Исаак Зингер

Обманщик

Isaac Bashevis Singer

The Charlatan

© 2021 by The Isaac Bashevis Singer Literary Trust

© Н. Федорова, перевод на русский язык, 2023

© ИД «Городец», издание на русском языке, оформление, 2023

* * *

От издателя

Исаак Башевис Зингер – один из самых плодовитых писателей XX века, чье наследие охватывает огромное количество романов, рассказов, воспоминаний, детских книг и эссе. Он первый и пока единственный из пишущих на идише авторов удостоен Нобелевской премии по литературе (1978) – правда, Шведская академия читала его произведения только в английском переводе. Тридцатиоднолетний Зингер эмигрировал из Варшавы в Нью-Йорк в 1935 году, и его письма, относящиеся к этому раннему периоду, наводят на мысль, что он уже тогда понимал важность расширения своей аудитории за пределы литературного мира на идише. В конце 1940-х годов, когда готовился к публикации его первый переведенный на английский роман, «Семья Мускат», он настолько глубоко вникал в перевод, что машинописный текст переводчика полностью утонул в его поправках. Издатель Зингера Альфред А. Кнопф распорядился перепечатать текст – за счет автора, – и с тех пор до конца своих дней Зингер лично контролировал едва ли не каждый перевод и только после проверки отдавал его в набор. Он сделал перевод частью своей художественной практики: сначала писал на идише, затем вместе с переводчиками создавал английский текст, а позднее работал с журнальными и книжными редакторами, сокращая отдельные пассажи или добавляя по-английски новые. Он выстроил творческий процесс, начинавшийся на идише и кончавшийся на английском, то есть, по сути, работал как американский автор-билингва.

Промежуток времени от начала карьеры Зингера на идише до появления его книг на английском языке – между тем он продолжал писать на идише и впервые выпусками напечатал свое сочинение в газете «Джуиш дейли форвард» – обусловил значительную отсрочку выхода его произведений на английском языке. Материалов для перевода и публикации всегда было больше, чем мог реально принять литературный рынок. Выбирая, каким проектам дать ход, Зингер и его литературные консультанты – такие, как издатель, редактор и агент, – нередко учитывали тему его книги и насколько она соответствовала его публичному имиджу. А чтобы вообще рассматривать произведение, коллегам требовался английский перевод, так что на протяжении всей своей карьеры Зингер сам заказывал и контролировал переводы своих романов с идиша. Это обеспечило выход в свет целого ряда самых известных его романов – «Раб», «Враги. Любовная история», «Шоша» и др. Однако более противоречивые и дерзкие книги оставались в стороне. Так случилось с «Раскаявшимся», романом об ортодоксальности, переведенном на английский вскоре после газетной публикации на идише (1973), но напечатанном по-английски спустя десять лет. Зингеру удалось издать этот роман лишь в 1983 году, через несколько лет после получения Нобелевской премии, когда он, вероятно, уже мог рискнуть выпустить книгу на столь сложные темы. Впрочем, такая судьба выпала не всем неопубликованным произведениям Зингера.

«Обманщик» – печатавшийся выпусками в «Джуиш дейли форвард» с декабря 1967 по май 1968 года и, видимо, в скором времени переведенный – при жизни Зингера был отложен и по-английски так и не вышел. Рукопись перевода вкупе с несколькими другими неизданными работами была обнаружена в бумагах Зингера в Остине, в Центре гуманитарных исследований Гарри Рэнсома, – рабочий экземпляр с поправками, внесенными рукой Зингера, и названием, небрежно написанным вверху первой страницы. На идише роман вышел под псевдонимом Ицхок Варшавски, то есть Исаак из Варшавы, хотя те, что читали на идише, давно знали, кто автор: в 1955-м Зингер под именем Варшавски выпустил на идише несколько рассказов о своем отце, а годом позже опубликовал те же рассказы как сборник под авторским псевдонимом Башевис. «Обманщик» – один из двух романов, опубликованных под именем Варшавски; второй – это «Пена», впервые напечатанная в газете на идише непосредственно перед «Обманщиком» в июне – сентябре 1967-го и вышедшая в английском переводе незадолго до кончины Зингера в 1991 году. Оба романа – каждый по-своему – повествуют о сексуальных проблемах шестидесятилетнего мужчины, который, с одной стороны, ставит свое существование под вопрос, с другой же – ищет нервной щекотки доверительно-близких отношений и трудностей. Но если морально-сексуальное беспутство «Пены» изображено на фоне Варшавы рубежа XIX–XX веков, то действие «Обманщика» происходит в Америке в разгар Второй мировой войны. Иные из персонажей, едва сумевшие спастись из Европы, имеют некоторое представление о происходящем с их собратьями-евреями, но это лишь стимулирует их моральный и сексуальный разгул.

Среди романов Зингера «Обманщик» – один из самых безрадостных, хотя и один из самых волнующе-трогательных. Центральная фигура – человек по имени Герц Минскер, самостийный гибрид философа-экзистенциалиста, религиозного мыслителя и теоретика психоанализа, отвергающий все категории в пользу того, что он именует «исследованием человека», – мешанины из размышлений о человечестве и его устремлениях. Минскер не может завершить ни одну начатую им книгу, однако же кое-кто из евреев-эмигрантов, говорящих, как и он, на идише, считает его гением-неудачником, заблудшей душой из прославленной раввинской семьи, ведь он постоянно тянет деньги из жены, друзей и подруг, но имеет потенциал стать великим человеком. Минскера окружают люди не менее заблудшие – лучший друг-бизнесмен, часто оказывающий ему финансовую поддержку, жена этого бизнесмена, поэтесса-графоманка, жаждущая пробиться в мире литературы на идише, спиритка-домохозяйка, которая ради Минскера устраивает фальшивые сеансы, и его жена, живущая в постоянной депрессии, оттого что оставила в Польше мужа и детей и сбежала с Герцем в Америку. Роман прослеживает поступки этих и других персонажей, меж тем как Минскер превращает их и без того непростую личную жизнь в полный хаос.

«Обманщик» исследует знакомые зингеровские темы – эмиграцию, отчаяние, адюльтер и творческий ум – с сугубо личной точки зрения. Это шедевр экзистенциального страха, религиозных исканий и психологических импульсов, столкновение остатков традиции еврейских штетлов с манхэттенскими улицами Америки времен Второй мировой войны. Это роман идей, насыщенный еврейской иронией и укорененный в реальности Холокоста. Он выявляет, сколь необходимо людям отыскать в вере собственный путь вперед и сколько лжи они, чтобы выжить, внушают себе и другим. Зингер создает целый лабиринт персонажей, обрисованных с мрачным комическим реализмом, чтобы показать, какую цену человек платит за предательство. «Обманщик» в куда большей степени, чем любое из произведений Зингера, опубликованных при его жизни, напрямую затрагивает душевное нездоровье, депрессию и отчаяние. Кроме того, роман исследует проблему успеха, в том числе его опасности и сомнительность, воздействие эмоционального насилия, гнет эмигрантского опыта и неукротимую человеческую потребность в соблазне, фантазии и спасении. Выставляя на обозрение нездоровые элементы человеческого желания, которые движут человеческими отношениями и разрушают их, Зингер в «Обманщике» никоим образом не оправдывает сластолюбие, шовинизм или предательство. Этот роман о страсти и нарциссизме, об оптимизме и нигилизме отражает весь спектр эмоций и поведения и раскрывает парадоксальную связь между человеческой трагедией и жаждой жизни.

«Обманщик» – один из самых исповедальных романов Зингера, но все же это художественное произведение, плод писательской фантазии, а значит, читателям следует остерегаться прямых сопоставлений с жизнью автора. Тем не менее он затрагивает слухи об изменах Зингера, часто упоминаемых в книгах, статьях и документальных кино-и телефильмах о его жизни, в большинстве, однако, остающихся туманными и неподтвержденными. Точно известно, что в жизни Зингера не обошлось без определенных любовных историй. И, несомненно, недокументированных было отнюдь не мало. Однако же дело дошло до инсинуаций, что он якобы держал, по его собственному выражению, «гарем переводчиц», которые вдобавок были его любовницами. Конечно, мысль привлекательная, и на бумаге она звучала хорошо, хотя, пожалуй, во многом отражала стремление принять желаемое за действительное. Зингер обладал необычайно буйным воображением и в своих книгах зачастую воссоздавал и бесконечно варьировал одно и то же воспоминание. Это отчетливо заметно в рассказах о его варшавском детстве, где сходные эпизоды пересказываются с разными целями и трактуются по-разному в зависимости от жанра. Впечатление, что Зингер хвастает своей неразборчивостью, нередко коренится в его фантазии, а не в реальности. Без сомнения, он никогда не хранил верность жене и использовал свое положение, чтобы привлекать поклонниц, но в «Обманщике» читателей встречает художественное отражение его поступков, безжалостно самокритичное и уничтожающее. В романе вопрос верности выходит за пределы одного персонажа, за границы полов, являя собой совесть и сознательность человека, который предает не только жену, но каждого, кто любит его и кого любит он – в том числе и в особенности его самого.

Недавнее разоблачение многолетнего неправомерного сексуального поведения, домогательств и насилия со стороны лиц, облеченных властью, раскрыло также роль сексуальности в межличностных отношениях. Секс на рабочем месте – о нем не расскажешь, о нем молчали, и в итоге создалась среда, где реальные случаи насилия можно было проигнорировать или утаить. Культура, табуирующая ту или иную тему, оказывается не способна высказаться о насилии над собой. А вот Зингер, который никогда не претендовал на верность своим любимым, сумел описать в своих романах и эмоциональные импульсы, и цену неверности. Как размышляет в «Обманщике» Герц Минскер: «Психоанализ <…> в лучшем случае может поставить диагноз. Но не обеспечит лечение. Герц – яркий тому пример. Нет такого удовольствия, что бы решило его проблемы. Ему в жизни необходимо напряжение. Он должен испытывать кризисы. Заводить любовные романы. Гоняться за женщинами, как охотник гоняется за добычей. Каждый день должен приносить новые игры, новые драмы, новые трагедии и комедии, иначе он погибнет от духовной цинги». Конкретно в этих строках нет ни слова о психологическом или эмоциональном состоянии человека, о котором идет речь. Но оно в них присутствует, и Зингер, несмотря на собственные поступки (а может быть, как раз благодаря им), оказался способен не только описать это состояние духа, но и выразить моральный конфликт, какой оно создает для персонажа романа, и ущерб, какой оно наносит всем окружающим людям.

Литература на идише, то есть литература восточноевропейских евреев, всегда находилась на стыке Востока и Запада, соединяя литературные традиции всей Европы с семитскими основами своего алфавита и религиозных текстов. «Обманщик» являет собой художественное преломление этих традиций в персонажах, вовлеченных в наследственные культурные баталии – между Просвещением европейского толка, с одной стороны, и древней еврейской традицией – с другой. Это заметно во множестве религиозных цитат, которые Зингер нередко вычеркивал в окончательной редакции других своих произведений, но в машинописном экземпляре этой книги оставил пробелы для перевода. В оригинальном тексте на идише эти фразы приведены на древнееврейском и арамейском, и даже многие говорящие на идише, читая книгу Зингера, вероятно, в лучшем случае имели весьма смутное представление об их смысле. При подготовке рукописи к печати я перевел эти цитаты на английский, но оставил их без сносок – как в оригинале. Зингер включал свои религиозные познания в текст так же деликатно, как и свою трактовку западной философии и тонких нюансов человеческой души.

Стремление показать в литературе мрачные реальности представляет собой часть западной литературной традиции, и «Обманщик» не исключение. Ситуация, когда Эдип предпочитает на кушетке психоаналитика разобраться в своем отношении к родителям, вместо того чтобы убить отца и жениться на матери, способствовала бы улучшению реальности. Но сделала бы литературу бесплодной. Мы читаем литературу не только затем, чтобы найти образцы для подражания, но и затем, чтобы выработать язык для наиболее сложных аспектов нашего опыта в мире. В некотором смысле сам принцип психоанализа заключается в необходимости поговорить об Эдипе как о трагедии, а не претворять его трагедию в собственной жизни. «Обманщик» тоже исследует поступки и психические состояния, в реальности не всегда приятные или желательные. Но этот роман честно раскрывает как причины, так и последствия пренебрежения собственным эмоциональным и психологическим отчаянием. В жизни Зингер не был лоялен к очень многим людям, но если был вообще к кому-то лоялен, то к своим читателям, раскрывая в литературном вымысле этот аспект себя. Без вымысла, дающего нам возможность говорить о наименее привлекательных сторонах человеческой натуры и демонстрирующего цену ущерба, нанесенного себе и другим, наше общество так и останется лишено слов и образов, необходимых для обсуждения наиболее вредных его элементов. В очередной раз оно упустит возможность найти конструктивные способы выявить «духовную цингу», которая во все времена одолевала и одолевает столь многих.

Давид Штромберг, Иерусалим

Глава первая

1

По приезде все они твердили одно и то же: Америка не для меня. Однако мало-помалу устраивались не хуже, чем в Варшаве.

Моше – или Моррис Калишер – занялся недвижимостью и быстро смекнул, что здесь от специалиста требуется ничуть не больше, нежели дома, в Варшаве. Покупаешь дом и собираешь квартирную плату. Часть дохода используешь на ипотеку и на прожитие, а остального вполне хватало, чтобы выплатить первый взнос за другой дом. Главное – начать, и первый свой дом Моррис Калишер купил еще в 1935-м. Удача его не покинула.

Беженцы говорили, что в бизнесе Моррис Калишер как рыба в воде. Он по-прежнему любил черкать цифры на скатертях и записывать адреса на манжетах. И в манере одеваться оставался новичком-иммигрантом. Носил жесткие воротнички, рубашки с крахмальными манжетами, ботинки с гетрами – даже летом – и шляпу-дерби, хотя все это давным-давно вышло из моды. В черном галстуке всегда красовалась жемчужная булавка. По-своему он начал подлаживать Нью-Йорк под Варшаву.

Вместо того чтобы обосноваться в кафе «Бристоль» или в «Лёрз», Моррис Калишер стал завсегдатаем одного из кафетериев. Пил черный кофе из стакана, а не из кружки. Даже нашел человека, который его обслуживал, потому что терпеть не мог таскать подносы, он же не официант. Курил сигару, ковырял зубочисткой в ухе и прихлебывал черный кофе, а в голове меж тем роились планы. Н-да, улицы в Америке впрямь вымощены золотом. Надо только знать, как его извлечь.

Америка находилась на грани войны. Цены на товары стремительно росли, а получить кредит в банках было несложно. Моррис Калишер даже подсчитал, что рано или поздно акции пойдут вверх. По-английски он пока не говорил, но газеты уже читал и имел представление о происходящем на Уолл-стрит.

– Слушай меня и забудь свои глупости, – внушал он своему другу Герцу Минскеру. – Займись бизнесом, как все евреи. Запомни мои слова: надо лишь сделать первый шаг. Фрейдом на жизнь не заработаешь.

– Ты прекрасно знаешь, что я не фрейдист.

– А какая разница? Фрейд-шмейд, Адлер-шмадлер, Юнг-шмунг. Все это гроша ломаного не стоит. На эдипов комплекс даже луковицы не купишь.

– Если ты не перестанешь талдычить про психоанализ, нашим отношениям конец!

– Ладно, не собираюсь я лезть в твою науку. В таких вещах я профан, что правда, то правда, зато я человек практичный. В Америке необходимо измениться. Здесь раввин и тот должен стать бизнесменом. Ты можешь быть вторым Аристотелем, но, коли умрешь в чьей-то квартире, никто и внимания не обратит. Даже Мессии, приди он в Нью-Йорк, пришлось бы сообщить об этом через газеты.

Ростом Моррис Калишер был невелик, широкоплечий, с непомерно большими ногами и руками и очень крупной головой, в Польше таких называли рахитиками. На лысом черепе торчали редкие пучки волос. Высокий лоб, горбатый нос, толстые губы, короткая шея. На кончике подбородка Моррис Калишер оставил символическую бородку – знак, что не совсем отрекся от своего еврейства. Глаза большие, черные, навыкате – телячьи.

По происхождению он был хасидом и в юности учился в гурской ешиве[1] и в общине сохачевского раввина. Женился на девушке из богатой семьи, но через несколько лет жена умерла, оставив ему сына и дочь, которых Моррис нарек Лейбеле, в честь своего деда по отцу, и Фейга Малка, в честь ее бабки по матери. Правда, сами они называли себя Леон и Фаня. Леон учился в Швейцарии, в Цюрихе. И вот-вот станет инженером-электриком. Двадцатидвухлетняя Фаня, бывшая студентка Варшавского университета, записалась на несколько курсов в Колумбийском университете. Из отцовского дома она съехала, поселилась в отеле, потому что не могла ужиться с мачехой. Свое имя она американизировала и теперь звалась Фанни.

Вторая жена Морриса Калишера, Минна, клятвенно заверяла, что относилась к Фане лучше, чем родная мать. Всем ради нее жертвовала, а девчонка отплатила за добро злом. Моррис знал, это правда. Дочь выросла угрюмой, замкнутой, этакая еврейка-антисемитка. К отцу она относилась с откровенной насмешкой. И уже предупредила его, что за еврея замуж не пойдет, и Моррис Калишер впервые в жизни влепил ей затрещину. Вскоре после этого она и съехала. Каждую неделю он почтой посылал ей чек.

Сейчас он говорил Герцу Минскеру:

– Не хочешь становиться бизнесменом – открой практику. Сумасшедших в Нью-Йорке хватает.

– Тут нужна… эта… как ее… лицензия.

– Так ведь ты учился. Ты же ученик Фрейда.

– Нужно сдать экзамен.

– Разве для тебя это проблема?

– Английский мне дается с трудом. Вдобавок я не хочу тратить силы на дам с Парк-авеню. Это не мое.

– Чего же ты хочешь? Луну и звезды?

– Оставь меня в покое. Не могу я начинать карьеру в разгар всемирной катастрофы. Гитлер – это не шутки. Это сам архидьявол, сам демон Асмодей явился истребить последнюю искру света: с одной стороны он, а Сталин, да будет стерто его имя, – с другой. Если тебе по душе сравнения, то это война меж Гогом и Магогом. Камни с неба пока не падали, но что такое бомбы? В Польше евреи в страшной опасности. Кто знает, что случится здесь? В таких обстоятельствах я не могу сидеть и слушать жалобы скучающей американской кумушки, которая в свои семьдесят сокрушается, что сорок лет назад не обманула мужа! Прошу тебя, не зови меня психоаналитиком. Для меня это величайшее оскорбление. Словно нож в сердце.

– Боже сохрани, я вовсе не хочу тебя огорчать. Ты же знаешь, как я тебя люблю. Мне просто жаль твою жену. Каково ей так жить. Ведь, что ни говори, она привыкла к роскоши.

– Я ее не неволил. Она заранее знала, на что идет.

– Все-таки мужчины породой покрепче. Мы честолюбивы, у нас есть свои фантазии, свои… ну, скажем, глупости. Женщины больше зависят от мелочей. Вот окна у вас выходят на стену. И я тысячу раз предлагал тебе взять квартиру в моем доме. А теперь все уже сдано.

– Не хочу я, не хочу. И она тоже не хочет. Ты помог нам приехать сюда, и этого достаточно. Не хочу быть вымогателем. Кстати, сегодня она вышла на работу.

– О! Куда же?

– На фабрику.

– Дрянь дело. Это не для нее.

– Я ее не заставлял. Она сама так решила. Я ее обо всем заранее предупредил. А что еще можно сделать, кроме как предупредить? Ведь и сам ничего толком не знаешь. Вчера мне приснилось, что случился жуткий взрыв и все небоскребы рухнули. Все было настолько реально, будто произошло наяву. Эмпайр-стейт-билдинг раскачивался, словно дерево в бурю. Всего лишь сон, но он покоя мне не дает.

– Нью-Йорк им не разрушить.

– Почему? Иерусалим тоже был красивым городом. На все воля Божия. Обычно наверху решают в пользу варваров. Почему на сей раз должно быть иначе? Может, в самом деле настал конец света.

– Но покуда жизнь должна продолжаться. Я закажу тебе стакан кофе с пирогом.

2

Герц Минскер был высокого роста, стройный, бледный, на год-другой моложе Морриса Калишера. Длинные каштановые волосы вокруг плешивой макушки. Все в нем какое-то узкое: череп, нос, подбородок, шея. Лоб высокий, раввинский. Серые глаза за стеклами роговых очков смотрели полувстревоженно-полуудивленно и как бы не вполне сознавая, где он или с кем говорит. Годами он кочевал из одного большого города в другой: Варшава, Берлин, Париж, Лондон – и, где бы ни был, совершенно не умел ориентироваться. Никогда не знал, как пройти к гостинице, где остановился, или к трамваю, который довезет его до дома. И ни на одном языке, кроме идиша и крох древнееврейского, говорить толком не научился, хотя писал книги на немецком, французском и русском и учился в нескольких университетах, не получив степени.

Моррис Калишер прозвал Минскера вечным школяром. Минскер всегда ходил с портфелем, набитым книгами и рукописями. Без конца делал записи в блокноте. Словно бы годами работал над каким-то шедевром, который поразит мир, однако пока что ни к чему не пришел.

Кочуя из города в город и копаясь во всевозможных библиотеках и архивах, Герц Минскер умудрился четыре раза жениться, а заодно затевал неведомо сколько любовных шашней.

Моррис Калишер познакомился с Герцем Минскером, когда тот еще носил цилиндр и пейсы до плеч. Отец Морриса Калишера обращался за советом к отцу Герца Минскера, пильзенскому цадику[2], слывшему упрямцем и каббалистом. Трижды он женился и трижды разводился. Герц родился в первом браке, и где-то у него были братья и сестры, которых он никогда не видел.

За долгие годы Моррис Калишер и Герц Минскер то расходились, то опять сближались, потом снова расходились и вновь встречались в одной из европейских столиц. И всякий раз, когда Моррис Калишер встречал Герца, тот находился в сложном положении. У Герца была примечательная способность попадать в передряги, для других совершенно непостижимые. Он влезал в долги, которые – если их не вернуть – стоили бы ему жизни. При встрече с Моррисом Калишером он всякий раз похлопывал его по руке и восклицал: «Тебя просто послало небо! Я все время думал о тебе. Это судьба!»

Он качал головой и возносил очи горе́. Либо у него не было денег, либо истек срок действия паспорта или визы, либо он где-то в гостинице забыл рукопись, либо кто-то по неведомой причине донес на него в полицию и ему грозила депортация. Главным источником неприятностей был тот факт, что родился Герц Минскер в России, куда его отец временно бежал, и после русской революции в силу целого ряда формальностей и сложностей он жил по нансеновскому паспорту[3]. Был человеком без гражданства. Вечно забывал возобновлять визы и всюду жил нелегально. Заводил романы, использовал вымышленные имена. Где-то в Варшаве у него была дочь. В Авиньоне он крутил роман с армянкой, вдовой еврея-сефарда, она забеременела и родила ему сына.

Обычно Герц Минскер говорил о себе так: «Я обманщик! Тебе, Мошеле, известна эта горькая правда».

Но Моррис Калишер знал также, что Герц Минскер – ученый, специалист по философии и, на свой лад, большой знаток языков. У него есть письма от Фрейда. В свое время предисловие к работе Герца Минскера, которая так и не вышла в свет, написал Бергсон. Герц был знаком с Альфредом Адлером, Мартином Бубером и целым рядом других мировых знаменитостей. Моррис Калишер видел его статьи в еврейских антологиях, в немецких и французских публикациях.

Моррис Калишер гордился отличной памятью – он до сих пор дословно помнил многие страницы Гемары, однако Герц каждый раз поражал его своей эрудицией. Он без преувеличения знал Талмуд наизусть. Помнил целые разделы Книги Зоар, цитировал стихи древних греков и латинян. А если говорить о хасидизме, Герц знал каждого цадика от Баал Шем-Това по сей день.

Моррис Калишер всякий раз диву давался: каким образом мозг способен вобрать столько сведений? И как такой ученый и философ может путаться с женщинами всех мастей и увязать в неприятностях, как какой-нибудь дурень? Загадка усугублялась тем, что сам Герц считал себя человеком религиозным. Он создал себе нечто вроде индивидуальной религии. Курил в Шаббат, но постился в День всепрощения; ел некошерное, но надевал филактерии; очень высоко ценил Иисуса, но был склонен к анархизму. Однажды Моррис Калишер сказал Минне: «Кто таков Герц Минскер, ведомо лишь Всевышнему. И порой я сомневаюсь, что даже Ему».

Герц Минскер приехал в Нью-Йорк в 1940 году и привез с собой жену, которая в Варшаве оставила мужа. Моррис Калишер знал ее мужа – успешного коммерсанта, человека благородного, отпрыска богатой семьи. Впрочем, Моррис Калишер уже привык не задавать Герцу Минскеру вопросов.

В Нью-Йорке Герц плутал точно так же, как и в других больших городах, и заработать здесь на жизнь оказалось для него еще труднее. С самого первого дня он жаловался, что нью-йоркская атмосфера повергла его в шок. Хоть убей, не мог он отличить Верхний Манхэттен от Нижнего, а когда ехал на метро, всякий раз совершал нелепые ошибки, в которых даже оппонент Фрейда усмотрел бы воздействие подсознательного – противоречие сил, подрывавших его изнутри.

Его буквально преследовали всевозможные злоключения. Он забывал портфель в лифте. Потерял очки, каких, по его утверждению, в Нью-Йорке не сделаешь. В свое время мог без труда получить иммигрантскую визу в Соединенные Штаты. Но вместо этого приехал туристом, и теперь визу надо было продлевать. Чтобы получить постоянную визу, пришлось бы сначала ехать в Канаду или на Кубу. Но для поездки туда опять-таки требовалась виза.

Сейчас пуэрториканец, который мыл в кафетерии полы и которого Моррис Калишер выбрал себе в официанты, принес Герцу Минскеру яичное печенье и стакан кофе. Герц закивал головой и зашевелил губами, будто читая благословение.

– Я не голоден и пить тоже не хочу, – сказал он.

– Ничего, тебе не повредит.

– Какой смысл набивать желудок? – произнес Герц, обращаясь не то к Моррису Калишеру, не то к себе. – Я завидую Ганди. Он единственный мудрец нашего времени. В конце концов этот человек вообще перестанет есть. Еда – дело коров. Любовь – нечто совсем иное. Ее сущность духовна. Вот почему я не верю во все эти правила. Дух не обуздаешь. Истина в том, что мужчина может любить десяток женщин и быть верен каждой всем сердцем и всей душой. Люди не могут признать сей факт, ведь он отдает пацифизмом. Потому-то они так любят войну.

– А при чем тут вообще все это?

– Тут существует связь.

3

Моррис Калишер надолго в кафетерии не задержался – у него была встреча с каким-то лавочником. Он предложил Герцу выйти вместе, тогда он оплатит и его чек, но на сей раз Герц отказался.

– Посижу еще немного, – сказал он.

– И что думаешь делать? Прочтешь молитву над рисовым пудингом?

– Хочу кое-что записать.

– Что ж, воля твоя. Вот, держи парочку долларов. Сам расплатишься по чеку.

– Мне не нужны деньги.

– Бери, бери! Никогда не зарекайся! – пошутил Моррис Калишер. – И не забудь, ты и твоя милая жена приглашены на завтрашний вечер. Минна уже столько всего накупила…

– Спасибо.

– Не потеряй чек, ведь коли потеряешь его здесь, придется тебе покончить с собой.

Моррис Калишер пошел к выходу. По дороге вручил пуэрториканцу четвертак. И сказал себе: «Блестящий человек, но и неудачник первостатейный. Как бы не влип куда здесь, в Америке, а то ведь дорого заплатит».

Прежде чем покинуть кафетерий, Моррис Калишер украдкой оглянулся. Герц уже достал из нагрудного кармана блокнот и авторучку и торопливо что-то черкал на странице. Писал он вот что: «Лейбниц ошибался. У монад есть окна. И даже ставни». Слово «ставни» он трижды подчеркнул.

Герц полистал блокнот. Одна страница была заполнена телефонными номерами. У него была необъяснимая привычка записывать номера буквами идиша, а имена помечать только инициалами. Он прошел к телефону, бросил монетку, набрал номер.

И тотчас услышал женский голос:

– Bitte? Proszę? Алло?

– Миннеле, это я.

Секунду оба молчали.

– Ты где? – наконец спросила Минна.

– В кафетерии. Привет тебе от мужа. Он ушел, а я остался. Пошел встречаться с каким-то лавочником.

– С каким лавочником?

– Я не спрашивал.

– Зайдешь?

– Вообще-то несколько рискованно.

– Поспеши. Я видела странный сон. С тех пор как ты появился в моей жизни, меня преследуют безумные сны! Мне приснился День радости, и я махала ивовыми ветками. Одна никак не хотела сбросить листья. Я махала изо всех сил, но они не опадали. Глядь, а она прямо на глазах превращается в пальмовую ветку с плетеной подставкой для мирта и прочего. Я держу в руках этрог[4] и вижу свою мать, да почиет она с миром, одетую в белое. И лицо у нее тоже белое. Не как у живой, но как у покойницы. Я испугалась, а она говорит: «Миннуш, откуси верхушку плода».

– Ты откусила?

– Нет, я проснулась.

– Все это связано со мной.

– А то я не знаю! Ты повсюду. Разговариваю с ним, но на самом деле с тобой. Иногда мне кажется, будто я и говорю, как ты. Даже опасаюсь, как бы он не заметил, но у него в голове один бизнес. Этот человек хочет стать в Америке миллионером, вот что я тебе скажу. Прошлой ночью он до часу не спал, все рассказывал про свои сделки. Фабрику открыл.

– Было бы жаль бросить такого мужа.

– А что я имею от его денег? Иди сюда. Каждая минута на счету.

– Я возьму такси.

– Поцелуй меня! Вот так! Еще раз! Не жадничай!

Герц Минскер повесил трубку. Поспешно открыл дверь телефонной будки, чтобы впустить немного воздуху. Почесал баки.

– О-хо-хо, опять я заварил кашу! – пробормотал он и подвел пророческий итог: – Меня ждет падение!

Внутри его постоянно высказывалось некое другое существо, этакий язвительный моралист. Герц Минскер называл его «мой проповедник», в честь ангела, который посетил ночью великого талмудиста раввина Иосефа Каро[5].

Герц принялся искать в заднем кармане монетку. Он обещал позвонить Аарону Дейхесу, художнику, но мелочи не нашлось. «Ладно, позвоню из дома Морриса», – решил он.

Он вышел из будки, шелковым платком утер пот. Хотя все эти годы Герц Минскер мыкал нужду, одевался он дорого. Считал, что покупать дешевую одежду невыгодно, поскольку по натуре был аккуратистом и мог годами носить один костюм. И ботинки его тоже не ведали износу. На нем был серый пиджак, лакированные туфли, широкий артистический галстук и широкополая велюровая шляпа.

Взяв портфель, он направился к выходу и к кассиру. Но внезапно остановился, сообразив, что чека нет. Вернулся к столику, но чека там не нашел. «Впору застрелиться», – подумал он.

Прошел к телефонной будке, но там звонили, пришлось ждать. Герц Минскер уже много лет не носил бороды, но сохранил привычку скрести подбородок и грызть несуществующие волоски. «Я же отрываю себя от этого мира и от близких! Моррис этого определенно не заслуживает. Тьфу!»

Будка наконец освободилась, и Герц Минскер нашел на полу свой чек. Расплатился и вышел на улицу. Быстро поймал такси, назвал водителю адрес Морриса Калишера.

Сидя в машине, Герц Минскер размышлял о резонах, по каким живешь с женщиной. Брак – вопрос социального окружения. Официальные узы не более чем условность. В их основе всего лишь принцип собственности, пережиток времен, когда жена считалась чем-то вроде вола или осла. Но с тех пор как рабство отменили, жена уже не была чьей-то собственностью. Герц многие годы тосковал по такой, как Минна. Помимо всего прочего, она готова действовать ради него. Броня как женщина, увы, была сломлена. «Я совершил ошибку! Ужасную ошибку! Хотя, по крайней мере, спас ее от смерти. В Польше она наверняка бы погибла».

Такси остановилось. Моррис Калишер жил на Бродвее, в районе Семидесятых улиц. Герц Минскер расплатился с водителем и на лифте поднялся наверх.

Во многом совершенно беспомощный, Герц Минскер весьма наторел в вопросах любви. Он всегда желал женщин, и физически, и духовно. Невзирая на сложности собственного положения, был постоянно готов к новому шансу. Это был его опиум, его карты, его ви́ски. Герц Минскер полагал, что у каждого индивида есть главная страсть, ради которой отбрасываются все принципы и убеждения. Эта страсть номер один, по сути, судьба. Как говорил Ницше, она по ту сторону добра и зла.

Минскеров психоанализ следовал тем же курсом: отыскать у пациента его страсть номер один, которую совесть в силу ряда причин и запретов иной раз отвергала. И отнюдь не всегда это был секс или жажда власти. К тому же в среднем возрасте случалось, что страсть номер один становилась номером два, а страсть номер два – номером один. Возникала своего рода душевная менопауза, порождавшая ужасный кризис, поскольку обе страсти единоборствовали за первенство.

Он позвонил, и Минна тотчас открыла. Стояла, глядя на него, пухленькая, среднего роста. Черные волосы собраны в пучок, в ушах покачивались длинные серьги. При угольно-черных волосах она была светлокожей. Черные глаза, длинноватый нос, полные губы. На шее старомодная цепочка с подвеской, доставшейся ей в наследство от бабушки. Бюст слегка великоват, но Минскеру нравились большие груди. Руки и ноги мягкие и нежные – раввинские руки.

По женским стандартам Минна была женщина ученая. Знала древнееврейский и писала стихи на идише, которые издатели – до сих пор – отвергали. Порой даже писала пейзажи. Говорила она наполовину как современная дама, наполовину как ребецин[6].

– Наконец-то! Ну что ты стал? Входи. Рада тебя видеть!

И она раскрыла объятия.

4

Они долго целовались – губы влекли – и стояли как бы в безмолвной молитве, погруженные в благочестие любви. Руки Минскера лежали на бедрах Минны, словно на кафедре. Хотя по многим аспектам он расходился с Фрейдом и чувствовал, что Фрейдовы теории изобилуют ошибками и недоразумениями, но все же признавал, что либидо играет огромную роль – пусть и по совершенно иным причинам, нежели те, что выдвигал Фрейд. В сущности, Фрейд на свой лад был рационалистом. В человеческих эмоциях ему виделись не более чем пережитки первобытности, камень преткновения для культуры. В этом плане он был близок Спинозе, который считал эмоции едва ли не избыточными, этакой накипью творения. Минскер был и остался каббалистом. Каббала – вот подлинный пантеизм. Злой дух целиком и полностью относителен.

Немного погодя Минна оторвалась от него.

– Ох, я уже совершенно задохнулась!

Лицо у нее разрумянилось, по-молодому, как у девушки после первого поцелуя.

– Ты долго можешь вот так целовать? До скончания века?

– Тебя? Вечно.

– Ладно, входи, садись. После встречи с тобой мне хочется жить вечно.

– Вообще-то человек и живет вечно.

– Это ты так говоришь. Но когда видишь, как кого-нибудь хоронят, впадаешь в депрессию. Только вчера я ходила на похороны. Одной старой девы. Она вообще не знала любви. Какой смысл столько лет жить в одиночестве?

– Кому как на роду написано.

– Да, ты прав. Все предопределено. Оглядываясь на свою жизнь, я буквально вижу руку, что вела меня. Пока не появился ты, все стало как-то сереть. У меня вдруг пропала всякая надежда. Но потом мне был послан ты. Как только увидела тебя, я сразу поняла: вот оно. Я написала новые стихи.

– Прочти мне.

– Здесь, в передней? Идем.

Хотя Минна писала стихи, занималась живописью и читала серьезные книги, с домом она управлялась великолепно. Моррис Калишер восхищался ее домовитостью. Первая его жена всегда была весьма неряшлива, притом что держала прислугу, и не одну. Минна держала единственную прислугу, которая приходила дважды в неделю, но в доме все сверкало. Герц Минскер тоже восхищался Минной. Сравнивал ее кухню с аптекой. Полы в комнатах блестели как зеркало. Свежие цветы в вазах источали сильный аромат. Снаружи царил зной, однако здесь было прохладно и дышалось легко. Окна выходили не на улицу, а во двор.

Минна взяла Минскера за руку и провела в столовую.

– Что тебе дать?

– Тебя самое, и только.

– Апельсиновый сок со льдом? Может, холодного компота? Или булочку с ягодами и кремом?

– Ничего не надо. Я только что поел.

– Чего ты боишься? Люди вроде тебя не толстеют.

– Я сыт.

– Рядом со мной ты всегда должен быть голоден.

– Не могу я сейчас ни пить, ни есть.

– Ладно, может быть, попозже. Стихи тебе не понравятся. Но они создают настроение. С тех пор как ты рассказал мне про автоматическое письмо, я начала писать автоматически. Кладу руку с карандашом на бумагу, и все происходит как бы без моего ведома. Ты будешь смеяться, но мне хочется писать зеркально – слева направо, как иноверцы.

– Может, контроль у тебя?

– Это что за напасть?

Минскер объяснил, что контроль – это духовный посредник. Затем Минна прочитала ему стихи.

– Превосходно! Шедевр!

– Ты так говоришь. Издатели опять вернут со штемпелем «отклонено».

– Будем издавать собственный журнал.

– Ладно, на все воля Божия. С тобой я что угодно сделаю. Раз ты хочешь журнал, будет тебе журнал. Звучит, наверно, банально, но ты подарил мне крылья. Я иногда читаю стихи Моррису, просто чтобы услышать, как они звучат в моем собственном прочтении. Ему нравится, но он не знает почему. Для него все наука: и сочинение стихов, и ведение бухгалтерских книг. Он милый, но примитивный. С тех пор как встретила тебя, я не могу понять, как жила с ним столько лет и даже терпела выходки его дочери. Слава богу, она от нас съехала. Если она, боже упаси, вернется, я соберу вещи и сбегу. Чем тебе понравились стихи?

– Верой.

– Да, я верующая. Всегда была верующей. Но благочестие Морриса меня раздражает. Так можно, а так нельзя. Ладно, но то, что делаем мы, безусловно грех.

– Для одного грех, для другого же благодеяние.

– Меня это мучает. Я не могу смотреть ему в лицо. Добро бы я изменяла мужу, который был ко мне жесток, как тот другой, Кинский, но разве Моррис виноват, что нет у него твоей духовности? Ты для него как величайший раввин. Он так тебя расхваливает, что порой мне просто невмоготу. По правде, он все время говорил о тебе, еще до твоего приезда в Америку, и я дождаться не могла твоего появления.

– Впервые слышу.

– Я уже говорила тебе.

– Что ж, мужчины часто так делают. Да и женщины тоже. Когда-то у меня была подружка, которая день и ночь говорила о своей подруге. Та училась в Италии, и моя девушка писала ей длиннущие письма обо мне. Результат не заставил себя ждать – ведь это вроде как сватовство. Горячее желание разделить любовь.

– У меня, слава богу, такого желания нет. Я хочу обладать тобой единолично. Наверно, я эгоистка.

– Рахиль и Лия эгоистками не были. Одна отдала Иакову Валлу, другая же – Зелфу.

– И он согласился, этот праведник? Ох, Герц, что же нам делать?

– Ты знаешь что.

– Я хочу быть с тобой. Только с тобой. Как ты поступил со своей женой?

– Она пошла работать на фабрику.

Минна покачала головой, как бы говоря «нет».

– Что за фабрика?

– Просто фабрика. Сетки для волос или что-то в этом роде.

– И ты ее отпустил?

– Она сама так решила.

Минна задумалась:

– Знаешь, Герц, я завидую, что ты ее муж, но работа на фабрике не для нее.

– Я ее не заставлял.

– Нам надо рассмотреть ситуацию в целом и трезво все обсудить. Ой, завтра вы у нас ужинаете.

– Она вернется домой только к шести, – сказал Герц.

– Ну, я не уверена, что она выдержит больше одного дня. Я тоже пыталась устроиться на работу, когда приехала сюда, но в Америке, когда женщина ищет работу, к ней относятся еще хуже, чем в Польше. Бедность тут – самый страшный позор. Один учитель как-то рассказал мне, что изучал с детьми Пятикнижие и кто-то из мальчиков спросил у него, получал ли Моисей жалованье или имел собственный бизнес. Вот тебе Америка. И каков же подлинный ответ?

– Они питались манной.

– Да ладно. Ты – моя манна. Я тебя съем. Расскажу Моррису. Ты слушаешь или нет? Что он со мной сделает? Я тоже вправе любить кого-нибудь.

– Ничего не предпринимай без моего ведома!

– Чего ты боишься? С кнутом он на тебя не пойдет. Если ты вправду любишь меня, то должен найти выход. В Америке мы не пропадем. На худой конец, я тоже кое-что умею.

– Что, например?

– Торговать недвижимостью.

Глава вторая

1

Было без малого пять, когда Минскер покинул дом Морриса Калишера. Утром Бродвей казался свежим. Фрукты, выставленные перед магазином, и те выглядели только что сорванными, каждый плод словно покрывала роса. И улица была с виду довольно чистой. Но сейчас Бродвей как бы изнемог от зноя, устал жариться на солнце. Мостовые усеяны вечерними газетами, которые – хотя только что вышли – уже утратили новизну. Воздух пропах бензином. Душная вонь поднималась из решеток метро, словно из подземного крематория. Визжали покрышки автомобилей. Люди уныло плелись по тротуарам, рубашки мужчин обвисли, платья женщин промокли от пота. В оловянном небе рокотал одинокий аэроплан. Возле киоска, декорированного искусственной травой и узорами из кокосовой скорлупы, толпы прохожих освежались холодными напитками. Газетчики выкрикивали заголовки о разбомбленных городах, уничтоженных поселках, побежденных армиях. Линия Мажино, на которую французы и все цивилизованные народы возлагали столько надежд, уже была прорвана. Теперь ее пушки целились в противоположном направлении.

Минскер прошел несколько шагов, остановился, продолжил путь. «Это Америка? – спросил он себя, будто только что спустился по трапу. А немного погодя добавил: – Это мир? Это я?»

Что-то внутри его смеялось. Мальчиком он мечтал стать вторым ребе Нахманом, Брацлавским цадиком. Постился, глотал еду не жуя, ждал прихода Мессии или сам хотел стать Мессией.

– Я просто подлец! – сказал он вслух. – По сравнению со мною Шаббетай-Цви сущий праведник.

Свидание с Минной принесло ему удовлетворение, какого он с давних пор не испытывал. Священные слова она пересыпала непристойностями, говорила вещи, возбуждавшие его дух. Подобно ему, она являла собой странную смесь безгрешности и нечистоты. Встреча с нею была религиозным переживанием.

Но когда возбуждение улеглось, пришла депрессия. Все причины, какие он изобретал, чтобы согрешить с женой Морриса Калишера, развеялись как дым. Все клятвы и обещания, какие они давали друг другу в минуты страсти, казались пустыми словами. Он жил в Америке по туристической визе. Не имел работы. Фактически существовал на то, что давал ему Моррис Калишер. Броня ради него оставила мужа и двоих детей. Плакала по ночам. Пошла работать, чтобы слать им посылки в оккупированную нацистами Варшаву.

Где предел его злодействам? Намного ли он лучше Гитлера? В сущности, Гитлер – итоговая сумма миллионов анонимных мерзавцев вроде Минскера. Простая арифметика.

Жарища, но его пробрала дрожь. Он остановился у витрины магазина с ортопедическими ботинками и пластмассовыми муляжами изувеченных ног, готовый прямо здесь и сейчас обдумать свою проблему и принять решение. Самоубийство? К этому он пока не готов. Жажда жизни и стремление увидеть конец всемирной драмы превозмогали все фантазии. Необходимо получить постоянную визу. Найти какую-нибудь работу. Тянуть деньги из Морриса Калишера – позор, терпеть который ему совершенно невмоготу. Он слышал, что иные беженцы шли работать на верфи или на заводы боеприпасов, но сам физическим трудом никогда не занимался. Его там засмеют. Кто-то посоветовал ему писать для еврейских газет, но идиш, каким они пользуются, изобилует английскими выражениями, и каждую мысль надо перекраивать под читателей. К тому же он им не подойдет. В заметке, сообщавшей о его приезде, ему фактически нанесли оскорбление. Имя и фамилию переврали до неузнаваемости. Такова его судьба – не успел он добраться до места, а уже нажил врагов. Сплошная загадка, от начала и до конца.

Герц Минскер продолжил путь, поглядывая на все витрины, на все проезжающие мимо грузовики. Чего только в Америке не продают! В магазинах и обувь, и рубашки, и белье, и пироги, и опять обувь, опять рубашки. На грузовиках надписи: «Прачечная “Линкольн”», «Офисная мебель», «Мэйси», «Филлипс-ойл», «Резиновые продукты Коэна». «Кто такой этот Коэн? – спросил себя Минскер. – Каким образом он этак наторел в резиновом производстве? Отец-то его был, поди, судебным приставом где-нибудь в Эйшишках». Все и каждый нашли себе ремесло либо иное занятие. Жили добропорядочной жизнью: женились, растили детей, а теперь имели зятьев, невесток, внуков и грузовики, которые водили другие. Когда такой вот Коэн умирал, его жена наследовала миллионы плюс страховку жизни и вскоре сочеталась браком с каким-нибудь мистером Леви. На Рош-ха-Шана[7] мистер Коэн садился в свой лимузин, ехал в синагогу, читал молитву в память об отце и жертвовал тысячи долларов на Святую землю. Пусть бедные евреи обрабатывают землю в Палестине.

«Нет, я бы не мог стать Коэном! – воскликнул про себя Герц Минскер. – В тот миг, когда родился на свет, я увидел все тщеславие из тщеславий. В пять лет я уже думал так же, как думаю сейчас. Это истинная правда. Я питался молоком матери и задавал вечные вопросы».

Герц Минскер шагал в направлении жилых кварталов. «История с Броней в самом деле была безумием, – не то бормотал он, не то думал. – Я все для себя уничтожил».

На Девяносто Шестой улице он вспомнил, что Броня велела ему купить фунт фарша. Теперь, когда пошла работать, готовить ей придется на скорую руку. Но где же тут мясная лавка? Может, где-нибудь дальше? Через дорогу он заметил лавку кошерного мясника. «Пусть будет кошерное, какая разница?» Он вошел в лавку, и в нос тотчас ударили запахи мяса, крови и жира. В витрине висели куры с разрезанным горлом и остекленевшими глазами. При виде подобной картины Минскер всегда нервничал. Раз-другой он пытался стать вегетарианцем, но даже тут ему недоставало силы воли. Через несколько недель, в лучшем случае через несколько месяцев он опять ел мясо, хотя считал это отрицанием гуманизма и религии, стыдом и позором всего человечества. Совесть так мучила его, что он даже спать не мог. «Что ж, я – тряпка! Самая настоящая тряпка!»

Но Броня, придя домой и не найдя свой фунт мяса, устроит скандал. Ее до́лжно пожалеть, как голодную львицу или волчицу. В конце концов, виноват Бог, ведь Он сотворил животных, которым, чтобы выжить, надо убивать. О выборе здесь и речи нет. Либо принимаешь посыл, что так назначено высшими силами, либо – что в вышних сферах царит бюрократия, в точности как сказано в Псалтири: «Бог стал в сонме богов; среди богов произнес суд. Доколе будете вы судить неправедно?»

Минскер миновал Сотую улицу и через несколько кварталов свернул налево. Быстро глянул на Гудзон, который тянулся золотисто-серебряной лентой и отсюда казался узким, загустевшим и усталым от течения и бесконечных повторений – от тех же вещей, что свели с ума Ницше. Лифтер Сэм, краснолицый, с пьяными глазами. Он искал утешения в бутылке виски. Мать и бабушка закатили в лифт детскую коляску. В ней на розовой подушке лежала маленькая девочка. Кто-то растит новую Броню, свеженькую Минну. Как ни странно, ребенок не сводил глаз с Минскера. Улыбнулся ему беззубым ротиком и даже помахал ручкой. Мать и бабушка рассмеялись. Когда они выкатили коляску на пятом этаже, малышка вроде как помахала на прощание. Бабушка заметила Герцу:

– А вы пользуетесь большим успехом у женщин.

Минскер кивнул. Из вежливости хотел что-нибудь сказать, но в этот миг забыл те крохи английского, какие усвоил из словарей и из чтения шекспировской «Бури».

2

Своей квартиры у Герца и Брони не было. Они жили у вдовы, миссис Бесси Киммел, дантистки, которая увлекалась теософией, спиритизмом, автоматическим письмом, автоматической живописью, а также фотографированием призраков. Миссис Киммел владела большой квартирой. У Герца и Брони была отдельная комната и привилегии на кухне. Минскер познакомился с миссис Киммел на сеансе где-то в районе авеню Сентрал-Парк-Уэст. Из Европы он привез рекомендательные письма, адресованные нескольким ученым-психиатрам в Нью-Йорке. Но в рекомендациях не нуждался, поскольку в этих кругах его знали. Он опубликовал в американских журналах ряд статей по каббалистике, о диббуках[8] и демонах, а также об истории дома с привидениями, которую расследовал лично. Читатели оккультных журналов имен не забывают.

Сейчас миссис Киммел дома не было, но у Минскера был свой ключ. Квартира дышала особой атмосферой. Минскер ощутил ее, едва открыв дверь. Здесь, посреди нью-йоркского гвалта, царила неестественная тишина. Дверь и стены едва ли способны создать такую изоляцию. Можно верить или не верить в медиумические силы миссис Киммел, однако в этой квартире витал ее дух. Чувствовалось и реальное присутствие иных сущностей. Ты буквально слышал томительное безмолвие сил, жаждущих заговорить, но обреченных на молчание. И это не игра воображения, твердил себе Герц Минскер. Ведь квартира полна электромагнитных лучей, несущих всевозможные дурацкие песенки, пустую коммерческую рекламу, джаз, нацистскую и коммунистическую пропаганду и невесть что еще, и все это было готово тотчас стать слышимым, когда кто-нибудь включит радио, – так почему бы здесь не быть и другим вибрациям? Поскольку время и пространство суть иллюзии и категории разума не имеют внешней субстанции, все это было в пределах возможного. Неудивительно, что Кант верил в Сведенборга и его чудеса.

Коридор был сплошь увешан автоматическими рисунками миссис Киммел: расплывчатыми силуэтами, фигурами птиц, масками, туманными лицами, восточными одеяниями, смутными вереницами платьев. Было здесь и изображение некоего животного с мордой свиньи и множеством глаз, похожего на Ангела смерти. Со стен глядели фантастические птицы, полулюди-полузвери, цветные мозаики, напоминавшие одновременно цветы и опухолевые разрастания. Миссис Киммел выработала собственную догму. Черпала из всех источников. Говорила с уверенностью, которая просто поражала Минскера. Рассказывала ему, как пришла к оккультизму. В детстве у нее был туберкулез, а вдобавок опухоль в почках. Доктора от нее отказались, но Бесси решила построить себе новый организм. Силой воли она реконструировала свое тело и снабдила его новыми органами, вроде как поменяла в комнате мебель. Дня не проходило, чтобы она не сообщала Минскеру весточку от небесных учителей, что руководствовали землею и на протяжении эпох исподволь подготавливали Царство Небесное. Миссис Киммел уверяла, что Минскер приехал в Америку не случайно, но послан сюда с миссией. Ей поручено передавать ему указания и интерпретировать все виды загадок, смысл коих может быть раскрыт лишь с горних высей.

«Ну а чем лучше вера в Гитлера или Сталина? – спросил себя Минскер. – Она ближе к истине, чем коммунисты и нацисты. По крайней мере, ее зрение обращено ввысь, а не книзу». Спохватившись, что в руках у него фунт мясного фарша, он прошел на кухню и убрал его в холодильник. На стенке ванны обнаружился таракан. Он пытался всползти вверх по белому фаянсу, но все время соскальзывал. Минскер хотел было смыть его, однако удержался. Миллионы евреев и неевреев становились сейчас жертвами жестокости тех, кто сильнее их, вот как этот таракан. Чем Минскер был для таракана, тем нацисты и большевики были для евреев. «Я его спасу! – решил Минскер. – Дайте и мне сделать благое дело. Когда-нибудь оно мне зачтется». Он оторвал клочок туалетной бумаги, подождал, пока таракан заползет на него, а потом бросил бумажку на пол.

– Тебе суждено жить! – сказал Минскер таракану. – Однако не полагайся целиком на судьбу.

Герц Минскер прошел в свою комнату. Броня постаралась устроить все как можно лучше, но мебель была дешевая, обшарпанная. На обивке дивана красовалось большое пятно. На столе стояла фотография детей Брони – Кароли и Юзека. Личики обоих словно обвиняли Минскера. Весь день твердили: «Ты отнял у нас маму». Кароля и Юзек оказались теперь в Варшавском гетто и носили желтую звезду.

Минскер обычно говорил себе, что вот так все грехи человека будут явлены в геенне. Куда ни глянь, повсюду картины его проступков и страданий, ими причиненных.

Он лег на диван, прислушиваясь к движениям внутри. Страсти, огорчения и страхи клокотали в нем, словно некая машина. Он приложил два пальца к правому запястью, мгновение прислушивался, глядя на циферблат наручных часов. Сердце билось слишком быстро. И временами словно пропускало удар. Вместо шестидесяти ударов в минуту – девяносто. Как всегда, навещая Минну, он изрядно угощался деликатесами – пудингами, компотами и пирогами – и чувствовал в желудке дискомфорт. Вдобавок начинала болеть голова. Он искоса глянул на фотографию: «Не могу больше. Скажу ей, чтобы убрала ее в ящик».

Мысли толкались в мозгу, словно норовили проникнуть в сознание, и Минскер, как сторонний наблюдатель, следил за их усилиями. Что сию минуту делала Мира? А как насчет Лены? Он принялся высчитывать, сколько лет сейчас Лене. Восемнадцать. Взрослая совсем. Может, и не девушка уже? Коварная мысль мелькнула в голове – она словно выскользнула из тисков, которые ее удерживали, ловко нанесла урон и опять спряталась, точно проказник-домовой. Да, вот так же, как Минскер обходился с чужими дочерьми, другие обошлись с его дочерью. Кто знает? Может, ее изнасиловали нацисты? Или, может, все случилось добровольно. Но что такое – родное дитя? Что такое взаимоотношения поколений? Тела всегда оставались порознь. Даже собственное тело – чужой, враг.

Герц услышал, как открылась входная дверь. Пришла Броня. Зашуршала пакетами и свертками. Она все купила к ужину, наверно, сторговалась где-нибудь в магазине.

Донесся ее голос:

– Дорогой, ты дома?

«Вот все, что мне требуется при всех моих бедах, – дорогой!» – мысленно рассмеялся он и откликнулся:

– Да, я здесь!

Броня вошла в комнату – блондинка выше среднего роста, стройная, волосы растрепаны, в светлом платье, за день помятом и в пятнах. От жары, работы и тревог лицо ее казалось усталым. Она похудела и выглядела моложе своих лет. Словно до предела утомленная девушка. Герц окинул ее взглядом знатока: настоящая красавица – белокурая, голубоглазая, с безукоризненными руками и ногами. Ни единого изъяна в фигуре. Только под глазами синие круги, и все существо выражало усталость, досаду, разочарование.

– Ну, как все прошло? – спросил он.

– Не хочу говорить об этом. Мне надо ненадолго прилечь. Я просто валюсь с ног.

3

Герц поднялся с дивана, и Броня тотчас легла. Лежала едва дыша, словно совсем без сил.

Он отошел к туалетному столику, сказал:

– Работа на фабрике не для тебя.

– А что тогда для меня? Оставь меня в покое!

– Может, что-нибудь сделать?

– Ты купил мясо?

– Да, оно в холодильнике.

– Я думала, ты забудешь. Тогда, может, накроешь на стол? С другой стороны, лучше ничего не делай. Я сама. Только минут пять отдохну. Слов нет, что творится в подземке. Просто чудо, что я вышла оттуда целая-невредимая. Есть новости из Польши?

– Нет.

– А письма для меня?

– Тоже нет.

– Знаешь, я встретила там одну женщину, так она регулярно получает письма. Посылает посылки, и они доходят. Ты не поверишь, но она знала Владека.

– Как? Впрочем, не важно.

– Когда-то она работала у его отца. Показала мне, что делать.

– Не ходи туда больше.

– Если я не приду, сегодняшний день мне не оплатят. Там профсоюзов нет. Мастер – жуткий тип. Орал на меня. Чуть не ударил. По крайней мере, я теперь знаю, что такое фабрика.

– Поживешь со мной – много чего узнаешь.

– О да. А ты чем занимался весь день?

– Встречался с Моррисом.

– И все?

– Был в библиотеке.

– Надо было сказать Моррису, что я не смогу быть завтра в шесть… не пойду же я к ним прямо с работы. Сперва надо умыться и переодеться. Самое раннее могу прийти к семи.

– Я так ему и сказал.

– Позвони Минне. Он забудет предупредить ее. Если она будет знать, что мы запоздаем, то не станет спешить с готовкой.

– Ладно, позвоню.

– Раньше четверга у меня выходного не будет, но я хочу собрать посылку. Может быть, соберешь и отправишь вместо меня? Купи тушенку в банках. Денег я тебе дам. Нужны калорийные продукты: консервированная фасоль, макароны, грибной суп. Можешь добавить несколько баночек сардин. Та женщина говорила, что посылала салями. Там страшный голод. Кто-то читал, что в самую первую неделю они ели мясо околевших лошадей. Многие мужчины бежали в Россию, но Владек бежать не мог, с детьми-то! Они ведь пешком ушли. Поезда перестали ходить сразу же. Кроме того, Владек ярый антикоммунист. Его бы тотчас расстреляли. Понять не могу, почему другим приходят письма и подтверждения, что их родственники получили посылки, а мне – ни словечка. Иногда я думаю, что их уже нет в живых.

– Живы они, живы.

– Почем ты знаешь? Потому что миссис Киммел телепатически с ними общалась?

– При бомбежках погибли немногие.

– Тысячи. Целые дома рухнули. Та женщина откровенно сказала: раз нет ответа, мне надо кончать с посылками. Но что я могу поделать? Ладно, пойду займусь ужином.

Броня медленно встала. Казалось, ноги плохо ее держат. Немного погодя она вышла на кухню. Вроде как прихрамывая.

Минскер искоса проводил ее взглядом.

– Очередная жертва, – пробормотал он.

И снова вытянулся на диване. «Надо заработать денег! – сказал он себе. – Хоть судомоем устроиться. С этим-то я наверняка справлюсь». Он начал размышлять о книге, которую писал уже который год и первую часть практически закончил.

Когда он приехал в Америку, художник по имени Аарон Дейхес очень его обнадеживал. Уверял, что он с легкостью найдет издателя и кого-нибудь, кто переведет книгу с иврита на английский. Достаточно представить резюме, и все. Минскер должен только найти себе литагента. Но пока что дело с мертвой точки не сдвинулось. Работа, написанная на иностранном языке, агентов не интересовала. Минскеру сказали, что американские издатели редко выпускают один только первый том. Здесь, в Америке, предпочитают завершенные вещи. Он подготовил какое-никакое резюме, и ему сделали перевод, но несколько издателей ответили, что должны сперва увидеть в английском переводе хотя бы часть работы.

Минскер корпел над резюме не одну неделю, но ничего толком не вышло. Оказалось невозможно втиснуть туда то, что он проповедовал, – соединение спинозовского гедонизма, каббалистического мистицизма, да еще и с примесью обновленного идолопоклонства. По его мысли, развлечение и религия суть одно и то же. Человек должен просто наслаждаться благоговением перед Богом. Он мечтал о синагогах, где прихожане будут проводить «душевные экскурсии». Хотел, чтобы религия стала своего рода лабораторией, где экспериментируют с возможностями физического и духовного наслаждения. Каждый будет служить Богу и на свой индивидуальный манер, и сообща с другими. «Бог и идол, – писал Минскер, – не противоречат друг другу. Бог должен обеспечивать своим служителям все те удовольствия, какие им обеспечивали идолы».

В своей работе Минскер стремился реабилитировать доктрину Шаббетая-Цви и находил глубокий подтекст в афоризмах Якоба Франка. Он даже оправдывал сексуальные извращения, коль скоро они не вели к страданиям партнера. «Все есть Божия любовь, – писал Минскер. – Отец Небесный желал, чтобы Его дети играли, и Его не волновало, как они это делали. Он требовал только, чтобы один не строил свое счастье на страдании другого. Вся наука, вся социология, все человеческие усилия должны быть направлены на отыскание средств осуществления этого принципа». Своим девизом Минскер избрал слова Исаии: «Научитесь делать добро». Наука должна выявлять то, что научит делать добро себе и другим. Современный человек фактически невежда в этой области. Ему известны миллионы исторических фактов, но он забыл, как играли его собственные предки.

Начав писать книгу, Минскер намеревался практиковать то, что проповедовал. Некоторое время даже вел дневник, как подтверждение и своего рода комментарий к своей теории. Однако запутался и в теории, и в жизни. Вместо того чтобы дарить счастье, он сеял горе. И себя тоже мучил, вовсе не наслаждался умиротворением дня. Сам стал опровержением собственной доктрины.

Броня позвала его на кухню ужинать, но он был сыт. Лениво встал. «Весь институт брака антирелигиозен», – сказал он себе.

– Герц, мясо стынет!

Глава третья

1

Не считая Герца и Брони, Моррис Калишер пригласил еще две супружеские пары и двоих одиночек. На Минну вполне можно положиться. Его первая жена, приглашая гостей, вечно впадала в панику, а вот Минна все планировала заранее. Заказывала продукты, нанимала женщину, которая в Польше обычно стряпала на свадьбах, и еще одну, которая подавала на стол. Сама Минна палец о палец не ударяла.

Ровно в шесть все было готово: закуски, ужин, коктейли. Стол в столовой накрыт, и каждому назначено его место.

Весь этот день Минна читала книгу на идише. И даже сочинила два стихотворения. В половине шестого она оделась, причесалась, нацепила драгоценности. Побрызгалась духами, которые нравились Минскеру. Встреча с Броней всегда ставила перед Минной сложную задачу. Та по-прежнему была красоткой, и мужчины просто теряли голову. Но Минна знала, что от забот и огорчений Броня стала фригидной. Да и Минскер уверял, что никогда не испытывал к блондинкам физического вожделения. Вдобавок Минна считала Броню дурочкой. И в глубине души тот факт, что она сумела увести мужа у этой зазнайки из ассимилированной богатой семьи, очень Минну веселил. Она верховодила и Моррисом, и Минскером. Обман сделал ее актрисой, и свою роль она играла уверенно. Репетиций не требовалось, все происходило совершенно естественно.

Первыми пришли Альберт Крупп и его жена Флора. В Польше Крупп был адвокатом, но в Америке занялся биржевыми спекуляциями. Из Польши он сумел уехать за несколько лет до начала войны и женился на дочери здешнего богача.

В ту пору, когда Альберт Крупп приехал в Америку, котировки на Уолл-стрит упали ниже некуда, однако, по расчетам Альберта, они непременно пойдут вверх. Он был прямо-таки одержим этой уверенностью. Накупил акций на все деньги, какие привез с собой. Покамест никакой прибыли они не давали, но, судя по нынешней ситуации, он, похоже, все-таки разбогатеет. Сейчас он жил на дивиденды и на доходы от корсетной фабрики, которую открыла Флора.

Происходил Альберт из городка Жирардув, из состоятельного хасидского семейства. В юриспруденции он подвизался безуспешно. Говорил медленно и нудно, и ход его мысли отличался странностями. В Польше он годами жил за счет отца. Поздно ложился, поздно вставал, весь день ходил в халате и шлепанцах. Был он на двадцать лет старше жены и красил волосы.

Фигура у Альберта Круппа была приземистая, широкая, лицо квадратное, с низким лбом, приплюснутым носом и толстыми губами, шевелюра густая, тусклого черного цвета. Лицо сплошь в ямках и складках. По-польски он говорил с еврейским акцентом, слова вылетали изо рта словно тяжелые камни. Нередко он умолкал посреди фразы и одновременно поднимал указательный палец, как бы показывая, что еще не закончил.

Альберт Крупп снискал себе репутацию хвастуна и большого сумасброда. Моррис Калишер звал его «разболтанный шарнир».

Флора ростом была не выше мужа, но стройная и способная. Вдобавок она постоянно ходила на высоких каблуках. Насколько Альберт был неуклюж и полон чудачеств, настолько же Флора была деловита, энергична и умела приспособиться к любым обстоятельствам. На фабрику она наняла нескольких женщин средних лет, беженок из Польши, и они работали на нее задешево, в том числе сверхурочно, и были ей преданы. Клиентура ее составилась из богатых дам с Парк-авеню.

К всеобщему удивлению, Альберта она любила, да как: оправдывала все его нелепые высказывания и преувеличения. Обладая здравомыслящим и практичным умом, она соглашалась – по крайней мере, теоретически – со всеми заявлениями Альберта по поводу политики, финансов и стратегических планов. Альберт же безапелляционно судил обо всем, даже о том, как выкармливать младенцев, если у матери пропало молоко. Когда болел, он лечился своими средствами.

Лицо у Флоры было узкое, с землистой кожей, шея длинная, узкий подбородок, острый нос, словно птичий клюв, и круглые птичьи глаза. Свои черные волосы она зачесывала вверх, этаким валиком, и они бархатисто поблескивали. Ходила она всегда в черном – чулки и те черные. Говорила быстро и так тихо, что слушатель мог только догадываться, что́ она сказала. Но вдруг, ни с того ни с сего, издавала резкий вскрик, точно рассерженная птица. Польские беженцы хорошо знали о талантах Флоры. Она находила время на все: на дом, на фабрику, на курсы английского в Городском колледже и на гостей. И славилась своей кухней. Все считали, что, будь у Флоры нормальный муж, она бы стала в Америке миллионершей. Вдобавок к прочим своим изъянам Альберт Крупп не мог иметь детей. Его семя было бесплодно.

Пил Альберт только водку. Виски он полагал смертельным ядом и привел бы целый ряд фактов, доказывающих, что коктейли вызывают язву желудка.

Минна налила ему рюмку водки, и он залпом ее осушил. В необходимость закусок Альберт не верил. Принципиально ничего не ел, пока не подадут горячее. Он уселся в кресло, положил пухлые руки на подлокотники и тотчас завел речь о том, что Рузвельт и Гитлер заключили секретное соглашение. Однако его прервали – пришла вторая пара, Зейнвел Амстердам с женой Матильдой.

Зейнвел Амстердам был высокий, стройный, лицо изнуренное, острый череп без единого волоска, острый кадык, длинная шея, острый нос и острый подбородок, вечно в заклеенных пластырем порезах, потому что на бритье Зейнвелу то ли времени не хватало, то ли терпения. Матильда говорила, что Зейнвел не бреется, а сдирает с себя кожу. Глаза у него были желтые, взгляд пристальный. В Варшаве Зейнвел Амстердам был брокером по недвижимости, а здесь, в Нью-Йорке, заделался домовладельцем. Несколькими зданиями он владел на паях с Моррисом Калишером. Но в первую очередь Зейнвел Амстердам скупал полуразвалившиеся дома и ремонтировал их или, как он сам говаривал, – латал. Во рту у него вечно торчала незажженная сигара, которую он ловко перегонял вправо-влево и вверх-вниз.

Других языков, кроме идиша, Зейнвел Амстердам не знал. Родом он был из какого-то провинциального польского городишка, такого захолустного, что даже в Польше о нем мало кто слыхал. И Амстердаму не терпелось поскорее разбогатеть. На миссис Амстердам – на Матильде – он женился вторым браком. Первая жена умерла в нищете. Матильда вела происхождение из Галиции, была вдовой бургомистра довольно большого города. Говорила она на германском идише.

Маленькая, полная, Матильда ходила вперевалку. Говорила с волнением, благожелательно улыбаясь вставными зубами. Нос короткий, глаза блеклые, пухлый двойной подбородок, а внушительный бюст не позволял ей смотреть под ноги, тонкие и слабые, так что каждые несколько недель она падала. В беженской среде сплетничали, что для бизнеса у Матильды голова получше, чем у Зейнвела. Он шагу без нее сделать не мог. И когда спрашивал у Матильды совета, покупать недвижимость или нет, Матильда нередко говорила: «Ты знаешь все, а я ничего. Но раз ты спрашиваешь, я бы сказала, дешевле уж некуда».

Больше Зейнвелу Амстердаму ничего и не требовалось. Хлопнув по столу, он восклицал: «Стало быть, покупаю!»

2

Следом за Амстердамами один за другим пришли еще двое гостей: Аарон Дейхес, художник, и Ханна Сефард, дочь раввина и учительница древнееврейского.

Аарону Дейхесу еще и пятидесяти не сравнялось, но все думали, что он гораздо старше, ведь про него и его картины в газетах писали еще тридцать с лишним лет назад. В Люблине он слыл чудо-ребенком, причем настолько талантливым, что его приняли в варшавскую академию, прежде чем он толком выучился читать и писать. В двенадцать лет у него состоялась выставка в Национальной галерее искусств «Захента». Богачи покупали его картины. Позднее он уехал в Германию и там тоже прославился. В начале 1930-х он вдруг – во всяком случае, так казалось – стал модернистом, хотя на самом деле создал в живописи собственное направление.

В 1939-м Аарон Дейхес приехал в Америку с собственной выставкой, которую критики разругали в пух и прах. Впервые в жизни Аарон Дейхес потерпел фиаско. Он уже готов был вернуться в Париж, но грянула война. Жилось ему здесь во всех отношениях тяжко. Картины не продавались. Начались неприятности с желудком. Одолела меланхолия. Он поселился где-то в Гринвич-Виллидж, в мансарде, и почти вовсе забросил живопись. Взялся читать не что-нибудь, но Зоар, во французском переводе, и постоянно замечал, что уже доиграл свою роль до конца. Еще он ходил в синагогу и оплатил себе участок на кладбище. Герца Минскера Аарон Дейхес знал еще по Европе. Здесь они стали близкими друзьями.

Скорее небольшого роста, плотного сложения, с бледным лицом, светлыми глазами и копной курчавых белокурых волос, Аарон Дейхес походил на ребенка. Говорил он мало, тихим, едва внятным голосом. Когда улыбался, на щеках проступали ямочки. Никто и никогда не видел, чтобы Аарон Дейхес вышел из себя, дурно отозвался о ком-нибудь или разозлился. Сейчас, в период неудач, он был совершенно таким же, как и во времена величайшего успеха. В артистических кругах часто спорили, дружелюбен ли Аарон Дейхес по натуре или наловчился создавать такое впечатление.

Аарон Дейхес состоял в отдаленном родстве с первой женой Морриса Калишера, и в Нью-Йорке Моррис пытался помочь ему, хотел купить картины, но художник не желал принять от него ни гроша. Даже портрет Морриса писать не стал. Всякий раз, когда Моррис предлагал купить у него картину, Аарон Дейхес отвечал: «Да брось ты, она тебе не нужна».

Минна уговорила его написать ее портрет, но, когда он был закончен, Аарон Дейхес от денег отказался. Моррис Калишер все время корил его: «Ареле, ты совершенно не американец. Будь я дядей Сэмом, не допустил бы тебя в страну».

Аарон Дейхес вручил Минне цветы. Сегодня он надел старомодный черный европейский костюм, рубашку с жестким крахмальным воротничком, галстук и лакированные туфли. Всю жизнь он был вегетарианцем и никогда не пил спиртного. Когда-то давно имел жену, немку, но она с ним развелась, и с тех пор он, так сказать, жил монахом. Герц Минскер обычно говорил: «Вот таким мне всегда хотелось быть».

Поздоровавшись со всеми, поцеловав ручку дамам и отпустив несколько учтивых реплик, Аарон Дейхес сел и умолк. Смотрел в пространство перед собой со спокойствием человека, который исполнил свой долг и теперь может вернуться к размышлениям. Краем уха он слушал Альберта Круппа.

Немного погодя подъехала Ханна Сефард. Преподавательница древнееврейского, в разводе. Последними пришли Герц Минскер и Броня.

С появлением Брони мужчины, как всегда, оживились.

Зейнвел Амстердам хлопнул в ладоши и воскликнул:

– Смотрите, голливудская красавица!

Альберт Крупп прервал его спич. Вскочил с кресла, подошел к Броне, взял ее руку и громко поцеловал. Аарон Дейхес улыбнулся, демонстрируя редкие зубы. Тоже встал, шагнул к Броне, поцеловал ей руку и сказал:

– Прекрасна, как всегда.

Моррис Калишер на своих коротких ногах поспешил принести ей стул.

Женщины сидели, словно в унынии. Матильда Амстердам искоса смерила Броню критическим взглядом. Будто вопрошая: «Отчего эти идиоты так разволновались?»

Флора Крупп несколько раз оглядела Броню с головы до ног, затем пожала плечами. Ханна Сефард, преподавательница древнееврейского, улыбнулась полудружески, полусмущенно и покачала головой по поводу старой и вечно новой истины: мужчина куда больше восхищается хорошеньким женским личиком, чем са́мой прекрасной душой.

Минна еще в коридоре поздоровалась с Броней и расцеловалась. Теперь она одним глазом победоносно взглянула на мужчин, как бы говоря: «Посмотрите на большой приз, какой я вам принесла!» Другим глазом она подмигнула женщинам.

Броня целый день отработала на фабрике, но, вернувшись домой, прилегла минут на пятнадцать, выкупалась и оделась. Они опоздали на три четверти часа и пришли бы еще позже, если бы Герц Минскер не настоял взять такси.

Герц тоже принес цветы. После ланча он два часа вздремнул, потом сходил к цирюльнику постричь волосы и подровнять баки. Хоть он и уверял Минну, что разлюбил Броню и женитьба на ней была ошибкой – а ошибку не всегда можно исправить, – ему было приятно, что Броня произвела среди мужчин такой фурор. Это поднимало его собственную самооценку. Он с нежностью глянул на Минну.

Минна поблагодарила за цветы, а Герц Минскер сказал:

– Это за бессмертные стихи.

– Что ж, так или иначе, приятно слышать.

Едва только Минскер допил коктейль, кухарка сообщила, что ужин готов.

По европейскому обычаю Минскер сопроводил Минну в столовую. На ходу он слегка пожал ее локоть, и Минна сумела тихонько пробормотать:

– Я весь день скучала по тебе.

– Я тоже, – солгал Минскер.

Моррис Калишер взял под руку Броню, но быстро выпустил ее локоть. В нем еще сохранились остатки хасидской скромности. Зейнвел Амстердам намеревался проводить к столу Броню, однако ее умыкнул Моррис, и ему пришлось довольствоваться Флорой Крупп. Аарон Дейхес помог Матильде Амстердам подняться с кресла, ноги-то у нее были слишком тонкие и слабые. Ханну Сефард должен был сопровождать Альберт Крупп, но он слишком замешкался, и она ушла в столовую без него.

Вскоре всех усадили за стол. По случаю сегодняшнего ужина Минна приобрела дорогую скатерть и выставила новый сервиз. Женщины немедля принялись обсуждать красивые новинки.

Хотя место во главе стола, по обычаю, предназначено хозяину, Моррис Калишер усадил там Герца Минскера. Герц пытался возражать, но Моррис воскликнул:

– Ты для меня – пильзенский цадик!

«Цадик, который спит с твоей женой», – мысленно ответил Герц Минскер. Он встревожился, вспомнив своего отца. Слова Морриса прозвучали как профанация, как кощунство.

Минскер поднял взгляд, и Минна улыбнулась ему, с обманчивой любезностью.

– Конечно, – сказала она. – Цадику приличествует почетное место.

3

После ужина Моррис Калишер принялся расспрашивать Аарона Дейхеса о его работе. Аарон Дейхес отвечал вполне искренне: живопись никому не нужна. Зачем писать? Тора справедливо ее запрещает. Это идолопоклонство.

Моррис Калишер усмехнулся:

– Ты веруешь в Тору, а соблюдаешь ли прочие ее заповеди?

Минскер вмешался в разговор и заявил, что человек вправе совершать те благие поступки, какие под стать его духу. Надо иметь «свободный выбор и в грехах», так он аргументировал. Подчеркнув, что и пророки пренебрегали практикой человеческого самопожертвования. А поскольку все религии просто ступеньки лестницы, ведущей к поискам Бога, каждый вправе искать на свой лад, при условии, что подчиняется законам морали и не творит иного зла. Минскер сравнил религии с научными теориями. Можно принять их или отвергнуть, можно поменять одну на другую, но это не означает, что отвергаешь науку. Все атеисты делали одну и ту же ошибку. Отвергая тот или иной авторитет, они думали, что отвергают Бога. Наука не перестала быть наукой, когда были отвергнуты Аристотелева физика и биология, точно так же религия останется, пусть и будут отвергнуты откровения Моисея, Будды или Иисуса.

– Без порядка, – сказал Аарон Дейхес, – религии быть не может.

– Можно и порядок изменить. Так поступают во всех казармах.

В тумане дискуссии возник голос Минны:

– Герц, вы уже видели мой портрет?

– Несколько раз.

– Пойдемте, посмотрите еще разок, а потом скажете, вправду ли живопись так греховна.

Герц Минскер нехотя встал.

– Ладно, слово хозяйки дома – закон.

В коридоре он тихонько сказал ей:

– Зачем ты так делаешь?

– Мне необходимо поцеловать тебя.

– Ты с ума сошла.

– Да, так и есть.

Минна заранее стерла с губ помаду. Прижалась ртом к губам Минскера, а он разозлился: «К чему этот риск?» Детские капризы. Он хотел поскорее вернуться в гостиную, но она стояла на своем:

– Не убегай. Не дрожи. Никто ничего не подозревает.

Немного погодя они вернулись, и Минскер сказал Дейхесу:

– В самом деле, такие картины нельзя считать грехом. В них постоянно видишь что-нибудь новое.

– И что же ты видишь? Ничего.

– Ну-ну, наш друг Дейхес в плену странного настроения, – сказал Моррис Калишер. – Но это пройдет, пройдет. Бесспорно, изучать Тору и вести себя этично – дело благое. Но коли уж ты человек современный, то искусство вообще лучше карточной игры. В конце концов, любой талант – дар небес.

– А как насчет талантов, что высекали идолов?

– В наши дни никто идолам не поклоняется. Кроме разве что нацистов.

– Служить людям все равно что служить идолам, – сказал Минскер. – Фактически это одно и то же.

– Если так, то коммунисты самые ужасные идолопоклонники, – воскликнул Альберт Крупп. Он давно пытался присоединиться к дискуссии и успел поднять палец, но никто на него не смотрел. – Нет идола хуже, чем Сталин, – добавил он.

– Это верно, однако толика идолопоклонства присуща каждому, – заметил Герц Минскер. – Разве, например, любовь не есть форма идолопоклонства?

– Ну, ты преувеличиваешь, – возразил Моррис Калишер. – Праведники тоже любили. Иаков любил Рахиль.

– На самом деле он четырнадцать лет служил за нее.

– Тора не считает это грехом. Напротив.

– Тора велит проколоть рабу ухо в знак того, что он должен служить вечно.

– Право же, Минскер, вы играете словами, – воскликнула Минна. – Если любовь – идолопоклонство, то, значит, я тоже поклоняюсь идолам. С тех пор как мне сравнялось семь, я всегда кого-нибудь любила.

– Можно любить и не быть рабом.

– Нет, нельзя.

– Ну, Миннеле, ты преувеличиваешь. Все вы преувеличиваете! – сказал Моррис Калишер, неуверенный, как ему сформулировать свой аргумент. – По правде говоря, все до́лжно делать с умом. В Первую мировую австрийские офицеры подцепляли где-нибудь шлюху, сажали ее в ванну с шампанским и пили, пока не валились с ног. Вот это – идолопоклонство в худшем смысле. Но если женишься по закону и живешь в мире – это не идолопоклонство. И так дело обстоит во всем. Маймонид учит, что всегда надо выбирать золотую середину. Это и есть еврейство. Взять хотя бы нас, Миннеле. Я люблю тебя и полагаю, ты тоже любишь меня, иначе бы не пошла за меня замуж, в конце-то концов. Но никаких оргий мы не устраиваем, боже упаси. Мой отец, несомненно, тоже не устраивал оргий с моей маменькой, да пребудут они оба в святом раю…

– Наши отцы и деды понятия не имели о любви, – сказал Аарон Дейхес.

– Опять преувеличение, они готовы были в огонь пойти друг за друга.

– По-моему, любви вообще не существует! – воскликнул Альберт Крупп. – Я знавал одну пару, они так сильно любили друг друга, что просто с ума сходили. Может, и нехорошо этак говорить, но ей нравилось лизать ему ноги. Он сам мне говорил. Был у нее такой выверт – или черт знает как его назвать. Когда он возвращался, потный и грязный с дороги, то первым делом хотел принять душ или ванну, а она садилась на пол, снимала с него ботинки и носки и…

– Альберт, может, достаточно о мерзостях? – сказала Флора. – Это не тема для компании.

– Но такова правда.

– Правда бывает и грязной.

– Позволь мне закончить. Однажды муж заболел и умер. Оставил ей состояние. Я был на похоронах, и она в самом деле хотела броситься в могилу. Пришлось удерживать силой. Никогда я не слыхал таких рыданий и воплей. И не сомневался, что эта женщина покончит с собой. Представьте же себе мое удивление, когда полгода спустя я услышал, что она вышла за какого-то прощелыгу, торговца лошадьми, сущего хама. Больше я с ней не сталкивался, но совершенно уверен, что…

– Ладно, мы говорим о нормальных людях, а не о безумцах, – перебил Моррис Калишер. – Каждый знает, что сумасшедших вокруг полным-полно. В нашем городе арестовали крестьянина, который жил со свиньей. Но что это доказывает? Нормальный человек любит нормальным образом, и так дело обстоит во всех областях жизни. Тора учит нас соблюдать умеренность во всем. Это и есть еврейство…

Альберт Крупп поднял палец:

– А как насчет людей, которых Тора обрекла убиению, – мужчин, женщин, детей? Это была умеренность? И как насчет народов, из которых Тора велела убивать только мужчин и старух, но молодых женщин и имущество брать как добычу? Я изучал Пятикнижие, я знаю. Вы бы назвали это умеренностью, мистер Калишер?

– Так было в прошлом.

– Не означает ли это, что настала пора для новой Торы? – спросил Герц Минскер.

Некоторое время все молчали.

– Какая Тора? Иисус Христос велел подставлять другую щеку, а христиане две тысячи лет убивали друг друга. Даже папы вели войны и проливали реки крови, – сказал Моррис Калишер.

– Так, может быть, нам нужна третья Тора?

– Какая польза от третьей Торы? «Не слова важны, но дела»! – вскричал Моррис Калишер. – Факт тот, что евреи за две тысячи лет не пролили ни капли крови. Наоборот, проливалась их кровь.

– Дай им власть, дай им получить Израиль, и они пойдут войной на арабов.

– Я не сионист.

– Правда в том, что религия, как и наука, едва вышла из пеленок, – сказал Минскер. – Все Торы полны резчайших противоречий. Возьмите, например, нашу. Вот здесь написано «не убивай», а дальше: «И истребишь все народы». Вот здесь – «не кради», а здесь – «вкушай богатство врага твоего». Здесь – «не прелюбодействуй», а там тебе велят брать женщин врага. И вот так со всеми заповедями. Религия вообще никогда не занималась природой человека и обстоятельствами. С самого начала священники толковали о приходе Мессии, потому-то люди к ним и тянулись. «Бхагавадгита» – великая поэтическая книга, но и она, как религия, непоследовательна. Моя позиция такова: Бог, как и наука, не открывает Себя всем и каждому. Закон гравитации не открылся Ньютону в горящем кусте. Надо искать религиозные истины точно так же, как ищешь законы природы. Фактически те и другие суть части одной и той же истины.

– Как ты ищешь религию?

– Есть способы.

– А пока-то что делать?

4

Зейнвел Амстердам, компаньон Морриса Калишера, тоже пытался что-то сказать, но ему и рта открыть не дали. Остальные женщины, за исключением Минны, даже не пробовали вмешаться в дискуссию. Броня откинула голову на спинку стула, отдыхала от тяжких дневных трудов. Сил едва хватало, чтобы не заснуть. Она была из тех красоток, что в любых обстоятельствах остаются хороши собой. Похудевшая и усталая, она выглядела лишь моложе и привлекательнее. Привезенное из Варшавы черное платье уже вышло из моды, но ей оно шло. Из украшений у нее сохранилась только нитка жемчуга, которую она и надела. Броня казалась свободной от любых амбиций. Что ей за дело до этой дискуссии? Она совершила грех и понесла наказание. Вполне отдавая себе отчет, что Минна строит глазки Герцу, она поняла, зачем та повела его смотреть портрет. Но Броня бросила двоих детей в Варшаве на произвол нацистов, а перед этой трагедией все прочие проблемы блекли. Женщины молча смотрели на нее. Искали хотя бы один изъян, но все было безупречно – нос, рот, шея. В Америке она легко могла бы стать манекенщицей, но у нее даже мысли такой не возникало, да если б и возникла, она бы ее отмела. В респектабельном доме, где она выросла, на манекенщиц смотрели сверху вниз, как на уличных девок. Броня совершила один тяжкий грех: бросила Владека и детей и вышла за Минскера. Она сравнивала себя с насекомыми, которые в брачную пору взлетают ввысь, некоторое время парят в сексуальном экстазе, а затем вмиг обрекаются смерти. Время от времени Броня легонько посапывала, словно во сне, потом резко прекратила и извинилась:

– О, я ужасно устала, а здесь так уютно.

– Может, приляжете на мою кровать? – спросила Минна. – Усталость есть усталость. Стыдиться тут нечего.

– Нет, спасибо. Пока я сижу здесь, все хорошо.

– Можно спросить, сколько вам платят на фабрике, – поинтересовалась Матильда, жена Зейнвела Амстердама.

– Сейчас четырнадцать долларов в неделю. Позднее прибавят еще несколько.

– Но стоит ли работать за четырнадцать долларов в неделю?

– Мне нужны деньги.

– Какая эксплуатация! – вставила Флора Крупп. – Вот почему коммунисты набирают силу.

– В России даже столько не платят, – заметил Зейнвел Амстердам. Не имея шансов поучаствовать в мужском разговоре, он слушал женщин.

– Мы в Америке, а не в России.

– Да я не в претензии. Если бы только мои дети были здесь.

Женщины мгновенно замолчали и услышали, как Герц Минскер сказал:

– В религии, как в философии и в любой другой науке, надо начинать с сомнения. Возможно, Бог есть, а возможно, Его нет. Возможно, у человека есть душа, а возможно, он машина. Возможно, молитва производит некое воздействие, а возможно, нет. Таков был – и есть – мой метод. Возможно, Моисей стоял на горе Синай и слышал глас Божий, но доказать я ничего не могу, а значит, и положиться на это тоже не могу. И как раз по причине отсутствия доказательств я считаю, что все Торы и чудеса суть выдумки человека. Лишь если я сам стану свидетелем событий, не объяснимых логикой и доказывающих, что в природе есть намерение и духовная сила, – лишь тогда я буду вправе сделать тот или иной вывод. Поскольку же мой отец, благословенна будь его память, встал однажды утром и объявил, что Хаим Эйнбиндер выиграет в лотерею, а через три дня действительно пришла телеграмма с известием, что он выиграл, – я не могу отвергнуть это как выдумку, или как желание верить, или что-либо в таком роде. Когда отец сказал, что Хаим Эйнбиндер выиграет в лотерею, розыгрыш еще не состоялся. Шансы Хаима на победу были примерно один к ста тысячам. А мой отец даже билета не покупал. Это доказывает только одно: так или иначе, уже было предопределено, что выпадет номер Хаима Эйнбиндера. И что некая сила передала эту информацию моему отцу. Сей факт опровергает все материалистические теории. Если он истинен, то Дарвин, и Карл Маркс, и Гегель – да и Эйнштейн – попросту топчутся в темноте. Заодно хочу сказать вам, господа, что это не единичный факт. Подобные вещи случались тысячами, миллионами. Достаточно прочитать отчеты ученых-парапсихологов. Они – подлинные искатели Бога в наше время…

– Я знал Хаима Эйнбиндера, и он вправду выиграл в лотерею! – воскликнул Моррис Калишер. – Как сейчас помню.

Альберт Крупп поднял палец:

– Можно спросить вас кое о чем, доктор Минскер?

– Можно.

– Кто присутствовал, когда ваш отец, да почиет он с миром, сказал про выигрыш?

– Я сам слышал, собственными ушами.

– А кто еще?

– Один я. Но, возможно, и кто-то еще, я не помню.

– Доктор Минскер, я очень вас уважаю, – сказал Альберт Крупп, – однако коль скоро вы не позволяете себе верить в священные книги, в совокупный опыт, накопленный за четыре тысячи лет, и говорите, что все это, вероятно, выдумка, то почему я должен верить в вашу историю? Не поймите меня превратно, я верю, но по сугубо личным причинам. Так сказать, из почтения к вашему отцу. Но почему вам должны верить другие? Их отцы ничего не предсказывали. Я вот не припомню, чтобы мой отец, да почиет он с миром, делал предсказания. Даже если он желал кому-то неудачи, поскольку тот был соперником, случилось прямо противоположное: этот другой стал миллионером и…

– Вы не обязаны мне верить.

– На чем же мне тогда основывать свои убеждения?

– Я не единственный. По этому вопросу существует обширная литература. Вы когда-нибудь читали Фламмариона? Слышали об Эдмунде Гурнее[9]? Известно ли вам, что в Англии существует общество, которое уже без малого шесть десятков лет занимается такими исследованиями? Год за годом ломая голову над этой темой, приходишь к определенным выводам. Суды приговаривают людей к смерти на основе показаний одного-единственного свидетеля, или полусвидетеля, или даже на основании заключения эксперта. Скажем, Бруно Гауптмана[10] не так давно отправили на электрический стул, оттого что древесина приставной лестницы совпала с той, что нашли у него на чердаке.

Минна рассмеялась:

– У него и чувство юмора есть!

– Погодите-погодите, дослушайте меня, – воскликнул Альберт Крупп. – Допустим на минуту, что все рассказанное вами чистая правда. Ваш отец предсказал выигрыш. И Хаим Эйнбиндер выиграл. Допустим, сотня людей, подобно вашему отцу, сделала такое предсказание, и сотня Эйнбиндеров выиграла. Означает ли это, что в Шаббат нельзя носить с собой деньги или что не нужно надевать филактерии и ритуальные повязки?

– Я такого не говорил.

Аарон Дейхес неожиданно встал.

– В моей жизни было нечто подобное.

– Что же?

– Случившееся настолько фантастично, что мне даже рассказывать неловко. Вы ведь подумаете, будто…

– Знаю, знаю, история с подсвечниками на Хануку. Расскажите. Им стоит послушать, – сказал Минскер.

Все придвинулись поближе. Женщины и те заинтересовались. Аарон Дейхес не лгун. Он откашлялся, прочистил горло. Достал платок, утер рот. Застенчиво улыбнулся, словно сожалея, что сам поставил себя в затруднительное положение и должен теперь рассказать свою историю.

Пользуясь молчанием, Зейнвел Амстердам хлопнул в ладоши и воскликнул:

– Ну-ну, вечер чудес!

– Зейнвеле, успокойся! – сказал Моррис Калишер. – Всякий день полон чудес, всякий час, всякая минута.

– Почему же Бог не сотворит чудо в Польше?

– Нет, ну как вам нравится? Отныне Бог пойдет на выучку к Зейнвелу Амстердаму.

5

– Это было не чудо, вовсе не чудо, – сказал Аарон Дейхес. – Где люди вроде нас видят чудеса? Тем не менее история странная. Здесь я должен упомянуть кое-что личное. Когда-то я любил одну женщину. Не ту, на которой женился, другую. Почему я не женился на ней, не знаю. Возможно, как раз потому, что очень ее любил. Закон физики гласит, что на всякое действие есть противодействие. Это приложимо и к психологии. Когда любишь кого-нибудь, то испытываешь к нему и изрядную неприязнь, и вскоре злость становится почти столь же велика, как любовь, и даже больше. К тому времени, когда, набравшись ума, видишь правду, уже слишком поздно. Она вдруг захворала и умерла. Какое-то извращенное стечение обстоятельств, и только. А происходило все в Мюнхене. Почему-то женщины там на похороны не ходят. За гробом шли трое мужчин, в том числе я. Зимний день выдался холодный, первый день Хануки. Я знал, что началась Ханука, потому что несколькими неделями раньше кто-то подарил мне ханукальную менору[11]. В этом году я собирался зажечь свечи, не по причине религиозности, но просто так. Раз у меня есть менора, надо ее использовать. К тому же я не лишен сентиментальности. Свечи я припас заранее и поставил в канделябр восемь свечей поменьше и одну побольше, как шаммаш[12].

Тем временем она серьезно захворала, и я обо всем об этом забыл. Не хочу вам наскучивать, но я отчаянно любил эту женщину. И до сих пор люблю и думаю о ней каждый день, каждую минуту. Кто бы знал… Путь до мюнхенского кладбища долгий. Накануне выпало много снега и ударил мороз. Не стану описывать вам ни похороны, ни мои тогдашние чувства. Могильщики раскидали снег, вырыли могилу и опустили туда ту, что была мне дороже всего на свете. Служитель хриплым голосом прочитал погребальную молитву, и скоро все закончилось. Убитый горем, я пошел домой. Можете представить себе, каково мне было, – все произошло так быстро.

Я вошел к себе в комнату – вообще-то это было все разом: жилая комната и мастерская. Уже свечерело, но зажигать свет мне не хотелось. Как можно зажечь свет, если в душе черным-черно, будто ночью? Никогда я не ощущал такого мрака. Сидел в пальто и шляпе, опершись на зонтик, который зачем-то брал с собой, и смотрел, как опускается ночь.

Внезапно я увидел менору и вспомнил, что пора зажечь первую свечу. Я ведь так и так хотел зажечь свечу за ее праведную душу. Спички у меня были при себе, и я зажег свечу. При одной свече в мастерской казалось еще темнее. Прямо напротив меня висел ее портрет – лучшее, что я когда-либо написал, – и ее лицо улыбалось мне навстречу. Я забыл сказать, что умерла она с улыбкой на губах, или, может, мне так чудилось. В подобных случаях не стоит слишком полагаться на слово. Все донельзя субъективно. Короче говоря, свечу я зажег, но благословения не произнес.

Стоял, смотрел на одинокую свечу и внезапно подумал: «Если твоя душа витает здесь, Неми (ее звали Неми), докажи мне это, зажги остальные восемь свечей». Порой в голове мелькают подобные мысли. Ведь в глубине души все люди веруют. По крайней мере, мне так кажется. Вместе с тем люди – в глубине души – еретики и не верят в чудеса. Какое чувство сильнее, я не знаю. Оба чрезвычайно сильны.

Но едва подумав об этом, я тотчас осознал, что никто не зажжет другие свечи и что эта единственная свеча сгорит самым обычным образом.

Между тем на меня навалилась страшная усталость. Ночью я вообще не спал и теперь рухнул на кровать, что стояла в алькове. Ни пальто не снял, ни калоши и мгновенно уснул. Мертвым сном. И так проспал до часу ночи. Я запомнил время, потому что у меня были часы со светящимися стрелками, вот эти самые, что сейчас у меня на руке. Печь я не затопил, и в комнате царил жуткий холод, но на мне было теплое пальто, а под ним еще и свитер.

Проснувшись, я некоторое время не мог сориентироваться. Ноги вконец затекли. Я встал, прошел в мастерскую. Огляделся и не поверил собственным глазам. Шесть свечей в меноре полностью сгорели.

– Шесть? – хором спросили несколько голосов.

– Да, шесть. Две так и стояли в своих подсвечниках. Желая объяснить случившееся естественным образом, вы, наверно, скажете, что ветер сдул огонь с одной свечи на другие. Но, во-первых, окно было закрыто, а значит, ветер ни при чем. Во-вторых, я убедился, что, даже если бы ветер и подул, одна свеча не зажгла бы другие так быстро. Я ведь сразу же провел эксперимент. Зажег седьмую свечу и попробовал сдуть пламя на восьмую. Дуть пришлось долго и сильно, пока восьмая свеча зажглась от седьмой. А тут шесть свечей полностью сгорели. Не могу даже описать свое изумление. «Неми, – сказал я, – ты была здесь и читала мои мысли. Ты подала мне знак».

– Если она сумела зажечь шесть свечей, то почему не зажгла все восемь? – спросил Зейнвел Амстердам.

– Не знаю, не знаю. Я тоже задавал себе этот вопрос. Но факт остается фактом. Немного погодя у меня возникли точно такие же сомнения: почему она не зажгла все восемь? Но шесть свечей, сгоревшие дотла, пока я спал, – событие неординарное.

Некоторое время все молчали.

– Казалось бы, духи усопших ужасно ограниченны и скованны, – заметил Минскер. – Умирая, человек захлопывает за собой дверь. Иначе никакой свободной воли вообще бы не было. Прочтите «Фантазмы жизни». Таких случаев тысячи.

Альберт Крупп поднял палец:

– Я все равно уверен, что в мастерской гулял ветер и одна свеча зажгла другие. Вы же сами говорите, что на улице было холодно и шел снег. Вероятно, и ветер дул. В мастерской обычно много окон. Вы говорите, что не топили. Вот ветер и залетел внутрь.

– Насколько я помню, ветра не было.

– Вы, конечно, можете помнить, что́ происходило, пока вы бодрствовали, но вряд ли вам известно, что происходило, пока вы спали мертвым сном.

– Согласен, однако здесь бы потребовался совершенно особенный ветер, который бы и свечи не задул, и одновременно направил их пламя в нужную сторону. Я потом несколько раз пробовал.

– Больше вы ничего от нее не слышали? – спросил Зейнвел Амстердам.

Манера, в какой он задал вопрос, вызвала смех. Никто не сумел сдержаться, Аарон Дейхес и тот улыбнулся. Правда, глаза его при этом увлажнились. Женщины хихикали и виновато отворачивались. Не смеялась только Броня – она уснула.

Минна кивнула на нее:

– Минскер, ваша лучшая половина спит.

Секунду Минскер смотрел на жену.

– Она устала. Счастливы те, кто может спать.

Глава четвертая

1

Герц Минскер знал, что все это надувательство. Он никогда не верил в оккультные силы Бесси Киммел. Несчетно раз ловил ее на вранье. Эта женщина – сплошная истерия, самообман и безумие.

«Можно верить в духов, но не верить в Бесси Киммел», – думал Герц Минскер. Даже если Бесси когда-то обладала некой силой, она давным-давно ее растранжирила и свела на нет ложными теориями, пустым бахвальством и мегаломанией, внушившей ей уверенность, что владыки небесные, ангелы-наставники постоянно поддерживают с нею связь. Она даже говорила Минскеру про свои визиты на Марс. Совершенно очевидно, что сеансы, которые она для него устраивала, и происходившее там было от начала и до конца надувательством. Но сам факт, что Бесси Киммел зашла так далеко и, возможно, даже не скупилась на расходы, с психологической точки зрения безусловно не мог не вызывать интерес.

Минскер соглашался со Спинозой в одном: в природе нет лжи. За каждой ложью таится правда. Идеи могут быть фрагментарными и искаженными, но никак не ложными, ведь откуда возьмется ложь, если Сам Бог есть истина? В данном случае Спиноза прикрывался каббалой.

Нет, Бесси Киммел не поддерживала связи с духами, но страсть номер один у нее – соединиться с ними. Нет, лицо, что открылось Минскеру в темноте, принадлежало не Фриде, да почиет она с миром, а какой-то молодой женщине, которую Бесси, вероятно, наняла на эту роль. Но почему Бесси шла на такие хлопоты? Какую прибыль надеялась получить? Само это занятие, мотивы, стремление устроить розыгрыш – все это, безусловно, являло собой глубинную человеческую истину, древнюю, как само человечество.

Участвуя в этих смехотворных сеансах, Минскер, как никогда, стыдился себя. Это же надругательство над Фридой. Если Бесси Киммел полагала, что он верит в мнимый призрак, она явно считала его идиотом. Кроме того, Минскер опасался, что девица, нанятая Бесси на роль Фриды, станет его шантажировать. Кто знает, что́ они способны замыслить насчет него? С тех пор как он приехал в Америку, его не оставляло предчувствие, что он угодит здесь в какую-нибудь ловушку: попадет под суд, сядет в тюрьму, будет депортирован.

Но когда Броня легла спать, а Бесси Киммел постучала в дверь и пригласила его заняться столоверчением или помочь ей с доской уиджа, он не сумел отказаться. Ну не мог он ложиться в постель в такую рань, как Броня. Здесь, в Нью-Йорке, ему совершенно расхотелось читать. Интерес к оккультизму был у него страстью номер два, и нередко он думал, что эта страсть вот-вот займет первое место. Романы с женщинами и те были связаны с этим. Он всегда искал в женщине иррациональное. Подобно каббалисту, находил в любви и в стремлении совокупиться тайну высших миров.

Пока сеанс не начался, торшер оставался включен, и Бесси принесла ему чай, кофе, содовую с соком и всякие закуски. Однако едва они с Бесси положили руки на столик, тот загадочным образом затрясся, закачался и задвигался. Конечно, Минскер понимал, что все это имело касательство к подсознательному, но ведь и подсознательное являло собой глубокую тайну.

Бесси была старше Минскера – на его взгляд, ей перевалило за шестьдесят, – маленького роста и круглая, как бочка. Почти без шеи, голова сидела прямо на плечах – большая, квадратная, с растрепанными волосами, которые от неумеренной покраски и завивки совершенно утратили блеск. Нос приплюснутый, с широкими ноздрями, губы толстые, поджатые, обнажающие фальшивые зубы. На подбородке пробивалась борода. Лицо в рябинах, маленькие карие глаза широко расставлены, веки тяжелые. Весь ее облик дышал обманом, упорством, одержимостью человека, обуреваемого навязчивой идеей и пойманного в западню, откуда нет выхода.

За свою жизнь Бесси Киммел четыре раза побывала замужем. И получала от страховой компании ежегодную пенсию. Она по-любительски играла на бирже и всякий раз, когда они с Минскером занимались столоверчением, задавала вопросы о том, пойдут ли котировки вверх или вниз и покупать ей или нет. Зачастую Бесси спрашивала о каждой акции в отдельности, и стол неустанно выстукивал ответы. Порой Минскеру даже казалось, будто стол теряет терпение. Начинает стучать слишком быстро и вопреки установленным правилам. Как-то раз Бесси обронила, что стол – или дух, который его двигал, – обманул ее. Предсказал бум, а на деле оказался спад. Минскер даже слышал, как Бесси крикнула столу: «Ты врешь! Обманываешь меня!» – и обозвала его грязным словом, никак не подходящим для эмиссара небесных ангелов.

После сессии со столиком Бесси предложила сеанс.

В ходе сеанса Минскер прикидывал, как все это работало. Девица – кто бы она ни была – имела ключи от квартиры. Она спокойно проскальзывала внутрь, пока Бесси пела псалом и барабанила на фортепиано, и прокрадывалась в ванную. Переодевалась там и ждала, когда ее вызовут. На Фриду она ни фигурой, ни голосом не походила, но бегло говорила по-польски, наверно, была польской беженкой. Она целовала Минскера, нашептывая, как ей хорошо в ином мире. Эта мнимая Фрида якобы встречалась там со своим отцом, с матерью, с сестрой, братьями и бесчисленными друзьями. Утверждала, что сделалась там наставницей, учила новоприбывшие души, как им воссоединиться с духовным миром. Сама она поднималась во все более высокие сферы рая. В Варшаве она оберегала Лену. Да, Лена была жива, с ней все хорошо, и она по-прежнему девственна. Герцу незачем о ней тревожиться. Обстановка в Польше тяжелая, но Лена благополучно все преодолеет. Минскер привезет ее в Америку, где ее ожидает предназначенный супруг.

Каждый раз «Фрида» говорила почти одно и то же. Когда Минскер задавал вопрос, на который у нее не было ответа, она либо умолкала, либо отвечала уклончиво. А на следующий день Бесси Киммел расспрашивала его именно об этом, стараясь выудить информацию.

Насколько Минскер мог судить, девица надевала ночную рубашку и белые шлепанцы. Пахло от нее по́том и духами. Минскер поражался ее проворству. Она целовала его, но ответных поцелуев не допускала. Он пытался обнять ее, а она ловко уворачивалась. Однажды он схватил ее за грудь, но она шлепнула его по руке и назвала гадким мальчиком – все это хриплым шепотом, тоном актрисы, которая играет роль, но излишних фамильярностей со стороны партнера не желает. Немногим позже Бесси Киммел, якобы находившаяся в трансе, принималась стонать, подавая девушке знак, что пора сказать «до свидания» и удалиться в ванную.

Иной раз Минскеру хотелось сказать Бесси: «Зачем вам это нужно? Кому вы помогаете этой чепухой? В чем смысл? В чем цель?» Сам он считал, что такого рода обман только вредит парапсихологии и превращает все в фарс.

Вместе с тем Минскер прекрасно понимал, что не рискнет задать эти вопросы. В противном случае дружеские отношения с Бесси будут испорчены. И она откажет ему от квартиры. Ведь в этой чепухе – как и в множестве прочей чепухи, в какой участвовала Бесси, – явно заключался смысл ее жизни. Собственный дом был для Бесси храмом, духи – ее божествами, а сама она – жрицей.

Раньше на сеансах Бесси Киммел собиралось много гостей. Но с тех пор как в ее доме поселился Минскер, она сосредоточила все свои силы только на нем.

Призрак Фриды старался его утешить. Его дочь Лена слала приветы из разоренной войной Варшавы, и небесные учители предлагали всевозможные иные доказательства.

Отец Минскера, пильзенский цадик, тоже слал ему приветы. Говорил по-английски и сообщил Минскеру, что там, где он, ребе, теперь проживает, никаких различий меж расами, национальностями и религиями не существует. Все служат единому Богу. Великим светом все праведные души наслаждаются сообща. Моисей, Иисус, Будда и Конфуций сидят в одном храме, обсуждают богословие и метафизику.

Пильзенский цадик сообщил Минскеру через медиума-контроля, что война с Гитлером – последний конфликт, битва меж Гогом и Магогом. Вскоре затем для всего человечества придет спасение.

2

Зазвонил телефон, Минскер подошел к аппарату, снял трубку и услышал голос Минны:

– Герц, дорогой, это я, твоя единственная.

– Как твои дела?

– Кое-что случилось, но я боюсь тебе сказать.

– Чего ты боишься? У меня ружья нет.

– Тебя я боюсь больше, чем кого-нибудь с ружьем. Послушай, Герц, гость у нас в городе. Крымский приехал. Можешь себе представить?!

Мысли Минскера замерли. Зигмунт Крымский – прежний муж Минны. По ее словам, он психопат, выродок, подонок из подонков. Начинал как актер в еврейском театре, играл на идише, потом переквалифицировался в менялы. В Париже, где некоторое время жил с Минной, он торговал картинами и строил из себя этакого мецената.

И вот Минна рассказывает, что Крымский через Касабланку приехал в Нью-Йорк. Остановился в одной из бродвейских гостиниц, неподалеку от Минскера.

– Нет, ты представляешь себе?! – сетовала Минна. – Звонит телефон, я снимаю трубку. В уверенности, что звонишь ты. И неожиданно слышу голос, одновременно чужой и знакомый. Когда я сообразила, кто это, едва не бросила трубку. После всего, что этот человек со мной сделал, у него хватает наглости звонить мне! Но по трусости я даже отчитать его не смогла, тем более что он никого тут не знает. Разговор он начал так, будто между нами ничего не произошло. Рассказал о тысяче чудес, случившихся с ним. Он едва не угодил в лапы к нацистам. Совсем рядом с ним взорвалась бомба. Он потерял все, однако уцелел. Но пока он говорил, я поняла, что и в Касабланке он обтяпывал темные делишки. Сказал, что привез несколько картин знаменитых французских художников, имен я не помню. Небось выманил их у художников или попросту украл. Этот человек на все способен.

Я ему напрямик сказала: «У меня есть муж. Я замужняя женщина». Думала, это его отпугнет, но он нисколько не удивился. Сказал: «Что ж, поздравляю». И принялся рассказывать, как высоко ценит меня и мой огромный литературный талант. А когда я сказала, кто мой муж, он так заорал, что я чуть не оглохла. Он, мол, знает Морриса Калишера. Когда-то продал ему картину.

Герц, дорогой, не хочу больше отнимать у тебя время, но он заставил меня дать слово, что мы встретимся. Кто-то посылал ему приветы от меня. К тому же он хранит вырезки из старых газет с моими стихами, которых у меня нет. Не знаю, почему он их сохранил, – у каждого свои причуды. Я хотела ему сказать, что не имею ни малейшей охоты снова видеть его рожу, да язык не повернулся. Короче говоря, я решила: в конце концов, мы люди цивилизованные. Не съест же он меня. Вот и встретилась с ним в кафетерии на Бродвее, не там, где встречаетесь вы с Моррисом, ближе к центру. В общем, я только что оттуда. Сперва думала, что буду не в силах рассказать тебе. Боялась, ты вспылишь. Но не смогла таиться.

Все время, пока сидела там с ним, я думала только о тебе. Что, если ты вдруг войдешь? В конце концов, ты любишь бывать в разных кафетериях. Со страху у меня все внутри судорогой свело. Странно даже, как я разнервничалась. Думала, ты только и ждешь случая отделаться от меня. Ох, черт побери, сама не знаю, что говорю. Ты понятия не имеешь, что творится у меня в голове, хоть ты и психолог.

Минскер, помедлив, спросил:

– Ну и как он выглядит?

– А как ему выглядеть? Слушая его по телефону, я решила, что он старый и седой. Ведь через такой ад прошел! Но как это говорится? Сорняки неистребимы. Он силен как бык. Ни единого седого волоска. Якобы все потерял, а одет с иголочки. Я со стыда сгорала, сидя с ним за одним столиком. После всего, что он мне причинил, надо было плюнуть ему в физиономию. Он теперь корчит из себя этакого праведника, но меня ему больше не одурачить. Короче говоря, он рассчитывает всучить Моррису картину. Мало того, имел наглость предложить мне купить драгоценности. Очевидно, контрабандой провез бриллианты. Я правда не знаю, зачем я все это тебе рассказываю. Ему я такого наговорила, что любой другой на его месте сразу бы ушел. Но людей его сорта не оскорбишь. Я-то думала, он принесет стихи, и я смогу включить кой-какие в свою книгу, но он, видимо, придерживает их на всякий случай. Мне было необходимо кому-нибудь рассказать, а кому, кроме тебя, можно рассказать подобные вещи? На меня словно выплеснули ведро помоев.

– Он не женился?

– Говорит, что нет, но чего стоит его слово? Много ли оно значит для людей вроде него? Как по-твоему, рассказать Моррису или нет? Вдруг он что-нибудь заподозрит. Это во-первых. Во-вторых, Крымский в самом деле может продать Моррису картину, а я не хочу, чтобы он заграбастал Моррисовы деньги. Наверно, нехорошо так говорить, но очень жаль, что он не остался, где был. Хорошие люди не могут уехать от Гитлера, а такой вот подонок ловко смывается.

– Так всегда бывает.

– Что же мне делать? Он знает мой телефон. Боюсь, начнет меня преследовать.

– Ничего он тебе не сделает, если ты не хочешь.

– Кто знает, какие гадости этот тип заготовил против меня? У него есть мои письма.

– Он так сказал?

– Намекнул.

– Кому интересны твои письма?

– Он вполне может их использовать как козырь перед Моррисом. Мало ли что напишешь в письме, когда тебя предали.

Оба надолго замолчали.

«Ну вот, уже начались сложности», – сказал себе Минскер. Жизненные сложности пугали его, но вместе с тем доставляли какое-то порочное удовольствие. Минскер постоянно сражался с шайкой домовых, демонов и бесов. И часто воображал, будто играет с ними в шахматы. Он делает ход, и они в ответ тоже. Все время стараются загнать его в угол и поставить мат.

Фактически приезд Крымского в Америку не создавал Минскеру никаких особых проблем. Но он знал, что сложностей еще прибавится. Хотя Минна при всяком удобном случае клялась ему в вечной любви, он не доверял этой женщине с ее скверными стихами и не в меру бойким языком. Она и привлекала его, и одновременно отталкивала.

Минскер чувствовал, что Минна – классический образец представительниц женского пола, описанных в книге Отто Вейнингера «Пол и характер». Если она говорила правду, это была ложь. Сейчас она обманывала мужа. Но с легкостью обманет и Минскера. Способна даже возобновить отношения с Крымским, которого так яростно ненавидела.

«Н-да, самое время выбираться из этой мерзости», – подумал Минскер.

А вслух сказал:

– Что он выиграет, разрушив твою жизнь?

– Спроси у подонка о причинах его поступков.

– Ничего он не сделает.

– Сделает, не сделает. Как бы то ни было, у меня душа не на месте. Сказать по правде, с Моррисом тоже не жизнь. Она не трудная, нет, но пресная, унылая. Мне хотелось бы знать только одно – если я его оставлю, можно мне прийти к тебе? Если да, то на все остальное мне плевать.

– Броня пока что со мной.

– И долго ты намерен ее терпеть? Прости, что я так говорю, но она твердит, что хочет вернуться в Польшу, так почему бы не отпустить ее? В конце концов, место матери – подле детей.

– Не нам судить.

– Но люди-то судят. Почему она все взваливает на тебя? Вы странная пара.

3

Моррис Калишер весь день занимался делами. Дома его ждали к ужину, но он позвонил Минне и сказал, что поужинает в ресторане на Деланси-стрит. Если хочет, Минна может присоединиться к нему. Минна ответила, что идет на банкет в честь семидесятилетия какого-то еврейского писателя. Моррис Калишер вспомнил, что об этом что-то писали в газете.

При всем восхищении Минной и ее поэтическими талантами Моррис Калишер на поэтов вообще смотрел свысока. Считал поэзию занятием для женщин и неумех, но не для мужчин, особенно таких, кому за семьдесят. «В семьдесят надо готовиться к примирению с Господом, а не писать вирши, – думал Морис. – Чего они ждут? Прихода Ангела смерти с ножом?»

Тем не менее он не возражал, пусть Минна проведет вечер с писателями. С таких вечеров она всегда возвращалась в приподнятом настроении и рассказывала ему о множестве комплиментов, какие слышала по собственному адресу. Моррис как-то ходил с ней в кафе «Ройял» на Второй авеню. К тамошней еде он не притронулся, поскольку кухня была трефная, только пил чай. Сидел и смотрел на публику – писателей, актеров и актрис. Длинноволосый мужчина подошел к Минне, похвалил одно из ее стихотворений. Седой коротышка продал Моррису сборник стихов. Позже, в метро, Моррис попробовал читать, но не мог докопаться до смысла. А ведь Минна твердила, что этот человек – один из самых тонких поэтов.

Ладно, ничего не поделаешь. У всех свои причуды, решил Моррис Калишер. Пристрастия делают дураком каждого, но по-разному.

В ресторане на Деланси-стрит Моррис Калишер засиделся с бизнесменами до девяти. Они планировали сообща купить дом. Моррис Калишер чертил карандашом на скатерти, ел кашу с консоме, говядину, кишке, морковную запеканку и чай с кексом. Теперь им осталось только съездить в Бруклин вместе со специалистом, который проверит бойлер и водопровод. Распрощались все лишь в одиннадцать.

Моррис Калишер устал от разговоров, обильной еды и излишнего количества сигар и домой поехал на такси.

Обычно Минна встречала его на пороге, однако на сей раз, позвонив, ответа не получил. Отпер дверь своим ключом, зажег свет в передней. По дороге он купил завтрашние газеты. В подражание англоязычным еврейские газеты стали печатать утренний выпуск накануне вечером. Моррис Калишер считал все это частью американской спешки. Не могли они дождаться следующего дня. Газета писала о бомбардировках, каким немцы подвергали Англию. Пока что между Гитлером и Сталиным был мир, но надолго ли? Кровь лилась в Англии, в Греции. Евреев в Польше сгоняли в гетто. Заставляли носить повязки со звездой Давида. Избивали. Африка и Палестина находились в опасности.

– Трагедия, трагедия! – простонал Моррис Калишер.

Некоторое время он сидел на диване в гостиной, читая о бывшем коммунисте, которого Сталин отправил работать на золотых приисках Сибири. Потом прочитал о матери и троих детях, погибших во время пожара на Статен-Айленде.

– Ужас что творится! – простонал он.

Он хорошо знал, что роптать на Всевышнего нельзя, но, читая газеты, всегда расстраивался. Чем виноваты эти бедные детишки? Чем они заслужили такую смерть? А как насчет евреев в Европе? Со времен Разрушения Храма не случалось такого опустошения и жестокости.

– Душегубы! Убийцы! – вскричал Моррис Калишер. – Миллионы убийц ходят вокруг, только и ждут, как бы совершить злодеяние! Все они желают принести себя в жертву злу, ведь нацистов и большевиков в конце концов тоже убивают. Как это говорится? «Потерявши один глаз, отними оба у других». Зоар называет это жаждой кошмара.

Мысли Морриса Калишера обратились к Минскеру. Великий человек. Не просто сын пильзенского цадика, он велик по-своему. Однако отпал от благодати, предался мелочности.

«Герцу надо было стать ребе, главою суда, – размышлял Моррис Калишер, – вождем Израиля. У него есть все: знания, мудрость, понимание. Даже вера. Но все в нем как бы перевернуто с ног на голову. Зачем ему, например, эта Броня? Он ведь определенно не любит ее, так зачем было отрывать ее от мужа и детей?»

Зазвонил телефон, и Моррис Калишер поспешил в кабинет. Включил свет. Кто звонит в такую поздноту?

Он снял трубку и, переводя дух, сказал:

– Алло?

Секунду в трубке царило молчание.

Потом мужской голос произнес:

– Мистер Калишер?

– Да, я.

– Мое имя Крымский, Зигмунт Крымский. Ваша жена когда-то…

– Знаю, знаю, – перебил Моррис Калишер. – Вы в Нью-Йорке? Я думал, вы застряли в Париже.

– Почти застрял. Но, похоже, мне суждено жить. Я только что прибыл из Касабланки. Это в Африке.

– Знаю, знаю.

– Вероятно, вы уже забыли, но когда-то вы купили у меня картину.

– Я не забыл. Эта картина висит сейчас у меня в гостиной. На ней изображена Симхат-Тора[13], евреи, идущие со Свитком в синагогу.

– Хорошо, что она по-прежнему у вас. Я потерял едва не всю свою коллекцию, но сумел спасти несколько работ – особенно близких мне и дорогих, можно сказать. Вы не поверите, мсье… то есть мистер Каллишер, но ради этих полотен я рисковал жизнью. Вы представить себе не можете, что значит бежать от Гитлера с картинами. Я бросил все: одежду, постель, памятные вещицы, но с картинами расстаться не смог. Можете считать меня сумасшедшим.

– Боже сохрани! Наш патриарх Иаков вернулся за Иордан ради малых сосудов.

– Вот как? Я когда-то тоже учился, но успел все забыть. А вы, вижу, помните Писания.

– Я иной раз почитываю книги.

– Хорошее дело. Хотелось бы мне знать такие вещи, только вот мозги у меня, кажется, уже не работают. Я – да минует вас чаша сия – человек больной, и бегство от Гитлера почти совсем меня доконало. Через что нам пришлось пройти, об этом даже и начинать не стоит. Как Минна? Мы все ж таки расстались друзьями.

– Минна? Благодарение Господу, все о’кей, как говорят тут, в Америке. Пишет стихи, собирается издать книгу.

– Хорошо. У нее есть талант. Кстати, именно я настоятельно побуждал ее писать. У нее любопытный взгляд на мир и изящный стиль. Я прихватил сюда кой-какие ее стихи, сохранившиеся у меня. Здесь, поди, трудно найти экземпляры еврейских газет и журналов, напечатанных в Париже много лет назад.

– Да, она говорила, что несколько стихотворений потерялись.

Оба опять помолчали, потом Крымский сказал:

– Мне бы хотелось встретиться с вами. Не говоря уже о том, что мы, так сказать, разделяем дружбу… некоего лица, которое… прошлое стереть невозможно… всегда остается теплое чувство, какое испытываешь к сестре… а поскольку вы ее муж, то мы вроде как родственники… близкие родственники…

– Минна знает, что вы здесь? – спросил Моррис Калишер.

Собеседник секунду помедлил:

– Нет, я звоню в первый раз. Только сегодня узнал номер вашего телефона.

4

Моррис Калишер согласился завтра в десять утра встретиться с Зигмунтом Крымским в гостинице, где тот остановился. Крымский был так настойчив, говорил ужасно долго и в таких сентиментальных выражениях, что Моррису Каллишеру не терпелось поскорее от него отделаться. Моррис обещал прийти и положил трубку.

Разговор оставил у Морриса ощущение стыда и гадливости. Крымский использовал гитлеровскую катастрофу, чтобы продать картину. Плакался на плохое здоровье, будто они с Моррисом впрямь родственники. Моррис Калишер хорошо помнил его по временам в Париже. Крымский слыл игроком и юбочником, а по слухам, еще и жил на содержании у весьма немолодой особы.

Сейчас, когда в Америке находился Аарон Дейхес, по-настоящему большой художник, Моррису Калишеру даже в голову не приходило покупать картины других живописцев. На первом месте у него, безусловно, был Дейхес. Он куда талантливее всех остальных, сколько бы они ни хвастались. В то же время Моррис Калишер понимал, что без потерь от Крымского не уйти. Этот паразит хитрил, ужом вертелся, а вдобавок еще и врал. Если картины вправду так ему дороги, что он жизнью ради них рисковал, то зачем он их теперь продает?

– Ладно, брошу ему кость, – пробормотал Моррис Калишер себе под нос.

Взял сигару, раскурил и принялся расхаживать по гостиной. Все-таки нелегко примириться с тем, что Минна когда-то была замужем за этим типом и прожила с ним несколько лет. Моррис покачивал головой, словно отгоняя гнетущие мысли.

«А что такое вообще человек? – спросил он себя. – Как выразился Крымский? Жизнь – просто-напросто безостановочная пляска на могилах других. Однажды муж умирает, а его любимая жена на следующий же день выскакивает за другого. Да еще и приносит новому мужу приданое, сиречь денежки, накопленные или, может, украденные первым мужем. Знай покойники, что происходит с их близкими, в гробу бы перевернулись».

Поздними вечерами Морриса Калишера тянуло к моралистическим размышлениям. Книги по этике, какие он когда-либо штудировал, заводили с ним громкий разговор, будто несколько проповедников разом.

«Ну, чего ты ждешь, Мойшеле? – спросил внутренний голос. – Ты уже не юноша. Недавно доктор сказал, что у тебя высокое давление и сердце увеличено. Долго ли еще ты намерен заниматься бизнесом и тому подобной ерундой? Если хочешь сделать что-то стоящее, делай сейчас, пока глаза не закрылись».

Дни его проходили в каком-то коммерческом хмелю. Только вечерами наступала трезвость.

«Я старик, такова горькая правда. В любую минуту могу умереть».

Моррис Калишер прошел в кабинет, открыл дверцу книжного шкафа. За стеклянными дверцами он хранил собрание всяких иудейских вещиц и антиквариата, – ханукальные меноры, коробочки для пряностей, ящички для суккотальных этрогов, чаши благословения, разного рода светильники. Была здесь крышка Торы, закладка-указатель для свитка Торы, церемониальный хлебный нож с надписью «Священный Шаббат» на перламутровой рукояти, двойной сосуд для соли и меда и серебряный гасильник для свечей.

В этом книжном шкафу Моррис Калишер хранил также отдельную стопку держателей для свитков, покровы для священных предметов и всевозможные драгоценные украшения и декор из синагог Польши, Германии и даже с Востока.

Он любил предметы, связанные с религией. Верил во фразу: «Он Бог мой, и прославлю Его». За такие вещи он был готов отдать сколько угодно денег. Книжные полки у него были уставлены редкими изданиями, старинными манускриптами, иллюминованными Хаггадами[14] и молитвенниками.

Все верно, однако собирание антиквариата больше связано с миром нынешним, нежели с миром грядущим. Здесь, в Америке, это большой бизнес.

Моррису Калишеру вдруг захотелось прямо сейчас заглянуть в священную книгу, прочитать о занимающих его материях. Он достал «Книгу морали», открыл посередине и прочитал: «И если человек умирает прежде своего срока, душа его не может сразу отправиться на небеса и держать окончательный ответ, именно потому, что дни ее земного существования были сокращены. Она остается у подножия рая или в ином месте и не чувствует ни печали, ни удовлетворения. Но, конечно же, испытывает боль, вспоминая блаженство, каким наслаждалась, прежде чем была отослана вниз от престола Славы».

– Ладно, пусть тебе выпало находиться у подножия рая, это уже кое-что, – пробормотал Моррис Калишер. – Всё лучше геенны.

Он захлопнул книгу и поцеловал переплет, затем прошелся по дому. Что сделает Минна с его имуществом, когда его не станет? Она все погубит. А что до детей, то они бы, наверно, продали его книги на упаковку.

– Надо написать завещание! – воскликнул Моррис. – Почему я все время откладывал?

Внезапно нахлынула усталость, и он решил не дожидаться Минны. Вымыл руки, прежде чем произнести молитву на сон грядущий, затем снял покрывало с постели. Кроватей в комнате было две – широкая и узкая. Минна в шутку называла их «война и мир», по роману Толстого.

Сперва рука Морриса потянулась к узкой кровати, но по какой-то причине, неведомой даже ему самому, он принялся разбирать широкую. И вдруг заметил носовой платок, застрявший между матрасом и рамой кровати. Мужской платок, но не его. С красной каемкой, совершенно не похожей на продукт американской промышленности.

«Как он сюда попал?» – удивился Моррис.

Вытащил платок из щели. Грязный. Изумленно осмотрел, потом понюхал. Стоял как громом пораженный. Возможно ли такое? На плечи словно навалился тяжкий груз.

«Хотя… почему бы и нет?» – сказал он себе.

Раз не веруешь в Бога, не повинуешься Торе и ищешь бессмертия в книге стихов, почему бы не совершить какой угодно грех?

Моррис Калишер вдруг вспомнил, что, когда спросил Крымского, знает ли Минна о его приезде в Нью-Йорк, тот несколько замялся. Моррис Калишер почувствовал себя так, будто ему влепили пощечину. В голове стоял оглушительный грохот. Испуганный, сгорающий от стыда, он все равно не мог поверить, что возникшее подозрение может оказаться правдой.

«Ладно, только не раздувай большой скандал! – предостерег он себя. – Вполне возможно, он в Нью-Йорке уже давно». Он думал о Крымском. Наверно, тот приходил, когда Моррис был в отлучке, сколачивал для Минны капитал. «Что ж, я сам виноват, целиком и полностью! – сетовал Моррис. – Вырастил детей-отступников и по собственной воле женился на этой особе. Ведь прекрасно знал, что она не верит в еврейство. Сама мне говорила, что жила бурной жизнью. Не могла она вдруг стать праведницей».

«Все они блудницы, все до одной. Эти современные женщины! – кричало что-то внутри Морриса. – Если дочь Израиля отступается от Бога, она сей же час становится блудницей».

Для него это была не новость. От соблазнителей, коварных мерзавцев и всяких всезнаек он слыхал достаточно историй. Стоило мужу отвернуться, как жена тотчас ему изменяла. Они даже перед всеми своими подружками хвастались. Моррис тоже не раз подвергался этому соблазну. Жены тех мужчин, что были моложе его, привлекательнее внешне и образованнее, буквально набрасывались на него, как жена Потифара, и откровенно предлагали себя. Однажды его даже пыталась соблазнить жена ребе. Коль скоро возможно такое, на что надеяться? Почему Минна должна составлять исключение? Потому, что говорила как леди и писала на религиозные темы? Это всего-навсего слова, пустые слова. Бог, еврейство – для них просто тема, игра. Как для писателя, накатавшего толстенную книгу о священности Шаббата, но писал он ее именно в Шаббат, да еще и с сигаретой в зубах. Каждый из них – отступник из чистейшей извращенности, и это непреложная истина.

5

Моррис Калишер покосился на телефон. Ему очень хотелось позвонить Минскеру и рассказать о случившемся, но он сдержался. «Нет, пока что не стоит ничего говорить, даже Герцу, – решил он. – Я должен сам разобраться».

Много лет Моррис работал над собой, стараясь истребить в себе гневливость, но сейчас кипел злобой. Если его подозрения справедливы, она понесет наказание. В клочья будет разорвана, как печально известная прелюбодейная жена. «Храм может быть разрушен, но Бог остается!» – вскричало что-то внутри.

Платок Моррис успел куда-то засунуть и теперь принялся искать. Где он может быть? Ни в правом брючном кармане, ни в левом его нет. Моррис слазил в нагрудный карман – тоже пусто. Посмотрел на столе, на стульях, даже в книжном шкафу.

«С ума я, что ли, сошел, или как? – спросил он себя. – Выходит, не суждено мне найти покой на старости лет!» Любовь к Минне мгновенно обернулась ненавистью.

В книжном шкафу он заметил книгу на идише, которую ему продал кто-то из этих писак. Вытащил ее, открыл и с силой, удивившей его самого, начал рвать переплет. Святотатство – держать эту мерзость среди священных книг! Это же попросту непристойность и грязь! Он разорвал книгу надвое и тотчас вспомнил историю о том, как Самсон укротил льва. Плюнул на обрывки, швырнул их в мусорную корзину и прикрыл другими бумагами, чтобы Минна не увидела содеянное. Утром он сам вынесет мусор.

Он ощущал что-то сродни моральному негодованию своего отца. Отец его, да почиет он с миром, однажды точно так же порвал Моррисовы книги, бегло ознакомившись с их безнравственным содержанием.

И тут Моррис нашел платок. Он лежал на телефонной книге.

Взглянул на него, опять понюхал. Запах какой-то подозрительный. Он скривился, будто собираясь чихнуть.

– Так тому и быть, кошка лицемерная, потаскушка! – буркнул он. Пусть только переступит порог – у него руки чесались схватить ее за волосы, протащить по всему дому, избить, надавать пощечин, растоптать, как змею.

Но рассудок, который сильнее любой страсти, велел ему сделать прямо противоположное.

«Уеду в Израиль, – думал Моррис. – Не хочу больше оставаться в этой отвратительной Америке. Хотя они вообще-то и Израиль уже испортили. Просто поселюсь где-нибудь в Меа-Шеарим. Хватит с меня бизнеса! Буду жить на хлебе и воде и служить Всемогущему! Не обязан я копить состояние для этой дряни!»

Злость обернулась против детей, Леона и Фани. Леон был в Цюрихе, учился на инженера. Отступник! Язычник! Насквозь ассимилировался! А Фаня – она же сумасшедшая. Переехала в гостиницу, занимается черт-те чем. Оба они – ненавистники евреев, такова горькая правда.

Моррис Калишер стоял посреди комнаты, словно в трансе, глядя в пространство перед собой.

«Как я мог допустить, чтобы все зашло так далеко? Как мог не сопротивляться? – спросил он себя. – Ведь именно я послал их в гимназию. Более того, требовал, чтобы они учились на “отлично”. Я один в ответе за свое унижение!»

Он подошел к окну, раздвинул шторы. Окно выходило на Бродвей. Он смотрел вниз, на улицу, куда более чужую, чем все улицы, где он жил в Польше, Германии и Франции. Хотя он занимался здесь бизнесом, добился успеха, читал газеты, завел друзей как среди евреев, так и среди неевреев, Америка по-прежнему казалась ему неведомой планетой. С виду все так же, как в Варшаве, в Берлине, в Париже, – но и не так же.

Летняя ночь выдалась жаркая, как и день. Воздух пах бензином, пылью и чем-то еще, горелым и дымным, будто в недрах города что-то горит и, того гляди, взорвется, словно бомба. Небо светилось, хотя не было ни луны, ни звезд, планеты словно сбежали, покуда все не распалось.

В Европе Моррис порой с удовольствием заглядывал в освещенные окна. От них веяло домашним уютом, семейной подготовкой ко сну. Нередко он видел ребенка, делающего уроки. Но здесь, в Нью-Йорке, почти все окна в летние ночи были темны, а если и освещены, то без людей.

Внизу, шестнадцатью этажами ниже, катил трамвай, весь в огнях, без пантографа, без электрических проводов. Орды автомобилей мчались по улице, визжа шинами, стараясь обогнать одна другую, извиваясь и сжимаясь, точно гигантская змея.

Хотя домохозяин уверял Морриса Калишера, что квартира будет тихая и спокойная, шум голосов, моторов, шин, клаксонов и звонков добирался и сюда. Даже гул поездов подземки был слышен. Временами Моррис буквально чувствовал, как дом качается и вибрирует всеми своими восемнадцатью этажами. А с тех пор как началась война и газеты описывали массированные бомбардировки Лондона, Морриса преследовала мысль, что разрушить могут и Нью-Йорк. Он прямо воочию видел, как шатаются и падают небоскребы, заваливая обломками целые улицы. Гигантские столбы дыма и огня поднимались из куч цемента и стали, будто в Содоме и Гоморре.

Моррис старался не смотреть на Нью-Йорк. Хотя жил здесь и занимался бизнесом, он толком не знал, как выглядят улицы. На собственные дома и на те едва глядел. Сравнивал Нью-Йорк с книгой, слишком большой и тяжелой, чтобы ее читать. Вроде энциклопедии – ее можно листать, но она все равно остается загадкой.

Во всех других городах, где Моррису Калишеру доводилось жить, он всегда старался снять квартиру с балконом, но в Нью-Йорке балконов фактически не существовало, а если где-нибудь и найдется один, что увидишь с шестнадцатого этажа? Люди выглядят как муравьи, а машины – как игрушки. Воздух здесь словно смертельный яд. Порой Моррис неделями вообще не подходил к окну, однако сейчас стоял там и смотрел вниз, даже немного высунувшись наружу. Ни спать, ни читать он не мог. И вдруг подумал, что, может, лучше всего прыгнуть. Но руки крепко цеплялись за оконную раму, а колени прижимались к радиатору. Нет, пока что все не настолько скверно.

Раз она распутная прелюбодейка, он уйдет от нее. И устроит так, что и содержание платить не придется.

Уже без четверти час, а Минны все нет. Моррис Калишер прошел в спальню. На широкую кровать даже не посмотрел. Разделся, прочитал молитвы и лег.

Давно Моррис Калишер не читал вечерние молитвы с таким жаром. С закрытыми глазами произнес «Слушай, Израиль». Дойдя до слов «В руки Твои предаю дух мой», он вздохнул. Добрые друзья не советовали ему жениться на Минне. Уже тогда про нее ходили разные слухи. Но он пошел на поводу у своих страстей. Недаром в пословице говорится: как постелешь, так и поспишь. Он мог бы жениться на порядочной еврейской девушке из раввинской семьи, и она была бы верна ему, а не якшалась со всякими обманщиками.

Моррис покорился Всевышнему. И почти стыдился произносить священные слова.

– Дурной я человек, дурной, – пробормотал он. – Я оскорбил Израиль. Я грешник. Отец небесный, я заслуживаю кары – всего, что обрушится на меня.

Моррис разделся и лег в постель. Не спал, но и не бодрствовал. Спокойно лежал, точно рыба, отдыхающая ночью в своем аквариуме. Он был готов к любому наказанию, которое его ожидает.

Он задремал, и ему привиделось, будто он купил дом, расположенный наполовину в Нью-Йорке, наполовину в Варшаве. «Как такое возможно? – думал он. – Может, дом на границе? Но меж городами лежит океан…» Впрочем, это ведь только сон.

Он опять проснулся. И чуть не рассмеялся, но мигом пришел в себя. На сердце давила гнетущая тяжесть.

6

Звякнул дверной звонок, но Моррис Калишер открывать не пошел. Минна привыкла, что в те вечера, когда она ходит на банкеты или бог весть куда еще, он ждет ее, не ложится, однако на сей раз он остался в постели. И немного погодя услышал, как в замке повернулся ключ. Она включила свет в передней и в коридоре, открыла дверь, окликнула:

– Моррис, где ты? Уже спишь?

Минна потянулась к выключателю, собираясь зажечь свет в спальне, когда он не то проворчал, не то простонал:

– Не надо света!

– Дорогой, ты в постели? Что случилось? Плохо себя чувствуешь?

– Нет, все в порядке.

– Час поздний, но обычно ты всегда ждешь меня. Там ведь как начнут толкать речи, так не могут остановиться. Болтают до умопомрачения. А посреди банкета не уйдешь, это неучтиво. Я всех знаю, и все знают меня. Виновник торжества лично поблагодарил меня за то, что я пришла на его банкет. Они даже хотели, чтобы я сказала несколько слов, но я терпеть не могу речей. Все, что имею сказать, я говорю в своих стихах. А под конец юбиляр сам выступил с длиннущей речью, я думала, он вообще не закончит. Просто чудо, что меня подвезли на машине. На метро я бы до утра домой не добралась. Значит, ты лег без меня? Не похоже на тебя.

– Я устал.

– Ты слишком много работаешь. Бизнес забирает все твои силы. Я тебе тысячу раз говорила, что здоровье дороже. Я не из тех жен, которые жаждут богатства. Мне достаточно того, что есть. И перестань курить сигары. Едва войдешь в дом, сразу чувствуешь запах. Все доктора говорят, это вредно. Ты поел перед тем, как лег?

– А чем я мог подкрепиться?

– Стаканом молока, апельсиновым соком. В холодильнике много всяких вкусностей. Иные мужья сами все берут, но тебе непременно надо, чтобы на стол подала я. Сейчас что-нибудь принесу. Чего бы ты хотел?

– Ничего мне не надо.

– Что такое? Мне не нравится твой тон.

Моррис не ответил. Минна тоже молчала, в ожидании. Потом прошла в ванную, он услышал плеск воды. В передней по-прежнему горел свет. Минна не раздевалась в каком-то одном месте, снимала одежду на ходу, вещь за вещью. Утром он находил ее платье в одной комнате, корсет – в другой, туфли – в третьей. Перед тем как лечь, она любила ходить нагишом, в одних тапочках. Лежа в постели, Моррис смотрел на ее фигуру – грудь, бедра, голый живот.

Минна хлопала дверьми, открывала краны, громыхала кастрюлями и тарелками. Волосы она распустила, и они свисали до плеч. Она умылась, почистила зубы, побрызгалась духами. Судя по ее поведению, Моррис мог заключить, что она хотела подольститься, но он твердо решил не подходить к ней, пока не выяснит правду.

Ему опять вспомнились слова Крымского. Не поймешь, хочется или нет сказать Минне про звонок. Не мог он решить, говорить ли ей об этом вообще. Вероятно, она и так знает. «Чем меньше я скажу, тем лучше. Они и без того считают меня круглым дураком», – сказал он себе.

И лежал, терзаясь досадой. Знал, что сегодня ночью глаз не сомкнет.

Немного погодя на пороге появилась Минна, на сей раз в ночной рубашке.

– Почему ты на маленькой кровати? – спросила она. – Иди сюда, ко мне.

– Мне нынче как-то не по себе.

– Что случилось? – спросила она с испугом. – Я сразу заметила, что ты какой-то не такой.

– Ничего, пройдет.

– Что-то болит?

– Немного. Внутри.

– Целыми днями где-то носишься, ешь всякую дрянь, – пожурила она, словно встревоженная жена. – Я тебя предупреждала, Моррис, в Нью-Йорке нельзя питаться в первом попавшемся ресторане. Если не соблюдать осторожность, можно здорово расхвораться. У них тут мясо годами лежит. Где болит? В желудке или ниже?

– Сам не знаю.

– Прими что-нибудь. Подожди, принесу тебе алка-зельцер.

– Не надо.

– Почему? Наверно, у тебя газы.

– Я просто устал. И должен отдохнуть.

– С чего ты так устал? Ну да ладно, отдыхай… Вообще-то мне хотелось сегодня побыть с тобой. Сидя там и слушая эти фальшивые речи и пустые комплименты, я гордилась, что мой муж не один из этих пустозвонов, а солидный человек, который не занимается такими фокусами. За спиной они говорят друг про друга ужасные вещи, но едва выйдут на трибуну, расхваливают друг друга до тошноты. И ведь их даже лжецами не назовешь. Ложь у них в крови. Сейчас ты у них гигант, а минутой позже – ничтожество. Они все подают так, как им удобно и выгодно. Думают, наверно, что ловко дурачат народ, но ведь все наперечет знают их приемчики. Ты вот не поверишь, дорогой, но, превознося юбиляра, они одновременно кололи его тысячами иголок. Я прямо-таки жалела, что пришла. Ведь, с другой стороны, семьдесят исполняется не каждый день. Может, он не такой уж великий поэт, однако сыграл определенную роль. В конце концов, надо с чего-то начинать. А когда я вышла на улицу и глотнула свежего воздуха, у меня словно гора с плеч свалилась. Мне ужасно захотелось к тебе. Почему ты не идешь сюда, ко мне? Я же не кусаюсь, боже упаси.

– Лучше я останусь тут.

– Ну, раз лучше, оставайся. Или ты сердишься на меня? Если сердишься, так и скажи. Ненавижу секреты и подспудные обиды.

– Никаких обид.

– Кто-нибудь звонил?

– Да… нет.

– Что-то случилось, но раз ты не хочешь говорить, настаивать не буду. Знаешь, Моррис, что бы ни случилось и что бы ты ни думал, я поступила честно и порядочно. Боже упаси, я вышла за тебя не ради денег, могла бы выйти за кого-нибудь побогаче тебя и помоложе. Когда я порвала с Крымским, он уже начал делать деньги. Он дикарь и последняя сволочь, но он меня любил. Не хотел отпускать. На колени падал, ноги мне целовал. Это правда. Но я была по горло сыта его ложью и увертками. Хотела мужа, похожего на моего отца и деда, искреннего, надежного, и, когда узнала тебя поближе, сказала себе: это он. А что ты с Божией помощью разбогател, конечно, дело хорошее. Но не самое главное.

– Где он? – к собственному удивлению, спросил Моррис.

– Ты о ком?

– Хм… о твоем муже.

– О Крымском?

– Да.

Минна долго не отвечала.

– Почему ты спрашиваешь?

– Просто так.

Она опять помолчала.

– Ну, раз уж ты спросил, скажу. Он здесь, в Нью-Йорке.

7

– Ты шутишь? – с трудом выдавил Моррис Калишер.

– Нет, не шучу.

– Когда он приехал? Почему ты мне не сказала?

Она помедлила.

– На днях он позвонил и сказал, что находится здесь. Конечно, я была рада узнать, что он в безопасности. Никто не заслуживает смерти от рук Гитлера. Но я бы радовалась не меньше, будь он в Лондоне или где-нибудь еще. Честно говоря, не хотелось мне, чтобы он был здесь. Не хотелось снова слышать его голос. Но что поделаешь? Он начал толковать о всяких чудесах, какие с ним приключились. Я ему прямо сказала: «Я замужем, у меня есть муж, которого я люблю». Он хотел встретиться со мной в тот же день, но я отказалась. «Мы чужие», – сказала я. У меня не было уверенности, говорить тебе об этом или нет. Какой смысл ворошить прошлое? И какая тебе разница, что какой-то Крымский находится в Нью-Йорке? Город большой, в нем много разных людей…

– И все же не следовало скрывать это от меня.

– Я не хотела тебя расстраивать. Ты любую мелочь принимаешь близко к сердцу.

– Значит, ты с ним не виделась?

– Нет.

«Ладно, все совершенно ясно, – сказал себе Моррис Калишер. – Он мне говорит, что только что узнал мой номер, а она признается, что они уже говорили по телефону… Даже не столковались врать одинаково».

Он положил руку себе на грудь.

– Поздно уже. Надо бы все же вздремнуть.

– Спи, с моим благословением. Расплачиваться за все – мой удел.

– Пока что ты ни за что не платила.

– Когда ты сердишься, я плачу своим здоровьем и жизнью.

«Ну, актриса! Ну, притворщица!» – подумал Моррис Калишер. Он решил не говорить Минне о звонке Крымского, но не был уверен, что поступает правильно. Пришлось напрячь все силы, чтобы не сболтнуть. Он натянул на себя одеяло, отвернулся к стене, закрыл глаза. «Нынче глаз не сомкнуть», – сказал он себе.

– Ты уже спишь? – спросила Минна.

– Храплю.

– Чем я согрешила, что он явился сюда? Разве могла я удержать американского консула от выдачи ему визы? В конце концов, Моррис, что честно, то честно. Ты не можешь наказывать меня за то, что было до встречи с тобой.

– Только Всемогущий властен наказывать.

– Всемогущий милостив к своим созданиям, но они мучают друг друга.

– Они знают, что сегодня твой бывший муж звонил мне, – к собственному удивлению, выпалил Моррис Калишер.

Минна долго не отзывалась.

– Это правда?

– Я не лжец.

– Если так, то я в самом деле не понимаю, что происходит.

Моррис не ответил.

– Чего он хотел? Что сказал?

– Хотел продать мне картину. Сказал, что только что приехал в Нью-Йорк и только что узнал мой телефон.

Минна молчала целую минуту.

– Ладно, если я не схожу с ума, стало быть, я уже крепче железа. Этот человек – самый ужасный лгун, самый безумный тип, какого я встречала в жизни. Он хочет разрушить мой дом, разрушить все. Ревнует, потому что я сумела найти немного покоя, вот в чем дело…

– Раз кот вылез из мешка, скажи мне правду: ты с ним встречалась или нет?

Моррис Калишер сел в постели так поспешно, что матрас под ним застонал и кровать заскрипела.

Минна долго медлила, потом сказала:

– Да, встречалась.

– А говорила, что нет.

– Не хотела скандала. Какой от него прок? Но раз ты действуешь как шпион, а он норовит очернить меня и уличить, лучше бы я сразу все сказала. Он позвонил и сразу завел, что хочет повидаться. Я ответила, что, если он хочет что-то мне сказать, пусть говорит по телефону, но он твердил, что скажет все только при личной встрече. А еще сказал, что привез мои стихи. У меня не было выбора. Я же знала, он будет названивать день и ночь. Не хотела, чтобы он докучал тебе. И согласилась встретиться, один раз, в кафетерии. Здесь, на Бродвее. Он обещал, что больше не позвонит и не станет обременять меня. Вот таков был уговор. Но, как видно, этот человек решил меня уничтожить. И уничтожит, ведь я в таком положении, что навредить мне может каждый. Так оно шло, годами. Почему-то я всегда была словно бумажонка, которую любой ветерок может сдуть куда угодно. Выходит, и на сей раз всё против меня. Но от тебя-то он чего хотел?

– Хочет и со мной встретиться.

– Ну да, будет сидеть с тобой и плести про меня всякие небылицы. А дома мне достанется от тебя плевок! Послушай, Моррис, страданиям человека тоже есть предел. Я всегда знала, какой конец меня ждет. Старалась не думать об этом, но, судя по всему, пришла пора. Иди, встречайся с ним, слушай, что он тебе наговорит. Что до меня, то я фактически уже мертва. Тебе даже не придется оплачивать мои похороны, ведь мои ландслейт[15] уже купили мне место на кладбище. Это был первый подарок, какой я получила, когда приехала сюда. Американцы – народ весьма практичный. Знают, что человеку нужно. Кладбищенский участок для них тоже недвижимость. Так чего мне бояться? Крымский и тот не отнимет у меня этих четырех локтей, а больше мне ничего и не нужно.

– Он хочет продать мне картину, а не чернить тебя.

– Свято уверял, что больше не позвонит. А раз мог нарушить такую клятву, значит, ни перед чем не остановится.

– Чем же он клялся?

– Какая тебе разница? Тем, что для него свято.

– А что для вас свято? Да ничего.

– Для вас? Я тут ни при чем. Он клялся могилой своей матери. Комплекс у него такой.

– Что еще за комплекс? Чепуха! У распутников вроде вас ничего святого нет. Что дурного он может сказать о тебе? Что ты была его женой, мне и так известно. Разве только он скажет, что ты снова ею стала.

Минна мгновенно подскочила, пружины матраса аж взвыли.

– Что еще? Давай, лей грязь, лей! Поделом мне.

– Когда люди якшаются с лгунами, никак нельзя верить их словам.

– Ты прав, Моррис, прав. Не надо было мне с ним встречаться. Надо было повесить трубку, а потом рассказать тебе про звонок. Но не у каждого достанет сил. Раз ты выдвигаешь против меня такие обвинения, между нами все кончено. Ты и сам знаешь.

– Он был здесь, в доме? – Моррис не то спросил, не то констатировал факт.

– Что? Да, конечно, признаю́. Все признаю. Бухарин тоже все признал. Когда судья спросил, что он делал те три дня, когда находился в Японии, он ответил: «Все время шпионил против Советского Союза».

Глава пятая

1

Герц Минскер ночью глаз не сомкнул. Ночь выдалась «из этаких», как он говорил. Во время сеанса мнимая Фрида поцеловала его в губы. Очевидно, девице наскучило изображать дух. Она поцеловала его и ущипнула.

До тех пор Минскер вовсе не желал этой женщины, но ее поцелуй взбудоражил его. Соблазн будто прилип к его губам вместе со вкусом ее слюны. И он потом то и дело облизывал губы. Пил чай, откусывал печенье, но вкус поцелуя не исчезал.

«Ну вот, начинается», – думал Минскер. Он опасался затевать новый роман и тем не менее горячо о нем мечтал. Несмотря на все сложности, в Нью-Йорке он, как никогда, страдал от скуки. К примеру, читал вроде бы любопытную книгу, но скука не давала сосредоточиться. Интерес к Минне пока что не угас, хотя она уже начала ему надоедать. А Броня наводила такую тоску, которая буквально терзала его физически. Кроме своей трагедии, предложить ей было нечего. Каждый вечер она твердила совершенно одно и то же, причем таким тоном, будто сообщала что-то новое.

Улицы Нью-Йорка и те казались Минскеру более однообразными, нежели в других городах. Люди, дома, одежда – им недоставало той капельки индивидуальности, что необходима всему и вся. Минскер считал, что эта страна страдает от духовной скудости, которая постепенно завладевает миром. Даже деревья здесь какие-то безликие, а погода напрочь лишена индивидуальности.

Хотя Минскер имел на сей счет целый ряд рациональных объяснений, он понимал, что феномен в целом являет собой загадку и каким-то образом связан с духовностью. У этой страны отнято обаяние, которое делает жизнь сносной, невзирая на лишения, или по какой-то иной метафизической причине. Америка – страна без иллюзий. Сам Минскер утратил здесь все надежды, все мечты. Начал подсчитывать свои годы, прикидывать, сколько ему еще осталось до шестидесяти. Он ведь и впрямь на пороге старости.

Америка не могла отобрать у него только одно – потребность в женщинах, которая сродни привычке к наркотикам. Он по-прежнему разглядывал женщин на улице и в подземке. Женские ноги, женские коленки словно по-прежнему что-то сулили, хотя в глубине души он знал, что это, так сказать, векселя без обязательств.

Лукавый поцелуй девицы, помогавшей Бесси играть ее дурацкую роль, взволновал его. Он знал, что надо делать, – на следующем сеансе он сунет ей в ладонь записочку, попросит адрес или телефон. А дальше пусть решает сама.

«Ну-ну, взвали на себя еще одну обузу, – думал Минскер. – Кто знает? Может, ей известны приемы или выверты, с какими ты пока не сталкивался. Может, услышишь слова, каких пока не слыхал. В конце концов, она не американка, а полька, плоть от плоти той страны…»

Минскер хотел спать, но глаза не закрывались. Мозг работал быстро и до странности бодро. Мысленно он беседовал с живыми и мертвыми, с женщинами, о которых не знал, живы они или уже на том свете. Он до сих пор – с самого детства – грезил наяву о всевозможных добрых судьбах, магических силах, волшебстве и открытиях. Снова и снова воображал победы над Гитлером и Муссолини. Сжигал лучами их армии. Вытаскивал из морей их военные корабли и для смеху выставлял их в Лейк-Джордже и Лейк-Плэсиде. Летел в аэроплане собственной конструкции на Луну и другие планеты, открывал там цивилизации, пищу и лекарства, продлевающие жизнь на миллионы лет.

Минскер стыдился таких фантазий. Они смахивали на духовную мастурбацию. Но лежа в постели и не в силах заснуть, он не мог толком контролировать свои мысли. Мозг работал как машина. Он буквально слышал, как клетки трутся друг о друга.

Заснул Минскер на рассвете. Проснулся усталый, в теле слабость, в желудке тяжесть. На часах всего-навсего без четверти семь. Спустя несколько минут зазвенел Бронин будильник. Броня проснулась, протянула руку, чтобы унять звонок. Минскер тоже протянул руку, и на миг их пальцы сплелись, пока Броня не выключила будильник. Она встала – полуобнаженная красавица, которая больше на него не действовала. На ее счет Минскер уже не питал иллюзий.

– Который час? Я всегда ставлю будильник на шесть тридцать, но он всегда звонит в семь. Надо поскорее принять ванну.

Она обращалась и к нему, и к себе. Слова ее не требовали ответа.

Минскер сел в постели.

«Ну, чем займемся сегодня?» – спросил он себя. Ему не хотелось ни есть, ни читать, ни править свои рукописи, которые вообще не поддавались правке. Да и зачем их править? Для кого? В самом деле, вставать нет смысла. Утром даже поцелуй вчерашней девицы не имел значения. Она просто пошутила. Может, хотела спровоцировать его, чтобы он написал записку. Ведь такие люди способны и на этот… как его… шантаж?

Минскера не клонило ко сну, когда он опять положил голову на подушку. Броня вышла из ванной.

– Хозяйка неряха… ванная сущий свинарник.

– Ничего не поделаешь.

– Ты не мог бы сегодня купить три четверти фунта мясного фарша? И немного овощей.

– Каких овощей? Говори конкретно!

– Шпинат, салат, что подвернется.

– Здесь, в Нью-Йорке, можно купить что угодно.

– Мне не до твоих сарказмов. Позавтракаешь со мной?

– Я не голоден.

– Я все время одна. Пойдем, выпьешь чаю.

– А вдруг Бесси заявится.

– Почему ты так боишься ее? Сидишь с ней до часу ночи.

– Ночью являются духи…

Броня пыталась надеть корсет. Но никак не могла с ним сладить, и Минскер встал помочь ей. А немного погодя надел купальный халат и шлепанцы, прошел с ней на кухню. В такую рань там уже царила жара.

Броня зажгла конфорку и сказала то ли Минскеру, то ли чайнику:

– Как долго это может продолжаться?

– Что?

– Как – что? Война.

– Кто бы знал, кто бы знал.

– Уверяю тебя, Гитлер свое слово сдержит. Уничтожит всех. Даже если проиграет войну, ни один еврей в Польше не уцелеет.

Минскер опустил голову.

– Мы ничего сделать не можем. Миром правит только одно – сила.

– И все-таки, объединись против него весь мир, он бы сдался.

– Миру нет дела до преступников. Кто хочет убивать, тот убивает.

– Тогда зачем жить? Я не знала, что мир таков.

– Если б читала историю, знала бы.

– В таком случае Бога нет.

– Есть Бог, есть. Кто говорит, что Бог должен быть добрым? Он жесток. Убивает не только здесь, на Земле, но и на многих миллиардах других планет.

– И все же посылки иной раз доходят до Варшавы. Но не мои.

2

Едва Броня ушла, в передней зазвонил телефон. Бесси тоже куда-то ушла. Минскер был уверен, что звонят не ему – кто станет звонить ему в такую рань? Однако поспешил к телефону, снял трубку. И неожиданно услышал голос Морриса Калишера, хоть и звучавший немного непривычно – басовитее, резче, будто он был рассержен или переживал трагедию.

– Герц, мне надо кое-что с тобой обсудить! – сказал Моррис Калишер.

– В такую рань? Ладно, давай. Выкладывай.

– Это не телефонный разговор. Может, я зайду? Я тебя разбудил?

– Нет. Я был на кухне.

– Ладно, о’кей. Дело важное. Знаешь что? Давай где-нибудь встретимся. Вместе позавтракаем… если я вообще смогу хоть что-то проглотить. Может, кофе выпью…

– Что стряслось? Что-то с детьми?

– Нет, не с детьми.

– Бизнес?

– Тебе прямо сейчас надо знать.

– Где встретимся?

Моррис сказал Герцу адрес и велел взять такси за его счет. Герц Минскер ожил. Побрился, принял ванну и быстро оделся.

«Ну вот, опять неудачное утро!» – сказал он себе. По обыкновению, он возлагал на утро большие надежды. Вдруг напишет что-нибудь хорошее или внесет полезное исправление. Но все всегда кончалось ничем. Впрочем, в глубине души он был рад выйти из дому. А вдобавок любил ездить на такси.

Перед уходом он заглянул в гостиную и в шутку обронил:

– Auf Wiedersehen[16], духи!

Беспокоило Минскера только одно – в такую рань почту еще не принесли. Он постоянно ожидал какого-нибудь важного письма, которое изменит его жизнь. «Ладно, письмо никуда не убежит!» – утешил он себя. Надел светлый костюм и соломенную шляпу. Купил на улице свежую газету и быстро подозвал такси.

Уборочные машины уже успели хорошенько промыть улицы. Теплый ветерок задувал влагу в открытое окно такси, солнце палило.

«Н-да, природа делает свое дело, – то ли подумал, то ли проворчал Минскер. – А вдруг бы она забыла вращать Землю! Ведь уже миллиарды лет без остановки вращает планету вокруг Солнца. В этом должна быть некая цель, в конце-то концов».

Воздух пах асфальтом, фруктами, бензином и чем-то еще, сладким и летним.

«Что, если б у меня сейчас был, к примеру, миллион долларов? – думал Минскер. – Встречу с Моррисом я бы не отменил, но не дал бы ему платить за такси. Что бы еще я сделал? Остался в Нью-Йорке или куда-нибудь уехал? Куда, например? В Калифорнию? А что я забыл в Калифорнии? Чем там лучше, нежели здесь? Я мог бы сделать только одно: сесть и спокойно работать. С другой стороны, сейчас-то кто мне мешает?»

Минскер бросил взгляд в газету. Война, война… Пока он сидел в такси, падали бомбы и умирали люди, любившие жизнь не меньше, чем он, причем люди молодые. Внезапно он ощутил ужас войны. «Как же допустили такое? Броня права – они истребят нас всех. А что сделает Бог? Заберет души на небеса? Отправит Гитлера на дыбу? Разве Он не мог устроить Вселенную как-то иначе?»

Такси остановилось перед рестораном на Бродвее. Минскер вышел и тотчас увидел у входа Морриса. Тот казался шире, старше, растрепаннее.

– Они откроют только к ланчу! – воскликнул он, кивнув на ресторан.

– Тогда пойдем куда-нибудь еще.

– Конечно.

Моррис Калишер и Герц Минскер зашли в кафетерий. Моррис заказал лишь чай с лимоном, поскольку заведение было некошерное, но Герц не делал проблемы из некошерной еды. Они сели у окна. Народу в кафетерии было мало. Герц взял половинку грейпфрута, кусок яблочного пирога и чашку кофе.

Моррис закурил сигару.

– Что стряслось? – спросил Герц.

Секунду-другую Моррис Калишер пыхтел сигарой, потом отложил ее в пепельницу.

– Герц, плохо дело! Ох, Герц, отвернувшись от Торы, евреи утратили все – свое еврейство, человечность. Мы хуже цыган. Не следовало бы так говорить, но насчет современных евреев наши враги правы. Все, что они говорят, чистая правда.

Минскер обомлел. Он никак не ожидал от Морриса Калишера подобных речей. Моррис словно высказывал его, Минскера, мысли. «Не иначе как партнеры его надули», – подумал он, а вслух сказал:

– В конечном счете это недуг времени.

– А что хорошего в недуге? Я говорю не о тебе, но о тех, кто, подобно мне, попирает религию: «Он знает Господа и готов восстать против Него».

– Чего ты требуешь от себя? Ты же как-никак ортодокс.

– Дурень я, а не ортодокс. Настоящий еврей не бреет бороду и не женится на потаскушке, которая в какой только грязи не побывала. Моя ортодоксальность гроша ломаного не стоит. К тому же я лицемер, вот кто. Зачем я пекусь о бизнесе, о домах и прочей ерунде? Зачем открываю фабрику в этаких обстоятельствах? За каким чертом мне понадобилась фабрика? Я старик, слабоумный старик. Вырастил детей, которые хуже выкрестов. Фаня – антисемитка, ненавидит евреев. Говорит такие вещи, каких впору ожидать от Геббельса, такова горькая правда. Кто знает, как она живет сейчас? Не благоприлично, это уж точно. Я постоянно боюсь, что она не выйдет за еврея, но чем лучше, что она с ними спит? Ох, горе нам и нашим детям. Мы воспитали убийц и блудниц – вот такова правда. Минна тоже блудница, кусок дерьма. Ест, утирает рот и говорит: «Я не грешила». Я распутник, изменник, враг Израиля, вот кто я!

И Моррис Калишер не то кашлянул, не то хрюкнул.

Герц побледнел.

– Почему ты так говоришь о Минне? – спросил он дрожащим голосом.

– Ее бывший муж здесь… как его, этого афериста… Крымский? Она опять с ним! Спит с ним! Их обоих до́лжно растоптать, будь стерто его имя!

– Откуда ты знаешь? Откуда? Зачем ей затевать роман с бывшим мужем?

– А почему нет? «Что сын может сделать, дабы избежать греха?» Что удержит обоих? Раз нет Бога и нет законов – все дозволено. Они рассуждают о фашизме, о гитлеризме. А фактически сами тоже сплошь нацисты, нынешние евреи. Когда отворачиваешься от Бога, ты нацист, и больше никто. Это не просто риторика или преувеличение. Они велеречивы, но готовы обманывать или уничтожать ради ничтожного чувства. Вообще-то она порвала с ним в Париже, ведь грешники не способны жить вместе. Она говорила про него такие вещи, от которых волосы дыбом встают. А он, наверно, мог бы сказать то же самое про нее. Сейчас он здесь, и совсем новый – так почему бы нет? Эти люди круглые сутки болтают о любви, но знать не знают смысла этого слова. Только добропорядочный еврей умеет любить. Они же умеют совокупляться, и все!

Моррис Калишер схватил солонку и так ударил ею по столу, что народ в кафетерии испуганно обернулся.

– Что ты творишь? У тебя есть веские доказательства или это лишь подозрения?

– Есть у меня доказательства. Я не просто языком болтаю.

– Какие же у тебя доказательства?

3

– Сейчас расскажу, сейчас, дай только дух перевести, – сказал Моррис Калишер. – Я всю ночь не спал. Что я пережил нынешней ночью, даже говорить не стану. То, что со мной не случилось сердечного приступа, означает, что я крепче железа. Возможно, для тебя это пустяк, но для меня – подлинная катастрофа. Я к этому не привык. Я по-прежнему верю, что жена должна быть преданной мужу.

– Откуда тебе известно, что она спит с ним? – хриплым голосом спросил Минскер. Внутри у него все переворачивалось, в горле пересохло. Странным образом его тоже обуревали негодование и стыд. Если это правда, то Минскер тоже обманут. Эта возможность напугала его. Стало быть, она могла все рассказать Моррису. «Вот, значит, какова она! – размышлял он. – Моррис прав… мы нацисты… обрезанные нацисты… нет на свете второго такого мерзавца, как я».

Он сидел хмурый, пристыженный, потрясенный собственной аморальностью. Накатила тошнота, и он достал из кармана носовой платок.

Моррис уставился на него во все глаза. На секунду в них всплеснулся смех.

– Откуда у тебя такой платок? – спросил он.

Минскер обомлел:

– Что?

– Он не американский.

– В Париже купил. А что? Тебе не нравится?

И Минскер скривился, как бы говоря: у тебя что, других забот нет?

– Он у тебя один такой? – спросил Моррис.

– Была целая дюжина, но несколько штук я потерял. Если тебе нравится, могу подарить. Тебе по душе красная каемка?

– Да, красная каемка.

– Ну… так какие же у тебя доказательства против нее? – спросил Минскер.

Моррис Калишер не ответил. Сидел молча, словно подозрения и гнев вдруг оставили его. Он смотрел не прямо на Герца, а как бы сквозь него, на скверный мураль, изображающий фрукты, лошадей и повозки, – обычная безвкусная мазня, какой украшают стены дешевых ресторанов и кафетериев. Казалось, Моррис Калишер внезапно погрузился в размышления, не имеющие ни малейшего касательства к проблеме, которая свела их вместе.

Минскер в ожидании с любопытством смотрел на него. Обычно он понимал любое выражение Моррисова лица. И часто еще прежде, чем тот открывал рот, знал, что́ он скажет. Но на сей раз лицо Морриса казалось совсем чужим. Один глаз усмехался, другой словно окоченел.

Моррис взял сигару, стряхнул пепел, поднес ее к губам, но вдруг словно бы передумал и опять положил в пепельницу. Схватил стакан с чаем, однако ж пить не стал, просто согрел руку.

Минскера тошнило, как всегда, когда он нервничал. Похоже, Минна обманывала по всем фронтам.

– Все мужчины – лжецы.

– И что?

Моррис совсем повесил голову.

– Ты так и не сказал мне, какие у тебя доказательства, – заметил Минскер.

– Не все ли равно? В данный момент у меня нет ничего – ни друга, ни жены, ни детей… все вдруг пошло прахом. Прости, что вытащил тебя из дому, Герц. Хотел поговорить с тобой, но теперь не вижу смысла. Пей свой кофе.

– Ты мне больше не доверяешь? – сказал Минскер и тотчас устыдился своих слов.

– Доверяю. Кому мне тогда доверять? В конце концов, ты мой друг, мой приятель. Если б я не мог доверять тебе, то кому мог бы доверять? Но порой необходимо молчать. «Всему свое время, время говорить, и время молчать».

– Как хочешь. Я думал, что сумею тебе помочь.

– Нет, не сумеешь. Как ты мне поможешь, если не можешь помочь себе самому? Мне сейчас нужен кто-то вроде твоего отца, да почиет он с миром. Ты его сын, это правда, но ты не он… отнюдь не он…

– Ничего нового ты не сказал.

– Не обижайся, Герц, но сейчас я попрощаюсь. Дам тебе денег, заплатишь по чеку.

– У меня есть деньги.

– Сколько у тебя есть? Нет, нету у тебя денег, нету. Ты слишком много времени тратишь на женщин, а на этом денег не заработаешь. Зачем тебе столько женщин? Всему должен быть предел.

И Моррис Калишер усмехнулся, совершенно необычным для него образом – полунасмешливо, полуотечески.

Минскер почуял в тоне Морриса Калишера презрение. Но как это возможно? Всего минутой раньше он говорил совершенно иначе. И мгновенно переменился. «Загадка, загадка!» – сказал себе Минскер. Меж ними словно вдруг захлопнулась дверь. Они сидели рядом, но как бы разделенные стеной.

Моррис достал бумажник.

– Несколько долларов тебе, поди, пригодятся?

– Нет, Моррис, спасибо.

– Бери, бери! Пока даю. Не то опоздаешь. Есть такая поговорка: дают – бери.

«Он чертовски зол на меня», – решил Минскер. Никогда раньше он не слышал, чтобы Моррис говорил вот так.

– Нет, Моррис, деньги мне не нужны.

– Может быть, но все равно пригодятся. Женщины вряд ли тебе платят. Или, может, платят?

Минскер покачал головой:

– Отчего ты вымещаешь на мне свою злость? Мне тоже не очень-то весело.

– Ты-то здесь при чем? Она моя жена, а не твоя. И наставила мне рога, как говорят умники.

– Если она грешница, ты никакой не рогоносец.

– По твоим меркам, как раз рогоносец. Тот, кто творит зло, всегда прав, а жертва – дура.

– Это не мои мерки, Моррис.

– Я не имею в виду лично твои. Они и мои тоже. Мы с тобой в одной категории, пусть даже я тут малость отстал. Я просто дурак. Хотел быть таким, как ты, но не смог. У тебя голова куда лучше, и женщинам ты нравишься. А я никому не нравлюсь. Но почему, собственно говоря? Я вправду такой урод? Или, может, у меня пахнет изо рта? Скажи мне правду.

– Для меня ты вовсе не урод, и я никогда не замечал, чтобы у тебя пахло изо рта. От тебя пахнет сигарами, но женщинам это обычно нравится.

– Не нравятся им мои сигары, Минна говорит, они воняют.

– Если твои подозрения справедливы, то воняет как раз от нее.

– В том-то и беда. Каждый чует только чужую вонь. Будь здоров, Герц. Вот двадцать долларов.

– Я их не возьму. Что с тобой такое? Куда ты собрался?

– Никуда я не собрался. Куда мне идти? Гитлер весь мир перекрыл.

– Раз уж ты начал рассказывать, то не должен оставлять меня в неведении.

– Меня самого держали в неведении. Давай вместе покаемся, Герц. Мы оба уже немолоды. Скоро нас призовут к ответу.

И Моррис Калишер поспешил к выходу. Лишь после его ухода Герц Минскер сообразил, что он оставил на столе двадцатидолларовую купюру.

4

Моррис шел, сам не зная куда – в центр, из центра, на восток или на запад. Перед глазами что-то мельтешило, дрожало, воздушный пузырек, который словно пульсировал. Будто жмешь пальцами на веки – и цвета меняются, вспыхивают искрами.

«Вот, значит, как оно бывает!» – говорил он себе. Повторял снова и снова. Сперва его терзала боль. Теперь же по щекам словно хлестал стыд. Прямо как в романах! Моррис Калишер бормотал себе под нос, точь-в-точь как в пьесе…

Странное дело, но Моррис часто обсуждал с Минной возможность ее романа с Минскером. Допускал своего рода фривольность, которую даже религиозные мужчины порой позволяют себе с женами, – игривые, нескромные замечания, призванные стимулировать сексуальный аппетит. Моррис всегда твердил, что, если Минне необходимо влюбиться в кого-нибудь другого, он бы предпочел, чтобы это был Герц. А Минна всякий раз уверяла, что Герц не ее тип. Слишком он легкомысленный. Она может полюбить только солидного мужчину. Да, чего только супружеские пары не наговорят в минуты страсти!

Моррис никогда не питал ни малейшего подозрения насчет Герца, у которого не было недостатка в любовницах. Герц постоянно жаловался ему, что задыхается от своих романтических сложностей. Рассказывал обо всех приключениях и даже называл себя сумасшедшим, дикарем, дегенератом. Но, по-видимому, таких, как он, совесть не мучает. Моррис столько лет помогал ему, и вот благодарность – он спит с его женой.

Что до Минны, она – блудница, потаскуха, худшая из худших. Она спала и с мужем, и с Герцем, и бог весть с кем еще.

«Что ж, я погряз в трясине, да, в трясине, – сокрушался Моррис. – Уже по самое горло увяз!»

Он вспомнил про уговор с Крымским, но был не в настроении видеть его. Позднее ему предстояли встречи с партнерами по бизнесу, но разве теперь они имеют значение? Кому он оставит свои деньги – шайке прелюбодеев?

Моррису вспомнилась прочитанная в одной из хасидских книг история о люблинском ребе Цадоке Хакоэне[17]. Первая его жена управляла магазином, и до ребе Цадока дошел слух, что она пожала руку офицеру. Он немедля оставил жену и дом ее родителей и объявил о разводе. Она разводиться отказалась, и тогда он стал ездить из одного города в другой, пока не получил от ста цадиков разрешение на развод.

Когда Моррис впервые прочитал эту историю, поведение ребе Цадока показалось ему глупым. Ведь жена ребе Цадока, скорее всего, была порядочной дочерью Израиля. Офицер протянул ей руку, а она слишком смутилась или испугалась, чтобы не принять ее. В ту пору Моррис считал, что поступок ребе Цадока продиктован фанатизмом.

Но теперь он уразумел, что ребе Цадок был прав. Те евреи знали правду. От рукопожатия до прелюбодейства лишь один шаг. Все строгости, все ограничения, установленные мудрецами и позднейшими законоучителями, основывались на глубоком понимании человеческой природы.

«Что ж, – думал Моррис, – теперь все кончено, все кончено! Я кончился как бизнесмен и как мирской человек. Пока еще можно, надо бежать от этой беды! И для меня есть только одно место – Дом молитвы и Гемара».

Размышляя об этом, Моррис Калишер ощутил горячее желание посетить Дом молитвы. Остановился, утер глаза носовым платком. Он стоял на Бродвее. Кварталов десять прошагал в сторону от центра.

Где здесь может быть Дом молитвы? Синагог в Нью-Йорке великое множество, но днем все они на замке. Священную книгу нипочем не найдешь. Но Моррису необходим Дом учения, или хасидский штибл, где мужчины изучают книги весь день.

Мимо проезжало такси, Моррис остановил его. Велел шоферу отвезти его в центр, на Ист-Бродвей.

«Я не имел права уходить оттуда! – думал он. – Один шаг от Дома молитвы – и еврей проваливается в сорок девять врат нечистоты!»

Моррис Калишер прислонился щекой к окну машины. Только сейчас до него дошло, как жарко. Сердце прямо огнем горит. И голова горит, а нога трясется.

«Почему я ничего не сказал Герцу? – корил он себя. – Надо было его отчихвостить. А я-то еще оставил ему двадцать долларов. Ладно, все, хватит. Хотя бы последние считаные годы проживу не как идиот».

Моррис прислушался к сумбуру внутри. Казалось, все в нем кипит ключом и переполнено смутной болью. Он разом чувствовал и смятение, и опустошенность. Боялся, что даже в Торе не найдет утешения. «Что мне делать? Куда идти? К кому обратиться?» Он уже сожалел, что велел отвезти себя в центр. «Надо было снять номер в каком-нибудь отеле. Но что бы я делал один в отеле? Она заслуживает смерти. Оба они заслуживают смерти. По закону я мог бы убить обоих, – думал Моррис, прекрасно зная, что закон этого не допускает. – Или хотя бы выбить ей все зубы».

Он хотел попросить шофера развернуться и уже поднял было руку, но быстро опустил, так и не дотронувшись до его плеча.

«Нет, я не из тех, кто прибегает к насилию… но не могу я больше видеть ее лицо. Только бы Господь уберег меня от сердечного приступа! – причитал он. – Этакая злость для меня как смертельный яд».

Он снова откинулся на спинку сиденья, закрыл глаза. «Допустим, я уже умер, и меня везут хоронить. Что может сделать покойник? “Свободен я средь мертвых”. Покойнику до́лжно отдать все в руки Провидения».

Эта мысль немного успокоила его, но лишь на поверхности. «Надо найти адвоката, – подумал он. – Здесь, в Америке, без адвоката шагу не ступишь. Иначе они заберут все, что у меня есть, и заставят ходить от порога к порогу с протянутой рукой, боже упаси». Адвокат у Морриса Калишера был, но не специалист по разводам.

Во всяком случае, Моррису было бы слишком стыдно рассказать ему о происходящем в его доме.

«Ладно, надо все обдумать. Пока что верх мой, а не их. Я устрою все так, как выгодно мне, а не этим грешникам. Хорошо, что я ничего ей не отписал. Если уж отдавать деньги, то на благие дела, а не на прелюбодейство».

Моррис посмотрел в окно. Такси катило по Парк-авеню. Ранним летним утром, в жару, эта улица с ее краснокирпичными домами и полным отсутствием деревьев выглядела пыльной и до странности голой. Моррису казалось, будто он жарится от зноя, исходящего от стен, от асфальта, от узкой полоски неба над крышами. Такси то и дело останавливалось. Целый караван машин тянулся впереди и позади.

«Это и есть материальный мир? – спросил себя Моррис. – Ради этого я работаю? И будь одно или несколько этих зданий моими – что тогда? Я бы съедал по два ланча? Просто у Минны было бы больше денег, чтоб транжирить на драгоценности да на любовников. Вот кто такие нынешние люди – блудодеи!»

Ему вспомнилось написанное в Гемаре по поводу идолопоклонства, когда народы мира пришли требовать от Всемогущего награды за свои достижения, а Бог ответил: «Вы устроили торжища, дабы наполнить их товаром». Да, мудрецы знали отступников и тех, кто стремился им подражать. Суть всякой цивилизации – возвеличивать и прославлять прелюбодейство. Мир никогда не переставал поклоняться идолам. Едва человек на шаг отходил от Дома молитвы, он становился идолопоклонником.

«Как же я до сих пор этого не понимал? – удивлялся Моррис. – Да нет, понимал. Даже неоднократно обсуждал с Герцем. Он говорил то же самое, только с бо́льшим пылом и большей ученостью, чем я. Но в том-то и трагедия – знаешь, что поедаешь гадость, но продолжаешь есть, потому что привык и потому что ее, поди, сдобрили пряностями…»

Моррис Калишер высунулся из окна и сплюнул.

– Я не заслуживаю жизни! – пробормотал он. – Я мерзкий грешник, хуже не бывает.

5

Как только Моррис ушел, Минскер попробовал связаться с Минной, но ее номер был занят. Он звонил снова и снова, однако минуло сорок пять минут, а телефон оставался по-прежнему занят.

Герц принялся кусать губы. «Так долго она может говорить только с бывшим мужем», – сказал он себе. Самому не верилось, но он вправду ревновал. Много лет он не испытывал этого чувства. Всегда следил, чтобы жертвами ревности становились другие, только вот сейчас, помимо ревности, его обуревало отвращение.

«Вот, значит, какая она, продажная тварь! – твердил он себе. – Что ж, это конец. Я брошу ее сию же минуту. – Он хотел сказать ей, что между ними все кончено, но, набрав номер, всякий раз слышал короткие гудки, сигнал, что линия все еще занята. – Надеюсь, этот глупец Моррис с ней не останется. Пусть она идет обратно к Крымскому, грязная шлюха!»

Герц сел за столик, попробовал читать газету, но там сообщалось лишь о победах нацистов. Да он и не мог сосредоточиться ни на одной строчке. Внезапно ему подумалось, что, если ее припрут к стенке, она наверняка выложит Моррису и про свои шашни с ним, с Герцем. В таком случае ему останется только одно – покончить с собой. «Н-да, я вроде тех гангстеров, которых ищет полиция и которые воюют между собой. Так или иначе, все кончается плохо».

Герц взял чашку кофе, но она уже остыла. Из двадцатидолларовой купюры, оставленной Моррисом, он, как давным-давно в хедере[18], сделал лодочку. «Нет, сейчас лучше не поднимать шум, – решил Минскер. – Надо подождать и посмотреть, что будет».

Он снова пошел позвонить. На сей раз номер был свободен, но никто не отвечал. Должно быть, за это короткое время Минна успела уйти из дома.

«Все, больше не могу, – сказал себе Герц. – Эта Америка доконает меня и физически, и духовно».

Годами Герц Минскер жил распутной жизнью, но распутных женщин презирал. Всегда желал чистой любви.

«Как это возможно? Как возможно? – спрашивал он себя. – В конце концов, она ведет себя так, будто с ума сходит от любви ко мне. Устраивает мне скандалы из-за Брони. Наговорила о Крымском кучу гадостей… Наверно, она самая гнусная из женщин, каких я встречал!» – сказал Герц чашке кофе.

Он терзался отвращением и желанием. Думал об извращенцах, которые наслаждаются изменами любовниц, своим унижением, побоями…

«Я должен уехать отсюда… причем незамедлительно! – решил он. – Все брошу и уеду. Спрячусь где-нибудь на ферме, стану работать за кусок хлеба. Больше никакой любви! Никакого секса! С этим покончено!»

Он опять позвонил Минне, прекрасно понимая, что никто не ответит, а потом ушел из кафетерия. Теперь Моррис казался ему, как никогда, близким – фактически они разделили эту трагедию.

Герц не знал, куда податься. Пойти домой? Прогуляться по Центральному парку? Может, посмотреть за четвертак кино? Днем сеансы дешевле. Он остановился перед кинотеатром, взглянул на афишу. Мужчина с растрепанными волосами и вытаращенными глазами, в одной руке пистолет, в другой – потерявшая сознание девушка. Оба залиты уже запекшейся кровью. «Ну да, самая подходящая картина для таких, как я. Голливуд и впрямь отражение нынешнего поколения. Карикатура стала реальностью», – хихикнул внутренний голос.

Герц Минскер уже было полез в задний карман за четвертаком, но почему-то зашагал дальше. Может, пойти в библиотеку на Сорок Второй улице? Но что ему там делать? У них нет ни одной интересной для него книги. В других странах мужчина мог без проблем подцепить на улице проститутку, просто чтобы немного расслабиться. Но американцы и это запретили. У них на все одно средство – виски.

«Надо кого-нибудь найти! Завести новую подружку! – подумал Минскер. – Иначе эта Минна сделает из меня шута. Вот она, женская эмансипация».

Минскер вообразил, будто он царь и приказал отрубить Минне голову. Генрих VIII был настоящий мужчина, а теперешние англосаксы – духовные кастраты. Гомики они, и больше никто. Потому Гитлер их и уничтожит.

Женщины начали управлять страной, и это стало началом конца. В Риме женщина тоже стала властительницей, перед тем как варвары разрушили город. Америка – цивилизация абсурдностей, разве нет? Несчетных абсурдностей, придуманных, чтобы благоговеть перед женщиной и довести мужчину до духовной импотенции. Им требовалось масло, а не пушки. Они сами были маслом. А что до современных евреев, те были всем, что им приписывали антисемиты, и даже хуже.

Минскер устыдился собственных мыслей, но не мог их сдержать. Вспомнил нацистский слоган: «Kinder, Küche, Kirche!»[19] Разве эти убийцы не правы? Если не загнать женщин назад, на кухню, они удавят мировой дух нейлоновыми чулками, утопят Бога в духа́х, осквернят небеса косметикой.

Размышляя об этом, Минскер услышал над головой шум. Посмотрел вверх и увидел аэроплан, выписывавший в небе название содовой. Да, они сумеют повесить рекламу на Престол Славы. Прилепят плакат на спину Богу.

Минскер не сознавал, куда несут его ноги. Огляделся и с удивлением обнаружил, что стоит возле дома Морриса Калишера.

«Я уже так далеко зашел? – спросил он себя. – Скверно… скверно».

Внезапно в голове мелькнуло, что Минна, возможно, вообще никуда не уходила, просто была в постели с Крымским. Когда приходил Минскер, она часто снимала трубку с телефонного аппарата. Большими шагами Минскер пошел прочь от дома. Минна ведь вполне может заметить его в окно. Нахлынула жалость к себе. Он словно опять вернулся к нелепым чудачествам и неудачам юности.

«Самое милое дело для меня – кастрация. Только тогда я найду покой. Покаяться? Кому покаяться? Бог, конечно, есть, но Он совершенно не таков, каким Его изображают. Он сродни думающей машине, чудовище наподобие Спинозы, а возможно, и монада. Нет, не то. Возможно, Он – вековечное животное. Нет, и не оно. Ясно только, что Он не требует от людей, чтобы они изучали Гемару или надевали филактерии. Может статься, богов много. Как сказано в Псалтири: “Бог стал в сонме богов”. За несправедливости корят других богов. Весь монотеизм – изобретение евреев. А правы были древние греки».

Минскер повернул домой. История с Минной была нежданной трагедией, первым для него унижением за все время, что он путался с женщинами.

6

Зигмунт Крымский расхаживал взад-вперед по комнате. Он приготовил Моррису Калишеру полдюжины картин, все на еврейские темы: Тиша б’Ав (9 ава)[20], церемония бросания грехов в воду на Рош-ха-Шана, размахивание над головой священной птицей в День искупления[21], еврейский воин, похороны. В чемодане лежали несколько антикварных вещиц, которые Крымский очень хотел показать Моррису: коробочка XV века для специй, Книга Есфирь, записанная в Йемене, Книга Писаний с оригинальными заметками на полях самого Виленского гаона[22]. Крымский выманил эти полотна у художников якобы для галереи, которую намеревался открыть в Париже. Антиквариат же был просто подделкой. Но кого интересует мораль во время такой мировой заварухи?

Крымский нуждался в деньгах, и срочно. Здесь, в отеле «Марсель», он уже задолжал за две недели. Вдобавок ему необходимо помочь Пепи, занимавшей отдельный номер на том же этаже. Переезд из Касабланки в Нью-Йорк в военное время, да еще и с картинами, был сопряжен с огромными трудностями, и Крымский сам с трудом верил, что преодолел все это. Он поклялся стать в Америке миллионером и разработал подробный план, где не последнюю роль играла Пепи. Но начинать всегда нелегко, тем более в новой стране, где говорят на незнакомом языке. Он годы потратил, чтобы прилично овладеть французским. Теперь же придется учить английский. Старый учебник английского уже лежал у него на столе. Крымский купил его в Париже, но издан он был в Варшаве под названием «Do you speak English?». Крымский понимал, что учебник устарел, но лучше хоть такой, чем вообще никакого.

Пепи уже посещала курсы для взрослых, не столько затем, чтобы выучить английский, сколько чтобы познакомиться с людьми.

Крымский брал из коробки печенье, грыз, а одновременно курил сигарету и твердил английские слова: «table», «window», «horse». Эти слова он подчеркнул красным карандашом. Время от времени останавливался перед зеркалом и критически смотрел на свое отражение: черные как смоль волосы, низкий лоб, сросшиеся брови над угольно-черными глазами, чуть раскосыми, полными еврейской проницательности и мирского легкомыслия. На свое лицо он глядел с удовольствием. Такой рот женщинам хотелось поцеловать, а ямочка на подбородке придавала ему лихой шарм. Если б тело соответствовало лицу, Крымский в свои сорок восемь слыл бы Аполлоном. Только вот ноги у него были слишком короткие, «еврейские ноги», непропорциональные торсу. Бедра тоже несколько широковаты. Нигде он не осознавал свои физические изъяны так отчетливо, как здесь, в Америке. Ни в Польше, ни даже во Франции у него и мысли не возникало, что он не вышел ростом. Но Америка населена великанами вроде упомянутых в Пятикнижии. Двенадцатилетние девочки и те были выше его. Он уже слыхал, как кто-то назвал его коротышкой. Вдобавок одежда, которую он привез с собой и которая в Париже и Касабланке казалась весьма элегантной, здесь выглядела провинциальной, претенциозной и смешной. Необходимо обзавестись новым гардеробом. Кроме того, надо заменить два золотых зуба, ведь американцы – так ему сказали – считали золотые зубы забавным курьезом. И потом, надо съехать из отеля, где он должен платить восемь долларов в день за себя и за Пепи – в пересчете на франки огромная сумма.

Крымский твердо верил, что добьется в Америке успеха. Здесь прямо-таки кишмя кишат богатые матроны средних лет, изголодавшиеся по искусству, любви и средствам, возвращающим молодость. Пепи уже подружилась с пожилой модисткой, калекой.

Зигмунт Крымский рассчитывал непременно продать Моррису Калишеру одну-две картины. Тысяча долларов – сумма, по здешним меркам, небольшая. Но ему для начала хватит. Он снимет квартиру, купит новый гардероб, заменит зубы. Остальное устроится само собой.

Ладно, однако ж Моррис Калишер опаздывает. Почти одиннадцать, а его все нет. Зигмунт Крымский ругал себя за ошибку. Напрасно он встретился с Минной. Вчера по телефону он сказал Моррису, что только что узнал его номер, а ведь как знать, вдруг Минна сдуру выболтала секрет? Зазвонил телефон, и Крымский снял трубку.

Звонила Пепи.

– Ну что, он пришел? – спросила она.

– Моррис Калишер? Пока нет.

– Ты дал ему правильный адрес?

– А ты как думаешь?

– Я тебе говорила, избалуются они в Америке. Тут доллары нужны, а не искусство.

– Мне тоже нужны доллары. Если он не придет, не знаю, что и делать. Портье уже требовал оплатить этот… как его… the bill[23].

– Ничего, подождут еще денек.

– Мы в Нью-Йорке, а не в Париже.

– Не падай духом, дорогой. Скоро все наладится.

– Когда? Ладно, не занимай телефон, возможно, он пытается со мной связаться.

Крымский повесил трубку и завел разговор с самим собой: «Вонючки, гады, негодяи! Вот они кто! Им картины нужны как дырка в голове. Им подавай меняльный бизнес, черный рынок, спекуляции. Синагоги, вот что они здесь строят. Нет даже ни одного кафе, где можно с кем-нибудь встретиться. Город вроде Нью-Йорка – и без кафе! Кто в Париже поверит? Кошерная еда да жирные жены – больше им ничего не надо. Но я вытяну из них вонючие доллары! Стонать будут, а заплатят. Не знают они пока Зигмунта Крымского, он им покажет, этим шутам гороховым!»

Крымский хватил кулаком по комоду. Сигарета выпала у него изо рта, и он снова раскурил ее. Дым валил из широких ноздрей, как из паровозной трубы. Один глаз дергался, второй смеялся, понимающе, хитро, с вызовом. Крымский обманывал всех – друзей, родню, любовниц, партнеров. Но в конечном счете обманулся сам. Все его жертвы умудрились выжить, а он остался посреди реки, в лодке без весел. Взять хотя бы Минну. Неужто Моррис Калишер не мог найти ничего лучше этой графоманки, этой облезлой ивовой ветки, этой затасканной старой шлюхи?

Она прямо-таки помолодела тут, в Америке, покрасила волосы, подавала себя как писательницу, хотя не умела составить фразу, не сделав семи ошибок! Крымский предлагал ей прийти к нему в отель – навестить могилу предков, как он в шутку выразился, – но она отказалась, словно этакий образец непорочности. Дескать, намерена хранить верность своему Моррису.

«Ой, да кто ж поверит? – с жаром подумал Крымский. – С этаких лицемеров надо заживо сдирать кожу, а мясо бросать собакам».

Снова зазвонил телефон, и Крымский метнулся к нему длинным прыжком, точно грациозный хищник к добыче.

Снял трубку:

– Алло?

Ответили не сразу. Звонивший медлил, будто сомневался, стоит ли говорить или лучше повесить трубку.

Немного погодя Крымский услышал голос Минны:

– Крымский, это ты?

– Да, кто же еще!

– Зачем ты так поступил, зачем? – спросила она. – Ты приехал в Америку, чтобы разрушить мою жизнь?

На миг Крымский онемел.

– Какого черта тебе надо?

– Какого черта надо тебе? Мало ты мучил меня в Европе? Теперь явился сюда, чтобы доконать? Если таково твое намерение, то знай: я не подставлю шею, как голубица на заклание. Это Америка, а не Европа. Здесь таких, как ты, сажают за решетку на всю оставшуюся жизнь.

Последние слова она выкрикнула так громко, что он даже отдернул трубку от уха.

7

– Что стряслось? Почему ты кричишь, как умирающая телка? – сказал Крымский полураздраженно, полуразвязно. – Что я тебе сделал – украл последний доллар?

– Зачем ты позвонил моему мужу и учинил этакий бедлам? Я всю ночь не спала. Приехала домой и угодила в психушку. Что ты ему наговорил? Ты же клялся при встрече, что оставишь меня в покое. Таково было условие.

– Что я тебе сделал? Я хотел только продать ему картину.

– Во всем Нью-Йорке не нашел никого другого, чтобы продать картину, кроме моего мужа? Ты торжественно обещал не доставлять мне неприятностей. Я выхожу вечером из дома, и все тихо-мирно. Возвращаюсь – а он прямо накидывается на меня. Что ты ему наговорил? Купит он у тебя картину, как же, скорее уж я стану королевой Испании. Никогда не видела, чтоб человек так бесновался, как он после твоего звонка. У него больное сердце, вдруг случится приступ, Боже упаси! Если Бог помог тебе избежать когтей Гитлера, незачем приезжать сюда и портить людям жизнь. Бог долго терпит, но кара Его сурова. Запомни, Крымский, придет и твое время. Раз ты пытаешься прикончить меня, я буду драться зубами и когтями. Найму адвоката. Поеду в Вашингтон и расскажу там, кто ты есть. Тебя мигом депортируют, потому что ты вор, мошенник, анархист, коммунист, а вдобавок ко всему еще и двоеженец. Того, что я про тебя знаю, достаточно, чтобы упечь тебя в тюрьму до конца твоей жалкой жизни!

Минна не говорила, а кричала. Крымский отвел трубку подальше от уха. Резкая складка обозначилась на лбу, черные глаза загорелись досадой, гневом, отвращением. Он открыл рот, ощерив хищные зубы, одни золотые, другие черноватые, в пломбах. Лицо стало землистым, постарело, увяло. Тело обмякло. Он хотел ответить, но в горле пересохло.

– Не знал, что в Америке ты стала доносчицей, – сказал он, с трудом выговаривая слова.

– Если кто пытается убить тебя, убей его. Так сказано в Торе! – выкрикнула Минна. – Я часто жалела, что ты застрял среди этих убийц, хотя прекрасно знала, что ты ничуть не лучше их. Лишь один человек на свете знает, каков ты, Крымский, и это я. На свою беду, я была женой наихудшего из живых евреев. Я твои штучки не забыла, нет, не забыла. Ты ведь щеголял ими передо мной, задним числом. Приводил шлюх в мою постель, когда я уезжала к больной сестре. По сей день не пойму, как мне удалось вырваться невредимой из твоих когтей. Наверно, все же есть Бог, и мне тогда не суждено было умереть. Но при всем при том я чувствовала, что будет жаль, если нацисты убьют тебя. Когда-то я, что ни говори, была твоей, и отрицать этого нельзя. На беду, я даже любила тебя, пока не узнала, какой ты на самом деле. Позднее я надеялась, что годы тебя смягчили. В конце концов, мы были молоды, кровь кипела в жилах. Но раз ты явился сюда, словно убийца, чтобы сломать все и уничтожить, будем считать, что ты начал войну. Я американская гражданка, к тому же дама. Здесь, в Америке, женщина не объект для плевков. Здесь на женщину смотрят с уважением. И если ты плохо обходишься с женщиной, тебя, если ты здешний гражданин, сажают в тюрьму. А с новичками вроде тебя у них вообще разговор короткий. Поверь, Крымский, то, что я имею рассказать, ничего доброго тебе не сулит.

И Минна словно бы хохотнула.

– Все? Ты закончила? – спросил Крымский.

– Да, закончила.

– Хорошо. В таком случае позволь сказать, что я даже не догадываюсь, отчего ты этак вот на меня накинулась. Прошлые мои поступки – это одно дело. Но здесь я ничего дурного не делал. Хотел продать твоему мужу картину, зная, что он любит искусство. Он сам мне сказал, что та картина, которую я ему продал, висит у него в кабинете. Говорил он со мной вполне дружелюбно, и на десять мы назначили встречу. Я ничего худого не делал и понятия не имею, о чем ты толкуешь.

– Наверно, ты что-то ему сказал, и он насторожился.

– Нет.

– Ну, тогда не знаю. Я вообще уже ничего не понимаю. В голове полный сумбур, не понимаю, что творится. Такой ночи, как минувшая, врагу не пожелаю. Я даже еще не ела сегодня. Голова просто по швам трещит от боли. Уже выпила не знаю сколько таблеток аспирина. И коли ты невинный агнец, то почему я застала его вчера в такой ярости? Никогда не видела его таким. Он всю ночь метался. Я пыталась с ним поговорить, но он готов был живьем меня проглотить. Что-то ты с ним сделал, Крымский. Моррис не из тех, у кого легко меняется настроение. Он человек солидный, не какой-нибудь там сомнительный тип. Чтобы привести его в ярость, должна быть причина.

– Мне эта причина неизвестна. Может, у тебя есть любовник, и ему кто-то донес.

Минна на миг умолкла.

– Какой любовник? Ты о чем? Вчера ты позвонил ему, тут все и началось.

– Я не сказал ни единого неловкого слова. Упомянул только, что привез с собой несколько твоих стихотворений. Он даже поблагодарил меня…

– Не знаю, не знаю. Но если ты не хочешь, чтобы тебя депортировали из Америки, оставь меня и моего мужа в покое. Мы с тобой в разводе. Наши отношения закончены. Все счета погашены. Я уже не молода. Мне нужен дом. Нужен покой и немножко надежности. В Америке наверняка миллионы евреев, которые покупают картины или что уж ты там продаешь. Незачем было обращаться к моему мужу и бередить старые раны…

– Какие раны? Ладно, обещаю больше не иметь дела ни с тобой, ни с ним. Раз уж ты опустилась до такого уровня, я стану избегать тебя как чумы. С этой минуты мы чужие. Если тебе нужны твои стихи, я пришлю их по почте…

– А как насчет моих писем? Знаешь, как это называют в Америке? Шантаж.

– Какие письма? Твои письма я давным-давно сжег.

– Что-то не верится. Такие, как ты, на все способны.

– Что проку мне от твоих писем? Ты столько лет была моей женой, так чем письма могли бы тебе навредить? Прости, Минна, но ты рассуждаешь как идиотка.

– Возможно, возможно. Но после всего, что я пережила, мне страшно. Обжегшись на молоке, дуешь на воду. Да, кстати! При давешней встрече мы уговорились держать ее в секрете. Как же вышло, что ты сказал ему о ней?

– Я не говорил. Он спросил, знаешь ли ты, что я здесь, и я сказал, что нет. Сказал, что только что приехал.

– Наверно, он узнал от кого-то другого. Он уже так распалился, что волей-неволей мне пришлось сказать, что мы встречались. Но только из-за этого он не мог настолько рассвирепеть. У него явно возникли какие-то подозрения. Может, думает, что мы опять сошлись…

– А что я могу с этим поделать? Всяк может подозревать что угодно.

Секунду-другую оба молчали. Потом Крымский воскликнул:

– Минна, у меня большая неприятность. Если я сей же час не найду несколько сотен долларов, меня вышвырнут на улицу.

Минна ответила не сразу:

– Чего ты хочешь от меня?

– Ты должна мне помочь!

8

На фабрике, где работала Броня, дверей не было. Когда лифт останавливался, сразу было видно всю фабрику. Лифт остановился, и Броня увидела Морриса Калишера.

«Это Моррис, или мне мерещится? – спросила она себя. – Он идет сюда?»

Моррис шагнул вперед и очутился на фабрике, среди работниц и станков. Броня смутилась из-за своей одежды, из-за ниток в волосах, из-за фабричных запахов. «Может, у него для меня вести из Варшавы?» – внезапно подумала она.

Навстречу Моррису вышел мастер, но Моррис обратился прямо к Броне, громовым голосом:

– Броня, мне надо поговорить с вами! По очень важному делу!

Работницы захихикали, а мастер сказал:

– Тут фабрика. Вы не можете нарушать здешний порядок!

– Идемте со мной! Вам фабрика не нужна! – крикнул Моррис Калишер Броне. – Вам здесь не место!

– Вы не можете уйти посреди смены, – предупредил Броню мастер. – Если уйдете, мы не заплатим вам за эту неделю…

– Я ей заплачу! – крикнул Моррис. – Пропади пропадом ваши заработки! От здешней жары задохнуться можно!

Броня отложила работу, сняла фартук. Что-то сказала мастеру, вроде как просительным тоном. Остальные работницы буквально корчились от смеха. Опять подъехал лифт, Моррис вошел в кабину. Велел лифтеру подождать, кивнув на Броню, которая пошла за сумкой. Скоро она вернулась.

Мастер что-то крикнул ей вслед и даже погрозил кулаком.

– Что случилось? – спросила Броня. – Что-то с Герцем, не дай бог?

– Не бойтесь. У него все в порядке. Ничего с ним не случилось.

– Тогда что?

– Я не могу говорить здесь. Пойдемте куда-нибудь. Может, поблизости есть парк или еще что. Идемте в кафетерий.

– За ваш счет. Я осталась без работы.

– Не беспокойтесь. Эта работа не для вас. Я найду вам место.

– Ладно, ладно, странный какой-то день…

Они вышли на улицу.

Кафетерий был через дорогу. Моррис взял два чека, машина дважды звякнула, когда он вытягивал их из автомата. Подошел к стойке, получил два стакана чая с лимоном. Броня тем временем села за столик и, глядя в карманное зеркальце, привела в порядок прическу. Заметив на носу пятнышко краски, сковырнула его кончиком ногтя.

Двое мужчин за соседним столиком, изучавшие в газете результаты скачек и карандашом делавшие пометки на листке бумаги, посмотрели на Броню. Один даже кивнул ей.

«Кажется, я пока не уродина», – подумала Броня, но удовлетворения не почувствовала. С тех пор как началась война и дети остались в Варшаве под немцами, все остальное не имело для нее значения. Мысли о детях как бы заблокировали все прочее. Даже тот факт, что Моррис Калишер увел ее из цеха посреди смены, оставил ее равнодушной. Она смотрела, как Моррис со стаканом чая в каждой руке идет к столику, загребая короткими ногами в непомерно больших ботинках. Старомодные часы с цепочкой болтались поверх жилета.

«Что ему понадобилось? – думала Броня. – Наверняка ведь что-то произошло».

Моррис осторожно поставил стаканы на стол. Ведь в правой руке он держал между пальцами сигару. Чуточку пепла упало на ломтик лимона. Его мужская неловкость тронула Броню. Он напомнил ей отца.

– Может быть, хотите чего-нибудь еще? – спросил он. – Кусочек торта или булочку? Я не ем в кафетериях, но вам-то незачем беспокоиться о кашруте[24].

– Нет, спасибо. Давно ли я завтракала, а?

– У меня для вас плохая новость, но, возможно, она обернется во благо, – сказал Моррис Калишер, опуская в стакан чайный пакетик. – Не пугайтесь, ничего страшного, слава богу. Я просто хочу сказать вам, что ваш муж спит с моей женой. Он ее любовник, вот и все. Ваш муж – бабник, и это не новость. Но что он затеет роман с моей женой, вот этого я – его старый друг, лучший друг, как он говорит, – никак не ожидал. Я думал, даже у авантюристов и обманщиков есть некий кодекс чести. Вор не станет красть у родного брата, в конце-то концов. Но Герц такие вещи в расчет не принимает. Не буду говорить, сколько я для него сделал и как не раз буквально спасал его. Все это пустяки. На свой лад Герц Минскер – великий человек, а великим людям не до нас, людей маленьких. Мы для них словно муравьи. И пусть даже сам он ничего не стоит – отцом его был великий человек. Ну а Герц, конечно, достиг большой учености. И как он мог пойти на такое – загадка. Что им двигало? Разве мало у него женщин? Напоминает историю из Писаний, историю о богаче, который отобрал у бедняка единственную овцу. Я подумал, вам тоже надо знать об этом. В конце концов, вы принесли ради него огромную жертву. Да и вообще, должны знать, как он себя ведет. Можно сказать, мы с вами в одной лодке.

И Моррис умолк. Взял сахарницу, насыпал в свой стакан сахару. Снова раскурил сигару. Глубоко вдохнул дым, потом положил сигару на край пепельницы.

Броня почему-то едва не рассмеялась. Глаза увлажнились. Нахлынуло глубокое безразличие, озадачившее даже ее саму.

«Я что же, больше не люблю его?» – подумала она.

На самом деле она давно подозревала, что у Герца роман с Минной – с поэтессой, как та себя называла. Сейчас Броня глядела на Морриса, глядела спокойно, серьезно, будто слова, которые он только что произнес, не имели к ее жизни ни малейшего касательства.

– Как вы узнали? – спросила она.

– Он забыл платок в ее постели. Простите, что я так говорю, но платок со мной. Я покажу вам.

И Моррис достал платок, который успел еще больше запачкаться.

Броне оказалось достаточно беглого взгляда:

– Да, платок его.

– Я нашел его в постели Минны!

И Моррис опять схватил сигару.

– Да-да…

– Что вы на это скажете?

– А что я могу сказать? Видно, всех кар, какие Бог обрушивает на меня, еще недостаточно.

– Неправильный подход. Человек грешит, но хочет, чтобы Бог простил его. Вот почему Он – Бог многомилостивый. В конце концов, вы же действительно любили Герца. Развелись с мужем, все бросили, только бы быть с ним. Вы ведь не могли предположить, что Гитлер – да сотрется имя его – возьмет Варшаву.

– Но мои дети там… если еще живы.

– Они живы, с ними все хорошо, и они переживут Гитлера. Я чувствовал, что вам надо знать правду. Что получается из жизни в обмане?

Глава шестая

1

Герц Минскер снова и снова пытался дозвониться до Минны, но никто не отвечал. Видимо, она куда-то ушла. «Как знать? Может, сбежала с этим Крымским?» – размышлял Герц.

– Эти люди вконец ума решились, – буркнул он, сам не зная, кого имеет в виду под «этими людьми».

Нынче вечером опять был назначен сеанс. Но, по правде сказать, Герца не тянуло в компанию, ни в реальную, ни в «духовную». Ему хотелось побыть одному и просто лечь спать, избавившись от всех мыслей. Однако он помнил, что обещал Броне купить фарш и овощи. Никого у него теперь не осталось, кроме Брони. Он разом потерял и пылкую любовницу, какой до сих пор казалась Минна, и старого друга, который помогал ему в самых тяжелых обстоятельствах и был в Нью-Йорке единственной поддержкой.

«Как такое возможно? Почему на меня свалилось два таких удара? И что мне теперь делать? Моя судьба – просто умереть с голоду».

Герц зашел в мясную лавку, купил фарш. Потом отправился к зеленщику, купил цветную капусту, помидоры и зеленый горошек.

Он замешкался и был уверен, что Броня уже дома, ждет и сердится на него за опоздание. Но ее не было ни на кухне, ни в комнате.

– В чем дело? – вслух спросил он. – Она уже бросила меня?

Он положил фарш в холодильник и вернулся в комнату ждать Броню. «Почему все они вдруг бегут от меня?» – смеясь подумал он. Вспомнил одну из историй брацлавского ребе Нахмана[25]. Начиналась она с упоминания страны, откуда случился массовый исход. «Все бежали, царь, вельможи, купцы…»

Герц часто удивлялся, как ребе Нахман мог написать такие истории, не снабдив их пояснениями. Например, что такое массовый исход? Где и когда могло случиться, чтобы все страна разом обратилась в бегство? Так или иначе, эти слова производили странное впечатление и обладали властью грезы. Да, вероятно, некогда в долгой истории человечества такое и вправду случалось. Бывали массовые миграции, так же как бывали войны, революции и гражданские войны. Да и исход есть не что иное, как массовое бегство? Поголовно всему народу опротивело собственное окружение. Сотни тысяч или даже миллионы людей вдруг снялись с места и, недолго думая, отправились в путь, словно лемминги.

Вечерело, окна в комнате Герца налились синевой. Он проголодался. На часах было уже без двадцати десять.

Странно, что не слышно ни шагов Бесси, ни ее возни в передней или на кухне. Обычно она около девяти выходила в коридор и прочищала горло, подавая ему сигнал, что готова к сеансу. Иногда даже открывала дверь и окликала его. Однако на сей раз во всем доме царила мертвая тишина. «Что здесь происходит? Что за козни плетутся против меня?»

Герц буквально чуял, что против него ополчились некие силы. Не те, какие Бесси будто бы призывала в своем трансе, другие, реальные. «Кто знает? Может, мне уже настал конец?» – думал он. Казалось, в воздухе пахло тленом. Внеземные термиты украдкой подгрызли фундамент, пол проваливался у него под ногами, разверзшаяся бездна ждала его – бездонная пропасть, где кончают все, кто искушает судьбу и ищет больших наслаждений, нежели им дано. Ладно, но что же все-таки случилось? Ведь и в превратностях судьбы должна быть хоть крупица логики, пусть даже поверхностная и обманчивая.

«Загляну-ка я в комнаты Бесси», – решил Герц.

Он открыл дверь гостиной, где обычно проходили сеансы, однако там было темно. Заглянул даже в спальню Бесси, но нет, ее тоже не было дома.

«Загадка, загадка! – снова и снова твердил себе Герц. – Люди стараются постичь Бога и Его дела, но не могут даже объяснить происходящее в их собственном мирке. Едва лишь рутина нарушается, они совершенно беспомощны». Он и сам, бывало, куда-то откладывал письмо или рукопись и, сколько ни искал, никак не мог найти. Как-то раз целое утро потратил, разыскивая шлепанцы, которые Броня поставила на радиатор. Что ж, хоть какое-то утешение, рано или поздно ответ находился и зачастую был не менее прост, чем прежде казался сложным. Может, именно так и разрешатся вечные вопросы, когда человеку будет дозволено заглянуть туда, куда он раньше заглядывать не смел.

Внезапно Герц услышал скрежет ключа, который спокойно и аккуратно вставили в замочную скважину двери, выходившей на лестницу. И мгновенно сообразил, кто это – мнимая Фрида, «дух», нанятый Бесси материализоваться перед ним.

Герц давно уже раскусил, как все совершалось. Молодая женщина приходила с черного хода. Бесси, обладавшая прямо-таки звериным слухом, тотчас начинала шуметь, а тем временем пришелица спокойно кралась в маленькую ванную для прислуги и ждала, пока Бесси не подаст ей знак явиться. Все было устроено настолько примитивно, что пойматься мог только дурак, но подобные приемы обманывали и таких знаменитостей, как сэр Оливер Лодж, сэр Уильям Крукс, Фламмарион, Ломброзо и даже Уильям Джеймс[26], в своей «Воле к вере» поставивший диагноз собственной доверчивости.

В этот миг Герц принял решение. Раз Бесси дома нет, это наилучшая возможность познакомиться с «духом» и раз и навсегда выяснить, кто она и что заставило ее разыгрывать эту трагикомедию.

На цыпочках он поспешил к ванной для прислуги, чтобы оказаться там раньше ее. Глаза привыкли к темноте, а при необходимости он умел двигаться бесшумно, как кошка.

Все заняло считаные секунды. Несколько шагов – и он возле ванной. Дверь оказалась приоткрыта, и он потянулся закрыть ее. Опасно, конечно, вдруг заскрипит, но она закрылась бесшумно. В ванной было маленькое оконце с матовым стеклом, выходившее на узкий двор.

Герц чувствовал себя словно хищник. Вот так лев в засаде караулил зебру, пришедшую ночью к водопою.

Тут не до колебаний, все происходило слишком быстро.

Едва Герц закрыл дверь, женщина осторожно ее открыла.

И Герц сделал то, чего совершенно не планировал. Дернул за шнурок и включил верхний свет. Он думал перехватить руки женщины, но за долю секунды сообразил, что от испуга она готова потерять сознание.

Герц стоял, не сводя с нее глаз.

Перед ним была молодая женщина лет тридцати, ростом меньше, чем казалась в привиденческом одеянии, в темном платье, с длинными, зачесанными вверх черными волосами, в черных чулках и черных туфлях. Лицо круглое, бледное, с коротким носом и большими черными глазами. Только рот выглядел непропорционально большим. В одной руке у нее была сумочка, в другой – соломенная корзинка.

Вскрикнув, она растерянно замерла на пороге. Герц тоже на миг онемел. За минувшие ночи он, воображая себе неведомую обманщицу, составил портрет этакой дешевой аферистки, актрисы или даже цирковой танцовщицы. Он предполагал, что она еще молода, лет двадцати, но перед ним была респектабельная еврейка, одетая старомодно, – так женщины одевались много лет назад на давней родине.

Немного погодя она опомнилась, в глазах заиграла шаловливая улыбка. Лицо тотчас помолодело, стало более дерзким, более обольстительным. На щеке даже ямочка проступила.

– Вот вы, значит, какая! – воскликнул Герц.

– Да, кошка из мешка, – ответила она с наглостью воришки, который застигнут на месте преступления и уже не может притворяться. Помолчав, она добавила: – Вы меня не знаете, но я вас знаю.

– Вот как?

– Я всегда хожу на ваши лекции.

– О, в самом деле?

– Да.

И она подмигнула левым глазом.

2

– Идемте отсюда, – сказал Герц. – Миссис Киммел вернется с минуты на минуту.

– Понятно…

– Мы можем столкнуться с ней в лифте.

– Я пойду по лестнице.

– Ладно. Ждите меня на улице, но не у подъезда. Через дорогу.

– Хорошо, подожду.

Она быстро отвернулась, чтобы уйти тем же путем, каким пришла, но, выходя, опять улыбнулась и подмигнула.

Герц выключил свет в ванной. Секунду прислушивался, ждал. «Что за безумные истории случаются со мной!» – сказал он себе. Возникшие сложности – как нередко бывало – удручали его и одновременно интриговали. Что это? Чем все обернется?

Он вышел через ту же дверь, что и «дух», но рассчитал время так, чтобы не обгонять ее на лестнице. «Мне следовало стать вором или медвежатником», – подумал он, спокойно спускаясь по ступенькам. Старался услышать внизу шаги женщины, но, по-видимому, она шла так же тихо, как и он. Оставалась одна опасность – можно столкнуться в холле с Бесси или с Броней.

Герц толкнул дверь в вестибюль и быстро выскользнул на улицу. Темнота кругом. Мальчишки-пуэрториканцы открыли гидрант и превратили водосток в реку. В потемках и правда сущая река. В ней отражались дома с освещенными окнами и даже небо. Ребятня голышом плясала под брызжущим фонтаном, размахивала руками и ногами, будто пловцы. Мужчины, кто в нижних рубахах, а кто и без, вместе с женщинами в купальных костюмах сидели на ступеньках, коробках, стульях, тараторили по-испански и предостерегающе покрикивали на детей. Какой-то автомобиль попытался переплыть поток, и матери с перепугу закричали.

«Где же она? Тоже сбежала?» – спросил себя Герц.

Он подвернул брюки повыше, чтобы не замочить, но понял, что толку не будет. Прошел полквартала к Бродвею, пересек улицу – мнимая Фрида ждала там, с сумочкой и корзинкой в руках. Она улыбнулась скромной, сведущей улыбкой, и он вдруг сообразил, что видел ее раньше и уже разговаривал с ней – не только в темноте или при свете Бессиной лампы, накрытой красным крепом, но где-то еще, при нормальном освещении. Вспомнил, как она сказала, что посещала его лекции.

Секунду-другую он смотрел на нее, затем слегка поклонился и доверительным тоном сказал:

– Можете назвать мне свое настоящее имя.

– Мирьям Ковальда.

– Ковальда? Фамилия ремесленника.

– Мой прадед, кажется, был кузнецом.

– Вы из Варшавы?

– И да и нет.

– Как это? – спросил он.

– Мой отец – литовец, а мать – полька. Родилась я в Сувалках, а когда мне было восемь, мы переехали в Варшаву.

– Вы говорите на идише.

– А почему бы нет?

– Что ж, нельзя стоять тут, пойдемте куда-нибудь.

– Хорошо.

Ее глаза в сумерках словно смеялись.

3

Герц Минскер взял Мирьям Ковальду за запястье и повел в сторону Риверсайд-драйв. Она уже не была незнакомкой, которую он только что встретил, а словно близкой родственницей или возлюбленной.

Нынешний день принес нежданные удары и трудные загадки, но все они вели к этой вот встрече, о которой он мечтал не одну ночь. Им завладело фаталистическое безразличие, давняя уверенность, что всеми его романами, сколь бы тривиальны или грешны они ни были, руководит Провидение.

Сейчас Герцу хотелось как можно дальше отстраниться и от Бесси, и от Брони. В этот миг он даже про Минну забыл. Если она оказалась способна променять его на Крымского, то весь их роман был ужасной ошибкой. «Раз и навсегда избавлюсь от Морриса и его жены. Необходимо найти способ зарабатывать на жизнь в Америке», – решил он.

Герц и Мирьям – он все еще думал о ней как о «духе» – вышли на Риверсайд-драйв и направились к центру. День был жаркий, однако сейчас с Гудзона задувал теплый бриз. Пахло дымом и чем-то еще, городским и опасно нездоровым. Уму непостижимо – всего в часе-двух отсюда по железной дороге простирались поля и леса, а Атлантический океан был вообще лишь в нескольких сотнях кварталов.

«Я разрушил свою жизнь!» – подумал Герц.

– Ну что же, теперь вы можете открыть всю правду, – сказал он женщине.

Секунду Мирьям помедлила, потом остановилась.

– Вся правда не столь уж простая вещь.

– Так что же стоит за всем этим?

– Откуда мне знать? Я снимала у миссис Киммел комнату, еще до вашего приезда. Мы с ней сблизились, даже очень. Незаурядная женщина, но, в сущности, добросердечная. Ободряет людей, утешает их. Я ведь в такой же ситуации, что и вы, – сказала Мирьям, уже другим тоном. – Вы оставили в Варшаве жену, я – мужа. Поехала сюда к тете, но она умерла накануне моего приезда, а для ее детей, моих кузенов, я была чужой. Тетя писала, что по завещанию оставила мне денег, но завещание так и не нашли, а письмо я потеряла. В последние годы она была парализована и прислала мне аффидевит и оплатила билет на пароход – шел тридцать девятый, – я даже подумать не успела о возвращении, как началась война. Я поселилась у миссис Киммел, и она очень много для меня сделала, слов нет, как много. Один из ее друзей, зубной техник, дал мне работу, хотя я совершенно в этих делах не разбиралась. Вечерами мы сидели вдвоем, миссис Киммел и я, как пропащие души, вертели столики да работали с доской уиджа. Я всегда верила в такие вещи, хотя и знаю, что на девяносто девять процентов они игра воображения и… как здесь говорят… принятие желаемого за возможное? Покойники не толпятся целыми днями вокруг, дожидаясь, когда их призовут обратно. Телефон и тот звонит не все время. Народ пытается вызвать Моисея, Будду и бог весть кого еще. Смешно, но я убедила себя, что во всем этом не может не быть крупицы правды. Ну да об этом можно долго говорить. И фактически вы попались на удочку, по крайней мере в самом начале, – сказала она с полускрытым смешком.

– Я? Да ни на минуту!

– Тогда почему волновались? На первых сеансах вид у вас был довольно напуганный.

– Как вы могли разглядеть в потемках, что я был напуган?

– О, у меня глаза как у кошки.

– Мне просто было любопытно, как это делается.

– Да очень просто. Миссис Киммел сказала мне, что вы очень удручены, на грани самоубийства. Я слышала в Храме Труда вашу лекцию о духовных витаминах. Хотела по окончании сказать вам несколько слов, но вас осаждали поклонники, особенно женщины, и подойти я не смогла. Не умею толкаться. То, что вы тогда говорили, произвело на меня глубокое впечатление. В Нью-Йорке я чувствовала себя страшно одинокой, вот и ходила на лекции. Правда, большинство лекторов – люди холодные, равнодушные, а то, что они говорят, тысячи раз говорили и до них, в любой брошюре можно прочитать. Я часто диву даюсь, как иному человеку хватает духу стоять перед аудиторией и говорить вещи, известные всякому школьнику: «Америка – демократическая страна», «Свобода лучше, чем рабство», «Антисемиты – плохие люди» и тому подобное. А ваше выступление было интересно. Мне хотелось слушать и слушать. К тому времени я уже съехала от миссис Киммел. Хотела иметь свое жилье, но мы с ней остались в контакте. Однажды она позвонила мне и сказала: «Знаешь, кто теперь у меня живет? Доктор Минскер!» Я рассказывала ей о вас и ваших лекциях. Вот так все и началось. Если я как-то вас обидела, прошу прощения.

– Обидели? Нет-нет, но миссис Киммел так верит в спиритизм и каждый раз погружается в транс – зачем этот обман? Зачем лгать?

– Она сложный человек. Иногда мне кажется, что она, как говорится, немножко с приветом. Подобно многим в наши дни, она верит, что цель оправдывает средства. Что же до меня…

– Да, как насчет вас?

– Кто знает? Может, я влюбилась в вас, а это позволяло мне каждую неделю несколько минут побыть с вами. Где мне было взять другие возможности? Вы всегда окружены женщинами, молодыми и хорошенькими, а я не молодая и не хорошенькая…

– Не умаляйте себя. Куда бы вам хотелось пойти?

– Не все ли равно? С вами я готова идти куда угодно.

– Благодарю. Мне по душе, когда женщина говорит откровенно. Ладно, что-нибудь да найдем. Вы появились в самое нужное время. Как насчет вашего мужа?

– У мужа была подружка, когда я уезжала из Варшавы, и обязательств перед ним я не имею.

– Кто он? В смысле, по профессии?

– У нас было бюро путешествий на площади Наполеона.

– А вы сами путешествовали?

– Всего один раз, провела неделю в Париже.

– А дети?

– У меня от него пятнадцатилетняя дочь. Его мать души в ней не чаяла. Вот почему…

– Вы получаете от них весточки?

– Ни словечка.

– Что хорошего давала вам эта притворная игра?

– Ну, я же сказала.

Она прижалась плечом к его плечу, и оба умолкли. Герц шел, глядя на деревья и на фонари, от света которых ночной мрак казался только гуще. Огни Нью-Йорка озаряли небо над головой буровато-фиолетовым отблеском.

«Куда ее повести? В гостиницу?» – размышлял он. В кармане лежала двадцатидолларовая купюра Морриса Калишера, только вот он не знал, где тут поблизости гостиница. Неожиданно впереди как бы материализовался отель «Марсель». «Возьму там номер, – решил Минскер, – она выглядит вполне респектабельно. Никто ничего не заподозрит».

– Может быть, пойдем в «Марсель»? – спросил он.

Она помедлила.

– Почему в отель? Почему не ко мне?

– Вы правы. Где вы живете?

– На Семьдесят Пятой улице неподалеку от Уэст-Энд-авеню.

– Отлично. Но сперва мне бы надо позвонить. Зайдемте в холл на минутку, – сказал Герц.

Казалось, рот его говорил по собственной воле. Он понятия не имел, кому будет звонить, пока не сообразил, что хотел поговорить с Броней, а может быть, и с Минной. Ведь Броня встревожится, не найдя его дома. А что до Минны, то ему ужасно хотелось высказать ей, какая она подлая, и похвастаться, что он уже сменил ее на другую. Хотелось услышать ее развратный голос. Надо нанести ей сокрушительный удар, чтобы помнила его до того дня, когда веки ее накроют черепками. В глубине своего существа он надеялся, что и Моррис будет дома. Не случайность, что Моррис днем так говорил с ним в кафетерии и оставил на столе двадцать долларов, будто официанту или нищему. Именно в этот миг ему вспомнилось, как по-дружески и задушевно звучал голос Морриса утром по телефону и как он вдруг переменился, буквально в одну секунду. Герц просто не в силах что-либо предпринять с этой новой женщиной – новой любовницей, как он уже мысленно ее называл, – пока не разберется в сегодняшних событиях. Ему надо с кем-нибудь все обговорить – с Моррисом, с Минной, с Броней, да хоть с Бесси Киммел. Он ощупал задний карман – хватит ли мелочи на телефон. Мирьям Ковальде, очевидно, не очень-то хочется заходить с ним в отель. Она замедлила шаги, кажется, вот-вот остановится. Но продолжала идти, хотя медленно и неохотно.

В холле было полно народу и очень шумно. «Что здесь такое, съезд?» – подумал Герц. Огляделся, высматривая свободное кресло или диван, где его спутница могла бы сесть и подождать.

Герц вздрогнул, неожиданно заметив Минну. Она сидела в кресле с каким-то мужчиной. Герц чувствовал, что этот человек ему знаком. «Это же Крымский, ее бывший муж!» – воскликнул внутренний голос. Когда-то Минна показывала ему фото Крымского. Бывшие супруги, похоже, не то пререкались, не то ссорились. Минна махала руками. Крымский пытался ее перебить, но она не давала ему вставить ни слова, продолжала бранить.

Никогда Герц не видел Минну в таком негодовании. Мужчина отрицательно мотал лохматой головой. Пиджак красноватого цвета, того оттенка, какой в Америке не носят, притом слишком тесный для его широких плеч. Брюки в клетку. Лицо не то рябое, не то просто в ямках и шрамах.

Герц вдруг услышал, как он воскликнул на идише:

– Дура, послушай меня хоть секунду!

Герц стоял, неотрывно глядя на них. Его словно физически ударили по лицу.

«Ладно, все кончено, кончено, слава Богу!» – сказал он себе, сам не зная, за что благодарит Бога. Сейчас его не просто мучила ревность, он был унижен перед самим собой, перед Богом, перед всем человечеством.

«Гитлер! – подумал Герц. – Что посеяли, то и пожинаем».

– Почему вы смотрите на них? – спросила Мирьям. – Кто они?

Герц вздрогнул:

– Не важно. Мне показалось, я их знаю. Идемте, найдем вам кресло.

– Мне не нужно кресло. Я погуляю тут, пока вы не закончите.

– Хорошо. Я быстро вернусь.

Герц направился к телефонным кабинкам, но уже издали заметил, что все они заняты. Ладно, по крайней мере, Минне звонить не надо. Он сел и стал ждать.

В ожидании он рассматривал людей в кабинках. Вот какая-то толстуха разговаривает и смеется. Ему показалось даже, что вдобавок она сосет карамельку или кусочек шоколада. А вот молодой человек – в одной руке держит трубку, а другой жестикулирует. Тычет себя пальцем в грудь, словно сердится на кого-то или оправдывается. Крупный мужчина – на взгляд Герца, сущий гангстер – бросил в прорезь сразу несколько монеток, должно быть, звонит по междугородной. Герц пристально смотрел на них, со смешанным чувством отвращения и жалости: «О чем они там болтают? Что получится из этой трепотни? Куда ни кинь, все кончится могилой».

Во рту горечь, горло пересохло.

«Да, брат, – сказал он себе, – увяз ты в болоте по самую шею».

4

Герц набрал номер, услышал в трубке голос Бесси Киммел.

– Бесси, это я, – сказал он, – Герц.

– Герц? Вам бы полагалось быть дома, – сказала Бесси полуутвердительно, полувопросительно. По телефону ее голос звучал еще более хрипло и резко, чем при непосредственном общении.

– Мне нужно было кое-что сделать, – сказал Герц. – Я звонил, но вас не было дома.

– Неприятность случилась. Я удалила пациентке зуб, а у нее открылось кровотечение. Я тоже пыталась дозвониться до вас, но никто не отвечал.

– Как пациентка?

– Все в порядке.

– В общем, сеанс придется отменить, – сказал Герц, толком не зная, что скажет дальше. – В последнее время я все равно получал маловато информации.

– Какой же информации вы желаете? – спросила Бесси таким тоном, будто слова Герца ужасно ее оскорбили. – Репортеров здесь нет. Вы совершенно неправильно все себе представляете. Вот в чем ваша беда. Шагнув на ту сторону, люди уже не связаны с этим миром и его делами. Ведут там совсем иную жизнь. Их интересы бесконечно выше интересов нашего мира. Нельзя ожидать, что они станут снабжать вас свежими новостями, какие можно услышать по радио…

– Я имею в виду информацию об их существовании.

– В этом плане тоже нельзя требовать слишком много. Новоприбывший чувствует себя там не менее чужим и растерянным, чем всякий новичок здесь. Некоторые даже не понимают, что с ними произошло. Однажды у меня был контакт с девушкой, которая думала, что она по-прежнему на земле, больная или в коме. Душам нужно время, чтобы осознать, где они находятся и где их место. После такой катастрофы, как происходящая сейчас в Европе, те, что находятся в низших сферах, буквально витают меж небом и землей – растерянные, как никогда. Опытные духи, уже, так сказать, нашедшие свое место, должны обучить новоприбывших, как им себя вести, но далеко не все они равно наторели в обучении. Я говорю не о вашей бывшей жене! – воскликнула Бесси. – Она по-прежнему с нами, однако фантом все-таки не то же самое, что человек из плоти и крови! Астральное тело, дорогой мой доктор Минскер, имеет свои особенности. Оно одновременно и здесь, и там. Очень вас прошу, в другой раз, когда не будете уверены, что окажетесь дома в урочное время, не откажите в любезности предупредить меня за день или два, – сказала Бесси, опять другим тоном. – Когда я готовлю сеанс, я накануне весь день нахожусь в тревожном напряжении. Собственно говоря, сеанс есть вершина целого ряда духовных процессов, и очень плохо, если все это кончается ничем. Вы разочаровали не только меня, но и тех, кто желает материализоваться.

«Знай старая ведьма, что́ сегодня случилось, она бы повесилась», – подумал Минскер. А вслух спросил:

– Броня дома?

– Не знаю. По-моему, да. Я проходила мимо вашей комнаты, и там горел свет.

– Вы не могли бы позвать ее к телефону?

– Да, сейчас.

Бесси пошла за Броней. Герц сел на стульчик и через плечо глянул в стеклянную дверь. «Все оборачивается огромным фарсом, безумной путаницей», – подумал он. Немного погодя в трубке послышался голос Брони. Она произнесла один-единственный слог: «Да», – но сумела вложить в него и вздох, и укор.

– Броня, дорогая, – сказал он, – тут возникло одно дело, и я буду поздно.

– Какое дело?

– О, мне предложили место в университете.

– Где? Здесь, в Нью-Йорке?

– Нет, на Западе.

– Минна звонила, – помолчав, выпалила Броня. – Просила тебя перезвонить. Что-то очень-очень важное…

Герц расслышал в голосе Брони завуалированный сарказм и рассердился:

– Когда она звонила?

– Полчаса назад. Только я вошла, как зазвонил телефон. Это очень-очень важно, – повторила Броня, и в ее словах ему опять почудилась ирония.

– Ты сегодня тоже припозднилась, – сказал Герц. – Я купил фарш и овощи, но тебя дома не было.

– Ох, я потеряла работу.

– Почему?

– Меня просто уволили.

– Они хотя бы заплатили?

– Да, заплатили.

– Ну что ж, такая работа всегда найдется, – сказал Герц.

– Не так это просто. Я купила газету и просмотрела объявления. Когда ты вернешься?

– Не раньше одиннадцати.

– Миссис Киммел несколько раз заглядывала. Ду́хи ждут тебя.

– Пусть ждут. Пока!

И Герц повесил трубку. «Какого черта эта ведьма мне названивает?» – подумал он, имея в виду Минну. Сунул руку в карман, достал еще монетку.

Герц прекрасно знал, что шансы застать Морриса дома сейчас крайне малы, но все равно попробовал. Выслушав не то семь, не то восемь долгих гудков, он уже собрался повесить трубку, но вдруг услышал голос Морриса, скрипучий и злой, будто его оторвали от шумного скандала:

– Алло!

– Это я, Герц.

Тягостное, гнетущее молчание повисло на другом конце линии, потом Моррис спросил:

– Откуда ты знал, что я дома?

– Святой дух подсказал.

– Вот как? Ладно, чего ты хочешь?

Он с ума сходит от ярости, решил Герц.

– Моррис, мы старые друзья, – сказал он, – между нами не должно быть недоразумений. Нынче утром ты позвонил, и я пришел. Ты кое-что рассказал, и я ужасно расстроился. А потом ты вдруг стал враждебным и ушел, даже не попрощавшись. Что случилось? Я чем-то тебя обидел? Сделал что-то такое, чего делать нельзя? Человек всего лишь человек и способен совершать глупости. Если я сказал что-то обидное, прости меня…

– Да, я обижен, – ответил Моррис, – но не твоими словами.

– Так отчего же ты ушел в злости?

– Я злюсь на себя, – сказал Моррис и замолчал. Герц начал искать в кармане монетку, на случай, если разговор затянется и оператор потребует еще пять центов.

– Согрешила она, а не ты, – сказал Герц без обиняков. – Ты всегда был добропорядочным евреем, таким и остался. Может, не стоило бы говорить, но раз ты все узнал, это не клевета и не сплетня, я проходил мимо «Марселя» и зашел позвонить тебе. Весь день пытался дозвониться, но тебя дома не было. Смотрю, а твоя жена сидит со своим бывшим мужем, с этим Крымским. Я узнал его, потому что Минна показывала мне его фото в альбоме. Они ссорились, как старые супруги. В самом деле, Моррис, не могу я ее понять. Она говорила о нем ужасные вещи. Если он хотя бы на сотую долю таков, как она твердила, то он в самом деле редкостный подонок. Кстати, он бил ее, обкрадывал, водил проституток в ее постель. И вдруг является сюда, и все начинается сызнова. Она вправду бесхарактерная. Что до нее, так и хорошо, что ты знаешь правду. Зачем обманываться? Вот таковы нынешние женщины.

И Герц замолчал. Моррис отозвался не сразу. Герц слышал, как он откашлялся, прочистил горло. А потом спросил ясным, но резким тоном:

– Она с тобой виделась?

– Нет.

– Хотя какое мне дело? Я все потерял.

– Не убивайся так. Даже в Америке не принудят мужа жить с женой, если он не желает. В крайнем случае заставят тебя платить ей содержание. Если застанешь ее на месте преступления, то сможешь получить развод и в штате Нью-Йорк. Тебе всего лишь нужен детектив…

– Пожалуйста, опустите еще монету, – прощебетала телефонистка. Герц бросил в щель пять центов. И пожалел о последних своих словах.

Моррис молчал, но Герц слышал его тяжелое дыхание. Он как бы безмолвно говорил на другом конце линии.

– Моррис, ты слушаешь? – окликнул Герц.

– Да, слушаю. Слушаю, но не верю своим ушам. Скажи мне такое кто-нибудь другой, я бы ответил, что этого быть не может. Прав мудрец: «Не говорите ничего, что не должно быть услышано, ибо в конце концов оно будет услышано». Отныне я верю, что возможно все. Если бы мне сказали, что у тебя есть фабрика фальшивых долларов, я бы уже не стал утверждать, что это невозможно.

– Может, она у меня и есть. Напрасно ты дал мне сегодня эти двадцать долларов. Зачем мне настоящие деньги, раз я могу делать фальшивки?

– Сбывая свои грязные деньги, фальшивомонетчики смешивают настоящие деньги с фальшивыми. Так поступают во всем.

– Когда мы увидимся? Броню сегодня уволили с работы.

– Вот как? Она получит другое место. Не дело для женщины целый день заниматься такой грязной работой. Я сам найду ей что-нибудь получше. Да, найду. Когда ты узнал, что ее уволили? Сегодня?

– Да, сегодня.

– Она казалась огорченной? – спросил Моррис.

– Я еще не видел ее. Она вернулась поздно, а мне пришлось уйти до ее возвращения. Я говорил с ней по телефону.

– Сегодня не было этого… как его… сеанса?

– Нет, не было и больше не будет.

– Почему?

– Устал я от этого вранья.

– Если правда ничего не стоит и ложь тоже ничего не стоит, что остается? – благочестиво, нараспев спросил Моррис.

– Все ничего не стоит. Когда мы увидимся?

– Герц, мы вообще больше не увидимся, – сказал Моррис.

Герц почувствовал, как внутри что-то оборвалось.

– Почему?

– Потому. Я дошел до такого состояния, когда более не желаю участвовать во всяких безумствах. Я старый человек, и в любой момент меня могут призвать на суд Божий. Все эти фокусы хороши для молодежи или для тех, кто надеется жить вечно. Я подобных иллюзий не питаю. Каждый день, развернув газету, читаю некрологи людей, с которыми виделся лишь несколько дней назад. Американцы все делают быстро и умирают тоже быстро. Это страна торопыг. Я отмахнулся от этой истины и без малейших сомнений занялся бизнесом. А если человек забывает, где он и что он, значит, он сумасшедший. Однако случившееся напомнило мне, где истина. Ты, Герц, и сам уже немолод, а поступаешь по-прежнему как юнец. Но геенны я тебе не желаю. Что у нас за дружба? Ты до сих пор веришь в материальные вещи. До сих пор стремишься переспать с женщиной, которую уже имел и будет иметь десяток других мужчин. Мне же видится отверстая могила, куда опустят на цепях тело, а затем сядут в лимузины и поедут домой ужинать. Прошу тебя, Герц, оставь меня. Не звони мне больше. Забудь обо мне. Представь себе, что меня уже нет, что я в ином мире.

Герц почувствовал, как перехватило горло.

– Мойшеле, я не Ангел смерти. Я все воспринимаю так же, как и ты.

– Я намерен покаяться, просто покаяться. Всю жизнь я валялся в грязи и хочу очиститься, прежде чем буду призван домой. Можешь назвать это омовением усопшего перед похоронами. Такие вещи лучше делать в одиночестве.

5

«Все рассыпается. Вот и Морриса я потерял», – сказал себе Минскер.

Он вышел из телефонной кабинки, посмотрел туда, где недавно видел Минну и Крымского, но они исчезли. Поискал глазами Мирьям Ковальду, но и ее в холле не было. Куда она могла подеваться?

«Неужели все – галлюцинация? – спросил себя Герц. Он стоял как громом пораженный. – Почему он вымещает злость на мне? Чем я виноват, что она вернулась к Крымскому? Что ж, все-таки прав он, прав. Мы старики. Зря я выставляю себя дураком… Может, она передумала в последнюю минуту? – подумал Герц, имея в виду Мирьям Ковальду. – Обиделась, что я пошел звонить? Ну да, нынче все идет кувырком. Вдруг это мой последний вечер на земле», – сказал он себе.

Народу в холле еще прибавилось. Герц слышал разговоры на немецком, польском, идише, английском и даже на французском. Кто-то обозвал это место четвертым рейхом. Почему они все кричат? Почему так толкаются? Хотят разбогатеть здесь, в Америке, это чистая правда. Не желают они отдохнуть, все эти беженцы, пока не станут миллионерами. Алчность – вот причина всех еврейских бед.

Герц наконец заметил Мирьям. Вероятно, она ходила в дамскую комнату. Лицо казалось другим – она то ли попудрилась, то ли подрумянилась. Увидев ее, он ужасно обрадовался. Не мог он провести этот трагический вечер один, да и пойти домой к Броне тоже не мог.

Он взял Мирьям под руку, и они вышли на улицу.

– Поймать такси? – спросил он.

– Зачем? Вечер приятный. Пойдемте пешком. Если вы не устали.

– С чего бы мне устать? Я ничего не делаю.

– Я хочу, чтобы вы знали: эта роль не доставляла мне удовольствия, – сказала Мирьям. – Зачастую просто раздражала. Утешало меня только то, что вы не верите в духов и что все это для вас не более чем шутка. Другое дело – причины, какие движут Бесси. Эта уродливая старушенция влюблена в вас и, по-видимому, решила, что иного способа добраться до вас у нее нет. Влюбленные женщины способны на самые немыслимые поступки. Я сама – прекрасное тому доказательство. На самом деле я хотела сказать совсем другое. У меня такое чувство – не знаю, откуда оно взялось, – что ваша Фрида жива и с нею все в порядке и что ваша дочь тоже сумела спастись. Не спрашивайте, откуда я это знаю, но я совершенно уверена.

– Откуда такая уверенность? Я не уверен даже в том, что вижу.

– Порой что-то в душе знает. Когда я уезжала из Варшавы, политическая ситуация выглядела лучше, чем годом ранее. Казалось, Гитлер и Рыдз-Смиглы[27] придут к соглашению. Но, прощаясь с мужем на Венском вокзале, я знала, что вижу его в последний раз.

– То есть вы верите в сверхъестественные силы.

– Да, безусловно.

– А я вот сейчас ни во что не верю.

– Например, магнетические силы существуют. Тот вечер, когда я слушала вашу лекцию в Храме Труда, был одним из самых одиноких в моей жизни. Я шла по улицам, и все во мне словно бы умерло. Весь день я ничего не ела, но, когда видела еду в витрине магазина – пирожные, печенье, селедку, копченого лосося, – на меня накатывала тошнота. Я шла, шла и очутилась у Храма Труда. Увидела людей, входивших туда, они говорили на идише. Подумала, что там дают пьесу на идише или вроде того. Я ведь прошла Вторую авеню с еврейскими театрами, но ни малейшего желания зайти туда у меня не возникло. А тут вдруг нахлынуло озарение. Я купила билет, хотя понятия не имела, что увижу или услышу. Вы заговорили, и внезапно я расслабилась, и все опять стало обретать смысл. В тот же миг я подумала: как бы познакомиться с этим человеком? Поискала в телефонном справочнике ваш телефон, но не нашла. Просмотрела газеты – может, вы читаете лекции еще где-нибудь в Нью-Йорке. И все время твердила себе: «Зачем ты выставляешь себя дурой и к чему все это приведет?» Потом Бесси Киммел неожиданно сделала мне предложение. Казалось, небеса вняли моим молитвам – хотя я давно уже перестала молиться Богу. Как вы это объясните?

– Не могу я ничего объяснить. Я тоже думал о вас, с первого вашего появления передо мной.

– Вы не верили, что я дух?

– Ни секунды.

– Стало быть, вы тоже играли роль.

– Я не настолько наивен, чтобы верить, будто Бесси Киммел способна материализовать духов.

– Откуда такая уверенность? Если духи существуют, кто-то умеет их материализовать. Бесси обладает необычными силами. Она обманщица, это верно, но в картинах, какие она пишет автоматически, и в ее музыке есть что-то таинственное. Если хотите знать, я ее побаиваюсь. Она наверняка каким-то образом знает про нашу встречу и накажет меня. И сегодня вечером наверняка позвонит мне, а что я ей скажу? Нам, по крайней мере, нужно сказать ей одно и то же, не противоречить друг другу.

– Поскольку сеанс нынче не состоялся, совершенно очевидно, что вы не приходили.

– Что мне ей сказать? Хотя есть одна идея. Больше сеансов не будет, это ясно. Скажите, что с вас довольно. Будет нелегко, ведь она не хочет вас потерять.

– Какой ей прок от меня? Я все равно съеду с квартиры. Жена сегодня осталась без работы, и за квартиру платить нечем.

– Лекции не приносят достаточно дохода?

– Я читаю одну-две лекции в год.

– Как же так? Не хочу допытываться, нет-нет. Спрашиваю просто потому, что вы мне не безразличны. Такого человека, как вы, в Америке золотом должны осыпать.

– Меня даже серебром не осыпают.

– Почему? Вы бы могли стать профессором, а ваши книги…

– Университетам нужны люди, которые повторяют или интерпретируют сказанное другими. К несчастью, книг у меня нет. Несколько лет назад я начал писать одну работу, но не имел возможности закончить. Да если бы и закончил, много бы не заработал. Я не романист…

– О, вы больше, чем все профессора и писатели, вместе взятые. Одна ваша лекция в Храме Труда могла бы взбудоражить мир…

– Мир будоражат не идеи. Мир будоражат Гитлеры, Сталины и Муссолини.

– Их забудут, но вас будут помнить.

– Как раз наоборот. Запомнят их. Напишут о них тысячи книг. Отыщут великое множество хорошего, что можно сказать о Гитлере, как нашли добрые слова для Наполеона. Русские даже Хмельницкому поставили памятник. А обо мне и вспомнить нечего.

– Нет, вы все же великий человек. Надо быть поистине великим, чтоб быть настолько скромным. Миссис Киммел говорила мне, что у вас есть друг, который вам как брат…

– О, этому тоже пришел конец.

– Знайте, я вами безгранично восхищаюсь.

– Чем это мне поможет? Тем не менее спасибо. Я не религиозен в обычном смысле слова. Не надеваю филактерии и ритуальной одежды не ношу, даже десять заповедей нарушаю. Но в то же время знаю, что Творец существует и что все эти годы я грешил перед Ним. За это Он наказывает меня, и я заслужил наказание, даже куда более суровое. При всей вашей доброй воле вы не можете помешать Богу наказывать меня. Вы не настолько сильны.

Герц Минскер сам удивился тому, что сказал этой женщине, по сути совершенно ему чужой. С недавних пор он перестал считать свои страдания результатом кары Господней. Слова слетели с языка наперекор его помыслам. Измена Минны и резкие речи Морриса Калишера явно нанесли ему куда более мощный удар, чем он полагал.

«Итак, я уничтожаю и эту возможность», – подумал он. Раньше он никогда не сетовал женщинам на судьбу. Всегда был уверен, что женщина может восхищаться только силой мужчины. Но теперь уже поздно менять настрой, возникший от его слов. Он склонил голову и шел молча, чуть отстранившись от Мирьям. Она тоже молчала.

Они вышли на Уэст-Энд-авеню. От огромных краснокирпичных зданий, от тротуаров и светящейся полоски неба над головой веяло зноем. Уличные фонари словно не давали света, освещали только самих себя. Светофоры переключались с зеленого на красный, потом опять на зеленый. Стаи машин мчались в ночной жаре, будто им не терпелось сбежать от самих себя и собственной горячечной вони. Мог ли кто-нибудь пять сотен лет назад вообразить себе такой город, такие улицы, такую суматоху? Ну а что будет еще через пять сотен лет, через пять тысяч? Чего человечество достигнет к тому времени? Вероятно, совершит самоубийство или кончит безумием.

– Вот здесь я живу.

Мирьям кивнула на дом на Семьдесят Пятой улице.

Герц поднялся с ней по ступенькам, и она своим ключом отперла подъезд. Они прошли по лестнице, застланной истертой ковровой дорожкой. Пахло пылью, газом, углем и еще чем-то затхлым, как во всех старых нью-йоркских домах. На верхнем этаже Мирьям открыла дверь меблированной комнаты с широким диваном, который, видимо, служил и кроватью. Балкон выходил на улицу, там стояли горшки с цветами и другими растениями. Лампа под потолком горела тускло. Над диваном висела фотография девушки в школьной форме.

Мирьям прошла в ванную, а Герц Минскер принялся расхаживать по комнате. На столе лежала доска уиджа. Герц улыбнулся: «Она обманывает и верит». Заметил телефон, видимо приватный, поскольку аппарат был с наборным диском. Почти машинально он набрал номер Минны, уверенный, что дома ее быть не может, и готовый тотчас повесить трубку, если ответит Моррис. Линия оказалась занята, и Герц положил трубку. Посмотрел на дверь ванной. Что она там так долго делает?

Герц прислушивался к собственным раздумьям. Предавался мечтам о Мирьям, но уже не был уверен в своем желании и потенции. После всех сегодняшних волнений он опасался сексуального краха.

Он вышел на балкон, глянул на темную улицу внизу и на окна через дорогу, в большинстве тоже темные, подтверждавшие, что обитатели в отпуске или в отлучке. Пешеходы двигались как бы крадучись. Герц подумал, что люди здесь не живут, а крадутся по жизни. Цивилизация трансформировала весь мир в одно исполинское гетто.

Герц услышал, как дверь ванной открылась. Вышла Мирьям в черном халатике и шлепанцах. Он даже растерялся от такой откровенной женственности. Но понимал, что дело здесь не в неразборчивости, а в желании влюбленного человека, влюбленного искренне, недвусмысленно.

Мирьям распустила волосы. Глаза ее показались Герцу еще больше и ярче. А тело вновь было таким же стройным и молодым, как во время сеансов. Она улыбнулась, наполовину застенчиво, наполовину вызывающе, и, подмигнув, сказала:

– Вот он, ваш дух.

«Я это уже видел, уже переживал! – сказал себе Герц. – Как говорят французы? Это дежавю. Но когда? Как? Во сне? В другом существовании?» Он смотрел на Мирьям, уже не сомневаясь, что свидание кончится ничем. Он не испытывал к ней ни малейшего вожделения. Все внутри увядало, жухло. Казалось, он и дар речи утратил. Его охватило мальчишеское стремление распахнуть дверь и убежать.

6

Зазвонил телефон, и Герц в испуге вскочил. Он знал, что звонит Бесси.

Услышал, как Мирьям впотьмах нащупывает трубку и отвечает:

– Да, Бесси.

Наступила тишина, напряженная тишина, потом Мирьям сказала:

– Нет, Бесси, что вы. Я не знаю. Дома никого не было, и я ушла. Что? Чепуха! Зачем вы так говорите, Бесси? Кто? Это была не я. Ну в самом деле, Бесси, ваши подозрения лишены оснований. Что прикажете делать? Надоела мне эта история. Погодите минутку, дайте сказать! На первых порах было довольно интересно, но как долго можно участвовать в этаком фарсе? Правда, Бесси, я больше не могу. Да, когда-то я хотела стать актрисой, однако подобные спектакли меня не привлекают. Ладно, продолжайте. Я не буду вас перебивать.

Опять наступила тишина, и Герцу стал слышен властный голос Бесси, ее раздраженные интонации. Временами он улавливал отдельные слова. Бесси на том конце линии сердилась, ругалась, даже угрожала Мирьям.

Герц сидел, наклонясь вперед, почти упираясь подбородком в колени, стыдясь безумия, вихрящегося вокруг. Фактически Бесси вела себя таким образом по его вине. Он целовал ее и говорил, что любит ее. Занимал у нее деньги и никогда не возвращал. Принимал от нее всевозможные подарки. А главное, не платил за комнату, где проживал. «Я просто альфонс, жиголо, – думал Герц, – причем худшего разбора. Если б хоть продавал себя за приличную цену… Но я и для этого слишком глуп».

Он ни о чем не жалел. Просто отчетливо понимал никчемность своей натуры, свое глубокое унижение. Слышал, как Мирьям сказала:

– Бесси, я благодарна вам за все, что вы для меня сделали. И надеюсь, что с Божией помощью не останусь перед вами в долгу, но… У меня? Чепуха! Приходите и посмотрите сами! Что? Я не знаю, с кем он путается. Говорю вам, четко и ясно: игре конец. Что? Я очень дорожу вашей дружбой, однако…

Снова заговорила Бесси. Завела длинный монолог. Голос ее звучал то хрипло, резко, грубо, то просительно, даже вроде бы жалобно.

Внутри у Герца все кипело. В последнее время нервозность сказывалась на кишечнике и мочевом пузыре. Желудок постоянно пучило. Все внутри бурлило ключом. Неожиданно ему захотелось в туалет, причем нестерпимо. Он помнил, где ванная, но по дороге наткнулся на стул, на стол, едва не опрокинул жардиньерку с цветочным горшком. Наконец очутившись в ванной, никак не мог найти выключатель. Свалил с аптечного шкафчика Мирьям то ли бутылочку, то ли какой-то кувшинчик. Ощупью пробрался мимо ванны, мимо кранов над раковиной, но не мог найти унитаз. Как такое возможно? Немного погодя наткнулся-таки на него.

«Ох, совсем я разваливаюсь», – думал он. Впотьмах помыл руки, вытер полотенцем.

А выйдя из ванной, услышал голос Мирьям:

– Я только что покончила с этой склочницей. Раз и навсегда!

– Чего она хочет?

– Она заподозрила, что я с вами. Нас видели.

– Кто?

– Ваша жена.

– Стало быть, она вас знает?

– Она видела вас с женщиной.

– Я говорил с Броней по телефону. Она словом не обмолвилась об этом.

– У этой Бесси ни стыда нет, ни совести. Ей бы на рынке торговать или с лотка на Орчард-стрит. Только и жди, сюда заявится, – сказала Мирьям, уже другим тоном.

– Вздор!

– Она совершенно уверена, что мы вместе. – Мирьям рассмеялась.

– Если она заявится, мы просто ее не впустим.

– Ох, как же неприятно, как неприятно… Она дура, но у нее редкостное чутье. Вот только что она рассказала, что у вас с ней был роман и вы даже обещали свозить ее в Майами…

Герц ответил не сразу:

– Эта особа вконец рехнулась.

– Знай я, как обстоит дело, ни за что бы во все это не ввязалась.

– Право, Мирьям, вы говорите сущий вздор. Я не настолько низко пал, чтобы заводить роман с такой старушенцией.

– Кто бы знал, на что способны мужчины!

Герц стоял посреди комнаты. Он только что вышел из ванной, но ужасно хотел вернуться обратно. Внутри словно что-то улетучивалось – все физическое желание, всякое стремление быть с этой женщиной, которая вечер за вечером дразнила его и провоцировала. Он чувствовал себя усталым и сонным. В горле скребли кошки, как при простуде. Нос вдруг заложило. «Ох, нынче все злые силы разом навалились на меня!» – сказал он себе.

Оба довольно долго молчали, потом Мирьям сказала:

– Наверно, лучше бы нам сегодня не начинать… – Она не договорила.

Герц задумался.

– Как хотите.

– Вот так все и происходит в моей жизни, – сказала Мирьям, и себе, и Герцу. – Едва что-то начинается, возникает миллион препон. Вы не виноваты. Просто такое у меня счастье. Я мечтала об этой встрече, а одновременно знала, что ее не допустят. Не Бесси. Силы, стоящие за ней.

– Как она догадалась, что я здесь, с вами? Тут надо быть ясновидцем. Я сейчас и правда не в настроении. Можно зажечь свет?

– Если хотите.

– Вы тоже не в настроении, – сказал он.

И Мирьям включила свет. Она сидела на диване, в халатике и шлепанцах. Лампа на столике возле дивана лила тусклый свет.

«Это не ее счастье, а мое, – подумал Герц, – впрочем, пусть считает как угодно…»

Его захлестнуло чувство любви к этой женщине. Он забыл о дискомфорте в желудке, сел рядом и сказал:

– Нет, Бесси нас не разлучит. Дружба, которая началась этой ночью, останется со мной до конца дней.

Мирьям бросила на него взгляд, одновременно вопросительный и насмешливый.

– Наверно, то же самое вы говорили Бесси.

– Вздор, вздор!

– Вы человек незаурядный, однако ж определенно циник. Любовь для вас не более чем игра. Ваши слова – как вы сами подчеркивали на лекции – сродни векселям с обязательствами, но без обеспечения. Если так, не стоит тратить время. Для меня любовь – дело серьезное, ужасно серьезное. Возможно, даже чересчур. Возможно, как раз поэтому на моем пути возникает столько препон.

– Все уладится.

– Когда? Я должна очень глубоко любить мужчину, только тогда мне хватит сил увести его от другой женщины. Подобных ситуаций я всегда избегала. С четвертого класса гимназии мужчины увивались вокруг меня. Здесь, в Америке, я ни одному не давала ни малейшего шанса. Зубной техник, у которого я работаю, не раз пытался пригласить меня в театр, в оперу или в ресторан, но я всегда настаивала, чтобы его жена тоже присутствовала. И вот вдруг мы с вами встречаемся, и я раздеваюсь при вас. В самом деле, никогда не думала, что могу быть настолько легкомысленной. Но этот телефонный звонок все испортил. Ваша жена с нетерпением ждет вас. И обе они вполне могут явиться сюда…

Мирьям снова рассмеялась. Секунду ее глаза искрились смехом, но сразу же опять помрачнели.

– Никто не явится…

Снова зазвонил телефон, и немного погодя Герц услышал, как Мирьям сказала:

– Да, Бесси.

Глава седьмая

1

Герц вышел на Бродвей и зашагал прочь от центра. Уже без двадцати час. Он решил подождать троллейбус. Как вдруг заметил, что в кафетерии через дорогу еще горит свет, и зашел туда, будто с намерением выпить чашку кофе, а вообще-то потому, что увидел внутри таксофон. Кабинка была пуста, и он набрал номер Минны. Думал, что в такую поздноту никто не ответит или он услышит голос Морриса, но трубку сняла Минна.

– Минна, это я… – сказал он.

Больше ничего сказать не смог, горло перехватило.

Минна помолчала, потом воскликнула:

– Герц, ты?

Не просто воскликнула, со слезами.

– Да, я, – хриплым голосом ответил Герц.

– Боже милостивый, я весь день искала тебя. Что с тобой случилось? Звоню-звоню – и каждый раз одно и то же: то ли никого нет, то ли просто не снимают трубку. Где ты пропадаешь весь день и весь вечер? Я со вчерашнего дня как в аду. Душегуб! Почему ты прячешься, когда все во мне рвется на куски? Садист! – прогремела Минна.

Судорожный всхлип оборвал крик. Герц поневоле отвел трубку от уха, чтобы барабанная перепонка не лопнула. Его обуревали досада, смех, желание заплакать – все разом. Чувствуя, как глаза наполняются слезами, он воскликнул:

– Ты все еще на что-то надеешься, шлюха, мерзавка, стерва!

Некоторое время царила тишина, Герц слышал лишь приглушенное хныканье.

Потом Минна печально спросила:

– За что мне это?

– За то, что ты лгунья, воровка, шлюха и все прочее! – бросил Герц. – Будь проклят тот день, когда я впервые увидел твою мерзкую физиономию!

Всхлипы стали громче.

– Что я сделала, Герц? Что я сделала?

– Ты отлично знаешь что. Завела шашни с бывшим мужем, которого так громогласно обвиняла во всех грехах. Мало тебе обмануть Морриса, ты и меня обманула. Нет развратницы хуже тебя. Обманщица, шлюха, лицемерка паршивая!

Герц услышал стон: Минна хотела что-то сказать, но не смогла. Она плакала в трубку, как ребенок, которого совершенно незаслуженно обидели. Снова и снова повторяла какое-то невнятное слово, будто малыш, едва научившийся говорить. Внутри у Герца все напряглось. Никогда он не слыхал, чтобы Минна так горько плакала.

– Почему ты ведешь себя так, будто сейчас Йом-Кипур? – помолчав, сказал он. – Говори, что хочешь сказать!

– Ах, Герц!

И она заплакала еще пуще, еще громче. Он услышал грохот и звяканье. Видимо, телефон в квартире Минны упал со стола.

Герц окликнул, но ответа не получил. Услышал возню, шум и сдавленные всхлипы. Минна явно пыталась поднять упавший аппарат. Герцу показалось, что слышен и ворчливый голос Морриса.

«Способен ли такой виновный человек, как она, на столь убедительный поступок?» – думал он. Если да, то ложь в тысячу раз сильнее правды. Он ждал, пока Минна не подняла упавший аппарат. Внутри опять забурлило. Ужасный шум. «Опять одна из таких ночей!» – сказал он себе.

Снова Минна:

– Герц, ты еще слушаешь?

Отчаянный крик утопающего или получившего сокрушительный удар.

– Да, слушаю, – отозвался он.

Собственные слова прозвучали в его ушах библейски, пророчески, будто он говорил на древнееврейском и использовал выражение из Писаний: «Хинени – Вот Я».

Минна перестала плакать, но дышала тяжело и шумно. Заговорила она спокойно, хрипло, неторопливо:

– Даже приговоренному дают последнее слово.

– Говори все, что хочешь сказать.

– Погоди минутку. Мне надо перевести дух… сердце… Не уходи, Герц… не уходи, пока не выслушаешь меня. Это мое последнее желание.

– Говори. Только без драматизма!

– Герц, если после знакомства с тобой было хоть что-то с Крымским или с кем-то еще, пусть моя семья погибнет под Гитлером и пусть я никогда не увижу свои стихи напечатанными. Больше мне поклясться нечем… вот и все.

Герц глубоко вздохнул:

– Я своими глазами видел тебя с ним. Кстати, твой муж звонил мне сегодня утром и…

– Герц, это из-за тебя, а не из-за Крымского. Моррис все знает.

– Как?

– Он нашел в кровати твой платок. Ты сам все выдал. Я узнала час назад.

– Какой платок? О чем ты?

– Платок с красной каемкой. Сперва он подозревал Крымского, но утром, когда вы встретились в кафетерии, ты достал из кармана такой же платок, и, увидев его, он вмиг все понял.

Герц не ответил. Загадка вдруг полностью разъяснилась.

Теперь он вспомнил, что Моррис толковал про платок и даже взял тот, который он достал. «Как же я сразу-то не сообразил? – думал Герц. – Ну непроходимый идиот! – Его пронзило унижение, стыд и сознание собственной дурости. – Вот так, наверно, в ином мире раскрываются все тайны».

– Почему ты встречалась с Крымским сегодня вечером? – спросил он. – Я видел вас в отеле «Марсель».

– Ты что, следишь за мной? Я подозревала, что кашу заварил Крымский, и пошла туда выругать его. Он клялся, что знать ничего не знает, и пусть вся брань и проклятия, какие я обрушила на него, падут на Гитлера. Когда я вернулась домой, Моррис все мне рассказал. Он даже показал платок твоей жене, и она подтвердила, что он действительно твой. Все кончено, Герц, все кончено. У меня опять нет дома, нет крыши над головой, нет куска хлеба. Если б ты заколол меня ножом, и то меньше бы мне навредил. Я целый день разыскивала тебя, но ты пропал без следа! Если я сумею пережить нынешний день, значит, я сильнее Самсона.

– Где Моррис?

– Заперся в кабинете. Больше ко мне не прикоснется. Так он сказал.

– А что он говорит обо мне?

– Что он может сказать? Всю свою злость на мне вымещает. А я ни слова в ответ вымолвить не могу, что правда, то правда. Он все у меня отберет. У него уже есть адвокат и бог весть что еще. Такие, как он, добры, пока не рассвирепеют, но после их уже не остановить. Герц, мне надо сию минуту поговорить с тобой, но не по телефону. Ты где?

– Разве я не сказал? В кафетерии на Бродвее, неподалеку от Восьмидесятой улицы.

– Я сейчас приеду. Никого у меня больше нет, кроме тебя. Не хочу примазываться к тебе, но Моррис все рассказал твоей жене, и ты можешь представить себе, в какой она ярости. Мы, так сказать, в одной лодке. Я так надеялась, что после всего пережитого Бог дарует мне немного покоя, но нет, я обречена страдать муками ада до горького конца. Герц, я возьму такси и сейчас же приеду. Как называется кафетерий?

Герц сказал.

– Сейчас буду. Смысла нет даже думать о сне. Никакое снотворное мне не поможет. Я и накануне всю ночь не спала, хотя наглоталась таблеток и чувствовала себя как бревно. Я готова умереть, Герц, готова умереть.

– Скажи это Ангелу смерти, а не мне.

Минна рассмеялась:

– Хорошая мысль. Но, дорогой, ты и есть мой Ангел смерти. Сейчас приеду. Дождись меня!

И Минна бросила трубку.

«Ночь будет бессонная», – сказал себе Герц. Подошел к стойке, взял чашку кофе. Выбрал столик у стены, сел. Забавно, но «дух», возбуждавший в нем столько желания, нынешней ночью оставил его равнодушным. Хорошо, что он сумел уйти от нее. Но Минна, женщина, которой он обладал уже не раз и которая теперь, по сути, сделала все, чтобы он умер с голоду, по-прежнему будила в нем сексуальные желания и иллюзии. Герц понимал, что должен бы горевать, но прирожденное легкомыслие не позволило ему огорчаться. В каком-то журнале он читал о медицинском эксперименте, в ходе которого подопытный десять лет питался только молоком и картошкой. И эта однообразная пища не вызвала у него никаких органических недомоганий. «Почему бы и мне не поступить таким образом?» – подумал Герц. Он не был уверен в ценах, но знал, что на четвертак в день – или на доллар семьдесят пять центов в неделю – можно купить достаточно молока и картошки. Одежды и нижнего белья хватит на несколько лет. Книги можно свободно брать в публичной библиотеке и даже в университетских библиотеках. Ему требуется только меблированная комната за четыре-пять долларов в неделю, и все. «Буду жить на пособие, – решил он. – Могу ведь получить несколько долларов в неделю от организации помощи беженцам. Обойдусь без Морриса. И без лекций. Броня оформит развод. Пусть думает, что я умер. Вообще-то я и есть ходячий мертвец. Если Минна действительно любит меня, она не даст мне погибнуть. Наверно, отсудит у Морриса немного денег при разводе, а может, даже содержание».

Герц тряхнул головой. «Сяду за работу, напишу то, что всегда хотел написать. Отныне отброшу все препоны». Он посмотрел по сторонам и вдруг обратил внимание, что почти на каждом столике осталась недоеденная еда – куски торта, целые рулеты, даже мясо, овощи и суп. В Нью-Йорке не слишком брезгливый может питаться задаром. Евреи в Польше были бы рады очутиться на месте Герца. Маленькими глотками он потягивал свой кофе. Пусть Моррис Калишер зарабатывает свои миллионы. Герцу нужно только время и любящая душа.

Уже давно Герц Минскер пришел к выводу, что природа – или некие силы, правящие миром, – вознаграждают за всякую нехватку, за всякий удар, за всякую катастрофу.

Ведутся счета, и все уравновешено. Тем же вечером, когда потерял Морриса, а вероятно, и Броню, он завоевал Мирьям. И Минна теперь готова навсегда прийти к нему. Ему не придется красть любовь у благотворителя. Случайность? Нет, не случайность. Пора вообще вычеркнуть из словаря слово «случайность». Оно насквозь пустое. Даже если существует такая штука, как свободная воля, все происходит как надо. «Может, начать прямо сейчас?» – спросил себя Герц. Встал, готовый взять рулет, оставленный кем-то на соседнем столике, но тут какая-то женщина умыкнула его.

Герц присмотрелся к ней. Она напомнила ему польского шляхтича ранних его лет в Польше. Очень может быть, она уже не впервые на этой земле. Существует ведь такая штука, как реинкарнация, определенно существует. Души отправлялись на землю снова и снова. Приходили, чтобы кое-что исправить, но, исправляя одно, портили другое. Как это называют каббалисты? Они погем, порченые. Всемогущий управлял исполинским предприятием. В одном только Млечном Пути у Него миллиарды звезд, несчетные планеты и прочие астральные тела. И таких галактик триллионы, квадриллионы, а то и вовсе бесконечное число. Прав Ньютон, а не Эйнштейн, пространство бесконечно. Как у пространства может быть предел? И как у времени может быть начало? Наше представление лишь приближается к истине. Вечность грозит со всех сторон. Необходима новая философия. Спиноза, каббалисты, Платон, Плотин, Кант – их всех надлежит объединить в одну систему, зиждущуюся на активной Божественности и на ультрагедонистической этике.

В кармане по-прежнему лежала Моррисова двадцатидолларовая купюра, и Герц подумал: «Мое приданое».

Он посмотрел на дверь. Скорей бы пришла Минна. У нее наверняка есть драгоценности, да и денег она, без сомнения, прикопила изрядно. Вот пусть и платят за то, что связались с Герцем Минскером.

Раньше Герца клонило в сон, но кофе его взбодрил. И теперь он размышлял о том, долго ли еще кафетерий останется открыт. Может, всю ночь? Закрывать магазины и рестораны на ночь – сущее варварство. Хватит уже бояться ночи. В будущем разделение дня и ночи вообще отпадет. Как сказано в Книге Бытия: «И был вечер, и было утро: день один». Сам свет станет днем, а смерть – жизнью. Может, изобретут особый телефон, чтобы устанавливать его в могилах. И незачем будет вызывать умерших на сеансах. С ними станут связываться по этому телефону, действующему в ином измерении. Найдут и способ путешествовать во времени вспять.

Размышляя об этом, Минскер поглядывал на миндальное пирожное, лежавшее на другом столике. Оно было едва надкушено. Он встал, но девушка-полька попыталась заступить ему дорогу. Герц быстро сманеврировал, и пирожное оказалось у него в руке. Он задел лишь плечо девушки. Она с удивлением смотрела на него широко расставленными глазами, не серыми и не карими, а какими-то беловато-серебристыми.

– Извините, – сказал он и быстро добавил по-польски: – Przepraszam.

Девушка отступила на полшага назад.

– Пан говорит по-польски?

– Пока не совсем забыл.

– Откуда же вы?

– Отовсюду – Варшава, Люблин.

– А я из Варшавы. Если вас уволили с работы, всегда можно прийти сюда. Тут полно еды. Целые горы идут на выброс. Езус-Мария, сколько же всего тут в Америке выбрасывают! Тысячи людей могли бы на это жить.

– Верно.

– Вы еврей?

– Да, еврей.

– Бежали от Гитлера?

– Да, от Гитлера.

– Чтоб ему сдохнуть в аду! Я оставила родителей, братьев, сестер и ничего о них не знаю. Бог весть, живы ли они?

– Что поделаешь? Война.

– Да, но такой войны никогда не бывало. Они летали над Варшавой в самолетах, бросали с неба бомбы. Разрушали все. Я читаю польские газеты и слушаю радио.

Девушке хотелось продолжить разговор, но Герц увидел Минну. И сказал:

– Простите, у меня здесь встреча. Может, в другой раз поговорим еще.

И он быстро вернулся к своему столику.

Минна уже заметила его. Герцу она показалась сердитой. Выглядела как бы ниже ростом, стройнее и чуть растрепанней. Черные глаза смотрели с вызовом, досадой, укором. Еще прежде, чем села за столик, она спросила:

– Уже успел подцепить?

– Не будь дурочкой. Она убирает тарелки со столов.

– А почему ты подбираешься к другим столикам? И почему с тарелкой? Судомоем тут заделался?

Герц не ответил.

– Ты губишь людей, и для тебя это значит не больше, чем прошлогодний снег, – сказала Минна. – На что тебе в постели платок? Ты подсунул его нарочно, чтобы погубить меня.

– Миннеле, не начинай! Если ты пришла ссориться, я готов уйти сию же секунду. Я не обязан слушать твои оскорбления.

– Вот как? Погоди, услышишь еще больше. Зачем ты влез в мою ничтожную жизнь? Что тебе понадобилось от меня? Я сбежала от одного мерзавца, чтобы нарваться на другого. И теперь фактически очутилась на улице, – сказала Минна, меняя тон. – Он богат. Напустит на меня законников, и кто знает, что еще устроит. Я не иначе как сошла с ума, когда изменила ему, ведь он был ко мне так добр. Что ж, сделанного не воротишь… Где тебя носило весь день? Я раз сто звонила, но «не было ни голоса, ни ответа». Обычно-то в вечера спиритических сеансов ты сидел дома. Кто такая эта девица?

– Не глупи.

– Что ты ей говорил? И почему у тебя в руках пирожное?

– Миннеле, что тебе принести – чай, кофе?

– Яд.

– Принесу кофе. Рисовый пудинг?

– Сиди! Куда вы все бежите? Не нужно мне ни кофе, ни рисового пудинга. Ночь на дворе. Они вот-вот закроются. Куда мы можем пойти?

– Можем пойти в отель.

– Какой отель? Без багажа тебя в отеле на порог не пустят, если это не забегаловка для уличных девок.

– Где же я вдруг возьму багаж?

– Куда ты водишь других женщин?

– Каких женщин? Минна, о чем ты?

– Я знаю, о чем говорю. Видит Бог, лучше бы не знала. А тебе, Герц, я вот что скажу: мир вовсе не беззаконное место. Морриса ты прогнал, так что теперь все на твоих плечах. Теперь ты мой муж. Меня не интересует, кто у тебя есть и что ты будешь делать. Нам суждено быть вместе до конца наших дней. Надеюсь, смерть не заставит себя ждать. Я буду только рада этой гостье. Поскольку Броню ты не любишь и утверждаешь, что любишь меня, мы должны жить вместе и принимать все таким, каково оно есть. Работать я уже не могу, сил нет, и тебе придется меня обеспечивать – хотя бы коркой хлеба и стаканом воды. Если ты полагаешь, что сумеешь от меня отделаться, ты заблуждаешься. Я не уйду. Будь уверен.

– Нет-нет, не уходи. Я скажу тебе то же самое, что Гершеле Острополер говорил своему зятю: «Бери все, что можно взять».

– Насмехаешься? Топчешь людей ногами и насмехаешься. Прямо как нацисты. Я не хочу возвращаться к Моррису. Видеть не могу его сердитую физиономию, слышать не могу его обвинения. Давай начнем прямо сейчас. Возьми меня в жены.

– О чем ты говоришь? Как это понимать: возьми меня в жены?

– Еврейский закон разрешает иметь нескольких жен. Возьми мое кольцо и скажи: «Этим кольцом ты посвящаешься мне». А когда разведешься с Броней, мы станем под хуппой[28], по законам Моисея и Израиля. Для меня все это было трагедией, ужасной трагедией, для тебя же – удачей. Я буду тебе преданной женой и заранее предупреждаю: я прогоню от тебя всех женщин. Каждый день будешь по пять часов сидеть за столом и писать. Я запру дверь и никого не впущу. Моррису даром от меня не отделаться. Неет. Если он хочет еврейского развода, ему придется дать мне большую сумму, а без еврейского развода он снова не женится. Я тоже скопила немного долларов, и кой-какие драгоценности в сейфе найдутся. И акции у меня есть. Сейчас они ценятся низко, но курс наверняка пойдет вверх. Я, как говорится, пришла к тебе не с голой задницей… И сидеть сложа руки не стану. Займусь чем-нибудь. Пока не знаю чем. Могу хоть сейчас управлять отелем в Кэтскиллских горах или в Майами-Бич. Я не такая шлимазл[29], как ты думаешь. Главное, чтобы ты немедленно прекратил свои фокусы. Заранее предупреждаю: отныне у тебя нет никого, кроме меня. Я буду тебе готовить. Буду обедать с тобой. Спать с тобой. После моей смерти можешь опять взяться за свои штучки, если у тебя еще хватит сил.

При этих словах выражение лица у Минны переменилось. Щеки вспыхнули. В глазах светилась нежность и ненависть. Герц смотрел на нее с восторгом, странным даже для него самого.

– Миннеле, вот так должна говорить женщина, – сказал он. – Так Ева говорила с Адамом, прежде чем они бежали из Эдемского сада.

– Бежали? Может быть. Так что ты на это скажешь?

– Я в твоих жестоких руках.

– Да, я жестока. Ты большой ученый, но, прости, совершенно бесхарактерный. Ты мог бы уже выпустить два десятка книг. Мог бы стать профессором Колумбийского университета. Мог бы прославиться на весь мир. А вместо этого торчишь в кафетерии и болтаешь языком. Как насчет пирожного? Тебе дала его эта девица?

– Я сам его взял.

– Кто-то оставил его?

– Да.

– Вот, значит, кто ты. Падший мужчина. Без меня ты бы кончил на Бауэри[30]. Вряд ли я преувеличиваю. Там однажды прямо на улице умер пьяница, а потом выяснилось, что он был знаменитым писателем. Начнешь падать, конца не будет. Я отлучусь в дамскую комнату.

Минна встала и пошла искать дамскую комнату.

Герц Минскер отломил кусочек пирожного, положил в рот.

«Не женщина, а огонь, – сказал он себе. – И разве она не права? Я совершеннейшая тряпка… Мирьям не для меня – только трата времени. С Броней все тоже кончено. Ну а с этой я уже и так живу. Возьмусь за работу. Буду по четыре часа сидеть за столом и писать, а может, и не писать. Во всяком случае, с голоду не умру.

Девушка в коротком фартучке и с подносом вернулась.

– Я смотрю, вы уже не один?

– Да, с приятельницей.

– А она вроде не из бедных. Брильянт на пальце большущий, как фасолина.

– Я не заметил.

– С такой подружкой вы в Америке не пропадете. В Польше у вас семья?

– Дочь.

– Жена умерла?

– Да, умерла.

– Заходите сюда иногда. Приятно поговорить с кем-нибудь по-польски. А то ведь начисто забудешь польский язык. Английский мне дается трудно. Между прочим, я тоже не из простых. В Варшаве училась в гимназии. Была помолвлена с армейским поручиком. Кто знает, что с ним сталось? Я иногда захожу в польское консульство, но они сами ничего не знают. Где вы живете? По телефону вам можно позвонить?

– Увы, я остался без квартиры, но сюда загляну.

– Чего Гитлер хочет от евреев? Что они ему сделали? Разрешите представиться. Мисс Марьяна Польчинская. Мой отец был таможенным чиновником.

– Вы-то как попали в Америку? – спросил Герц.

– Это долгая история. Старший машинист на «Батории» – мой кузен, он и забрал меня сюда. В Чикаго у меня дядя.

– Понятно. Моя подруга очень ревнива. Если увидит, что мы разговариваем, устроит скандал.

– Не бойтесь. Чем ревнивее, тем больше страсти. Я любила подогреть ревность жениха. Его начальник, майор, обычно, выпив рюмку-другую, ухаживал за мной, а мой жених жутко сердился. Чуть до дуэли дело не дошло. А теперь вот я выношу в Нью-Йорке тарелки, все разбито и сожжено. Когда вы опять зайдете? Лучше всего вечером, часиков в девять. Я в это время заступаю на смену. Живу здесь в меблированной комнате на Западной Восемьдесят Третьей улице, неподалеку от Коламбус-авеню. Этот кафетерий открыт всю ночь, и все в моей жизни перевернулось с ног на голову. Ночью я работаю, а днем сплю. Комната у меня темная, там вообще никакой разницы нет между днем и ночью. Вот такая у меня жизнь. А вы чем занимаетесь?

– Я писатель.

– Романы пишете?

– Нет, эссе. По философии.

– Матерь Божья! Приходите еще. Вы по-прежнему хорошо говорите по-польски, хоть и старомодно. Напоминаете моего дядю, который…

Вернулась Минна. Девушка искоса посмотрела на нее и ушла со своим подносом.

Минна скривилась.

– Так-так, опять я в дураках, ни за что ни про что. Ты обманщик. Лучше мне утопиться в Гудзоне.

– Дурочка, она из Польши и, когда услышала, что я тоже оттуда, хотела немножко облегчить душу. У нее там остался жених, офицер польской армии…

– По мне, так пусть бы голову там оставила. От тебя мне один только стыд да унижение. Господи, все на мои плечи, все беды ты на меня сваливаешь. Я ухожу.

– Сумасшедшая, не уходи! Клянусь, никогда больше сюда не приду!

– Не сюда, так куда-нибудь еще. Тебя прямо тянет в грязь. Все ясно. Герц, я не намерена сидеть тут всю ночь и соперничать с этой девицей. Если мы куда-то идем, то сию же секунду, немедля. Мои силы на исходе.

– Ладно, идем. Я просто хотел выпить с тобой чашку кофе.

– Не здесь. Куда ты вообще собирался пойти?

– Я знаю отель на Сорок Второй улице неподалеку от Таймс-сквер. Я жил там. Попробуем снять номер.

– Мой муж вполне способен нанять детективов, чтобы следить за мной. Если они засекут нас вместе в отеле, я не получу ни гроша. Но рискну. Надо ведь где-то преклонить голову. Мы уедем отсюда. Я по горло сыта этим окаянным Нью-Йорком. Поселимся где-нибудь в маленьком городке. Я все-таки сделаю из тебя мужчину, хочешь ты или нет. Если не хочешь, мы всегда можем вместе покончить с собой.

– Не сегодня.

– Почему не сегодня? Снотворного у меня хватит на двоих. Моррис, наверно, женится на твоей Броне, и все будет в полном порядке. В сущности, они одного поля ягоды. По правде говоря, он сам во всем виноват. Ночами напролет расхваливал тебя, все уши мне прожужжал. Такие чудеса про тебя и твоих женщин рассказывал, что вконец меня заинтриговал. Если Моррис такой праведник, то почему мог настолько увлечься человеком вроде тебя? Часто он говорил с огромным восторгом, впору было подумать, что он души в тебе не чает. Кто бы знал, что творится в человеческой душе!.. Крымский сказал мне сегодня, что привез из Касабланки женщину по имени Пепи и живет она в отеле «Марсель». Номера у них разные, но для Крымского это наверняка не помеха. Она то ли вдова, то ли в разводе, черт ее разберет. Притом он и меня хочет придержать. Что случилось с нами, евреями? Что случилось с миром? Все это кончится огромной бедой. Даже если Гитлера разобьют наголову, придут другие Гитлеры. Сталин-то чем лучше?.. Будет блудодейство и истребление, прости, иначе не скажешь. От еврейского народа только ортодоксы из Уильямсберга[31] и останутся.

– Их тоже перебьют.

– Что же тогда останется?

– Огромная куча гнилья.

– Об этом ты готов написать? Что ж, пиши. Раз люди хотят дерьма, пусть получают. Мне все это уже неинтересно. Как называется отель? Идем.

– Ты ужинала?

– Нет, я ничего не ела и есть не хочу. Мне нужно только одно – ты.

Глава восьмая

1

Моррис Калишер уснул на диване, не раздеваясь. Разбудило его встающее солнце, светившее в лицо. И проснулся он в поту, перепуганный. Секунду-другую недоумевал, почему спал одетый и в кабинете, но быстро вспомнил. Под сердцем чувствовалась давящая боль.

«Н-да, все потеряно. Она нечиста, нечиста, – сказал себе Моррис. Вспомнил закон из Гемары: – “Под запретом для мужа ее и под запретом для любовника ее”. Что ж, все распалось. Все кончено».

Ему было жарко, но по спине пробежал озноб. «Что теперь? – спросил он себя. – Мне надо уехать отсюда, и незамедлительно».

Он пошел в спальню, хотел разбудить Минну и сказать ей, что он уезжает, однако увидел, что постель застлана, а Минны нет. Значит, она ушла среди ночи.

Обеими руками Моррис потер глаза. «Неужто дело зашло так далеко?» Вспомнился пассаж из Гемары: «Поступающий так нагло может быть только мерзавцем». Он переиначил эти слова: «Блудница она», и буркнул себе под нос:

– Еврейские грешники нечестивы не менее любых других.

Хотя Минна была Моррису женой, а Герц Минскер в родстве с ним не состоял, предательство Герца мучило его больше, чем ее измена. Она невежественна. Ну сочинила несколько стишков, где каждое седьмое слово было написано с орфографической ошибкой, вот и все. Неграмотная, плохо воспитанная, она жадно слушала писательские сплетни и их краснобайство. Но Герц, Хаймль, он-то сын пильзенского ребе, ученый, каббалист, знаток хасидизма. Уж если он опустился так низко, стало быть, миру конец.

«Что ж, Элиша бен Авуйя[32] был еще более великим ученым, – думал Моррис Калишер, – да и Иеровоам бен Нават[33] был не мальчик. Сам Всемогущий предложил ему раскаяться, но он отказался, потому что-де царь Давид будет идти впереди его на прогулке по райским кущам».

«Я должен взять себя в руки! – вскричал внутренний голос. – Это тягчайшее испытание в моей жизни!»

Но что он мог предпринять практически? С чего начать? Читать Шма[34]? Уже слишком поздно. Надо бы проанализировать собственные поступки. Моррис сам виноват, что на него свалилась этакая трагедия. Он сбрил бороду и сменил праведное имя Моисей на Моррис. Послал детей в гимназию. Пытался пойти с Всемогущим на компромисс.

– Я должен стать евреем! – воскликнул Моррис. – Достаточно навалялся в грязи… достаточно! Отпущу бороду. Надену длинное пальто. Не стану больше прятать ритуальные цицит[35] в брюки. Буду поддерживать благочестивых евреев!

Моррис вернулся в кабинет. Взглянул на телефон, испытывая большое желание позвонить адвокату, Сэму Малкесу, но вовремя сообразил, что все конторы еще закрыты. В такую рань вообще ничего не предпримешь. Он сел на диван и беспомощно уставился в пространство. «Что они будут делать? – думал он. – От Герца толку нет. Что бы она ни предложила, он все равно не захочет».

Немного погодя подступила апатия, и он опять лег на диван. Уснул, и ему привиделось, что он купил фабрику. Вращались колеса, бежали трансмиссии, громыхали машины, но Моррис не понимал, что это за фабрика и что она производит. Как такое возможно? – дивился он. Хотел спросить у кого-нибудь из рабочих, но постеснялся. Они его высмеют. Управляющий или другой какой здешний заправила мигом его обворует. Как можно совершить столь нелепую ошибку? Он потерпит крах.

Во сне сложности продолжались. Фабрика записана на чужое имя. Стало быть, наверняка производит какой-то контрафакт. «Подведут они меня под тюрьму. И я сгнию там, не дай бог. А все из-за моей алчности».

Зазвонил телефон, и Моррис проснулся. Правая нога затекла, и он едва доковылял до телефона. Снял трубку, хрипло сказал:

– Proszę? – будто он еще в Польше.

– Мистер Калишер, – сказал женский голос, тоже по-польски. – Я вас разбудила? Откуда вы знали, что надо ответить по-польски? Мистер Калишер, мой муж вчера не вернулся домой. – Голос вдруг сорвался, стал глухим, прерывистым. – Это Броня Минскер.

Моррис Калишер помолчал, обдумывая смысл сказанного, поскольку толком еще не проснулся.

– Моей жены тоже нет дома. Они ушли вместе.

– Как же быть? Мне больше не к кому обратиться, вот я и подумала, что вы…

– Правильно, правильно, кто, как не я, поймет вашу проблему? Больше я ее не приму. Нельзя мне жить с ней под одной крышей, – произнес Моррис, повысив голос. – По закону она хуже блудницы. Можно жить под одной крышей с блудницей, но с такой, как она, нельзя. Что до вашего мужа, закон гласит иначе. Вы можете жить с ним, если он вернется и вы простите его, однако…

– Он не вернется, да и прощать тут нечего, – сказала Броня. – Наша жизнь изначально была ошибкой. Мой удел – потерять все: детей, дом, честь. Я больше не в силах. Мистер Калишер, со мной случилось кое-что, о чем я стыжусь говорить. Ужасная трагедия.

– Если это трагедия, чего стыдиться? С людьми каких только несчастий не происходит.

– Я всю ночь глаз не сомкнула и вдруг поняла, что у меня задержка. Сама не знаю, как я могла об этом забыть. На целых два месяца. Обычно все регулярно…

– Вы еще молоды. Вы беременны.

– Я скорее умру, чем заведу ребенка в нынешних обстоятельствах.

– Что-о? Такие вещи посланы небом. Каков бы ни был Герц, он все же сын пильзенского ребе. Иметь от него ребенка не позор. В конце концов, вас поженил раввин.

– Да, но… именно сейчас, когда он уходит с другой… и что пользы в детях? Чтобы Гитлеру было кого терзать? Вдобавок это еще и предательство по отношению к моим детям, живым или мертвым… Мистер Калишер, я не преувеличиваю, мне вправду лучше бы умереть.

– Броня – простите, что называю вас по имени, – нельзя так говорить. Мир создан не нами, и мы не знаем его секретов. Ребенок есть ребенок. Возможно, он пойдет в деда, а не в отца. Герц – потомок мучеников, у него благородное происхождение. В наше время каждая еврейская душа бесценна. Всемогущий карает евреев, но Он их не оставил, Боже упаси. Они по-прежнему избранный Им народ.

– Мистер Калишер, хорошо, что вы еще можете верить во все это. Но я-то скептик.

– Почему скептик? Кто создал мир? Вот вы говорите со мной, а внутри вас растет человеческое существо. У него есть глаза, уши, мозг, нервы. Возможно ли большее чудо? Еретики называют Бога природой и думают, что таким образом ответили на все вопросы. Но что есть природа? Как она может устроить, что ребенок похож на мать и отца? Что происходит с нынешним поколением? Не прерывайте меня, я немного старше вас, даже в отцы вам гожусь. Я прекрасно знаю, сколько вы пережили, но от ребенка отрекаться нельзя. Я помогу вам, чем могу. Она ушла, и мне нужен человек присматривать за домом. То есть следить за кашрутом. Вам известно, как надо вести кошерный дом?

– Да, но…

– Мясо до́лжно вымачивать и солить. В моем доме мясное и молочное не готовятся на одной плите. Для кипячения молока у меня есть электрическая плитка. Кроме того, я найму служанку. Оставайтесь со мной, живите у меня. Шулхан-Арух[36] опубликован на английском, и вы можете изучить по нему все законы. Я и сам сделался отступником, вот почему меня постигли все эти кары, но отныне я намерен быть евреем в полном смысле слова. Все наши несчастья оттого, что мы отринули Бога.

– Мистер Калишер, вы говорите очень мудро и искренне, и я высоко ценю сказанное вами, однако я не могу измениться в одночасье. Так меня воспитали… Может, и не стоит говорить об этом, однако вы для меня – единственный близкий человек во всем Нью-Йорке. Мне очень нужны деньги, долларов триста или пятьсот. Когда-то у меня было немного драгоценностей, но Герц все продал.

– Зачем вам деньги? Чтобы уничтожить ребенка?

– Я больше не могу позволить себе впутаться в такую историю.

– Я не жадный, но на убийство человеческого существа денег не дам. Вы будто просите у меня топор, чтоб отрубить кому-то голову.

– Да, понимаю.

– Не сердитесь. Я многое готов для вас сделать. Я знаю вас и, хотя вы женщина современная, вижу в вас истинную дочь Израиля. Иные люди рождаются с чистой душой и…

– Можно ли так говорить? Я бросила мужа и двоих детей ради собственных удовольствий. Что может быть хуже?

– Он вас соблазнил. Герц обладает необычными силами. Как это говорят? Гипнотизмом. Он мог бы стать великим человеком, вождем среди евреев, но вложил все свои силы в грех. Без сомнения, сулил вам луну и звезды. Я знаком с ним уже сорок лет, даже больше, и знаю его силы. Он соблазнял и графинь. Разве вы могли устоять? Мой вам совет: вернитесь к Богу. Я прослежу, чтобы Герц с вами развелся. Зайти так далеко, заставить другого без нужды страдать – столь низко он еще не падал. На древнееврейском такого человека называют мумар л’теавон, отступник из страсти, не из стремления восстать против Бога. В глубине души он верующий, но кровь стирает все убеждения. Адский огонь бушует внутри его. Броня, одно вам скажу: если вы хотите идти праведной стезей, все мои двери для вас открыты. Я буду вам отцом, братом.

– Спасибо вам, спасибо. Господи, мне бы очень хотелось разделять ваши идеи, но у меня свои взгляды. Я тоже верую в Бога. Но откуда мне знать, чего Он хочет. С тех пор как Гитлер ополчился на мир, я совершенно сбита с толку. Как добрый Бог мог попустить такие страдания? Мне самой уже не хочется жить. И это чистая правда.

– Что вы такое говорите, Броня? Вы еще молоды. Ваши дети живы и с Божией помощью переживут всех Гитлеров, и Сталиных, и прочих злодеев. Им нужна мать.

– Какая же я мать? Если они живы, то ненавидят меня больше, чем нацистов.

– Не говорите так. У детей есть душа, и сколь бы малы и наивны они ни были, они понимают такие вещи, как любовь и страсть. Нынешние дети узнают об этом еще в колыбели. Броня, я не хочу держать вас у телефона, но повторю: все мои двери для вас открыты. Вы будете мне как сестра, как дочь. Я вам сочувствую. Ваше горе – мое горе.

– Что ж, спасибо вам, спасибо.

– Одно ваше слово – и…

– Благодарю вас. Вы добрый человек. Кто-то пришел, до свидания.

– До свидания, надеюсь, вы дадите о себе знать.

Последние слова Моррис Калишер прямо выкрикнул. Положил трубку и хлопнул в ладоши.

– Ох, они уничтожают мир.

2

После телефонного разговора с Броней Моррис Калишер принялся ходить по комнатам, внимательно их оглядывая, будто подозревал, что там кто-то прячется. Вчера, несмотря на ужасные ссоры с Минной, квартира еще дышала жизнью. Сегодня, хотя в окна долетал шум Бродвея, здесь царила тишина, словно из дома только что вынесли умершего.

«Что дальше? Что сделать в первую очередь? – подумал Моррис. – Да, помолиться. А после молитвы что?» Он знал, в холодильнике есть молоко, масло, сыр, яйца, может быть, даже копченый лосось и кошерная салями. Однако он не мог сидеть в столовой один, за столом, где изо дня в день трапезничал с Минной. Поблизости был молочный ресторан, но вдруг кто-нибудь увидит его за завтраком. Стыдно ведь, сразу станет ясно, что от него ушла жена.

Молиться в одиночестве тоже было неинтересно. Пойти в синагогу? Его синагога слишком далеко. К тому же в будний день там вряд ли достаточно народу. Это не Варшава и не Люблин. Разве только взять такси и поехать молиться куда-нибудь в Уильямсберг. «Ладно, помолюсь здесь», – решил Моррис.

Надел молитвенную шаль и филактерии, вздохнул. Намеревался подумать о сути своих слов, но верх взяли дурные мысли. Коль скоро Всевышний попустил, чтобы миллионы порядочных евреев очутились в гетто и концентрационных лагерях, то с какой стати Ему взыскивать милостью Морриса? Ведь последние тридцать лет подлинной его страстью было не иудейство, а деньги. Содеянное Минной мучило его больше, нежели судьба евреев. Он эгоист, поглощенный своими домами, акциями, антиквариатом, всевозможным материальным имуществом. Одно время можно было получить визы для польских евреев, только вот он, Моррис, оставил без внимания все, даже родственников. Так можно ли ему надеть филактерии на нечистую голову?

Моррис места себе не находил. Молился и бродил из одной комнаты в другую. Бормотал священные слова, а мысленно спорил с Герцем: «Что ты натворил, Хаймль? Неужто во всем Нью-Йорке не нашлось другой женщины, кроме моей Минны? Где твое чувство справедливости? Ты хоть понимаешь, сколько натворил бед? Возможно ли, что такой умный человек, как ты, одновременно настолько бесчувствен? Если да, то стоит ли негодовать против Гитлера, Сталина и других злодеев? Хаймль, ты об этом пожалеешь. Ты сам себя погубил. Я был готов много сделать для тебя в Америке. Я ведь только начинаю наживать здесь капитал».

Моррис остановился прочесть восемнадцать благословений и твердо решил не допускать в молитву чуждые мысли, но сам не понимал, что́ говорит.

– «Ты свят, и имя Твое свято, и святые ежедневно благословляют Тебя». Что ж, хорошо, мученики благословляют Тебя, но что Ты, Отец небесный, делаешь для мучеников? «Ты одаряешь человека разумом и научаешь смертного мудрости». Это правда? Где у Герца мудрость? И у Минны? – Каждая произнесенная фраза вызывала у Морриса сомнения. Что-то в нем противоречило молитвам, выводам, сделанным Советом Мудрецов. – Горе мне, я тоже становлюсь еретиком!

Со словами «Мы согрешили» и «Мы провинились» Моррис ударил себя в грудь. Он зажмурил глаза, чтобы отделить себя от внешнего мира. Кланяясь в знак благодарности, он все время ненароком ударялся лбом о стену. Тряхнул головой. «Что ж, они уже совсем погубили меня!»

После молитвы Моррис пошел искать ресторан, где можно позавтракать, но есть ему не хотелось. Он шагал по Бродвею. Голуби суетились в конском навозе. День будет жаркий.

Моррис планировал встретиться с несколькими деловыми партнерами, на мази был десяток сделок, но какой смысл зарабатывать еще больше денег? Как и когда он их потратит?

Неожиданно он вспомнил о дочери. Чем она – Фейга, или Фаня, – занята в той гостинице, где поселилась? Поскольку мачехи больше нет, может быть, она вернется к отцу? Моррис остановил такси и велел ехать в ту гостиницу, которая располагалась неподалеку от Таймс-сквер, – огромное здание в тридцать с лишним этажей.

Утром район театров выглядел совершенно иначе, нежели вечером, когда на тротуарах кишел народ, а мостовые полнились автомобилями. Сейчас почти все магазины и рестораны были закрыты. Прохожие шагали будто в полусне. Горевшие кое-где неоновые вывески поблекли на солнце. Моррис вспомнил изречение из Гемары: «Что есть свеча в сравнении с Солнцем?»

Утро стерло всю суетность и иллюзорность, все мнимые страсти, весь пантеон насмешек, непристойностей и ложных надежд, каким предаются нынешние люди. Моррис даже услышал щебет птиц, свивших гнезда в гуще бродвейской лихорадки.

Такси подъехало к гостинице. Моррис вошел в холл и по внутреннему телефону позвонил дочери. Долго слушал гудки, потом ответил сонный голос, хриплый, резкий и Моррису незнакомый:

– Алло?

– Фанеле, это я, твой отец.

Некоторое время царило молчание, потом голос с упреком спросил:

– Почему ты звонишь в такую рань?

– Фанеле, кое-что случилось. Твоя мачеха оставила меня. Мне надо поговорить с тобой.

– Куда она ушла?

– Сбежала с Герцем Минскером.

Фаня что-то буркнула и зевнула.

– Хороши у тебя друзья! Я всегда говорила, паразит он паршивый.

– Да, таков он и есть. Можно подняться к тебе?

– Нет, папа, нельзя.

– Почему? Я не стану тебе мешать.

– Папа, не сейчас.

– Когда же?

– Позднее. Завтра.

– Дочка, мне необходимо поговорить с тобой! Я всю ночь не спал. Я вправду совершенно разбит.

– Почему это? Найдешь другую. Я вчера поздно вернулась. И не могу сейчас встречаться с тобой.

– Почему? Поспишь позднее. Я хочу, чтобы ты вернулась ко мне.

– Ни в коем случае. В общем, позвони мне сегодня вечером. Пока.

И Фаня положила трубку.

«Наверно, она не одна. У нее там мужчина», – сказал себе Моррис. Вот что в наши дни получается из дочерей. Блудницы, позорящие своих предков на небесах. За одно поколение они разрушают то, что десятки поколений создавали с помощью Торы, молитв, добродетели и самопожертвования. Они все оскверняют. Все попирают. Уничтожают еврейские души, как Гитлер уничтожает еврейскую плоть. Швыряют Тору в навозную кучу.

Душевная боль и стыд захлестнули Морриса. Ради этого он работал и изнурял мозги – чтобы оставить свои миллионы на разврат? Не станет он ей звонить. И денег больше посылать не станет. Раз она блудница, так пусть и живет блудом. И сыну в Швейцарию он больше денег не пошлет. Они отступники с вероломством в сердцах. Вся гитлеровская катастрофа значит для них меньше, чем прошлогодний снег. Пока они сами в стороне, можно истребить весь народ Израиля.

Он чувствовал во рту тошнотную горечь. Хотел было закурить сигару, но даже охота курить пропала. Достал платок, сплюнул в него. «Боже Всемогущий, если Ты не можешь послать Мессию, истреби весь мир».

Моррис вышел из гостиницы, глянул направо и налево. Куда теперь? В Дом молитвы? В какой Дом молитвы? Какой? Во всем Нью-Йорке нет святого места, где еврей вроде него мог бы вникнуть в текст Гемары. Как только его приметят, сразу начнут клянчить деньги. Здешние ортодоксы не менее алчны, чем еретики. Им всем нужны только чеки.

В этот миг он вспомнил об Аароне Дейхесе, художнике и раскаявшемся, и с удивлением подумал: «Как же я мог забыть о нем?»

Моррис подозвал такси. Адрес Аарона Дейхеса он не помнил, но велел шоферу ехать в центр, а сам выудил из кармана записную книжку. Аарон Дейхес жил где-то в Гринвич-Виллидж. «Только бы он был дома! – упрашивал Моррис силы, которым понятна любая мысль, любая неприятность, любое обещание. – Я усыновлю его! – решил Моррис. – Дам ему все, в чем он нуждается, и даже больше. Подобно Иссахару и Завулону, мы вместе вернемся к Богу».

Чем ближе к центру, тем громче шумел город. Большущие грузовики едва не блокировали улицу. Работники толкали стойки с одеждой. Район магазинов женского платья уже готовился к зимнему сезону. Пахло асфальтом, нефтью и бензином. Пальто, костюмы, жакеты и всякие уцененные товары разных цветов мелькали перед глазами Морриса.

За стенами огромных зданий гудели станки. Дальше толпы женщин осаждали универсальные магазины, которые вот-вот распахнут двери. На их лицах читалась алчность, безумная страсть завладеть бесполезными предметами.

Полицейские пытались регулировать движение, но легковушки и грузовики застревали в толчее. Гудели клаксоны. Водители кричали и бранились. Из решеток водостоков разило тошнотворной вонью.

Среди неразберихи метались голуби, невинные жертвы обезумевшей цивилизации. «Как долго они тут выдержат? Их же убьют, истребят, – размышлял Моррис. – Надо поскорее убраться отсюда, пока есть время. Даже могилы будут перевернуты».

Улица в Гринвич-Виллидж была настолько узкая, что таксист едва сумел туда заехать. Вокруг какие-то полуголые люди, одни бородатые, другие длинноволосые, третьи с наколками на плечах и груди. Девушки – босые, в брюках, с мужской стрижкой, с сигаретами в зубах. Глаза у всех оцепенелые, как после катастрофы. «Они страдают, страдают, – твердил себе Моррис. – Ни пьянство, ни разврат не помогают. Вон какой-то мужчина сидит в дверях, смотрит в книгу. Интересно, что он читает? Что там написано? Что в небесах ярмарка?»

Расплатившись с таксистом, Моррис по узкой лестнице поднялся к Аарону Дейхесу. Двери квартир стояли настежь, пронзительным голосом орал попугай. Девушка монотонно напевала песню, полную жалоб Творцу, укоров и обид. Тяжелый запах пота, скипидара и еще чего-то сырого, горячего и затхлого заливал все вокруг.

Аарон Дейхес жил на самом верху. «Случись пожар, этот дом вмиг сгорит дотла, никто даже до двери или окна не успеет добраться, – подумал Моррис. – Я вытащу его из этой ловушки».

Моррис постучал, но никто не ответил. Он толкнул дверь и вошел в большое помещение, служившее разом и мастерской, и спальней, и кухней. Потолочное окно все в пятнах сажи и голубиного помета. Вдоль стен расставлены штабеля высохших холстов, недоделанные подрамники и мольберты. На столе вперемежку с пересохшими палитрами валялись ножи, ложки, книги, письма, мотки проволоки, карандаши. Возле дивана с мятой подушкой и грязной простыней стоял Аарон Дейхес в молитвенной шали и филактериях. Он молился.

Моррис замер в изумлении. На него вновь нахлынуло чувство симпатии к этому большому художнику, который оставил искусство и искал в жизни подлинный смысл.

«Отныне мы будем как Давид и Ионафан! – мысленно воскликнул Моррис. – Он будет мне сыном, братом, учителем».

Аарон взглянул на Морриса, но, видимо, был не способен сказать ни слова. Всего-навсего шевельнул губами. Только теперь Моррис заметил, что Аарон Дейхес отпустил бороду. Она была жиденькая, наполовину белокурая, наполовину седая.

Моррис прошелся по комнате. Аарон Дейхес снял со стен все свои картины, там остались только их контуры. Наверно, выбросил все. Моррис Калишер сознавал, что Аарон Дейхес правильно трактует закон, воспрещающий писать людей и животных, но такое небрежение к таланту тем не менее его встревожило. В конце концов, никто не станет поклоняться полотнам Аарона Дейхеса как идолам. А он был великим талантом. Но, обратившись к Богу, на компромиссы идти нельзя…

Вот в чем беда Морриса. Он, как говорят сведущие люди, хотел дома быть иудеем, а на улице – еретиком. «Не стану я больше брить бороду! Отращу пейсы. “И нельзя вам ходить средь их изваяний”. Я закончу дни мои с Торой, молитвой и добрыми делами».

Аарон Дейхес начал произносить восемнадцать благословений.

Моррис хлопнул в ладоши.

– Никогда я не оставлю его.

3

В ресторан Аарон Дейхес идти не захотел. Показал Моррису, что в холодильнике у него есть хлеб и бутылка молока. Словом, вдобавок к соблюдению законов кашрута и всех прочих законов Аарон Дейхес был вегетарианцем.

– Я всегда хотел быть вегетарианцем, – сказал он Моррису. – Можно ли приравнять милость Божию к убийству? Нельзя убивать, а потом просить сочувствия Всевышнего.

– Тора заповедует убивать животных.

– Тора заповедала также живую жертву и козлов отпущения. Почему надо соблюдать лишь общепринятое?

– Величайшие праведники ели мясо. Произнося благословение над пищей, возвышаешь душу, что переселилась в нее.

– Не знаю, Моррис, мое иудейство не такое, как ваше.

– А какое ваше иудейство?

– Лучше не говорить.

– Какое оно? Разве существует два вида иудейства?

Аарон Дейхес потер лоб. Нахмурился, словно говоря: как мне объяснить ему? Потеребил едва отросшую бородку и, помедлив, сказал:

– Моя вера иная.

– Какая же?

– Моррис, я много лет размышлял об этом. Лежал ночами без сна и размышлял. И пришел к некоторым странным умозаключениям. Может, вам покажется, что я сошел с ума или что я упрямый еретик, но таков уж мой подход.

– Каков же ваш подход? Вы молитесь, а значит, вы идеальный еврей.

– Я верую во всемогущество, однако не вполне в нем уверен. Одно дело – создать небо и землю и совсем другое – быть всеведущим. Тора ничего не говорит о всемогуществе Бога. Эта концепция идет от Средневековья, от диалектиков. Они были правы – всемогущая сила должна быть способна к самоубийству. Должна быть способна сделать случившееся неслучившимся. И почему Всемогущий должен попускать страдание? Если нечто может все, оно не должно становиться великим за счет чужого мучения.

Я полагаю, все они ограниченны, от последнего ангела до Самого Бога. Погодите, не перебивайте меня! Монотеизм все же целиком нуждается в пересмотре. Ведь что означает вот это: «Господь велик паче всех богов»? И что псалмопевец имеет в виду в псалме: «Бог стал в сонме богов»? Древние верили, что Иегова величайший из богов, но не единственный. Противоречия, безусловно, есть – они ведь были человеками с человеческими концепциями. По-моему, богов много. Бог иудеев – Бог праведный, но слабый. Другие боги – антисемиты или просто злые. Спокойно, Моррис, в Псалтири ясно сказано: «Бог стал в сонме богов; среди богов произнес суд. Доколе будете вы судить неправедно?»

Кто таков сатана, если не бог? И кто таковы Самаэль и Асмодей[37]? Еврейский Бог, возможно, одержит когда-нибудь полную победу, но сейчас Он слабый Бог, угнетенный. Сидит где-то в небесном гетто, с желтой повязкой. У него есть ученики на Земле, а может быть, и на других планетах – я имею в виду евреев, – однако он мало чем способен им помочь. Он дал им Тору, но Его законы и законы других богов не сочетаются. Он хочет созидать, они – разрушать. Он философ, социальный мыслитель, поборник любви, тогда как они – генералы, стратеги, эксплуататоры. Они ведут вечные войны.

– Наш Бог тоже воитель, – сказал Моррис.

– Только когда у Него уже нет выбора.

– Реб Аарон, подобные мысли, верно, хороши для вас, но не для меня, – сказал Моррис. – Я простой человек. И должен следовать Торе, а не стремиться вникнуть «в то, что вверху, и в то, что внизу».

– Нельзя всецело верить тому, что писали Книжники. Они были людьми. Создавали собственные гипотезы.

– Тогда почему же вы надеваете филактерии?

– Ну, это – знак, что я на стороне Бога Израиля. Ему нужны последователи. Он не может Сам нести справедливость.

– «Сокрытое принадлежит Господу, Богу нашему, а открытое нам и сынам нашим», – процитировал Тору Моррис. – Вы художник, а у художников свои причуды. Взять хотя бы Герца Минскера. У него миллион теорий, но это не мешает ему завести шашни с женой лучшего друга.

Аарон Дейхес перестал жевать.

– С чьей женой?

– С моей.

– Минна с ним?

– Сбежала с ним прошлой ночью. Потому я и здесь.

Лицо Аарона Дейхеса исказилось, будто кусок застрял у него в горле.

– Он проповедовал идолопоклонство. Всегда твердил, что евреям надо вернуться к Молоху, Ваалу и Ашторет.

– Уж чего он только не говорил! Глубокий мыслитель, но в голове сумбур. Он ни на что больше не способен. Я делал для него все, что мог, и вот как он мне отплатил. Я тут подумал, что вы, реб Аарон, хотите стать истинным иудеем. Но все эти попытки кончатся ничем. Вам бы лучше вернуться к живописи. Искусство есть искусство.

– Искусство есть идолопоклонство. Боги, судящие неправедно, суть художники, артисты. Где сейчас немецкие художники? Почему они молчат? А как насчет артистов в других странах? Они так и будут писать картины и кропать стихи, пусть даже все человечество погибнет. Что делали в Содоме? Наверно, тоже продолжали писать картины, ваять скульптуры и писать книги.

– Реб Аарон, вы говорите как человек интеллигентный, но нельзя отходить от источника, а источник – это Тора, Гемара, Шулхан-Арух. Без веры в единого Бога иудейства быть не может. Я пришел сюда не без причины. Провел ужасную ночь, да не случись такого с вами. Я думал, не дай бог, настал мой конец. Я потерял все – жену, детей. Они ни гроша не стоят. Портят свое наследие. И вдруг я подумал о вас. Мне хочется что-нибудь для вас сделать. Помочь всем, чем могу. Коль скоро вы желаете быть иудеем и надеваете филактерии, давайте будем истинными иудеями без всякой софистики, без всякой философии. Я намерен учредить ешиву и хочу, чтобы вы помогли мне. Может быть, зря я так говорю, но я думаю завещать вам большую долю моего состояния. Не желаю, чтобы обманщики разбазарили его.

Аарон Дейхес прикусил губу.

– Я ненамного моложе вас. Вы наверняка переживете меня.

– Отчего вы так говорите? Вы человек молодой.

– Не столь уж и молодой. Я наделал трагических ошибок. Прежде я не говорил об этом, но мой сын – нацист. Мать поклялась перед судом, что он не мой сын, только вот это ложь. Он похож на меня и на мою мать, да почиет она с миром. Вероятно, она сказала так, чтобы спасти себя и его. Но что знает мальчик? Наверно, хороводится с гитлеровскими хулиганами да распевает «Хорста Весселя». А может, служит в армии, истребляет польских евреев.

– Это не ваша вина, реб Аарон.

– А чья же? Я сбежал от евреев, хотел быть европейцем. Меня привлекали сильные. Теперь я вернулся к иудейству, но не могу обрести прежнюю веру, что каждое слово Шулхан-Арух – абсолютная истина. Я сформулировал собственное иудейство. Чем я помогу вам с ешивой? Такому, как я, надо жить в одиночестве.

– Как долго можно жить в одиночестве?

– Пока не умрешь.

– Не дело это. Вы большой художник. И лучшие годы у вас еще впереди. У иудеев нет монахов. Тора есть «Тора жизни, чтобы жить с нею, а не умирать». Так гласит Гемара. Вам нужно жениться и вернуться к работе. Закон, конечно, запрещает вырезать образы, но нынешнее идолопоклонство не таково, как в старину. Нынешнее идолопоклонство состоит из идей – фашизма, коммунизма и прочих подобных безумств. Резные херувимы были и в Святом Храме.

– Да, но что-то во мне иссякло. Я утратил все амбиции. Чтобы создавать искусство, нужно сохранить иллюзии. Моих бывших коллег по-прежнему вдохновляют ревю, картинка в газете, деньги. А я полностью избавился от подобных желаний. Эта вот комната прекрасно мне подходит. Я не променяю ее на дворец. Дважды в день я ем картошку с молоком, или овсянку с молоком, или хлеб с оливковым маслом. Скажи я вам, каковы мои расходы, вы бы не поверили.

– Вы еще не старик. Неужели вам не нужна женщина?

Аарон Дейхес покраснел, затем резко побледнел.

– Временами. Но не слишком часто. Какая женщина захочет разделить мою жизнь? И что я ей скажу? Сижу здесь один и вполне доволен, что никому не причиняю вреда. Женщина хочет детей, а я не желаю множить поколения. Они вырастают чуждыми своего наследия. Даже не пытаются понять, почему Гитлер их презирает. Для многих из них Сталин – достославный вождь. А я пройду по жизни своим путем – так или иначе.

– Вы глубоко меня разочаровали, ох как глубоко. Я и сам сломленный человек. Ведь уже привык к Минне. Вам нужен кто-то, кто будет вас ждать дома. Я хочу вернуться к еврейству, но и от него слишком отдалился. Не могу целый день сидеть над священной книгой.

– Вы разведетесь с Минной и женитесь снова.

– На ком? Я думал уехать в Эрец-Исраэль, но возможно ли это сейчас? Гитлер и на них вострит когти. Хочет вырвать все с корнем. Что мне сделать для вас, реб Аарон?

– Благодарю вас. Ничего. Совершенно ничего.

– Тут есть комитет по спасению евреев, но я не знаю, что они делают с деньгами. Кто-то говорил мне, что… нет, лучше не стану повторять. Они солидные люди, только целиком и полностью ориентированы на деньги. И в Америке их потребности невероятно возросли. Это партия, такая же, как любая другая. У них есть бюджет, и он постоянно растет. Приходишь в этакую организацию и видишь девиц с накрашенными красными ногтями, курящих сигареты и печатающих на машинке. Все это нужно, однако ж ничуть не похоже на давнюю благотворительность или на вспомоществование заключенным. Сама контора требует огромных расходов, а на нуждающихся денег не остается. Вот такова Америка.

– Таков весь мир. Да и на небесах, возможно, обстоит так же, – сказал Аарон Дейхес. – Там своя бюрократия. В Гемаре сказано, что каждая травинка имеет своего ангела. Каждый ангел облечен своей особой ответственностью. Каббала постоянно твердит об этом. У Гитлера есть ангел-хранитель, и у Сталина тоже. Борьба за существование идет не только здесь, внизу, но и в других мирах. Гемара упоминает также о борьбе Иакова с ангелом Исава.

Моррис Калишер потер щетину на подбородке.

– И где тут справедливость?

4

Уже занимался рассвет, когда Герц Минскер наконец уснул. Все осталось позади: неистовые речи, сумасбродные посулы, торжественные обеты. Матрас был провалившийся, с торчащими пружинами и ямой посредине. Гостиничный номер провонял краской и инсектицидом от клопов. Минна еще что-то бормотала, но Герц не слушал. Спиной он чувствовал ее влажную грудь. Хотел попросить ее отодвинуться и понимал, что это невозможно.

Герц заснул, и сны накинулись на него как саранча. Разбудил его хриплый рев грузовика. Вибрировал внутри, дребезжал, будто в смертных муках. Солнце уже встало, бросая пятна на стену, на обшарпанное кресло с вытертой обивкой, на дешевый диван. Окно выходило на пожарную лестницу. Минна застонала во сне. В ванной капал кран. Герц снова закрыл глаза.

Он опять задремал, и ему снилось, что он пишет эссе: «Если бы человек знал, что бессмертен, он бы не следил за своим здоровьем, и природе пришлось бы слишком часто заменять тела. К животным природа была щедрее, потому что их мозг менее сложен, нежели человеческий. Чем сложнее нервная система, тем скупее природа, и скупость ее есть страх смерти. Самоубийцам понятен этот обман природы. Ее леность, ее стремление к массовому производству. Природа – транжира и денди, который выбрасывает костюм, едва на нем появляется пятнышко или отрывается пуговица. Ипохондрик – скряга, который…» Герц хотел писать дальше, но в автоматической ручке кончились чернила. Лист бумаги был сплошь в помарках. Ручка гнулась, как резина. «Саботаж, чистый саботаж, – сказал во сне Герц. – Всемирный Портной не желает видеть Свои стежки. Затевает войну против меня. Я слишком отчетливо вижу его разгильдяйство. Мне остается одно – бежать в Америку».

Проснулся Герц смеясь: какое отношение шмита, субботний год[38], имеет к горе Синай? Как поможет Америка? Гемара права: «Нет снов без нелепостей». Немного погодя Герц забыл весь сон. Остался лишь образ листа бумаги, испещренного помарками.

«Который час?» – подумал он. Посмотрел на наручные часы – без десяти пять. Минна похрапывала. Нью-Йорк уже пробуждался. Лязгали и грохотали мусорные баки, кричал мусорщик. «Вчерашний день – мусор, – сказал себе Герц. – Где-то во Вселенной есть мусорная куча, куда свалены все вчерашние дни».

Ему не хотелось ни засыпать, ни вставать в такую рань. Ладонями он скользнул по телу Минны, словно мясник, оглаживающий быка на предмет жира. Минна ненадолго перестала храпеть, сонно прислушиваясь к тому, что он делает. Потом опять крепко уснула.

«Люди не спят, а только притворяются, – подумал Герц. – Вроде как под гипнозом».

Он вспомнил о своих рукописях. Надо вернуться домой и забрать вещи. И с Броней надо поговорить. Но что он ей скажет? Содеянному нет оправдания. С любой точки зрения Герц – негодяй. «Ладно, надо вздремнуть, – решил он. Закрыл глаза и неожиданно подумал: – А вдруг можно и умереть притворно? Якобы живешь и якобы умираешь. Якобы любишь. Все творение, похоже, не более чем игра – пузырь, надутый ребенком-гигантом, готовый лопнуть через несколько миллиардов лет, которые для Него, для Небесного Джокера, всего лишь считаные секунды. Весь космос состоит из таких мыльных пузырей».

Когда Герц опять проснулся, Минна плескалась в ванной. В кишечнике боль и вообще какой-то дискомфорт, либо от газов, либо на нервной почве. В пять утра он чувствовал себя свежим и полным жизненных соков, теперь же голова болела, колени дрожали. Он потянулся и зевнул.

Куда идти? Куда бежать? Что с собой делать? Возможно ли, что отныне ему придется все свои дни и годы проводить с Минной? Что ему с ней делать? О чем говорить? «Я угодил в ловушку. Хуже любой тюрьмы. Брошу ее, пусть бьется головой об стену». Ему казалось, что старый друг Моррис Калишер коварно подсунул ему жену, от которой сам хотел избавиться.

Герц сел, кивнул головой, словно соглашаясь с какой-то давней истиной. Одно дело – прийти в дом Морриса Калишера, когда тот был в отлучке, закусить, выпить с Минной рюмку хереса или коньяка, а затем на часок-другой отправиться с нею в постель. И совсем другое – быть ее мужем, поддерживать ее, слушать ее истории и претензии, замечать, как она следит за тобой, словно за вором.

– Это не для меня, нет, не для меня! – сказал Герц вслух, хотя в ванной лилась вода.

Чем дольше будет так продолжаться, тем хуже для всех, кто в этом участвует. Он должен действовать быстро и решительно. Должен немедля уйти отсюда, исчезнуть. Но куда? И как? У него, конечно, есть двадцать долларов, но это и весь его капитал. Он просто обречен на голодную смерть. В других городах нет кафетериев, где на столах найдешь миндальные пирожные. Как только покинет Нью-Йорк, он гол как сокол. Вернуться к Броне? Но она без работы и ничем ему не поможет. К тому же наверняка вне себя от злости.

Герц напомнил себе о Мирьям, о «духе». Она хотя бы не так болтлива, как Минна. Довольно образованная, не такая неотесанная. Но у нее нет ни гроша. Зарабатывает на жизнь как помощница зубного техника, которому ее рекомендовала Бесси.

Герц улыбнулся. Опытные обманщики липнут к богатым женщинам и тянут из них деньги. Но Герц даже этого не умел. Он был жиголо-филантроп, бескорыстный альфонс.

Минна открыла дверь ванной:

– Ты не спишь? Почему сидишь здесь, словно раздаешь благословения?

– Ничего я не благословляю. Я не коэн[39].

– А кто тогда – левит[40]?

– Неверный.

– У тебя даже бритвенных принадлежностей нет, – сказала Минна. – Как получается, что мужчина уходит из дома без бритвы?

Герц сочувственно посмотрел на нее:

– Когда уходил из дома, я не знал, что ты уйдешь от мужа.

– Не говори таким жалобным тоном. Если не хочешь быть со мной, можешь вернуться к Броне. Ночью ты вроде как умирал от страсти ко мне, но к утру, кажется, успел остыть.

Ее манера говорить – «бойкая», как выражался Герц, и привлекавшая его, когда он тайно навещал ее без ведома Морриса, – сейчас вызывала у него неприязнь. При всей невежественности, особенно учитывая, что она писательница, на идише у Минны был богатый лексикон. Она происходила из многих поколений хасидов. Часто вставляла в свои реплики древнееврейские слова, а порой и какую-нибудь неточную цитату из Гемары. Священные книги она в юности читала на идише. Слушала речи и подмечала выражения авторов, писавших на идише. И в моменты страсти становилась этаким ученым.

Герц обычно шутил, что Минна одержима диббуком Сары. И порой называл ее Людмирской девой[41]. Хотя и изменила Моррису и нарушила Десять заповедей, она постоянно твердила «с Божией помощью», «не богохульствуя», «с помощью Всевышнего». А прежде чем пренебрежительно отозваться о ком-либо, непременно говорила «да простит меня Бог» или «при всем уважении».

Иной раз, изрыгнув очередную гадость, она шлепала себя по губам и говорила: «Угомонись, рот!» Она постоянно оправдывала свои грехи, ссылаясь на таких праведников, как Иаков, Иуда, Моисей, Давид и Соломон, которые тоже не сдерживали эмоций. Сравнивала себя с Вирсавией, Авигеей, Иаилью, царицей Есфирью. Разве где-то не упомянуто, что блудница Раав раскаялась? Разве Эстерке, еврейская дева, не отдалась польскому королю Казимиру, чтобы вступиться за евреев? Несколько раз Герц видел, как Минна благословляла свечи накануне Шаббата или перед праздниками. Набрасывала на волосы шелковый платок, прикрывала пальцами глаза, как ее мать и бабушка, и шептала молитву.

Но она бывала и вульгарной. Говорила на ужасном английском. Красила волосы и делала неуклюжую прическу. В одежде выказывала недостаток вкуса. Совершенно не умела пользоваться ножом и вилкой. Сколько раз он водил ее в ресторан, и она неизменно отправляла тарелки обратно на кухню, будто только что явилась из Кэтскиллской глухомани. Бранила официантов и ходила на кухню раздавать советы поварам. Коверкала имена, искажала факты, путала даты, высказывала смехотворные суждения о литературе, театре, политике. Однажды объявила в компании: «Карл Маркс жил тысячу лет назад, но не будь его, рабочий класс бы погиб».

А когда Герц позднее обронил, что она приводит его в замешательство, Минна ответила: «Тсс, дитя. Успокойся. Я испеку тебе блинчики, какие пекла твоя мать».

Сейчас Минна вышла из ванной, а Герц встал с постели. Кости болели из-за скверного матраса, и он попытался выпрямиться и расправить плечи. За ночь отросла щетина с сильной проседью. Да, если не бриться, то борода у него будет совсем седая. Дед Герца, старший пильзенский ребе, в его годы уже выглядел стариком. Что ж, нынешний мужчина вконец сбился с панталыку, и физически, и духовно.

Когда Минна вернулась после ванны, Герц сказал:

– Мне надо съездить домой за вещами.

– За какими вещами? Я куплю тебе купальный халат и бритвенный прибор.

– У меня там рукописи.

– Ну-ну, поезжай. Если там у тебя дом, ты скорей всего там и останешься. Как насчет твоего «духа»? Она наверняка откроется тебе сегодня или завтра. Мне тоже надо домой. Я даже ключи от сейфа там оставила. Боюсь увидеть этого человека. Боюсь его, – сказала Минна, другим тоном. – Он так на меня смотрит, что просто мороз по коже дерет. Герц, я надолго не задержусь! – вскричала она. – Скоро ты от меня избавишься!

– Что ты городишь? Ты всех переживешь.

– Нет, Герц. Мне в жизни досталось много ударов, но я как-то с ними справлялась. Однако этот удар меня доконает. Герц, я не хочу, чтобы меня похоронили в Нью-Йорке. Под могилами проходит подземка. Даже смерть здесь – сущее издевательство. Обещай, что кремируешь меня. Я не хочу, чтобы мое тело ели черви.

– Для этого пока не пришло время.

– Когда ты вернешься? К часу дня нам надо выписаться отсюда. Иначе придется платить еще за сутки. Я не могу оставаться здесь с клопами.

– И куда же ты пойдешь?

– Езжай за своими рукописями. А я тем временем подыщу нам надежное место.

5

«Странно, но все как было», – сказала себе Минна. Внешне ничего не изменилось. Бродвей выглядел в точности как вчера и позавчера. Швейцар поздоровался с нею, хотя и казался слегка озадаченным. Он не помнил, чтобы она сегодня выходила из дома.

Боже милостивый, какой богатой и комфортабельной казалась ее квартира после обшарпанного гостиничного номера на Западной Сорок Третьей улице! Минна едва не расплакалась. Ведь сама не знала, как хорошо жила. Платок, забытый Герцем в ее кровати, все испортил.

Она шла по просторной квартире. Заглянула на кухню, открыла холодильник. Все как обычно. Зашла в Моррисов кабинет, в святая святых, как он говорил. Постель по-прежнему на диване, где он провел ночь.

«Надо забрать сегодня все, что смогу!» – сказала себе Минна. Бо́льшую часть драгоценностей она держала в депозитном сейфе, и ключ хранился у нее, но кое-что лежало в ящике ночного столика. У них с Моррисом был в банке общий счет, однако Моррис никогда не держал там больше нескольких сотен долларов. Что еще можно взять? Бесчисленные безделушки, только ведь все не унести, определенно не унести, в такую жару. И вообще, нет смысла забирать вещи без ведома Морриса. Иначе он только сильнее рассвирепеет. Если она хочет достичь с ним полюбовного соглашения, то надо его умаслить. Моррис говорил, что оставит ей половину своего состояния, но теперь безусловно изменит завещание.

– Что ж, я положила голову на плаху! – пробормотала Минна. – Я именно такова, как он говорит, – блудница, стерва, мерзавка. Люди вроде меня обречены на безвестную могилу.

Минна закурила сигарету. Села на диван в гостиной, сняла туфли. Она позавтракала с Герцем в кафетерии, но кофе там был ужасный. «Может, сварить свежего кофейку?» – подумала она. Ее не оставляло странное ощущение, будто все, что она возьмет здесь, будет воровством.

Минна собралась пойти на кухню, но тут зазвонил телефон. «Кто бы это мог быть? Он?» Она подумала о Моррисе, но звонил, оказывается, Крымский.

– Минна, не бросай трубку, – сказал он. – Мне надо поговорить с тобой.

– Чего тебе нужно?

– Минна, надеюсь, недоразумение между нами улажено. Ты обвиняла меня несправедливо. Если я чем-то тебя обидел, то…

– Не надо клятв. На сей раз ты невиновен, – перебила Минна.

– Из-за тебя я всю ночь глаз не сомкнул. Не знал, что ты умеешь так браниться. Прямо как рыночная торговка.

– Крымскеле, ты все это заслужил, и даже больше. Если не на сей раз, то раньше. С моей стороны ничего не изменится.

– У тебя есть любовник?

– Не твое дело.

– Верно, какая разница? По мне, так имей хоть десяток. Минна, я попал в ужасную передрягу. Буквально в капкан. Если я сию же минуту не достану денег, мне остается только наложить на себя руки. Я задолжал гостинице, у меня нет ни гроша, если я сегодня не оплачу счет, меня вышвырнут на улицу. Пепи…

– Что – Пепи? Ты хочешь, чтобы я выручала твоих шлюх?

– Не надо тебе никого выручать. Все, о чем я прошу, помоги мне продать картину твоему мужу.

Минна не то рассмеялась, не то шмыгнула носом:

– У меня нет больше мужа.

– О-о, вот как. Ну что же…

– Все рассыпается. Я взяла пример с тебя и оказалась как будто бы хорошей ученицей. Все сделала сама. Будь доволен. Я к тебе за милостью не приду.

– Да я бы что угодно для тебя сделал. Что случилось? Он застал тебя на месте преступления?

– На месте – не на месте. Все едино.

Крымский помолчал.

– Миннеле, я заработаю в Америке денег, и больше, чем ты можешь себе представить. Я привез с собой сокровища. Шагала, Сутина, чего только нет. Не удивляйся услышать однажды, что я миллионер, но сию минуту у меня на шее удавка.

– Люди вроде нас всегда живут с удавкой на шее. Все так или иначе кончается виселицей.

– Что ты такое говоришь? С Божией помощью я выберусь из этой заварухи. В конце концов, я никого не убил.

– За воровство тоже наказывают.

– А что я украл? Минна, я говорю с тобой как с близким человеком. Мы не можем вычеркнуть все, что было между нами. Мы провели вместе лучшие годы. И были друг другу ближе некуда. И вообще, что я такого сделал? То же, что и ты.

– Ты выдаешь подделки за оригиналы. Это воровство.

– Это не подделки. Тут подделывать незачем. Все эти художники сами себя копируют. Усвоят какой-нибудь прием и повторяют его снова и снова. В голове не укладывается, как публика этого не замечает. Надо бы издать закон, воспрещающий людям старше сорока писать картины, сочинять романы, заниматься скульптурой и выступать на сцене. Они пишут такое барахло, что сами не могут сказать, какая работа их, а какая нет. Но поскольку среди публики есть спрос, пусть и получает с моего благословения. У меня тут достаточно картин, чтобы удовлетворить пол-Америки, а будет еще больше. Лишь бы война кончилась. Пепи…

– Опять Пепи? Что это за Пепи такая? Почему ты не отправишь ее работать? Или, может, она способна зарабатывать, не работая, если ты понимаешь, о чем я.

– Давай обойдемся без оскорблений, ладно? Ее муж держал в Париже одну из крупнейших галерей. Если ты можешь влюбиться, то почему мне нельзя? Ради меня она бросила мужа-миллионера. Он ее обожает и не хочет давать развод. Не тебе, Минна, осуждать других. Раз мы не можем пожениться, приходится снимать в гостинице раздельные номера, а от этого расходы только растут.

– Сумасшедший! Никому в Америке неинтересно, с кем ты живешь.

– Мы туристы, а не американские граждане. Консул ждал от нас взятку, но у меня не было денег, и он чинил нам всяческие препятствия. Визы в Америку продаются как горячие пирожки. Были бы доллары.

– У твоей женщины нет денег?

– Муж все у нее отобрал.

– Вот и у меня ничего нет. Ты застал меня как раз тогда, когда семь моих тучных лет закончились. Поистине чудо, если я выйду из всего этого живой.

– Твой муж знаком с твоим любовником? – спросил Крымский.

Минна ответила не сразу:

– Зачем тебе знать? Хочешь написать обо мне в мемуарах?

– Я не пишу мемуары. Расскажи я все, что знаю, мир бы вверх дном перевернулся. И с какой стати писать? Я не писатель. Я просто хочу жить, сколько позволит здоровье. Мне даже могильная плита после смерти без надобности. По мне, так пусть бросят меня в океан или перемелют на эти… как их… хот-доги. Миннеле, я бы хотел познакомить тебя с Пепи. Она просто мечтает об этом. Мы часто говорим о тебе. Иногда она спрашивает, был ли у меня кто-нибудь вроде нее, и я честно отвечаю, что сравниться с ней можешь только ты. Такие разговоры лишь разжигают ее любопытство. Ты уже очень нам близка, больше, чем думаешь. Мне незачем расписывать тебе… Так, может, ты сумеешь мне помочь? Уверяю тебя, я все верну, как говорится, сторицей. Каков бы я ни был, я не дешевка.

– Крымский, у меня ничего нет.

– А заложить тебе нечего? Погоди! Не сердись! У меня есть план.

– Какой еще план? Я погибаю…

– Помирись с мужем.

– Что? Спасибо большое за прекрасный совет.

– Помирись с ним, не будь дурочкой. Если он по-настоящему тебя не застукал, отрицай все. В тот раз по телефону он говорил о тебе с огромным восторгом. Он явно очень тебя любит, а когда человек любит, все благочестие как ветром сдувает. Он все тебе простит. В Нью-Йорке мало таких женщин, как ты. Он всегда найдет раввина, который опять объявит все кошерным.

– Крымский, дорогой мой, полезных советов у меня предостаточно. Я люблю другого, не его. Может, ты не знаешь, что такое любовь, но я по-прежнему умею любить, такая вот я дура…

– Поздравляю. И кто же он, твой любовник? Может, он купит картину?

– У него нет своих денег.

– Тогда в чем дело? В твои годы пора бы не затевать подобные глупости. Что ты намерена делать?

– Что-нибудь да подвернется, если меня прежде не повесят.

– Ты хоть уверена, что этот малый тебя любит?

– С такими, как он, ни в чем нельзя быть уверенным.

– Кто он – писатель, поэт?

– Он великий человек. Может, слыхал – Герц Минскер.

На другом конце линии повисло молчание, и Минне почудился приглушенный смешок. Крымский закашлялся.

– Ты его знаешь? – спросила она.

– Так, немного.

– Он тебя не знает. Я говорила ему о тебе, но он сказал, что никогда тебя не встречал.

– Он не встречал? Он даже деньги у меня занимал. Торчал целыми днями в кафе. Каждый вечер занимал франк-другой у разных людей. Прости, Минна, не хочу огорчать тебя еще больше, но Герц Минскер – шнорер[42], шлимазл, человек, который ничего делать не желает. Говорят, он уже лет сорок работает над какой-то книгой, но даже первую главу пока не закончил. Больше сейчас ничего не скажу.

– Почему же, Крымскеле? Выкладывай все. Раз уж я до сих пор терпела удары, то и этот как-нибудь стерплю.

– Что я могу сказать? Я ему не враг, боже упаси, но променять богатого, солидного человека вроде Морриса Калишера на этого обманщика – ты просто с ума сошла.

– Почему ты называешь его обманщиком?

– А как прикажешь его называть? Человека, который вечно путался с всевозможными женщинами. Он и у них брал деньги. Фактически тем и жил. Я знаю одну художницу, чьи работы он продавал. Художница она была плохая, и он сплавлял ее работы за бесценок. Сидел в кафе «Дом» или в «Куполь» до самого закрытия. Минна, пока ты вовсе не лишилась рассудка, беги из его когтей. У него наверняка в Нью-Йорке еще десяток таких, как ты.

– Это все?

– Да, Минна. Остальное ты сама выяснишь. Богом клянусь, я тебе такого не желаю.

6

Верх глупости, конечно, но Минна согласилась одолжить Крымскому двести пятьдесят долларов. Возможно, потому, что незаслуженно винила его, оскорбляла и бранила. А может, потому, что Крымский обещал быть ей другом, познакомить ее с Пепи и даже взять компаньоном в свою галерею.

Из того, что Крымский рассказал о Герце Минскере, Минне было ясно, что зарабатывать на хлеб придется ей, хотя это она и так знала. В общем-то Крымский не сказал ничего, чего бы она уже не знала. Моррис тоже много чего рассказывал насчет поступков Герца, только Моррис делал это с любовью к Герцу и восхищением перед его эрудицией, ученостью и писательским талантом, тогда как Зигмунт Крымский даже и хорошие стороны Герца принижал.

Каждое слово, сказанное Крымским о Герце, было для Минны словно пощечина, однако когда Крымский принялся сетовать, что остался без денег в чужой стране и ему грозит арест или даже депортация, она пожалела его, а еще больше – женщину, которая из любви к Крымскому бросила мужа.

Разве Крымский не такой же обманщик, как Герц Минскер, а то и хуже, куда хуже? Разве Пепи – кто бы она ни была – не ступила на тот же опасный путь, что и Минна? Впрочем, какая разница, если у Минны будет на двести пятьдесят долларов больше или меньше? Судя по тому, как Крымский расписывал свою художественную коллекцию, он вполне может разбогатеть здесь, в Америке. Он предложил Минне подыскать ему помещение, чтобы выставить картины, а за это он сделает ее партнером с тридцатипроцентным участием.

Он упомянул художников, имена которых она встречала в газетах. Где-то в Америке у него были друзья, богатые родственники, всевозможные связи. Сам факт, что он в разгар войны добрался из Касабланки в Нью-Йорк, притом с женщиной и с картинами, доказывал, что он человек смекалистый и сумеет поставить себя здесь, в стране Колумба.

Минна собралась в банк на Бродвее неподалеку от Семьдесят Второй улицы, где у нее была депозитная ячейка, и она условилась с Крымским о встрече в кафетерии в нескольких кварталах оттуда. Глупо забирать прямо сейчас одежду и прочее имущество, ведь с Герцем она тоже уговорилась встретиться, в другом кафетерии. Минна прикинула, что в любом случае Моррис ее одежду не возьмет. Меха ее хранились на складе, в холодильнике.

Поэтому она упаковала в сумку лишь самое необходимое – несколько платьев, немного белья и драгоценности, которые держала в квартире.

Когда Минна с сумкой в руках уходила из дома, швейцар опять воззрился на нее с удивлением. Обычно они с Моррисом уезжали на лето с кучей багажа. Швейцар словно бы подмигнул ей, и Минна ответила дерзкой улыбкой.

Банк находился всего в нескольких кварталах. Хотя жизнь Минны пошатнулась, банк казался таким же солидным и прочным, как всегда. Она спустилась по лестнице в хранилище, вошла в огромную армированную сталью дверь, через которую не проникнет ни вор, ни медвежатник. Служитель знал Минну и вежливо поздоровался, поскольку всего несколько недель назад она сунула ему доллар. Он проводил ее к ячейке, и, открыв ее, она сама удивилась, сколько же там драгоценностей – перстни, браслеты, золотые цепочки, всевозможные булавки и броши. Была там и нитка жемчуга, оставшаяся у Морриса от первой жены и подаренная Минне.

Кроме того, в ячейке лежали документы Минны на гражданство, просроченный загранпаспорт, несколько золотых монет, коллекция серебряных долларов и банковская книжка на ее имя, где было пять с лишним тысяч долларов. В большом конверте хранились акции, которые до 1929-го стоили много тысяч долларов, да и сейчас по-прежнему кое-что стоили и приносили дивиденды.

«Двести пятьдесят долларов меня не разорят, – утешила себя Минна. – Иной раз полезно бросить собаке кость».

Минна отнесла ячейку в отдельную комнатку и стояла там на своих высоких каблуках, перебирая и пересчитывая украшения, перекладывая их и каждый раз обнаруживая новые, о которых совершенно забыла.

«Интересно, сколько все это стоит? – размышляла она. – Недостаточно, чтобы на это жить, однако наверняка хватит, чтобы не умереть с голоду». Минна достала карандаш, прикинула стоимость каждой драгоценности и прибавила к тому, что было у нее на счете.

Герц, конечно, никчемный, ненадежный гедонист, но Минна сделает из него человека. Герц Минскер – это вам не Зигмунт Крымский. Он ученый, образованный. Если дать ему годик спокойно поработать, он прославится на весь мир. Минна оградит его от всего, что ему мешает. Запрет в комнате с рукописями, даже к телефону не подпустит.

В сердце снова и снова возникала острая боль. Слова Крымского ранили Минну, но, пожалуй, так даже лучше. Она не станет питать иллюзий, будет готова к худшему.

Тем не менее она уже выписывала Крымскому чек.

«Безумие, чистейшее безумие, – думала она, – но как говорил папа? “Отпускай хлеб твой по водам”». Минна удивилась, что помнит это выражение. Вот уж никогда не угадаешь.

Когда Минна вышла из банка, на часах было двадцать минут второго. Она договорилась встретиться с Герцем в кафетерии поблизости от библиотеки на Сорок Второй улице, но сообразила, что Герца там пока нет. Он ведь хотел съездить домой за рукописями. Броня наверняка будет рыдать у него на плече. А что, если она убедит его остаться с нею? Люди вроде Герца на все способны. Ответственности-то ни на грош. Что Минне тогда делать? Ей вдруг подумалось, что нельзя было отпускать его домой. Но как иначе он заберет рукописи? И как вообще удержишь мужчину его возраста на цепи, будто собаку? Если он предпочтет Броню, то и ладно, решила Минна. «Моя жизнь и так ничего почти не стоит», – мрачно подумала она.

Несколько кварталов до кафетерия она прошла пешком. Становилось жарко, и в подземке наверняка сущее пекло. В Европе бушевала жестокая война, люди мерли как мухи, евреев загнали в гетто и заставили носить желтые повязки, а вот Минна затеяла сейчас, на пороге старости, любовный роман. Ах, все это воля Провидения. Таково уж ее счастье. Минне вспомнилась поговорка: десяток врагов не навредит человеку так, как он вредит себе сам.

Через дверь-вертушку она вошла в кафетерий и высмотрела Крымского. Рядом с ним сидела женщина, очевидно Пепи. Минна немного постояла, пристально глядя на нее. Оба покуда не заметили ее, были поглощены друг другом.

Вопреки своим телефонным ламентациям Крымский выглядел молодым, самодовольным, здоровым. На нем были красновато-коричневый пиджак, рубашка и галстук примерно того же цвета, полосатые брюки и белые туфли. Длинной ложкой он помешивал в стакане чай со льдом.

Пепи была маленькая, со свежеосветленными золотистыми волосами и короткой стрижкой. Ни дать ни взять кукла – красные губы, подсиненные веки, брови дугой, все подкрашено-подрумянено. Минна сугубо по-женски смерила ее взглядом. Определенно не моложе сорока пяти, утянута в корсет, правда, грудь пышная и зад красивой формы. Зубы, вероятно, тоже не свои. Зато ямочки на щеках и большие карие глаза. Она смеялась, очевидно шутке Крымского, и ковыряла вилкой кусок клубничного торта.

Минна ощутила укол ненависти к этой парочке. Ишь, занимают у нее деньги, а сами ни в чем себе не отказывают. Ей пришлось провести ночь в дешевой гостинице, а они живут в отдельных номерах «Марселя».

«Обструкцию они получат, а не чек», – решила Минна.

В этот миг Крымский поднял голову. Улыбнулся и помахал рукой. Встал, пошел ей навстречу, забрал сумку и поцеловал, сперва руку, потом в щеку.

Пепи тоже встала, тоже с улыбкой – любезной, душевной, слегка лукавой, сведущей. Взгляд ее как бы говорил: «Мы родня, обе жили с одним и тем же мужчиной».

«В постели она наверняка сущий кошмар», – мелькнуло в голове у Минны. Ею завладело что-то вроде ревности или, пожалуй, попросту зависти к этим беженцам, которые только что вырвались из когтей Гитлера и уже наслаждались всеми свободами и преимуществами Америки. Скоро они получат и чек.

Галантно, чуть ли не как танцмейстер, Крымский эскортировал Минну к Пепи. Та протянула Минне ручку с длинными красными ногтями. Улыбнулась любезно и кокетливо и голосом, в котором сквозил отзвук мужской силы, сказала:

– Вы, конечно, говорите по-французски?

– Немного. Почти все забыла.

Крымский немедля вмешался:

– Можно поговорить на идише. Пепи прекрасно владеет родным языком.

– Родители говорили со мной на идише, – сказала Пепи, с французским акцентом. – Моя бабушка вообще никаким другим языком не владела. А по-польски вы говорите?

– Когда-то говорила.

– Мы и английский учили, – добавила Пепи.

И, к своему удивлению, Минна услышала превосходный английский, хоть и с французским акцентом.

Минна вся сжалась от обиды и унижения. Она ведь и английского не знала. Герц и тот исправлял ее ошибки. Ей стало жарко и очень захотелось поскорее сбежать от этой чересчур талантливой парочки, но Крымский уже подвинул ей стул и спросил:

– Что тебе принести? Чаю со льдом? Кофе глясе? Пирожное? Мороженое?

Он взял поднос и пошел за кофе глясе, которого попросила Минна, а она осталась наедине с Пепи.

Та сказала по-английски:

– Я отчасти знаю вас по фотографиям, а отчасти по рассказам Зигмунта. Он до небес вас превозносит! Читал мне ваши стихи. Очень интересно. Порой я спрашиваю себя, отчего вы расстались. Но жизнь полна причуд. Надеюсь, мы сумеем стать друзьями. Почему бы и нет? Америка – потрясающая страна, и я уверена, здесь Зигмунта ждет успех. Он такой талантливый! Мы привезли очень ценные картины. Всего-то и нужно – сделать первый шаг.

– Да, в Америке вы добьетесь успеха, и я вам от души этого желаю, – сказала Минна.

– Странным образом вы похожи на мою тетю, – сказала Пепи. – Поразительное сходство.

Глава девятая

1

Из гостиницы на Сорок Третьей улице Герц Минскер зашагал прочь от центра, в сторону дома. Шел медленно, то и дело останавливаясь.

«Что я ей скажу? – спрашивал он себя, размышляя о Броне. – Может, лучше сперва позвонить по телефону? Может, пойти туда, когда ее не будет дома?» Хорошо бы съехать из квартиры спокойно, без разговоров с Броней и оправданий перед нею. Но как это сделать? Ведь у него там не только рукописи, но и костюмы, белье и книги, которые он привез из Европы и здесь, в Америке, возместить не сможет. Было также несколько чемоданов старых писем, а также документы, необходимые, чтобы стать гражданином Соединенных Штатов. Кроме того, на этот адрес поступала его корреспонденция – письма и запросы из университетов, где он ходатайствовал о профессорской должности, – а также небольшая стипендия от одной из беженских организаций.

«Ладно, не могу я сбежать, как вор в ночи, – думал Герц. – С другой стороны, раз уж я сбежал, то почему бы не сбежать и от Минны?» Броня, по крайней мере, не дергала его, а вот Минна будет держать на коротком поводке. Потребует отчета за каждую минуту каждого дня. Она хотела увезти его из Нью-Йорка, засадить в Кэтскиллских горах или в Майами-Бич, будто других мест нет.

«Нет, к ней я не вернусь! – решил Герц. – Пусть придет в кафетерий, прождет там час-другой, а потом поймет, что все кончено. Пусть помирится с Моррисом. Пусть едет в Кэтскиллские горы одна. Я не обязан в одиночку заботиться о каждой женщине в Нью-Йорке».

Герц ускорил шаги. Вот и дом, он миновал темный вестибюль. Забавно, после его ухода не прошло и пятнадцати часов, но казалось, будто он не был здесь уже много дней. Чего с ним только не случилось за эти часы! Он разоблачил «духа» и проводил домой, встретился с Минной, провел с ней ночь в гостинице, навсегда порвал с Моррисом. Отношения с Броней и Бесси тоже почти прекращены.

Он открыл дверь своей комнаты, но Брони там не было. На диване по-прежнему постель, как обычно приготовленная ему Броней. Герц заглянул в ящики комода. Все аккуратно разложено – его рубашки, носовые платки, носки.

Рукописи лежали в ящике письменного стола. Может, сесть и поработать часок? Нет, сейчас его мозг не настроен на работу.

От нечего делать Герц зашел в гостиную Бесси, где она устраивала сеансы и где перед ним материализовалась «Фрида».

– Вот и этому тоже конец, – сказал он вслух.

Зазвонил телефон, и на миг Герц задумался, отвечать ли. Снял трубку и услыхал голос Бесси.

– Герц, это вы? – хрипло воскликнула она.

– Да, Бесси, я.

– Что произошло? – секунду помедлив, спросила она полуобиженным, полульстивым тоном брошенной любовницы.

– Да ничего, Бесси, – ответил он.

– Почему вы не ночевали дома? Броня всю ночь не ложилась. Хотела уже звонить в полицию.

– Сумасшедшая! Мне нужно было кое-что уладить в центре, а вернуться я не смог.

– Что же такое вы улаживали среди ночи? Броня дома?

– Нет.

– Куда она подевалась?

– Я только что вошел, дома никого.

– Утром вам пришло письмо, срочное, – сообщила Бесси.

– Где оно?

– Его взяла Броня. Вероятно, положила на стол.

– Я ничего не видел.

– Там оно, там. Не съела же она его. Не хочу никого обвинять, но вы нехорошо с ней поступаете. Она порядочная женщина и ради вас пошла на огромную жертву. Вы причиняете ей ненужные страдания. Она знает, что вы гуляете напропалую с другими женщинами, но не ночевать дома – это уже как пощечина. Вы совсем не боитесь Бога?

– Я же вернулся и все ей объясню.

– Что вы можете объяснить? Она не дурочка. Философы по ночам дома сидят. Броня, может быть, слегка наивна, но не настолько глупа, как вам кажется. Герц, я хочу кое-что вам сказать, дайте слово, что будете со мной честны. В этом вы безусловно не можете мне отказать.

– Что же вы хотите сказать? С чем это связано?

– Герц, вчера, когда я вернулась, задняя дверь была открыта. Обычно я ее запираю. Мне кажется, вы вчера заходили домой, а потом ушли через заднюю дверь. Почему вы так поступили, я понятия не имею. Действуете не как друг, а как шпион.

– О чем вы? С какой стати мне за вами шпионить? Насколько я знаю, контрабандой вы не занимаетесь и на нацистов втайне не работаете.

– Как знать, что творится в чужой голове? Я нашла заднюю дверь открытой, а ведь по Нью-Йорку шастает невесть сколько воров и убийц! Вам известно, как опасно оставлять дверь открытой? Чудо, что меня не обокрали. Да и вас тоже могли обокрасть.

– Миссис Киммел, я не был дома со вчерашнего утра.

– Ваша жена видела вас возле дома, с какой-то женщиной. Значит, вы там были, причем не один. Вышли с ней через заднюю дверь и даже не потрудились запереть за собой. Я вас не корю. Староваты мы оба для укоров. Но можно ли вообще действовать таким манером? Вы приводите домой женщину, потом, опасаясь столкнуться на парадной лестнице со своей женой, уходите с этой особой через заднюю дверь и не запираете квартиру. Затем вы не приходите ночевать, и ваша жена всю ночь с ума сходит. По вашей милости я тоже глаз не сомкнула. У меня и без того нервы ни к черту, а подобные эскапады еще подливают масла в огонь. Нынче мне предстоит целый день работать, но как принимать пациентов, если я всю ночь не спала?

– Поверьте, Бесси, я ни в чем не виноват.

– Так твердят все преступники. Гауптман до самого конца клялся, что не похищал ребенка Линдбергов. Мы с вами когда-то были друзьями. Вы обещали, что мы вместе напишем книгу, и еще много чего сулили. И что вышло из всех ваших посулов?

– О чем вы говорите? Какая книга?

– Уже забыли? Предполагалось, что я расскажу вам о своих опытах, а вы все запишете и добавите свои комментарии. Как видно, вы не придаете данному слову ни малейшего значения. Говорите, только чтобы услышать звук собственного голоса. Не уважаете вы ни других, ни себя самого. Мы ведь даже собирались вместе поехать в Майами. Я бы взяла отпуск на парочку недель, а вы…

– Бесси, мне надо свою работу закончить. Ваши опыты, возможно, очень важны, но научной ценности не имеют. Вы были единственным их свидетелем, а люди вообще склонны к самообману. И порой обманывают других.

– С какой стати мне кого-то обманывать? Я на своих сеансах не зарабатываю. Наоборот, несу расходы. Вы пришли ко мне и сказали, что глубоко заинтересованы в истине, в нашей истине. Иные медиумы зарабатывают массу денег, но я не хотела тратить силы ради наживы. Для меня эти вещи слишком священны, чтобы делать на них бизнес. По восемь часов в день я стою на своих больных ногах, копаясь в чужих гнилых зубах. Какую же цель могли преследовать мои вечерние занятия? Я не брала с вас денег, боже упаси. И вообще-то вы задолжали мне несколько сотен долларов.

– Бесси, Богом клянусь, при первой же возможности я с вами расплачусь!

– Такой возможности не будет никогда, при вашей-то жизни. Вы хотите стать профессором в университете, но профессор должен быть образцом для студентов, а не сумасбродом, который шастает по ночам бог знает с кем. Мне казалось, вы хотя бы веруете в Бога, но судя по тому, что вы говорили вчера…

– Я верую в Бога, но устал от духов, которые выуживают у меня информацию, а сами ничегошеньки мне не сообщают.

– Как же так случилось, ни с того ни с сего? Вот что я вам скажу, и не воображайте, будто я свожу с вами счеты. Вы устали, и я тоже. Я хочу иметь квартиру в своем распоряжении, чтобы дверь вечерами не стояла нараспашку, приглашая воров унести мое последнее достояние. Я никогда не хотела брать жильцов, да мне это и не нужно. Вы задолжали мне за жилье, но я не буду сейчас настаивать на возврате, да и вообще не собираюсь. Прошу вас только об одном – будьте добры, найдите себе другую квартиру. Мне нужен покой.

– Хорошо, согласен.

– Найдите жилье до первого числа.

– Хорошо. К первому я съеду.

– Не воображайте, будто лишь оттого, что вы философ, а я простая женщина, зубной врач, вы уже все постигли. Я не такая дурочка и прекрасно понимаю, что происходит, – уже другим тоном сказала Бесси. – Вы сделали то, на что не имели права. Я знаю, что́ вы обо мне думаете, но поверьте, я не настолько аморальна, как вам кажется. Женщина, с которой вы сейчас путаетесь, тоже не знает всей правды.

– О какой женщине вы толкуете?

– Вы знаете о какой.

– Нет, не знаю.

– Знаете, и я знаю, что знаете. Броня видела вас с ней. Я использовала ее не затем, чтобы просто водить вас за нос. Она тоже медиум, но сама об этом не знает. Вот и Гудини был из таких. Отрицал все силы, но сам ими обладал и использовал их во всех своих трюках и опытах. Я неплохо его знала и не раз с ним говорила. С помощью простого трюка невозможно выбраться из заколоченного гвоздями сундука на дне Ист-Ривер. Если хоть на минуту перестанешь дышать, то умрешь. Но Гудини боялся собственных сил и твердил, что во всем, что он делает, нет ничего сверхъестественного. Он был одержим демоном, и этот демон привел его к горькому концу.

– Бесси, давайте поговорим о Гудини в другой раз.

– Когда? Наши пути расходятся. Вы похожи на Гудини, вот почему я об этом упомянула. Что до нее, она тоже плохо кончит. Она была не вправе платить мне злом за добро.

– Я по-прежнему не понимаю, кто такая эта «она».

– Понимаете. Вы провели с нею ночь. Спали там, потому и не вернулись домой. Она оставила в Польше мужа и любимую дочку. Оба они уже на том свете и видят сейчас, как она себя ведет. Я снова говорю вам открытым текстом – освободите комнату.

– Да, Бесси, к первому комната будет свободна.

2

Герц вернулся в комнату и увидел на столе доставленное срочное письмо. «Почему я раньше его не заметил? – спросил он себя. – В конце концов, оно лежит на виду. Ладно, я слишком растерян». Он хотел было вскрыть конверт, но Броня его уже распечатала.

Письмо было из университета где-то на Среднем Западе. Подписано заведующим кафедрой философского факультета и гласило вот что:

Уважаемый мистер Минскер!

Простите за долгую задержку с ответом на Ваше письмо. Должность заведующего кафедрой, занимаемая мною с начала текущего года, возложила на меня несчетные нагрузки, многие из которых не имеют ни малейшего касательства к моей прежней преподавательской деятельности. И необходимых помощников в данной работе я найти не могу. Учебный курс, предлагаемый Вами и обозначенный как “исследование человека”, сформулирован настолько туманно и вызывает столько вопросов, что я не могу четко представить себе Вашу цель и определить, впишется ли подобный курс в рамки нашей программы. Все эти моменты и вызвали отсрочку с ответом. Однако случай нередко действует примечательным (едва ли не систематическим) образом.

В нашем городе находится сейчас богатый джентльмен по имени Бернард Вейскатц, в прошлом владелец универсального магазина, много лет помогавший нашему университету в различных непростых ситуациях. Только в минувшем году он подарил нам земельный участок под новую библиотеку, поскольку старая стала для нас слишком мала. Я обедал с мистером Вейскатцем, и мы обсуждали различные темы. И вдруг я вспомнил о Вашем письме и рассказал ему об этом. Он тотчас весьма заинтересовался и отправился со мною в мой офис, чтобы ознакомиться с Вашим письмом.

Прочитав его, мистер Вейскатц пришел в огромное волнение и сообщил мне, что готов учредить кафедру по сему предмету. Мистер Вейскатц выказал такой энтузиазм, что намеревался первым же самолетом вылететь в Нью-Йорк и повидаться с Вами. Однако, к сожалению, захворал и попал в больницу. Сейчас он уже вполне оправился. Я дважды навестил его в больнице, и он говорил только о Вас и предлагаемом Вами учебном курсе. Кроме того, он обсудил этот вопрос с деканом и с нашим ректором.

Разумеется, мы не можем прийти ни к какому соглашению, пока не побеседуем с Вами лично и не уточним детали и информацию касательно этого предмета. И я рад пригласить Вас к нам – за наш счет. Университет организует целый ряд летних курсов, и я все лето пробуду здесь. Мистер Вейскатц будет счастлив, если Вы остановитесь у него – в его большом доме Вы сможете поместиться со всем комфортом. Или, если так для Вас предпочтительнее, Вы можете быть гостем университета. На все время Вашего пребывания университет с радостью предоставит Вам стипендию. Это письмо – официальное приглашение посетить нас в ближайшее удобное для Вас время.

Прошу Вас сообщить, когда Вы намерены приехать, или телефонируйте Ваш ответ наложенным платежом.

Искренне Ваш,

Артур Уиттекер,

заведующий кафедрой, факультет философии».

Герц Минскер покачал головой и сказал себе: «Поразительно! Поразительно!» Еще вчера вечером он попотчевал Броню заведомой ложью, что его пригласили в некий университет, но ложь обернулась правдой! Сколько раз такое случалось в его жизни? И как насчет истории с мистером Вейскатцем? Герц этого не заслуживал, но чудеса случались с ним едва ли не каждый день. Он принялся расхаживать по комнате. Как раз когда он угодил в крайне затруднительное положение – ничего хуже с ним в жизни не случалось, – перед ним открылись новые перспективы. Американский университет пригласил его на должность профессора.

Герц Минскер потер подбородок. Поехать туда с Минной? Невозможно. Она будет постоянно компрометировать его своей вульгарностью и ломаным английским. С Броней? Он совершенно ничего к ней не чувствовал. Поехать одному? На Среднем Западе завести роман будет непросто, особенно профессору. Поначалу, конечно. Вообще неизвестно, будут ли у него на курсе студентки. «Возьму с собой “духа”, – сказал он себе. – Она женщина культурная, воспитанная. Я к ней привыкну».

Герцу очень хотелось поделиться с кем-нибудь хорошей новостью. Но с кем? Он записал и частный телефон Мирьям, и телефон зубного техника, у которого она работала. Вышел в переднюю, набрал номер и тотчас же услышал на другом конце линии голос Мирьям.

– Это Герц Минскер, – сказал он.

– Да, Герц! Я знала, что вы позвоните.

– Знали?

– Я мысленно звала вас. Послала вам телепатический зов.

– Вы в это верите?

– Да, Герц. Вы же позвонили. Когда телефон зазвонил, я была уверена, что это вы.

– Н-да, люди и впрямь странные создания. Со мной тоже произошло нечто невероятное.

И Герц рассказал ей о письме и о том, как его ложь Броне обернулась правдой.

– Мирьям, – сказал он, – я решил поехать в Блэк-Ривер с вами.

Мирьям долго молчала.

– А как же ваша жена?

– Между нами все кончено.

– Она пока что ваша жена.

– Это неважно.

– Кстати, я работаю.

– Возьмите отпуск. Как это называется? За свой счет.

– Вы понимаете, что делаете? Броня не даст вам развод. Во всяком случае, так быстро. И как насчет других женщин? Верно, я вас люблю, но совершать поступки под воздействием минуты, а потом остаться ни с чем – это не для меня. Я уже не настолько молода. Здесь у меня по крайней мере есть кусок хлеба.

– Вы поедете со мной. В Нью-Йорк я не вернусь. Никто не заставит меня жить с женой, которая меня больше не интересует.

– А та другая? Забыла, как ее имя.

– С ней тоже надо закончить.

– Вы со всеми заканчиваете. В самом деле, вы меня пугаете. Когда вы собираетесь ехать?

– Сегодня или самое позднее завтра.

– Герц, не могу я действовать так импульсивно и безрассудно. У меня есть работа. Есть жилье и немного мебели. Я отдала одежду в химчистку. И как вы представите меня в университете – как свою любовницу?

– Как моего секретаря.

– Стало быть, вместе мы жить не сможем.

– Мы все устроим.

– Вы уверены, что останетесь там?

– В Нью-Йорк я больше не вернусь.

Мирьям опять долго молчала.

– Вы хотя бы говорили всерьез? Я не пожалею завтра или уже через два часа?

«Откуда она так хорошо меня знает? – удивился Герц. – Мы только вчера познакомились. Она вправду очень проницательна или Бесси напела ей про меня всякой чепухи?»

– Если я говорю вам: оставьте работу, значит, я вполне серьезен. Так уж вышло, что то и другое совпало: наша встреча, или ваша материализация – хасиды называют такие вещи откровением, – и письмо. Это не просто случайность. Случайностей вообще не бывает. Возможно, вы знаете меня лучше, чем я вас, но поскольку вы утверждаете, что любите меня, нам необходимо узнать друг друга. Я должен найти университет, где смогу без помех заниматься своим делом.

– А что такое исследование человека? Психология?

– Нет, Мирьям. Это наука и одновременно искусство, исследующее индивида как целое, а не по частям и фрагментам. Когда болит зуб, человек идет к дантисту, и вы помогаете ему протезировать пациенту зубы. Если болит живот, человек идет к врачу. Если возникает юридическая проблема – обращается к адвокату. Когда нервы на пределе, он, вероятно, советуется с психоаналитиком. Если ему нужна жена и он с трудом завязывает знакомства, на помощь придет сваха. Каждый из этих «докторов» старается врачевать на свой лад, и нередко их лекарства вступают друг с другом в явное противоречие. Порой уже то, как заплатить всем этим докторам и примириться с потерей времени, вырастает в изрядную проблему. Большинство людей страдает разом от всех этих проблем – экономических, медицинских, психологических, религиозных, сексуальных и бог весть каких еще. И одна из самых крупных проблем заключается в том, что нередко жизнь становится серой, тусклой, затхлой и бессмысленной. Нынешние люди утратили способность и возможность играть, а она необходима так же, как хлеб и воздух. Они сидят на скамейке – зрители, но не участники. Мы создали скамеечную цивилизацию. Нас, учеников ешивы, обычно называли «согреватели скамеек», но теперь народ греет скамейки куда сильнее, чем все ученики ешив, вместе взятые. Греет скамейки дома, в конторе, в театре, в кино, в университете, в Мэдисон-Сквер-Гардене, на стадионе «Янки», в синагоге, в церкви. У нас сидячая культура. Единственный способ вырваться из нее – развязать войну, потому-то каждые двадцать лет и вспыхивают мировые войны. Но и сама война уже ведется на скамеечной основе. В аэропланах и в танках все сидят. Сидят и сбрасывают бомбы или стреляют.

– Что будут делать ваши студенты – стоять на голове?

– Мы будем играть.

– Где? В аудитории?

– На улице и в помещении.

– А во что будете играть? В волчок?

– Не смейтесь, Мирьям. Человечество страдает ужасной амнезией.

– Здесь, в Америке, студенты играют в футбол и бейсбол и бог знает во что еще. Молодое поколение растет как на дрожжах. Им не нужен доктор Минскер, чтобы учить их играм.

– Нужен. Футбол и бейсбол не игры. Когда ради победы приходится напрягать каждый нерв и каждый мускул, это уже не игра. Животные так не играют, и дети тоже, кроме американских детей, подражающих старшим. Настоящая игра заключает в себе любовь. И высшая форма игры всегда была такова.

– Вы что же, намерены устраивать оргии?

– Хочу установить, что нужно человеку, чтобы он не умер от скуки.

– Таких исследований ни один университет не допустит. Они решат, что вы сошли с ума. Простите, но именно это проповедуют нацисты.

– Нацисты хотят убивать, а не играть. Каков же ваш ответ? Вы поедете со мной или нет?

– Поеду, Герц. Что мне терять? Я ведь тоже согревательница скамеек. Моя жизнь в точности такова, как вы описали. Я поеду с вами куда угодно.

– Вот так должна говорить женщина.

3

Минна провела с Крымским и Пепи почти целый час. Дала Крымскому чек на 250 долларов, и Крымский сперва поцеловал ей руку, а потом каждую щеку, на французский манер. Когда Пепи вышла в дамскую комнату, он спросил Минну:

– Ты решительно хочешь остаться с Герцем Минскером?

– Зигмунт, я люблю его.

– Н-да, когда замешана любовь, разговаривать бессмысленно. Скажу тебе одно: в конце концов средства к существованию придется добывать именно тебе.

– Знаю, знаю. Да много ли нужно двоим? Детей мы заводить не собираемся.

– Нам надо было завести ребенка, – сказал Крымский.

– Я-то хотела, но ты сказал «нет», – ответила Минна.

– Я боялся, что будет девочка.

– Стыдись.

– Из нашей дочери ничего хорошего не вышло бы.

И Крымский подмигнул:

– Наступи на язык.

– Миннеле, теперь все будет хорошо. Мы таки делаем бизнес здесь, в Америке. Найди мне галерею. Остальное пойдет само собой. Если ты намерена жить с Герцем Минскером, тебе понадобятся деньги. Искусство в Америке – большой бизнес. В прессе еще напишут о Зигмунте Крымском.

– Что ж, дай-то бог.

Перед уходом Минна расцеловала Крымского и Пепи. Замечания Крымского о Герце Минскере, его отзывы о нем как о шнорере и обманщике весьма отяготили ее дух, но она старалась держать себя в руках. Разве Крымский чем-то лучше? Вдобавок невежда. Дайте только Герцу найти себя, написать одну приличную работу, и люди станут смотреть на него иначе. Может, он и промотал свой талант, но все равно он великий человек.

На троллейбус Минна садиться не стала, пошла пешком. Несла сумку и строила планы. Она никак не может уехать из города, не достигнув с Моррисом того или иного соглашения. Вероятно, ей потребуется и адвокат. Одно ясно: в той грязной гостинице она второй раз не заночует. Надо найти другое жилье, сегодня же, жилье, куда она сможет отвезти свои вещи – платья, белье, косметику. Минна останавливалась у витрин, разглядывая товары и оценивая свое положение. А немного погодя села на троллейбус и поехала на Сорок Вторую улицу.

По ее прикидкам, у Герца было достаточно времени, чтобы переделать все свои дела. Однако, обойдя весь кафетерий, она его не увидела. Ладно, делать нечего, надо взять чашку кофе и подождать. Если б хоть газета была…

Минна прихлебывала кофе и черкала цифры на бумажке, которую достала из сумки. Общую сумму подсчитать никак не удавалось, ведь она не знала, сколько у нее наличных, сколько стоят ее акции, сколько она выручит за драгоценности и сколько может получить от Морриса. Цифры были такие же путаные, как и ее положение. Минул час, потом полтора, а Герц не появлялся. Минна позвонила ему домой, но никто не ответил. Может, произошло недоразумение? Нет, Минна точно помнила, что они договорились встретиться именно в этом кафетерии. Он что, передумал? Помирился с женой? Спутался с другой женщиной? Да, с Герцем Минскером жди чего угодно.

Она злилась не столько на Герца, сколько на себя. Снова и снова твердила себе: «Я заслуживаю наказания, заслуживаю всего, что со мной происходит». Попробовала сочинить стихотворение, но застряла на втором же слове первой строфы. Еще раз позвонила Герцу, опять безуспешно.

«Господи Боже, до чего длинный день!» – сказала она себе. Ее вдруг потянуло в сон, навалилась усталость. Она смотрела на входящих и выходящих людей. Счастливым никто из них не казался. Лица у всех озабоченные, глаза печальные. Время от времени входил солдат или матрос. За столиком через проход сидел старик. Кривился и пыхтел сигарой. Ронял в пепельницу кучки пепла. Газету, что лежала перед ним, он не читал, исподлобья поглядывал по сторонам. Временами смотрел на Минну. После долгих колебаний Минна приняла решение: она подождет еще пятнадцать минут и, если Герц не появится, пойдет домой. Физически вышвырнуть ее Моррис не может. Как бы то ни было, в Америке дом оставался за женой, съезжал муж. Ладно, Герц подлый обманщик, негодяй, а вдобавок сумасшедший. Так ведет себя только тот, кто совсем рехнулся. Ровно через пятнадцать минут Минна встала. Старик насмешливо покосился на нее. Из кафетерия она прошла на трамвайную остановку. Ее снедало ощущение тихой печали, какое испытываешь, когда только что увезли прочь безжизненное тело любимого.

«Я все потеряла, – сказала она себе. – И готова умереть».

Впервые на ее памяти мысль о смерти не огорчила ее, и собственное безразличие удивило Минну и даже немного испугало.

Неподалеку от дома она вышла из трамвая, и тот же швейцар, что утром так весело улыбался ей и кивал, сейчас казался усталым, подавленным, посеревшим. Форма грязная, потная. Минна поздоровалась, а он только кивнул в ответ. Поднимаясь на лифте, Минна молча молилась, чтобы дверь была не заперта, чтобы Моррис не успел поменять замок. Но дверь открылась. Выходящее на запад окно сияло светом, но в задних комнатах уже царил легкий сумрак.

«Живой я отсюда не выйду! – решила Минна. – Разве что меня вынесут». Квартира вдруг показалась ей просто бесценной. Как же здесь тихо!

Она прошла в свою комнату, где стояли диван, туалетный столик, книжный шкаф и письменный стол. На столе – незаконченное стихотворение. Полное аллюзий на ее любовь к Герцу. Минна скомкала его в кулаке, швырнула в корзину. «С ним все кончено! Даже если он сейчас позвонит и найдет себе оправдание, это уже ничего не значит! Нынешний день я ему до могилы не прощу».

Минна легла на диван, скинула туфли. Лежала, ни о чем не думая, сломленная женщина, утратившая всякую надежду. Обычно телефон звонил то и дело, но сейчас молчал. Комната погружалась в темноту. Квадрат неба в окне набирал синевы, наливался сумраком. Половина окон квартиры выходила на Бродвей, половина – во двор. Откуда-то долетали приглушенное пение и голоса из радиоприемника. Потом вдруг кто-то вскрикнул – не то женщина, не то ребенок. «Покой – вот все, что требуется человеку, – сказала себе Минна, – счастливы усопшие!»

Она задремала, и ей привиделось, будто она в Гаване. Кто-то вел ее по сигарной фабрике, и она увидела ящик, похожий на гроб. Внутри лежали огромные сигары, каждая длиной в несколько футов. «Неужели существуют великаны, которые курят такие сигары, или они для жителей других планет?» – спросила она. Вошел какой-то коротышка, гном с горбом впереди и горбом сзади, спросил одну из таких сигар. Минна во сне рассмеялась. Что это за безумие? Она услышала шаги и проснулась.

В комнате было темно, но со двора проникало немного света. На пороге стоял Моррис. Она узнала его по силуэту и по ужасному блеску черных глаз.

– Минна, ты спишь? – спросил он.

– Нет, Моррис, что случилось?

В ту же секунду Минна все вспомнила.

– Ты спрашиваешь у меня?

Минна села. Повисло тягостное молчание.

– Моррис, можешь делать со мной что угодно, только не выгоняй на улицу! – сказала Минна.

Ей показалось, что раньше она уже произносила эти слова или читала в какой-то книге. Они были как-то связаны с молитвой: «Не бросай нас во дни нашей старости».

Моррис ответил не сразу.

– Выгнать тебя на улицу? Я еще никого не выгонял, даже тех, кто этого заслуживает.

– Моррис, я перед тобой согрешила, – сказала Минна, – но сжалься надо мной во дни моей старости.

Моррис не то кашлянул, не то хрюкнул.

– Ты согрешила с ним?

– Да, согрешила, но…

– Ты с ним прелюбодействовала? Если да, то мне не дозволено более жить с тобой под одной крышей.

– Нет, Моррис, не прелюбодействовала.

– А что же ты делала?

– Он меня привлекал. Ты сам твердил, какой он великий человек, гений и бог весть кто еще.

– Ты с ним не спала?

– Нет, Моррис.

– Где же ты провела ночь?

На миг Минна умолкла.

– В гостинице. Я боялась тебя. Вчера ты так кричал, я думала, ты меня убьешь.

– Ты была одна в гостинице или с ним?

– Одна, Моррис, одна.

– Он не совратил тебя?

– Нет.

Минна поразилась, что Моррис говорил как раввин. Вот так раввин обращался к ней в Париже, когда она разводилась с Крымским, – словами из Торы, словами, на которые можно отвечать только «да» или «нет».

Моррис долго молчал. Минна видела в темноте его большие черные глаза. Потом он спросил все в той же благочестивой манере:

– Как же вышло, что я нашел его платок в твоей постели?

– Мы сидели на кровати, и платок, наверно, упал…

– Ты не была с ним?

– Нет.

Моррис Калишер опять надолго замолчал. Даже вроде как хмыкнул.

Потом спросил:

– Ты готова поклясться, что говоришь правду?

– Да, Моррис.

– На Торе?

– Даже на Торе.

– Клясться нельзя, даже о правде, – сказал Моррис. – Согласно закону, мне дозволено жить с тобой, но знай, Бога не обманешь. Ему все ведомо. Сказано ведь: «Может ли человек скрыться в тайное место, где Я не видел бы его?» Всевышнему ведомы даже мысли человека. Помни, Минна, мы живем не вечно. Сегодня мы здесь, а уже завтра может настать день расплаты, и Ангела не обманешь.

Голос Минны стал хриплым и приглушенным:

– Я не обманываю, Моррис, я говорю правду!

Глава десятая

1

У Герца Минскера денег не было, а вот на накопительном счете Мирьям Ковальды лежало 480 долларов 53 цента. 480 долларов она сняла.

– Пусть немножко останется на развод, – сказала она Герцу.

В голосе сквозил смех. Хотя она уволилась с работы, отказалась от квартиры и пыталась продать мебель, в глазах у нее играло веселье, словно все это одна большая шутка, этакое продолжение вечеров, когда она изображала духа.

Герц сходил на Пенсильванский вокзал, купил билеты. Сначала они поедут в Чикаго, а оттуда поездом – в Блэк-Ривер, где расположен университет. Герц забрал из своей комнаты у Бесси кофр и чемодан. В кофр он сложил книги, рукописи и белье, а в чемодан – два костюма и разную мелочь. Собирая вещи, он прислушивался – не идет ли Броня. Он приготовился откровенно сказать, что больше не любит ее и намерен развестись. Нет у него больше сил терпеть нью-йоркский шум и зной и Бесси Киммел. Но Броня куда-то пропала. Может, самоубийством покончила? Он боялся, что зазвонит телефон и Минна потребует объяснений, и решил не снимать трубку. Но все прошло без сучка и задоринки.

Герц кое-как умудрился запаковать свои вещи и вытащил чемоданы на улицу. До дома Мирьям Ковальды он добрался на такси. Вошел и обнаружил там пару, которая собиралась купить у Мирьям мебель. Мужчина хотел выписать чек, но Мирьям не согласилась – все с тем же веселым огоньком в глазах.

– На что мне чек? Мне нужны наличные.

– У нас нет наличных.

– В таком случае сделка не состоится.

– Могу дать наличными десять долларов, – сказала женщина.

– Мы уходим. Здесь наличными нужна вся сумма.

Покупатели ушли, и Мирьям сказала:

– Придется все тут оставить. Зря я не взяла десятку.

Герц затащил свои чемоданы на три марша вверх и теперь влажным платком утирал лицо. Хотя на его счету было множество всевозможных романов, этот его удивлял. Обычно он уходил с женщиной, к которой испытывал страсть, но Мирьям никакой страсти в нем не будила. Целуя его, она шутила. Лежала с ним в постели, но и тогда в ее глазах сквозила печальная улыбка. Она оставалась холодной, покорной, безропотной. Господи, как она похожа на Броню! Он поменял одну холодную рыбу на другую.

Ладно, история с Минной и без того слишком болезненна. Не мог он выдержать гнев Морриса, его горе, телепатический контроль, под которым он его держал. Герц боялся скандала. Он не сумеет жить в такой обстановке. Ведь Минна будет без конца поучать его, перевоспитывать, вмешиваться в его дела. Она уже наперед составила для него программу. И твердила, что не подпустит к нему других женщин. Но как ему без женщин вести исследование человека? Ему нужна женщина, которая будет относиться к нему терпимо, а не кипеть ревностью.

Мирьям вполне хорошо говорит по-английски, у нее даже английская пишущая машинка есть. Пусть она побудет его секретарем. Герц понимал, что Мирьям отнюдь не лишена страсти. Ее страсть просто подавлена, пассивна, окутана иронией. Ведь несколько лет она жила в безбрачии. Но Герц ее разбудит.

Поезд отходит завтра в шесть вечера. Герц уже позвонил доктору Артуру Уиттекеру, предупредил, что приедет с секретарем. Артур Уиттекер обещал забронировать две комнаты в университетском гостевом доме. Говорил он учтиво и дружелюбно, однако не без сарказма. Спросил: «Чем ваше исследование человека отличается от психоанализа?»

И Герц ответил: «Психоанализ знает ответ заранее. Мы же сначала ищем ответы».

«Мистер Вейскатц сгорает от нетерпения. Ждет не дождется вашего приезда», – сказал Артур Уиттекер.

Герц Минскер уже знал, с какими препятствиями столкнется в этом университете, расположенном посреди американских прерий. Он встречал противодействие и недоверие всюду, куда ни приезжал, – в Варшаве, в Париже, в Лондоне, в Берне, в Нью-Йорке. Никому не мог потрафить – ни клерикалам, ни радикалам, ни философам, ни психологам, ни христианам, ни евреям, ни сионистам, ни коммунистам. Мирьям и та уже подшучивала над его «исследованием человека».

Но если ты десятилетиями одержим одной идеей, это не может быть простой случайностью. Несмотря на миллионы книг по философии, психологии, социологии и литературе, человечество остается загадкой. Его поведение так и не подвергли тщательному исследованию – все его войны, национализм, революции, религии, несчетные установления, законы и запреты. О лошадях и курах известно куда больше, чем о людях. Психоанализ заменил скамью кушеткой. И в лучшем случае может поставить диагноз. Но не обеспечить лечение. Герц – яркий тому пример. Нет такого удовольствия, что бы решило его проблемы. Ему в жизни необходимо напряжение. Он должен испытывать кризисы. Заводить любовные романы. Гоняться за женщинами, как охотник гоняется за добычей. Каждый день должен приносить новые игры, новые драмы, новые трагедии и комедии, иначе он погибнет от духовной цинги.

И сейчас, расхаживая по комнате и наблюдая за сборами Мирьям, он рвался к Минне и к другим женщинам, живым и мертвым. Жаждал бегать, скакать, кричать. Его переполняли страх смерти и жаркая тоска по высшим силам. Он хотел изучать физику, химию и математику. Хотел гармонии с Богом и Божественным Присутствием, но сожалел, что не сумел порадовать себя той польской девушкой, что убирала тарелки в кафетерии.

Сумасшедший? Он себя с ума не сводил. Это передалось ему с хромосомами. Такие потребности одолевали его еще в хедере, когда он был мальчишкой.

И разве Герц один такой? Буря, свирепствовавшая в нем, терзала каждого.

Но что здесь можно поделать практически? Как донести все это до профессоров на Среднем Западе? Он недостаточно владеет английским, чтобы в полной мере объяснить им, чего он хочет. Да и как воспримут все это декан и ректор? Впрочем, вообще-то Герц едет не к ним, а к Бернарду Вейскатцу.

Герц рассмеялся, и Мирьям посмотрела на него:

– Над чем вы смеетесь?

– Они намерены предоставить кафедру… да, кафедру. Предоставляют кафедры в университетах, будто койки в больницах.

– А что им предоставлять? Ванну?

– Казино, где играют с душами.

– Не хочу вас разочаровывать, Герц, но все кончится ничем, – сказала Мирьям. – В этом мире не найти того, что вы ищете.

– Тогда нам надо перебраться в другой мир.

– Для этого в Блэк-Ривер ехать незачем.

– Ну, мы все-таки туда съездим. Поездка сама по себе необходима. Глаз устает от созерцания одного и того же. Мы увидим новые лица. Отчего хасиды ездили на праздники к цадику? Человеку необходимо обновлять свою веру. Вторая ночь праздника у моего отца заключала в себе все небесные радости.

– Тамошним людям не быть хасидами.

– Почему? У них те же нужды, что и у нас. У них два средства исцеления – убийство и пьянство, – но это средства домашние.

– Мне терять уже нечего. Я хочу быть с вами. Слушайте, я и сама не знала, что у меня столько одежды. В Нью-Йорке только и знай покупаешь новые тряпки. Не могу я тащить все это с собой.

– Тогда выбросьте. Одежда – всего лишь оковы.

– И все же вы отдаете свои оковы в чистку.

Зазвонил телефон, но Мирьям предостерегающе приложила палец к губам. Наверняка ведь либо Бесси, либо Броня. Герц навострил уши, будто мог по звонку определить, кто на другом конце линии. Он прекрасно понимал, что опять обманывает себя, но ведь невозможно оставаться в Нью-Йорке и жить на щедроты Морриса Калишера, тем более что Моррис с ним порвал.

После разговора с Артуром Уиттекером Герц осознал, как нелегко будет донести до этих простодушных людей, до этих протестантских миснагидов[43], что он ищет, однако в глубине души был уверен, что мистер Вейскатц выслушает его. Этому человеку, без сомнения, надоел маленький городишко. К тому же у него, вероятно, старая жена. Герц давно пришел к выводу, что чувственные удовольствия не для молодых. Они неофиты и дилетанты во всех смыслах слова.

В Америке они вырастали необузданными бугаями, потому что пили слишком много апельсинового сока, глотали витамины и чересчур увлекались спортом. Даже рослая стать была им в ущерб. Что хорошо для Давида, плохо для Голиафа. Давид и тот не достиг подлинной мудрости. Подлинно мудрым был его наследник, Соломон, единственный сын Вирсавии, который жил в мире с соседними народами, писал песни и притчи и женился на дочерях фараона. Идолопоклонство? Автор Книги Царств так или иначе не понимал, что таилось за всеми ковчегами и идолами: некая форма игры, перемена в человеческих удовольствиях, новые эмоции и эксперимент в области счастья.

Настал вечер, но Герц не позволил Мирьям включить свет. Он привык находиться с нею в темноте. Настоял, чтобы она надела одеяние, в котором играла роль духа. Мирьям делала все, чего он желал. Сначала они сели за стол и поужинали – хлебом, сыром, колбасой и яблоками. Затем Герц лег с нею рядом на диван-кровать. Заговорил с ней, рассказал о своих прежних романах. И попробовал разузнать подробности ее жизни с мужем.

Герц изложил Мирьям свою гедонистско-каббалистическую теорию. Каждый ищет счастья, а именно оно – та субстанция, из которой построена Вселенная. Электроны кружат вокруг протонов, ибо ищут блаженства. Каждый атом, каждая молекула ищет удовольствия. Бог создал мир по причине Своих творческих и артистических потребностей. Смерти не существует – она всего лишь мост, ведущий от одного вида удовольствия к другому. Страдание есть не что иное, как тень на вселенской картине, контраст, необходимый Создателю, чтобы подчеркнуть более светлые места. Соитие – синоним счастья. Все существующее – любовь: еда, питье, сон, знание. Аристотель тоже знал, что планеты вращаются вокруг Солнца, ибо желают сойтись с ним и жаждут его света. В космосе нет моногамии. Звезды полигамны.

Герц уснул, а когда проснулся, по-прежнему стояла ночь. Часы показывали без пятнадцати два. Он вышел на балкон. Нью-Йорк спал, но на Бродвее еще разъезжали такси и слышались голоса парней и девушек.

Герц глянул на небо. Увидел две звезды – одну яркую, вторую едва заметную. Как странно стоять на балконе и смотреть на миры, находящиеся в сотнях, а то и в тысячах световых лет отсюда!

Ему хотелось открыть Мирьям всю философию, но в глубине души он сомневался в собственных утверждениях. Они не имели касательства к реальной истине. Реальная истина непостижима для человеческой мысли, не только по причине своей сложности, но и потому, что число возможных ответов может достичь миллиардов, а вероятность соединить правильные идеи и слова математически равна нулю. Да, поди найди иголку в стоге сена! Одно ясно: Мирьям не Минна. И не может быть такой.

2

Мирьям ушла рано. Сказала, что должна получить чек от зубного техника. А кроме того, хотела кое-что купить для поездки.

Герц Минскер той ночью спал мало. Уснул уже на рассвете. Как обычно, разбудил его кошмар. И он не помнил ничего, кроме криков, пламени, крови. Что это было? Погром, пожар, революция? Пижамная куртка измялась и была влажной от пота. Подушка перекручена винтом. Герц метался во сне, с кем-то боролся. И опять встал с постели более усталым, чем лег.

«Что со мной происходит? – думал он. Мало-помалу вспомнились события предшествующего дня. – Ладно, кажется, я собираюсь в Блэк-Ривер… С Мирьям».

Он прошел в ванную, посмотрел в зеркало. Лицо бледное, под глазами мешки, вид заспанный, на висках колючая щетина.

– Я уже старик, – простонал он. – Порядочные люди в мои годы уходят на покой.

Пока брился, щеки словно бы сопротивлялись, усталые от того, что их скребут день за днем. Герц порезался, остановил кровь клочками туалетной бумаги. Ножницами ликвидировал волоски в ушах и в носу. Постригся он всего несколько дней назад, но сзади на шее уже вновь отросла колючая щетина.

«Все эти неприятности от бритья бороды, – решил Герц. – Будь у меня седая борода, как у деда, я бы не ввязывался в интрижки. Всему виной попытки отдалить старость».

После бритья Герц принял ванну. Надел свежую рубашку и светлый костюм, купленные нынешней весной на деньги Минны. Нынче утром он обнаружил на правом лацкане пятнышко и попробовал вывести его мылом и водой. «Там надо выглядеть прилично!» – предупредил он себя. Ему необходимы по крайней мере еще два костюма. Мирьям совершенно справедливо заметила, что на Среднем Западе одежда обходится дороже, поскольку ее привозят из большого города. Но где сейчас взять деньги на покупку?

Мирьям оставила Герцу завтрак. Показала, где молоко, где в холодильнике найдется бутылка апельсинового сока и тарелка овсянки. Но у него не было настроения завтракать в квартире. Не терпелось выйти из дома и выпить чашку горячего кофе.

Спустившись вниз, Герц направился в ближайший кафетерий. Он любил запах кофе, рубленой селедки, сырного пирога, свежих булочек, яичницы. Так приятно посидеть за столиком и что-нибудь съесть, просматривая утреннюю газету. За три цента он купил газету и вошел в кафетерий. Прошагал мимо зеркала, отметил, что в светлом костюме и соломенной шляпе выглядит вполне здоровым и не таким уж старым. «Люди обманывают себя и других», – буркнул он про себя. Подхватил поднос, прошел к стойке, взял чашку кофе, тарелку овсянки с холодным молоком, печеное яблоко и булочку. «Для поездки мне нужны силы», – подумал он, словно перед кем-то оправдываясь.

Герц жевал булочку и читал газету. Меж тем как он выставляет себя дураком и заводит романы с перезрелыми женщинами, тысячи молодых мужчин гибнут на полях сражений. А сколько евреев страдает в концлагерях и гетто, кто бы знал! Его захлестнул стыд и презрение к себе. «Я вообще не мужчина, – подумал он, – я негодяй, грязная собака, гнида, последний мерзавец. Но чем бы я им помог? Я стар, болен, испорчен».

Он читал об ожесточенных боях, которые немцы вели за один из русских городов. Обе сводки, русская и немецкая, сообщали о тяжелых потерях врага, об огромном количестве уничтоженных танков и самолетов противника и о тысячах убитых, раненых и взятых в плен. Одна заметка писала о голоде в Польше. Люди умирали на улицах, трупы хоронили в бумажных саванах. «Господи, хороший же мир Ты создал! – безмолвно упрекнул Герц. – Неужто все это – способ явить Твое величие, Твою святость, Твое сострадание?»

Герц отхлебнул кофе. «Исследование человека? Что тут исследовать? Человечество желает валяться в грязи и крови. Пусть даже искупление и возможно, оно его не заслуживает».

У входа звякнул колокольчик и кто-то взял из машины чек – Герц оторвал взгляд от газеты и увидел Минну. Первая мысль была – скрыться в мужской комнате, но он застыл как парализованный. Хотел поднять газету, спрятать за нею лицо, но Минна уже его заметила. Стояла, устремив на него холодный отстраненный взгляд человека, чью любовь предали, замарали, осквернили.

Герц встал, ненароком опрокинул чашку, кофе выплеснулся на брюки. Он быстро оттолкнул стул, шагнул в сторону. Покачал головой в расстройстве и растерянности. Смешно, он ведь напрочь забыл, что Минна живет рядом. Раньше он никогда не сталкивался с ней в кафетериях.

В этом платье он никогда Минну не видел. Кажется, она и прическу изменила. Он пошел к выходу, намереваясь оплатить чек и уйти, но вместо этого ноги будто сами собой понесли его к ней.

– Плюнь на меня, если хочешь, – сказал он.

Минна молча смотрела на него.

– Вчера мне стало ясно, какой у меня характер, – продолжал он.

Она чуть попятилась.

– И какой же?

– Все, что обо мне говорят, чистая правда.

– Я думала, ты попал под машину, – сказала она.

– Это было бы куда менее трагично. Погоди, не убегай. Мне надо зайти в мужскую комнату, отмыть пятно. – Он показал на брюки, залитые кофе.

– Твое пятно не отмоешь, – с намеком произнесла она.

– Да, верно. Жди здесь!

Герц спустился по лестнице в туалет. Ноги подкашивались. Он все еще чувствовал на коже ожог от кофе. «Что я могу ей сказать? Зачем я ее задержал?» – спросил он себя, пытаясь отчистить пятно, но оно только увеличивалось. Тер ткань куском бумаги и платком.

Вернувшись, он увидел Минну за столиком у стены. На тарелке перед ней лежала четвертушка арбуза. Он подошел, спросил:

– Можно присесть?

– Да, в последний раз.

Герц сел, прикрыв ладонью то место, где ткань была влажная и теплая. Минна на него не смотрела, словно бы изучала свой арбуз. Ему хотелось, чтобы она выбранила его, однако она молчала, как бы ждала, что он начнет первым.

– «Что говорить? Чем оправдываться?» Я сам себе удивляюсь, – сказал он.

– Кто она? – спросила Минна.

– «Дух», который являлся мне на сеансах.

Минна вздрогнула:

– Эта девица?

– Она не девица. У нее пятнадцатилетняя дочь.

– И когда же все это случилось? Вчера?

– Вчера, позавчера, я не помню.

– Ты оставил жену?

– Я всех оставил.

– Живешь с этой?

– Мы уезжаем в университет, – сказал Герц. – Там заинтересовались моей теорией.

– В какой университет?

– Блэк-Ривер на Среднем Западе.

– Неужто нельзя было сказать мне, что ты намерен делать. Собаку и ту не заставляют ждать напрасно.

– Ты права, но я побоялся.

– Побоялся? Ты даже Бога не боишься.

– Бога не боюсь, но боюсь тебя.

Минна отодвинула тарелку с арбузом.

– Ты понимаешь, что бросил меня на улице совершенно одну? Мне даже переночевать было негде.

– Ты говорила, у тебя есть деньги.

– У нее, наверно, больше.

– У нее нет ни гроша.

– Тогда ты безумец и душегуб.

– Прости меня. Если можешь.

– Не могу и не хочу. Злу тоже есть предел. Преступники и те так не поступают. Они не лишены привязанности к близким. Украдкой передают письма любимым из тюрьмы. А ты? Кто ты?

– Человек без совести. Так называл меня родной отец.

Оба надолго умолкли. Герц достал из кармана авторучку и блокнот, словно хотел что-то записать. В то же время он был весьма озадачен собственным поведением.

– Где ты ночевала?

– Хочешь записать мой новый адрес? – оскорбленно спросила Минна.

– Нет. Я знаю, что́ ты обо мне думаешь.

– Нет, не знаешь. Я сама не знаю. Тебе место в приюте для преступных безумцев. Я же знала, что все кончится именно так. Сама виновата, ты тут ни при чем. Зря я с тобой связалась. Что это за женщина – вдова, разведенка?

– Ее муж остался в Польше вместе с дочерью.

– И чем она здесь занимается? Профессиональный дух?

– Работает у дантиста.

– Он лечит призраков?

– Не знал, что в тебе столько сарказма.

– А ты как думал? Все, к чему ты прикасаешься, оборачивается насмешкой. Вчера, когда я сидела в кафетерии со всеми своими неприятностями, что-то внутри меня упорно смеялось. Та девчонка-уборщица смотрела на меня как на соперницу. Наверно, ты и ей назначил свидание и ее тоже обманул.

– Нет-нет.

– Она сверлила меня взглядом, а я думала: горе тебе, Минна, до чего же низко ты пала.

– Где ты ночевала?

– С гангстером на Бауэри.

– Н-да, все возможно.

– Кто бы он ни был, он все равно куда больше мужчина, чем ты.

– Да, ты права.

Глава одиннадцатая

1

Лето кончилось, в Нью-Йорке лил дождь.

Герц Минскер вернулся из Блэк-Ривер, где пробыл пять недель. Мирьям Ковальда теперь вправду стала его секретарем. И жила не на старой квартире, а в меблированных комнатах неподалеку от Минскера.

С университетами Герц завязал раз и навсегда. Не понимали они, чего он хочет. Боялись, что его эксперименты навлекут на них гнев церквей. Боялись критики в прессе. К тому же у Герца Минскера не было документов, подтверждающих, что он имеет докторскую степень. Да и таких, кто желал бы подвергнуться экспериментам, тоже не нашлось. Студенты в этом университете отличались редкостным здоровьем. Ездили верхом, гоняли на автомобилях со скоростью шестьдесят-восемьдесят миль в час, играли в бейсбол, футбол и баскетбол.

На единственной лекции, прочитанной там Герцем, присутствовали несколько десятков факультетских преподавателей и студентов. Минскер читал лекцию по рукописи, но его английский действительно никто не понимал. Ему задавали вопросы, а Минскер не слышал или не понимал, что люди говорили.

Слава богу, он опять в Нью-Йорке. Тем не менее неудачей долгая поездка не стала. Бернард Вейскатц, бывший хозяин универсального магазина и владелец обширной недвижимости в Блэк-Ривер и окрестностях, был совершенно очарован Герцем Минскером и сделался его благотворителем.

Да, этот простой еврей, покинувший Польшу в шестнадцать лет, проведший более полувека на Среднем Западе и вообще не имевший ни духовно-иудейского, ни светского образования, оказался куда восприимчивее к теориям Герца Минскера, нежели вся профессура. Минскер говорил с ним на идише. Бернард Вейскатц выказал поистине поразительную остроту ума и инстинктов. Ему хватало двух-трех грубовато-метких слов, чтобы назвать вещи своими именами. На свой безыскусный лад он критиковал всю систему образования.

Герца Минскера Бернард Вейскатц корил только в одном:

– Почему вы не явились тридцатью годами раньше?

Ростом Бернард Вейскатц был невысок, дородный, краснолицый, с жидкими седыми лохмами, едва прикрывающими плешь. Голубые глаза под седыми бровями смотрели пристально. Шея короткая, толстая, широкие плечи, широкий нос, толстые губы. От него веяло силой и самоуверенностью человека, который нажил богатство своим трудом и знает все человеческие слабости.

За годы, прожитые в Блэк-Ривер – фактически он-то и построил город, – Бернард Вейскатц, вероятно, забыл бы идиш, если бы не выписывал еврейскую газету. Кроме того, позднее в Блэк-Ривер переехали еще несколько еврейских семей, и Бернард Вейскатц каждый вечер играл с этими мужчинами в карты. Со временем блэк-риверские евреи построили синагогу и пригласили раввина. Сей молодой человек жил с девушкой-нееврейкой и вел в университете курс древнееврейского и еврейской истории.

Нет, в Блэк-Ривер Бернард Вейскатц не забыл свои корни. Ежедневно читал на идише газету, включая объявления. Выписывал из Нью-Йорка еврейские журналы, а также книги. Вечером, за картами, мужчины беседовали на идише. В Чикаго Бернард Вейскатц познакомился с девушкой, уроженкой польского Згежа, дочкой учителя древнееврейского. Женился на ней, и английский она так и не выучила. У них с Бернардом было три дочери, две из которых вышли за неевреев. Одна жила в Денвере, вторая – в Сан-Франциско. Младшая, Бетти, защитила докторскую диссертацию по философии и жила где-то в Англии, собиралась написать книгу.

Два года назад жена Бернарда Вейскатца умерла, и теперь вместе с ним в большом доме обитал дальний родственник, холостяк из его родного города, который приехал в Америку в 1916-м и служил Бернарду шофером, наперсником, управляющим, телохранителем и поваром. Первое его имя было Липман, необычное для еврея.

Если Бернард был невысок и дороден, то Липман Нейнингер – долговяз и худ. Бернард по приезде в Америку с головой ушел в бизнес и сколотил миллионы. Липман к деньгам не стремился. Он и жалованья не получал. Стал этаким старозаветным слугой. Блэк-риверские евреи даже шутили, что Бернард держит в доме еврея-раба, раба-хананея, который по закону Торы мог служить только шесть лет, если не позволял проколоть себе ухо. Он жил бок о бок с Бернардом Вейскатцем, питался вместе с ним, дочери целовали его и называли дядей.

Ходили сплетни, будто Липман водил шашни с Бернардовой женой, Двойрой Этель, или Йеттой, как ее здесь звали, но Вейскатц над этими бреднями только смеялся.

«Будь это правда, – шутил он, – я бы платил ему жалованье».

В Блэк-Ривер и окрестностях Бернард слыл циником и атеистом. Он давал деньги на синагогу, но никогда там не молился, даже в День искупления. Жертвовал огромные суммы университету на всевозможные постройки и прочие институции, однако посмеивался над профессурой, над учебниками, над так называемыми «либеральными искусствами». Свою речь пересыпал непристойностями, отпускал скабрезные шутки, высмеивал руководство университета и даже священников. Никто и никогда не видел, чтобы он читал книгу, однако замечания его неизменно отличались меткостью и цитировались на банкетах.

Блэк-риверские евреи прозвали Бернарда Сломанным Замком. Было известно, что он путался со всякими-разными женщинами и с Йеттой жил отнюдь не мирно. Дочери, как видно, пошли в отца. Старшая сбежала с сыном банкира, отцом троих детей. Вторая пыталась стать актрисой и уже трижды побывала замужем. О младшей, ученой, говорили, что она морфинистка. И в Блэк-Ривер якобы дала пощечину какому-то профессору.

После смерти Йетты Бернард вроде как отошел от дел, однако бухгалтер, который вел его книги, как-то проговорился, что Вейскатц теперь зарабатывал больше прежнего. Он купил огромный дом на нью-йоркской Уолл-стрит и обстряпывал всевозможные другие сделки. Врач Бернарда Вейскатца в свою очередь давал понять, что его пациент страдает высоким давлением и, если не перестанет обжираться и курить одну сигару за другой, вряд ли проживет долго.

Отношения между Бернардом Вейскатцем и Липманом Нейнингером всегда были необычными. Липман именовал Вейскатца не иначе как «босс», но они часто вместе трапезничали, вместе разъезжали и походили на двух добрых друзей, а то и на братьев. Если какой-нибудь поступок Бернарда был Липману не по душе, он бранил Вейскатца тираном, диктатором, грубияном и прочими эпитетами, какие только приходили на ум. Оба то ругались, то – через секунду – опять были не разлей вода. По слухам, Липман обеспечивал Бернарда женщинами. Он жарил-парил любимые блюда, рецепты которых помнил еще по родному городу: кишке, шаббатный чолнт[44] среди недели, гефилте фиш[45], холодец из телячьих ножек и иные деликатесы, строго-настрого запрещенные доктором. Без одобрения Липмана Бернард не покупал ни костюма, ни пальто. Даже по деловым вопросам с ним консультировался. Бернард шутил, что без разрешения Липмана ничего не делает, а получив оное, поступает как раз наоборот.

После смерти Йетты Бернарда постоянно видели в обществе Липмана, который теперь и ночевал на кровати Йетты. Одна из служанок проболталась, что среди ночи Бернарда порой одолевает голод и тогда Липман встает и, чтобы босс подкрепился, жарит утку или лук на курином жиру.

Бернард Вейскатц держал собак, кошек, попугаев и канареек. Любил пение кантора и мелодии еврейского театра, и пластинок у него был полон дом. Однако при всей жизнерадостности Бернард Вейскатц страдал приступами меланхолии. На могиле Йетты он поставил дорогой памятник, на котором заранее выбили и его имя: Барух Бернард Вейскатц. Он учредил фонд своего имени для поддержки нуждающихся студентов. В память о Йетте выписал Тору. В Блэк-Ривер говорили, что, когда Бернард Вейскатц ездил в Чикаго или Нью-Йорк, он советовался со спиритами и посещал сеансы, вступая в контакт с Йеттой в мире ином.

Когда Липмана спрашивали, правда ли это, он отвечал: «Мой босс – человек неистовый, о таком можно поверить чему угодно».

Приезд в Блэк-Ривер Герца Минскера и Мирьям Ковальды стал для Бернарда Вейскатца большим событием. Университет забронировал для них две комнаты, но Бернард настоял, чтобы гости поселились у него. Он предоставил Минскеру и его спутнице автомобиль и пригласил на банкет в честь Минскера самых важных профессоров. Позднее, когда университет отказался открыть кафедру по «исследованию человека», которую предложил учредить Бернард Вейскатц, он информировал ректора, что прекращает с университетом все контакты и больше они не получат от него ни гроша. Из-за этого даже случилась серьезная ссора между Бернардом Вейскатцем и Липманом, который твердил, что доктор Минскер аферист. Бернард Вейскатц взмахнул кулаком и крикнул: «Катись обратно в Амшинов!»

Через неделю-другую после возвращения Герца Минскера в Нью-Йорк Бернард Вейскатц объявил, что переезжает туда вместе с Липманом. На сей раз он ликвидировал свой блэк-риверский бизнес и запер тамошний дом, наняв человека заботиться о собаках, кошках и птицах.

Бернард Вейскатц решил посвятить свои последние годы «исследованию человека». И начал называть Герца Минскера «ребе»:

– Ребе, все, что вы говорите, святая правда. Потому-то они и не желают вас слушать. Я, Бернард Вейскатц, с вами. Что бы ни случилось, вы никогда больше не останетесь без денег. Все мое состояние принадлежит вам!

Несмотря на нехватку жилья, Бернард Вейскатц снял восьмикомнатную квартиру на авеню Сентрал-Парк-Уэст. Герц Минскер получил поблизости квартиру и офис. В Нью-Йорке возникла новая организация – Независимое общество исследования человечества и его потребностей, физических и духовных.

2

Взяв с собой в Блэк-Ривер Мирьям Ковальду, Герц Минскер и не предполагал, насколько полезной она окажется. Как женщина она не слишком привлекала его, хотя все же больше, нежели Броня. Он взял ее с собой лишь по двум причинам: во-первых, ему надоело ездить одному, а во-вторых, он опасался, что Минна поставит его в затруднительное положение.

Кроме того, Герц надеялся, что Моррис Калишер помирится с Минной. Герц не хотел уводить жену у старого друга и тайком сбега́ть с ней, как этакий романтический портняжка. Помимо всего прочего, он знал, что Минна не сможет отказаться от роскоши, в какой жила с Моррисом, и от общества еврейских писателей, какими себя окружила. Кто станет читать ее стихи здесь, на американском Среднем Западе? Где она найдет типографию и кто субсидирует публикацию ее стихов? Минна, как говорится, была на пороге старости. И когда он вернулся из Блэк-Ривер, хотела с ним помириться. Но никакая романтическая связь не возместит ей писательство и нью-йоркский образ жизни.

В свою очередь, Мирьям Ковальда ничего не теряла, покинув Нью-Йорк. И вскоре выяснилось, что инстинкт – бессознательное, как называл его фон Гартман[46], – ошибок не совершает, как и утверждал фон Гартман.

Подобно всем стареющим сенсуалистам, Бернард Вейскатц не только страдал целым рядом недомоганий и хворей, но вдобавок мучился от меланхолии и ипохондрии. Годами он терзал и обманывал жену, и ее смерть вызвала у него чувство вины. Две его старшие дочери, которые не пошли за евреев, и младшая, ведшая разгульную жизнь, стали для Вейскатца доказательством, что вся его жизнь была ошибкой. Он сколотил огромное состояние, однако фактически не имел никого, кому мог бы его оставить.

Он пожертвовал массу денег Блэк-Риверскому университету, но со стороны американской профессуры не чувствовал ответной симпатии ни к себе, ни к своим нуждам. Знал, что за его спиной они смеялись. И хотя выказывали ему чрезмерное почтение, в их тоне неизменно сквозил сарказм.

Прием, какой они оказали Герцу Минскеру, и легкомысленное пренебрежение, каким встретили его планы и теории, убедили Бернарда Вейскатца, что и филантропические его усилия потерпели неудачу.

Герц Минскер быстро смекнул, что за человек Бернард Вейскатц и что именно его беспокоит, и принялся устраивать для него сеансы таким же манером, каким Бесси Киммел устраивала их для него самого. Мирьям опять заделалась духом, на сей раз призраком миссис Вейскатц. Бернард Вейскатц ухватился за эти сеансы с невероятным энтузиазмом. Очень скоро они стали его утешением и страстью.

У блэк-риверских евреев, у Липмана и у самого Бернарда Герц Минскер добыл массу информации о покойной миссис Вейскатц. Мирьям подружилась с еврейскими женщинами Блэк-Ривер. Даже нашла дневник, который миссис Вейскатц, с кучей ошибок, вела на идише, и слушала в записи ее голос и еврейский акцент.

Но как и во всех своих делах, Герц Минскер усмотрел в Мирьям перст Провидения. Она была прямо-таки рождена для той роли, которую теперь играла. На этих сеансах, происходивших в гостиной Бернарда Вейскатца, Герц с удивлением наблюдал, как умело Мирьям копировала голос и акцент покойной и как глубоко изучила и усвоила ее психологию.

Мирьям что же, настолько талантливая актриса или в обмане скрыта толика реальности? Разве сам факт исполнения роли другого человека не единение душ? Как иначе актрисы вроде мадемуазель Рашель, Сары Бернар и Элеоноры Дузе околдовывали величайшие умы своего времени? Актеры суть медиумы, хоть и не знают об этом. Они отворяют двери созданиям, которые существуют и стремятся явить себя.

Еще в Блэк-Ривер Минскер осознал, что Мирьям часто открывала ему факты и подробности о его собственной семье, которых иначе нигде бы не узнала. Ему стало понятно, отчего столь многих спиритов и медиумов ловили на мистификации. Для этих людей мистификация была правдой. В некотором смысле это справедливо и для Герцевой лжи и обманов. Как вообще такая штука, как ложь, могла существовать во вселенной, порожденной Богом?

В одном Герц Минскер соглашался со Спинозой – надо всего лишь наловчиться извлекать крупицы правды повсюду, все до единой, в любой ситуации. Если Бог дарует Минскеру время, он напишет работу, которую озаглавит «Правда фальши».

Бернард Вейскатц приехал в Нью-Йорк не только из-за Минскера, но и – возможно, главным образом – из-за Мирьям, которая вечер за вечером являлась ему, нашептывала на ухо слова нежности, целовала, ласкала, говорила о детях и внуках. В тусклом свете единственной красной лампочки Герц Минскер наблюдал, по сути, впечатляющую метафизическую драму.

Липман, наперсник Бернарда Вейскатца, по-прежнему твердил, что все это фальшивка, блеф, искусный трюк, однако мало-помалу Мирьям завлекла в свои сети и его. Приносила ему приветы и послания от родни, порой награждала беглой лаской или поцелуем.

Впервые за невесть сколько времени Герц был свободен от финансовых тревог. Бернард Вейскатц не чета Моррису Калишеру, он не подсовывал Герцу доллар-другой, чтобы не дать ему умереть с голоду или ночевать на улице. Бернард Вейскатц был мультимиллионером и относился к деньгам беспечно. Он положил на чековый счет тысячи долларов и вручил Герцу чековую книжку.

Бернард торопил Герца расширить деятельность Общества и нанять побольше сотрудников. Был готов рекламировать Общество в газетах, журналах и по радио. Хотел созвать пресс-конференцию, пригласить на сеансы знаменитостей. Герц Минскер едва его сдерживал.

Теперь у Герца хватало причин чувствовать себя счастливым, однако он помнил высказывание Шопенгауэра, что он всю жизнь боялся, причем особенно в те времена, когда причин бояться не было.

При всем благоденствии Герц буквально чуял, что беда не за горами.

Он просыпался среди ночи, всегда точно в одно время, содрогаясь от сновидения, которое не мог вспомнить, мокрый от пота, полный ужаса и вожделения. Мирьям спала на другой кровати, но к ней он не шел. Сидел впотьмах, прислонясь к скомканной влажной подушке, и принимался анализировать, доискиваться, что происходило в человеке по имени Герц Минскер. Он что же, терзался страхом смерти, болезни, безумия? Враги строили козни, чтобы уничтожить его? Кто-то норовил облыжно его обвинить? Гитлер выиграет войну и оккупирует Америку? Или верх одержат коммунисты? От своего кошмара Герц не помнил ничего, кроме некой белой фигуры и тонкого тихого голоса, который то ли принадлежал этой фигуре, то ли не принадлежал.

Полой пижамной куртки Герц Минскер утирал потный лоб. Сидел в постели и дрожал. Во сне его постигла трагедия, но он не знал какая.

Что-то в глубине его души горько жаловалось на неизбывную беду. «Наверно, все дело в том, что в Европе истребляют евреев», – говорил себе Герц. Пока он тут удовлетворял свои страсти, его близких, наверно, подвергали всем пыткам инквизиции. Кто может вообразить себе адские муки, какие способен изобрести зверь в образе человеческом? Исследовать человечество? Человечество давным-давно продемонстрировало, на что оно способно. Спасти его искуплением? Вопрос в том, заслуживает ли оно искупления.

Герц Минскер снова положил голову на подушку, но заснуть не мог. Внезапно ему вспомнилась Броня. В Нью-Йорке ее не было. Когда он пробовал позвонить ей из Блэк-Ривер, ответила Бесси. Говорила резко. Сказала, что Броня уехала из города, и повесила трубку.

Немногим позже Минскер позвонил еще раз, и Бесси крайне раздраженно сообщила, что Броня где-то во Флориде, а больше ей ничего не известно. Герц напомнил, что оставил в квартире книги, которые ему нужны, но Бесси заявила, что без разрешения Брони не позволит ему ничего взять из квартиры.

Через несколько недель Герц позвонил еще раз, однако телефон был отключен. Видимо, Бесси Киммел уехала из города.

Исчезновение Брони тревожило Герца. Где она? Почему не связалась с ним? Он писал ей из Блэк-Ривер, но ответа не получил. Может, она уже нашла себе другого? В разговоре с Минной Герц тоже спросил о Броне, а Минна только лукаво улыбнулась, будто что-то знала, но ему не скажет. На все его попытки добиться ответа Минна только обронила:

– Что я могу знать о твоих женщинах?

Кто-то интригует против него, или же судьба готовит катастрофу.

3

Однажды, когда Герц Минскер сидел в офисе, арендованном для него Бернардом Вейскатцем, и сосредоточенно изучал рукопись, зазвонил телефон.

– Доктор Герц Минскер? Вас вызывает Майами, – сказала телефонистка.

Немного погодя Герц услышал знакомый голос, но никак не мог сообразить, кто это. Голос был женский, хриплый, резкий:

– Герц, это Бесси.

– Бесси, я вас искал.

– Герц, лучше послушайте, что я вам скажу! – серьезно произнесла Бесси, без всяких предисловий. – Броня больна, очень больна. Она на седьмом месяце и, Бог даст, с этим все будет хорошо. Но у нее лейкемия.

– Что? Она беременна?

– На седьмом месяце.

«Вот оно!» – выкрикнуло что-то внутри Герца. Он потерял дар речи. Горло перехватило, во рту пересохло.

– Она в Майами? – выдавил он.

– Да, приехала сделать аборт. Ей сказали, что здесь с этим проще. Но она захворала, и доктор делать аборт отказался. Только бы она доносила ребенка.

– Почему вы ничего мне не сказали? Господи!

– Вы слишком заняты другой женщиной. Броня – праведница, но даже у праведников есть гордость. К собакам и к тем так не относятся, – раздраженно сказала Бесси.

У Герца все внутри перевернулось. «Я убийца, душегуб». Он не знал, что пугало его больше, – болезнь Брони или тот факт, что на старости лет он станет отцом. «Нет, это уже чересчур! Чересчур! – сказал он себе. – Это конец».

Бесси закашлялась, и голос ее стал еще более скрипучим.

– Вы должны немедленно приехать, если хотите застать ее в живых. Я присматривала за ней последние недели, но мне надо возвращаться к работе, или я растеряю своих пациентов. Видит Бог, я сделала для нее все, что в человеческих силах.

– Говорите адрес.

– До сих пор она была в больнице, но сейчас на квартире, в однушке, как тут говорят. Садитесь на первый же самолет. Не медлите ни минуты!

Бесси дала Минскеру адрес. Он записал, с удивлением отметив, что почерк его в этот миг изменился до неузнаваемости. Сам едва разбирал собственные каракули. То и дело накатывала горечь. Он икал и рыгал. Колени дрожали.

«Что ж, мне суждено не находить покоя, – думал он. – Люди вроде меня вечно бродят в геенне».

Герц поблагодарил Бесси, услышав в ответ хрюк и хрип.

Лишь положив трубку на рычаг, он начал прикидывать срок. Броня не позволяла ему пользоваться противозачаточными средствами. Утверждала, что уже не способна к зачатию.

«Она хочет умереть! Не желает больше жить! – кричал Герцу внутренний голос. – С тех самых пор, как я увез ее от детей. Это самоубийство, чистейшее самоубийство».

Герц позвонил Мирьям, но не застал ее дома. Позвонил Бернарду Вейскатцу – ответил Липман.

– Босс улетел в Чикаго, – сказал он, – вернется послезавтра.

– Где он остановится? Ему можно позвонить?

– Босс не сказал, где остановится. Наверно, в парке заночует, – пошутил Липман.

– Я должен срочно вылететь в Майами-Бич, – сказал Герц. – Позвоню Бернарду оттуда.

– Собираетесь исследовать тамошние души? – спросил Липман с этакой наивной иронией.

– Моя жена тяжело больна.

– Мирьям?

– Нет. Вы ее не знаете.

– Откуда нам знать всех ваших жен? – парировал Липман. – Дай Бог ей поскорее поправиться. Вы в самом деле сын цадика, но и простой еврей иной раз может вымолить что-нибудь у Бога.

– В Гемаре говорится примерно так: «Не считай благословение простого человека пустяком».

– Когда-то в хедере я изучал Гемару, но все позабыл, – сказал Липман. – Помню только вот что: «Кто полагается на соседа…»

– Вы не могли бы забронировать мне место в самолете?

– Я все могу. Когда столько лет работаешь на босса, поневоле знаешь все – от зажаривания индейки среди ночи до розысков ребецин, которая поет где-то в Гонолулу, в ночном клубе. Когда вы хотите вылететь?

– Чем скорее, тем лучше.

– Где вас найти? Я сразу перезвоню.

Герц поспешил в банк, чтобы до закрытия обналичить чек.

Потом он пошел домой собрать вещи. Мирьям полагалось быть в офисе Общества исследования человечества, но на звонок она не ответила.

«Возможно ли, что Минна знала о беременности Брони и не сказала мне? – Он позвонил, но и ее дома не застал. – Вот они, мои враги. Все радуются моему падению, – думал Герц. – “Враги человеку – домашние его”», – вспомнилось ему.

Он достал чемодан, сложил туда рубашки, носовые платки, носки.

«Не хочу я детей! Не хочу приводить новые поколения в эту юдоль слез! – кричал Герц высшим силам. – Боже Всемогущий, помоги ей! Пусть она исцелится. Если же нет, забери и меня. Я погубил достаточно душ. Не могу больше быть душегубом».

Внутри у Герца все свело, ко рту подступила горечь. Вот-вот стошнит. Он пошел в ванную, наклонился над унитазом, открыл рот, но не выдавил ничего, кроме жалкой струйки желчи. В висках стучало, перед глазами мельтешили пятна.

«Я душегуб, убийца. Словно зарезал ее ножом… и что мне делать с ребенком? Я старый еврей. Нет, старый нацист».

Зазвонил телефон. Липман. Он забронировал Герцу место на семичасовой рейс. Герц поблагодарил и одновременно подумал: «Кто знает? Самолет может потерпеть крушение, и таков будет мой конец?» Всего несколько дней назад несколько десятков пассажиров заживо сгорели при крушении самолета. «Да, вполне подходящий финал для этой трагикомедии», – решил он.

Снова зазвонил телефон, Герц поспешил к аппарату.

– Хаймль, чем ты сейчас занят? – хриплым голосом сказал Моррис Калишер. – Я звонил тебе в офис, но никто не ответил. Хаймль, мне надо кое-что с тобой обсудить. Важное дело.

– Какое дело? Я должен срочно лететь в Майами. С Броней худо. Все злые силы ополчились на меня. Я уже совершенно измучен.

– Погоди, не теряй голову! Если ей худо, Всевышний может излечить ее, – сказал Моррис. – Он исцеляет недужных. Кем бы ты ни был, отец твой как-никак пильзенский цадик. Ты принадлежишь к славному роду, и, вероятно, у тебя свои заслуги. «Грешный Израиль – все равно Израиль». При всем сумасбродстве ты – великий человек. И по этой причине тебе все простится.

– Моррис, я попал в ужасное положение. Я в отчаянии. Минна дома?

– Миннеле ушла в типографию. Гранки готовы. Хаймль, мы оба решили, что ты должен написать предисловие к ее книге. Ты уже богатый человек, что верно, то верно, но мы тебе заплатим. Написать надо страниц пять-шесть, не больше, и я выдам тебе чек на тысячу долларов. Раз ты богат, ты наверняка любишь деньги, как все богачи.

– Мойшеле, мне сейчас совершенно не до писаний. Рассудок истерзан!

– Хаймль, Миннеле будет очень разочарована. Когда я предложил ей, чтобы предисловие написал ты, она пришла в восторг. Кто лучше тебя знает Миннеле и ее творчество? В книге оставлено шесть пустых страниц, и твое предисловие добавит ей солидности. Мы рассчитываем на тебя. Ты человек уважаемый. Даже твои враги признают, что ты фигура незаурядная. Критики, ты уж извини, полные идиоты. Попробуй выясни у них, что такое настоящая поэзия. Если ты скажешь, что книга хорошая, они все станут превозносить ее до небес. Но если нет…

– Мойшеле, Броня смертельно больна.

– Как такое возможно? Она же беременна.

– Ты об этом знаешь? Все знали, кроме меня.

– Откуда тебе знать, если ты уходишь с другой? Можешь не сомневаться, отец ребенка ты.

– Лучше бы отцом был не я. Я не хочу детей, не хочу, чтобы Гитлеру было на кого цеплять желтые звезды.

– Мы, евреи, переживем не одного Гитлера, но всех Гитлеров. Мы пережили Навуходоносора, Амана, Хмельницкого и, с Божией помощью, похороним и Гитлера.

– Пока что он хоронит нас.

– Никто нас не хоронит, Хаймль. Душа продолжает жить. Не мне говорить это тебе. Тело всего лишь оболочка. Сбрасываешь старую и надеваешь новую. Все наши души стояли на горе Синай. И мы будем здесь, когда придет Мессия, и построим Храм. Хаймль, я тебя не отпущу. Обещай мне, что напишешь предисловие.

– Я еду в Майами. Кроме того, у меня нет рукописи.

– Я привезу гранки. Типография сделала два оттиска. Мы тебе этого никогда не забудем.

– Самолет вылетает в семь.

– Я возьму такси и приеду прямо сейчас. Через десять минут буду у тебя. Долго ли тебе написать парочку страниц? Процитируй кой-какие из лучших стихов, и все мигом будет готово, оглянуться не успеешь. Я заранее выпишу тебе чек на тысячу долларов. Пришлю авиапочтой. И Броня твоя с Божией помощью поправится. Женщина она молодая и, поскольку собирается стать матерью, просто обязана остаться в этом мире. Хаймль, не хочу давать тебе советов, но, раз она собирается стать матерью твоего ребенка, возвращайся к ней и живи добропорядочной жизнью.

– Мойшеле, у нее лейкемия.

– Что? Так вдруг? Я буду молиться за нее, и ты тоже молись. Бог слышит молитвы. В Нью-Йорке есть превосходные врачи. Привези ее сюда. Я знаю врача, который творит чудеса. Поговорим об этом при личной встрече. Я буду через десять минут. Не уходи.

И Моррис Калишер положил трубку.

«Все идет прахом», – сказал себе Герц. Некоторое время он стоял возле телефона с ощущением, что тот опять зазвонит, но аппарат молчал.

Герц вернулся к сборам.

«Что я забыл положить? Наверняка ведь что-то забыл. Совершенно не понимаю, где я на этом свете».

4

Моррис Калишер курил сигару, а Герц Минскер просматривал гранки стихов Минны. Читал, напевая что-то вроде мелодии. «Банальные, пустые фразы, – думал он. – Как получается, что из-под ее пера не выходит ни единого оригинального или искреннего слова? И как Моррис может восхищаться такой глупой чепухой?»

Большие черные глаза Морриса то и дело бросали на Герца вопросительные, полуиспуганные взгляды. Он напоминал Герцу пациента, ожидающего, когда врач скажет, здоров он или смертельно болен.

«Ладно, так или иначе придется хвалить, – сказал себе Герц. – Раз уж я и без того лгун, от лишней лжи, поди, вреда не будет».

Он положил гранки и сказал:

– Примечательно.

– Тебе нравится?

– В большинстве они мне знакомы.

– Напиши теплое предисловие. Не скупись, – не то приказал, не то попросил Моррис.

Герца так и подмывало спросить: «Допустим, я их похвалю. Тебе-то что от этого, дурень? И как ты позволил этой женщине запудрить тебе мозги при всех доказательствах измены? Да, велика сила человеческого безумия».

– Хорошо, напишу, – сказал он.

– Напиши прямо сейчас. В типографии ждут. Ты же умеешь, в конце-то концов. Я видел, как ты за полчаса исписал целую кипу бумаги.

– Я могу за полчаса исписать кипу бумаги, но я три десятка лет бьюсь над одной работой и по сей день дописать не могу.

– Допишешь. У Вейскатца связи на самом верху.

Герц хотел ответить, но именно тут в дверь постучали. Он пошел открыть и, к своему удивлению, увидел Минну. Предостеречь ее не было времени – Моррис уже заметил жену.

Он встал, глядя на нее во все глаза:

– Ты же собиралась в типографию.

На Минне было новое норковое манто, которое Моррис только что ей купил, и шляпка, отделанная тем же мехом.

Секунду-другую она помедлила, потом сказала:

– Я решила навестить нашего друга.

– А мы как раз читаем твои стихи. Герц совершенно очарован, – сказал Моррис. – Он напишет предисловие.

– Если я хочу, чтобы Герц написал предисловие, то в твоем посредничестве не нуждаюсь! – нагло воскликнула Минна, прекрасно понимая, что нападение – лучшая защита. – Я хорошо знаю Герца, а он знает мои стихи.

– Ты сама вчера говорила…

– Вчера – это вчера, а сегодня – сегодня, – сказала Минна. – Прошу тебя, Моррис, занимайся своим бизнесом, а о стихах я сама позабочусь. Я прекрасно знаю, они набросятся на меня, как свора собак. Завидуют всему, что ни сделай. Можно подумать, на сборнике стихов жутко разбогатеешь. Мне уже донесли, что они загодя точат на меня когти. Ты же знаешь, Герц, до чего коррумпирован литературный мир. Все они – одна шайка и, если ты не из их числа, порвут тебя на куски.

– А разве ты не из их числа? – спросил Моррис. – Коли ты писательница, то вроде как из этой компании.

– Что? Во-первых, там сплошь мужчины, и они смотрят на меня, женщину, сверху вниз. Женщина может быть талантливой, но они скрупулезно выискивают у нее недостатки. Так уж среди нас, евреев, повелось, и идет это от тех, кто каждый день в молитвах благодарит Бога, что не родился женщиной. Вдобавок я не шнорер. Не хожу от одной двери к другой, навязывая свои книги, и это их раздражает. Почему тут чемодан посреди комнаты? – спросила Минна.

– Я лечу в Майами, – сказал Герц. – Броня ужасно больна.

Лицо Минны мгновенно изменилось.

– Я думала, между вами все кончено. Ведь теперь твоя жертва – Мирьям, что ни говори.

– Миннеле, каким тоном ты говоришь с нашим старым другом? Броня – его жена. И скоро он станет отцом.

Минна попятилась.

– Да что с вами такое?

– Это правда, – сказал Герц. – Броне скоро рожать, мало того, у нее лейкемия.

– Я-то думала, меня уже ничем не удивишь, – сказала Минна, отчасти себе, отчасти Герцу, – но каждый день приносит новые безумства. Как тебе удалось держать это в секрете? В конце концов, я не настолько враг, чтобы…

Минна осеклась.

– Я сам не знал, – сказал Герц.

– Что? Идем, Моррис. Я хотела рассказать ему, что творится в наших литературных кругах, как там интригуют против любого нового таланта и как не желают позволить женщине опубликовать ее стихи, потому и пришла. Но у него свои проблемы. Насколько мне известно, ты не жил с Броней, так от кого же она забеременела? От святого духа?

– Миннеле, нельзя так говорить! Она его жена, а жена есть жена. В Гемаре сказано: «Мы не спрашиваем о запретных союзах».

– Идем.

– Нет, Миннеле, останься. Я хочу, чтобы он написал предисловие. Не будь… как это… задавакой. Талант у тебя есть, это верно, но слово Герца Минскера не повредит. Если он скажет, что у тебя большой талант, они не посмеют…

– Даже если так скажет Сам Бог, они все равно на меня накинутся. Разве я пишу для критиков? Они все рвут в клочки. Я пишу для читателей. Где-то наверняка есть простые читатели, которые понятия не имеют о литературной политике, обо всей этой агитации и протекции. Они читают и, когда прочитанное им по душе, радуются и восхищаются. Если сейчас таких читателей нет, возможно, они появятся когда-нибудь в будущем. Может, уцелеют евреи на старой родине, а они вовсе не будут знать обо всех этих грязных закулисных играх. Я обращаюсь к ним и к Богу.

– Да, Миннеле, ты права. Они бранили величайших писателей. Моисея и того поносили. «И позавидовали в стане Моисею». Ну а чего хотел Корей? И как насчет Дафана и Авирона?.. Мне пора идти. Надо повидать кой-кого по делу. Если все станут писать стихи, кто будет строить дома и фабрики? Ты не поверишь, Хаймль, но я, Моше Калишер, выпускаю теперь детали для самолетов. И ведь в самолетах я совершенно не разбираюсь. Разбираются мои инженеры. В делах надо только считать доллары и центы да иметь немного здравого смысла. Остальное за тебя сделают. У меня, понятно, есть партнеры, но они тоже в технике не разбираются. Да и президент разве все знает? Он подписывает листок бумаги, а остальное происходит само собой.

– Наверно, так же обстоит с Богом, – сказал Герц. – Возможно, Он тоже подписывает бумаги, не ведая, что творит?

Моррис замер.

– Хаймль, «не должны они касаться святилища». Шутить можно над всем, но не над Всевышним. Я понимаю, в каком ты настроении, но на Бога роптать нельзя. Евреи шли в огонь, воспевая Ему хвалу. Кто знает, что делается там под Гитлером? В газете писали, что в одном городе евреи надели саваны и молитвенные шали и вот так вышли навстречу немцам.

– И Бог молчал?

– Если бы Он не молчал, не было бы никакой свободной воли. Миннеле, я ухожу и прошу тебя: не спорь с Герцем. Происходящее между мужем и женой не касается других. Хаймль, обещай, что она не уйдет отсюда без твоего предисловия.

– Моррис, сейчас я вообще писать не могу.

– Ты должен. Ты мне обещал. Я уже сказал в типографии, что мы заполним страницы, и они там ждут. Им надо запустить книгу в машину, так они говорят, а машина ждать не может. Миннеле, увидимся вечером. До свидания. – И Моррис ушел.

– Открой окно! – воскликнула Минна. – Своими сигарами он отравляет воздух!

– Минна, делай что хочешь. Я пропащий человек! – пробормотал Герц.

– Ты был пропащим, еще когда мы познакомились. Зачем ты сделал ей ребенка, если ненавидишь ее?

– Минна, она умирает, и я ее убийца. Больше мне сказать нечего.

– Она не умирает. Бесси Киммел утащила ее туда и держит в заложницах. Хочет через нее завладеть тобой. Ты можешь обмануть любого, но не меня. Я знаю все женские хитрости, все козни и интриги. И скажу тебе только одно: если ты полетишь к жене в Майами, между нами все кончено. Я достаточно от тебя настрадалась. Вынесла такое, что, скажи мне кто-нибудь год-другой назад, что я смолчу, я бы плюнула ему в лицо. Ты бросил меня в кафетерии на произвол судьбы и укатил в прерии с какой-то странной особой, потому только, что тебя не удовлетворял мой английский. Я помирилась с тобой, потому что… как это говорят?.. коли надобен вор, его и с виселицы снимешь. Не могу я каждый день искать себе нового любовника. Но поскольку твоя низость не имеет предела, предупреждаю: это конец. Я скорее умру, чем вернусь к тебе после всего, что ты со мной сделал. И отдай мне мои стихи! Мне твое предисловие не нужно, душегуб!

И Минна плюнула прямо Герцу на рубашку. Герц стер плевок носовым платком.

– Незачем плеваться. Я еду к ней. Не оставлю ее умирать в одиночестве.

– Скатертью дорога! Пусть тебя там убьют! Будь проклят тот день, когда я впервые увидела твою мерзкую физиономию. Я пришла сюда с открытым сердцем. Даже подарок тебе принесла. Но ты окатил меня холодной водой. Негодяй!

– Минна, уйди.

– Вышвыриваешь меня? Я уйду и больше не вернусь. Если Броня вправду так больна, как ты говоришь, значит, ты ее убил. И зачем тебе пащенок на старости лет? Не успеешь ты его воспитать, времени недостанет.

– Я знаю.

– Если у нее лейкемия, ребенок опять-таки не может быть здоровым. Да-а, попал ты в переделку! Я прямо тону в этой мерзости. Дай сюда стихи!

Минна схватила гранки, принялась запихивать их в сумку. Герц встал.

– Забирай. Так или иначе, писать ты не умеешь! Нет у тебя ни капли таланта. И это правда.

– Что? Вчера ты говорил, что я лучше Бялика[47].

– Все, что ты пишешь, макулатура.

Минна покраснела, потом побледнела.

– Ты действительно так считаешь?

– Да, ты графоманка.

– Ладно, графоманка так графоманка. На кладбище все равны. Я не стану публиковать книгу. Пойду в типографию и скажу, чтобы рассыпали набор. Прощай, низкий обманщик. Я буду любить тебя до последнего вдоха.

Минна пошла к выходу, потом обернулась и сказала:

– Сейчас с тобой говорит не Минна, а мертвое тело. Погоди, я отдам тебе подарок.

– Какой подарок? Мне твои подарки не нужны, – сказал Герц.

– Нужны. Ты всю жизнь был шнорером и бабником, таким и останешься. Сперва тебя поддерживал Моррис, а ты отплатил ему тем, что спал с его женой. Теперь твой благодетель – Вейскатц. Как ты отплатишь ему? У него нет жены. Я купила тебе авторучку, чтобы ты мог описать в дневнике все свои грязные приключения. Встретимся в аду.

И Минна бросила на письменный стол узкую коробочку.

– Подожди. Не убегай. Обойдемся без сумасбродств.

– А что мне делать? Глотать твои оскорбления? По сути, ты уже убил меня. Если б ты ударил меня ножом в сердце, больнее бы не было.

– Не уходи, не уходи! Ведь все оттого, что ты мучаешь меня, ну что я могу поделать? Броня твердила, что не способна зачать. Так ей сказал доктор или черт его знает кто. Все вы лгуньи. А теперь она вдобавок больна. Я не могу бросить ее умирать, как собаку.

– Ничего лучше она не заслуживает. Ведет себя как прислуга из простонародья, которая беременностью пытается удержать мужчину. Это же чистый расчет. Наверняка Бесси Киммел насоветовала. Ты не только гнида, но еще и дурак. Я ухожу.

– Не уходи! Я слишком к тебе привязан. Все эти женщины ничего для меня не значат, лишь бы ты была со мной. Без тебя все вообще бессмысленно.

– Иначе говоря, я должна служить фоном для твоих других женщин? Великолепная перспектива! Как писательница я, по-твоему, никто, но как человек все же кой-чего стою. Графоманы – тоже люди, созданные по образу и подобию Божию. Никогда больше не напишу ни слова. Торжественно клянусь, прямо сейчас. Пойду домой и выброшу ручку. Если Моррис будет настаивать, что ему нужна писательница, пусть поищет себе другую.

– Довольно! Не впадай в истерику. У тебя есть талант.

– Тебе бы столько же покоя в могиле, сколько у меня таланта. Нет его у меня. Я всегда это знала, но нарочно себя обманывала. Человеку нужно что-то, ради чего стоит жить. Но теперь кот выскочил из мешка, не воротишь. Сегодня я потеряла все – и тебя, и мое сочинительство тоже. Недаром говорится: «Наг я вышел из чрева матери моей, наг и возвращусь».

– Не уходи! Я люблю тебя. Ты пишешь ничуть не хуже их литературных мэтров. Даже лучше. По крайней мере, ты искренна.

– Герц, не виляй языком, как собака хвостом. Даже у лжеца должен быть предел. Отныне я никогда не поверю ни единому твоему слову. Не стану верить в тебя, да и в себя тоже. Мне остается только умереть.

– Миннеле, заклинаю тебя всем святым, выслушай меня.

– Идиот! Что для меня свято? И что свято для тебя? Ты вообще не вправе произносить это слово. У тебя одна цель – завлечь женщин в беду, опутать сетью, где им остается лишь покончить с собой. Ты и меня сумел околдовать, поздравляю. Жертва лежит разбитая, и ты можешь напиться ее крови, как и положено вампиру. Прощай навсегда!

– Миннеле!

– Душегуб!

Минна вышла, хлопнув дверью так, что стекла задребезжали.

Некоторое время Герц сидел в тяжких раздумьях. Затем взял в руки коробочку, которую она оставила, достал большую автоматическую ручку. Повертел в пальцах, поискал марку изготовителя. «В эту ручку влезет целый океан чернил, – подумал он. – И разве она не права? Я душегуб».

Он повернулся к чемодану. «Что взять с собой? Что мне там делать? Напрасно я так говорил о ее писательстве. Это ведь все, что у нее есть. Люди живут лишь своими иллюзиями. Когда Моррис услышит об этом, он станет моим злейшим врагом. Ладно, всё против меня. Но правда в том, что без Минны моя жизнь теряет весь вкус. Нельзя было ее отпускать».

Герц подошел к окну, посмотрел вниз. Может, она ждет на улице? Но нет, ее там не видно.

Зазвонил телефон. Может быть, Минна? Что-то внутри Герца затрепетало. Но звонила Мирьям.

– Герц, вам пришло письмо из Блэк-Ривер. От профессора Артура Уиттекера.

– Чего он хочет?

– По всей видимости, они все-таки готовы учредить кафедру по исследованию человека. Это копия письма, направленного Бернарду Вейскатцу. Им явно нужны его деньги.

– Мирьям, в Блэк-Ривер я не поеду, и никаких кафедр мне не требуется. Исследовать тут нечего. Мы все – дети Каина и должны разделить его судьбу и его печать.

– Послушайте! Что случилось? Письмо длинное. Прочитать?

– Мирьям, сегодня я улетаю в Майами.

– Зачем?

– Броня тяжело больна.

– Что с ней?

– У нее лейкемия. Есть и другие сложности. Я позвоню вам оттуда. И Вейскатцу позвоню, когда он вернется. Пока я там, можете закрыть офис.

– Вы не поверите, но сегодня пришла целая пачка писем. Эта штука вызывает большой интерес. Люди устали от психоанализа, им нужно что-то иное. А откуда у нее вдруг взялась лейкемия?

– Все случается вдруг. Мне позвонила Бесси.

– Бесси патологическая лгунья. Это ловушка.

– Броня на позднем сроке беременности.

Мирьям долго молчала.

– Н-да, понимаю.

– Что вы понимаете? Я и сам не понимаю.

Мирьям опять помолчала.

– Что мне делать с этими письмами? Были и звонки по телефону. Хотят пригласить вас с лекциями. Вы и не догадываетесь, а ведь нежданно-негаданно добились успеха. Вот вам Америка. Им всегда нужно что-нибудь новое. Если вы застрянете в Майами, все кончится ничем.

– Ну какие лекции? Я по-английски толком не говорю. Вы же видели, как было в Блэк-Ривер. Они не понимали, что я говорю, а я не понимал, о чем они спрашивали.

– Вы привыкнете. У вас хороший английский. И словарь богатый. В самом деле, Герц, насколько я понимаю, вы впервые пользуетесь успехом, и не смейте все испортить. Возможно, это ваш последний шанс.

– Вот такое у меня счастье. Что мне делать? Я не могу оставить ее умирать как собаку.

– А чем вы ей поможете? Перевезите ее в Нью-Йорк. Здесь много прекрасных врачей. Майами – деревня по сравнению с Нью-Йорком. Мы устроим ее в больницу, и все такое.

Герц долго молчал.

– Мирьям, может быть, вы слетаете туда и привезете ее обратно? Нельзя же бросать ее на произвол судьбы.

– Она даже говорить со мной не захочет. Бесси наверняка настропалила ее против меня.

– В таком случае я сам привезу ее в Нью-Йорк.

– Да, везите ее в Нью-Йорк. Не задерживайтесь в Майами. Вейскатц вернется через несколько дней. У него на вас огромные планы. У этого человека горы денег, и он не знает, куда их девать. Он мультимиллионер. Вам надо ковать железо, пока горячо.

– Слишком уж горячо. Это жар геенны. Я буду на связи. На старости лет для меня Бронина беременность – сущая издевка.

– Она беременна от вас, и если хотите быть отцом, зарабатывайте на жизнь, как положено отцу. Так что мне делать с лекциями? В одном письме предлагают пятьсот долларов за выступление.

– Пятьсот долларов? У американцев денег куры не клюют. Будьте с ними на связи, а я посмотрю, что получится. Как и все прочее в моей жизни, этот успех пришел с опозданием. Вы, Мирьям, теперь мое единственное утешение, – сказал Герц, уже другим тоном. – С Минной я окончательно порвал.

– Сколько раз вы уже порывали с ней? Герц, не надо мне лгать. Я прекрасно знаю, что вы любите эту женщину. Я хочу быть вашим секретарем, и только. Прошлой ночью я не спала и все обдумала. Вы знаете о моих чувствах к вам. Но поскольку вы любите другую, крутиться подле вас мне ни к чему. Давайте останемся друзьями и забудем прочие глупости. Вы сами понимаете, ничего хорошего у нас не получилось. Вы были со мной, а говорили только о ней. Я к такому не привыкла.

– Значит, вы тоже хотите отделаться от меня?

– Я от вас не отделываюсь. Буду работать для вас всем сердцем и душой, но наши отношения с самого начала были ошибкой. Лучше бы я осталась духом. И лучше бы вы той ночью не включали в ванной свет.

– Видно, по-вашему, Бернард Вейскатц – добыча более выгодная.

Мирьям помолчала.

– Герц, вы толкаете меня в его объятия и в то же время сетуете. Вы ведь прекрасно знаете, какова цель этих сеансов. Он обнимает меня с такой силой, что я едва не задыхаюсь. Целует меня языком. Это же сущая проституция. Если б вы испытывали ко мне хоть какие-то чувства, то не ставили бы меня в такое положение. Он вызывает у меня отвращение. Правда-правда. Не как человек, но как мужчина. Вы поступаете просто как… говорить не хочу.

– Можете сказать. Минна говорит, я бабник. Я уже перестал бояться слов. Обманщик так обманщик, бабник так бабник, душегуб так душегуб. Не хочу, чтобы меня считали не тем, кто я есть. Я даже докторской степени не имею. Диссертацию не защитил. Я в самом деле лжец, но и правду сказать могу.

– Герц, мне безразлично, есть у вас докторская степень или нет. Я влюбилась не в звание. Тогда, на лекции в Храме Труда, я увидела вас именно таким, какой вы есть. Я могу простить вам все и понимаю вас. В известном смысле вы вполне последовательны. Вы хотите удовольствия. Этого хочет каждый. Но я не могу делить вас с Минной и пятком других. И прошу вас: избавьте меня от этой обязанности. Я больше не хочу быть частью вашего гарема. Если вы намерены экспериментировать, найдите кого-нибудь другого. Тут есть письмо от женщины, которая откровенно пишет, что готова стать объектом любых ваших экспериментов и…

– Кто эта женщина? Где она живет?

– Не хочу вас разочаровывать, но живет она в Лос-Анджелесе. И она не одна такая. Вы и в Нью-Йорке найдете покорных жертв.

– Мирьям, зачем столько сарказма?

– Я в точности знаю, чего вы хотите. Вся ваша наука нацелена на одно – на возможность познакомиться с множеством женщин, которые хотят, чтобы их соблазнили, и ищут любви. Поверьте, у вас их будет больше чем достаточно, и я желаю вам получить все, к чему вы стремитесь. Но сама я не хочу быть одной из таких женщин. Я буду вашим секретарем, и только.

– Поступайте как знаете. Я в любом случае человек пропащий.

Глава двенадцатая

1

На пути в Майами Герц Минскер все время возвращался к мысли о том, как было бы хорошо, если б с самолетом случилась авария и этот полет стал его концом. Он потерял Минну и Мирьям. Останется с беременной и смертельно больной женой. Он едва не молил высшие силы, чтобы они устроили катастрофу. Но с какой стати должны страдать другие пассажиры? Они к его грехам непричастны. Ни в чем не виноваты.

Время от времени в иллюминаторах появлялась полная луна. Она висела ниже самолета и казалась Герцу сбившейся с пути. То поднималась, то опускалась. Возникала то с одной стороны, то с другой. И вдруг совсем исчезла.

Некоторые пассажиры дремали. Какой-то коротышка читал финансовые газеты. Молодой человек штудировал в журнале раздел скачек, подчеркивая карандашом клички лошадей.

Герц Минскер прикрыл глаза, откинул голову на мягкий подголовник. Долгие годы он мечтал о признании, но сейчас, когда оно приблизилось, всякое стремление к нему угасло. Горькие слова, какими он обменялся с Минной и Мирьям, действовали в нем сейчас, будто отрава. Он боялся встретиться с Броней лицом к лицу.

Чувствовал себя как убийца, который вскоре увидит тело своей жертвы.

Всякий раз, когда самолет кренился, Герц надеялся и боялся, что машина потерпит аварию. Но она благополучно приземлилась.

Герц вылетел зимой, а попал в лето. Вышел из самолета, и ночной воздух взбодрил его своим теплом и экзотическими ароматами воды, джунглей и загадочных пряностей. Он сделал глубокий вдох. Это апельсины? Миндаль? Гвоздика? Вспомнилась отцовская коробочка с пряностями, которую он, Герц, или Хаймль, нюхал, проводив Шаббат. Серебряная коробочка с пряностями – на ней были выгравированы Западная стена Храма, могила Рахили и вход в пещеру Махпелы – благоухала празднеством рая, где праведники вкушали от Левиафана и дикого быка, пили вино праведных и купались в ритуальных бальзамических купелях.

Запахи не ослабевали всю дорогу от аэропорта до Майами-Бич, хотя порой смешивались с вонью бензина. Временами мелькало море или одна из его бухт, спокойная, как река, зеленоватая и гладкая, словно чуточку выше суши.

К Броне Герц поехал не сразу. Он забронировал номер в гостинице и поехал туда. Сонный ночной портье вручил ему карточку, он зарегистрировался. Номер дышал дневным зноем.

Раздеваться Герц не стал. Прямо в одежде вытянулся на кровати и лежал в полудреме, погруженный в размышления, как человек, утративший всякую надежду. Он сравнивал себя с прямым наследником, чьи поверенные взбунтовались. Все были против него: Минна, Мирьям и Броня, каждая на свой лад. «Почему сейчас?» – спросил он себя.

Как ни странно, несмотря на бедственность положения, внезапно нахлынуло плотское вожделение. Здешняя атмосфера была насыщена желанием. В ее ночной тиши сквозило некое струение, излияние и еще что-то наподобие стрекота сверчков или кваканья лягушек.

Люди и животные, а может, и океаны, и скалы, и деревья, и кусты стремились совокупиться.

Здесь Герцу была нужна Минна, с ее жаркой страстью, необузданными восклицаниями, никчемными клятвами и диковинными выражениями. «Умей она писать так, как говорила в минуты страсти, то стала бы замечательной поэтессой, – думал Герц. – Если б кто-нибудь записал, как она говорила в постели, она бы не кропала такие колченогие, такие надуманные и неуклюжие стихи». Но она лежала в постели рядом с Моррисом – а он всю ночь храпел, точно бык на заклании, – в середине своей жизни, на пороге старости, неудовлетворенная. Наверняка она думала о Герце или, может, планировала роман с кем-то еще. Когда Герц уснул, уже светало. А когда открыл глаза, часы на руке показывали без пяти одиннадцать. Он позвонил Броне и услышал голос Бесси.

– Где вы? – проскрипела она.

– В гостинице «Эдинбург».

– Где это? Приезжайте немедленно, а то Броня уже решила, что вы передумали.

– Можно с ней поговорить?

– Почему нет? Она ведь пока ваша жена.

Прошло несколько минут. Герц – ночью он все-таки разделся – накинул пижамную куртку, но пижамные брюки остались в постели. Он смотрел на себя в зеркало, отмечая изъяны собственного тела, с которыми родился и которые сохранил до старости. «Возможно ли, что они любят это тело?» – думал он. Волосы на плоской груди уже сплошь седые. Живот не толстый, но дряблый и немного вздутый. Ноги утратили симметричность. «Стоило ли устраивать столько нелепостей из-за этого дряблого тела? Неужто Фрейд столько написал именно об этом?»

Странно, но, хотя Герц Минскер и участвовал во всех удовольствиях этого тела, оно вызывало у него раздражение, даже стыд. Он никогда прилюдно не раздевался, не купался ни в реке, ни в океане, ни в плавательном бассейне. Еще мальчиком, в отчем доме, он избегал ходить в ритуальную баню. Унаследовал весь стыд, связанный с вкушением от древа познания.

В трубке послышался голос Брони, который словно бы стал тоньше и звучал по-детски:

– Proszę. Алло.

– Бронеле, это ты?

– Да, я.

– Как ты?

Броня ответила не сразу, повисла долгая пауза. Потом она сказала:

– Что посеешь, то и пожнешь.

– Как твое здоровье?

– Ничего.

– Бронеле, я плохо обращался с тобой, ужасно, но я хочу, чтобы ты поправилась, и сделаю все, чтобы помочь тебе, – сказал Герц, удивляясь собственным словам. – Почему ты не сказала мне, что беременна? – спросил он, и фраза эта прозвучала глупо и нелепо, будто выхваченная из старомодной мелодрамы или пародии. Своей фальшью вопрос резал его собственные уши, и он устыдился его, как дурости, которая порой ненароком срывается с языка, будто в насмешку над тем, кто ее произнес. «Я тоже впадаю в маразм?»

И снова Броня долго медлила. Потом сказала:

– Я сама не знала. Все катастрофы обрушились разом.

– Что я могу сказать? Во всем виноват я, моя безумная натура. Я просто-напросто сумасшедший. Такова горькая правда. Одни притворяются сумасшедшими, а другие притворяются разумными. На языке психиатрии таких безумцев называют обратными симулянтами. Я как раз из их числа. И говорю это не потому, что хочу оправдаться, просто констатирую факт.

По голосу и тону Герц слышал, что Броня больна. Она словно уже отреклась от вовлеченности во все человеческие обстоятельства и обрела способность к объективности. Вся горечь, вызванная тем, что она оставила мужа и детей, войной и поведением Герца, развеялась, и говорила она с отрешенной теплотой, характерной для родственников, которые много лет не виделись, но при встрече стараются воскресить утраченную близость.

Герц как бы со стороны услышал собственные слова:

– Ты поправишься, Бронеле. Господь поможет тебе.

– Может быть. В конце концов, ты сын цадика, а может, и сам вроде как ребе, – сказала Броня.

– Можно мне приехать?

– Конечно. Приезжай.

– Скоро буду! – сказал он с жаром, который раздосадовал его самого.

Герц и вправду говорил как благочестивый еврей. Но ей-то что проку от его добрых пожеланий? С какой стати Бог должен его послушать? Ему вдруг вспомнился стих из Псалтири: «Живущий на небесах посмеется». Бог смеялся над людьми вроде Герца. Он не заслуживал даже Божия гнева.

Немного погодя Герц пошел в ванную. Нужно побриться и умыться. Одеться, прикрыть свои смехотворные изъяны.

«Зря я сюда приехал! – сказал он себе. – Сбежавшие не вправе возвращаться. Возможно, уже слишком поздно».

Тем не менее он оделся, вышел на улицу и направился в сторону Вашингтон-авеню, где Броня снимала однушку. Миновал садик с большим одиноким кактусом. Поднялся по лестнице, постучал. Открыла Бесси – недавно осветленные завитые волосы, накрашенное лицо, желтое платье и желтые туфли. Яркая одежда делала ее еще старше, чем в Нью-Йорке. Герцу она напомнила свежеотреставрированную развалину. Из комнаты вышла Броня, бледная, с большим животом. В халате и шлепанцах. Белокурые волосы собраны в пучок и сколоты шпилькой. Она даже не старалась улыбнуться.

Герц наклонился, будто хотел поцеловать ее, но она лишь протянула руку.

– Я оставлю вас вдвоем, – сказала Бесси.

– Почему, Бесси? – спросила Броня. – Между нами нет секретов.

– Сколько ни рассказывай, всей правды все равно не скажешь, – досадливо отозвалась Бесси. Желтые глаза горели гневом и смирением тех, кто помогает, заранее зная, что благодарности не дождется.

Бесси с головы до ног окинула Герца взглядом, потом обронила:

– Никто не молодеет. Что правда, то правда.

2

Бесси ушла, а Герц прошел в комнату Брони. Там лежали несколько польских книг, и Герц отметил среди них Библию – Новый и Ветхий Завет в польском переводе. На туалетном столике – две склянки с лекарствами. Окно открыто, но Герц все равно учуял сладковатый запах болезни. Или, может, только вообразил?

Он сел в обтянутое ситцем кресло, Броня принесла ему апельсин и печенье.

– Ты завтракал? – спросила она. – Это все, что у меня есть.

– Я не голоден. Спасибо.

Броня села на кровать, между женой и мужем надолго повисло тягостное молчание. Герц смотрел на Броню, а она временами бросала на него полувопросительный, полурастерянный взгляд.

– Как все это случилось?

Лицо Брони дрогнуло, будто она поперхнулась.

– Откуда мне знать? Ты ушел, вот и все. И я вдруг поняла, что уже третий месяц у меня нет месячных. Я полностью полагалась на тебя. Ты же знаешь. Думала, все дело в нервах. Прикидывала, что делать, и старалась справиться с шоком, нанесенным твоим уходом, а тем временем минуло еще несколько недель. Бесси была добра ко мне, даже больше чем добра. Заботилась обо мне как мать, как сестра. Я бы давно умерла, если бы не она! В Нью-Йорке аборт стоит дорого, вдобавок он вне закона. Казалось, все навалилось разом: беременность, болезнь. Я стала ужасно уставать, едва на ногах держалась. Доктор велел мне сделать анализ крови. Я не сказала ему о своем состоянии, и зря. Бесси тоже устала, была на грани истерики. Она решила, что проще устроить все во Флориде. Ей и самой был необходим отпуск. Почему она так много работает? Ведь скопила вполне достаточно. Короче говоря, мы приехали сюда. Пока нашли эту квартиру и все прочее, прошло еще некоторое время. Описать не могу, сколько вынесла Бесси: она будто впала в одержимость и заразила меня. Она ужасно нервная. Ночами не спит. Бродит всю ночь и разговаривает сама с собой. К тому же курит и пьет. По-моему, она еще и наркотики принимает, опиум или гашиш. Подозреваю даже, что она и мне их давала. Бесси врач и умеет делать уколы. Кто знает, что она за человек? Чем дольше я остаюсь с ней, тем меньше ее понимаю. Фактически она тянула так долго, что стало слишком поздно. А я в конце концов сделала анализ и выяснила, что…

Броня осеклась. Герц сидел не шевелясь, весь в напряжении. Ему стало ясно, что здесь происходило, – Бесси воспользовалась ситуацией, чтобы отомстить ему. Нарочно затянула с абортом. Женщины не только любили Герца, но и вели против него войны. Сколько всего он от них терпел, какие битвы вел с ними – никто не поверит. Именно их стараниями он ничего не достиг. Подлинная война шла между мужчинами и женщинами. Даже мировая война и гитлеризм – всего лишь часть войны полов.

«Нельзя было допускать, чтобы она съехалась с этой ведьмой, – сказал себе Герц. – Бесси – мой злейший враг. Она способна уничтожить меня».

Но вслух Герц не произнес ни звука. То, что он знает, словами не выразишь. То, что доктора именовали обманом, преследованием, манией, паранойей, шизофренией и так далее, лишь маскировало реальность, которую дерзали выразить так называемые безумцы. Только безумцы дерзали высказать правду.

Броня взбила подушку и прислонилась к ней – полусидя, полулежа.

– Не отчаивайся, – сказала она. – Зря ты вообще сюда приехал.

– Бесси намерена вернуться в Нью-Йорк, – сказал он. – Ты будешь здесь совсем одна.

– Они хотели оставить меня в больнице. Если ребенок здоров, всегда можно найти ему приемных родителей. Желающих достаточно. Они даже платят за это. – Броня улыбнулась.

– Почему ты не сделала аборт, пока было возможно? – спросил Герц.

Броня помолчала.

– Сама не знаю. Спрашиваю себя об этом каждый день, каждую минуту. Я словно потеряла весь свой кураж. Моих детей уже нет в живых, я уверена, – сказала она другим тоном, – и мне показалось, что, прежде чем покину этот мир, я должна что-то в нем оставить. У тебя есть наука, а что есть у таких, как я? Ребенок, вот наше творение.

И Броня словно бы устыдилась собственных слов.

– У мышей тоже есть детеныши.

– И что? Мышь тоже не хочет быть полностью забытой.

Герц наклонил голову. Ситуация была новой, но казалась ему давно знакомой. Он уже слышал эти аргументы. Мужчины хотели убивать, а женщины – дарить жизнь. Во всем этом было одно и то же стремление – продлить человеческую трагедию, создавать все новые вариации того же несчастья. Усыновление? Пусть ребенка усыновят. Он не может быть мужем и отцом. Вероятно, у него есть на свете и другие дети, только он знать не знает, кто они и где.

– Броня, – сказал он, – я не могу остаться в Майами-Бич. Мне надо быть в Нью-Йорке, и я хочу, чтобы ты тоже вернулась туда. Мы найдем врачей, которые тебе помогут. Майами просто деревня по сравнению с Нью-Йорком.

– Пусть деревня, но в Нью-Йорк я не вернусь. Здесь тепло, птички поют. Лучше я умру здесь.

– Ты пока что не умираешь. Там тебе помогут.

– Мне уже никто не поможет, а если б кто и мог помочь, я не хочу. Я хочу быть со своими детьми.

– Твои дети живы.

– Нет.

– Бесси возвращается в Нью-Йорк. Ты останешься одна.

– Вот и хорошо. Я тут беру книги в библиотеке. Доктора в больнице добры ко мне. Не знаю почему. Относятся ко мне как к здешней.

– Броня, у меня никого больше нет. Давай помиримся, – сказал Герц, снова удивляясь собственным словам.

Броня улыбнулась. На миг глаза ее блеснули, лицо вновь стало красивым и здоровым.

– О-о? Что случилось? Твои женщины бросили тебя?

– Можно и так сказать. Каждая хочет от меня ревностного исполнения всех ее чепуховых прихотей. Но я не могу. Это противно моей натуре.

– Моей натуре противно делиться с другими. Впрочем, это уже не имеет значения. Мне больше не нужен муж, нужна лишь сиделка, и ты для этого определенно не годишься. Я побуду здесь, в квартире, сколько смогу, а потом меня опять положат в больницу. Хочу сказать тебе только одно: ты ни в чем передо мной не виноват. Я не девочка, и ты меня не соблазнял. Я плохо жила с первым мужем, и мне казалось, ты вправду меня любишь. Я думала, мы будем вместе жить, вместе путешествовать, разделять мысли и чувства друг друга. Не будь я слепа или не желай я быть слепой, я бы поняла, что ты не способен так жить. Что бы ты мог мне сказать? На свой лад ты глубокий мыслитель, хочешь изменить мир, а я простая варшавская женщина. Я говорю серьезно, без сарказма. Я сделала ошибку и должна заплатить за нее. С другой стороны, я вовсе не расплачиваюсь. Останься я в Польше, меня бы, наверно, тоже не было в живых или я бы носила желтую звезду и смотрела, как мои дети умирают с голоду. Здесь я, по крайней мере, умру по-человечески.

– Зачем умирать?

– Зачем жить? У меня больше нет для этого оснований. Неинтересно мне есть или – извини! – ходить в ванную. Если это все, что Бог может нам дать, я с легкостью верну Ему сей дар.

Герц был не из тех, у кого глаза на мокром месте, но тут едва не заплакал. Эта «простая варшавская женщина» самым недвусмысленным образом выразила протест против божественного закона. С гордостью отвергла дар, над которым все тряслись, – боже упаси потерять его. Он вдруг вспомнил первые свидания с нею, прогулки, кафе, где они сидели. А еще подумал, что мог бы говорить с нею, путешествовать вместе с нею, делить физическое и духовное существование. Но как только завладел ею, он потерял к ней всякий интерес, как ребенок к кукле, с которой уже наигрался. Стал обращаться к ней полуироническим тоном. Начал сразу же высматривать других женщин. И быстро обнаружил все ее недостатки: апатичность, нехватку воображения, банальность. Он искал в женщине нечто такое, что найти невозможно, а если и возможно, оно все равно не имело никакой ценности.

– Броня, – сказал он, – не отталкивай меня. Кроме тебя, у меня никого нет.

– Что ты будешь со мной делать? Мне день ото дня все хуже. Если я и раньше была никчемной, то теперь вообще никуда не гожусь.

– Я помогу тебе выздороветь.

– Я больше не хочу выздоравливать. Сделай одолжение, Герц, возвращайся к своим женщинам. Или найди себе новых. Я больше не хочу участвовать в этих играх. Если вправду есть душа, и иной мир, и все прочее, я хочу их увидеть. А если там нет ничего, так оно и лучше. Моя бабушка говорила: «Печеные груши и те надоедают».

До сих пор Броня говорила по-польски, но последние слова сказала на идише.

Все внутри Герца замерло и отяжелело. Как странно – три женщины разом отвергли его. Он не мог оставаться здесь, но идти ему больше некуда. Драматург, управлявший всеми людскими драмами и комедиями, по обыкновению, нанес ловкий и сокрушительный удар.

Он встал.

– Что ж, я возвращаюсь в Нью-Йорк. Оставлю тебе чек.

– Мне не нужен чек.

3

Прошло несколько дней, Герц Минскер уже готовился к отъезду в Нью-Йорк.

Однажды рано утром зазвонил телефон. Звонил Липман.

– Мистер Минскер, – сказал он, – босс хочет с вами поговорить.

– Мистер Вейскатц?

– У меня только один босс.

Немного погодя Герц услышал решительный хрипловатый голос Бернарда Вейскатца.

– Почему вы бросили дела и уехали в Майами? – кричал он. – Снега испугались? В Блэк-Ривер снег выпадает в ноябре и лежит до мая. Ну да ладно. Пусть Майами. Я тоже хочу погреть кости и приеду к вам вместе с Липманом. И Мирьям нашу прихвачу. Зачем ей мерзнуть в Нью-Йорке, если можно поджариться в Майами? Мы все остановимся в одной гостинице, не во владениях обнищавшего короля, как говаривал мой отец, а в приличном отеле. Живем-то один раз. Я могу позволить себе хоть дворец. Буду завтра. Нам с вами надо многое обсудить, очень-очень многое!

Герц Минскер едва успел положить трубку, как телефон зазвонил снова. «Так-так, уже начинаются сложности!» – подумал он. И услышал голос Минны:

– Герц, это ты?

– Да, я.

Повисло молчание, Герц крепче прижал трубку к уху.

– Ну же, говори. Я тебя не побью.

– Вот и хорошо. Уже побил. Забыл, но я помню.

– Я тоже.

Снова молчание.

– Герц, Моррис плохо себя чувствует, и я сказала ему, чтобы он забыл о бизнесе и поехал в Майами. С ним так трудно. Засел в Нью-Йорке и не желает сдвинуться с места. Я намекнула, что ты там. А он, как услышал об этом, вообще уперся. Мне жаль его. Умрет ведь, не дай бог, если не возьмет себя в руки. Ты долго там пробудешь?

– Сюда приезжает Вейскатц с Липманом.

– Они едут за тобой? Счастливчик. Герц, я соскучилась, – сказала Минна совсем другим тоном.

– Я тоже по тебе соскучился.

– Так почему же мы ведем себя как два дурака? – вскричала Минна. – Я ночи напролет не сплю. Перебираю в памяти все, что было между нами, и хорошее, и плохое. Ты доставил мне много горя, куда больше, чем злейшие мои враги, в тысячу раз больше! Но женщина – существо безумное. Ты привязал меня, Герц. Привязал к себе цепями гипнотизма. Как ты это делаешь? Я тоже хочу научиться. Лежу в постели, и все во мне словно бы рвется к тебе, словно какие-то руки хватают меня и тащат. Что со мной творится? Я должна приехать к тебе!

– Приезжай! Не медли ни минуты!

– Я приеду, вместе с Моррисом. Он страшно переутомился. Когда я сказала, что ты не хочешь писать предисловие к моей книге, он был просто сломлен. Редкостный человек – верный, преданный. Если б я только могла любить его! Он так этого заслуживает. Но я не могу. То есть я люблю его, но не как тебя. Я хочу, чтобы он жил, был здоров и процветал, но когда он приближается ко мне, меня тошнит. Как это объяснить? Он мужчина, а не женщина. Но он становится таким мягким, твердит такие вещи, что я чувствую себя больной, и это убивает все. У него высокое давление, и ему нельзя курить сигары и пить столько кофе. И по делам нельзя столько бегать. У него и сейчас хватит денег, чтобы прожить до ста лет, да еще и мне много останется. Дети его ни на что не годятся. Он пока не знает, но его сын женился, причем не на еврейке. А когда узнает, помилуй Бог! Мне его дочь сказала. Она и сама не лучше. Вообще-то куда хуже. Он не знает всего, лишь кое-что. Пусть бы все его неприятности шли только от Бога. Один ты, Герц, можешь помочь ему в теперешней ситуации. Он здесь с тобой отдохнет. Я хочу, чтобы мы остановились в одной гостинице. Так будет проще во всех отношениях.

– Я пока не знаю, где буду. Мне придется быть там, где остановится Вейскатц, наверно, в центре, в каком-нибудь громадном отеле.

– Когда он приезжает? И чего этому старому дурню от тебя надо? Герц, ты всех сводишь с ума, и мужчин, и женщин. Как это делается? Я хочу знать. Когда приезжает Вейскатц?

– Говорит, завтра.

– Как Броня?

– Броня умирает.

Минна помедлила.

– Что с тобой? Отчего ты так говоришь?

– Она не хочет жить, а если не хочешь жить, не живешь.

– Ты не хочешь жить, а все-таки живешь. Она вправду беременна?

– Да. На восьмом месяце.

– Герц, что ты сделал?! Я постараюсь помочь тебе во всем. Ненависти к Броне я никогда не питала. Может, что-нибудь для нее все-таки можно сделать? В Америке превосходные врачи. И как ты поступишь с ребенком? Герц, я по-прежнему хочу, чтобы ты написал предисловие. Напиши, что хочешь, напиши, что я худшая графоманка в Америке, но в моей книге должно стоять твое имя.

– Хорошо, Минна, я напишу.

– Торжественно обещаешь?

– Да, торжественно обещаю.

– Ладно. Я приеду с Моррисом, а если он заартачится и останется в Нью-Йорке, приеду одна. Сейчас не до споров. Слишком поздно! Завтра ты обо мне услышишь. Если переедешь до моего появления, сообщи по телефону, где тебя найти. Оставь адрес у портье.

– Да, Минна.

– До свидания. Бог тебе в помощь.

И Минна положила трубку.

«Бог мне уже не поможет, – сказал себе Герц. – Она, стало быть, заявится сюда, ведьма спесивая».

Немного погодя он спустился на улицу. Купил газету, прочел о метелях в Чикаго, Нью-Йорке и даже в Калифорнии. Здесь, в Майами-Бич, светило солнце – прохладное солнце раннего утра, сулившее жаркий день. В промежутках между отелями Герц видел проблески моря. Мужчины и женщины уже плескались там, несмотря на ранний час, пытались плавать, прыгая в каждую набегающую волну. В отдалении, на кромке горизонта, скользило грузовое судно.

«Это и есть мир? – думал Герц. – Это и есть так называемая реальность?» Он прожил на свете шестьдесят с лишним лет, но всякий раз, глядя на небо, на землю, на дома, людей, магазины и автомобили, вновь и вновь удивлялся. Что здесь происходит? Какова цель происходящего? Что таится за всеми этими зрелищами и изобретениями?

Герц Минскер покуда не совсем еще потерял надежду заглянуть за кулисы событий, чудесным образом добраться до сути бытия, проникнуть в вещь-в-себе. Нет, мир не состоит целиком из идей, как полагал Беркли. За мечтами кроется нечто могучее, вечное, подлинное, исполненное мудрости, а быть может, и благостыни. Но что это? Почему эти силы назначили Герцу – Хаиму – десятками лет блуждать в лабиринте страстей, фантазий, несчетных страданий, а под конец даровали ему ребенка, вырастить которого он не успеет? Для него уготовано место в геенне? В ином мире? Возможна ли такая штука, как бессмертие души?

Как раз сейчас, когда наконец появилась возможность обнародовать теорию исследования человека, а может статься, и провести эксперименты, вся идея стала ему безразлична. Что хорошего даст исследование? Все человеческие потребности и без того известны. Вопрос не в том, чего желает человечество, а в том, как решают силы превыше его. Именно по их воле явились Гитлер, Сталин, Муссолини, по их воле возникали все войны, все революции, все катастрофы и землетрясения. Они загоняли людей в тупик, обольщали их всяческим несбыточным счастьем, а стоило людям протянуть к нему руку, вмиг уносили его прочь.

Герц направился к центру города, к роскошным отелям, где Бернард Вейскатц назначил ему встречу.

Немного задержался возле пальмы, что стояла склонясь, как бы в сомнении: падать или не падать? С ее верхушки свисало что-то наподобие спутанной бороды из листьев, защищавших верхнюю часть ствола. Выше среди еще зеленых листьев виднелись кокосовые орехи. Как земля и вода умудряются создать кокос? Что за сила собирала несчетные атомы и молекулы, формируя из них этот плод? Каждая почка, каждый лист – чудо.

Поравнявшись с кафе, Герц зашел позавтракать. Сел за столик, и тотчас к нему поспешила официантка. Он посмотрел на нее и мгновенно загорелся желанием. Как она молода! Все на ней сидело как влитое, дышало молодостью – короткое платьице, белый фартучек, телесного цвета чулки. Сколько же ей лет? Не больше двадцати пяти. Она улыбнулась Герцу с симпатией столь же древней, как мужской и женский пол. Принесла меню, спросила:

– Кофе?

Голос был нежный, просительный, полный обещания и тайной иронии, будто это ее слово – пароль, прикрывающий некий заговор.

– Да, кофе, – сказал Герц.

Она сделала несколько балетных шагов и вернулась со стеклянным кофейником. Аккуратно налила Герцеву чашку и спросила:

– Что еще принести?

– Булочку, яичницу из двух яиц, тост.

– Джем?

– Ладно, давайте джем, – сказал Герц и неожиданно вспомнил евреев в Польше, собственную семью, концентрационные лагеря, поля сражений, голод, желтые звезды. Увидел Броню, болезненный цвет ее лица, глаза, страшащиеся смерти и одновременно смиренные. Что-то внутри у него дрогнуло. «Что мне делать? Что я могу? Ничего, абсолютно ничего».

Официантка принесла яичницу, тост, масло и джем, причем нескольких сортов.

– Вы здесь первый день? – спросила она.

– Почему вы так решили?

– Вы не загорелый.

– Моя кожа не принимает загар.

– А-а, у меня муж тоже такой. Краснеет, как лангуст.

– Вы здесь живете?

– Теперь да. А он где-то на Тихом океане. В армии.

– Понятно.

– Обычно он писал. А теперь письма не приходят. Проклятые япошки!

– Проклятое человечество, – как бы поправил Герц.

– Верно. Зачем они воюют? – продолжала официантка. – К чему эта война приведет? Случившееся в Пёрл-Харборе было огромной трагедией.

– Человечество охоче до трагедий, – сказал Герц. Сам не зная почему, он увлекся разговором.

Официантка задумалась:

– Разве людям не хочется быть счастливыми?

– Сознательно – да, но в глубине, в подсознании, им хочется трагедии.

– Ужасно так думать. Мне вот всю жизнь хотелось счастья. Мы жили в Чикаго, но, когда приехали сюда на медовый месяц, я увидела солнце, пальмы, чудесную погоду, теплое море и сказала мужу: «Джек, я не вернусь, останусь тут». У мужа была в Чикаго хорошая работа, но он тоже влюбился в здешний климат. Там он часто простужался, а здесь все это кончилось – и сенная лихорадка, и розовая, и все прочее. Он здесь тоже нашел работу, и все было хорошо. А потом началась война, и ему пришлось идти в армию. Вот так-то! Пейте кофе, пока не остыл.

Герцу почудился в ее словах двойной смысл.

4

Минуло несколько дней – ни от Минны, ни от Бернарда Вейскатца вестей не было. Каждый день Герц навещал Броню, но она оставалась отчужденной, молчаливой, замкнутой. Бесси, вероятно, уже приготовилась к возвращению в Нью-Йорк, однако пока что находилась в Майами. Всякий раз, когда Герц приходил, она встречала его одинаково: приотворяла дверь, глядела, не узнавая, после некоторого колебания впускала и уходила во двор, к своему шезлонгу и журналам. Лежала там и читала, дожидаясь, когда он уйдет.

В Майами Бесси загорела, но от загара ее лицо казалось только старше и морщинистее. Она носила солнцезащитные очки с большими темными линзами, будто слепая. У Герца сложилось впечатление, будто Бесси и Броня заключили некое соглашение против него, но вот какое?

Каждый раз, когда Герц пытался дать Броне денег, она отказывалась: они, мол, ей не нужны. Он говорил с ней о докторах и о ее планах насчет ребенка, а она лишь растерянно смотрела на него, словно не понимала, о чем он толкует.

– Будь что будет, – твердила она.

А вскоре сказать по этому поводу было уже нечего.

Несколько раз Герц звонил Минне, но никто не отвечал. Звонил Мирьям в офис Общества по исследованию человечества и домой, однако там тоже никто не отвечал. «Что случилось? – думал Герц. – В Нью-Йорке грянуло землетрясение? Они все летели на одном самолете и рухнули в океан?» Радио в номере Герца сообщало только о морозах и метелях по всей стране и о поездах, застрявших посреди перегона где-то на Среднем Западе.

Герц годами предавался фантазиям о том, как скроется на каком-нибудь острове, где сможет работать без помех, только вот рукописи лежали в номере на столе, а он фактически даже не подходил к ним. Порой открывал какую-нибудь посередине, прочитывал страницу, кривился. «Полуправды и чистейшие банальности», – думал он. Все это наверняка уже было сказано, все истолковано. Еще Плач[48] предостерегал от писания слишком многих книг.

Герц ходил в библиотеку и часами листал книги, но ни одна не интересовала его. Долгие годы он как одержимый мечтал иметь огромную силу, богатство, божественное знание, магические способности и сексуальную потенцию, но и эта бесполезная трата энергии стала ему безразлична.

В ожидании приезда Минны он уже досадовал на стихи, которые она будет ему читать, на ее претензии к критикам, на дифирамбы по поводу его, Герца, достоинств, на гневные обвинения в неискренности и эгоизме. Сексуальные его фантазии и те сделались скучны, утомительны, утратили свежесть.

Расстояние между потенцией и импотенцией непривычно сузилось. Герцу требовалось все больше стимулов и поощрений. Импотенция постоянно караулила поблизости, лишь ожидая удобного случая учинить саботаж. В нем – как, наверно, в каждом – таился внутренний враг, который извлекал выгоду из каждой слабости, ошибки и неудачи. Жизнь и смерть играли между собой в игру, победит в которой смерть. В лучшем случае ее можно лишь отсрочить, отвлечь или оправдать. Сейчас силы разрушения обрекали миллионы людей на страдание, деградацию, поражение, убийство. И Герц был одним из этих бедолаг.

Зазвонил телефон, и Герц услышал голос Минны. Она успела только назвать его по имени, как он понял: случилось страшное. Голос у Минны был хриплый, полный вековечных слез плачущих и вопиющих всех поколений.

– Герц, Моррис умер! – всхлипнула она в трубку. – Горе мне! Горе мне на старости лет!

На секунду Герц словно оцепенел.

– Что стряслось?

– Дочь сказала ему, что его сын женился на немке. Отец девицы и братья – нацисты. Едва только Моррис это услышал, вмиг посинел и рухнул как подкошенный. Господи, что мне довелось пережить! Что делать? Куда идти? Я хочу умереть! Умереть! Герц…

Минна кричала так громко, что он невольно отвел трубку подальше от уха. Затем послышались истерические рыдания.

На ватных ногах он стоял возле телефона, ждал, когда рыдания утихнут.

– Что я должен делать? – спросил он.

– Немедленно приезжай в Нью-Йорк, сию же минуту!

– Где он?

– Дома. Я не позволила им забрать его.

И Минна опять разрыдалась.

Немного погодя Герц сказал:

– Я прямо сейчас еду в аэропорт. – И положил трубку.

На сборы ушла минута. Он побросал в чемодан все без разбору: грязное белье, рукописи, бритвенные принадлежности, пижаму. Ненароком опрокинул чернильницу. Уже подхватил сумку и направился к двери, когда снова зазвонил телефон. Снял трубку и услышал голос Бернарда Вейскатца. Тот явно был пьян.

– Отличный отпуск! – воскликнул он. – Вы где? Мы в отеле «Ройял». Собирайте манатки и быстро сюда! Мирьям со мной. Отличное место, не хуже виноградника моего отца. Давайте живее, доктор! Время не ждет!

– Мистер Вейскатц, я должен немедля вылететь в Нью-Йорк.

– Я приехал, а вы удираете?

– Скончался мой самый близкий друг.

– Кто же это? Близких людей не бывает. Мои родные дети ждут не дождутся, когда я умру. Но у меня есть для них замечательный сюрприз. А вы отправьте телеграмму. У нас здесь дела.

– Мистер Вейскатц, я должен уехать.

– Как же так? Я приехал сюда ради вас. Привез Мирьям и все прочее. Мы откроем в Майами офис. Бездельников тут пруд пруди, и у вас будет множество народу для исследований. Мы сюда не летели, а приехали на моей машине. Останавливались в Вашингтоне и… ваша Мирьям – чудесная женщина. Отныне она будет моим секретарем, а вы подыщете себе кого-нибудь другого. В Майами женщин хватает и…

– Мистер Вейскатц, я еду в Нью-Йорк.

– Да бросьте. Америка – свободная страна. Я немного выпил, а потому могу говорить откровенно. Здесь, в Америке, народ на похороны не бегает. Это для слабаков. Дня не проходит, чтобы не умер кто-нибудь из моих старых друзей, но какой мне смысл ходить на их похороны? Для них это значит не больше, чем прошлогодний снег. Когда придет мое время уйти, на мои похороны никто не явится. Я оставил распоряжения, чтобы меня кремировали. Пускай спустят мой прах в унитаз и смоют… понятно вам или нет?

– Понятно, однако…

– Когда вы вернетесь? Это ваше… как его… исследование человеков входит в моду. Может стать огромным успехом. Послушайте меня. У меня нюх на такие вещи. У людей много денег, и они не знают, куда их девать. В конце концов, сколько бифштексов может съесть один человек? Мне вот тоже надо исследовать свою душу. Липман, не перебивай! Сиди и молчи. Заткнись! Мирьям хочет поговорить с вами…

Герц поставил сумку на пол, снял шляпу. Он уже надел пальто, и ему было жарко.

– Что случилось? – услышал он голос Мирьям.

– Моррис умер. Моррис Калишер.

Мирьям секунду помолчала.

– Он ведь был старик, верно?

– Что значит старик? Всего на два года старше меня.

– Ну что же… ваш отъезд все испортит.

– Но не мой выбор.

– Какой выбор? О чем вы?

– Я знаю, что говорю.

– Нет, не знаете, Герц. Вы сами втянули меня в эту историю. Может, я зря так говорю, но вы, верно, едете жениться на Минне.

– Мирьям, до свидания!

И он положил трубку. Схватил сумку, шляпу и выскочил из комнаты, прежде чем телефон зазвонит снова. Быстро оплатил счет и зашагал в направлении Линкольн-роуд, где видел бюро путешествий. Все решилось очень быстро. Кто-то отказался от рейса, вылетающего через полтора часа, и Герц зарезервировал место за собой. До аэропорта он доехал на такси. В самолете уселся рядом с какой-то толстухой, прислонясь лбом к иллюминатору.

Все несколько часов полета Герц опасался катастрофы. Молча молил Бога и обещал, если уцелеет, пожертвовать на благотворительность. Но по-настоящему страха не испытывал. Думал даже, что катастрофа стала бы для него подходящим финалом. Соседка пыталась завязать разговор, но Герц закрыл глаза и притворился спящим. Краешком глаза он видел океан, огни Майами, горстку звезд. Божий мир остался прежним, меж тем как Моррис, или Моше, Калишер закрыл здесь свои счета. Ничто более не причинит ему ни зла, ни добра. Он соединился с великой тайной, которая была морем, луною, звездами. На свой лад достиг мученичества.

Все в Герце непривычно притихло. Много лет Моррис помогал ему, спасал от невесть скольких опасностей, и как он ему отплатил? Сколько же страданий Герц доставил Моррису, когда тот нашел его платок в кровати Минны? Вероятно, он до самого конца сомневался в честности Минны и Герца. Укрылся под учтивой маской нынешнего мира. При всей своей силе он был слаб. А Герц не согласился даже на последнюю просьбу друга написать предисловие к стихам Минны. Подобно всем праведникам, Моррис покинул сей мир обманутым и оскверненным теми, кому помогал.

Герца мучила боль, какой он никогда прежде не испытывал, чувство стыда и презрения к себе. Он смотрел на себя как бы со стороны. Миллионы евреев умирали за свое еврейство. Миллионы неевреев проливали кровь в конфликте с теми, кто губил мир, а он, еврей, сын цадика, нарушил все божественные заповеди. Запятнал род человеческий. Предал своих близких. Вовсю ратовал за чувственность Ваала и Ашторет.

Если есть Бог, что Он думает о Герце, продажном ученом, соблазнителе? А если Бога нет, на что тогда надеяться Герцу, старику, который одной ногой уже в могиле? Долго ли еще он будет наслаждаться плотскими радостями, каким предавался с тех пор, как оставил отчий дом? И что значит, что Бога нет? Кто правит землей, морем, луной, самой далекой звездой, мельчайшей песчинкой в морском прибое? Как такие слова вообще могут слететь с уст человека, живущего в мире и видящего его чудеса? Что есть эта природа, существующая в центре мира? В желудке клеща? Внутри атома? В путаном разуме Герца? Как иначе, кроме как Богом, можно назвать все и каждого, совокупность всех сил, вечное, бесконечное, силу, что двигала всем, жизнь, что все одушевляла? Может ли Бог быть слеп и глух, обладать меньшим сознанием, нежели микроб?

«Мне конец, конец», – сказал себе Герц. Он хотел молить Бога о прощении, но не смел. Склонил голову, скорбя по Моше Калишеру и по себе. Раскаяться? Для этого тоже слишком поздно. «Если человек говорит: “Я буду грешить и каяться”, он не получит возможности каяться». Сказать по правде, Герц рассчитывал вернуться к Богу после того, как совершил столько зла и испил последнюю каплю безумия и продажности.

Должно быть, он задремал, потому что соседка разбудила его и проворчала:

– Мистер, мы садимся.

5

В Нью-Йорке Герц взял такси до дома Морриса Калишера.

В машине он сидел с закрытыми глазами. Не хотел более смотреть на этот город с его огнями и шумом. Все в нем скорчилось от боли и отвращения. Он слышал крики, визг тормозов, гул подземки и спрашивал себя: «Куда они так спешат, коль скоро все равно кончат на кладбище? Как они могут забыть об этом?» Ему вспомнился пассаж из Гемары: «Всяк, кто готов к смерти, уже почти умер».

Герцу было страшно приблизиться к квартире Морриса Калишера, и это не был мистический страх, какой он ребенком испытывал перед мертвым телом, нет, это был иной, тупой и темный ужас, смешанный с гневом на Бога, который так богат, но дает так мало и каждый дар которого в итоге оборачивается насмешкой.

«Если существует “насмешник над бедными”, так это Он, Владыка Вселенной», – сказал себе Герц. Всемогущий Бог, бесконечный во времени, безграничный в пространстве, знании и всех иных аспектах, сосредоточил Свои усилия на жалкой кучке крохотных существ и взваливает на них страсти, грехи, страхи, кары. «Почему Он не выбрал кого-нибудь Себе под стать? – кричал Герцу внутренний голос. – Преступники и те не трогают новорожденных».

Такси остановилось, Герц вышел. Он отвык от нью-йоркского холода. Выпал снег, но большей частью уже обернулся слякотью. Несмотря на уличные фонари, яркие витрины и автомобильные фары, над Нью-Йорком царила тьма.

На Риверсайд-драйв гулял холодный ветер. Ревел и завывал, как шторм на море. С головы Герца сорвало шляпу, он едва успел поймать ее на лету. Полы пальто развевались, холод охватил ноги, ребра, все тело. Хватая ртом воздух, он кое-как добрался до подъезда. В вестибюле тускло горели лампы, словно в похоронном бюро.

«Что я ей скажу? Как утешу?» – спрашивал себя Герц. Он стыдился войти в квартиру, куда так часто приходил тайком, чтобы грешить с женой друга, пренебрегая общественными нормами, нарушая десять заповедей. «Для таких, как я, даже смерть бесчестье», – мелькнуло в мозгу.

Герц шагнул в лифт, нажал на кнопку, и кабина поползла вверх. Он увидел, что дверь квартиры Морриса приоткрыта. Открыл ее чуть пошире, заглянул в переднюю. Должно быть, Минна в расстроенных чувствах забыла закрыть. В передней горела лампа в красноватом абажуре.

Из ближней комнаты внезапно донеслись голоса. Герц замер, узнав голос Минны. С ней говорил какой-то мужчина. До сих пор Герц никогда не пытался – а может быть, не имел случая – подслушать чужой разговор. Но на сей раз неподвижно стоял, не смея помешать.

– Послушай! – сказала Минна.

Потом раздался голос мужчины, который словно бы перебил ее:

– Откуда ты знаешь, что есть копия? Все они воры, все эти раввины с их ешивами и синагогами. Не могут они спасти европейских евреев, как я не могу плясать на крыше. Они все поделят между собой. Только и ждут удобного случая. А что до Герца…

– Такова его последняя воля, – сказала Минна.

– Чья воля? Миннеле, когда человек умирает, его здесь больше нет. Тебе это известно не хуже, чем мне. Дочь и сын подадут в суд, и в конце концов все заграбастают адвокаты. Я не американец, но знаю, что тут творится. Ты стареешь, а не молодеешь, а этот Герц Минскер, прости, просто бездельник. Он аккурат нашел себе богатого еврея не то из Канзаса, не то из Техаса. Миннеле, я тебе не враг, боже упаси…

Каждое слово – как пощечина. Герц хотел сразу же уйти, но что-то удержало его. Сейчас, в этих трагических обстоятельствах, он имел возможность услышать, как люди судят о нем за его спиной. На миг словно бы очутился внутри «вещи-в-себе». Ему словно даровали порцию правды, какую человеку дано услышать лишь раз в жизни.

– Америка не Франция, – сказала Минна. – Здесь жене разрешается владеть собственностью. Жена может иметь миллионы, а муж – быть нищим. Если он поведет себя как дурак, я всегда могу выставить его за порог.

– Ты знаешь, у него есть другие.

– Я тоже не была праведницей все эти годы, – отозвалась Минна.

– У тебя кто-то был?

– Сейчас не время для таких разговоров. Когда мужчина ходит за тобой тенью, оглянуться не успеешь, как уже совершаешь какую-нибудь глупость. Ты же знаешь мою бесхарактерность.

– Знаю, Миннеле, знаю. Мы одного поля ягоды.

– Ты известный волокита и хам, но со мной это была нечаянность. Такие случаи я по пальцам могу перечесть. Так что не сравнивай! К тому же я сожалею. И буду сожалеть до последнего вдоха.

– Кто ж это был, а?

– Зигмунт, не мучай меня! Еврейский писатель. Один из величайших. Он давно положил на меня глаз, и мне просто стало любопытно. Писал стихи обо мне. Моррис помогал ему с публикацией книг. Но как только я сошлась с ним, мне вмиг стало ясно, что я совершила ошибку. У меня был замечательный муж, а все они – полное дерьмо. Прошу тебя, перестань допытываться. Сама не понимаю, как я могу говорить сейчас о таких вещах. Сердце разрывается от горя, и я просто пытаюсь хоть на секунду забыться. Иначе умру от боли. Вот почему…

– Как ты думаешь, почему я занимаюсь всякой чепухой? Потому что тоже хочу забыться. Жизнь так ужасна, что если не отвлекаться, то каждая минута – сущий ад. Ты знаешь, я любил тебя, но и любовь порой тяжкое бремя. Миннеле, я хочу кое-что тебе сказать.

– Что ты хочешь мне сказать? Иди домой. Мне надо побыть одной. Он скоро будет здесь.

– Ты будешь сегодня спать с ним!

– Чудовище! Прикуси язык! Я не настолько низко пала…

– Поцелуй меня!

– Пожалуйста, уходи!

– Подставь губы!

В квартире настала тишина.

Герц выскользнул за дверь. Боялся столкнуться с этим другим мужчиной, с Крымским. Вышел на площадку. Не стал вызывать лифт, толкнул дверь на лестницу. Над ней висела красная табличка: «Выход».

Дышать было трудно. «Только не дай мне умереть на лестнице!» – поспешно взмолился он. Сердце стукнуло молотом, потом забилось порывисто и неровно, словно подвешенное на ниточке.

Герц Минскер стоял на темной лестнице, пахнущей кухней, мусором и чем-то еще, гнилым и сальным. К горлу подкатила тошнота, он пробовал усмирить ее. Икал и рыгал. Живот вспучило, словно барабан. Ноги стали как ватные, надо бы сесть. Контролировать себя он больше не мог – изо рта хлынул фонтан. Стоя на лестнице, где в любую минуту могла отвориться дверь, он блевал. После каждого приступа думал, что желудок опустел, и снова корчился в рвотной судороге. Вдобавок ему нестерпимо хотелось справить малую нужду, и он обмочил штаны.

«Это конец, конец!» – кричал внутренний голос, и в отчаянии он ощущал происходящее как расплату за собственное зло, тупость и легкомыслие. «Да будет стерто мое имя!» – думал он. А внутренний голос кричал: «И да погибнут так все Твои враги!» Голос и интонация его отца, пильзенского цадика.

Нетвердой походкой Герц пошел вниз по лестнице. Огненные точки плясали перед глазами. В ушах словно гудели колокола.

«Ты бы убил и забрал имущество?» – спросил какой-то голос. На сей раз с ним говорил Моррис. Он вышел на улицу, и ветер кинулся на него, словно целая орда демонов. Герц вспомнил, что читал о грешной душе и ангелах-истребителях, которые только и ждут, чтобы напасть в тот миг, когда она покидает тело. Дыхание перехватило, и он, как бы защищаясь, бросился бежать. В лицо швыряло влажную морось, холодный ветер пробирал до костей.

«Это конец! Мой конец!»

Он шагнул в ветер – пусть рвет его на куски. Шляпа слетела с головы и стремительно покатилась к Гудзону. Герц даже не пытался поймать ее. Он увидел правду, которую всегда знал: стоит еврею хоть на шаг отступить от Торы, и он уже в лапах преисподней. Он прожил свою жизнь среди душегубов и блудниц. Сам стал таким, как они. Жил по одному закону: убивай и будешь убит, предавай и будешь предан, обманывай и будь обманут. Вот что проповедовали их писатели, вот что восхваляли их поэты. Нацисты они, сплошь нацисты. Вот что такое современный человек.

Но разве он не может убежать? Куда? Сами ортодоксы завидовали еретикам. Подражали им. «Глиняный горшок нельзя сделать кошерным, его можно только разбить», – вспомнил он из Гемары.

Герц более не мог каяться. Не было ни времени, ни сил.

Он свернул в боковую улицу, где ветер был не таким резким, а оттуда доплелся до кафетерия на Бродвее.

Вошел в тепло и яркий свет. Остановился возле двери, а посетители, сидя за столиками, уставились на него. Он сел на стул и оцепенело замер. Кто-то принес ему чек, который он забыл взять. Ему хотелось кофе, но не было сил встать со стула. Лицо мокрое, он и сам не знал от чего – от дождя или от пота. Наверно, от того и другого.

«Куда мне теперь идти?»

Герц вдруг сообразил, что сумки при нем нет. Она осталась в передней у Минны или, может, на лестнице. Какой ужас – он потерял рукопись книги об исследовании человека! Ну и ладно, так даже лучше! Человечество уже изучено. Тот, что даровал десять заповедей, знал человечество лучше всех психологов.

Немного погодя Герц встал, сходил за чашкой кофе.

Надо где-нибудь заночевать. Бог не обеспечивал тех, кто служит Ему, кровом и постелью, – они должны сами обо всем позаботиться, прилагая труды и усилия.

Герц долго сидел, согревая ладони о чашку с кофе. Потом прошел в телефонную кабинку и набрал номер Минны.

Примечания

1

Ешива – еврейское религиозное учебное заведение. (Здесь и далее примечания переводчика.)

2

Цадик, или ребе – лидер общины хасидов.

3

Нансеновский паспорт – международный документ, который удостоверял личность держателя и впервые начал выдаваться Лигой Наций для беженцев без гражданства.

4

Этрог – цитрус, похожий на большой лимон.

5

Каро Иосеф (1488–1575) – испанский раввин, крупный авторитет и законоучитель, автор основополагающего кодекса предписаний Шулхан-Арух.

6

Ребецин (идиш) – жена раввина.

7

Рош-ха-Шана – первый день года, Новый год.

8

Диббук – душа умершего злого человека.

9

Фламмарион Никола Камиль (1842–1925) – французский астроном; Гурней Эдмунд (1847–1888) – английский психолог и парапсихолог.

10

Гауптман Бруно (1899–1936) – плотник немецкого происхождения, осужденный за похищение и убийство двадцатимесячного сына авиатора Чарльза Линдберга.

11

Менора – канделябр, обычно для девяти свечей.

12

Шаммаш – свеча, которую используют для зажжения других свечей в Хануку.

13

Симхат-Тора – праздник, знаменующий конец и начало цикла еженедельных чтений Торы.

14

Хаггада – книга, которую читают в пасхальный седер; рассказывает об истории праздника Песах.

15

Земляки, соотечественники (идиш).

16

До свидания (нем.).

17

Хакоэн Цадок (1823–1900) – крупный еврейский богослов и философ, один из хасидских лидеров.

18

Хедер – еврейская школа.

19

Дети, кухня, церковь! (нем.)

20

Тиша б’Ав – девятое число месяца ав (иврит); День поста в память о разрушении первого и второго Храмов, а также о других трагедиях еврейского народа.

21

День искупления (Йом-Кипур) – день, предназначенный для поста, отказа от удовольствий и для покаяния в грехах прошедшего года.

22

Гаон (др. – евр.) – духовный лидер еврейского народа; здесь имеется в виду Элияху бен Шломо Залман (1720–1797) – цадик, каббалист, математик, общественный деятель, один из выдающихся духовных авторитетов ортодоксального еврейства.

23

Счет (англ.).

24

Кашрут – еврейские законы о пище.

25

Нахман бен Симха из Брацлава (1772–1811) – украинский хасидский ребе, основатель брацлавского хасидизма.

26

Лодж Оливер (1851–1940) – английский физик и изобретатель; Крукс Уильям (1832–1919) – английский химик и физик; Ломброзо Чезаре (1835–1909) – итальянский психиатр, основоположник антропологического направления в криминологии; Джеймс Уильям (1842–1910) – американский философ и психолог, один из основоположников прагматизма и функционализма.

27

Рыдз-Смиглы Эдвард (1886–1941) – маршал, фактический диктатор Польши с 1935 г., в сентябре 1939 г. – главнокомандующий; после нападения Германии бежал в Румынию.

28

Хуппа – свадебный балдахин.

29

Размазня, неудачник (идиш).

30

Бауэри – улица в Нью-Йорке; в годы действия романа это был центр района трущоб, ночлежек и питейных заведений, нью-йоркское дно, жизнь на Бауэри считалась последней степенью обнищания и деградации человека.

31

Уильямсберг – район на севере Бруклина, где в 1930-е гг. за счет притока еврейских беженцев из Европы сложилась большая еврейская диаспора, состоявшая преимущественно из ортодоксальных евреев-хасидов.

32

Элиша бен Авуйя (II в.) – один из четырех наиболее выдающихся еврейских мудрецов; за свои взгляды, значительно отличавшиеся от учения других талмудистов, прослыл еретиком и вероотступником.

33

Иеровоам бен Нават (Иеровоам I) – библейский персонаж, первый царь Северного Израильского царства после раскола единой монархии, сотворивший двух золотых тельцов для поклонения, нарушив заповедь «Не делай себе кумира».

34

Шма – три отрывка из Торы о единственности Бога, любви к Нему, верности Его заповедям. Заповедь Торы – чтение лишь одного стиха: «Слушай, Израиль: Господь – Бог наш, Господь – один».

35

Цицит – кисточки на концах одежды как напоминание о заповедях.

36

Шулхан-Арух – кодекс практических положений устного закона, составленный в XVI в. раввином Иосефом Каро.

37

Самаэль – в Талмуде: начальник демонов, разрушительная сила и Ангел смерти; Асмодей – ангел-истребитель.

38

Шмита, или субботний год – седьмой год семилетнего сельскохозяйственного цикла, предусмотренного Торой.

39

Священник (др. – евр.).

40

Служитель в храме (др. – евр.).

41

Людмирская дева – Ханна Рахиль Вербермахер (нач. XIX в.), единственная независимая женщина-ребе в истории хасидского движения.

42

Бездельник, тунеядец (идиш).

43

Миснагиды – так приверженцы хасидизма называли своих противников из среды раввинов и руководителей еврейских общин.

44

Блюдо из говядины, фасоли и ячменя, которое подается в Шаббат.

45

Фаршированная рыба (идиш).

46

Гартман Эдуард фон (1842–1906) – немецкий философ-идеалист, считавший основой бытия бессознательное духовное начало.

47

Бялик Хаим-Нахман (1873–1934) – выдающийся еврейский поэт, писал на иврите.

48

Имеется в виду ветхозаветная книга Плач Иеремии.

Content

Исаак Зингер
Обманщик

От издателя

Глава первая

1

2

3

4

Глава вторая

1

2

3

Глава третья

1

2

3

4

5

Глава четвертая

1

2

3

4

5

6

7

Глава пятая

1

2

3

4

5

6

7

8

Глава шестая

1

2

3

4

5

6

Глава седьмая

1

Глава восьмая

1

2

3

4

5

6

Глава девятая

1

2

3

Глава десятая

1

2

Глава одиннадцатая

1

2

3

4

Глава двенадцатая

1

2

3

4

5

Примечания