее Эйрик, и она открыла глаза. – Как ты?

Снефрид шепотом заверила его, что умирать не собирается.

– Очень испугалась?

В его глазах Снефрид видела странное выражение – смущения и даже стыда. Он знал, что должен пожалеть ее, и на самом деле жалел, но не понимал, как ему это выразить.

– Я… удивилась, – подумав, прохрипела Снефрид. – Нет, испугалась тоже. Страшнее всего было, когда я ощущала, что он вот-вот вырвет у меня руку и ударит еще раз, а у меня немеют мышцы и я не могу его больше удерживать.

– Он ничего при этом не сказал?

– Нет. Льстиво улыбался. Но я увидела его глаза. Как у Вегарда, когда он обернулся ко мне с ножом в руке… О Фригг! – Снефрид прижала правую руку к лицу. – Почему вдруг все захотели меня убить? Кто этот человек? Вы что-то выяснили?

– Этот человек – любимый раб моего деда. Они оба это подтвердили – Олав и эта девка. Олаву она не племянница.

– Деда? – Снефрид приподняла голову, соображая. – Бьёрна конунга? Но почему…

Эйрик глубоко вздохнул и осторожно погладил ее по голове.

– Какой-то тролль по имени Триди рассказал старому троллю, что ты – моя вирд-кона.

– Триди? – Снефрид широко раскрыла глаза. – Да это же Вегард! Он называет себя так. Так он у Бьёрна? А я-то радовалась, что он отсюда убрался! Но что он мог им сказать? – У нее мелькнула тревожная мысль о ларце. – Вегард ничего не мог знать о моих делах с Хравнхильд!

– Этого я не знаю. А у девки, что приехала, нашли жезл… очень похожий на твой, – склонившись к ней, совсем тихо сказал Эйрик.

– Жезл? – изумленная Снефрид хотела сесть, но вскрикнула от боли и снова легла. – Покажи!

– Может, позже? Отдохни сначала.

– Эйрик, не томи! – сердито прохрипела Снефрид. – Как я могу отдыхать, узнав такое!

Эйрик вздохнул и развернул какую-то тряпку, которую принес с собой. На свет показалось нечто длинное, тонкое.

Жезл, отлитый из бронзы в подражание веретену. Очень похожий на ее собственный. Настолько похожий, что Снефрид было встревожилась, вспоминая, где оставила свой.

– Откуда это? Где нашли?

– У девки было на поясе под платьем. Пожитки-то их парни смотрели, когда они приехали, мужика обыскали, а девку нет. Зря. Я им уже сказал.

Снефрид молча откинулась на подушку. В голове пошел звон. Она поняла, что это значит. Девушка с жезлом вёльвы. Любимый раб Бьёрна конунга. Странная пара, но она получит объяснение, если предположить, что девушка – вирд-кона Бьёрна. Ее новая противница, та, что плела губительные чары на Эйрика, но не преуспела. Когда чары не помогли, враги Эйрика пустили в ход нож. Непонятно, как в это дело замешался Вегард, но, может, он просто хотел воспользоваться помощью Бьёрна конунга, чтобы подобраться к Снефрид, и сказал ему то, чего сам не мог точно знать.

– Олаву она не племянница, – повторил Эйрик. – Она из семьи старой вирд-коны деда. Той, которую ты истребила еще тогда, в начале. Ты мне говорила, помнишь, что его новая вирд-кона молода? Вот это она и есть, выходит.

Снефрид молчала. Мьёлль принесла отвар хвои с медом, Эйрик осторожно приподнял и усадил Снефрид, чтобы она могла пить. От испуга, от потери крови, от потрясения она не могла собраться с мыслями.

– Она пришла прямо сюда… – прохрипела Снефрид. – Она хотела меня увидеть. Она как-то догадалась…

– Да этот, ирландец все разболтал, – вставила вдруг Мьёлль.

Эйрик и Снефрид в удивлении обернулись к ней.

– Какой ирландец?

– Ну, Лунан, что все за тобой хвостом ходит. Он и выболтал.

– Лунан? – Снефрид удивилась еще больше, попутно вспомнив, что Лунан шел за нею с подносом, когда все случилось. – Но ему-то откуда знать мои дела?

– Он всякий вечер среди здешних рабов разговоры ведет: дескать, у них на родине таких женщин, с серебряными глазами, знают очень хорошо. Называет их «женщины из народа холмов» или «женщины сидов». Много всяких врак плетет, что они-де из холмов выходят и всякую ворожбу творят. Что изменить свой облик с прекрасного на ужасный или наоборот им ничего не стоит! И что ты, дескать, точь-в-точь такая, как они, а значит, женщина волшебная!

Осмыслив это сообщение, Снефрид было засмеялась, но скривилась и, сдерживая смех, коснулась руки Эйрика:

– Вели позвать Лунана. Мне кажется, это он спас меня от смерти.

Лунан явился, огорченный и ошарашенный; он уже несколько раз успел рассказать все происшествие, стоя над телом злодея, и винил себя, что вмешался недостаточно быстро. Теперь ему пришлось рассказать все самому Эйрику.

– А тут я и говорю себе: да что ж ты стоишь, Лунан, добрую госпожу ведь убивают! Простишь ли ты меня, госпожа, что я так долго хлопал глазами, но я так растерялся поначалу…

– Но если б он того не хряснул блюдом, я мог бы и не успеть, – добавил Лейви Рокот. – Мы были еще у ворот, если бы добежали на удар сердца позже, было бы уже того… поздно.

Лейви и другие хирдманы в то время только сменились с предутренней стражи при кораблях и направлялись спать, поэтому были при оружии.

– Лейви заслужил серебряное обручье, – сказал Эйрик, всех выслушав. – А Лунан что, как думаешь?

– Дай ему свободу, – предложила Снефрид, слабо улыбаясь смущенному рабу. – Если бы не он, я получила бы ножом в грудь.

– Хорошо, – Эйрик кивнул. – Тебе, Лунан, я даю прозвище – Блюдо, и в придачу дарю тебе свободу. С наградами все ясно. Другое сложнее.

– Что?

– Что делать с Олавом и с этой девицей. Как по-твоему – стоит ее утопить? Это было бы самое правильное…

– Не спеши, прошу! – сказал Альрик, тоже явившийся проведать Снефрид. – Нечасто увидишь такую красивую девушку, глупо дать ей так скоро умереть.

– Предлагаешь сперва помучить?

– Я найду, чем ее занять, чтобы было некогда думать о разных пакостях, – Альрек ухмыльнулся. – А убивать не надо. Я вот что подумал: пока она жива, ты можешь ставить деду условия. Ведь от ее жизни зависит его жизнь, да, Снефрид? Потому-то они и пытались убить ее, – Альрек кивнул на Снефрид, – чтобы легче было расправиться с тобой. Но теперь, когда дедова вирд-кона в наших руках, мы можем угрожать ему прикончить ее, и он…

Альрек умолк, не зная, чего можно потребовать.

– Я не выпущу ее из рук ни за какой выкуп, – Эйрик мотнул головой.

– Ну а если он уступит тебе власть в обмен на то, что ты позволишь ему и этой деве жить дальше?

– Мне не нужно будет его согласия, если она умрет. Тогда он тоже умрет. Олав рассказал – когда прежняя дедова вирд-кона захворала, дед тоже захворал. А выздоровел, надо думать, когда обзавелся новой. Мешок ей на голову и в воду – и деда утащит Хель.

– Брат, подожди! – взмолился Альрек. – Я не хочу, чтобы ее сейчас прикончили. Тебе хорошо, у тебя есть Снефрид, а я…

– Хочешь сказать, что не можешь найти себе женщину? – Эйрик выразительно поднял брови. – Ты так юн и робок?

– Это же не простая дева! Она сама почти как норна! И к тому же, если она умрет, дед заведет себе новую, и все начнется с начала. Их же там целое гнездо, есть из кого выбирать!

– Насколько она опасна, пока жива? – Эйрик вопросительно посмотрел на Снефрид.

– Я думаю… если отобрать у нее жезл, не давать ей веретена и следить, чтобы она не пыталась творить заклятий, сама по себе она вреда не причинит.

– Придется держать ее связанной и с мешком на голове?

– Нет, едва ли она сможет причинить вред только глазами!

– И кто будет за ней следить?

– Я! – с готовностью воскликнул Альрек. – Можно, я возьму ее себе? Тебе же она не нужна, да, раз у тебя есть Снефрид? А мне она нравится.

– И не боишься связаться с такой ведьмой? – Эйрик поднял брови.

– Нет, – Альрек засмеялся. – Я уж прослежу, что при ней не было никаких жезлов… сам буду все время проверять, что там у нее под платьем!

Глава 7

Бьёрн конунг с нетерпением ждал возвращения Хольти, однако дни шли за днями, их набралось уже шесть или семь. Потом восемь или девять. На двенадцатый день появились новости, но привез их вовсе не Хольти, а Эйвинд Кувшинка из усадьбы Дубравная Горка.

– Я, конунг, хотел бы видеть мою племянницу Ингвёр, дочь Гардара и моей сестры Бергдис, – сурово сказал он. – Мы будем рады, если ты возьмешь ее замуж за твоего внука Бьёрна, но было бы лучше, если бы ты поговорил об этом сперва с родителями девушки, как положено, а не посылал своего раба похитить ее! Это выглядит так, будто ты собираешься сделать ее наложницей, а это было бы очень странно, при той дружбе, которая всегда была у нашей семьи с тобой!

Эйвинд Кувшинка был крепкий мужчина с тонкогубым ртом, близко посаженными карими глазами и мохнатыми, круто изогнутыми черными бровями, придававшими ему суровый вид. От седины его волосы и борода сделались цвета железа. Как и вся семья, он находился в большом недоумении. Понятно было желание старого конунга в опасное время держать свою вирд-кону при себе, но это похищение марало честь семьи.

– Он ополоумел? – Старый Бьёрн окинул людей вокруг его почетного сидения недоуменным взглядом. – Какая племянница, что ты плетешь?

– Конунг, тебе не к лицу уклоняться от ответа. Твой доверенный раб приехал к нам в усадьбу, у нас все люди его видели. И первой же ночью он исчез, а вместе с ним моя племянница Ингвёр. Она тайком сказала своей сестре, что ты желаешь ее повидать, перед тем как объявить о помолвке ее с твоим внуком Бьёрном. Может, такая помолвка и была бы делом неплохим и для нас почетным, но похищать девушку хорошего рода конунгу не к лицу!

Прошло больше половины дня, прежде чем в Дубравной Горке сообразили, что Ингвёр никто не видел с самого утра. Оказалось, что последней ее видела Мэва – и то предыдущей ночью. Вместе с Ингвёр исчез и конунгов раб. До конца этого дня родичам оставалось лишь недоумевать и искать ее следы вокруг усадьбы. Обнаружилась пропажа лодки – если это можно считать следом. На следующее утро, когда все окрестности усадьбы были обшарены, Мэва, видя всеобщее смятение, созналась, что Ингвёр предупредила ее о своем отъезде в Уппсалу и обещала вернуться через неделю. Приезжать за нею, дескать, не надо, конунг сам даст ей провожатых для обратного пути. Недоумение родичей сменилось возмущением, но отец девушки лежал раненый, раненых был полон дом, никто не мог сообразить, как быть и что делать. Но вот прошла неделя, потом десять дней. Ингвёр не возвращалась. Бергдис, не находящая себе места, уговорила брата отправиться в Уппсалу самому и выяснить, что это значит и куда запропала ее дочь.

Пока старый конунг пытался сообразить, в чем его винят, Эйвинд увидел рядом Бьёрна Молодого, ошарашенного новостями не менее прочих.

– Это не пойдет на пользу и твоей чести, Бьёрн! Если о твоей будущей жене станут говорить, что она-де была похищена из дома, как рабыня! Отец твой всегда был благоразумным человеком, он бы этого не одобрил!

– Э, постой! – Старый конунг вдруг переменился в лице и осунулся. – С чего вы взяли, что она здесь?

Его души коснулось предчувствие беды, точно холодный острый клинок вдруг уперся под ребра.

– Говорю же – перед отъездом она сама так сказала своей сестре. Худо, что сестра сказала нам об этом только на другой день, но Ингвёр взяла с нее слово хранить тайну. Она обещала, что через неделю ты отошлешь ее обратно домой, но неделя миновала три или четыре дня назад…

– Вы… искали ее? – Конунг побледнел и стал ловить воздух ртом.

– Вот я ее здесь ищу! Она у тебя?

– Я ее не видел… никогда в жизни.

– А где Хольти? – спросил Бьёрн Молодой. – Что-то я давно его не вижу. Ты его куда-то посылал, конунг?

Старик не ответил, не в силах допустить мысль, что Хольти, посланный в Дубравную Горку, сделал там что-то такое, чего господин ему не приказывал.

Хольти похитил его, конунга, вирд-кону? Это примерно как если бы его старый башмак похитил с неба солнце.

– Так ее здесь нет? – спросил Эйвинд, теперь уже более встревоженный, чем рассерженный.

– Никто здесь не видел этой девушки – никогда, – ответил ему Бьёрн Молодой. – И об этой помолвке я слышу впервые. А ты, матушка?

Сольвейг, еще более изумленная, тоже покачала головой. Она знала, до чего причудлив ее свекор и как мало считается с другими, но обручить ее единственного сына с какой-то неизвестной девицей, ничего ей, матери, не сказав, – это уже переходит все границы! Одно хорошо – преклонный возраст конунга и его слабое здоровье не позволяли подозревать, будто он пытается пристроить в жены внуку собственную тайную любовницу. С этими делами он покончил, пока Ингвёр еще не родилась.

– Но где же она тогда? – спросил Эйвинд. – Куда твой раб мог ее увезти, конунг?

– Может, она уже вернулась? – взволнованно предположила Сольвейг. – Хотя… Но не могла же девушка хорошего рода убежать из дому с рабом!

– Никак не могла! – Эйвинд опять посуровел. – Моя племянница, уверяю тебя, госпожа, цену себе знает!

– Но кому еще она могла понадобиться? – спросил Кетиль хёвдинг, брат Сольвейг. – Кто-то подкупил твоего раба, конунг, чтобы похитил девушку от твоего имени?

Люди вокруг заговорили, строя разные предположения. Может, мол, девушка сама подкупила конунгова раба, чтобы помог ей бежать к другому жениху. Как раз проведала, что ее за конунгова внука сговорили, а ей, может, кто-то другой был по сердцу – вот и решилась. Хотя глупо бежать от жениха, который когда-нибудь сделает тебя королевой!

Никто из них ранее и не слышал об Ингвёр, поэтому ничего толкового они выдумать не могли. Только на бледном морщинистом лице старого конунга проступало понимание. Он и не верил, что Хольти дал себя перекупить, и в то же время верил, ибо знал подлость и своекорыстие человеческое. Разве можно полагаться на раба, как ни будь он льстив и по виду предан!

Однако ему было совершенно ясно, кому может понадобиться Ингвёр, внучка Трудхильд.

Эйрику Берсерку. Тому, кто горячо желает смерти деда и стремится завладеть той, что держит в руках его жизненную нить.

* * *

Убедившись, что Ингвёр у конунга нет и не было, еще сильнее встревоженный Эйвинд собирался завтра на заре отправляться обратно. Когда в усадьбе все затихло, к Бьёрну Молодому пришел Кьяран – раб, подменявший Хольти.

– Конунг хочет тебя видеть.

Бьёрн Молодой прошел в спальный чулан. Дед отправился в постель почти сразу после разговора с Эйвиндом, так ничего и не объяснив, и внука, как легко догадаться, терзало тревожное любопытство. На самом ли деле исчезновение девушки как-то связано с делами конунга, или это лишь ее собственные любовные приключения? И что за разговоры о помолвке?

Войдя, Бьёрн-внук в удивлении остановился у двери. Света из оконца хватало, и он увидел, что дед полулежит, опираясь спиной о подушки, а под боком у него нечто длинное – приглядевшись, внук узнал дедов лучший меч в ножнах. Правая рука конунга лежала на золоченой рукояти, и старик имел такой вид, будто его уже уложили на пышное погребальное ложе на корме корабля, на котором он и отправится в Валгаллу.

– Конунг, что с тобой? – пробормотал Бьёрн Молодой. – Зачем тебе меч? Ты кого-то опасаешься в собственном доме?

– Я опасаюсь внезапной смерти. Теперь она может подстеречь меня на любом вздохе, и даже тысяча воинов меня не защитит от незримого копья великанши. Вот сейчас я говорю с тобой, но не знаю, успею ли довести речь до конца. Если я вдруг перестану дышать – ты, может, и удивишься, но я – нет.

– Что это значит, конунг? Почему ты должен умереть?

Бьёрна Молодого пробрала дрожь. Он знал, разумеется, о слухах, будто его дед так долго живет, потому что вытягивает жизнь своих молодых потомков. Из всей мужской родни в живых оставались только сам конунг, его сын Олав и три внука: Бьёрн Молодой, Эйрик и Альрек. И если деду грозит смерть, не означает ли это, что пришла пора еще одному из его потомков отдать свою? Может быть, ему, Бьёрну?

– Все дело в той девушке, которую здесь искали сегодня. Если на самом деле она у рыжего ублюдка – мои дни сочтены. Я хотел женить тебя на ней. Подлец Хольти уверял, что она очень красива, и она хорошего рода. Если она у Эйрика – это беда для нас всех. Кто-то должен выяснить, там ли она. Твой отец тоже там, и мне больше не на кого положиться, кроме тебя.

– Ты хочешь, чтобы я… поехал к Эйрику?

– А у тебя поджилки слабы?

– Нет, конунг. Я поеду, если ты хочешь. Но что я должен ему сказать?

– Сказать, что это твоя невеста, и если он ее выкрал через моего раба-предателя, то пусть отвечает как мужчина.

– Но он же берсерк! – Вот тут Бьёрн Молодой поверил, что дед желает его смерти.

– Предложи ему выкуп. Спроси, чего он хочет за ее возвращение. Пойми – нам всем нечего терять, и мне, и тебе. Он и так уже взял в плен твоего отца и расположился в Кунгсгорде, будто хозяин! Если эта девушка у него, он может убить меня, когда пожелает. Вот я сейчас говорю с тобой, а потом хлоп – и упаду мертвым! Он не выпустит твоего отца, пока не заставит его отречься от моего наследства. Или просто убьет. Тогда и тебе не светит когда-нибудь занять мой престол. Если даже удастся уберечь свою жизнь.

– Но если так, то он не отдаст эту девушку! Какой выкуп может быть для него дороже, чем престол!

– У нас осталась одна надежда, – старый конунг сжал рукоять меча, на котором лежала его ладонь, – что он все-таки не знает, кто она на самом деле.

– И кто она на самом деле? – спросил Бьёрн Молодой, уже догадываясь об ответе.

– Моя вирд-кона, конечно. Поезжай завтра вместе с Эйвиндом и постарайся спасти мою жизнь и свое наследство.

* * *

В прежних поколениях случалось так, что в семье конунгов имелось по нескольку супружеских пар одновременно, поэтому от теплого покоя отделялись перегородками несколько спальных чуланов. Эйрик занимал самый большой, но сбоку был другой, поменьше, и туда в день покушения перевели пленницу. Ей развязали руки и сняли с головы мешок, но не давали ничего, что помогло бы себя занять. При ней постоянно находился хирдман с приказом опять надеть ей мешок на голову, если она начнет бормотать или делать еще что-то непонятное. Опасаясь этого, пленница целыми днями сидела молча и неподвижно – кроме вечера, когда на смену хирдманам являлся Альрек и оставался с нею на какое-то время. В первый вечер она встретила его враждебно и решительно отвергла предложение дружбы, но Альрек прямо объяснил, что только его расположение уберегает ее от того, чтобы прямо сейчас быть брошенной в море со связанными руками и мешком на голове. Дескать, Эйрик пришел в такую ярость от покушения на жизнь его наложницы, что трое телохранителей висели у него на плечах и еле удержали, чтобы он не переломал мнимой Сигню все кости. Жезл вёльвы достаточно ее изобличил, а Эйрику вовсе не нужно, чтобы вирд-кона его вредного деда была жива и здорова. Но ему, Альреку, жаль такую красивую девушку, он готов пообещать, что если она будет с ним ласкова, он постарается спасти ей жизнь. Да и сам он, прямо сказать, не какой-нибудь тролль из синей скалы!

Умереть прямо сейчас злодейка все же не хотела, и дела у Альрека пошли на лад. Постепенно он ее разговорил и выяснил, что зовут ее Ингвёр, что она происходит из семьи мудрых ворожей и что ее прапрабабка была первой вирд-коной старого Бьёрна. Это объясняло, почему бронзовый жезл вёльвы оказался у нее, но в попытке погубить Снефрид она упорно винила старого конунга, во что оба сына Анунда охотно верили. Глядя, с каким оживлением Альрек о ней рассказывает, встретившись с братом за завтраком, Снефрид понимала, что он сильно увлекся пленницей. Это ее несколько тревожило, но ясно было, что отнять желанную добычу у парня никак невозможно. Как ей рассказал Эйрик, младший брат всю жизнь ему завидовал – у самого-то Альрека никогда не было вирд-коны, – и вот теперь рад завладеть хотя бы чужой, к тому же такой привлекательной.

Еще несколько дней Снефрид оставалась в женском покое, где Мьёлль было удобно ухаживать за нею, потом вернулась в спальный чулан к Эйрику. Он сам попросил ее вернуться, сказав, что скучает, чем очень ее удивил. Даже предложил отнести, но Снефрид была уже в силах дойти сама. Они не раз еще обсуждали это происшествие, но добавить к уже известному почти ничего не могли. Чужой бронзовый жезл Снефрид пока держала при себе, не зная толком, что с ним делать. Но ясно было, что возвращать его владелице никак нельзя.

– Пока она здесь, старый тролль слаб, – сказал ей Эйрик однажды вечером. – Мне нужно пользоваться случаем и идти вперед. Если я сейчас двинусь к Уппсале, то легко разобью его. И тогда весь Свеаланд будет моим. Но чтобы соваться в новые сражения, мне нужно… ты понимаешь что. Овладеть всей своей силой. Сейчас я хожу по тонкому льду, а под моим весом он на каждом шагу может треснуть. – Эйрик вспомнил, как ярость едва не накатила на него при известиии о покушении на Снефрид: в тот миг он был на волосок от гибели, чего и добивались его враги. – Я умею сдерживать этого зверя, но ты понимаешь… тут не стоит быть слишком уверенным. О́дин-Бурый сильнее всех конунгов на свете вместе взятых.

– Я понимаю. Ты прав, но ты можешь подождать, пока у меня заживут ребра?

– К полнолунию они как раз и заживут. Или ты все еще чего-то боишься?

– Эйрик, я уже ничего не боюсь! Я едва не погибла, когда всего лишь шла из погреба в грид, как тысячи женщин ходят каждый день, и спас меня раб с блюдом в руках. Теперь я готова на все, что может увеличить твою и мою силу. Лишь бы рана не открылась, а больше мне бояться нечего.

Снефрид чувствовала себя так, будто за последний месяц переродилась неоднократно. Будто в ту светлую ночь Середины Лета и правда, сняв маску, вышла из озера другой женщиной. Два раза ее жизнь подвергалась смертельной опасности, причем угроза приходила с разных сторон. Она лишилась семьи и дома, зато приобрела покровительство вождя с целым войском и вместо скромного хутора поселилась в усадьбе конунгов. Предсказания Хравнхильд сбывались все полнее и самым удивительным образом. У Снефрид больше не было желания уклоняться от этого наследства, она уже чувствовала себя в силах его принять. Полгода назад она была слишком маленькой, чтобы вместить такие громадные силы, но с тех пор сама стала гораздо больше.

– Мне только не слишком нравится, что ты собралась в Гарды, – сказал Эйрик, лежа возле нее на спине и глядя вверх. – Если ты будешь так далеко, я не смогу тебя защитить, не смогу даже вовремя узнать, если с тобой опять что-то случится. Я тут подумал… – Эйрик повернулся на бок, лицом к ней. – Может, нам с тобой стоит обручиться? Пока я принадлежу Одину, я жениться не могу, но если удастся спровадить старика в Хель, будет же другое дело…

– О… – Изумленная Снефрид даже села. Нечего подобного не приходило ей в голову. – Ты не шутишь?

– Но так и раньше бывало. Ты мне рассказывала про этих… Хельги сын Хьёрварда был женат на Сваве, а она же была его спе-дисой, то есть даже не человеком. Даже так можно. Если ты всегда будешь со мной, мне будет легче за тобой следить.

– Эйрик, но у меня есть муж, – в растерянности сказала Снефрид. – Он ждет меня там, в Гардах. Я должна привезти ему средства поправить дела, и мы снова сможем жить хорошо, как раньше… Если я выйду за другого, зная, что он жив, то буду чувствовать себя подлой женщиной. А если кто-то узнает, что у меня есть другой муж? Это нам с тобой не сделает чести.

Это предложение ее смутило: она никогда не думала о том, чтобы остаться с Эйриком навсегда, не видела в нем конец своего пути. Теперь она не сомневалась: ее встреча с Эйриком была неизбежна и необходима, но так же она знала, что им не судьба быть вместе, как Хельги и Сваве. Она что-то взяла у Эйрика и что-то еще возьмет, что-то дала ему и что-то еще даст, но дальше их пути разойдутся.

– Этот твой муж – что он вообще за человек? Стоящий? Можно ли на него положиться, если ты его и найдешь?

Образ Ульвара в памяти Снефрид за годы разлуки стал расплывчатым, именно поэтому его можно было воображать каким угодно. Но это был ее муж, единственный человек, с которым она была связана обычной земной связью, она знала его всю свою жизнь, и то, что вести о нем пришли в такое тревожное время, казалось ей знаком судьбы. Снефрид ясно чувствовала, что прочная нить тянет ее на восток, в загадочную страну Меренланд, что на самом краю Мидгарда, на границе с Утгардом. Тянет, внушая твердую уверенность, что именно там – ее судьба, ее место и ее счастье.

– Если я останусь при тебе, всякому будет ясно, кто я есть, – Снефрид предпочла заговорить о другом, ибо поклясться в надежности Ульвара не могла. – В такой дали от тебя я буду в наилучшей сохранности. Кому придет в голову искать твою вирд-кону в Гардах?

– Но когда-нибудь… никто из нас не вечен…

– Моя тетка давным-давно сказала мне, что моя и твоя нить – одинаковой длины. Гораздо дольше, чем ее собственная, поэтому она и хотела передать тебя мне. Не могу сказать, много лет мы с тобой проживем или мало, но умрем мы в одно время. Далеко то время или близко – этого нам все равно не переменить.

– Пообещай мне, – Эйрик тоже сел и приблизил лицо к ее лицу, – что если ты не найдешь мужа, то вернешься ко мне.

– Обещаю, – легко согласилась Снефрид и погладила его по груди. – Если я не найду его, у меня на всем свете не будет больше никого, кроме тебя.

Эйрик поцеловал ее – сначала осторожно, не зная, насколько она к этому готова, потом крепче, стараясь, однако, не задеть рукой повязку на ее боку. Долетавшие ночами звуки из соседнего спального чулана наполняли его изрядной досадой на коварную Ингвёр, которая лишила его радостей любви как раз в то время, когда его брат их получил.

Снефрид ответила Эйрику тем охотнее, что от правдивости собственных слов на нее повеяло грустью. Они хорошо ладили с Эйриком – с тем человеком, чье имя какой-то год назад приводило ее в содрогание, – но в то же время ей не приходило в голову назвать это любовью. Их связало нечто, находящееся вне их самих – как юная Ингвёр была связана со стариком Бьёрном, которого никогда не видела, просто они лучше тех двоих друг другу подходили. Мысль о расставании с Эйриком ее не ранила, хотя смущала необходимость пуститься по свету, полагаясь только на собственные силы. Но теперь сил этих у нее стало гораздо больше, во многом – благодаря ему. Она сама всей душой желала сделать для него все, что от нее зависит, перед тем как его покинуть.

– О, нет… – зашептала она через некоторое время, чувствуя, что Эйрик уж слишком увлекся. – У меня может открыться рана, и тогда все наше дело придется отложить.

– Мы сделаем так, что она не откроется. – Эйрик отстранился от нее и откинулся на спину. – Пора тебе узнать, как противницы Тора ездят верхом на медведях…

* * *

Когда из гавани сообщили, что прибыл Бьёрн сын Олава и желает видеть своего двоюродного брата, Эйрик не удивился. У него в доме находился сын Бьёрна конунга и его вирд-кона – кроме внука, ждать было и некого. Ради такого случая Снефрид решила наконец выйти в грид. Со времени покушения прошло девять дней, она вставала и понемногу опять принялась за хозяйство, хотя часть дня проводила в постели, чтобы дать ране покой. Ее голубой хангерок, разрезанный и залитый кровью, погиб, но Эйрик велел ей выбрать какую-нибудь ткань из обнаруженных в кладовых конунговых запасов, и она обзавелась новым, зеленовато-синим. Мьёлль обшила его красным плетеным шнуром по всем швам и узкой полоской узорного шелка по верхнему краю. Из гладкого красного шелка она сделала узкие лямки-петли и подвесы для разных мелочей, и Снефрид, глядя на свой новый наряд – истинное совершенство в мелочах, как говорил ее отец, – чувствовала себя почти королевой.

– Я видела Бьёрна Молодого прошлой зимой, – сказала она Эйрику. – Он мне показался вполне приличным человеком. В тот раз он был на моей стороне. Предлагал Фроди вызвать меня на поединок, но предостерегал, что на таких поединках люди часто теряют головы.

– И что – ты не согласилась?

– Я выбрала способ проще – мы с Фроди бросали кости, и я его обыграла.

– Для всякого было бы глупо меряться удачей с одной из норн!

Когда Бьёрн Молодой вошел, Снефрид сидела на скамье рядом с гостевым почетным сидением, занятым Эйриком, сразу после Альрека. Приблизившись, Бьёрн сразу ее увидел и явно удивился. Он искал глазами в гриде женскую фигуру, но ожидал увидеть не Снефрид.

– Привет и здоровья тебе, Эйрик!

– И тебе, Бьёрн, – со снисходительным добродушием ответил тот. – Тоже хочешь проведать своего отца и полечить его?

– Я, разумеется, хочу проведать своего отца. – Бьёрн Молодой испытывал тревогу и досаду и с трудом все это сдерживал, чтобы вести себя с Эйриком вежливо. – Как его здоровье?

– У него все достаточно хорошо, насколько может быть у немолодого человека с двумя боевыми ранами. Жизни его угрозы нет, но пока он слаб и редко встает с постели. Проводить тебя к нему?

– Если ты будешь так любезен…

– Ну, я не сам пойду. И… если ты дашь слово, что не намерен никого здесь убить, я не велю тебя обыскивать. Все-таки мы близкие родичи.

– Убить! – Бьёрн гневно взглянул на него. – Эйрик… Почему ты меня обвиняешь в таких низких замыслах? Мы, я бы сказал, сами немало от тебя пострадали!

– Смирными, как ирландские отшельники, вас тоже не назовешь! – Эйрик слегка нахмурился, и от его лица повеяло близкой грозой, маска мнимого добродушия растаяла. – Ты отважен, как сам Сигурд Убийца Дракона, я горжусь родством с тобой! Не у всякого хватило бы духа явиться в дом к человеку, куда недавно подсылал убийц!

Низкий голос Эйрик загрохотал, как гром, хотя он вроде бы не повышал его и не пытался напугать. Бьёрн Молодой переменился в лице, но Снефрид видела, что он не столько встревожен, сколько удивлен.

– Убийц? – Постепенно осознавая, что его положение еще хуже, чем он думал, Бьёрн старался сохранять достоинство. – Клянусь Ингве-Фрё, нашим общим божественным предком, я не знаю, о чем ты говоришь! Кто подослал к тебе убийц?

– Наш дорогой дед, Бьёрн конунг! А тебя он отправил следом – посмотреть, хорошо ли те люди справились с делом? Нет, их грязным рукам не было счастья. Видно, их дисы уже мертвы. Его подлому рабу, посмевшему напасть с ножом на женщину, сначала разбили голову, а потом зарубили. Он сумел нанести ей рану, но она, как видишь, поправилась, слава асам! – Эйрик показал на Снефрид.

– Снефрид… – Бьёрн посмотрел на нее. – Мы слышали, что ты здесь, хоть и не знаем, как ты сюда попала. Может, хоть ты растолкуешь мне, что происходит? В чем меня обвиняют? Кто-то пытался на тебя напасть?

– А зачем ты приехал сюда, Бьёрн? – мягко спросила Снефрид. – Только ли ради отца? По нашему недолгому знакомству зимой я сочла тебя добрым и честным человеком. Прошу тебя, говори правду. У Эйрика конунга есть причины гневаться, и ничто сейчас не разгневает его сильнее, чем ложь.

– Я не собираюсь лгать! – с досадой ответил Бьёрн. – Ложь – оружие рабов, трусов и побежденных, а я пока не считаю себя кем-то из них! Я скажу вам правду, я ради этого и приехал. Одна девушка, внучка дедовой молочной сестры, исчезла из своего дома неподалеку отсюда. По всему видно, что она была похищена. Конунг счел, что никому так не нужно было ее похищение, как тебе, Эйрик. Эта девушка – моя невеста. Конунг задумал обручить меня с нею. Поэтому я и приехал узнать – правда ли она у тебя? Зачем она тебе нужна и не вернешь ли ты ее мне за приличный выкуп?

– Ха! – выразительно сказал Альрек. – Если так, брат, ты напрасно тратил время. Ты ведь говоришь об Ингвёр?

– Она у вас? – Бьёрн повернулся к нему.

– Она у нас. И женихи ей больше не нужны.

Альрек смотрел на двоюродного брата с вызовом и торжеством. По его лицу Бьёрн понял, что случилось, и побледнел.

– Так это ты… это для тебя… – Он быстро глянул на Снефрид, на Эйрика, вспомнив разговоры об их связи, потом снова на Альрека.

– Это для меня, – Альрек ухмыльнулся с самым довольным видом. – Девушка красивая, в самый раз для брата будущего конунга. Передай мою благодарность нашему деду, что прислал мне такой подарок.

– Прислал! – Бьёрн ничего не понимал, у него было чувство, что они находятся в каких-то разных сагах. – Конунг никого не посылал! Ингвёр похитили из ее дома, и это мог сделать раб, который…

– Вот негодяй! – Эйрик хлопнул себя по колену. – Этот гад мало того что пытался зарезать Снефрид у людей на глазах, так еще и похитил ту девушку, которая дала ему нож!

– Какой гад? – Бьёрн с мольбой воззрился на Снефрид, надеясь на ее доброту. – Кто-то пытался тебя зарезать?

– Тот человек, который приехал вместе с Ингвёр. Правда, поначалу она нам сказала, что ее зовут Сигню и она племянница твоей матери.

Бьёрн на какое-то время закрыл лицо руками, запустил пальцы в густые темно-русые кудри, падавшие ему на лоб.

– Сигню… – пробормотал он. – Снефрид… ты добрая женщина. Дай мне увидеть эту девушку, о которой мы говорим. Каким образом сюда могла попасть моя сестра Сигню?

– Успокойся хоть немного, – Снефрид и правда стало его жаль. – Это Ингвёр из Дубравной Горки. Она лишь назвалась именем племянницы твоей матери, чтобы ее допустили к твоему отцу.

– Зачем? – простонал Бьёрн.

– Ей нужен был предлог пробраться сюда, в дом. Она и любимый раб твоего деда, Хольти, пытались убить меня. Их послал твой дед. Ингвёр должна была убедиться… – Снефрид запнулась, потому что об истинной причине покушения они с Эйриком до сих пор избегали говорить вслух. – Они думали, что я держу в руках нити судьбы и удачи Эйрика, и пытались оборвать эти нити – вместе с моей жизнью. В то время как я всего лишь искала у него помощи в моих делах, о которых ты слышал зимой. Люди, желавшие взять с меня деньги за пропавший четыре лета назад товар, преследовали меня и являлись даже сюда, в этот дом! Дней десять назад тот раб пытался ударить меня ножом, но я легко отделалась, а он был убит. После этого Ингвёр призналась, что ее с этим рабом прислал Бьёрн конунг. Так что напрасно было бы обвинять Эйрика, что он держит Ингвёр взаперти. Мне с трудом удалось отговорить его от мысли немедленно утопить ее с мешком на голове. Ее родичам стоит поблагодарить его за милосредие, а не винить в жестокости.

Снефрид не так уж сильно отговаривала Эйрика от казни Ингвёр, вернее, он не очень-то к этому стремился, но Снефрид считала полезным представить своего покровителя более грозным и разгневанным, чем он был.

Бьёрн молча выслушал ее, и лицо его ничуть не прояснилось.

– Я… не знаю, что думать… – пробормотал он. – Конунг недавно узнал, что Ингвёр похищена из своего дома. Он ее никуда не посылал.

– Благородно с твоей стороны защищать своего деда, – Снефрид вздохнула. – Видишь ли… В первый вечер, как приехала, Ингвёр сама сказала мне, что послал ее ты!

* * *

На этом Снефрид милосердно прекратила беседу и повела Бьёрна к отцу. У Олава она не бывала со дня своего ранения; увидев ее на пороге кладовой, он переменился в лице и привстал.

– Снефрид! Как я рад, что с тобой все благополучно! Простишь ли ты меня когда-нибудь? Клянусь, я и понятия не имел, что эти двое… э, задумали такое гнусное дело, я даже предположить не мог… Что бы ни было, я бы никогда не стал покрывать такое… У меня у самого есть дочь, она тебе ровесница, она замужем и живет в Гардах…

– Вот как? – Оживившись, Снефрид осторожно присела на край его лежанки. – Твоя дочь живет в Гардах?

– Да. Сванхейд замужем за Олавом, он тоже из рода Инглингов, но только его ветвь проживает в Гардах уже много поколений, чуть ли не со времен Харальда Боезуба. Он правит в Хольмгарде, самом большом городе Гардов, все остальные платят ему дань.

– И твоя дочь – королева в Хольмгарде? – Теперь Снефрид оценила полезность этих сведений.

– Да, она вышла за того Олава, когда ей было семнадцать, то есть восемь зим назад. Я ее с тех пор не видел, но у нее, я слышал, есть несколько детей и муж очень ее уважает.

– Королева Сванхейд…

Снефрид припомнила, что, кажется, Рандвер упоминал о Сванхейд и даже говорил, что она внучка старого Бьёрна, но тогда это еще мало занимало Снефрид и вылетело из головы.

– Возможно, я ее увижу. Я подумываю перебраться в Гарды. Здесь, в Свеаланде, почему-то все хотят меня убить из-за нашей дружбы с Эйриком, – Снефрид улыбнулась. – Хотя ты-то знаешь, что у меня были весомые причины искать поддержки могущественного человека. А люди выдумывают целые саги, будто он – Сигурд, а я – Брюнхильд, не желая верить, что все гораздо проще. Если я уеду за море, никто не станет воображать, будто наша дружба… чем-то отличается от обычной дружбы между мужчиной и женщиной.

– Если ты попадешь в Хольмгард, – Олав с трудом стянул серебряное кольцо со своего опухшего от лежания пальца, – покажи это Сванхейд, скажи ей, что я перед тобой в долгу и прошу ее помочь тебе всем, что будет в ее силах. Если женщина пускается в странствия, поддержка ей пригодится. Я носил это кольцо много лет, Сванхейд его вспомнит.

– Спасибо, Олав, – Снефрид улыбнулась и повесила кольцо на свое ожерелье между застежек. – У меня для тебя радостная новость: тебя проведать приехал твой сын Бьёрн.

Бьёрн поговорил сначала с отцом и убедился, что Ингвёр, под именем его двоюродной сестры Сигню, вдвоем с Хольти прибыла сюда совершенно добровольно. Сам он рассказал отцу, что старый конунг знать не знал об этом и никуда ее не посылал. После этого, Эйрик, поколебавшись, разрешил Бьёрну повидаться и с Ингвёр – в присутствии Альрека, который не собирался оставлять свою пленницу наедине с ее якобы другим женихом.

Ингвёр этим свиданием была крайне смущена: не в том она находилась положении, чтобы гордо смотреть людям в глаза и прямо отвечать на вопросы. Перед нею в тесном чулане плечом к плечу сидели два внука Бьёрна конунга: одному она сказала, что ее сюда прислал старый Бьёрн, а другой точно знал, что это неправда.

– А уверен ли ты, Бьёрн, что конунг сказал тебе правду? – намекнула Ингвёр, не желая сдаваться.

– Уверен, – печально ответил тот. – Мой дед… может, он не самый приятный человек, но он не утратил разум от старости. Он весь побледнел от страха, когда понял, что ты можешь попасть в руки Эйрика. Почти так же он мог бы вынуть свое сердце и послать сюда в мешочке… Ты… – он поднял глаза и взглянул на Ингвёр со смесью досады и жалости, – ты оказала ему очень дурную услугу, что поехала сюда. Норны выбрали тебя оберегать конунга, а ты его едва не погубила.

«И себя саму тоже», – мысленно добавил он.

Ингвёр вздохнула с несчастым видом:

– Я думаю, в дело вмешалась еще одна норна, и ее зовут Снефрид. Госпожа Снефрид настолько искусна, что своей пряжей выманила меня из дома и притянула сюда.

Бьёрн подавил вздох и не ответил. В то, что Снефрид – искусная ворожея, он не верил, зато понимал: свои злополучья людям предпочтительнее объяснять чужой ворожбой, а не своей глупостью.

Ингвёр, сидя на лежанке, перевела взгляд с одного конунгова внука на другого. Они были не очень-то похожи: один с продолговатым лицом, золотистой бородкой, длинными светло-рыжими волосами и желтовато-серыми глазами, имел вид бойкий и вызывающий, а другой – с более округлым лицом, большими серо-голубыми глазами и немного вьющимися темно-русыми волосами, был опечален и подавлен. Но что-то общее в них все-таки угадывалось. Что-то в очерке высокого лба, в глазах. Оба происходили из рода Бьёрна Железнобокого, оба надеялись занять достойное этого рода положение и были готовы к борьбе.

– Конунг говорил, что предназначил меня тебе в жены? – спросила Ингвёр у Бьёрна.

До этого дня она видела Бьёрна Молодого лишь мельком, почти не говорила с ним, а ее смутные мечты о подобном браке были внушены лишь честолюбием, жаждой занять место старшей жрицы Свеаланда, что носит почетное звание «супруги Ингве-Фрё», как сам конунг свеев, приносящий жертвы, зовется «другом Ингве-Фрё». Но сейчас этот замысел стал ее путем к спасению. Ингвёр понимала, что, став пленницей Эйрика и наложницей его брата, мало годится в невесты для будущего конунга, но готова была на любое средство.

– Да, мой дед мне сказал, – Бьёрн вздохнул и опустил глаза.

– Только из этого ничего не выйдет, – ухмыльнулся Альрек. – Теперь это наша девушка, и мы ее оставим себе.

– И ты, Бьёрн, это стерпишь? – Ингвёр прищурилась.

Она предпочла стать наложницей Альрека, чем кануть в морские волны с мешком на голове, но вовсе не хотела провести всю жизнь в «рабынях конунга». Когда-нибудь молодость пройдет, красота увянет, Альрек с его привычками легко найдет себе новую забаву, но Ингвёр останется рабыней! Пойдет в дружине по рукам и закончит потасканной старой вороной, чистящей котлы в поварне, вечным позором своего рода!

– Ты примиришься с тем, что твоя невеста, избранная для тебя твоим дедом-конунгом, останется рабыней твоего соперника?

– Мой дед поручил мне постараться выкупить ее, – Бьёрн с трудом поднял глаза на Альрека; торжествущий взгляд этих желто-серых глаз резал его как нож.

Пусть Бьёрн раньше и не думал об Ингвёр, сейчас, когда она сама об этом заговорила, видеть ее в полной власти Альрека было нестерпимо унизительно. Ингвёр сейчас испытывала по большей части злость: на неудачную судьбу, на Хольти, это рабское отродье – казался толковым, а как дошло до дела, так его одолел другой раб, вооруженный засаленным блюдом! Теперь же Лунан получил свободу и новую одежду, а тело Хольти выброшено в болото. Но перед Бьёрном Молодым Ингвёр постаралась принять несчастный вид. Бледная от долгого сидения взаперти, истомленная тревогой и досадой, она и правда внушала сочувствие. У любого бы дрогнуло сердце при виде юной красоты в таком жалком положении, а Бьёрн Молодой, не в пример деду, был человеком добрым.

– Я поговорю об этом с Эйриком, – сказал Бьёрн и поднялся. – Надеюсь, с нею хорошо обращаются?

– Как видишь, она ни в чем не терпит нужды, спит на мягкой лежанке и ест то же самое, что мы сами, – с любезным видом заверил Альрек, но и в этих словах слышался намек на то обстоятельство, которое унижало Ингвёр и терзало Бьёрна.

Однако разговор с Эйриком о выкупе успеха не принес.

– Она не получит свободы, пока наш дед жив. Я не так глуп, чтобы выпускать из рук собственную гибель. Пока деда не утащит Хель, эта красотка останется у меня. Потом поговорим. Если к тому времени мой брат согласится с нею расстаться…

Альрек ухмыльнулся, а Бьёрна снова пронзило чувство унижения. Выкупа́ть девушку после того, как Альрек натешится? В то время ее честь уже не будет стоить и ореховой скорлупки. А он до самой смерти, проживи он столько же, сколько дед, останется «тем Бьёрном, которого невесту морские конунги в наложницы забрали».

Положение дел было ему ясно, и долго думать не приходилось. Уехать ни с чем – все равно что самому стать наложницей бойких двоюродных братьев.

– Вы не оставляете мне иного выхода, – Бьёрн взглянул на одного из братьев, потом на другого. – Я вызываю Альрека на поединок. Кто одолеет, тому и достанется эта девушка. Если он выиграет, она останется у вас, на сколько вы пожелаете. Если я выиграю, я увезу ее с собой. Призываю Одина в свидетели вызова.

По толпе хирдманов полетел ропот. Эйрик немного подумал, хотя у него тоже не было выбора: отказ от вызова обесчестил бы их.

Он взглянул на Снефрид; она чуть заметно кивнула и даже сделала знак глазами: не тяни. В этот миг он видел в Снефрид не столько женщину, сколько свою спе-дису, владычицу судьбу, точно знающую, какое решение будет верным.

– При свидетельстве Одина я принимаю твой вызов. Вы близкие родичи, вам не сделает чести желать смерти друг друга, и вы будете биться до первой крови. Кто возьмет верх, тот получит Ингвёр дочь Гардара.

Под сотнями напряженных взглядов Эйрик протянул Бьёрну руку.

Поединок назначили на завтра: Бьёрн понимал, что долгое ожидание само по себе может убить деда. Его уложили в кладовой возле Олава, а Альрек отправился, как обычно, в спальный чулан к Ингвёр.

Эйрик, собираясь спать, молчал, пока раздевался. Когда лег, то оперся на локоть и уставился в лицо лежащей перед ним Снефрид.

– Почему ты хотела, чтобы я согласился? Тебе что-то известно, чем это кончится? Альрек выиграет?

– Я не знаю, кто выиграет. Я только твоя вирд-кона, не его. Но согласиться тебе все равно бы пришлось, вы ведь не можете отказаться от вызова при всей дружине. Важно было, чтобы вы ударили по рукам, пока он не вспомнил про ее жезл и не догадался потребовать и его тоже.

– Пока он не догадался, – Эйрик ниже склонился к ее лицу, – поставить условие, чтобы девку ему выдали целиком. А не голову отдельно, все прочее отдельно.

– При свидетельстве Одина? – Снефрид изумленно раскрыла глаза, но видела по его взгляду, что он совершенно серьезен.

Сейчас в его глазах отражались именно те темные глубины вдохновенной смерти, которых она когда-то боялась.

– О́дин – мастер на такие шутки. Он бы оценил. Я подумываю об этом.

– Н-не надо, – Снефрид обвила рукой его шею и стала поглаживать, будто успокаивая опасного зверя. – К этому жезлу старикова нить была привязана при его рождении. Если отнять у нее жезл, изготавливать другой будет бесполезно. Без жезла Ингвёр не услышит спе-дису и больше ничем не сможет ему помочь. Мы просто бросим этот жезл в море – пусть теперь какая-нибудь из морских великанш будет его вирд-коной. И пусть Бьёрн… то есть победитель забирает девушку.

– Ну, хорошо, – Эйрик медленно улегся на спину. – Хотя я думаю, Альрек и правда огорчится, если ему придется так быстро ее отдать.

– У Альрека будет сколько угодно девушек, – Снефрид прижалась лицом к его плечу. – А твоим делам эта потеря не повредит.

У нее была еще одна мысль – что может случиться, если утопить жезл Бьёрновой вирд-коны, но пока она не хотела говорить об этом. Не настолько еще она ощущала себя валькирией, избирающей на смерть.

Они помолчали, и Снефрид уже думала, что Эйрик засыпает, как он снова подал голос.

– Ее жезл ведь у тебя?

– Да. Заперт в моем ларе.

– Я хочу, чтобы ты сделала это завтра на рассвете.

– Что?

– Швырнула его в море.

Глава 8

Снефрид вышла из спального чулана вскоре после рассвета. Все в усадьбе еще спали, кроме дозорных, грид был полон сопения и храпа. Снефрид скользнула мимо помостов совершенно неслышно, как сон. Синяя накидка защищала ее от утренней прохлады и скрывала кое-какую ношу в руках. Дозорные у ворот, люди Модольва Котелка, пропустили Снефрид, спросив только, не хочет ли госпожа, чтобы кто-то ее проводил или оседлал ей лошадь. Улыбнувшись, она отказалась – идти ей совсем недалеко, и хирдманы не стали настаивать. Ясно было, что в такую рань госпожа вышла по делам, которым не нужны постороние глаза.

Кунгсгорд лежал неподалеку от восточного берега острова Алсну – прямо от ворот был виден залив и вымощенная серым камнем набережная, где приставали большие морские корабли, боевые и торговые. Но Снефрид требовалось более уединенное место, и она направилась в другую сторону – к пастбищам. Коров еще не выгоняли, лишь пастушья собака – серая, коротконогая, со стоячими ушами, очень похожая на старую собаку Хравнхильд, – увязалась за Снефрид и долго бежала следом, дружелюбно размахивая хвостом и радуясь обществу человека, пока прочие еще спят. Снефрид обогнула пастушьи хижины – низкие, тесные, сложенные из серого камня, с травой на кровлях, – и вышла на низкий каменистый мыс, высокими густыми зарослями ивы укрытый от глаз.

Перед нею расстилалось темно-голубой рассветный залив, окаймленный островами. На глазах из-за дальних островов поднимался пылающий шар – будто солнце, видя, что к нему пришли повидаться, спешно проснулось и заторопилось навстречу, уже умытое, но еще заспанное, еще держа при себе легкие сероватые облака, которыми утирало с пылающего лица морскую воду. Небо над самым морем еще было желтовато-розовое, словно солнце нагрело жарким телом свою постель. Но серые облака расходились в стороны и таяли в голубизне – день снова будет ясным.

Снефрид распахнула накидку и развязала небольшой мешок, который принесла под ней.

– Привет и здоровья вам, Ран, Эгир и все их дочери! – заговорила она, глядя в бесчисленные голубые глаза водной глади. – Привет и здоровья вам, Химинглева Небесно-Сияющая, Блодухагга Кровавовласая, Хефринг Вздымающая Ввысь, Дуфа, Уд, Хрённ, Бюльгья, Бара, Кольга Холодная! Я принесла вам дар – для иных он был дороже всего на свете. Я отдаю вам этот жезл и прошу никогда не выпускать его из ваших надежных рук. Его истинная хозяйка давным-давно мертва, и лучше ему находиться там же, где она.

Размахнувшись, Снефрид бросила жезл старой Унн как могла дальше в воду. Слегка сверкнув, он канул в волны и исчез; Снефрид мгновенно потеряла из виду то место, где он упал.

И сразу ощутила удивительное облегчение. Только сейчас она и поняла, что с тех самых пор, как она взяла в руки жезл Хравнхильд, ее не оставляло напряжение: иной раз оно овладевало всем ее существом, иной раз забивалось в дальний угол души, но целиком не уходило никогда. Нить соперничества и непримиримой борьбы сковала ее, перекинутая от одного бронзового жезла к другому, будто между двумя веретенами. Но теперь чужое веретено исчезло, нить борьбы оторвалась, и конец ее остался в руках Снефрид.

– Ты победила, Хравнхильд! – произнесла она, глядя в розовую полосу заката. – Спряденная тобою нить оказалась прочнее. Хотелось бы мне только знать…

Ей вспомнилось, как Эйрик сказал: «Может, нам с тобой стоит обручиться?»

«Они обручились и любили друг друга очень сильно», – говорит предание о древнем конунге и его спе-дисе.

Правильно ли она сделала, что отказалась? Снефрид удивлялась самой себе. Да во всем свете не сыщешь жениха лучше Эйрика, и очень может быть, что скоро он станет конунгом свеев. Но, хотя Снефрид и ощущала к нему известную привязанность, она не считала их связь постоянной. Разве ей суждено стать королевой свеев? В это ей не верилось нисколько. Свой путь виделся ей уходящим далеко-далеко – до самого Утгарда. Концом этого пути будет встреча с Ульваром, а Эйрик – лишь начало дороги. Ее судьба – идти за Ульваром, как Фрейя шла за Одом, роняя в волны янтарные слезы. Одна из этих слез висела у нее на груди под застежкой, как знак ее верности своему пути. Долгий путь предрекали ей норны устами Хравнхильд, и до сих пор все ее предсказания сбывались. И вдруг остановиться, едва сделав несколько шагов? Она не будет знать покоя, всю жизнь ее будет томить ощущение несделанного дела. Снефрид не могла отвязаться от мысли, что выйти за Эйрика будет означать попытку влезть в чужую судьбу, потеряв при этом свою.

«Когда ты увидишь свою судьбу, ты ее узнаешь сразу…» – вдруг услышала Снефрид знакомый голос.

Она обернулась. Позади нее у начала мыса, в тени зарослей, стояла Хравнхильд – та, что была моложе самой Снефрид. Худощавое лицо без морщин, с немного впалыми щеками, большие синие глаза, черные брови дугой, длинные темно-русые волосы, синее платье… жезл в руках, очень похожий на тот, что Снефрид выбросила, только из чистого золота.

«Ты еще не достигла того места, где для замка́ найдется ключ и где хранимое тобой сокровище принесет Эйрику благо, а не гибель, – заговорила Хравнхильд. – Сделай то, что ты должна сделать для Эйрика, и ступай за своей судьбой. Ты последовала за ним, как было суждено, теперь открою тебе больше – настанет время, и он последует за тобой. И когда ты найдешь то место, где ключ подойдет к замку, ты найдешь и те руки, каким сможешь передать жезл, обременяющий тебя. Для тех рук он не покажется тяжелым, им придаст нужные силы именно то, чего у тебя сейчас нет».

– Что это? – прошептала Снефрид, замирая от предчувствия важной тайны.

Хравнхильд улыбнулась.

«Любовь, конечно. Она распутает запутанные нити. А до тех пор я уж пригляжу за тобой».

* * *

Проснувшись, Эйрик первым делом увидел Снефрид. Но не там, где ожидал ее найти – у себя под боком. Полностью одетая, она сидела на ларе перед лежанкой. Моргая, он не сразу понял, чем она занята, и лишь потом разглядел – она прядет, держа в горсти клок белой шерстяной «волны», а в другой руке – веретено.

– Что ты делаешь? – хрипло спросонья спросил он.

– Мне велела это сделать твоя спе-диса. Сейчас, я уже почти закончила. Не вставай.

Белую «волну» для Снефрид отыскал где-то в кладовых Лунан. Он весьма удивился, когда госпожа разбудила его с вопросом, есть ли в усадьбе чесаная шерсть весенней стрижки – казалось бы, ей не так скучно, чтобы развлекаться прядением, да еще и на самой заре. Но после того происшествия Лунан проникся к Снефрид еще большей преданностью, как будто не он спас ей жизнь, а она ему, поэтому немедленно отправился разыскивать нужное. Веретено у госпожи было с собой – очень старое, совершенно гладкое, как стеклянное, веретено из верхушки молодой ели, а пряслень из темно-рыжего янтаря она постоянно носила под застежкой.

– Теперь встань, – велела Снефрид, закончив.

Эйрик послушно встал с постели, и Снефрид стала обматывать его грудь белой нитью, что-то шепча. Он молчал, пока она не обернула нить вокруг него девять раз, потом сказал:

– А зачем меня? Не я же на поединок выхожу.

– Не знаю зачем. Но спе-диса так велела, а она знает. Я встретила ее на мысу у восточных пастбищ.

– Ты уже и на пастбищах побывала?

– Я сделала то, чего ты хотел. Отныне вирд-коной твоего деда будет какая-нибудь из морских великанш.

– Любая из них станет ему лучшей парой, чем та девчонка. Я, конечно, мало в этих делах понимаю, – Эйрик сел на лежанку и стал надевать штаны, – но пережить двух вирд-кон и завести третью – это уже чересчур для живого человека!

* * *

К полудню поднялся ветер и натянуло облака – удачно, что солнце не будет слепить бойцов. Олав очень сокрушался, что пока не в силах дойти до площадки, чтобы наблюдать за поединком: он уже вставал понемногу, но дальше отхожего места путешествовать ему пока было не по силам. Ингвёр тоже просилась, но ее Эйрик велел оставить в чулане. Снефрид понимала почему – он боялся дурного влияние бывшей дедовой вирд-коны, хотя Снефрид и полагала, что без жезла та безопасна, как змея с вырванным жалом.

Место для поединка выбирать не требовалось: поскольку поединок был законным способом разрешить споры, которые не удавалось разрешить разбирательством на тинге, близ святилища имелась предназначенная для этого площадка, окруженная небольшими камнями. Обращенные к ней склоны курганов были заняты людьми: вся дружина Эйрика хотела это видеть. Снефрид вместе с Эйриком и частью его приближенных стояла возле самой площадки. Здесь же был Бьярт Береза, имея наготове запас тряпья для возможных перевязок.

В боевом снаряжении Альрек и Бьёрн казались почти одинаковыми – одних лет, почти одного роста, только Альрек чуть повыше, а Бьёрн чуть пошире в плечах. На каждом была кольчуга и шлем с полумаской, закрывающей верхнюю часть лица. Каждый взял для поединка меч, и это дорогое, редкое оружие само придавало значительности зрелищу, показывая высокое положение противников. По их уверенным движениям Снефрид видела, что каждый из них достаточно опытен в обращении с оружием. Она не сомневалась, что признанного конунгова внука с детства обучали лучшие воины в дружине, но знала, что участвовать в настоящих сражениях ему доводилось мало. В то время как непризнанный конунгов внук с юности вел жизнь викинга и нередко бывал в битвах, где от крепости руки и от быстроты зависела его жизнь. Но речь не идет о жизни, успокаивала себя Снефрид. Эйрик поставил условием победы первую кровь, они его не ослушаются.

Вот они шагнули навстречу друг другу, оба разом протянули вперед клинки, чтобы те звякнули один об другой. Мужчины вокруг Снефрид как-то подобрались – для каждого из них этот знакомый звон железа означал приказ собраться и сосредоточиться. А двое на площадке живо приняли боевую стойку, но пока не двигались, внимательно следя друг за другом.

Первым, как и ожидала Снефрид, двинулся вперед Альрек: Бьёрн вызвал его, значит, за ним было право рубить первым. Резко выбросив меч вперед, Альрек пытался ударить пониже виска – так молниеносно, что этот первый удар мог бы оказаться и последним. Но Бьёрн чего-то похожего и ждал: чуть присев, он поддернул вверх край щита, клинок Альрека звякнул по шлему, не причинив вреда. Сам Бьёрн столь же быстро ударил в ответ, метя в голень. Ловкий Альрек успел отскочить, но Бьёрн двинулся следом, нанося верхние и нижние удары. Много силы он в них не вкладывал, рассчитывая больше на скорость – ведь для победы ему не требовалось нанести серьезную рану, хватило бы и царапины.

Отбив щитом три быстрых выпада, Альрек нанес мощный встречный удар; Бьёрну пришлось закрыться, а Альрек опять отскочил. Оба конунговых внука закружились по площадке, время от времени обмениваясь быстрыми ударами, надеясь скорее заставить противника раскрыться, чем на самом деле достать. Оценив друг друга по достоинству, они стали осторожнее. Многосотенная толпа затаила дыхание; в тишине слышались только глухие удары клинков по щитам и шуршанье шагов по каменистой площадке.

В этот раз первым не выдержал Бьёрн. После очередного выпада Альрека, сделанного издалека, он резко шагнул вперед, сближаясь и пытаясь достать клинком правую руку противника. Но не достал: Альрек выбросил вперед левую, оттолкнул его щитом и рубанул понизу. Увидеть этот удар Бьёрн не мог, но угадал его – он подпрыгнул, поджимая ноги и пропуская вражеский клинок под собой. И, еще в воздухе рубанув сверху, достал концом клинка правое плечо Альрека.

Зрители ахнули – миг был опасный для обоих. Оба противника отпрянули, сотни взглядов устремились к плечу Альрека, но крови на нем не было: конец Бьёрнова клинка лишь разрубил пару звеньев кольчуги, не достав до тела.

Но Альрек не на шутку разозлился и оскалился, его глаза в отверстиях полумаски засверкали, как у волка. У Снефрид замерло сердце: хоть Альрек не был берсерком, но жизнь викинга в тесном общении со старшим братом и в него вдохнула дух Одина. Он начал приходить в ярость: у него и ранее были причины не любить любимчика этого старого тролля, засевшего в Уппсале, а теперь тот едва его не одолел! Такого позора, чтобы на глазах у всей дружины уступить любимцу старика и отдать ему свою женщину, Альрек стерпеть никак не смог бы.

С новой силой он двинулся вперед. Клинок в его руках мелькал, как молния, жалил, как змея. Бьёрн лишь оборонялся, сохраняя спокойствие и выжидая удобного случая. Он видел, что соперник теряет власть на собой, и не сомневался, что случай этот скоро получит.

Альрек слишком далеко выбросил руку с мечом, пытаясь достать Бьёрна в правое бедро. Бьёрн сбил этот выпад краем щита и сам ударил, норовя задеть левое колено. Альрек убрал ногу, быстро повернувшись правым боком – и, будто копьем, сделал прямой выпад мечом в правой руке, через широкое отверстие маски целя Бьёрну в левый глаз.

По толпе хирдманов полетел гул, возмущенно закричали спутники Бьёрна – это был подлый удар, грозящий смертельной раной или тяжким увечьем. Он был бы хорош в тесноте боя на корабле, но никак не в поединке междцу близкими родичами на условии первой крови.

Бьёрн такого не ожидал, но все же успел отклонить голову, и кончик меча не попал ему в глаз, а располосовал скулу и висок. Мгновенно хлынула кровь, заливая левый глаз, и уже было не видно, попал ли Альрек, куда хотел. Наполовину слепой, не понимая в горячке, сохранил ли глаз, Бьёрн сделал единственное, что ему оставалось: нанес хлесткий удар снизу вверх. Ощутив, что попал в мягкое, он проскочил вперед еще на пару шагов и развернулся снова в боевую стойку.

Вся левая сторона его лица была залита кровь, левый глаз ослеп. Но правым глазом он видел, что Альрек скорчился на земле: разбросав в стороны меч и щит, пытается обеими руками зажать рану на внутренней стороне правого бедра.

Бьёрн похолодел: он знал, что означает рана в это место. Под Альреком на земле быстро расползалась лужа крови…

* * *

Поединок был окончен – крови для этого было достаточно. Ее было чрезмерно много. Очень, очень много. Снефрид смотрела, как растекается кровавая лужа вокруг лежащего Альрека; как бежит к нему Эйрик, падает на колени, рвет с себя пояс, пытаясь наложить жгут, как потом опускает руки… Он тоже знал по опыту, что с такой раной человек живет еще несколько ударов сердца, и все.

Бьёрн немного попятился, опуская оружие. К нему подбежали его люди, взяли меч и щит, сняли шлем, стали смывать с лица кровь, поливая из кувшина. Пока он умывался, у него дрожали руки; потом он выпрямился, моргая – оба глаза были целы, но из рассеченного виска продолжала сочиться кровь, расплываясь на мокрой коже, в мокрой бороде… Кольчуга на его плече и груди тоже была в крови, и странным казалось, что он стоит на ногах.

Бьёрн не мог видеть Альрека – так плотно над телом сгрудились хирдманы. Где-то в самой их гуще стоял на коленях Эйрик. «Все… все… бесполезно… все… да примет тебя Один», – долетало оттуда, произносимое потрясенными голосами.

Медленно, по одному, люди стали отходить. Только Эйрик еще стоял на коленях возле тела, уложенного ровно, с закрытыми глазами. Пояс Эйрика, заляпанный кровью, лежал перед ним на земле. Кровь из раны больше не шла, но в крови было все – одежда и руки обоих братьев, земля вокруг. Даже на площадке виднелись кровавые следы – кто-то из хирдманов в давке наступил в эту лужу.

– Глядь! – вдруг отчетливо сказал голос возле Снефрид.

Она оглянулась на Бранда, Эйрикова телохранителя – он напряженно смотрел куда-то. И не на участников поединка – живого и мертвого, – а на своего господина.

– Парни! – предостерегающе выдохнул Эйлив.

Снефрид глянула на Эйрика и испугалась по-настоящему. У нее на глазах его ноздри дрогнули, ловя запах крови – а для него этот запах был все равно что рев боевого рога, знак того, что в душу стучится божество боевого безумия. Он глубоко вдохнул, широкая грудь его приподнялась. Лицо закаменело, в темно-серых глазах исчезло всякое выражение. По телу пробежала видимая глазу со стороны дрожь. Снефрид сама почувствовала, как в нем поднимается жгучая волна, будто наблюдала, как разом вскипает нагретая вода в котле, когда пламя под ним вдруг полыхнет сильно. Вот сейчас лицо исказится и станет свирепой маской, ярость хлынет наружу, как буря… Телохранители знали эти признаки, но не понимали, что им делать – не соваться под руку или повиснуть у вождя на плечах, пока он не натворил бед.

А они ведь не знали, что из этого приступа ярости сам господин их не сможет выйти живым.

Что-то ощутимо толкнуло Снефрид – требовательно, даже с упреком. Опомнившись, она вытянула из рукава кусок белой нити – остаток ее утренней работы – и стала проворно вязать на нем узлы. Теперь ей стало ясно, зачем спе-диса велела ей обмотать грудь Эйрика нитью сегодня утром. Сражаться он не собирался, но диса знала, что его ждет свое испытание.

И Эйрик вдруг ощутил, что растущая волна в крови улеглась. Тонкая белая нить, в девять витков обвивавшая его грудь под рубахой, приобрела крепость и тяжесть железных оков. «Девять дев плели оковы, девять дев связали ярость… – зашептал у него в голове голос Снефрид. – Цепью скован грозный Фенрир, прочной сетью Волк опутан…»

Он пошевелил плечами и обнаружил, что ему трудно даже двинуться. Тело налито тяжестью, на душе как будто лежит каменная плита, не пропуская никаких чувств и почти никаких мыслей. Ни ярости, ни злобы, ни даже горя. Он видел распростертое на земле тело своего брата – последнего из двоих, что у него оставался, – видел его кровь, видел застывшего в ужасе убийцу – тоже своего брата… Но все это он видел как будто издалека – между ним и этим зрелищем простирались моря, небеса и столетия.

– Я не хотел этого… – пробормотал Бьёрн. – Клянусь Ингве-Фрё… Он первый… пытался меня убить. Вы же видели.

Никто ему не отвечал, и в этом молчании было согласие.

Бьёрн сглотнул и попытался взять себя в руки. Ему казалось, он падает – летит и летит в какую-то пропасть и никак не может достичь дна, – но через гул в голове пробивалось воспоминание, зачем все это было сделано.

– Эйрик! – Глубоко вдохнув, Бьёрн шагнул навстречу старшему двоюродному брату, как Тюр навстречу Фенриру Волку.

Никогда еще Эйрик не был так похож на Тора, исполненного грозовой ярости, но скованного сильным заклятьем. Его лицо потемнело, в темно-серых, как туча, глазах посверкивали молнии, светло-рыжие волосы, распущенные по плечам и лежащие на груди, колыхались от легкого ветра, как пламя погребального костра. Кулаки сжались так, что вздулись вены. Скованная сила искала выход, но пока не находила.

– Эйрик! Видит Один, я не хотел его смерти. Но если Одину было угодно так разрешить наш спор… Он все же отдал победу мне. Исполнишь ли ты твое слово? Ты отдаешь мне Ингвёр?

Ингвёр… Сквозь туман в голове Эйрика пробилось это имя, но не образ. И вместе с тем стало ясно, как надлежит поступить. Это знание пришло в готовом виде, словно бы ниоткуда, но Эйрик знал, кто вложил в душу это решение.

– Неверно! – заговорили в толпе хирдманов. – Бьёрн первым пролил свою кровь! Альрек первым нанес рану! Он выиграл, хоть и погиб!

– Сначала выиграл, только потом погиб!

– Он пролил эту кровь подлым ударом, это не считается! – отважно возражали шестеро хускарлов Бьёрна, стоя вокруг своего господина и прикрывая его от многократно превосходящей толпы Эйриковых людей. – Это было нарушение условий! Он мог его убить! Он собирался его убить или изувечить! Если бы Бьёрн остался без глаза, такую победу нельзя было бы считать законной!

Альреку было плевать на законность средств, подумала Снефрид. Проигрывать его не учили.

Но куда больше ее беспокоил Эйрик. Вот он медленно поднялся на ноги. На руках и на рубахе его краснели пятна, будто он сам и был убийцей. Повернулся к Бьёрну. Смотрел на него, как будто не видел.

– Твоя кровь пролилась первой, – медленно, глухим голосом заговорил он. Возбужденный гул вокруг стих, хирдманы пытались не упустить ни слова. – Твоя кровь пролилась первой, и мой брат выиграл, хоть и погиб после этого. Было бы справедливо, если бы он взял эту дрянь с собой в Валгаллу. С каким наслаждением я всадил бы нож ей под грудь на его погребальном корабле…

Эйрика передернуло от предвкушения этого наслаждения, и Снефрид вдруг почувствовала нечто вроде ревности.

– Она целую вечность служила бы ему в Валгалле… но я не хочу, чтобы она туда попала. Такая участь уж слишком ее прославит, а она не заслужила доброй славы. О́дин заполучил Альрека… а ты получишь ее. Ты, Бьёрн… плохо умеешь определять условия… – Эйрик говорил с трудом, судорожно вдыхая, как будто на его груди лежала самая прочная в мире цепь. – Даже если признать победу за тобой… Я имею право… отдать эту сучку тебе по частям. Ты не обговаривал, что должен получить ее целиком… и живой…

У Бьёрна вытянулось лицо. Он уже был бледен, но от мысли, что смерть Альрека может принести смерть и той, которую они делили, его пробил холодный пот.

– Ты не можешь так… – хрипло начал Бьёрн, но замолчал.

Почему не может? Он ведь и правда не обговорил, что должен получить девушку живой.

– Но я не сделаю этого, – сказал Эйрик, и Снефрид не смела поверить своим ушам: в чем Эйрика нельзя было заподозрить, так это в милосердии. – Ты получишь ее целиком. Я даю ей прозвище Ингвёр Злополучная и в придачу дарю свободу. Ты сполна получишь свою награду за эту победу. Она не принесет тебе счастья. И никому другому. Она начала свою жизнь со зла, и зло будет сопровождать ее до могилы.

Бьёрн сглотнул. Ощущение падения не прекращалось. Он тоже понимал, кто говорит сейчас хриплым голосом Эйрика, кто смотрит из его темных, грозовых глаз. Этого приговора не отменить. Хоть и поневоле, он убил своего двоюродного брата и за это будет расплачиваться.

Снефрид встретила взгляд Йомара Огнеборца и показала ему на Бьёрна и в сторону пристани: уведите его. А сама устремилась в усадьбу, крепко сжимая в кулаке белую нить с девятью узлами.

В усадьбе было почти пусто, здесь оставались только рабы. Пробежав через теплый покой, Снефрид толкнула дверь малого спального чулана.

Ингвёр, сидевшая на лежанке, вскочила. Тут же поднялся и хирдман у двери – сторожей у пленницы никто не отменял.

– Собирайся! – велела ей Снефрид. – Вы сейчас же уходите отсюда, пока он не опомнился.

– Кто? – Ингвёр переменилась в лице, видя по Снефрид, что случилось нечто необычное.

– Эйрик. Только чары удерживают его от того, чтобы свернуть тебе шею, а уж потом отдать Бьёрну.

– Бьёрн победил? – Тревожная радость разлилась по лицу Ингвёр, и она вытянулась, будто хотела запрыгать на месте.

– Альрек убит! Вам нужно исчезнуть с глаз и с этого острова, пока не поздно! Я не знаю, сколько я смогу его удерживать!

Снефрид притиснула кулак с зажатой нитью к груди. Она сама ощущала на сердце тяжесть, было трудно дышать, сильнее болела едва зажившая рана в боку. «Иггдрасиль дрогнул, Ясень огромный… – где-то очень далеко шептали ей женские голоса. – Шум в древнем дереве – враг на свободе…»[37] Она слышала завывания бурь, что родятся в кроне Ясеня, шум и треск ломаемых ветвей, гул растущего пламени, и душу заливал ужас всеобщего крушения. А удерживала Волка лишь тонкая белая нить в ее руке.

Ему нельзя. Никак нельзя. Стоит Одину войти в него сейчас – и бог по имени Слепой не покинет его тело, пока в нем сохраняется дыхание и тепло жизни. Эйрик будет крушить все, что заметят его слепые от ярости глаза, до тех пор пока не иссякнут удесятеренные силы могучего тела, пока сердце не лопнет, как переспелая ягода в пальцах, и сок этой ягоды не выплеснется на камни через ревущую медвежью пасть… Нужно как можно скорее убрать с его глаз то, что может своим видом вызвать всплеск.

Ингвёр заметалась по тесному покою, как попало запихивая в короб свои немногочисленные пожитки.

Потом обернулась к Снефрид. Главного ее сокровища при ней сейчас не было.

– А ты… ты отдашь мне…

Она глянула на Снефрид, выразительно расширив глаза. Ингвёр не решалась упомянуть о жезле, но Снефрид ведь знает, как он важен для хозяйки.

– Что? – Снефрид, хмурясь, поднесла ко лбу руку с нитью. – Забудь об этом. Никакого жезла у тебя больше нет. И у меня его нет. Он там, где его достанут разве что дочери Эгира. Пойдем, я отведу тебя на пристань. И… – Снефрид замерла на пороге чулана, с трудом находя нужные слова среди воя встревоженных духов, – постарайся послужить Бьёрну Молодому лучше, чем служила его деду!

* * *

О судьбе той лодки из Дубравной Горки, на которой они приехали сюда с Хольти, Ингвёр не задумывалась, но у Бьёрна имелась своя лодка, с парусом и шестью гребцами. Он взял с собой на Алсну мало людей, чтобы его не заподозрили в воинственных намерениях. Напрасно, думал он сейчас, пока вместе со своими людьми торопливо проверял, все ли в порядке, ожидая, пока приведут Ингвёр. Он и шестеро хускарлов – это все-таки семеро мужчин, известная сила. В паре Ингвёр и Хольти не было ни одного мужчины – раб ведь не считается, – и тем не менее они наделали больше вреда, чем двадцать вооруженных викингов: едва не убили наложницу Эйрика, что в итоге привело к поединку и гибели Альрека, а его, Бьёрна, сделало убийцей близкого родича.

Это было последнее, что Бьёрн сейчас мог осмыслить; о проклятии, которое принял вместе с Ингвёр, и его последствиях он пока не думал. К тому же рана на лице, наспех перевязанная, причиняла сильную боль, а боль путала мысли.

На длинном каменном причале стояли люди Эйрика, глядя, как Бьёрн спешно готовится к отплытию. Лица их были мрачны, и Бьёрн, хоть и не бы трусом, невольно ежился под этими взглядами. Он убил одного из двух вождей, пусть и младшего. Они ему этого не простят, и дальнейшая жизнь не обещает покоя.

Вот на причале возникло движение, показались две торопливо идущие женские фигуры. Одна была Снефрид, в другой Бьёрн с облегчением узнал Ингвёр. Она шла своими ногами и выглядела вполне невредимой, только была бледна и лихорадочно озиралась. «Ингвёр Злополучная» – вспомнил Бьёрн слова Эйрика. Девушка подошла к мосткам, Бьёрн протянул руку, чтобы помочь ей перейти в лодку; она взглянула на него и сильно вздрогнула, едва не отшатнулась. Он не подумал, как выглядит: со свежей раной на лице, наскоро перевязанной льняной ветошью, с кровавыми пятнами на одежде, со спутанными волосами. Но Ингвёр быстро опомнилась и подала ему руку: ее пальцы были холодны как лед.

Она села на носу, напротив Бьёрна. На ее бледном лице веснушки проступали ярче обычного, в чертах Бьёрну померещилась серая тень ее нового прозвища и созданного им тяжелой судьбы. Даже синие глаза блестели как-то жалко. Она старалась храбриться и сохранять надменный вид, но, Бьёрн видел, что она кутается в накидку, пытаясь скрыть дрожь.

Наконец отплыли. Снефрид единственная подняла руку и слабо помахала на прощание, благословляя их дорогу. Подняли парус, и свежий ветер понес лодку на север.

* * *

Они уплыли. В растянутой толпе удрученных, разозленных, подавленных хирдманов Снефрид одиноко брела вверх по широкой тропе, к усадьбе. Она пожалела бы Альрека, если бы у нее оставалось для него место в душе, но все ее чувства поглотила тревога за Эйрика. Пальцы стискивали белую нить с девятью узлами. Как долго ей держать Эйрика скованным, не пускать Одина-Бурого в его душу? Пусть Бьёрн с Ингвёр уже уплыли – опасность для них беспокоила Снефрид меньше, чем опасность для самого Эйрика.

Вот усадьба. Вот на дворе повозка, запряженная двумя лошадьми – это от курганов привезли тело Альрека и теперь, уложив на щит, несут в дом.

Войдя в грид, Эйрика она не увидела. Хирдманы, замечая ее ищущий тревожный взгляд, показывали ей глазами на дверь спального чулана. Обычно Эйрик не заходил туда днем, но сейчас чувствовал потребность скрыться с глаз, как раненый зверь. Снефрид заколебалась: пойти к нему или лучше оставить его одного? Не решаясь нарушить его уединение, она села на помост, сложила на коленях руки с зажатой белой нитью. Хирдманы замечали эту нить и, видимо, понимали, что она означает.

Дверь чулана распахнулась. На пороге показался Эйрик – все в той же рубахе, что была с утра, с кровавыми пятнами на подоле.

Он сразу увидел ее и приглашающей кивнул:

– Снефрид!

К ее облегчению, Эйрик не выглядел склонным к буйству. Он выглядел очень усталым, но спокойным.

Снефрид подошла к нему. Он пропустил ее в чулан и закрыл за ними дверь. Сел на лежанку, сцепил перед собой руки, грязные от засохшей крови и пыли, опустил голову. Длинные светло-рыжие волосы свесились и закрыли лицо, широкие плечи сгорбились. Снефрид вздохнула: он походил на Тора, проигравшего битву с турсами. Но она оставалась на месте и молчала. Ему не нужно, чтобы его жалели.

– Снефрид! – Наконец он поднял голову, убрал волосы с лица и взглянул на нее. – Я так больше не могу. Что у тебя там? – Он перевел взгляд на ее бок, где под платьем скрывалась повязка на ее ране. – Скоро ты…

– Уже почти зажило. Пусть Бьярт снимает швы, и я буду готова.

– Я мог бы и сам… Но нет. – Эйрик посмотрел на свои руки. – Если я опять почую запах крови… Теперь этот запах во мне… Я от него не избавлюсь, пока…

Снефрид содрогнулась. Он держался по виду спокойно, но он был не в себе. Боевое безумие, Одинова одержимость, вдохновленная смерть уже были в нем, и он сжимал их в кулаке, как она – белую нить. Но это не могло продолжаться долго. Однако мысль о помощи ему больше не пугала Снефрид. Прошло не так уж много времени, но она сильно изменилась и хорошо понимала, чего следует бояться. И она жаждала поскорее вернуть ему способность управляться с Одином-Бурым ничуть не меньше, чем этого желал сам Эйрик.

Глава 9

Наступала первая ночь полнолуния. Среди светлой синевы вечерних сумерек от пристани Кунгсгорда отошла небольшая лодка и двинулась через пролив на восток, к одному из маленьких необитаемых островов, где только и было что скалы, мох и немного зарослей. По виду в лодке находилась заурядная крестьянская пара: мужчина в серой шапке сидел на веслах, женщина в серой накидке держала на коленях ягненка, между ними лежала еще какая-то простая поклажа. Ветра почти не было, вода в заливе расстилалась ровная, мягкая, как шелк небес. Полная ослепительно-белая луна висела на гладком шелке, с удивлением наблюдая это отплытие: крестьянские пары в такое время не разъезжают по морю, а забираются в свои хижины и ложатся спать.

Сидя на корме, Снефрид оглядывалась посмотреть, как удаляется каменная пристань Кунгсгорда и стоящие возле нее боевые корабли. Черные на синем фоне неба, они как никогда напоминали спящих драконов. Опасаться было особо некого – в час отплытия все обычные люди уже спали, – но привлекать внимания к их поездке не стоило. Поэтому Эйрик был одет в самую простую одежду, а Снефрид – в старое серое платье своей тетки, ее же грубую накидку и серый чепчик, которые носила в первые дни после отъезда из дома. Надевая их снова, она почувствовала, что за эти дни стала намного ближе к Хравнхильд, чем была месяц назад.

Но и Хравнхильд она не стала. У Снефрид появилось собственное лицо под колдовской маской, пусть она еще не совсем хорошо его знала.

Эйрик тоже об этом подумал. «Ты опять как в тот день, – сказал он, зайдя за ней в спальный чулан и увидев ее в этой одежде. – Маски не хватает».

«Если она нужна, я возьму ее с собой. Хравнхильд же в тот раз была в маске, да»?

Под «тем разом» они оба привыкли понимать день его посвящения, когда у выхода из пещеры его встретила Хравнхильд в медвежьей маске.

«Будет не как в тот раз. Тогда мы шли на драку и призывали Одина для боевой ярости. Пока дойдешь до женщины, там уже мало что останется. Те женщины надевают маску, потому что они, ну, как великанши, что переносят человека из Нифльхель в Мидгард. Но сейчас я ни с кем драться не собираюсь, и я буду призывать… другого Одина. Думаю, ему будет приятнее видеть тебя как есть».

Снефрид не спрашивала, что значит «другого Одина». Людям известны десятки его имен, отражающие десятки его сущностей, но и это далеко не все. Которая его сущность будет призвана сегодня? Так далеко знания Снефрид не простирались, но госпоже Фригг это известно…

И сегодня она, Снефрид, узнает нечто такое, чего не знала Хравнхильд. Было чувство, что Хравнхильд долго вела ее за руку по уже изведанным местам, но вот они дошли до предела и дальше Снефрид предстояло идти самой. Страшно ли ей было? Да, в какой-то мере страх и есть ключ, что открывает двери неведомого – не испытывая его, за границы известного не выйти. По-настоящему неведомое там и начинается, где возникает страх. Но, следуя за ним, можно раздвинуть эти границы и преодолеть страх. Дело это очень рискованное, но Снефрид верила в своих вожатых и оттого ее страх сопровождался нетерпеливым, самоотверженным любопытством. Эйрик неторопливо греб, сидя к ней лицом, серая шапка из валяной шерсти, под которую он убрал волосы, была надвинута на самые глаза, и Снефрид сейчас видела в нем не «морского конунга», не своего «питомца» как вирд-коны и даже не мужчину, с которым делила постель уже с полмесяца – а того таинственного, закутанного в серое вожатого, который однажды явится перед каждым из смертных. Этого вожатого она все равно не знала, но знакомство с «морским конунгом» подкрепляло ее уверенность. Оно само по себе изменило ее и подготовило к встрече с тем, серым.

Нужный им островок находился недалеко, и вскоре лодка пристала к низкому каменистому берегу. Наступила полночь, сгустились сумерки – пора самых светлых ночей уходила. Снефрид взяла на руки ягненка, Эйрик взял на руки ее и перенес на бурую каменную плиту, спускавшуюся с берега в воду. Потом устроил лодку между камней, а веревку от кольца на носу привязал к ближайшей сосне, запустившей толстые бурые пальцы корней в расселины у воды. Вынул из лодки довольно большой сверток – какую-то большую темную шкуру.

Оглядевшись, они двинулись вдоль берега.

– Вот здесь, – на поляне между соснами, выходящей к заливу, Эйрик опустил наземь свой сверток.

Потом снял шапку, и длинные светло-рыжие волосы упали ему на грудь.

– Ну, я пойду.

– Нить, – напомнила Снефрид.

Поединок Бьёрн и Альрека был вчера, и два дня Эйрик носил наговоренные путы. Он расстегнул пояс, стянул рубаху и подошел к Снефрид. Она вынула из ножен на поясе небольшой нож, собирась перерезать нить, но Эйрик отвел ее руку:

– Я хочу как в тот раз.

Снефрид показалось, что он слегка улыбается. Ожидать этого было трудно: эти два дня он прожил как в полусне, его душа была опутана и пленена. Внезапная гибель брата перевернула его душу, тянула ее в нижние миры, но Эйрик не мог воспользоваться своей силой и проходил все это время, как призрак, не принадлежащий ни той стороне, ни этой. Откладывать новый переход было никак нельзя.

Как тогда на Ольховом острове, Снефрид перекусила нить и поцеловала его плечо. Эйрик приподнял ее подбородок и нежно поцеловал в губы. При этом он сохранял такой же отрешенный вид и даже немного хмурился, будто старался этим поцелуем самому себе напомнит, что он – человек.

– И ты это тоже сними, – он кивнул на ее платье. – Когда здесь будет Один, он не сможет ждать. Платье пострадает.

Снефрид намотала нить на подобранный камень и зашвырнула в воду. Обернулась – Эйрик уже шел прочь, держа под мышками с одной стороны свою медвежью куртку, а с другой – ягненка.

Когда он скрылся за темными кустами, Снефрид еще постояла, глядя на небо и воду, одинаково синие и гладкие, и на белое око луны меж ними. Об Эйрике она не хотела думать – ей оставалось только ждать. Она смотрела, смотрела, пока два одинаковых залива и две одинаковые луны, соединенные белой дрожащей дорожкой, не заполнили все ее существо. Темнота сгущалась, хотя благодаря луне оставалась еще прозрачной, и казалось, что можно, если вдохнуть слишком глубоко, втянуть в себя весь этот мир – небо, воду, луну, остров и сосны. Ведь этот остров – и есть Средний Мир, а она – и женщина, и богиня, единственная женщина между небом и морем, подруга луны.

Снефрид расстелила на каменистой земле медвежью шкуру, неторопливо разделась с таким чувством, будто освобождается от лишнего, ненужного, и села на шкуру, продолжая глядеть на залив. Лунный свет скользил по ее коже, одевая ее в сияние и подтверждая их родство. Она распустила волосы, чтобы и они напитались лунным светом: она разглаживала их, пропуская между пальцами, любовалась их блеском – теперь никто не отличит одну от другой, небесную луну от земной. Упади сюда чей-то взор – поверил бы, что луна спустилась на каменистый остров отдохнуть от своих вечных странствий и зная, что здесь некому ее потревожить.

А может, она назначила здесь встречу кому-то, кто от тоски по ней не спит девять ночей…

От ветерка по обнаженной коже пробежали мурашки, и все существо Снефрид затрепетало – она казалась себе такой же легкой и подвижной, как поверхность воды. В ней нарастало ожидание, постепенно переходя в нетерпение. Она чутко прислушивалась к ночи, но не различала ничего, кроме легкого шума ветра в ветвях. Она ждала, что вот-вот из мрака донесется рев разбуженного зверя – но ничего подобного не было, лишь чайки кричали над заливом.

Она легла на шкуру и потянулась, глядя на луну. Иные говорят, что луна – это глаз Одина. Но который глаз – тот, которым он видит мир извне, или тот, которым он смотрит изнутри – из колодца Мимира? Один раз в месяц Один три ночи подряд открывает тот, сокровенный, внутренний глаз, чтобы видеть всю суть вещей, глядя на них из бездны, откуда все выходит и куда все скрывается…

Сейчас этот глаз смотрел на нее. Снефрид чувствовала, что нравится Владыке Павших, что внушает ему желание. Довольная этим чувством, она улыбнулась ему и слегка поманила – иди же сюда. Она ощущала все возрастающее возбуждение, от которого ее тело само собой изгибалось, и никакой бог не мог бы остаться равнодушным к этому зрелищу.

Со стороны зарослей донесся шорох. Распростертая на шкуре женщина-луна приподнялась и обернулась. Меж деревьями появилось нечто живое – немногим меньше их. Не то дерево, не то камень, не то зверь, не то бог, медленно приближался к ней, выходя из мрака на лунный свет. Она следила за ним, полулежа на шкуре, замирая от волнения, трепеща от ожидания. Он пришел – тот, кто смотрел на нее с небес. Страха не было – был тот священный ужас, что так тесно граничит с восторгом. В эти мгновения она понимала, как мало знает о тайнах вселенной – да совсем ничего. Но и Один поначалу знал мало. Преодолев страх и боль, он узнал больше – но все ли? Что с нею будет, когда этот живой камень приблизится, коснется ее… Она замирала от ужаса и все же и нетерпением ждала этого мгновения. Страх делает маленьким, но преодоление страха делает богом…

Получеловек-полузверь уже находился в нескольких шагах, ясно освещенный луной. Медвежий мех на плечах и руках, медвежьи лапы и когти там, где у человека пальцы. Под шкурой было обнаженное тело мужчины, и сочетание того и другого ясно выказывало его пограничную, оборотническую природу.

У Снефрид оборвалось сердце. Она видела облик Эйрика, но так же ясно видела, что внутри него сейчас другое существо. Неподвижное, без малейшего выражения лицо его казалось совершенно незнакомым. Сейчас в нем был Один в его проявлении Бурого, Ревущего, в проявлении Йольфа-Медведя. Того, что выпевает оберегающие заклинания не человеческим голосом, а звериным ревом. В нем сила, бесстрашие, неутомимость зверя, которые божество несет в себе и передает людям.

Зверь приближался к ней совершенно бесшумно, как к добыче, и это было страшно. Он не рычал, не ревел, и божественная одержимость, обращаемая на уничтожение врага, сейчас служила совсем иной цели.

Он протянул к ней руки, и не успела она встать, как он сам поднял ее, подхватил и оторвал от земли – так, будто она совсем ничего не весила.

Вмиг ее голова вознеслась выше его головы, куда-то к самому небу, и она вскрикнула от этого головокружительного взлета, хватаясь за его плечи. Под пальцами ее оказался густой длинный мех, она ощущала, как ее поддерживают мохнатые лапы, кожи касаются твердые кончики когтей. От этой тесной близости животного ее заливал ужас жертвы, которая сейчас может быть разована, но этот ужас только усиливал ее возбуждение от сознания, чего он на самом деле от нее хочет. Истинного его желания не скрывала распахнутая шкура, и его было видно даже в лунной полутьме. Вся звериная мощь сейчас была обращена к любовной страсти.

Луна отражалась в его бездумных глазах, поднятых к ней, но она видела в этом свое собственное отражение. Она была в нем, она заподняла собой его душу.

Он спустил ее пониже, прижимая к груди, потянулся к ее лицу, к ее губам жадно прижались его губы. Они были теплы и влажны, и она ощутила во рту вкус крови. Мощная дрожь пробежала по телу, будто душа пыталась выскочить наружу, пробужденная этим вкусом, этим запахом. Призывая духи мертвых, всегда подманивают их на свежую кровье; он призвал на кровь ягненка не просто кого-то, а самого Владыку Павших. Жертвенным камнем стало его тело и его дух, и через этот поцелуй Снефрид оказалась приобщенной к жертве – к тому, кто принесен, и к тому, кому принесено.

Ударило в затылок, голова отяжелела. Казалось, желание разорвет ее и только одно может ее спасти – полное слияние с этим божеством, только оно избавит ее от мучительных оков. Она застонала и обхватила его ногами. Мир опять перевернулся – с небес она рухнула в темную бездну и снова вскрикнула. Что-то твердое уперлось в ее спину, меж ресниц полузакрытых глаз замелькала луна. Она ощущала под руками мохнатую шкуру зверя, но спереди к ее телу прижималось обнаженное человеческое тело; все ощущения смешались. Он был зверем и человеком, она была луной и землей, женщиной и богиней. Он склонился к ее лицу, она жадно вдохнула запахи крови, соснового леса, мокрой земли, мха, моря… Он продолжал целовать ее, как будто хотел выпить всю ее вместе с этой кровью, и она задергалась от дикого возбуждения, желая поскорее отдаться этой мощи, растворить ее в себе и раствориться в ней.

Он отстранился, перевернулся лицом вверх и подтолкнул ее. Она перекинула бедро через его бедра, села на него верхом, упираясь руками в грудь, и вскрикнула от нетерпения. Она точно знала, как ей овладеть этим духом, как подчинить его и выпить его силу.

Она слегка приподнялась и вновь опустилась. И закричала низким исступленным голосом – это был крик потрясения, будто ничего подобного никогда не случалось ни с нею и ни с какой другой женщиной. Это был крик торжества и понимания – такой же крик испускал Один, когда хватал во тьме бездны пылающие руны. И она задвигалась, как волна у берега, мощно, равномерно, и сила бездны и огня потекла по ее жилам, растворяя ее существо во вселенной и делая такой же безграничной.

Где-то далеко под нею низким голосом рычал и стонал зверь подземного мрака, мощные лапы с когтями крепко держались за ее бедра. Перед закрытыми глазами разливалось пламя во тьме, и это пламя толчками наполняло ее изнутри, растекаясь по жилам. Еще, еще – напряжение нарастало, и она не знала, сколько это продолжалось. Что-то в ней следило за течением этого огня по ее собственным жилам – а они тянулись, ветвились, расходились, снова ветвились, эти пылающие реки неслись дальше и дальше. Это уже не реки, а ветви – бесконечные ветви исполинского дерева, а может, корни – вытекая один из другого тысячи и тысячи раз, они уносили ее к самому верху и самому низу вселенной одновременно, и от нее самой уже ничего не осталось, все ушло в это бесконечно ветвящееся пламя.

И когда ей уже казалось, что от нее не осталось ни капли, сила Одина мощным толчком опалила ее изнутри. О́дин излился в нее, заполнил ее всю, чтобы навсегда остаться растворенным в ее крови.

* * *

Совершенно обессиленная, не по в полусне, не то в полубеспамятстве, она лежала на нем, уронив голову ему на плечо. Внутри расходилось волнами эхо, постепенно затихая, но эти отзвуки блаженства заливали ее до самых дальних уголков души и тела. Все вокруг – вода в проливе, блеск луны, ночной ветер, запах сосен – вплеталось в ее ощущения и многократно усиливало их даже по сравнению с тем, что у них было с Эйриком до того.

Раньше в их слиянии не участвовал бог…

Потом она ощутила, как медведь под нею зашевелился, приподнялся. Она сползла с него на шкуру и попыталась сесть, но у нее кружилась голова, а в мышцах ощущалась дрожь. Эйрик встал на ноги, а шкура с когтями осталась лежать на земле: он больше не был медведем, слияние с нею вернуло ему человеческий облик. Наклонившись к Снефрид, он взял ее на руки. Его длинные волосы еще хранили запах шкуры и немного – крови.

Эйрик понес ее куда-то навстречу луне и звездам. Она спокойно ждала, что из этого выйдет дальше, не берясь ничего предполагать.

А потом ее охватила холодная вода! Вскрикнув, Снефрид опомнилась – они были в волнах залива, и Эйрик заходил все дальше от берега, держа ее на руках. В темноте казалось, что он унес ее уже за целый перестрел.

– Куда ты? – С трудом она вспомнила человеческую речь, и собственный голос показался ей чужим, непривычным. – Хочешь меня утопить?

– Так надо, – хрипло ответил он. – Смыть остатки. Иначе Бурый не уйдет совсем.

– Пусти меня!

Он послушался и осторожно спустил ее с рук. Держась за его плечо, Снефрид встала на каменистое дно и оказалась в воде по грудь.

– Я дальше не пойду!

Она еще была слишком не в себе и боялась, что утонет, не заметив этого.

Эйрик, не ответив, бросился в воду перед собой и поплыл прочь от берега. Снефрид несколько раз окунулась, но скоро замерзла и побрела назад; вода и холод быстро помогли ей опомниться. Видно, боги и духи не любят холодной воды – сразу уносятся туда, где суше и теплее.

Выбравшись на камень, Снефрид ощутила себя вернувшейся в земной мир – или в свою человеческую сущность. Дрожа от холода, схватила свое серое платье и стала торопливо обтираться. Отжала волосы, натянула сорочку, потом завернулась в теплую накидку и стала разбирать волосы, чтобы подсохли. Ее немного трясло, и она понимала: это не столько от холода, это бродят в ней отголоски поглощенных сил, устраиваясь поудобнее. Она поглядывала на воду, но Эйрика нигде не было видно, и она стала опасаться, а вернется ли он. Может, он умеет оборачиваться и тюленем и может плавать несколько лет?

Когда он все-таки вернулся и вышел из воды, то при свете луны был похож на морское чудовище. Подойдя к Снефрид, он растянулся на шкуре и некоторое время лежал неподвижно, только грудь его вздымалась. От него веяло морем, и Снефрид чутьем угадывала, что он тоже с усилием пытается загнать себя обратно в границы человеческого восприятия. Но ему это проще – с ним такое бывало множество раз. Уже из человеческого сознания вспоминая только что пережитое растворение, Снефрид ужасалась и радовалась, что с нею был Эйрик, хорошо знакомый с проявлениями Одина в себе.

А «в тот раз» для него все это было новостью, и Хравнхильд помогала ему не раствориться без остатка…

– Ты уже такой же, как всегда? – Снефрид осторожно коснулась его груди.

– Теперь да, – ответил он хриплым, но своим голосом. – Ну что? Не очень было страшно?

– Страха я не замечала, но… я же никогда не переживала ничего подобного!

– Я тоже.

– Что? – Снефрид наклонилась к нему, думая, что ослышалась.

– Я никогда до этого не призывал Одина, если не собирался драться. Чтобы его сила шла не на драку, а на это вот.

– Ты раньше так не делал? – Снефрид была изумлена.

– Нет. Нужды не было, пока Хравнхильд была жива. Но получилось ведь?

– Получилось…

Вкус крови у нее на губах сменился вкусом морской воды, но Снефрид чувствовала: в ней что-то изменилось. В ее крови сохранился отзвук этих сил, и хотя они спали, она знала, что сможет их пробудить, если они понадобятся. Где-то в глубине ее существа появился некий запертый ларец, таинственное сокровище, которым она не может воспользоваться, но само его присутствие меняет все.

Очень похоже на то, как недоступное ей сокровище из ларца Стюра Одноглазого перевернуло всю ее жизнь, но и дало сил с честью выходить из испытаний.

– Так выходит, ты тоже… Для тебя это тоже было… – пробормотала она, радуясь, что Эйрик не сказал ей этого заранее.

– Тоже было нечто новое. Я боялся, конечно, что будет, если Один придет, а никаких врагов передо мной нет…

И не успела Снефрид испугаться, осознав, что на этом крошечном островке единственным живым существом, кроме берсерка, которому нужен враг, была она, как Эйрик продолжил:

– Но я понадеялся на тебя. Ты же вирд-кона. Ты умеешь управлять мной всего лишь какой-то белой шерстинкой. И когда Один пришел, он хотел не драться…

Снефрид погладила его по груди; его кожа еще была влажной и прохладной, и ей вспомнилось – когда он носил шкуру, его кожа пылала.

– Не пора ли нам назад в усадьбу?

– Куда спешить-то? – Эйрик приподнялся, снял с нее накидку и уложил спиной на шкуру. – Я и сам по себе тоже на что-то гожусь…

* * *

Благополучно убравшись вместе со спасенной девой с острова Алсну, к вечеру того же дня Бьёрн Молодой достиг Дубравной Горки. От лодки до усадьбы он дошел сам, но тут силы его покинули: он был слишком измотан потерей крови и напряжением этих дней. Женщины заново обмыли ему рану, перевязали, напоили разными травами и уложили спать в теплом покое. За прошедшие после битвы в проливах дни раненых в усадьбе заметно поубавилось: одни умерли, другие поправились и были увезены родичами.

На другой день Бьёрн был еще слишком слаб, чтобы пускаться в дорогу, и женщины уговаривали его остаться, угрожая лихорадкой и смертью прямо в лодке, если он не даст себе отдохнуть. Он остался еще на день, втайне радуясь передышке; он не хотел обдумывать случившееся, не хотел рассказывать деду-конунгу о злополучном поединке, а жаждал лишь провалиться в мягкую темноту глубокого сна и ни о чем не помнить. Однако забыть удавалось ненадолго: открывая глаза, он неизменно обнаруживал возле себя Ингвёр. Она сидела с напряженным и решительным лицом, и всякий раз, приметив движение его ресниц, вскакивала, чтобы подать ему теплый отвар, обтереть лоб или еще чем-то услужить. В Бьёрне она теперь видела своего лучшего союзника и единственную надежду. Вся семья на нее косилась очень хмуро, зная, что в Кунгсгорде она потеряла и честь, и бронзовый жезл. Тетки, двоюродные сестры Ингвёр, которые не хотели брать этот жезл, когда он лежал, не имея хозяйки, у мертвого тела старой Трудхильд, теперь скорбели о его потере, считая, что вместе с ним весь род Дубравной Горки, род всеискусных жен, утратит мудрость и уважение. Мужчин волновало другое – сумеют ли они выдать Ингвёр замуж, если станет известно, что она побывала в наложницах у Альрека? Его смерть искупила бесчестье рода, но не сделала Ингвёр снова безупречной. Мать настойчиво расспрашивала ее о самочувствии: она знала признаки беременности, которые могут проявиться уже в ближайшие полмесяца, но головная боль, чувствительность груди, небольшие кровянистые пятна на сорочке могли означать и другое, так что пока уверенности не было.

Через день Бьёрн почувствовал себя лучше и решил встать.

– Я должен завтра ехать, – сказал он Бергдис. – В такую пору нельзя медлить. Парни довезут меня, а конунг должен как можно скорее узнать, что случилось. И… я хотел бы, чтобы Ингвёр поехала со мной в Уппсалу. Конунг должен своими глазами увидеть, что я исполнил его поручение, что девушка на свободе, живая и невредимая. Наверняка он захочет ее расспросить.

– Раз уж ты с нею обручен, можешь сам решать, – вздохнула Бергдис. – Все это, конечно, большое несчастье… но уже ничего не переменишь. Думаю, для тебя будет лучше, если ты не позволишь конунгу уж слишком ее расспрашивать. О некоторых делах чем меньше людям известно, тем лучше.

– Но раз уж Хольти погиб, она теперь единственная, кто знает, как все это вышло. – Бьёрн беспокоился совсем не о тех вещах, о каких тревожилась Бергдис. – Как она туда попала…

Ингвёр отвернулась.

– Я скажу конунгу… – Бьёрн слегка скривился от неприятной необходимости лгать, но ему было уж слишком жаль Ингвёр, – что Снефрид ворожбой притянула ее туда. Она постарше, и, видно, более опытная колдунья…

Он не очень верил в то, что сейчас говорил. Но, имея время подумать, понял, что другого выхода у него нет. О замысле Бьёрна конунга женить внука на Ингвёр знают в этой усадьбе, и ее семья ради сбережения собственной чести постарается сделать это широко известным. Да и без того рассказ о поединке двоюродных братьев ради освобождения похищенной девы разойдется по всем Северным Странам. Если он, победитель, после этого не женился бы на спасенной, их обоих сочли бы обесчещенными. Ему не выскочить из той петли, что на него через предсказанье Эйрика накинул Один.

– Видно, так, – хмуро сказала Бергдис. – Ингвёр уж слишком молода для этого дела. Ей такой груз оказался не по силам. Но она поняла это, и ты не сомневайся – она будет тебе хорошей женой.

Ингвёр не очень-то жаждала ехать к конунгу – что она будет там делать без жезла? Она больше ничем не может ему помочь, поэтому предпочла бы остаться дома, но этому воспротивилась сама ее мать. Она сердилась на Ингвёр за побег, но не уставала думать, как вытянуть дочь из болота, куда та залезла по собственной неосторожности.

– Если мы сейчас дадим Бьёрну Молодому уехать одному, больше ты никогда его не увидишь. Конунгу ты больше не нужна, и уж конечно, его мать воспротивится такой женитьбе.

– Я не очень-то и хочу его видеть. – Ингвёр не стремилась к обществу свидетелей своего позора, и как женщины, и как ворожеи.

– Если он не возьмет тебя в жены, едва ли найдется другой желающий. Пойдут слухи, что ты была наложницей викинга, пусть и убитого. И даже тот, кто тебя освободил, тобою пренебрег – так скажут люди. И тогда, моя милая, у тебя останется один путь – поселиться где-нибудь в пещерах у моря и зарабатывать заклинанием ветров! Так что поезжай к конунгу, ничего ему об этом не говори, добивайся, чтобы он признал ваше обручение. Грози ему обрывом нити и лишением удачи.

– А если он захочет увидеть жезл?

– Покажи ему свой целящий жезл. Откуда ему знать, каким он должен быть? И откуда ему знать, – Бергдис склонилась к дочери и зашептала, – слышит ли тебя кто-нибудь возле Источника? Он не может этого проверить. А если ты и впрямь окажешься беременна, то лучше тебе находиться в это время при Бьёрне. Даже если он будет знать, что сам ни при чем, он не посмеет объявить об этом. Иначе будут говорить, что в этом-де состязании Альреков жеребец его обскакал!

На другой день Бьёрн чувствовал себя достаточно бодрым, чтобы пуститься в дорогу. В этой поездке Ингвёр сопровождала служанка – ее усадили на корме. Садясь в лодку, Ингвёр угрюмо размышляла, как держаться со стариком. Он спросит ее, как она попала в Кунгсгорд – он ведь ее туда не посылал! Можно сказать, что Хольти сказал ей, будто конунг поручил ей туда поехать… Хольти уже не сможет опровергнуть ее слова. А ему это могло понадобиться из желания отомстить Эйрику за своих родных. Сообразив это, Ингвёр даже слегка повеселела.

– Конунг будет не рад, что Хольти больше нет в живых, – вздохнул Бьёрн, тоже думая о предстоящем разговоре с дедом. – Ему мало кто нравится, а Хольти умел ему угодить.

– Зато он обрадуется, что Альрека больше нет в живых!

– Не знаю… Если правда то, что он вытягивал чужие жизни… то есть это делала для него твоя бабка… Ты сможешь устроить так, чтобы ему достались годы Альрека?

Ингвёр промолчала. Без жезла она ничего полезного для старика уже не сделает.

– Потому что если нет… – тихо начал Бьёрн, – то у него остаюсь только я…

– Этого не бойся. Я вовсе не хочу, чтобы мой муж умер в расцвете сил ради продления жизни жадного старика.

Бьёрн взглянул в ее синие глаза, и у него немного посветлело на душе. Чуть ли не детства он таил в душе опасение, что однажды и его жизнь понадобится деду. Но теперь, когда его жизнь нужна самой вирд-коне, дед ее не получит! Он очень нужен ей, но она готова взамен помогать ему.

– Конунг может… запретить нашу свадьбу, чтобы ты не оказалась на моей стороне, – сообразил Бьёрн. – Может, он придумал это обручение, чтобы заставить меня поехать за тобой, а сам…

– И ты его послушаешь? – Ингвёр пытливо прищурилась, как там, в спальном покое Кунгсгорда. От свежего ветра на Озере и движения, по мере того как остров Алсну уходил все дальше, она постепенно обретала прежнюю уверенность. – Ты не мальчик, а я не игрушка, чтобы он мог то совать тебе в руки невесту, то отнимать! Ты – мужчина, и ты доказал это с оружием в руках! Альрек был «морским конунгом», он превосходил тебя опытом в борьбе, где ценою всегда была жизнь, но ты одолел его! Я скажу об этом кому угодно, хоть конунгу, хоть самому Одину. Теперь никто не вправе тебе указывать, что с собой делать, даже дед! Люди не поймут, если ты будешь вести себя, как дитя, а ведь рано или поздно ты должен стать конунгом свеев!

Бьёрн только вздохнул: одержанная победа его не радовала, и он был уверен, что все это принесет гораздо больше бед, чем радостей.

В этот день сильный противный ветер не дал им добраться до Уппсалы, и пришлось заночевать на берегу. Ингвёр особенно выступала за то, чтобы Бьёрн не утомлялся чрезмерно ради выигрыша в одну ночь, а что для них значит одна ночь? Развели костер, возле него легли хускарлы. Для Ингвёр устроили постель в лодке, накрыв ее парусом, как крышей. Вечером она позвала к себе Бьёрна, желая еще что-то с ним обсудить, потом стала благодарить, что вырвал ее из Кунгсгорда, рискуя собственной жизнью, и так вышло, что обратно он выбрался только на рассвете. Утратив жезл вёльвы, Ингвёр не утратила решимости бороться за победу: теперь даже упрямый старый конунг не сможет разлучить Бьёрна с будущей женой и, весьма возможно, будущим ребенком…

На другой день они еще до полудня добрались до северной оконечности Озера и вошли в реку, впадавшую в него с севера и служившую дорогой к самой Уппсале. Еще по пути Бьёрн замечал, что больших кораблей, стоявших близ устья, стало заметно меньше. На пути лодки возникало заметное оживление; узнавая конунгова внука, люди показывали на него, махали ему, что-то кричали. Наверное, замечали его перевязанную голову и Ингвёр на корме.

На пристани близ Уппсалы лодок тоже стало вдвое меньше. Исчезли шатры и шалаши, где жили части собираемого дедом войска. Бьёрн был в недоумении, его тревога все возрастала.

– Сдается, войско-то разбегается, – говорили его хускарлы. – Видно, люди решили, что пока Олав в плену, из сбора войска толку не выйдет.

– Уж не сказал ли им кто-нибудь, что я погиб? – сообразил Бьёрн.

– Что-то такое было, – заметила Ингвёр. – Видишь, как на тебя смотрят – как на живого покойника!

– Может, сюда уже дошли слухи о поединке и что один погиб, но им сказали, что это был я?

Люди и правда смотрели на Бьёрна вытаращенными глазами. Высадившись из лодки, он повел Ингвёр к усадьбе, и почти все встречные, застыв поначалу на месте, пристаивались за ними следом. Впереди и позади он слышал свое имя и ускорял шаг, желая поскорее во всем разобраться.

Вот и усадьба. Воинский стан вокруг нее наполовину опустел, но у ворот стояла толпа. Вот из нее выбрался Кетиль хёвдинг – дядя Бьёрна Молодого, за ним торопилась Сольвейг.

Увидев сына, она сперва в ужасе воззрилась на повязку на его голове.

– Я жив, жив! – Бьёрн постарался улыбнуться. – Это пустяки, небольшая царапина. Скоро заживет. А это…

Он хотел показать матери Ингвёр, но Кетиль его перебил:

– Ты очень вовремя! Знаешь, что случилось?

– Нет, – Бьёрн сосредоточил внимание на нем.

– Конунг умер.

– Что?

Бьёрн переменился в лице, но не поверил ушам. Все знали о способности старого Бьёрна жить вечно. И пусть даже они с Ингвёр говорили о том, что без новых жертв тот не сможет поддерживать свою бесконечную жизнь, поверить, что она уже закончилась, так сразу было невозможно.

– Когда?

– Вчера ночью.

Выяснилось, что на другое же утро после поединка на Алсну раб Кьяран, подменявший Хольти на тюфяке возле конунгова ложа, спал в свое удовольствие, и никто его не будил, тыча палкой. Проснувшись сам, удивленный таким счастьем, он подошел к ложу… и обнаружил, что Бьёрна конунга уже никакие силы в мире не смогут разбудить.

– Он там и лежит, в спальном чулане. Я сам, – Кетиль наклонился к уху Бьёрна, – по три раза в день захожу поверить – верно ли он мертвый? Так и жду каждый раз, что он скажет: где, мол, ходят все эти бездельники… Хочешь на него взглянуть?

Бьёрн молчал, не в силах собраться с мыслями. Кто-то коснулся его руки – он обернулся и увидел Ингвёр.

– Разумеется, Кетиль хёвдинг, – твердым голосом сказала она. – Мы очень хотим проститься с нашим конунгом.

От тайного облегчения у нее подгибались ноги, и она уцепилась за руку Бьёрна, чтобы дойти до усадьбы. Ей не придется отвечать перед старым конунгом. Больше не придется быть вирд-коной и выдерживать сражения на незримых тропах. Он мертв – тот, чью нить бабка Трудхильд и ее бабка Унн тянули семь с половиной десятилетий. Нить оборвалась, она свободна.

Ингвёр закрыла глаза, и перед нею предстал бабкин бронзовый жезл. Вот в чем причина этой внезапной смерти – из морских великанш негодные пряхи судьбы.

* * *

По мере того как проходило первое потрясение, Бьёрн осознавал, насколько тяжело их положение. О смерти конунга в Уппсале стало известно еще вчера утром: полагая, что без конунга сражаться нельзя, многие из собравшихся в войско уехали немедленно. Их ждали летние работы по хозяйству, и теперь ничего важного не могло случиться до самой весны. Весной опять соберется тинг, все законные наследники покойного Бьёрна заявят свои притязания, и тинг вручит власть над Свеаландом наиболее желанному для народа. Было опасение, что Эйрик Берсерк, прознав о смерти своего врага, сразу же двинет войско на Уппсалу, чтобы разделаться с соперниками, не дожидаясь весны, и никому не хотелось попасть ему под руку.

– Если хочешь, можешь провозгласить себя конунгом сейчас, – сказал Бьёрну Кетиль хёвдинг, едва они вышли из спального чулана, где лежало тело. – Ты ведь здесь сейчас единственный мужчина рода Мунсё. Это не совсем законно, но часть людей успокоится, если у нас снова появится конунг. О выкупе твоего отца, надо думать, договориться не вышло?

– Нет. – Бьёрн и правда заводил об этом речь, не надесь на успех. – Эйрик сказал, что пока война не окончена, мой отец останется в плену.

– Я бы тоже так поступил. А кроме тебя, больше никого нет. Эйрика ведь конунг так и не признал, он не может притязать на власть как законный наследник.

– Он с этим не смирится. Это значит, что мне придется воевать с Эйриком, имея от силы половину войска, а мой отец – у него в руках.

– Не торопись! – взмолилась Сольвейг. – Он убьет отца, если ты сейчас провозгласишь себя конунгом!

– Но если мы ничего не сделаем, то Эйрик провозгласит конунгом себя! – возразил ей брат. – Он потерял брата, но сил у него больше, чем у нас!

При появлении Бьёрна Молодого – хоть одного мужчины из потомков Бьёрна Железнобокого, живого и почти здорового, – бегство из войска замедлилось. По всей округе ходили толки о похищении Ингвёр, о поездке Бьёрна Молодого в Кунгсгорд, о вызове, о поединке и смерти похитителя. Из-за разнобоя мнений о том, что приказывал старый конунг, а что придумал его раб, возникала изрядная путаница, мешавшая докопаться до истины, но это было Ингвёр только на руку. Присутствие рядом с Бьёрном молодой и красивой девы очень помогало делу. Ингвёр приободрилась и расцвела: на ее лицо вернулся румянец, глаза засверкали. На Бьёрна она смотрела с восхищением, преувеличивая тяготы своего пребывания в плену и свое счастье после освобождения: она понимала, что чем более этот случай прославит Бьёрна, тем лучше для нее же. Даже повязка на голове его красила, как зримый знак одержанной победы. Шрам на виске и на скуле, как напоминание о том дне, ему предстояло носить, видимо, до конца жизни.

Многие решили не уезжать из Уппсалы, пока дело не прояснится. Бьёрну Молодому никак нельзя было медлить. Если он ничего не решит в самое ближайшее время, то судьба и Эйрик все решат за него. Если важная весть уже дошла до Кунгсгорда – из людской молвы или через веретено мудрой госпожи Снефрид, – то со дня на день можно ожидать у причалов корабли Эйрика. Он войдет сюда, займет Уппсалу и здесь будет ожидать весеннего тинга. А до весны все успеют привыкнуть, что хозяин в Свеаланде – он.

На другой день после приезда Бьёрн созвал на тинг жителей Уппсалы и тех бондов, что приехали в войско. После споров было решено снарядить посольство в Кунгсгорд и предложить Эйрику перемирие до тинга. Теперь уже Кетиль хёвдинг взял на себя обязанности посла и через день отправился по Озеру на юг, к острову Алсну.

Глава 10

Могилу для Альрека приготовили близ трех старых Конунговых Курганов. Кто бы ни были те древние конунги, Альрек, потомок Фрейра и Бьёрна Железнобокого, имел все права на такое соседство. На сушу вынесли большую лодку, в ней устроили погребальное ложе. Привели коня, быка, пса и курицу с петухом. На ложе устроили тело, облаченное в лучшие одежды. Местные хёвдинги из Ховгорда познакомили Эйрика с госпожой Халльдис – «валькирией» здешнего святилища, наилучшим образом знающей все погребальные обычаи. «Провожающая в смерть» была женщиной на шестом десятке, сухощавой и бойкой; чем-то она напомнила Снефрид ее соседку в родных местах, Вефрид Воительницу, чьи три сына теперь хозяйничают в Оленьих Полянах. Халльдис всю жизнь провела близ святилища Ховгорда, но даже ей не случалось устраивать похороны для человека из рода конунгов – таких издавна хоронили в Уппсале. Воодушевленная этой честью, она живо принялась за дело.

В спутницы Альреку была выбрана молодая рабыня из Кунгсгорда, ирландка родом, по имени Айдин. Выбрал ее Эйрик, знавший, какие девушки нравились брату. Снефрид никогда даже не видела, как провожают посмертную жену, и Халльдис рассказала ей, как направлять дух вслед за умершим при помощи бубна и дыма семян белены.

Под вечер вокруг лодки, поднятой на внушительную кладку сухих просмоленных дров, собралось целое людское море. Ближе стояли люди Эйрика, дальше – жители острова. Даже этому старинному месту давно не случалось наблюдать такого значительного зрелища, и старые курганы были плотно одеты толпой. Возле лодки стояли Снефрид и Халльдис, обе в масках и синих накидках. Возле них, будто яркий цветок, застыла Айдин – в желтом платье и темно-красном хангероке, с украшениями, будто знатная женщина; вымытые и тщательно расчесанные рыжеватые волосы были связаны в пышный хвост на маковке, называемый «узел валькирии». Никогда в жизни ей не случалось быть так хорошо одетой и убранной, будто служительница богов; само это оторвало ее от земной жизни, перенесло в обитель неземной роскоши и блаженства. Ее окружали телохранители Эйрика – в медвежьих накидках на полуголых телах, похожие на турсов, пленивших прекрасную Фрейю. Недавно Халльдис дала ей выпить отвар вьюнка, и теперь девушка, хоть и находилась в сознании, была равнодушна ко всему происходящему.

Затрубил рог. Снефрид начала бить в бубен, доставшийся ей от Хравнхильд – Халльдис научила ее нужному ритму. Сама Халльдис издала пронзительный долгий вопль, от которого у людей поджались уши и поток мурашек хлынул по спине, и запела древний призыв, открывающий врата Валгаллы. Под эту песню она бросила горсть семян белены в горшок с горящими углями и поднесла его к лицу Айдин. Та глубоко вдохнула идущий из горшка дым, и взгляд ее остекленел.

– Ты слышишь стук конских копыт… – нараспев приговаривала Халльдис, и все, до кого долетал ее голос, улавливали в стуке бубна грохот копыт незримого скакуна. – Этот конь несет тебя… уносит прочь от земли… по воздушной тропе… по облачной тропе… по радужной тропе… Ты слышишь рог Хеймдалля…

Она сделала знак хирдманам: снова затрубил рог, телохранители взяли Айдин под руки и посадили на прочный круглый щит. Несколько человек подняли его на вытянутых руках, и Айдин вознеслась над толпой, так что все людское море теперь плескалось у ее ног.

– Ты видишь серую стену Асгарда перед собою, – продолжала заунывно выпевать Халльдис, – ты видишь золотые его ворота. Вот они раскрываются перед тобой… Ты видишь Валгаллу, сияющую щитами. Пятьсот сорок дверей ее ты видишь, видишь множество щитов и мечей на стенах, видишь сотни и сотни воинов за столами. Видишь ли ты господина Альрека?

– Я вижу… господина Альрека… – Застывший взгляд Айдин был устремлен куда-то в дальнее небо, голос звучал едва слышно. Она прерывисто дышала, лицо ее покраснело. – Он сидит… среди воинов…

– Что он говорит тебе?

– Он говорит… он рад… что я пойду с ним…

– Что он велит передать своим родичам?

– Он велит… в конце первой зимы… после его смерти… у него родится сын… и он станет… конунгом свеев.

Все вокруг застыли, пораженные этим предсказанием, только Снефрид продолжала стучать в бубен, чтобы дух не сбился с воздушной тропы. Айдин покачнулась, ее веки опустились. Халльдис знаком велела вернуть ее на землю: девушка уже знает, куда идти.

Сознание покидало Айдин: под ней подкашивались ноги, и Торгрим с Геллиром почти поднесли ее к погребальной лодке. Эйрик, голый по пояс, поднялся по кладке дров, ему снизу подали девушку, и он положил ее возле тела Альрека. Она уже не понимала, что с ней делается, ее глаза были закрыты, лицо кривилось, с губ слетали бессвязные звуки.

Эйрик вынул длинный ударный нож и одним уверенным движением вогнал ей под грудь. Тело дернулось; Эйрик вынул нож, немного крови вылилось на платье. Эйрик слизнул кровь с клинка, приобщаясь к жертве, вытянул руки и ноги Айдин, а голову еще не остывшего тела приложил к плечу Альрека – будто они спят, любовно прильнув друг к другу.

Спрыгнув на землю, Эйрик поджег погребальный корабль с нескольких сторон и отошел. Стук бубна постепенно делался реже и тише, пока не растаял в гуле пламени…

* * *

Начинало темнеть, когда Снефрид с провожавшим ее Лунаном вернулась в усадьбу. Весь вечер вокруг огромного кострища близ древних курганов шумела толпа. Еще пока горел погребальный костер, начались поединки и воинские игры; иные при этом пролили кровь, но она считалась жертвой Одину, и никто не огорчился. Поминальный пир был богат – мясом быка и коня угощали и хирдманов, и жителей Ховгорда. По бокам Эйрика сидели две «валькирии» – Снефрид и Халльдис, уже без масок, будто Фрейя и Фригг возле Одина. Старая жрица, привыкшая к многолюдным пирам, необычайно воодушевленная редкостным и значительным случаем, налегала на пиво и мед, увлеченно рассказывала о древних конунгах, живших на Озере еще до того, как потомки Бьёрна Железнобокого утвердились в Уппсале, о древних обычаях. К концу пира она просто заснула сидя, и Эйрик велел уложить ее на плащ в сторонке, чтобы женщина спокойно отдохнула.

Почти все еще оставались там, приканчивая остатки угощения. В усадьбе, когда Снефрид с Лунаном вошли во двор, никого не было, кроме челяди и дозорных. Увидев Снефрид, дозорные у ворот как-то смутились, но она подумала, что их смутила ее новая должность «избирающей на смерть». Она и сама была взволнована сознанием, что теперь умеет еще и это, хотя надеялась, что это умение не будет пригождаться ей часто.

Снефрид прошла через грид к спальному чулану, велела Лунану найти Мьёлль, чтобы принесла ей теплой воды, и тот отправился в женский покой. У двери в чулан Снефрид померещилось на деревянном полу какое-то темное пятно – раньше вроде его не было, но она была слишком полна всем увиденным и услышанным, чтобы обращать внимание на такие мелочи. Медвежья шкура, обычно лежавшая возле постели, оказалась почему-то сдвинута к стене. Снефрид удивилась, но тут пришла Мьёлль с кувшином и бронзовым тазом. Снефрид с облегчением разделась, встала в таз и стала обмываться при помощи тряпки, поливая себе из ковша. Мьёлль пошла к ларю достать ей чистую сорочку и вдруг вскрикнула.

– Что такое? – Снефрид обернулась.

– Да ларь-то взломан!

– Что?

Снефрид выскочила из таза и бросилась к ларю. Мьёлль зажгла только один светильник, и в полумраке они сразу не заметили беды, но теперь у Снефрид кровь застыла в жилах. Прочная полоса кованого железа, прибитая к крышке ларя и державшая верхнюю петлю для навесного замка, была выломана из дубовой доски крышки, толстые гвозди едва держались.

– Ограбили! Госпожу ограбили! – в смеси горя и негодования завопила Мьёлль.

Не успев даже вытереться, дрожащими мокрыми руками Снефрид сняла верхнюю петлю – ключ был уже не нужен – и подняла крышку.

Первый же взгляд внутрь несколько ее успокоил: все ее вещи лежали в порядке, ничего не было потревожено. Тем не менее она стала проворно вынимать свои сорочки и платья, добираясь до дна.

Вот мешок. Она ощупала его – загадочный ларец Стюра был на месте. Мешок цел, не разорван, и шов тот же самый, какой сделала Мьёлль в их последние дни в Оленьи Полянах.

– Мьёлль, не кричи! – сама закричала Снефрид, иначе служанка бы ее не услышала. – У нас все на месте. Ничего не пропало.

За дверью уже слышалась суета – крики Мьёлль привлекли челядь и хирдманов. Скрипнула дверь, мужской голос сказал «Ой!», и дверь опять закрылась.

– Госпожа! – закричали снаружи. – Не тревожься! Мы его поймали!

– Кого вы поймали? – спешно заворачиваясь в простыню, Снефрид обернулась к двери.

– Того тролля, что ломал твой ларь!

– Мы не виноваты, госпожа!

– Не знаем, как он пролез, но мы услышали треск и пришли посмотреть.

– Подождите, я сейчас выйду.

Знаком велев Мьёлль прибрать все на место, Снефрид вытерлась, надела сорочку и платье, подпоясалась и открыла дверь. За нею обнаружились человек пять хирдманов и старший дозорного десятка – Эрленд Лис.

– Госпожа, мы успели вовремя, пусть конунг не сердится! – с беспокойством заговорил он. – Не знаю, как он пролез, может, глаза отвел! Мы не спали и не играли в кости, клянусь, а пить нам было нечего!

– Кто? Кто пролез?

– Да этот тролль, чтоб его в синюю скалу на девять локтей! Гильс мне говорит: там трещит что-то, не пожар ли? Я говорю, поди посмотри. Он идет – а огня нигде нет, в очаге пусто, все тихо. Хотел назад идти…

– Я хотел назад идти, – спешно заговорил другой, невысокий и рыжеватый, видимо, Гильс, – а слышу – опять трещит. И вроде из чулана. Я же знаю, что ты ушла и конунг ушел, а больше там никому быть не полагается. Окрываю дверь – а этот тролль стоит у твоего ларя и секирой петли выламывает! Как раз уже выломал! Меня увидел, как махнет топором! Я кричу: парни, сюда, ётуна мать! Он – на меня! Я отскочил…

– Он отскочил, этот за ним к двери! – подхватил Эрленд. – Я за секиру, а тут Лауги подбегает и на́ ему копьем! Прямо в грудь. Он упал. Мы к нему, а он все… кончился. Выносили его пока, еще немного на пол пролилось, и тут тоже… А взять он ничего не успел, только ларь взломал, но это тебе Рагнар живо починит. И еще полосу положит, чтобы надежнее. Я тут Лауги поставил, он сторожил, пока ты не пришла. Так что все в порядке. Ты же не скажешь конунгу…

– А где… этот? – осознавая значение случившегося, Снефрид обхватила себя за плечи, чтобы скрыть дрожь.

– Мы его вынесли, за дровами пока лежит.

– Покажите.

– Ну, если ты хочешь… Рожа такая разбойничья, приятного мало…

У Снефрид сильно билось сердце – и от волнения, что ее сокровище было в такой опасности, и от догадки… испуга… надежды на то, что она могла сейчас увидеть.

Она наскоро обулась, и хирдманы дозорного десятка, взяв факелы, проводили ее за поленницу, где пока положили покойника.

– Мы его не знаем, – говорил по пути Эрленд, освещая ей дорогу факелом. – Не из наших. Может, из местных. Надо завтра кое-кого из них позвать, может, признают эту рожу разбойничью.

– Да он больше на изгнанного похож, – сказал еще кто-то сзади. – Мне один мужик с хутора жаловался на днях, у них козленок с пастбища пропал, а у тестя его рыбу с сушилки унесли, он хотел конунгу жаловаться, а я говорю – не наши это, для наших конунг ваших податью обложил, а сверх того мы не…

Под эти разговоры дошли до места. Тело лежало на земле за грудами дров, с головой завернутое в чей-то плащ. Кто-то из хирдманов отвернул край.

Свет факела упал на тело. Снефрид содрогнулась. Лицо совсем не пострадало, и она сразу узнала покойника. Совершенно непримечательные, эти черты навеки запечатлелись в ее памяти.

– Неудивительно, Эрленд, что вы не услышали, как он прошел, – тихо сказала она, не сводя глаз с лица покойного. – Этот человек всю жизнь был викингом и носил прозвище Тихий Волк…

– Так он оборотень, да? – сообразил Гисль.

– Как раз полнолуние кончается!

– Сразу по роже видно!

– Ну вот, а мы думали!

Снефрид дрожала от волнения, но при этом чувствовала, как падает с сердца тяжкий груз. Вегард Тихий Волк долго жил с безумной мыслью вернуть в мир живых своих погибших побратимов, но боги, зная, что из таких дел ничего хорошего не выходит, направили его по более разумному пути, и теперь он сам присоединится к товарищам в Валгалле…

Снефрид была склонна простить дозорных, которые, хоть и утратили бдительность, обсуждая погребение Альрека, все же исполнили свой долг и не допустили кражи. Но, конечно, совсем скрыть это происшествие было невозможно – шум слышали слишком много людей, – и по мере того как с поля возвращались захмелевшие и усталые участники похорон, весть о нем распространялась все шире.

– Не брани их, прошу тебя, – говорила Снефрид Эйрику, пока влажной тряпкой смывала с него пот, пыль и засохшие капли крови Альрековой посмертной невесты. – Они проворонили, как он пробрался в чулан, но меж тем они совершили великий подвиг – прикончили последнего из людей Стюра Одноглазого.

– Да ну? – Эйрик, и сам изрядно пьяный и усталый, лежал в полусне, предоставив Снефрид его обмывать. – Так от них кто-то остался? Мы же их всех, я думал, прикончили…

– Осталось не меньше троих. С тех пор они промышляли мелким грабежом, а может, нанимались к кому.

– Так этот тролль уже давно за тобой ходит, я помню. Чего ему надо?

– Мой муж несколько лет назад выиграл в кости одну вещь, а проиграл ее Хаки Тюленьи Яйца – один из этих троих. Но им эта вещь была дорога как память о Стюре, и они все пытались заполучить ее назад. Но теперь с ними покончено… хотелось бы верить.

Мельком Снефрид вспомнила, что судьба третьего из этих бродяг ей неизвестна. Даже имя вылетело из памяти. Асмунд… Аслейк… Аскель… что-то такое. Но о нем ничего не знал даже Вегард, и если он до сих пор преследовал Снефрид в одиночку, значит, третий так и не объявился. А теперь след оборван. Вегард и Хаки ничего ему не расскажут, а Снефрид надеялась еще до исхода этого лета покинуть Свеаланд вместе с загадочным ларцом.

Она ждала, что сейчас Эйрик спросит: что это за вещь, если люди Стюра так упорно охотятся за ней, готовые проливать свою и чужую кровь? Но он молчал. Приглядевшись, Снефрид обнаружила, что Эйрик уже спит…

* * *

– Слушай, – услышала Снефрид наутро, еще толком не проснувшись, – а что эта девка вчера такое чудное сказала?

– Что она сказала? – пробормотала Снефрид, еще не понимая, о какой девке идет речь.

Вспомнилась Ингвёр, но с нею, кажется, они расстались уже очень давно… Дней семь… восемь, десять… Все, что было до их с Эйриком поездки на остров, казалось ей случившимся несколько лет назад.

– Ну эта, которую Альрек с собой забрал. Она сказала, что у него через зиму родится сын и станет конунгом свеев. Как это может быть? Мы его хорошо проводили, он не станет возвращаться. А те мертвецы, какие возвращаются, я много таких случаев знаю, они шею свернуть кому-нибудь могут, а вот ребенка сделать – слава Фрейру, нет!

Эйрик еще подумал и добавил:

– Может, она хотела сказать, не у него родится, а у меня?

Эта мысль для Снефрид была новой; мелькнула испуг, что это «у Эйрика» может означать «у нее самой». Но потом она окончательно проснулась и все вспомнила.

– Нет, она правильно сказала. – Снефрид села и убрала волосы с лица. – У Альрека родится сын. То есть у Ингвёр. От Альрека.

– Да ну? – Эйрик приподнялся на локте. – Так она беременна?

– Ну смотри, – Снефрид задумалась, – это могло случиться вскоре после Середины Лета, когда она сюда к нам попала. Раз, два, три… – Она посчитала для верности на пальцах, – когда кончится месяц гои[38], вскоре после него и наступит ее срок. Будет конец первой зимы после его смерти. Все сходится.

– Но как этот ребенок может стать конунгом свеев?

– Как? Эйрик, ты же сам отдал Ингвёр Бьёрну Молодому. И когда у нее родится первый сын…

Эйрик еще подумал.

– Так ты думаешь, он на ней женится…

– Почему бы и нет? – весело сказала Снефрид. – Вот видишь, как хорошо ты поступил, что не сделал Ингвёр посмертной спутницей! Теперь у твоего брата будет сын, а ты же помнишь, что об этом говорит Один[39]!

Эйрик кивнул, помолчал, потом вздохнул:

– Кое-что мне в этом не нравится.

– Что же? – Снефрид наклонилась и ласково убрала волосы с его лица, надеясь занять его делом и отвлечь от грустных мыслей.

– Если этот ребенок станет конунгом, это значит, что следующим конунгом свеев будет тот Бьёрн, а не я!

– Ну, это мы еще посмотрим…

– Мы не посмотрим! – Оживившись, Эйрик обхватил ее и перевернул на спину. – Мы-то ведь можем раздобыть и своего конунга свеев!

* * *

Кетиль хёвдинг чувствовал невольное смущение при мысли о встрече с Эйриком – «морским конунгом» и берсерком, у которого единственный родной брат всего каких-то восемь или девять дней назад погиб от руки Кетилева племянника. Конечно, поединок есть поединок, исход его решает Один, а душу избранного им уносит одна из шлемоносных дев. Но все же это печальное обстоятельство могло затруднить и без того непростые дела.

Однако Эйрик, когда Кетиля проводили к нему от пристани, выглядел спокойным. Собственные его хирдманы дивились про себя и радовались на ту быструю перемену, которая с ним произошла после ночной прогулки по заливу вдвоем со Снефрид. Он не стал веселым, но теперь в нем чувствовалось глубокое, уверенное спокойствие. Слияние с Одном сожгло его человеческую скорбь по брату, и теперь он мысленно видел Альрека так же, как его видит сам Один – во славе Валгаллы, в веселии ежедневных пиров, в доблести еженощных сражений, в объятиях прекраснейших небесных дев. Рано или поздно и сам Эйрик окажется там. Он даже не скучал по брату – так полно он ощущал его присутствие.

– Здравствуй, Кетиль хёвдинг, – так Эйрик ответил на приветствие гостя. – Вижу, мои кровные родичи в Уппсале кончились, раз теперь старик прислал тебя. Чего он от меня хочет в этот раз?

Кетиль хёвдинг вгляделся в его лицо и увидел на нем искреннее спокойствие и самую легкую усмешку в темно-серых глазах. Перевел взгляд на Снефрид – она перед этим подала ему рог, и он легко узнал ее по описанию племянника. Кетиль собирался начать с сожаления о смерти Альрека, но, не видя на лице Эйрика следов скорби, счел разумным об этом не упоминать. И сразу перешел к самому главному.

– Известно ли тебе, Эйрик, что случилось в Уппсале?

– Нет. Хотя есть кое-какие предположения. Бьёрн Молодой женится на той девушке, которую забрал отсюда? Не приехал ли ты пригласить меня на свадьбу?

Кетиль хёвдинг до этого совсем не знал Эйрика и не мог оценить, что сейчас тот в шутливом настроении, совершенно ему не свойственном.

– Э, свадьба пока не назначена, хотя весьма возможно, что… – Кетиль еще раз огляделся, чувствуя, что ему необходима поддержка. – А нельзя ли мне увидеть моего родича Олава? Он ведь должен был уже поправиться? Клянусь Фрейром, я не привез для него никаких лечебных снадобий!

– Он уже не нуждается в них, слава Фригг, – улыбнулась Снефрид. – Сейчас я позову его.

Она ушла в кладовую и вскоре привела Олава. Тот еще был бледен после долгого лежания в постели, но по дому уже мог передвигаться почти свободно, только опирался на палку. Он обнял своего шурина, потом его усадили, и Кетилю пришлось наконец изложить свои новости.

– Я прибыл к тебе, Эйрик, и к тебе, Олав, с важнейшей и скорбной вестью, – Кетиль глянул на Эйрика, подумав, что тот не слишком огорчится. – Семь дней назад наш конунг Бьёрн сын Эйрика был утром найден мертвым в своей постели.

– Да неужели! – вырвалось у Эйрика.

От изумления он даже привстал. По гриду пролетел гулкий ропот.

– Именно так. Его обнаружил раб, спавший возле ложа, потом позвали меня и других людей, чтобы удостоверить… Но конунг предвидел скорую кончину, хоть и не говорил никому, – с ним в постели нашли меч, и его мервая рука сжимала рукоять. Будем надеяться, что Один примет его как всякого, кто умирает с оружием в руках.

Эйрик слегка скривил рот, выражая сомнение: О́дин не простак, его не обманешь, цепляясь холодеющей рукой за меч, который не поднимал уже лет двадцать. Сам полный сил и отваги, Эйрик мог только презирать такую смерть.

– Вот видишь, Снефрид! – Он перевел взгляд на свою вирд-кону. – Похоже, сам Один отомстил за тебя.

Прижав руку к груди, Снефрид широко открытыми глазами смотрела на посланца. Семь дней назад… В утро перед поединком она выбросила жезл Ингвёр в залив. Сегодня восьмой день после того. Выходит, после этого старый Бьёрн только один день и прожил. Без помощи вирд-коны его жизненная нить оборвалась, едва он позволили себе заснуть.

Случилось так, как она и предполагала. О́дин отомстил? Или она сама, наполовину невольно, отомстила за попытку ее убить?

Знал ли старый Бьёрн в тот вечер, что больше не проснется? Наверное, знал – если взял с собой в постель меч. Снефрид содрогнулась, представив себе мысли старика перед погружением в этот последний сон.

Хотя, может, ему и самому надоела эта возня и борьба за власть? Она давно уже не приносила ему ничего, кроме беспокойства, и цеплялся он за нее лишь из упрямства.

– Если ты, Эйрик, думаешь, что Бьёрн конунг приказал своему рабу совершить покушение на… на госпожу Снефрид, – Кетиль хёвдинг, столько слышавший об этой женщине, примирился с необходимостью говорить о ней уважительно, хоть еще не понял, кем же она приходится Эйрику, – то уверяю тебя, мне об этом ничего не известно, и другим людям в Уппсале тоже…

Но Эйрик отмахнулся от этих неуклюжих заверений:

– Правду об этом знали, я так думаю, только старик и его раб, но их обоих уже нет в живых. Что же теперь? Кто теперь зовет себя конунгом в Уппсале?

– Если ты помнишь, чтобы новый конунг получил власть законным путем, его должен признать тинг. Тинг священной Уппсалы собирается весной, в конце месяца гои…

Кетиль хёвдинг во время своей речи смотрел на Эйрика и увидел, как при этих словах тот быстро повернул голову и переглянулся со Снефрид. Она сделала ему какой-то знак глазами. Они уже знали, чего ждать от месяца гои. Но Кетиль ни о чем таком не знал и несколько растерялся.

Ища поддержки, он взглянул на Олава, но тот еще недостаточно пришел в себя. Он не мог поверить, что отца, которого он привык считать вечным, больше нет.

– И было бы очень прискорбно и в нарушение обычая, если бы его единственный сын не мог сам проводить отца к богам, – закончил Кетиль совсем не то, что начинал.

– Из наследников старика в живых остались только трое, – неторопливо начал Эйрик. – Это я, Олав и Бьёрн Молодой. Но мой двоюродный брат едва ли станет притязать на престол, пока жив его отец. А отец его здесь, у меня, и смерть старого Бьёрна не изменила того, что он мой пленник… И получается, что заявить свои права могу я один.

Кетиль хёвдинг бросил на него тревожный взгляд, но не решился напомнить, что в Уппсале его, по воле старого Бьёрна, считают незаконнорожденным.

– Жители Уппсалы прислали меня к тебе с просьбой о перемирии до тинга, – наконец Кетиль достаточно собрался с мыслями, чтобы сказать самое главное. – Кто бы из вас ни победил, никому не хочется править разоренной страной. Тебе незачем причинять зло людям, которые уже скоро могут оказаться твоими подданными…

– Я не желаю причинять зла никому. Я лишь хочу, чтобы были соблюдены мои законные права. Помнишь, Олав, – Эйрик повернулся к дяде, – перед нашей битвой в проливе ты говорил мне, что если твой отец умрет, то мы с тобой договоримся?

– Я и сейчас надеюсь на это, – побледневший Олав с трудом ворочал языком. – Но прошу, дай мне время… Такие вести… надо обдумать. Раз уж он умер, теперь несколько дней ничего не решают.

– Пожалуй, соглашусь с тобой, – Эйрик слегка улыбнулся и опять взглянул на Снефрид. – До месяца гои еще далеко.

* * *

Принимая должность посла, Кетиль хёвдинг немало рассчитывал на мудрость Олава и на его умение договариваться с самими разными людьми. В этом он не прогадал. Но первое, что сказал ему Олав, когда они остались наедине в его кладовой, было вот что:

– Он правда умер? – Олав вцепился в руку шурина. – Заклинаю памятью Ингве-Фрё и могилой Бьёрна Железнобокого, скажи мне правду!

– Он был мертв, как камень, когда его нашли, и так же холоден. Но если этого недостаточно, то его уже возложили на костер в лодке и сожгли. Он превратился в прах! – мрачно заверил Кетиль. – Ты думаешь, я приехал сказки рассказывать?

– Не обижайся, родич, но я знаю моего отца. Я был с ним знаком без малого пятьдесят лет. Перед той злосчастной битвой в проливах он велел мне сказать Эйрику, будто он захворал – а на самом деле хворала его вирд-кона. Я подумал, может, теперь дела наши так плохи, что он прикинулся мертвым. А сам тянет время… не знаю для чего, или вынуждает Эйрика сделать неосторожный шаг.

– Теперь он плетет свои хитрости у Одина. А его вирд-кона перешла по наследству к Бьёрну Молодому, и нам придется справить свадьбу. Люди этого ждут. Конечно, ты его отец, это тебе решать…

– Что я могу решать, сидя в этой конуре, будто бочонок соленой трески? Сначала нам нужно как-то выторговать у Эйрика мою свободу. А он был бы глупцом, если бы отпустил меня до того, как его признают конунгом свеев!

– Но он же незаконный…

– Кетиль, он законный! Ты это знаешь так же, как и я. Я ездил к Сигурду Колено той же весной, как Анунд объявил отцу о своей женитьбе. Отец меня и послал, чтобы разобраться в деле. Я сам говорил с их свидетелями. Он женился законно, и я не стану пачкать свою совесть, отрицая это.

– Выходит, конунг все это время знал…

– Конечно, знал. Хотя бы кто-то из тех свидетелей наверняка еще жив – Сигурд позаботился набрать их побольше. Это все, кто пил у него на йольском пиру. А у Эйрика теперь есть сила, чтобы заставить тинг их выслушать.

– Но ты старше его и поколением, и годами.

– Это неважно, пока я сижу под замком у него, а не он у меня.

– У тебя будет в Уппсале больше сторонников!

– Это если он не приведет туда все свое войско. Тогда все мои сторонники разбегутся.

Остаток этого дня и весь следующий Олав и Кетиль толковали, обсуждая, чего можно ждать от Эйрика и как его встретит Уппсала. Наконец на второй вечер оба вышли к ужину, и после еды Олав заговорил.

– Я верю, что ты, Эйрик, не менее меня желаешь, чтобы Свеаланд процветал в мире и благополучии, при соблюдении обычаев и справедливости…

– Я всегда только этого и желал. Главным препятствием к справедливости был мой дед.

– Не хочу обсуждать решения моего отца, но могу тебя заверить, что мне известно о законности брака твоих родителей и твоего рождения. Теперь я остался старейшим мужчиной рода Мунсё, потомков Бьёрна Железнобокого. Предлагаю тебе следующее. На весеннем тинге в Уппсале я объявлю – если до тех пор получу право распоряжаться собой, – что твое рождение законно, что ты – полноправный потомок Бьёрна Железнобокого и законный наследник его власти и владений. Ты сможешь предложить свеям избрать тебя конунгом. Как и я.

– То есть это будет наша первая сделка: я возвращаю тебе свободу, а ты признаешь меня законным наследником Бьёрна Железнобокого?

– Именно так. Рад, что ты меня понимаешь. Но пойми и другое. Свеи тебя почти не знают, а знают… э… то, что они о тебе знают… короче, тебя знают как «морского конунга», который всю жизнь враждовал со своим дедом, главой рода и конунгом.

– Это была не моя вина.

– Я с тобою согласен. Но ты знаешь, как рассуждают люди? Они мало склонны задумываться о причинах и докапывать до дна. Многие скажут: если Бьёрн конунг не хотел признавать внука, на то были причины, при нем сыновья Анунда не смели ни на что притязать, и только после его смерти…

– Это я не смел? – Изумленный Эйрик подался вперед. – Да что же я тогда всю жизнь делал? В чем же меня тогда обвиняют, если я был смирен, как ирландский отшельник?

– Эйрик, чего ты хочешь от людей? – не без снисходительности ответил Олав. – Люди… э, сеют свой ячмень, ловят свою треску и стригут своих овец. Им нужно, чтобы в Уппсале сидел конунг, чтобы конунг был удачлив и… э, угоден богам, чтобы ячмень хорошо всходил, треска хорошо ловилась, а овцы хорошо плодились. Больше ни до чего им нет дела. Если бы ты поездил, подобно мне, лет тридцать по усадьбам, разбирая тяжбы, ты бы все это знал. Есть немало любителей покричать, уверенных, что они лучше всех разбираются во всех на свете делах, но решают не они. Люди выберут конунга… э, который обеспечит им овец, ячмень и треску.

– Кто-то сомневается в моей удаче?

– Люди знают, что у тебя есть… э, удача «морского конунга». Как воин ты не имеешь себе равных, в этом никого не надо убеждать. Но сможешь ли ты обеспечить им мир и процветание – этого они еще не знают. Должно пройти время, пока они привыкнут к тебе и убедятся, что ты сможешь им все это дать. Ты должен будешь жениться, завести детей, каждую зиму ездить по стране, приносить с людьми жертвы, разбирать их споры, выслушивать их. Тогда они будут знать тебя и верить тебе.

– Ты хочешь сказать, что сейчас люди знают тебя и верят тебе?

– Со мной они знакомы уже лет тридцать.

– Олава все знают как человека миролюбивого и справедливого! – вставил Кетиль хёвдинг. – Это я могу засвидетельствовать.

– Но я, как ты видишь, немолод, – продолжал Олав. – У меня нет таких средств продлевать свою жизнь, как у моего отца, так что я могу… э… Может случиться так, что моего наследства долго ждать не придется. Наша полная сделка, как ты это назвал, могла бы выглядеть так: на весеннем тинге я объявлю тебя законным наследником нашего рода, а ты… э, поддержишь меня как будущего конунга. За то время, что я еще проживу, люди успеют тебя узнать. Я оставлю за тобой Кунгсгорд, острова в Озере и даже Готланд, а за мной останется Уппсала, Свеаланд, Уппланд и Норланд.

– Мы разделим страну? – оживленно спросил Эйрик. – Если бы дед согласился на это, мы бы давным-давно помирились.

– Не хотелось бы делить страну, возвращаться к старому, когда… э, в каждом фюльке сидел свой конунг, чтобы потом наши потомки снова сражались, пытаясь захватить чужие владения. Я признаю за тобой звание конунга, но после моей смерти ты и мой сын Бьёрн… э, будете на равных правах притязать на власть над всей страной, подчиненной нам сегодня. И пусть после меня свеи выберут из вас одного, кто будет владеть всей страной, а второй… э, признает свое подчиненное положение. Ведь если наша держава опять развалится на множество мелких, уже на другое лето здесь буду корабли Харальда или датчан, и все свеи… э, окажутся вынуждены платить дань уже чужим конунгам.

Эйрик молчал. Олав, Кетиль, все люди в гриднице напряженно ожидали ответа.

– Я подумаю, – сказал наконец Эйрик. – Посоветуюсь с моей норной.

* * *

Полночь застала Эйрика и его норну на Конунговых Курганах. Затих Ховгорд, только убывающая луна заступила в дозор и обшаривала серебряным копьем воды Озера, будто искала злоумышленников. На вершине одного из трех древних курганов был выложен из камня небольшой очаг – сюда часто приходили ночами те, кому требовался совет мертвых, – и Эйрик разжег там огонь.

Рядом из земли выступал довольно широкий плоский камень – на нем расстилали белое полотно, если гадали по рунам. Встав на колени возле камня, Снефрид с одной стороны положила нож, с другой поставила небольшую расписную чашу – подарок Рандвера, – куда было налито немного меда, а между ними – свое веретено с янтарным прясленем. Потом она бросила на горящие угли конопляного семени, сушеного ясенца и лаванды. Когда над углями стал подниматься душистый дым, она заговорила:

Правду мне поведай, норна,

Что спрошу я, отвечай.

Пламя волн взамен дарю я,

Лед ладони принимай.

Сына конунга получишь,

Что отважней в мире нет,

Земли все его в придачу,

Если верный дашь ответ.

Приоткрой мне правду, Дева,

И ни словом не солги,

Иль в огонь тебя я брошу,

В жарком пламени гори!

Она взяла веретено за середину и крутанула. Острый конец описал полукруг по камню, потом немного вернулся и замер, указывая на чашу.

Спе-диса посоветовала мир.

Снефрид подняла глаза на Эйрика и кивнула ему:

– Выпей с нею.

Эйрик взял чашку, почти потерявшуюся в его ладони, отпил немного и вылил остаток на угли. Мед зашипел, взлетая белым паром. Мысленно Эйрик пытался увидеть свою спе-дису – он знал, что она обликом как молодая Хравнхильд, хотя никогда не видел лица своей первой вирд-коны. Он сам и был тем сыном конунга, которого Снефрид обещала ей в награду, а будут ли у него земли – это они и хотели узнать. Можно было принять предложения Олава и надеяться, что в будущем удастся получить весь Свеаланд законным и мирным путем. Сейчас Эйрик имел достаточно силы, чтобы просто захватить его, но понимал: если он выберет этот путь, ему предстоят еще годы войны со своими же подданными, ему придется истребить своих последних кровных родичей… А главное, как он сам сказал Снефрид, глупо враждовать с Бьёрном Молодым, когда тот оставит свое наследство сыну Альрека.

Вот и она… Выходит из мрака и пахучего дыма трав – рослая, стройная молодая женщина. Эйрик видит продолговатое лицо, струящиеся темно-русые волосы… Лицо у нее приятное, приветливое, и от взгляда ее больших синих глаз начинает сладко биться сердце.

«Нет нужды длить раздоры, Эйрик, – говорит она. – Твой брат пролил кровь в этой борьбе, Один принял жертву и повелел прекратить вражду. Там, где ключ подойдет к замку, удача пребудет с тобой. Ты станешь конунгом, у тебя будут большие богатые владения и многочисленное потомство…»

Эйрик вдруг очнулся; показалось, что он заснул и спал очень долго, но Снефрид смотрела на него спокойно – она не заметила, что он побывал где-то далеко. Небольшая чаша с зелеными и черными ростками на розовато-буром поле так и была зажата в его широкой ладони.

– Я видел ее сейчас…

– Видел? – Снефрид широко раскрыла глаза.

– Вот как тебя. Она сказала, что я стану конунгом, у меня будут большие владения и потомство. Что Один принял в жертву кровь Альрека и взамен дарует мне мир.

Эйрик снял серебряное кольцо с гривны, которую носил на груди, и положил в затухающие угли. Дису нужно вознаградить.

Обратную дорогу к Кунгсгорду они молчали, и только в усадьбе, в спальном чулане, Эйрик вдруг сказал:

– Что-то я забыл.

– Что ты забыл? – Снефрид, убирая в ларь мешок с бубном, обернулась.

– Да если б я помнил. Что-то еще она сказала… Под самый конец.

– Может, она сказала, что теперь, когда твои дела улажены, ты больше не нуждаешься во мне? – Снефрид села на лежанку. – Это чудо, что ты сам увидел спе-дису, но и очень хорошо. Она явилась тебе самому, а это значит, что мне больше не нужно быть при тебе. Лето не бесконечно. Я хотела бы отправиться в Гарды, если ты мне поможешь. Думаю, теперь я уже могу это сделать без ущерба для тебя.

Эйрик поднял глаза и устремил на нее пристальный взор.

– А ты не передумала? – сказал он то, чего она отчасти ждала. – Может, останешься?

– О, Эйрик… – Когда это на самом деле прозвучало, Снефрид растерялась.

Она понимала, что Эйрик предпочел бы оставить ее при себе – и как конунг, и как мужчина. Но в ней самой по-прежнему сильно было убеждение, что ей пора в дорогу. Для Эйрика она уже сделала все, что могла, настало время позаботиться об Ульваре.

– Послушай! – Эйрик подался к ней и взял ее руку. – Глупо все бросать, когда все наладилось!

– Но я же тебе говорила – я должна отыскать моего мужа…

– Да никакой муж в Утгарде не даст тебе дом лучше этого! И сам он… не верю, что тебе с ним было лучше, чем со мной.

– Нет, не было, – Снефрид улыбнулась и подавила вздох.

Пожалуй, как муж даже бедняга Рандвер оказался бы лучше Ульвара. Надежнее уж точно.

– Ну так оставайся. – Эйрик сжал ее руку. – Я женюсь на тебе, – заверил он, как будто это все решало.

– Олав верно сказал, что ты должен жениться, но не на мне. – Снефрид мягко покачала головой. – Они все убеждены, что я – могущественная чародейка, изменяющая свой облик со старого на молодой. Если ты объявишь меня своей женой, они будут думать, что я заколдовала тебя, подчинила твою волю и стану творить зло. Как та женщина, которая зачаровала Харальда норвежского, еще пока он ходил немытый и косматый. Говорят, от любви к ней он забывал все свои дела, а когда она через несколько лет умерла, он помешался от горя, три года не давал ее хоронить, а когда тело все же стронули с места, из него полезли змеи и жабы…

– Фу! – Эйрик скривился.

– К несчастью, ее тоже звали Снефрид! И люди скажут, что я – это опять она, которая ожила и явилась теперь зачаровать и подчинить тебя!

– Да что за ётуновы бредни!

– Почти никто не знает, откуда я взялась, мой род мало известен, и из родни у меня больше нет ни одного человека – я ничем не лучше хюльдры, которую поймают в лесу, немного отмоют и берут замуж. Олав верно сказал – люди редко утруждаются поисками истины и верят в то, о чем приятнее рассказывать. Женитьба на мне тебе очень помешает.

– Мне плевать. Ты же не думаешь, что после всего я смогу променять тебя на какую-нибудь лупоглазую Сигню, пусть она самого лучшего рода в Уппсале!

– Эйрик… но ты же не любишь меня, – сказал Снефрид, сомневаясь, что он поймет.

Эйрик подумал.

– Я не знаю, о чем ты, – честно сказал он. – Но есть кое-что поважнее – я тебе доверяю.

– Эйрик, я не властна собой распоряжаться! – Снефрид выдохнула. – Хравнхильд той последней осенью сделала мне пророчество, я тогда приняла его за проклятье. Она вовсе не желала мне зла, но она услышала… мою судьбу. Она сказала, что я буду бежать до самого края Утгарда и мой путь закончится только там, где замок встретится с ключом…

– Что? – Эйрик перебил ее, нахмурившись.

– Где замок встретится с ключом.

– Какой замок? – Он пытался уловить мелькающее воспоминание, но оно не давалось.

– Не знаю. Я не виновата в этом, но я должна исполнить… – Снефрид запнулась, не желая рассказывать ему про ларец. – Мне не будет счастья, если я не исполню волю норн. Ведь где-то у меня есть и своя норна. Ты знаешь лучше меня, что нельзя шутить с волей богов. Но и я теперь, благодаря тебе, знаю, что нельзя уклоняться с пути. Теперь я слишком ясно слышу богов, чтобы пренебречь их волей! Но я не забуду тебя и буду делать все, чтобы ты был удачлив и счастлив. И… – она вздохнула, пытаясь высказать то, чего он все равно не оценит: – Я точно знаю: настанет время, и ты поймешь, о чем я говорила. Мне сказала твоя спе-диса.

– О чем ты говорила?

Снефрид посмотрела в его недоумевающие глаза. Незачем предрекать ему любовь, которая где-то ждет и его. Сейчас он сочтет это глупостью. А когда сможет понять – объяснять не понадобится.

– Я прошу, отпусти меня. А я уж позабочусь, чтобы наши нити оказались счастливыми.

Когда они уже лежали в темноте и Снефрид почти засыпала, Эйрик вдруг сказал:

– Я буду по тебе скучать…

* * *

Знаменитый вик Бьёрко лежал на острове напротив Алсну, и от причала Ховгорда его было хорошо видно. Снефрид издали любовалась им все эти дни, и вот однажды ранним утром Эйрик перевез ее через пролив и свел на берег на одном из многочисленных длинных причалов. Все они не помещались в полукруглой гавани и тянулись далеко за ее пределами. В разгар лета в Бьёрко было множество народу – летом его население увеличивалось вдвое по сравнению с зимой. Сразу возле причалов начинались многочисленные дома, лавки, склады, мастерские. Ходили люди, говорившие на разных языках – северяне, финны, славяне, франки, фризы. Но Снефрид обращала на них мало внимания. Сердце ее то замирало, то принималось торопливо стучать. Захватывало дух – сегодня ей предстояло по-настоящему отправиться в путь.

День был ветренный, полы ее серой накидки раздувало, будто крылья; ветер вытягивал прядки волос из-под чепчика и торопливо играл ими. Эйрик подвел ее к большому торговому кораблю, уже готовому к отплытию. Завидев на причале рослую фигуру Эйрика, его развервающиеся на ветру длинные светло-рыжие волосы, его красный плащ, переброшенный через плечо и заколотый крупной золоченой застежкой с головками драконов, с корабля по сходням сошел на причал стуриман – плотный, сильный мужчина лет сорока или чуть больше, с обветренным лицом, вьющимися темными волосами, тоже длинными, с узким лбом и крупным крючковатым носом. На нем была датская длинная куртка с косым запахом, высокие датские башмаки с тремя кожаными пугвицами на голенище, а на поясе длинный ударный нож в красивых ножнах, отделанных литой бронзой.

– Это Асвард Соболь, – Эйрик показал на него Снефрид, и тот поклонился, с нескрываемым любопытством ее осматривая.

– Привет и здоровья тебе, Асвард!

В дорогу Снефрид оделась в простое некрашеное платье, но и сейчас казалась звездой, сошедшей погулять по причалам.

– И тебе, госпожа. Я вижу, ты как королева – путешествуешь с целой дружиной. Правда, Эйрик конунг меня предупреждал.

– Ты не прогадаешь, если будешь обращаться с ней, как с королевой, – заверил его Эйрик. – Тогда моя дружба и содействие будут тебе обеспечены до тех пор, пока я имею какой-то вес на северных морях.

– Да, да, госпожа Снефрид – очень хорошая женщина и пользуется большим уважением! – подтвердил и Олав, который тоже пришел проводить ее. Он хромал и опирался на палку, но вид имел бодрый, чем способствовала и уверенность, что они с Эйриком договорились и Свеаланд обретет мир. – Ты, Асвард, увидишь в Хольмгарде, мою дочь, Сванхейд, так поклонись ей от меня и скажи: э, я надеюсь, она будет добра к госпоже Снефрид, как к собственной сестре. Я, скажи, обязан ей своим здоровьем, жизнью, а Свеаланд – миром.

Снефрид и в самом деле явилась к кораблю как очень знатная особа. Позади нее шла Мьёлль, потом Лунан с одним хирдманом несли ее старый ларь, починенный Эйриковым кузнецом и укрепленный дополнительными полосами железа. За ними следовали еще четверо под предводительством Лейви Рокота. Эйрику и в голову не пришло бы отправить Снефрид через море в неведомые земли в сопровождении одной только рабыни, и он предложил плату тем из своих людей, кто пожелает ее сопровождать до Гардов. Снефрид сама выбрала Лейви – он и его товарищи недавно были в Гардах, знали и дорогу, и людей, даже чуть-чуть знали Ульвара, а к тому же Лейви показал себя человеком надежным именно тогда, когда это больше всего было нужно. Удивил всех Лунан: получив свободу, он мог подкопить денег и поискать кого-нибудь, кто отвез бы его на родину. Но он попросил разрешения сопровождать госпожу: дескать, на родине его за двадцать лет все забыли. Так что собственная челядь Снефрид увеличилась вдвое, и даже Мьёлль была довольна: в дороге с мужчиной надежнее, какой он ни есть.

Эйрик и Асвард еще поговорили, пока людей и пожитки устраивали на корабле. Асвард Соболь на своих трех судах вез в Гарды фризские ткани, точильный камень, плавленое железо и слитки бронзы, шкуры северных оленей, моржовый зуб, чтобы там забрать пушнину – куниц и бобров. О доставке и покупке товара у него имелся уговор с прошлого лета, поэтому он шел сразу в Альдейгью и далее в Хольмгард. Места было много – на таких судах, подведенных к берегу, можно устраиваться на ночь, как в доме, покрыв его парусом, как крышей, на особых опорах. Правда, как говорил Эйрик, под такой крышей очень душно, парус воняет плесенью, и Снефрид он дал с собой шатер, чтобы она и Мьёлль могли в нем спать на стоянках.

Пока мужчины разговаривали – о ветре, о дороге, о корабле, о пути через проливы к морю, – Снефрид молчала. Эйрик не смотрел на нее, но она ощущала всем существом, что его мысли и внимание сосредоточены на ней. Правильно ли она поступает? Не лучше ли было бы ей остаться – для них обоих лучше? Передумай она сейчас, пока еще не поздно – он будет очень рад. Несмотря на всю решимость, Снефрид томила душевная слабость, искушение не покидать его. Ведь они неплохо ладят. Что она потеряет, если откажется от дальнейшего пути?

Только знание, какова же была ее истинная судьба.

Снефрид глубоко вздохнула. Пользуясь заминкой в разговоре, тронула Эйрика за руку:

– Эйрик конунг! Отойдем ненадолго.

Они прошли с десяток шагов от корабля, вышли на набережную, но и здесь вокруг толпился народ, к ним летели десятки любопытных взглядов.

– Дай руку. Левую.

Эйрик подал ей руку, и Снефрид три раза обмотала ему запястье тонкой белой нитью.

– А это для чего?

– Это чтобы ты помнил обо мне, но не скучал. Скучать тебе будет некогда – у тебя в руках остается половина страны. Не знаю, увидимся ли мы еще когда-нибудь…

У Снефрид перехватило горло – ужасно было думать, что больше никогда! Она боялась взглянуть в лицо Эйрику, чтобы не заплакать.

– Но я буду заботиться о тебе и твоей удаче, где бы я ни была, – выдохнула она.

Он молча поцеловал ее и повел обратно.

– Отдавай концы, Асвард. Госпожа спешит – ей предстоит добраться на край света, до самого Утгарда.

Снефрид прошла по сходням и пробралась между весел и мешков на корму, где ниже сидения кормчего уже устроились Мьёлль и Лунан. Она смотрела, как Лейви Рокот на прощание еще раз целует рукоять своего меча и прижимает ко лбу, подтвержая клятву оберегать Снефрид, как Эйрик подает ему руку, потом хлопает по спине.

Чайки истошно кричали, борясь с ветром. Снефрид куталась в накидку, засовывая пряди волос обратно под чепчик. Кружилась голова от ощущения огромности событий, уже пережитых и еще предстоящих.

Рулевой позади нее опустил в воду перо руля, поставил рукоять. Гребцы, сидевшие к ней лицом, уже были на местах, держа весла стоймя, лопастями вверх.

– Левый борт на укол! – крикнул Асвард. – Правый – весла в уключины!

Корабль дрогнул, когда его оттолкнули от причала, и так же дрогнуло сердце Снефрид.

– Отдать носовой! Отдать кормовой!

Люди на причале отдали швартовочные тросы. Корабль медленно отошел на длину весла.

– Левый борт, весла в уключины!

Гребцы левого борта поставили весла, и морской дракон словно снарядился крыльями. Все это уже отчасти было знакомо Снефрид по нескольким морским переходам с Эйриком, но даже в тот день, когда она впервые взошла на борт его корабля и он увозил ее от Бычьего залива, она волновалась меньше – ее чувства отвлекала забота, как ей быть с самим Эйриком, который тогда еще принимал ее за Хравнхильд… Теперь же чувство разрыва с прошлым было острее и ранило ее сильнее.

– Левый полный вперед! – закричал Асвард, разворачивая корабль к выходу из гавани. – Правый полный назад!

Развернувшись, корабль обратился носом на восток – туда, где за множеством островов и проливов лежало Восточное море.

– Оба полный вперед!

Эйрик на причале поднял руку, его рыжеватые волосы развевал ветер. Хирдманы кричали и размахивали руками, прощаясь со Снефрид. Она прижала руки к груди, и слезы наконец потекли, уносимые ветром. Смеясь и плача, Снефрид замахала на прощание.

Дружно взлетали десятки весел по каждому борту, словно мокрые крылья морского дракона. Поначалу корабль шел медленно, с замером глубины. Рослая фигура Эйрика на причале все уменьшалась, но Снефрид обнаружила, что в ее душе он не отдаляется. Он поделился с нею духом божества, который носил в себе, и она не сомневалась: ей хватит сил дойти до самого Утгарда, чтобы узнать, зачем боги послали ее в эту дорогу.

– Чистая вода! – выкрикнул лотовый, давая знать, что дна больше не достает.

Поставили парус, и Снефрид наконец повернулась спиной к причалу, где больше не могла разглядеть Эйрика.

– Левый шкот вперед! Правый шкот назад!

Глядя на флюгер на ахтерштевне, Асвард подправлял парус, по мелкой ряби за бортом проверяя, правильно ли тот работает. Корабль набирал ход. Снефрид хотелось еще раз оглянуться, но теперь она ничего не разглядела бы на причале вика Бьёрко. И она устремила взор вперед, в проливы. Их они пройдут за пару дней – те места она сама однажды видела. Далее несколько переходов, рассказывал ей Лейви, один за другим, между островами – сутки в открытом море. Все прямо на восток, пока море не кончится, дней через семь, а может, десять, как с ветром повезет. Потом будет такой же длинный залив, уводящий еще дальше на восток, волоки через пороги, бурное озеро Альдейгья, а потом уже и сам город… Пока Снефрид смутно представляла себе этот путь, но бодрилась: Асвард не раз бывал там, да и в Альдейгье живут люди северного языка, чьи предки переселились туда с Готланда чуть ли не двести лет назад! Поначалу она окажется среди тех, с кем легко сможет объясниться, а далее она надеялась на помощь королевы Сванхейд.

И в самом конце пути ее ждет Ульвар. Мысль о нем заставила Снефрид улыбнуться: как же он будет поражен, когда внезапно увидит ее перед собой! Пусть сам решает, что делать с загадочным ларцом, который принес ей столько беспокойства и чуть не стал причиной ее внезапной гибели. Они заведут хорошее хозяйство, с землей, скотом и работниками, и станут жить, как жили на хуторе Южный Склон, будто ничего не случилось… ничего, кроме того, что вихри судьбы занесли их от восточного побережья Свеаланда в далекую страну Меренланд. А если дать новому хутору название Южный Склон, это будет напоминать им о родных краях. А игральные кости она у мужа отнимет и больше не позволит к ним прикасаться!

Но ни в какой дали она не забудет, что пережила и чему научилась. Четыре раза в год, в переломные точки зимы и лета, она будет брать свое старое веретено с прясленем, оставшимся от бабки Лауги и выточенное из слезы Фрейи, и прясть удачу и счастье Эйрика конунга. И будет ощущать живую связь с ним, даже если они никогда больше не увидятся. Когда-то ее приводила в ужас мысль о подобной связи с незнакомым «морским конунгом», а грозящее путешествие до самого Утгарда казалось страшной сказкой. Но теперь она не прежняя Снефрид из Оленьих Полян. Теперь ей это по силам. По мерцающим янтарным светом следам Фрейи она пройдет через моря и земли и отыщет своего Ода…

(Окончание истории Снефрид и Эйрика – в романе «Свенельд. Ворон Хольмгарда».)

Послесловие автора

Содержание этого романа требует множества пояснений. Задуманный как роман-путешествие, он в итоге вылился в роман по большей части о бытовой магии и частично мифологии эпохи викингов, поэтому имеет смысл рассказать, что здесь взято из источников, а что из моей фантазии.

Во-первых, сейд и женская магия. Тема эта чрезвычайно обширна и активно изучается учеными разных стран. В источниках присутствует множество терминов, относящихся к колдовству и колдунам. Меня наиболее интересовала та часть женской магии, которая связана с прядением и хорошо известна как на древнегерманском, так и на древнеславянском материале. Среди археологических находок имеются так называемые «жезлы вёльвы», отлитые из бронзы в подражание форме веретена, и один из них даже найден в погребении на Руси, в Смоленской области. Известны они и в виде миниатюрных жезлов, носимых на кольце, как подвеска, сразу по несколько штук, в качестве амулетов. Встречаются и другие женские подвески, которые носились в ожерелье, отлитые как миниатюрные копии культовых предметов: жезл вёльвы, сидение вёльвы (как маленький стульчик со спинкой) и жертвенная чаша. Можно предположить, что эти подвески носились женщинами, обладавшими сакральным статусом – предсказательницами и жрицами. Весьма возможно, что из этого жезла и родилась идея волшебной палочки фей, а феи тесно связаны с идеей прядения (старуха с ее острым веретеном из сказки про спящую красавицу).

О том, как осуществлялась «магия нити», имеются подробные описания в сагах. Перескажу одну из сюжетных линий «Саги о названных братьях», интересной сразу в нескольких отношениях.

У одной вдовы, по имени Грима, была дочь по имени Тордис. И повадился к ним ходить в гости один неблагонадежный молодой человек, Тормод. «Тормод стал часто приходить в Теснину и подолгу беседовать с Тордис, дочерью Гримы, и от этого пошел слух, что он, наверное, одурачит ее»[40]. («Одурачит» здесь означает «соблазнит»). После этого Грима вызывает Тормода на разговор и говорит ему: если хочешь жениться, женись, а если нет, то перестань к нам ходить и не отпугивай других женихов. Поначалу Тормод послушался, но зимой ему стало скучно и он возобновил свои походы к Тордис, и отвадить его разговорами не удалось.

Во-первых, мы тут видим описание «флирта», то есть общения между молодыми людьми без намерения заключить брак (жениться Тормод отказался, хоть и признавал, что лучше Тордис ему жены не найти). Трудно сказать, была ли там влюбленность или одни нечестные намерения, но то, что история продолжалась много месяцев, указывает, как мне кажется, скорее на первое. А это говорит о том, что любовь как таковая в раннем средневековье существовала, только не осознавалась людьми в романтическом ключе, как ее сейчас понимаем мы.

Тогда Грима решила принять более решительные меры и подговорила своего раба, Кольбака, напасть на Тормода. Перед этим она обмотала его между двумя рубашками нитью, а потом «Она ощупала его всего руками, а также – его одежду». Благодаря этому во время схватки оружие Тормода не причиняло Кольбаку вреда: от меча было так же мало толку, как от китового уса, «ибо Кольбак был столь укреплен напевами Гримы, что оружие его не брало». О том, чтобы Грима что-то пела, обматывая Кольбака нитью, ничего не сказано, но очевидно, что напевы, а также, может быть, ощупывание было способом наложения защитных чар, а нить – их носителем.

Тормод остался жив, но был ранен, и назавтра его сторонники приехали мстить. «Грима поместила Кольбака посреди скамьи и возложила руки ему на голову». Хутор обыскивают, но Кольбака не находят, его не видит даже человек, который сидит прямо напротив – «ведь Грима накрыла того невидимым шлемом, чтобы люди не могли приметить его». При этом нападение на Тормода она объясняет ревностью: дескать, «Кольбак вообразил себя хахалем Тордис», что опять же подразумевает любовное влечение без намерения брака, поскольку Кольбак, будучи рабом, Тордис не ровня.

После этого Грима посадила Кольбака на корабль и «стала поминать их в древней песне, которую заучила смолоду», чем вызвала попутный ветер.

Эта история интересна тем, что в рамках одного небольшого сюжета мы видим сразу три вида бытовой магии: оберегающие чары, отвод глаз, управление стихиями. Творились эти чары при помощи нити и напевов.

В «Саге о людях с Песчаного берега» есть похожие мотивы: женщина чарами скрывает от чужих глаз своего сына, который просто сидит рядом с ней, а она в это время, что важно, мотает пряжу. При следующих визитах недругов они видят вместо ее сына борова или козла.

История «малой вёльвы» по имени Торбьерг, которая, сидя на помосте, общалась с духами, в то время как девушка-помощница пела особую песнь, призывающую их, довольно хорошо известна, и ее не стоит пересказывать целиком. Ее рассматривают как пример шаманизма, когда сейд-кона получает сведения и предсказания от посещающих ее духов, вызванных при помощи особого обряда.

Известной практикой было «сидение на кургане»: маг заворачивался с головой в шкуру или плащ и ложился на курган, чтобы услышать советы мертвецов. Хотя это, как и всякое общение с мертвыми, было опасно для вопрошающего. Любопытно, что именно таким способом, после долгой медитации под плащом, было принято решение о мирной христианизации Исландии. «А когда все разошлись по шатрам, Торгейр лег на землю и укрыл голову шкурой и лежал так весь день и всю ночь, и так же долго – на следующий день… А на следующий день Торгейр поднялся и стал созывать всех к Скале Закона. А когда все собрались, он сказал, что ему кажется, что будет худо, «если у нас в стране не будет для всех один и тот же закон», и попросил не доводить до этого, сказал, что от этого произойдут только стычки и войны, и страна придет в запустение». («Сага о крещении Исландии», перевод Ольги Маркеловой). Надо полагать, имеющиеся перспективы ему открыли духи.

Несколько сложнее вопрос о личном магическом покровительстве. В древнегерманской мифологии известно несколько классов женских духов: богини, норны, валькирии, дисы. Функции их часто смешиваются (возможно, так получилось ко времени записи источников, но скорее они не были четко разграничены изначально); в целом норны отвечают больше за судьбу и дату смерти, дисы – за рождение и жизнь. Как считается, дисы изначально были обожествленными прародительнциами, и культ дис – остатки матриархата. С появлением одинической религии священные праматери заняли подчиненное положение. Предметом культа были предки по женской линии, и логично, что и передавались его традиции тоже по женской линии.

Также логично, что дисам как праматерям приписывалась задача защиты вождя, а также посредничества между людьми и богами. Среди них выделялась особая категория – спе-дисы. Это личная диса, приставленная к герою от рождения, нечто вроде ангела-хранителя (это не то, что хамингья, то есть родовая удача, и не то, что фюльгья, дух-двойник, видимо, одна из частей души, уходящая незадолго до смерти и о ней предупреждающая). Спе-диса – это та добрая фея-крестная, которая вам покровительствует при жизни. Она может являться в сновидениях, делать предсказания и предупреждать об опасности. Причем эта диса может выступать в роли возлюбленной героя, даже становиться его женой. И та пара «диса+вождь», у которой случается прочный любовный союз, может возрождать заново, в виде уже новых людей.

«Сага о Вёльсунгах» рассказывает о Сигмунде:

…он весь день идет прямо на вражескую дружину, и никто не знает, чем кончится бой между ними. Много там летало дротов и стрел, и так помогали ему вещие его дисы, что не был он ранен, и неведомо, сколько людей пало от него, и были у него обе руки в крови по самые плечи.

(Перевод Б. И. Ярхо)

«Сага об Асмунде Убийце Воителей»

Асмунду приснилось, что над ним стояли женщины с боевым оружием и говорили: «Что это у тебя такой испуганный вид? Тебе предназначено предводительствовать другими, а ты боишься одиннадцати мужей. Мы твои дисы-покровительницы, и мы должны защитить тебя от тех людей, которые враждуют с герцогами, и от тех, которые борются против тебя».

(Перевод И. Г. Матюшиной)

Здесь «вещие дисы» и «дисы-покровительницы» обозначаются именно словом «spádísir».

В эту систему я внесла дополнение: придумала понятие «вирд-кона», то есть «женщина судьбы, судьбоносица», которая является земным аналогом небесной спе-дисы и посредником между нею и ее подопечным, героем-вождем. В древности был хорошо известен обычай, когда люди (представители жречества или правящей семьи) в обрядах исполняли роли богов. Таким образом, совершенно мифологический персонаж (спе-диса) был выведен из реального действия в область сновидений, а непосредственное влияние на действие осталось в руках персонажей-людей, и тем самым градус фентезийности был снижен до сколько-то приемлемого. Все-таки цикл «Свенельд» задумывался как реально-исторический, но здесь мы встречаемся с трудностью, которая преследует меня с самого начала моего творчества и многих авторов вроде меня. Многие писатели-историки сходятся во мнении, что невозможно реалистично описать эпоху, которая верила в магию и богов, исключив магию и богов из области реального. Мир средневекового человека включал все это в состав реальности, и если мы их исключим как «суеверия» или «языческие заблуждения», мы серьезно нарушим достоверность эпохи и психологию ее людей. «Магия Гримы» должна работать, раз уж ее современники верили, что у мудрого человека она работает.

Берсерки – один из главных символов эпохи викингов, и написано о них столько, что углубляться в это здесь ни к чему. Отмечу, что мы рассматриваем это явление не как психическое расстройство (хотя это бывало), и не как «грибов нажраться» (хотя скорее употреблялась мазь с беленой, чем мухоморы), а как управляемый адреналиновый взрыв, позволяющий на короткое время повысить выносливость и силу, а главное, быстроту реакции, что в условиях боя на холодном оружии было решающе важно. А этому, вероятно, можно обучать людей с соответствующими природными задатками, чтобы поставить эти задатки под контроль и сделать их носителя приемлемым членом общества. Возможно, этими практиками занимались наследники «мужских союзов» – весьма архаичного явления, которое лучше описано у других народов (античность, иранцы, Индия), но в скандинавском материале тоже встречается в виде осколков. И вполне вероятно, что эти союзы и практики находились под покровительством Одина, бога того света и одновременно «духа воина», так как мужские воинские союзы мыслились находящимися не только за гранью мирной жизни, но и за пределами мира живых. «Боевая ярость» берсерков – это не что иное как одержимость Одином, входящим в души людей, которые посвятили себя ему.

«Жены берсерков» упоминаются в «Песни о Харбарде» как противницы Тора, которых он убивал. Возможно, Тор употреблял это выражение в фигуральном смысле, имея в виду просто ведьм (дескать, ведьмы и берсерки – одного поля ягоды), но, возможно, женщины и принимали какое-то участие в посвятительных обрядах. И есть еще такой момент: в славянском ареале известен обряд передачи силы от старого колдуна к молодому, когда молодой должен был сесть на колени к наставнику. Как пишут исследователи, это посажение на колени имитировало половой акт, то есть передача силы осуществлялась, по идее, путем сексуального контакта. Если вспомнить, что шаманы нередко имели сексуальные отношения со своими духами-покровителями, то это не покажется удивительным.

Итого, вирд-коны и «медвежьи жены» – мои художественные изобретения, все остальные магические практики описаны максимально близко к материалу источников и разработкам их исследователей. Тексты заклинаний – мои, по мотивам некоторых подлинников и реконструкций.

Смешная история про колдунью, которая насылает порчу, задрав юбки себе на голову и глядя назад между ног, тоже взята из саги. Тут можно многое предположить, из каких мест транслируется магическая женская энергия, но лучше мы не будем…

Таким вот образом предполагаемый роман об удивительном путешествии превратился в роман о магии. Но дорожные приключения героев как таковые никогда меня не увлекали…

* * *

Что касается начала шведской королевской власти, то здесь много легендарных сведений и мало достоверных (которые начинаются только в конце Х века). Родословная полулегендарных конунгов излагается в «Саге об Инглингах» и «Саге о Хервёр», которая основана на очень архаичных, фантастических сюжетах, но сложена была в XIII веке, то есть о конунгах IX века говорит с отставанием в 400 лет. Получается примерно следующее: с древних времен разными частями Швеции правили потомки Одина и Фрейра – Инглинги, к этой же династии принадлежал Рагнар Лобдрок (по женской линии); его сыновья завоевали трон в Уппсале, и конунгом свеев стал Бьёрн Железнобокий, сын Рагнара. Бьёрн Железнобокий похоронен на острове Мунсё в озере Меларен – то есть там есть холм, называемый «могилой Бьёрна», – и поэтому все его потомки назывались династией Мунсё. Эта династия описана в «Саге о Хервёр», и за интересующий нас период времени получается следующее, в частности:

– конунг Эйрик – при нем пришел к власти Харальд Прекрасноволосый, то есть это примерно 860 год

– конунг Бьёрн сын Эйрика «долго правил»

– У этого Бьёрна два сына – Олав и Эйрик Победоносный.

Но этот последний (Эйрик Победоносный) родился только в 945 году! То есть выходит, что в промежутке от 860-х годов (начало периода явно ранее этого) по 945 год, то есть лет девяносто или даже сто, прикрыты всего тремя поколениями конунгов! (Прямо как у нас, где с тех же 860-х по тот же самый 945 год летописью отмечены всего три поколения: Рюрик-Игорь-Святослав.) (И еще получается, что Эйрик сын Бьёрна родился через 15 лет после смерти своего отца.)

Есть предположения (возникшие из очень отрывочных данных), что в Уппсале и в Ховгорде правили разные семьи, но престол в Уппсале считался древнейшим (его основал сам Фрейр). То есть сейчас (в начале Х века) правят потомки Рагнара Лодброка, называемые династией Мунсё, но они же являются кровными потомками Инглингов, то есть Фрейра.

Ну а поскольку данные «Саги о Хервёр» записывались даже не двести лет спустя, как у нас в ПВЛ, а все четыреста, я не посчитала обязательным строго следовать именно этот росписи поколений, но сохранила династические имена.

Даже с географией тут некоторые проблемы. На современной карте центральную часть Швеции занимает озеро Меларен, с морем соединенное вытекающей из него рекой Норрстрём. До XIII века это был морской залив, но самое ранее его древнее название, которое до нас дошло – Логринн, Озеро. Поскольку оно очень-очень протяженное разом во все стороны, но не единым водным массивом, а бесчисленным множеством заливов, проливов и островов, и непосредственно открытое море скрывается из виду за сотни километров до конца этого залива, то люди уже в древности могли считать его озером, хоть и с соленой водой. Поэтому я не стала множить сущности и оставила за ним название Озеро.

Пояснительный словарь

Алсну (сейчас Адельсё) – остров близ Бьёрко (Бирки), где находилась усадьба шведского конунга.

Альвхейм – мир светлых альвов.

Альвы – полубожественные существа, наиболее близкие к асам.

Альдейгья — скандинавское название Ладоги.

Асгард – небесный город божественного рода асов в скандинавской мифологии.

Асы – главный род богов в скандинавской мифологии.

Бармица — кольчужная сетка, закрывающая шею, иногда лицо тоже, кроме глаз.

Битва при Бровеллире (при Бравалле) – легендарная битва скандинавских преданий, в которой якобы участвовал весь на то время известный мир. Состоялась около середины 8 века, по разным оценкам, в 750-м ли 770-м году. Ученые часто сомневаются в ее историчности, чему способствует и участие в ней мифологических персонажей, например, валькирий, Старкада или самого Одина, который не только сражался, но и получил свою долю добычи. Конунгу Харальду Боевому Зубу, чья родословная имеет много вариантов, было на момент битвы уже 150 лет, и он ее затеял, чтобы умереть с оружием в руке (его убил сам Один). Независимо от того, насколько битва исторична в древности предание о ней было весьма популярно.

Бонды – самостоятельные хозяева, свободные общинники, участники тинга и ополчения.

Бьёрко (латинизированный вариант названия – Бирка) – известное торговое место (вик) в центральной Швеции, чуть западнее нынешнего Стокгольма. Крупнейший торговый центр раннего средневековья, имел обширные связи с Русью.

Бьюрланд — (здесь) Страна Бобров, так названа область в земле мери, где отмечено присутствие скандинавского население (сейчас фактически Ярославль).

Валга – верхняя часть реки Волги (до ее слияния с Камой), в древности считалась притоком Итиля.

Валгалла – дворец Одина, где он собирает павших воинов.

Валькирии – воинственные девы полубожественной природы, помощницы Одина, по его приказу переносящие павших героев с поля битвы в Валгаллу. Поэтому считаются тесно связанными с войной, имеют эпитеты «шлемоносная дева» и так далее, в поэтическом языке битва именуется «пляской валькирий», например. Изначально это был образ женских духов-посредников, переносящих души из мира живых в мир мертвых.

Ваны – вторая группа богов в скандинавской мифологии, бывшие противники асов, теперь союзники и родственники.

Вардлок – шаманская песня, призывающая духов.

Вёлунд – божественный кузнец, назван «князем альвов».

Вёльва – в скандинавской мифологии пророчица, шаман мира мертвых. Также словом «вёльва» или «малая вёльва» могли называть женщину-пророчицу.

Вик – торговое место, первоначально не укрепленное. Вики находились, как правило, на стыках племенных территорий, вблизи важнейших торговых магистралей, занимали площадь гораздо большую, чем обычные города, имели нерегулярную застройку. Населены были представителями разных народов, торговцами и ремесленниками, причем в период торговых сезонов численность населения увеличивалось вдвое. К числу виков относились Хедебю в Дании, Бирка (Бьёрко) в Швеции, Дорестад во Фризии и другие. Расцвет виков приходится на VIII–X века, после чего их сменили королевские или княжеские города. Многие относят к викам и поселение в Старой Ладоге (начиная с середины IX века).

Вирд-кона (здесь) – (дословно «женщина-судьба») – ворожея, шаманка, посредница между героем (конунгом) и его небесной личной покровительницей (спе-дисой). Вирд-кону придумал автор, спе-дисы во множестве упоминаются источнкиами.

Восточный Путь – торговый маршрут от Скандинавии до Византии и арабских стран, проходил через Древнюю русь.

Гарды – «Города», скандинавское название Древней Руси (в основном северной ее части).

Герд – великанша, возлюбленная и супруга Фрейра. Также считается покровительницей лекарственных трав.

Гривна (шейная) – ожерелье, нагрудное украшение в виде цепи или обруча, могло быть из бронзы, серебра, железа.

Грид – помещение для дружины, приемный и пиршественный зал в богатом доме.

Грикланд – Византия.

Дверги – то же что темные альвы, подземные карлики, искусные в ремеслах.

Дирхем — то же, что шеляг.

Дисаблот — осеннее жертвоприношение в честь богов-покровителей урожая.

Дисатинг — весенний праздник в честь духов плодородия.

Дисы – волшебные девы, которым приписывается много разных функций: духи плодородия, покровительницы рожениц, богини судьбы. Могут быть как добрыми, так и вредоносными.

Дренги – молодые воины, сыновья бондов.

Ётун (иначе йотун) – злобный великан в др. – сканд. мифологии.

Ётунхейм – мир льда, страна ледяных великанов, один из девяти миров, составляющих мифологическую вселенную. Мог использоваться как обозначение крайнего севера, недоступного для людей.

Змей Мидгард, Змей Ёрмунганд – чудовище скандинавской мифологии, Мировой Змей, обвивающий всю землю по дну моря. Всплывет в час гибели мира.

Идунн – богиня, хранящая яблоки вечной молодости для богов.

Ингве-Фрё – шведское произношение имеи Ингве-Фрейра, прародителя королевского рода Инглингов.

Источник Мимира – источник мудрости, бьющий у корней Мирового Ясеня, в нем обитают норны (девы судьбы). В нем хранится правый глаз Одина, отданный за право выпить из источника.

Итиль – река Волга.

Йоль – праздник зимнего солнцеворота.

Каупанг – старинный город в Норвегии.

Кейсар – то есть цесарь, византийский император.

Корабельная сотня – административная единица Древней Скандинавии, округа, откуда в случае сбора ополчения собиралась команда корабля.

Лживые саги – саги фантастического содержания, сказки.

Локоть – мера длины, примерно 40–50 см в разных традициях.

Марка – 215 г серебра, мера веса и крупная денежная единица, но могла быть составлена из серебра любого вида (монеты, украшения, лом).

Мерямаа — Земля мери.

Месяц гои – с середины февраля (со дня полнолуния) до середины марта.

Мидгард (иначе Средний мир) – «среднее огороженное пространство», мир, населенный и освоенный людьми, примерно как «белый свет».

Миклагард (сейчас – Стамбул) – столица Византии (Греческого царства).

Мокрая Морось — название жилища богини Хель.

Морской конунг – предводитель дружины викингов на корабле, не обязательно королевского рода.

Мьёльнир – молот Тора, орудие, которым он сражается с великанами, причем после броска сам возвращается в руку хозяина.

Нифльхель — «мир тумана», мир тьмы, мрачной бездны, нижний мир.

Норны – богини судьбы в скандинавской мифологии. Обычно считается, что их три (Урд, Верданди, Скульд), но в принципе это «неразличимое множество». Главная из них – Урд, определяющая срок смерти человека.

Норрстрём – река, вытекающая из озера Меларен в Балтийское море, в древности была проливом между открытым морем и внутренней его часть (заливом).

Один – старший из богов Асгарда, мудрец, создатель рун, отец и предводитель прочих богов, считается богом мертвых и колдовства, покровителем мужских воинских союзов.

Осенние пиры – пиры по случаю наступления зимы и забоя скота, конец октября – начало ноября.

Перестрел – дистанция в 40 шагов.

Праздник Зимних Ночей – одна из ночей в конце октября, знаменующая переход к зимней половине года (в целом древнескандинавский год делился только на зиму и лето).

Пряслень – (иногда называют пряслице) – грузик на конце веретена.

Роздых — мера расстояния, 5–6 км.

Северные Страны – общее название всех скандинавских стран.

Северный язык – иначе древнесеверный, древнеисландский, иногда еще назывался датским, хотя на нем говорили по всей Скандинавии. В те времена отличий в языке шведов, норвежцев и датчан еще практически не было.

Середина Лета – у скандинавов праздник летнего солнцестояния, 21 июня.

Серкланд – дословно, Страна Рубашек, она же Страна Сарацин, обобщенное название мусульманских земель, куда скандинавы ездили за красивыми дорогими тканями.

Силверволл — здесь так называется цент скандинавского присутствия на верхней Волге (современное название Тимерево).

Скади – великанша, жена бога Ньёрда, лыжница и охотница.

Сотня серебра – очень крупная денежная единица, состояла из 120 эйриров. Сотню серебра стоил выкуп за убийство свободного человека или 30 коров. По весу это было свыше 3 кг.

Средний мир (Мидгард) – «среднее огороженное пространство», мир, населенный и освоенный людьми, примерно как «белый свет».

Старкад – мифологический персонаж, могучий богатырь.

Стуриман – главный на корабле, капитан.

Сулица – короткое метательное копье (в отличие от собственно копья, предназначенного для ближнего боя).

Тор — бог грома, победитель великанов.

Торсхаммер – «молоточек Тора», украшение – подвеска в виде молоточка, широко распространенное у скандинавов во всех местах их проживания.

Турсы – то же, что ётуны, инеистые великаны, противники Тора.

Умбон — железная выпуклая бляха в середине щита. Нужна была для удобства держать щит и для защиты кисти.

Уппсала — известный с V века город в Швеции, древний политический и религиозный центр, место пребывания конунгов.

Урд – старшая из норн, богиня судьбы.

Утгард – внешний мир «за оградой», внешнее пространство за пределами освоенного людьми. Примерно равно «темному лесу».

Фафнир – дракон, обладатель сокровищ.

Фелаги – компаньоны по торговому предприятию, совместно владели товаром, кораблем и так далее.

Фолькванг Валга.

Фрейр – бог плодородия и лета, податель урожая и мира.

Фрейя – прекраснейшая из богинь Асгарда, управляет плодородием, любовью, плодовитостью.

Фригг — старшая богиня скандинавов, жена Одина, покровительница брака и деторождения.

Фюльк – самостоятельная территориальная единица, «маленькое королевство». В древности в каждом фюльке был свой конунг.

Хазарское море – Каспийское.

Хангерок – предмет древнескандинавской женской одежды, нечто вроде сарафана, надевался на сорочку или на сорочку и платье. Скреплялся крупными узорными застежками, обычно овальной формы, на бретелях через плечи. К этим застежкам на шнурах или цепочках подвешивали разные мелкие предметы – ножи, ключи и так далее.

Харальд Боезуб – легендарный скандинавский король, живший в VIII веке. Завоевал множество стран, прожил 150 лет и погиб (от руки самого Одина) в величайшей битве всех времен и народов, устроенной им с целью достичь героической гибели.

Хёвдинг (сканд.) – человек высокого положения, вождь, глава чего-либо.

Хедебю – один из крупнейших датских торговых центров тех времен, вблизи усадьбы конунгов, сейчас Шлезвиг (Германия).

Хель – богиня смерти скандинавского пантеона, хозяйка мира мертвых, с лицом наполовину красным, наполовину иссиня-черным. Также страна мертвых в скандинавской мифологии.

Хирдман (hirðmenn) – именно это слово переводчики саг и переводят как «дружинники» – оно обозначало основную часть королевской дружины. Снорри Стурлусон называет их «домашней стражей» конунга. Здесь употребляется как название военных слуг вождя со скандинавскими корнями, не забывшего родной язык.

Хольмгард – в совр. литературе – Рюриково городище, поселение на Волхове близ Ильменя, со следами проживания богатой скандинавской дружины. Было основано в середине IX века (постройка укрепления произошла, по дендродатам, в 859–861 годах). Есть версия, что в ранних источниках (когда современного Новгорода еще не было) Новгородом именовалось именно Рюриково городище, но они с Новгородом никогда не были единым поселением (как и сейчас), и мне кажется сомнительным, чтобы два разных пункта могли по очереди или одновременно носить одно и то же имя.

Худ – капюшон с оплечьем, предмет скандинавского костюма.

Хускарл – «человека дома», всякие зависимые и полузависимые люди, составлявшие прислугу и охрану знатных людей. Слово употреблялось в значении «работники», «прислужники» и «домашняя стража», что тождественно русскому «отрок».

Шеляг – так звучало на русской почве скандинавское название серебряной монеты – «скиллинг». Сама эта монета – арабский дирхем, примерно 2,7 г серебра.

Эгир – морской великан, имеет девять дочерей.

Эйнхерии – воины, павшие в битвах и обитающие во дворце Одина.

Эйр – скандинавская богиня врачевания.

Эйрир – денежная единица (весовая), 27 г серебра.

Эмбла – первая женщина, созданная богами из дерева ивы.

Эриль — как считается в науке, так назывался специалист по составлению рунических заклинаний и изготовлению амулетов и рунических камней.

Примечания

1

Пламя волн – золото, лед ладони – серебро. (Здесь и далее примечания автора.)

2

Стихотворный текст заклинания – мой собственный, за основу взят перевод заговора из книги «Рунические заговоры и апокрифические молитвы» Л.Кораблева.

3

Фелаги – компаньоны по торговому предприятию, могли совместно владеть кораблем, товаром и так далее.

4

«Удар дверга» и тому подобное – обозначение внезапной боли, приступ болезни, что приписывали ударам со стороны невидимых вредоносных существ.

5

Мьёлль означает «снег».

6

«Могучей женой», наносящей невидимый удар, в таких случаях называлась валькирия, норна, диса или иной враждебный человеку дух женского пола.

7

Здесь и далее перечисляются имена (прозвища) Одина. Вегтам – Привыкший к пути.

8

Ханги – Повешенный.

9

Вавуд – Странник.

10

Видрир – Буреносец.

11

Хникар – Сеятель Раздора.

12

Свидрир – Покой Приносящий.

13

Устойчивое выражение, означающее «были убиты».

14

Пеннинг – наименьшая часть марки как меры серебра, 0,8 г.

15

Мара – ночное вредоносное существо, садится на грудь и на голову спящему, может задушить.

16

Боевой клич.

17

Имена Одина.

18

Месяц гои начинался в середине февраля.

19

Восточным у древних скандинавов называлось Балтийское море.

20

Эти дары предлагал Скирнир, посланец Фрейра, когда явился сватать Герд.

21

Считалось, что в ночь четверга дом может посетить Тор, поэтому производили тщательную уборку.

22

«Третий», одно из имен Одина (он имел братьев Вили и Ве).

23

Бурый (Бруни) – одно из медвежьих имен Одина.

24

День Фрейи у германцев – пятница.

25

Локи дочь – то есть Хель, хозяйка подземного мира.

26

Брага жил – кровь.

27

Псы Хрофта (Одина) – волки.

28

Озера лба – глаза.

29

Хугин и Мунин – имена воронов Одина.

30

Херьян (Воин) – еще одно имя Одина.

31

Херьефьётур – имя валькирии, означает «боевые оковы».

32

Стихотворный текст мой, за основу взяты «Речи дверга» из книги «Рунические заговоры и апокрифические молитвы исландцев» Л. Кораблева.

33

Имена валькирий, замеченных Вёлундом и его братьями за таким же купанием.

34

Династией Мунсё назывался род потомков Бьёрна Железнобокого, в это время обладавший королевской властью в Швеции; назван по островку в Озере (Меларен), где якобы похоронен Бьёрн Железнобокий.

35

Грима («маска»), Льота («ужасная») – имена великанш и типичные имена ведьм.

36

Известная метафора виселицы.

37

«Прорицание провидицы», пер. С. Свириденко.

38

Месяц гои – с середины февраля по середину марта.

39

«Сын – это счастье, хотя бы свете отца не застал он». (Старшая Эдда, пер. А. Корсуна)

40

Цитаты по переводу Циммерлинг А. В.

Content

Елизавета Дворецкая
Свенельд. Оружие Вёльвы

Часть первая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Часть вторая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Послесловие автора

Пояснительный словарь

Примечания