Виталий Кулак

Опасное поручение

Глава 1

Лейб-гвардии гусарский полк выстроился на окраине леса поэскадронно в две линии. Справа от нас располагался Лейб-гвардии казачий полк, а слева — «черные гусары» из Александрийского гусарского полка. Армии давно начали сражение, а мы только готовились вступить в дело.

Напротив нас густыми рядами стояли французские кирасиры. Солнце ярко блестело на их кирасах, как будто бы желая ослепить русскую армию. Французы сидели на больших, мощных лошадях, и мне казалось, что наши противники — сказочные великаны.

Со всех сторон разносился гром пушек, ружейные залпы и стук барабанов. Отданы последние приказы, и Лейб-гвардии гусарский полк первым бросился на французскую кавалерию. Слева и справа от меня раздавалось громкое «Ура». Я тоже его подхватил. Что может быть красивей кавалерийской атаки, когда разгоряченные всадники врезаются друг в друга, рубя саблями во все стороны и не забывая при этом про пистолеты?

Вскоре всё смешалось. Трудно было определить, где свои, а где чужие. В такой ситуации нужно стрелять и рубить первым. Иначе до вечера не доживешь.

В тот день в битве под Фридландом против построенной в три колонны французской тяжелой кавалерии, насчитывавшей пятьдесят эскадронов, выступило всего лишь тридцать пять эскадронов легкой русской кавалерии. Тридцать пять эскадронов. Казалось бы, такому преимуществу в силе невозможно противостоять, нельзя сопротивляться. Однако, русские гусары, лейб-уланы, лейб-гусары и лейб-казаки продемонстрировали чудеса храбрости, мужества и стойкости, опрокинув французских драгун и кирасир, заставив их отступить с поля боя.

Я был впереди своего эскадрона. Первого попавшегося мне на встречу кирасира я зарубил саблей. Потом я рубил ещё и ещё... Молоденький французский офицер, оказавшийся недалеко от меня, шагах в пяти, не больше, выстрелил из пистолета, целясь мне в грудь. Господь Бог и, возможно, удача оказались в тот день на моей стороне — пистолет дал осечку, а французского офицера тут же пронзил пикой промчавшиеся мимо меня лейб-улан.

Наконец наполеоновские кавалеристы не выдержали. Несмотря на свое численное превосходство, они начали отступать в тыл, под прикрытие батарей и пехотных батальонов. Мы же преследовали их столько, сколько могли, убивая отстающих. Вот я почти догнал рыжего кирасира, который, постоянно оглядываясь на меня, всё пришпоривал и пришпоривал своего коня. Моя рука подняла вверх саблю, готовясь обрушить её на шею кирасира, но тут меня кто-то затряс за плечо и я проснулся.

***

— Владимир Сергеевич, батюшка, просыпайтесь, — тряс меня за плечо Кондрат, мой слуга, а по совместительству денщик, лакей, камердинер, и иногда ещё и повар.

Я открыл глаза и долго не мог понять, где нахожусь, то ли на полях под Фридландом в Пруссии, где 2 июля 1807 года я участвовал в сражении с Наполеоном, то ли в трактире Дегтярева, расположенном на окраине Москвы, ставшим моим пристанищем чуть больше года назад. Через некоторое время я сообразил, что нахожусь все-таки в трактире, а кавалерийская атака на французских кирасир мне опять приснилась. Этот сон посещал меня регулярно весь последний год. Раньше мне снились совсем другие сны, но после выхода в отставку осенью 1807 года, мне почему-то постоянно вспоминалась та кавалерийская атака под Фридландом. Сам не знаю почему. Возможно потому, что никогда мне больше не носить великолепный мундир лейб-гусар с расшитым золотом красным доломаном и ментиком, не пировать вместе с товарищами по полку, не нестись во весь опор на лихом коне навстречу неприятелю, крича оглушительное «ура!»

Впрочем, после той истории, произошедшей со мной в Петербурге в 1808 году, я должен был сказать спасибо провидению, что ещё так дешево отделался — одной отставкой. Вы хотите узнать, что это за история? Хорошо, я вам о ней обязательно расскажу, но только в другой раз, милостивые господа, в другой раз.

— Владимир Сергеевич, к вам пришли. — Кондрат указал рукой в сторону маленькой комнаты, которая использовалась мной в качестве прихожей.

Я всё ещё находился во власти сна, благодаря которому мне вновь довелось побывать на месте славы моего любимого лейб-гусарского полка. На мою сообразительность также плохо повлияла выпитая вчера в большом количестве водка. Наконец до меня дошел смысл слов слуги.

«Ко мне кто-то пришел. Кто? Требовать возвращения долга?» — пронеслось у меня в голове, пока я поднимался с кровати.

— Кто пришел? Говори толком.

— Барыня какая-то. Молоденькая барыня. Незнакомая. Сказала, что ей нужен Владимир Сергеевич Версентьев. Очень хочет вас видеть.

— Да как же её фамилия, братец? — я недовольно посмотрел на Кондрата. Вечно у него проблемы с памятью, хотя, конечно, слуга он надежный, преданный и честный. Да и в трудную минуту на него можно положиться. После того, как мне пришлось продать фамильное имение, чтобы хоть как-то расплатиться по долгам, он остался единственным моим крепостным. Сколько я ему не предлагал стать свободным, он ни за что не желал расставаться со своим барином, то есть со мной.

— Она назвалась, батюшка, да я забыл, — виновато пожал своими широкими плечами Кондрат. — Уж больно мудреная у нее фамилия. Но сразу видно, что очень благородная девица. Может быть, даже княжеских кровей каких.

Для моего слуги все дворяне относились к высшему обществу, но уж кому как не мне знать, что это далеко не так. Да и какое дело может быть у княжны ко мне, бывшему ротмистру с навсегда опороченной репутацией?

— Ладно, подай сюртук. Скажи, через пять минут буду готов, — приказал я, а сам подошел к окну.

На улице перед трактиром Дегтярева стояла карета, запряженная четверкой лихих вороных жеребцов. Это были отличные кони, стоившие, наверное, тысячи три-четыре, а может быть и больше. Герб, украшавший дверцу кареты, мне рассмотреть не удалось. Тем не менее, я не сомневался, что карета принадлежит знатной госпоже. Знатной и богатой. Я поспешил умыться из небольшого тазика, который мой слуга наполнил теплой чистой водой, а потом принялся одеваться.

Одеваясь, я осматривал свою комнату. Это мне не доставило большого удовлетворения. Принимать знатную даму в такой комнате, конечно, невозможно. Нет, комната не была грязной. Она была просто бедной. Единственный плюс моего жилища заключался в его чистоте, так как Кондрат старательно убирал его каждый день. Когда-то он прожил вместе с моим батюшкой Сергеем Георгиевичем целый год в немецких княжествах, переняв от их жителей любовь к чистоте и различным механизмам. Любовь к механизмам у него выразилась в том, что он научился чинить любые пистолеты, и с этого его увлечения мы с ним вдвоем практически и жили последние полтора года.

Через пару минут я оделся, посмотрел на себя в зеркало. То, что я в нем увидел, мне не очень понравилось. На меня смотрел высокий уставший мужчина, которому можно было дать лет тридцать пять, а то и больше, хотя на самом деле мне только в прошлом месяце исполнилось двадцать восемь лет. Ну что ж, банкротство, позорная отставка, безнадежное будущее и невоздержанность в вине никого не молодят. Я попытался исправить ситуацию, расчесав волосы, но это не сильно помогло.

— Пригласи гостью, Кондратий, — велел я слуге. — И принеси из трактира квасу. — Голова раскалывалась после выпитого вчера вечером в чрезмерном количестве вина. Я надеялся, что традиционный русский напиток приведет меня в лучшее состояние.

Кондрат вышел, закрыл дверь, а потом её открыл вновь, и в комнату вошла девушка в темно-фиолетовом платье, которое носят обычно в знак траура. Платье не скрывало её стройную фигуру, которой, наверное, могла бы позавидовать и греческая богиня Афродита. Лицо гостьи прикрывала широкополая шляпа, украшенная короткими, но пышными перьями какой-то экзотической птицы.

Она вошла в комнату, сделала несколько шагов и остановилась. Я же на несколько секунд, а может быть и минут, кто знает, потерял дар речи: незнакомка оказалось слишком прекрасной. Наконец я всё же опомнился.

— Владимир Сергеевич Версентьев, — представился я, сделав небольшой поклон в сторону моей гостьи. — Прошу, сударыня, извинить меня за то, что принимаю вас в такой скромной обстановке.

Но девушка не обратила внимания на мою квартиру. Она молчала, наверное, не решаясь назвать свое имя. Наступила пауза. С улицы слышалось чириканье воробьев, голоса прохожих, веселый детский смех. Прошло, наверное, не меньше минуты, прежде чем гостья заговорила.

— Елена Старосельская, — сказала она по-французски, а потом добавила: — Я к вам по делу, сударь.

Её голос был глубоким и очень приятным. По-французски она говорила прекрасно, и почти без всякого акцента. Видимо, она получила превосходное образование, в том числе и у учителей из Франции, которых в последние годы появилось много в России.

— Очень хорошо, сударыня, — я опять немного наклонил голову, — но у себя дома я предпочитаю разговаривать по-русски. Надеюсь, вас это не затруднит.

Она даже не улыбнулась.

— Нисколько не затруднит сударь, уверяю вас. Признаться, мне сейчас приходится чаще говорить на немецком или русском языках, чем на французском, который так ценится при императорском дворе.

— Прошу вас, сударыня, присаживайтесь вот на эту софу.

Единственной более-менее достойной мебелью в моей квартире была небольшая софа, непонятно каким образом в нее попавшая. Перед тем как Кондрат пригласил в мою комнату гостью, он убрал с софы все посторонние предметы, и теперь она выглядела, как по мне, вполне достойно.

Елена поблагодарила и, немного поколебавшись, осторожно присела на самый край софы. После этого она быстрым движением сняла с себя шляпку, и посмотрела по сторонам, осматривая комнату, в которую она попала.

Моя гостья оказалась прелестной девушкой, лет двадцати от роду, а может быть ещё моложе. У нее было красивое, но немного печальное, лицо с благородными и правильными чертами, тонким прямым носиком, немного пухлыми алыми губами, карими глазами и черточкой темных бровей. Её каштановые волосы были завиты и уложены в модную прическу, которую не смогла повредить даже широкополая шляпа.

Я стоял как истукан до тех пор, пока в комнату неслышно, что было очень непросто при его высоком росте и большом весе, вошел Кондрат. Он протянул мне кружку с квасом, который я выпил одним залпом. В голове сразу же прояснилось, а оцепенение, вызванное появлением очаровательной гостьи, пропало.

— Иди Кондрат. Никого ко мне не пускай. — Можно было подумать, будто ко мне выстроилась целая очередь из гостей. Слуга вышел, плотно прикрыв за собой дверь.

Я поставил напротив софы стул, сел на него, пытаясь догадаться о том, что же привело госпожу Старосельскую ко мне. Видимо, она потеряла кого-то из близких родственников: об этом свидетельствовало траурное платье и печальное выражение её лица.

— Сударыня, может быть, приказать подать чай? Англичане считают, что этот напиток придает хорошее настроение и бодрость духа. Особенно, если в него добавить немножко молока.

Она отрицательно покачала головой:

— Благодарю вас, не нужно. Я... Я приехала к вам…

Девушка никак не могла начать объяснять причину своего появления у меня, поэтому я поспешил произнести:

— Зачем Вы хотели видеть меня, сударыня? Вы, кажется, упомянули, что приехали по делу. По какому делу?

— Даже не знаю с чего начать. Видите ли, сударь, случилось так, что мне нужна ваша помощь. Я фрейлина Великой княгини Екатерины Павловны. В прошлом году в Петербурге я закончила Смольный институт, одной из шести лучших. Получила «шифр», поэтому меня пригласили ко двору Великой княгини.

Великая княжна Екатерина Павловна — дочка Павла I и Марии Фёдоровны, матери нашего славного императора Александра I. Несколько месяцев назад она вышла замуж за принца Георгия Ольденбургского, после чего поселилась со своим супругом и двором в Тамбове. Как я и думал, моя гостья оказалась знатного происхождения, и у нее прекрасное образование: немногие девицы могут учиться в Смольном институте и только избранные становятся фрейлинами Великой княгини.

«Шифр», то есть золотой вензель в виде инициала императрицы, получали ежегодно шесть самых лучших выпускниц Смольного института благородных девиц. Это открывало перед ними дорогу в высшее общество и к императорскому двору.

Теперь мне стали понятны слова госпожи Старосельской о том, что ей приходится чаще говорить на немецком языке, чем на французском. При дворе принца Ольденбургского негативно относились ко всему французскому.

Между тем, моя гостья продолжила:

— Два месяца назад умер мой папенька, Павел Николаевич. Вот в связи с этим мне и нужна ваша помощь.

Если до сих пор Елена Павловна неплохо справлялась со своими чувствами, которые, без сомнения, переполняли её после смерти отца, то после этих слов она не выдержала: из её глаз вытекло несколько слезинок. Она тихо всхлипнула, открыла ридикюль, который держала в левой руке, достала из него платок и промокнула слезы. Она всё ещё не привыкла к смерти своего отца, хотя с тех пор прошло уже два месяца. Большинство людей до конца жизни не могут привыкнуть к смерти своих родителей.

Я, боясь пошевелиться, сидел неподвижно на стуле в трех метрах от нее. Как вести себя с плачущей девушкой я не знал, и опасался, что сказанное не вовремя слово может только увеличить поток слез. Сами ведь, наверное, знаете, что можно ожидать от сентиментальных и чувствительных особ женского пола. Впрочем, через минуту фрейлина Великой княгини успокоилась.

— Приношу вам свои соболезнования, — проговорил я, тщательно подбирая слова, чтобы не вызвать у гостьи новые слезы. — Но чем же, сударыня, я вам могу быть полезен?

Девушка положила платок в ридикюль, закрыла его, после чего подняла на меня глаза и медленно, но решительно, отчетливо выговаривая слова, проговорила:

— Видите ли, сударь, дело в том, что мой отец повесился. Он совершил самоубийство. Я совершенно не понимаю, почему он решился на такой ужасный поступок. А при дворе Великой княгини и при дворе Императрицы уже пошли слухи о его самоубийстве. Но я не верю, что папенька мог совершить такое. Не верю! А если он решился на такое, то этому должна быть какая-то веская причина.

При последних словах её голос зазвучал тверже. Казалось, она повторяет их в сотый раз. Я нисколько бы не удивился, если б это оказалось действительно так.

— Сударыня, но чем же я вам могу помочь? Это дело полиции. Следствие должно разобраться, что произошло с вашим батюшкой.

— Я хочу, чтобы вы выяснили, действительно ли мой папенька совершил самоубийство, и если это так, то почему он это сделал. Вы мне поможете? Конечно, я вам заплачу…

Её большие карие глаза с надеждой смотрели на меня.

Глава 2

Наверное, я меньше удивился бы, если б меня попросили, например, отправиться в Париж, и застрелить Наполеона Бонапарта. Предложение фрейлины Великой княгини показалось мне ещё более невероятным. Конечно, за годы армейской службы я часто сталкивался с мертвецами, увы, такова доля любого солдата и офицера, но с самоубийцами мне до сих пор дело иметь не доводилось. Да и опыта в расследовании таинственных смертей у меня не было. Я же не полицейский. Вот если нужны рекомендации по части оружия, будь то огнестрельного или холодного, лошадей, и карт, в конце концов, — это другое дело.

— Извините, сударыня, мне придется ответить отказом, — твердо произнес я. — Боюсь, ничем не могу помочь, при всем моем желании. У меня просто нет достаточного опыта для этого. Вам следует найти более опытного человека в подобных делах.

Девушка принялась убеждать меня передумать, ссылаясь на то, что ей больше не к кому обратиться и что она находится в безвыходной ситуации. Я бы с удовольствием ей помог, тем более, что она обещала хорошо заплатить, а деньги мне нужны, чтобы отдать ещё оставшиеся долги, однако мои способности не могли ей пригодиться. Вскоре дело дошло опять до извлечения из ридикюля белоснежного платка. Я говорил слова утешения, но на мою гостью они не произвели должного впечатления.

— Мне рекомендовали вас. Сказали, что на вас я смогу рассчитывать, — произнесла она, поднимая на меня заплаканные глаза. — Прошу вас, не отказывайтесь.

— Но кто вам меня рекомендовал, сударыня?

— Графиня Анна Степановна Протасова.

Я на секунду закрыл глаза. С Анной Степановной, камер-фрейлиной Императрицы, я был немного знаком. Она когда-то давно была подругой моей умершей несколько лет назад матушки Веры Михайловны Версентьевой. Во время службы в Павловске, в Петербурге, я иногда бывал у нее в гостях, но после того, как мне с позором пришлось уйти в отставку, связь между нами прервалась. Правда, она все-таки перед этим выслала мне две тысячи рублей ассигнациями, которые пришлись весьма кстати.

Графиня Протасова была двоюродной сестрой братьев Орловых. Она пользовалась огромным доверием императрицы Екатерины II, числилась её близкой подругой. Бог не дал ей красивой внешности, зато наградил добрым сердцем: она воспитала пять дочерей своего брата и дала им прекрасное образование.

— Давно ли вы видели Анну Степановну? Как её здоровье?

— Я её видела неделю назад, сударь. Здоровье у нее хорошее, разве что глаза иногда беспокоят. Она передала вам письмо.

Старосельская открыла ридикюль, вынула из него конверт, запечатанный сургучом, посмотрела на него, а потом протянула его мне. Я взглянул на конверт. Он был сделан из дорогой белой бумаги. На нем виднелся герб графини Протасовой. Внутри находился один листок бумаги, тоже самого высокого качества, сложенный пополам. Я вынул его, развернул, и принялся читать:

«Мой любезный Владимир Сергеевич!

Давно от тебя не было никаких вестей. Каково твое здоровье? Чем сейчас занимаешься? Я слышала, ты теперь в Москве. Не отчаивайся. Думаю, раньше или позже ты хорошо устроишься, получишь приличную должность, и многое вернется назад. Люди обладают способностью забывать. Остаются только слухи. Но тебе ли, Владимир Сергеевич, обращать внимание на них?

Со своей стороны обещаю, что буду хлопотать о тебе, но сейчас пока для этого ещё не наступил благоприятный момент. При дворе свежа твоя история. Может быть, позже получится.

Пока же рекомендую тебе Елену Павловну Старосельскую, фрейлину Великой княгини. Она нуждается в твоей помощи. Возможно, потом она сможет помочь и тебе. Ты уж, сделай одолжение, помоги ей от всей души. Уверена, твоя дорогая матушка Вера Михайловна, Царство ей небесное, моя дорогая подруга юности, тоже захотела бы помочь этой девице.

Прощай! Будь здоров!

Графиня Анна Степановна Протасова»

Дочитав письмо до конца, я сложил листок пополам, как было раньше, вложил его обратно в конверт. Некоторое время, раздумывая, я держал в руке письмо от графини, а потом положил его на стол.

«Что ж, делать нечего. Придется исполнить просьбу этой девицы. Но как это всё некстати. Впрочем, что это я вздумал выбирать? Нужно браться за дело».

— Не думайте, я вам заплачу, — поспешила сказать фрейлина, обеспокоенная моим молчанием. — Вот, я дам вам три тысячи рублей ассигнациями. Этого хватит? И, конечно, дам ещё на расходы. Я понимаю… — она вновь открыла ридикюль, который, как оказалось, содержал в себе много полезных вещей, и вынула оттуда пачку ассигнаций. — Здесь четыре тысячи рублей, включая и тысячу рублей вам на расходы. Думаю, этого должно хватить, но если нет — я потом добавлю.

— Хорошо, сударыня, я займусь вашим делом. Однако, хочу вас сразу предупредить, что вам не следует надеяться на многое. Я приложу всё свои силы, чтобы узнать причину самоубийства вашего отца. Бывают случаи, конечно, когда самоубийством маскируют убийство, но мне рассказывали, это редко встречается. Да и трудно инсценировать самоубийство путем повешения. Тут нужно иметь определенный опыт, иначе из инсценировки ничего не получится.

На печальном лице девушки на мгновенье мелькнула улыбка. Она принялась меня благодарить, но я тут же её прервал.

— Елена Павловна, для начала мне нужно задать вам несколько вопросов. Вы не против?

— Хорошо, задавайте, сударь.

Я поднялся со стула и переставил его поближе к столу. Затем сел за стол, достал чистый лист бумаги, придвинул поближе чернильницу, взял гусиное перо. Настало время узнать подробности.

— Сударыня, вы сами знаете какую-либо причину, по которой ваш отец мог совершить самоубийство?

Она, ни секунды не раздумывая, отрицательно замотала головой.

— Нет, такой причины я не знаю. Полиция сказала, что он в том вечер выпил много, поэтому якобы и сделал это. Но я не верю. Папенька вообще мало пил. Он равнодушно относился к вину.

— Он не оставил предсмертную записку? Часто самоубийцы пишут записки или письма, из которых можно понять, почему они решились на такое.

— Нет, ничего не нашли.

— А где это произошло? Какого числа?

— В Костроме, ровно два месяца назад, то есть второго июня.

Я записывал её ответы, чтобы ничего не забыть. Услышав про Кострому, я прекратил писать.

— Ваш батюшка жил в Костроме?

— Нет, он поехал туда по каким-то своим делам. А жил он в Петербурге на Большой Морской, там у нас есть двухэтажный каменный дом.

— Вы не знаете, к кому он ездил в Кострому?

Девушка замялась, и мне было непонятно почему. Возможно, ей неудобно от того, что она мало знала о делах своего отца.

— Кажется, он ездил к губернатору Костромской губернии Пасынкову, Николаю Федоровичу. Он когда-то говорил о своем с ним знакомстве. Но я точно не уверена. Видите ли, в последнее время я живу в Тамбове при дворе Великой княгини, а папенька был в Петербурге. Он действительный статский советник в министерстве иностранных дел. Вернее, был им. Мы с ним за последний год виделись всего-то один раз. В основном переписывались. Вот когда мы с ним виделись в последний раз, он и сказал, что собирается съездить в Кострому по делам.

Пока она это рассказывала, я смотрел на нее, стараясь сохранить вежливое выражение лица. Внутри же меня начинало накапливаться недовольство. Похоже, мне предстояло в ближайшие недели много поездить. Петербург, Кострома, и это ещё, судя по всему, не все места, где мне придется побывать.

Кажется, мне удалось не выдать охватившие меня чувства, так как фрейлина Великой княгини, взглянув на меня, продолжила свой рассказ. Из него мне стало известно, что покойный Павел Николаевич Старосельский обладал большим состоянием, долгов и врагов не имел, с людьми ладил, был учтив и ласков со всеми, на службе пользовался уважением.

— Но вы на верное знаете, что у вашего отца не было врагов и долгов? Обычно с дочерьми об этом не говорят…

Глаза моей гостьи ярко вспыхнули. У нее, оказывается, довольно вспыльчивый характер.

— Папенька был очень хорошим человеком. Он со всеми ладил, всем помогал. Конечно, у него были недоброжелатели, например по службе, но врагов, таких, чтобы желали ему смерти, я не знаю. Что же касается денежных дел, то папенька всегда держал их в полном порядке, долгов не делал, да и имение наше в Ярославской губернии очень богатое.

«Ладно, с этим тоже придется разобраться, — подумал я, продолжая записывать на бумагу заинтересовавшие меня сведения. — Пока этого уже предостаточно».

— Хорошо сударыня, сегодня же после обеда я выеду в Кострому. Пробуду там недолго. Где мне вас потом найти, чтобы отчитаться о поездке?

— Я ещё три недели намерена быть в Москве, в доме моих дальних родственников Вольницких на Тверской. Я жду приезда своего жениха, — щеки фрейлины Великой княгини немного покраснели.

— У вас есть жених? Вы о нем не упоминали.

— Да, мы должны были пожениться этим летом, но из-за смерти папеньки свадьбу пришлось отложить. Его зовут Александр Николаевич Белевцов.

Из дальнейших расспросов я узнал, что Белевцову двадцать пять лет. Он несколько лет учился за границей, то ли во Франции, то ли в Англии, а сейчас живет в Петербурге и ждет назначения в одно из министерств.

— Какие у него были отношения с вашим отцом? Они ладили друг с другом?

Елена Павловна не спешила отвечать. Это меня немного удивило. Раньше она почти всегда отвечала на мои вопросы без запинок, не раздумывая над ответом.

— Вообще-то, если вы заговорили об этом, то я припоминаю, что отношения между ними были не самыми хорошими. Понимаете, папенька любил всё русское. Он терпеть не мог, когда кто-то критиковал российские порядки, образ жизни русских людей. А Александр считает, что Россию нужно реформировать, брать пример с передовых стран Европы, с той же Франции, например. Они об этом много спорили между собой. Иногда даже до крика доходило. Но потом они быстро мирились. Александр всегда с уважением относился к моему папеньке, считал его «добродушным наследием Екатерининской эпохи». Это его выражение. А папенька старался переубедить Александра во взглядах. Но он никогда не был против нашего брака.

«Нужно присмотреться к этому Белевцову», — отметил я про себя, записывая фамилию этого молодого человека на листе писчей бумаги, а потом уже вслух сказал: — Мне нужно встретиться с вашим женихом. Как это можно сделать?

— Он как раз должен скоро приехать в Москву. Я попрошу его задержаться до вашего возвращения.

Мы попрощались. Я пообещал как можно быстрей разобраться в её деле. Она направилась к двери, но, не доходя к ней, остановилась, обернулась и произнесла своим красивым грудным голосом:

— Благодарю вас сударь, что согласились мне помочь. Я буду ждать от вас известий.

С этими словами она вышла из моей комнаты, в которой ещё долго сохранялся приятный аромат её французских духов. Она оставила меня в недоумении и в некоторой растерянности. Я долго не мог собраться с мыслями после того, как она ушла. Кроме того, меня беспокоило полученное от нее задание. Я чувствовал, что это дело может быть не таким простым, как показалось оно мне вначале.

Глава 3

Когда Елена Старосельская ушла, я принялся читать письма её отца. Их было три. Написаны они были ровным, красивым почерком, поэтому прочел я их довольно быстро. Ничего особо интересного в них не оказалось: речь шла об обычных семейных делах. Правда, несколько раз упоминался Белевцов, жених Елены, но говорилось о нем во вполне благожелательном тоне. Если покончивший с собой действительный статский советник и испытывал неприязнь к жениху своей дочери, то по письмам это абсолютно не чувствовалось.

Отложив письма на край стола, я откинулся на стуле и стал размышлять о том, что теперь следует делать. Вскоре я составил план своих действий, после чего позвал Кондрата, чтобы отдать ему некоторые приказания. Слуга находился, как всегда, в передней моей трактирной квартиры, занимаясь какими-то своими делами. В одной половине передней он устроил небольшую мастерскую, отгородив её ширмой от остальной части своего помещения. В результате у него получилась крошечная мастерская, где он занимался починкой пистолетов, а иногда и ружей. Когда у Кондрата возникала необходимость в токарном станке, он ходил в мастерские, где у него появилось несколько приятелей. Я не возражал против таких отлучек.

После разорения и отставки я потерял источники дохода, и был вынужден влачить наибеднейшее существование. Время от времени мне получалось оказывать кое-какие услуги людям, попавшим в затруднительное положение. Обычно это были опасные поручения, но рисковать жизнью я привык в армии. За это неплохо платили, но почти все деньги мне приходилось отдавать по старым долгам. Вот и с тремя тысячами рублей ассигнациями, полученных от Староселской, мне предстояло расстаться.

— Кондрат! — крикнул я.

Он появился через минуту, вытирая руки тряпкой.

— Что случилось, Владимир Сергеевич? — Кондрат обращался ко мне уважительно, но и немного вольно. Впрочем, я был даже рад этому, ведь он уже давно был моим единственным помощником, который, к тому же несколько раз спас мне жизнь. Поэтому я прощал ему некоторую вольность. Ему шел тридцать шестой год, то есть он был ненамного старше меня, зато житейской мудрости, у него хватало на нас двоих.

— Завтра мы едем в Кострому. Ненадолго, дня на два-три, может на неделю. Не думаю, что мы там пробудем дольше. Поедем на вольных, так что вели, братец, трактирщику подготовить карету на утро, а сам найми ямщика с лошадьми. Да хоть твоего знакомца Якова Беспалого найми. Когда вернешься — собери мои чемоданы.

Слуга поклонился, и хотел уже выйти из комнаты, но я его остановил.

— Постой, попроси внизу обед для меня. Пусть дадут свежих щей, кашу. И биток позажаристей. Да не забудь пирожки!

Меня вдруг охватил сильный голод. Трактирная квартира с одной комнатой и передней, со столом и стиркой белья стоила мне ежемесячно двадцать пять рублей. В принципе, вполне приемлемая сумма, но вот кормили в Дягтеревском трактире не очень хорошо. Заведение Дягтерева посещали для того, чтобы пить, а не есть. Его основные клиенты — мелкие чиновники, торговцы и купцы, имевшие привычку заключать сделки «под водку». Захаживали в него также разные «темные личности», как называл их Кондрат. Среди них были и те, кто имел проблемы с законом. Впрочем, они несли деньги в Дягтеревский трактир, поэтому хозяин их привечал.

Конечно, поесть у Дягтерева можно было вполне прилично, но мне приходилось экономить. Даже получив деньги от фрейлины Великой княгини, я не стал устраивать пирушку, хотя ещё пару лет назад поступил бы как раз наоборот. Поэтому я и попросил Кондрата взять стандартный обед. А ведь хотелось побаловать себя московской соляночкой с осетринкой, холодным поросенком под хреном с гречневой кашей, скобленкой с мясом и грибами на сковородочке, семгочкой, севрюгой, копченой бужениной с чесноком, отварной телятиной, расстегаями и всем тем, что ещё могут придумать хлебосольные московские повара. И всё это под маленький графинчик холодной водки и канапе с черной паюсной икрой.

Однако, решив ехать в Кострому на «вольных», а не на «почтовых», я не экономил. Кто-то скажет, что почтовые гораздо дешевле вольных, и я с этим спорить не буду, так как полностью согласен. Зато когда сам нанимаешь ямщика, то избегаешь нервотрепки и длительного ожидания на почтовых станциях, что характерно для государственных перевозок.

Кроме того, мне приходилось торопиться, ведь с каждым днем, как говорил когда-то давно мой друг немец Карл Георгиевич Кесслер, следов преступления, если оно имело место быть, остается всё меньше и меньше.

С доктором Карлом Кесслером я познакомился случайно в начале 1808 года в Петербурге, где он помогал полиции, давая заключения о смерти того или иного человека, характере ран и так далее. Карл Георгиевич часто рассказывал мне случаи из своей практики, и даже давал наглядные уроки, которые, впрочем, я тогда воспринимал в шутку.

«Вам, молодой человек, — говорил Кесслер с ярко выраженным немецким акцентом, — нужно не саблей размахивать и не на коне скакать, а учиться. У вас есть определенный талант к этому. России нужны ученые люди, специалисты, а не солдаты. Понимаете меня, поручик?»

Тогда я этого не понимал. Только теперь, когда на дворе уже 1809 год, я понял, о чем говорил этот немец. К сожалению, он уже три года жил в Германии. Главное, чтобы с ним ничего не случилось, ведь немецкие земли, как и всю Европу, продолжают сотрясать кровопролитные войны. Ему следовало остаться в Петербурге, а не ехать к дочке во Франкфурт-на-Майне.

***

После обеда я открыл пошире окно, достал пеньковую трубку, набил её турецким табаком, раскурил, и присел за стол, коротая время в ожидании возвращения Кондрата. Я пытался обдумать поручение фрейлины Великой княгини, но это у меня не получалась. А виноваты были её очаровательное лицо, карие глаза и прекрасная фигура, надолго оставшиеся в моей памяти. Даже душистый турецкий табак не смог перебить запах её французских духов: в комнате чувствовался какой-то древесно-фруктовый аромат.

— Черт бы побрал всё это, — проворчал я. — Её духи кружат голову сильней, чем хорошая трубка с турецким табаком.

Не известно куда бы занесли меня мысли, но тут вернулся Кондрат, и я принялся вместе с ним готовиться к поездке. С собой я решил взять два чемодана, справедливо рассудив, что много вещей мне не понадобиться. Но слуга имел другое мнение на этот счет: он принялся набивать сундук очень нужными, по его мнению, в путешествии вещами и предметами.

На дно сундука он уложил лядунку, мой старый кавалерийский патронташ, маленький бочонок с порохом, какие-то инструменты и, представляете, пару новейших кремниевых пистолетов, которые только несколько месяцев назад начали делать сестрорецкие оружейники. Эти пистолеты ещё даже в российской армии не приняли на вооружение, а Кондрат, какими-то только ему известными путями, уже сумел их раздобыть. Как к нему в руки они попали — я знать совершенно не желал.

— Неплохие пистолетики, батюшка, неплохие, — сказал он, когда мы принялись их чистить после первой стрельбы. — Для офицеров сойдут. Вот только мне больше немецкие, ну или английские пистолеты нравятся. Но наши тоже вроде неплохие. Нужно пробовать. Верно говорю, Владимир Сергеевич?

Похоже, поездкой в Кострому Кондрат решил воспользоваться, чтобы провести, так сказать, полевые испытания этих пистолетов. Я возражать не стал, хотя слуга, видимо, ожидал обратное: он, когда укладывал пистолеты, несколько раз с беспокойством взглянул на меня. Но когда он принес откуда-то из своей передней старую кирасу и с невозмутимым видом положил её в сундук, я не выдержал.

— Это уже ни в какие ворота не лезет. Зачем ты её берешь? А ну ка вынимай эту железяку! Ещё чего вздумал!

Кондрат выпрямился и встал во весь свой гренадерский рост перед сундуком, защищая уложенное в него имущество. Можно было подумать, что он охранял царскую казну, а не сундук с железками.

— Пусть лежит, Владимир Сергеевич. Не помешает. Кираска то хорошая, французская. Её, поди, какой-нибудь офицерик из кирасир носил. Надежная вещь!

Эта кираса действительно была французской. Кондрат её раздобыл ещё в 1805 году во время отступления нашей армии из Австрии в Россию после неудачного сражения под Аустерлицем с войском Наполеона. Слуга мой с тех пор всегда таскал её с собой, уговаривая меня надевать её при малейшем намеке на опасность.

«Матушка ваша, Вера Павловна, велела беречь вас, в чем я ей обещал и крестился при том, — твердил он каждый раз в таких случаях. — Вот я и берегу вас, Владимир Сергеевич. Делайте что хотите, а не отстану от вас, пока не наденете кираску».

Но как я, тогда ещё гусарский офицер, мог носить эту кирасу? Совершенно невозможно. Меня просто не поняли бы товарищи-офицеры. Впрочем, иногда Кондрат был таким настойчивым, что в некоторых случаях, когда дело не касалось службы, но было опасным, мне приходилось соглашаться на его уговоры.

— Ладно. Делай что хочешь, — я устало махнул рукой. Спорить с ним иногда было просто бесполезно.

— Покорно благодарю, Владимир Сергеевич. Всё ж какая-никакая, а защита вам будет.

— Ты бы ещё ружье с собой взял.

Кондрат остановился. Похоже, эта идея раньше ему в голову не приходила, и он не мог понять почему. Через несколько секунд он объявил:

— Нет, ружье не возьмем. Слишком приметное оно. А вот ваш мушкетон гусарский нужно обязательно захватить. Пожалуйста, Владимир Сергеевич, Христом Богом прошу. Только мушкетон! Ну и сабельку ещё вашу.

В передней Кондрат хранил, как я уже говорил, много самых разных вещей. Были там у него спрятаны под кроватью русское драгунское ружье, к которому можно в случае особой нужды примкнуть штык, и кавалерийский тромблон, то есть короткий мушкетон, большого калибра, стреляющий картечью и производящий на коротких расстояниях разрушающее действие на всё живое. Не знаю, зачем он до сих пор хранил это железо, ведь оно подходит для армейской службы, но никак не для гражданской жизни. В отставку я ушел осенью 1807 года, и с тех пор ни разу не прикасался ко всему этому оружию. Исключение — сабля, моя любимая гусарская сабля в деревянных, обтянутых кожей ножнах с металлическими прорезными накладками. Она и в отставке несколько раз меня выручала.

— Ты что же, дурак, думаешь, мы в поход идем? — я встал перед Кондратом с намерением прекратить его безобразия. — Мы просто едем в Кострому. По делу! Понимаешь ты это или нет?

Однако, он опять проявил врожденное некоторым русским крестьянам упрямство:

— Знаем мы эти ваши дела, Владимир Сергеевич. Береженого, как говорится, Бог бережет. Вон сколько на дорогах лихих людей развелось. Яков сегодня сказывал, что под Ярославлем банда молодцов появилась — всех проезжих грабят, что купцов, что дворян. Никого не милуют. Никого в живых не оставляют. Всех, ироды, убивают. Поэтому не серчайте, а мушкетон и сабельку нужно захватить с собой.

— Ты бы меньше слушал сказки своего Якова! Нашел чему верить — россказням ямщика!

Кондрат начал говорить, о том, что, мол, ямщики, особенно Яков, зря чесать языками не будут, и что им можно верить. Тем более, если «дело касаемо дорог», но я уже перестал его слушать, отдавшись на волю судьбы. Горбатого могила исправит. Я лег на кровать и принялся читать старый номер «Вестника Европы».

Отставка и уединенная жизнь, которую я вел вот уже почти два года, имели свои преимущества. Например, начинаешь читать. Жизнь гусарского офицера абсолютно не способствует чтению. Приходится читать уставы и изредка — газеты, а вот для книг времени совершенно нет. С культурой в гвардейской кавалерии знакомишься разве что в театрах, да на балах. Теперь же у меня времени свободного много. Чем его занять? Только чтением. Вот и привык я в последнее время к книгам, журналам, русским и иностранным газетам. Благодаря этому чувствуешь себя не слишком одиноко, не слишком оторванным от жизни.

Кондрат тоже иногда читал газеты и журналы, так как обучен грамоте. Моя матушка в своем имении когда-то организовала школу для крепостных детей: вот почему мой слуга грамотен. Правда, грамотность не всегда ему на пользу. У него после прочтения газеты или журнала всегда появляется много вопросов, ответы на которые лучше не знать.

День оказался очень длинным. Время всегда тянется долго в преддверии какого-нибудь важного события. Весь день я думал о фрейлине Великой княгини и о поручении, которое она мне дала.

Глава 4

На следующий день Кондрат разбудил меня в девятом часу утра. Во дворе уже стояла арендованная мной карета, запряженная парой жеребцов. На козлах сидел ямщик Яков Беспалый. Он задумчиво курил трубку. Наш Автомедон был среднего роста, но крепкого телосложения. Он уже лет пять занимался извозом в Москве, знал её как свои пять пальцев. Я всегда обращался к нему, если у меня вдруг появлялась нужда в экипаже.

Пока я одевался, Кондрат сноровисто отнес наши вещи в карету, погрузил их, обмениваясь при этом шутками со своим приятелем-ямщиком. Через несколько минут я вышел на двор, поздоровался с Яковом и сел в экипаж. Мой слуга устроился на козлах рядом с ямщиком. Мы направились в Кострому.

Карета была относительно новой и удобной: трактирщик Дягтерев содержал её в хорошем состоянии. Я иногда и раньше брал её в аренду, но ещё никогда не ездил в ней на дальние расстояния. Первые же версты показали, что эта карета — вполне удобный экипаж для дальних путешествий.

В пути мои мысли вначале опять обратились к образу очаровательной Елены Старосельской, но я постарался от них побыстрей отделаться. Что толку всё время думать о ней? Между нами не может быть ничего, совершенно ничего, ведь у нее не только есть жених, но она ещё к тому же занимает гораздо более высокое положение в обществе, чем я. Можно вспомнить и то, что я беден как Ир, а также про другие препоны, но и первых двух, пожалуй, вполне хватит, чтобы перестать думать о ней. Я постарался сосредоточиться на чем-то другом. В конечном итоге под мерное покачивание кареты мне это удалось.

Был август 1809 года. Я ехал в затерявшуюся где-то на берегах Волги Кострому по делу, которое, если разобраться, меня совершенно не касалось. Ну подумаешь, повесился действительный статский советник. Может быть, у него на это имелись какие-то причины. Может быть, он, в конце концов, болел или действительно был пьян, как указывалось в полицейском отчете. Но, по словам Елены Старосельской, её отец никогда вином не злоупотреблял. И вот теперь, из-за своей собственной глупости, проявленной два года назад, из-за долгов, и из-за сомнений фрейлины Великой княгини, мне приходилось ехать в губернский город, вместо того, чтобы защищать Отечество на полях сражений, что всегда было моим призванием.

Ещё продолжалась война России со шведами за Финляндию, несмотря на то, что в марте сего года нашим войскам удалось совершить героический переход через замерзший Ботнический залив. Весной возобновили боевые действия наша Дунайская армия и войска на Кавказе, так как турки опять решили вторгнуться в Дунайские княжества и Грузию. Продолжалась война с иранским Фетх-али шахом за Закавказье, начавшаяся в 1804 году. Но самое главное, на мой взгляд, — Наполеон теперь, после разгрома Австрии и Пруссии, стал единственным властителем Европы, и он намерен подчинить себе Россию и Англию. Это предвещает нам неминуемую и скорую новую войну с Францией.

И вот вместо того, чтобы как настоящий российский офицер защищать свое Отечество от многочисленных врагов, я с позором изгнан из гвардейской кавалерии, и еду в какую-то глухомань. Ну что ж, винить мне некого кроме самого себя. Оставалось только расплатиться с долгами и найти какую-нибудь должность в провинции, чем, собственно, я в меру своих сил в последнее время и занимался. Правда, пока не очень успешно.

Дорога была длинной. Мы сделали несколько остановок, чтобы накормить лошадей и дать им отдых. Впрочем, останавливаться надолго не входило в мои намерения, поэтому я торопил Якова. И всё это время мрачные мысли преследовали меня. Не знаю, сколько бы я ещё занимался таким самоедством, но наконец-то громкий голос Кондрата возвестил:

— Барин! Кострома видна!

***

Кострома в 1809 году представляла собой небольшой, уютный городок, раскинувшийся по берегам Волги. В 1796 году по указу императора Павла I этот город стал административным центром Костромской губернии. Численность его населения мне точно не была известна, тысяч десять или немногим больше. По меркам Москвы и Петербурга это, конечно, немного, но для российской провинции — достаточно.

Перед Костромой росли березовые и сосновые рощи, а в самом городе практически у каждого дома зеленели яблони, березы, тополя и липы. Они придавали городу очень живописный вид.

Меня удивил строительный бум в столице Костромской губернии, а также большое количество монастырей и церквей, некоторые из которых по своей красоте не уступали московским храмам. Можно только представить, какие прекрасные церкви уничтожил ужасный пожар 1773 года, когда в центральных районах Костромы сгорели практически все деревянные здания. После этого Кострома начала активно застраиваться каменными домами, что собственно, я в августе 1809 года и застал. К счастью, пожар не уничтожил прекрасную каменную пятиглавую Церковь Воскресения на Дебре, построенную в 1651 году, и я имел возможность вволю ей налюбоваться.

На костромских улицах было оживленно, часто встречались экипажи. В этом городе, насколько я знал, работало несколько суконных мануфактур, организованных местными купцами. Там также выпускали продукцию кирпичные заводы, колокололитейный и изразцовый заводы.

***

Моя карета остановилась у постоялого двора купца Аничкова, расположенного практически в центре Костромы на Русиной улице. Это был двухэтажный кирпичный дом с фасадным декором в стиле псевдобарокко. В нем чуть более двух месяцев назад и совершил самоубийство действительный статский советник Павел Николаевич Старосельский.

Постоялый двор купца Аничкова имел презентабельный вид, и я подумал, что комнаты там стоят недешево. Впрочем, другого выхода ведь у меня всё равно не было: нужно обязательно осмотреть комнату, где произошел два месяца назад столь трагический случай со Старосельским. Постоялый двор построили, видимо, в конце прошлого века. Он не сильно отличался от других двухэтажных и трехэтажных зданий Русиной улицы, разве что на его заднем дворе находилась небольшая конюшня.

У входа в него стояли два купца, о чем-то друг с другом оживленно разговаривавших. Видимо, они были достаточно зажиточными, если могли себе позволить здесь остановиться. Кондрат, великий эрудит, успел уже меня просветить, что в Костроме чаще всего купцы останавливаются в постоялом дворе на Торговых рядах.

Заметив мою карету, купцы замолчали и с интересом стали наблюдать, как я выхожу из нее. Вскоре они потеряли интерес к моей персоне, а я сумел спокойно пройти в постоялый двор.

Меня встретил приказчик:

— Хотите у нас остановиться, сударь?

— Да, но пока не знаю, сколько я пробуду в вашем городе. Заплачу пока за два дня. Дайте мне хорошую комнату.

— У нас как раз сейчас есть очень хороший номер. На втором этаже №12. Извольте пройти, сударь.

Приказчик, которого звали Илья Семенович, лично проводил меня в номер, оказавшийся действительно вполне приличным. Его хорошо освещали солнечные лучи, проникавшие из большого окна. В нем приятно пахло какими-то травами. Кровать застлали новым бельем. Предложенный мне номер был чистым, аккуратным и просторным. Я объявил, что беру его, заплатил положенные деньги, и попросил приказчика передать моему слуге Кондрату, чтобы он занес вещи.

Илья Семенович хотел было выйти из комнаты, но я его остановил:

— Скажи, любезный, место для моего слуги у вас найдется?

— Да вот обычно на сундуке слуги спят при господах. — Приказчик указал на большой, широкий старинный ларь, стоявший у входа возле стены. — Но можно вашего слугу определить в другое место, там, где простые люди останавливаются.

Я сказал, что слуга останется при мне, после чего приказчик удалился. Вскоре появился Кондрат с моими чемоданами.

— Сейчас пойду за остальными вещами, — объявил он, и опять исчез.

Обустройство на новом месте заняло не очень много времени. К тому моменту, когда мы наконец-то устроились, настал ужин. Павел Николаевич Старосельский покончил с жизнью в комнате №8, располагавшейся, как и мой номер, тоже на втором этаже. Конечно, было бы неплохо остановится в комнате №8, но не мог же я прямо или намеками говорить об этом, не выдав цели моего прибытия в Кострому. Поэтому я решил пока не показывать своего интереса к комнате, где недавно совершил самоубийство Старосельский, а попытаться вначале, как говорится, разведать обстановку.

Возможность разузнать о трагическом случае в постоялом дворе купца Аничкова появилась у меня на следующее утро, когда в дверь моей комнаты постучала служанка, пришедшая сменить белье. Это была симпатичная девушка лет девятнадцати или двадцати, одетая в скромное темное платье и белый передник. Она вопросительно смотрела на меня, ожидая разрешение переменить постельное белье. Пока она выполняла свою работу, я завел с ней разговор.

— Как тебя зовут, красавица?

— Прасковья, ваша милость.

— Это ты убираешь здесь в комнатах? Очень хорошая работа. Ни пылинки! Вот тебе серебряный рубль за это. — Я вынул из кошелька деньги и вручил их девушке. Она с радостью взяла монету, искренне меня поблагодарив. После этого она охотно отвечала на все мои вопросы.

Я узнал, что именно Прасковья два месяца назад нашла в одном из номеров этого постоялого двора самоубийцу. Девушка очень испугалась, что вполне естественно, и закричала. На её крик прибежали постояльцы, бывшие тогда в гостином дворе, а также прислуга и приказчик Илья Семенович.

— Сколько было времени, когда ты нашла самоубийцу?

— Около девяти часов утра, ваша милость. Я уже заканчивала на своем этаже перестилать белье в комнатах. Оставался один номер. Вот там и был самоубийца.

Служанка обрадовалась, что нашла в моем лице внимательного слушателя. Без сомнения, она много раз пересказывала разным людям историю о том, как она нашла самоубийцу. Мне оставалось только надеется, что её теперешний рассказ не сильно отличается от того, что она увидела на самом деле. Человек обладает способностью добавлять в реальное событие, свидетелем которого он стал, факты и подробности, которых в действительности не было. А виновато в этом в том числе и наше воображение. Точно так древнегреческие и древнеримские историки часто при описании каких-либо исторических событий добавляли в него слухи или свои собственные домыслы.

Оказалось, что господин Старосельский сдвинул сундук, забрался на него, и повесился на веревке, перекинутой через потолочную балку. Его смерть, как сказал вызванный приказчиком доктор, наступила за несколько часов до этого, как Прасковья обнаружила тело.

— Он, наверное, выпил много вина? — спросил я.

Если действительный статский советник Старосельский был в тот вечер пьяным, то это могло объяснить причину самоубийства: под влиянием вина люди совершают иногда непоправимые ошибки. Полиция, кстати, объяснила поступок Старосельского именно этим обстоятельством.

Девушка посмотрела на меня каким-то загадочным взглядом. Она не спешила откровенничать. Я постарался как можно приветливей ей улыбнуться. Это подействовало.

— Вообще-то, тот господин не был пьян. Он вернулся рано. Заказал ужин в номер, а за едой выпил только кружку пива. Больше он ничего не пил, чем хотите поклянусь. У нас он жил четыре дня. Всё это время он пил мало, разве что полбутылки вина вечером.

— А тебе в тот вечер господин Старосельский не показался странным или взволнованным чем-то? Может быть, он чего-то боялся?

Служанка задумалась на несколько секунд, а потом неуверенно проговорила:

— Я не знаю. Мне кажется, он в самом деле был тогда какими-то странным. Он повторял постоянно одни и те же слова.

— Что он говорил?

— Этого я точно не помню. Обычные слова. Что-то вроде «вот это номер» или «вот это поворот». Я ещё подумала, почему это ему номер не нравится. Вот и всё.

Больше ничего интересного Прасковья рассказать не сумела. Я отпустил её, поблагодарив за свежее белье и интересную беседу. Девушка почему-то покраснела, когда выходила из моей комнаты.

Глава 5

Рассказ служанки оказался очень интересным. Во-первых, я узнал подробности о Старосельском. Во-вторых, оказывается, перед самоубийством он выпил совсем немного, хотя полиция почему-то заключила, что самоубийство совершено под влиянием выпитой в большом количестве водки.

Конечно, следовало б прочитать заключение врача, но к таким документам у меня доступа нет. Поэтому я решил поскорей осмотреть комнату, где жил самоубийца. Выполнить задуманное было не так уж и сложно, ведь в комнате №8 после случившейся там трагедии, как сообщила мне Прасковья, пока никто не жил. Никто из приезжих не хотел там ночевать.

Подходящий случай представился после одиннадцати часов вечера, когда жильцы постоялого двора угомонились и уснули. Кондрат несколько раз выходил в коридор разведать обстановку. Незадолго до двенадцати ночи он объявил, что путь свободен. Я поднялся с кровати и вышел в коридор. Нервы мои были напряжены. Вдруг появится какой-нибудь постоялец? Можно только вообразить, что он подумает, когда увидит крадущиеся по коридору две фигуры в темных одеждах, да со свечами в руках.

Дверь комнаты №8 была заперта на ключ. Кондрату пришлось применить свои знания в механике, чтобы она открылась. Я осторожно вошел в помещение. Огонек моей свечи дернулся в сторону: Кондрат закрыл за нами дверь. Мы оказались в точно такой же комнате, как и та, в которой сами жили. Две большие свечи неплохо её освещали.

В комнате стоял затхлый запах, встречающийся в помещениях, где долго не живет человек. На всех предметах лежала пыль. Видимо, служанки давно здесь не убирали. Подняв голову вверх, я увидел широкую потолочную балку, на которой и повесился Старосельский. Выглядела она достаточно крепкой. На первый взгляд она могла выдержать вес не одного, а сразу нескольких человек.

Я прошелся по комнате, стараясь ступать как можно тише. Кондрат же, заранее мной проинструктированный, остался стоять возле двери. Ничего достойного внимания я не увидел. Что можно найти в небольшой комнатке спустя два месяца, учитывая, что в ней побывали не только полицейские, но также прислуга и, скорее всего, любопытные постояльцы?

Я шепотом велел Кондрату отойти немного в сторону. После этого я вручил ему свою свечу, а сам взялся за сундук. Легко ли его сдвинуть? Он оказался тяжелым, но мне всё же удалось его отодвинуть от стены.

Слуга с интересом наблюдал за моими манипуляциями, но не делал попыток помочь: я заранее объяснил ему, зачем мне всё это нужно.

Самостоятельно, без посторонней помощи, пододвинуть сундук к центру комнаты, как раз под потолочную балку, на которой повесился Старосельцев, я сумел, но это потребовало от меня значительных усилий. Не слишком ли сложно для 55-летнего Старосельского? Пока дотащишь тяжелый сундук под потолочную балку, сто раз передумаешь вешаться. Впрочем, у человека, решившегося покончить счеты с жизнью, может быть совсем другая логика. В целом же сундук вполне подходил в качестве подставки для ног самоубийцы.

После того, как старинный ларь оказался в центре комнаты под потолочной балкой, я, не теряя даром времени, поспешил взобраться на него.

— Дай свечу, Кондрат.

Я выпрямился. Мое лицо оказалось как раз на одном уровне с потолочной балкой. Поднеся к ней свечу, я принялся её внимательно осматривать. Доктор Карл Кесслер рассказывал мне, что восстановить обстоятельства любого преступления можно путем тщательного осмотра места происшествия.

«Если совершено убийство, — поучительно говорил Кесслер, потягивая петербургское пивцо, — то на месте преступления всегда можно найти вещи, предметы или следы, которые укажут на того, кто это сделал, а иногда даже назовут имя преступника. Жертва, сопротивляясь, может, например, оторвать с одежды убийцы пуговицу, а по ней полиция определит круг лиц, которые могли бы совершить преступление. А ведь состоятельные люди часто носят пуговицы с монограммами, так что вот тебе, друг мой, даже и имя убийцы. Тебе, как военному человеку, известно, что по входному отверстию пули, если знать как стоял убиенный, можно определить место откуда в него стреляли. Учитывая это, нужно очень, очень внимательно осматривать место преступления. Но тебе, друг мой, это вряд ли пригодится».

Старик Кесслер ошибся. Его наука мне пригодилась, хотя, конечно, такое почти невероятно было представить несколько лет назад. Это ещё раз подтверждает, что с каждым из нас может случиться всякое. Главное, не впадать в уныние и продолжать дальше оставаться самим собой, а также быть готовым к неожиданностям, ведь они далеко не всегда бывают приятными.

Насколько мне было известно, весил действительный статский советник Старосельский около восьмидесяти килограммов. Веревка с таким весом обязательно должна оставить след на деревянной потолочной балке. Где Старосельский взял веревку? Вряд ли это получится узнать. По словам Прасковьи, в номерах таких веревок никогда не было. Да и зачем им там быть?

При свете свечи я внимательно осмотрел потолочную балку. На ней виднелись следы от веревки. Очень хорошо просматривались поврежденные частицы древесины. Мне нужно было их внимательней рассмотреть, поэтому я приказал Кондрату стать со мной рядом на сундук, и поднести свечи поближе. Старинный ларь оказался достаточно крепким, чтобы выдержать вес двух мужчин.

Я внимательно присмотрелся к поврежденной веревкой балке. Мне показалось, что с ней что-то не так. Да, наблюдаются повреждения частиц древесины. Эти следы, видимо, действительно оставила веревка. Тем не менее, что-то мне не давало покоя, какая-то маленькая деталь, которая могла оказаться очень важной. Я целую минуту смотрел на потолочную балку, а когда наконец-то в мою голову пришло озарение, я почувствовал, как по всему моему телу пробежали мурашки то ли от волнения, то ли ещё от чего-то. Частицы поврежденной веревкой древесины на одной стороне балки были смещены вниз, а на другой — вверх. Староселький не самоубийца. Его убили.

***

Эта догадка ошеломила меня. Конечно, самоубийство господина Старосельского выглядело немного странно, но ведь так и должно быть: что ещё можно ожидать от людей, решившихся на подобный поступок. Тем не менее, раньше я серьезно не думал, что речь идет про убийство.

Кондрат обеспокоенно спросил:

— Владимир Сергеевич, случилось что?

— Всё в порядке. Посвети на балку. — Мне хотелось ещё осмотреть повреждение древесины.

На этот раз я изучал поврежденную балку очень тщательно. Сомнений не было, частицы древесины на одной стороне балки смещены вниз, а на другой — вверх. Так могло быть только в том случае, если веревку перекинули через поточную балку, а потом подтянули вверх висевшее на ней тело.

— Если б Старосельский спрыгнул с петлей на шее с сундука, то поврежденные частицы древесины опускались бы только вниз. Но тут одни поврежденные частицы направлены вверх, а другие — вниз.

— Это что же значит, батюшка? — Кондрат поближе нагнул ко мне голову.

— Старосельскому помогли умереть. Вот что это значит.

Слуга перекрестился. Он был очень набожным человеком, но при этом почему-то искренне верил в существование леших, домовых, водяных, русалок, кикимор и другой нечистой силы. Впрочем, такова сущность русского человека: верить в Бога, но помнить и про нечистую силу.

Я спустился на пол. Кондрат последовал за мной. Мне никак не удавалось собраться с мыслями: они мелькали у меня в голове с ужасной быстротой. Очень похоже на то, что Старосельского убили. Но кто? Зачем? Кому помешал вполне обычный человек, который жил своей жизнью, добросовестно работал в министерстве иностранных дел, заботился о дочке, не злоупотреблял вином и картами?

— Владимир Сергеевич, — зашептал слуга, — пора уходить. А то не ровен час увидят нас тут. Неприятностей не оберемся.

Он был прав. Пора уходить. Однако, мне хотелось провести небольшой эксперимент. Какой? На самом деле очень простой. Я задумал подвесить на веревке тяжелый груз, а потом подтянуть и подвесить его на потолочной балке, чтобы посмотреть какие повреждения произойдут с древесиной. Я почти не сомневался, что повреждения будут такими же, как и те, что сейчас есть на балке, но мне хотелось убедиться в правильности своих выводов.

Поразмыслив, я решил отложить эксперимент, так как ночью малейший шум мог разбудить жильцов постоялого двора. Поэтому мы тихо вышли из комнаты №8, закрыли дверь на ключ, и вернулись к себе.

***

Весь следующие день я провел на постоялом дворе, точнее, в своей комнате, только один раз спустившись в общий зал, чтобы поесть и послушать о чем говорят постояльцы и прислуга. К сожалению, ничего интересного я не узнал. После обеда, когда постоялый двор опустел, мы с Кондратом ради небольшого эксперимента сумели опять тайно наведаться в комнату №8.

При дневном свете комната, где нашли мертвым Староселського, выглядела всё такой же запыленной и запущенной. Я и Кондрат сразу стали осторожно двигать сундук к центру комнаты под потолочную балку. Весил он достаточно много для того, чтобы сыграть роль груза на веревке, которую Кондрат заранее раздобыл на конюшне.

Слуга быстро привязал один конец веревки к ручке сундука, а второй её конец перекинул через балку. Свесившуюся веревку я осторожно потянул. Она поддавалась с трудом: слишком много весил старинный ларь. Кондрат мне помог, и одна сторона сундука приподнялась от пола больше, чем на аршин.

— Опускай, — тихо приказал я.

Сундук потихоньку опустился на пол. Кондрат осторожно придерживал его, чтобы не было лишнего шума.

Я в который уже раз забрался на ларь, чтобы осмотреть потолочную балку. Сомнений никаких: веревка во время нашего эксперимента повредила дерево точно так, как это было в случае со Старосельским. Получается, что его вначале убили, а потом замаскировали это преступление под самоубийство. Ловко, нечего сказать! О таком я слышал от доктора Кесслера. Но он говорил, что преступники редко выдают убийства за самоповешение, так как это трудно сделать, чтобы не вызвать подозрения.

Для того, чтобы инсценировать самоубийство при помощи повешения, чтобы таким образом провести полицию и врача, который будет осматривать тело, нужно иметь определенные знания и навыки. Я, конечно, не врач и не полицейский, а всего лишь отставной гусарский ротмистр, кое-что слышавший от Кесслера о методах полицейского расследования и осмотре тел умерших людей, но могу предположить, что в инсценировке самоубийства Старосельского участвовало как минимум два человека. Возможно, трое или четверо. Причем они весьма опытные в этом деле люди. Об этом свидетельствует то, как ловко они убили действительного статского советника. Следов почти не осталось. Но кто они? Почему убили Старосельского? Чем он им помешал? На эти вопросы у меня ответов не было.

Делать в комнате №8 нам больше было нечего, поэтому мы поспешили из нее уйти. На наше счастье, нас опять никто не заметил.

Потом весь остаток дня я долго размышлял о том, что мне делать дальше. Дела мои в Костроме пока не закончились: нужно поговорить с губернатором Костромской губернии действительным статским советником Николаем Федоровичем Пасынковым, к которому, собственно, и приезжал покойный ныне Старосельский. Задача очень непростая.

Николай Федорович Пасынков стал губернатором в 1807 году. До этого он служил на военном флоте, был морским офицером, в отставку вышел в чине капитан-командора. Сейчас ему лет сорок, может немного больше. У себя в губернии он ведет довольно свободный образ жизни, регулярно устраивая балы, приемы, вечеринки и спектакли. Кстати, спектакли он дает в своем собственном домашнем театре. Этим я и решил воспользоваться.

«Придется побывать на спектакле, — размышлял я, лежа после ужина на кровати. — Куплю билет, посмотрю представление. Наверняка губернатор тоже там будет. Вот и познакомимся».

Глава 6

На следующий день перед обедом я вышел прогуляться по городу, предварительно узнав, где располагается дом гражданского губернатора Николая Федоровича Пасынкова. Мой слуга остался на постоялом дворе. Мне хотелось побыть одному.

В городе я довольно быстро узнал подробнейшую информацию о спектаклях в театре Пасынкова. Оказалось, что как раз сегодня в шесть вечера должны были давать спектакль, состоящий из оперы «Дидона» и комедии «Алхимист».. Времени оставалось много, поэтому я, купив входной билет за 1 рубль и 20 копеек, пошел прогуляться по волжской набережной.

Дойдя до соборного ансамбля Костромского кремля, я остановился, приятно удивленный красотой строений, сохранившихся после пожара 1773 года. Моему взору предстали древний пятиглавый Успенский собор, великолепная по красоте тридцатисаженная колокольня с позолоченным куполом и купольная ротонда Богоявленского собора. На эти соборы можно смотреть очень долго. Когда смотришь на них, в сердце появляется какое-то восторженное чувство: хочется сделать что-то хорошее и великое, такое, о чем в обычной жизни почему-то не помышляешь.

Насмотревшись на соборный ансамбль Костромского кремля, и надышавшись вдоволь волжским воздухом, я отправился на Большой бульвар, где нашел приличный трактир и вкусно в нем пообедал. Посетителей там было много, но мне все-таки удалось отыскать свободное место. Всего за рубль серебром мне принесли рассольник, жареных цыплят с огурцами, рыбный пирог, и приятное цимлянское вино.

Когда я вышел из трактира, меня чуть не сбила карета, запряженная четверка вороных рысаков. Она мчалась так быстро, что мне с трудом удалось увернуться от нее.

Мое удивление вызвало то обстоятельство, что прохожие, главным образом простой люд, мастеровые и купцы, при виде мчащейся кареты и следовавших за ней нескольких верховых, снимали шляпы и кланялись. Никто из них не выражал возмущение, хотя каждый мог очутиться под её колесами.

— Его превосходительство губернатор поехал, — стали говорить вокруг меня. Так я заочно свел знакомство с Николаем Федоровичем Пасынковым, гражданским губернатором Костромской губернии.

Вернувшись на постоялый двор, я застал Кондрата за работой: он возился с разобранным пистолетом. Причем это был не тот один из двух русских пистолетов, которые он хранил в сундуке. Он что-то делал со старым немецким пистолетом, попавшим ко мне ещё во времена Австрийского похода. Мой слуга не ограничился арсеналом в сундуке, а прихватил и оружие, так сказать для личного пользования. Вполне ожидаемо.

— Найди Якова, — приказал я ему, сразу же как только вошел, — пусть приготовит карету. Он мне понадобиться сегодня. Пусть ждет меня внизу в полшестого вечера.

— А как же я, Владимир Сергеевич? – слуга обиженно посмотрел на меня.

— Ты тоже собирайся. Как же без тебя. Подождешь меня в карете с Яковом, пока я спектакль смотреть буду.

Кондрат стал собирать пистолет, да так быстро, что я опять удивился его способностям. При его гренадерском росте у него были и пальцы соответствующего размера, однако он умудрялся ловко управляться даже с самыми маленькими деталями разных механизмов. Эту загадку я разгадать не мог.

— Можешь пообедать. Я уже поел. — Мои слова придали слуге энтузиазма: он чуть ли не выбежал из комнаты.

***

Домашний театр губернатора Костромской губернии Николая Федоровича Пасынкова оказался хорош во всём, начиная от приема гостей и заканчивая игрой актеров. В последний раз перед этим я бывал в театре два года назад, в 1807 году в Петербурге, когда ещё состоял на службе в Лейб-гвардии гусарском полку, квартировавшим в Павловске. Это был, насколько помню, французский театр, в котором тогда показывали оперу «Дон-Жуан» Мольера. Правда, за тем, что происходило на сцене, я тогда мало следил. Нет, противником театрализованных представлений меня нельзя назвать. Просто тогда мое внимание было сосредоточено на молоденьких девицах, которых в большом количестве можно встретить на любом французском спектакле.

В этот раз я тоже мало внимания обращал на то, что происходит на сцене, хотя, конечно, «Дидона» этого не заслуживала. Но дело было не в девицах, а в ложе, где находился губернатор Костромской губернии Пасынков. Мне хотелось понаблюдать за ним.

Губернатора окружали ординарцы, родственники, знакомые. Без связей, без знакомств трудно будет добиться разговора с ним. У меня даже нет рекомендательных писем к нему, о чем я сильно сожалел. Об этом, конечно, нужно было подумать заранее, в Москве.

Но не нужно отчаиваться. В антракте я подошел к одному из губернаторских ординарцев.

— Сударь, — обратился я к нему, — мне нужно по важному делу поговорить с Его превосходительством Николаем Федоровичем Пасынковым. Возможно ли это?

Ординарец оценивающе посмотрел на меня. Это был хорошо, даже щеголевато одетый молодой человек приятной наружности. Кажется, моя одежда ему не очень понравилась.

— Как ваше имя, сударь? По какому вопросу вы хотите говорить с Его превосходительством?

— Меня зовут Владимир Сергеевич Версентьев. Я приехал из Москвы по поручению Елены Павловны Староселской, дочери действительного статского советника Старосельского. Его превосходительство был знаком с ним.

— Извольте подождать здесь, — с этими словами ординарец отошел от меня и направился к своему начальнику.

Я видел, как ординарец что-то негромко говорил губернатору почти на самое ухо. Лицо губернатора при этом из беспечно-веселого стало удивленным. Он сказал ординарцу несколько слов, после чего тот сразу же вернулся ко мне.

— Его превосходительство желает с вами говорить. Следуйте за мной.

Мы подошли к губернатору, и ординарец представил меня ему. Николаю Федоровичу Пасынкову было чуть больше сорока лет, но он выглядел на несколько лет моложе. По его выправке чувствовалось, что он долго служил на флоте. Решившись на разговор с ним, мне следовало проявлять осторожность, ведь не исключено, что именно по его приказу убили Старосельского. Почему нет? Может быть, они поссорились, а потом в постоялом дворе купца Аничкова случилось то, что случилось.

Губернатор доброжелательно посмотрел на меня:

— Так вы, сударь, были знакомы с Павлом Николаевичем Старосельским?

— Нет, Ваше превосходительство, лично с господином Старосельским я знаком не был. Но я знаком с его дочерью Еленой Павловной. Именно по её просьбе я и приехал в Кострому.

— А, значит так. Понятно. Лишиться в столь юном возрасте отца — нет ничего хуже этого. Бедная Елена и несчастный Павел Николаевич. Вы, конечно, знаете, что с ним произошло?

— Да, Ваше превосходительство. Именно в связи с этим я приехал в ваш город.

Вокруг нас, правда, на некотором расстоянии, стояли и ходили многочисленные любители спектаклей. Тут же находились ординарцы губернатора, другие его подчиненные. Большинство из них с любопытством прислушивались к нашему разговору, поэтому я старался говорить негромко. В зале, где в антракте прогуливалась нарядная публика, стоял многоголосый гомон, как будто одновременно жужжали тысячи потревоженных пчел.

— В связи с этим? Зачем? — с удивлением посмотрел на меня губернатор.

— Видите ли, Ваше превосходительство, Елена Павловна попросила меня узнать причину, почему её батюшка совершил самоубийство. Она считает, что у него не имелось оснований для такого поступка.

— Помилуйте, сударь. Но ведь он наложил на себя руки в изрядном подпитии. Полиция установила, что он выпил в тот вечер лишней водки, вот и взбрело ему эта чертовщина в голову.

— Но разве Павел Николаевич Старосельский злоупотреблял вином? Ведь вы были с ним знакомы…

Губернатор несколько секунд молчал, а потом неуверенно произнес:

— Вообще-то я с ним был не сильно хорошо знаком. Но насколько я знаю, Павел Николаевич умеренно относился к выпивке. Пил он немного, это так… Но ведь случается со всеми выпить лишнего!

— У меня есть основание полагать, что Старосельский в тот роковой вечер пил очень мало. Если честно, я сомневаюсь, что он совершил самоубийство.

Пасынков непонимающе уставился на меня. Да, сообразительности ему явно не хватало. Впрочем, ему её, видимо, заменяли очень хорошие связи в Петербурге.

— Вы полагаете, что это… убийство?

— Совершенно верно, Ваше превосходительство. Убийство.

— Чушь! Ведь полицейское расследование…

— Было проведено не самым тщательным образом, — продолжил я фразу, которую не успел закончить губернатор.

Громко зазвенел колокольчик, извещавший публику об окончании антракта. Ординарцы губернатора переминались с ноги на ногу недалеко от нас, истомившись в ожидании от длительной беседы своего начальника с никому не известным молодым человеком.

— Знаете что, сударь. Давайте поговорим после спектакля. По окончании представления мой ординарец, — он указал на молодого человека, представившего меня ему, — проведет вас ко мне.

Естественно, отказаться от такого предложения невозможно, поэтому я почтительно поклонился ему. Губернатор, не прощаясь, направился к своей ложе. За ним воробьиной стайкой последовали ординарцы.

***

Комедию «Алхимист» я смотрел тоже не внимательно, как перед этим оперу «Дидона». Кажется, актеры играли неплохо, но мне было не до этого.

«Замешан ли Пасынков в этом деле? А если да, то каким образом?» — спрашивал я себя.

Ответов у меня пока не было.

В общем, театральное представление не задело моих чувств. К тому моменту, как закончился спектакль, я так и не решил, замешан ли губернатор в убийстве отца фрейлины Великой княгини или нет. Во всяком случае, его удивление, когда я сообщил о том, что Старосельского убили, мне показалось искренним. Но разве он не может играть своими эмоциями, как вот только сейчас делали передо мной актеры в его домашнем театре?

Как только я вышел в общий зал, меня тут же нашел всё тот же губернаторский ординарец-щеголь. Он попросил меня следовать за ним. Мы поднялись по лестнице на второй этаж, прошли длинным коридором, а потом вошли в просторную комнату со шкафами — библиотеку. Пасынков использовал её не только для знакомства с книжной мудростью, но, видимо, и для конфиденциальных бесед.

— Его превосходительство сейчас будет. Ждите, — объявил молодой человек, после чего вышел из комнаты.

Я остался один и от нечего делать начал рассматривать книжные полки. Одна из книг меня заинтересовала, но не успел я её взять в руки, как дверь открылась, и в библиотеку вошел Его превосходительство губернатор Костромской губернии.

— Давайте присядем сударь, — сказал Пасынков, — и вы мне всё толком расскажете. Признаться, мне трудно вам поверить. Полиция установила, что Павел Николаевич совершил самоубийство, а вы утверждаете, что это не так. Извольте объясниться.

Я постарался как можно короче рассказать о поручении, которое мне дала Елена Старосельская, а также о выводах, к которым пришел, осмотрев место гибели её отца. Мой рассказ занял не больше десяти минут. Губернатор слушал внимательно, иногда перебивая меня, чтобы задать уточняющий вопрос. На его лице сначала читалось недоверие, но потом на нем отразилось удивление и даже озабоченность.

— Вот поэтому велика вероятность, что Павел Николаевич не самоубийца. Его убили, — закончил я свой рассказ.

— Но кто его убил?! Зачем?! Как?

Я пожал плечами.

— Скорее всего, его задушили, например, удавкой, а потом подвесили на веревке к потолочной балке. К сожалению, тело уже в земле. Невозможно проверить следы на его шее. Мы можем только опросить врача, осматривавшего тело. Он мог заметить на шее следы не только от веревки, но и от всё той же удавки. Разрешите мне поговорить с ним?

— Это, голубчик мой, у вас не получится. Кириленко, доктор, осматривавший Старосельского, уехал в прошлом месяце к родственникам в Малороссию. Куда именно — мне не известно. Конечно, можно выяснить, но вы зря только потратите время, сударь.

Он, конечно, был прав. Ехать в Малороссию за доктором мне не следует. Допустим, он подтвердит, что видел на шее покойника какие-то подозрительные следы? Но станет ли он официально менять свой первоначальный вывод? Скорее всего, нет, не станет. Ему ведь нужно думать о своей репутации. Кроме того, похоже, у меня хватит дел в Костроме и в Москве.

Пасынков потянулся за колокольчиком, раздался его звонкий перезвон. В библиотеке тут же появился ливрейный слуга.

— Принеси нам, любезный, что-нибудь выпить и покушать, — велел ему губернатор.

Наш разговор как-то сам собой прекратился. Каждый думал о своем. Лично мне много было о чем подумать. Беседа оживилась после того, как слуга принес на серебряном подносе бутылку с ромом, две вычурные рюмки, разнообразную закуску. Слуга сервировал стоявший возле наших кресел низкий турецкий столик, разлил по рюмкам ром и удалился. Мы выпили. Мой желудок обжег превосходный ямайский ром. У нас в России любят разбавлять ром вином или чаем, называя полученную смесь пуншем. И хотя в пору службы в лейб-гусарах мне часто приходилось пуншевать с приятелями, чистый ром мне нравился больше.

Возможно, под влиянием ямайского напитка в моей голове возник ещё один вопрос. Его я, конечно, должен был задать Пасынкову гораздо раньше.

— Ваше превосходительство, разрешите спросить, зачем приезжал к вам Иван Петрович Старосельский?

Губернатор Костромской губернии чуть ли не виновато, как мне показалось, улыбнулся.

— Понимаете, сударь, этого я сам толком не понял. Он хотел, верители, увидеть картину, купленную мной несколько месяцев назад в Москве. Стоило из-за такого пустяка ехать к нам в такую даль?

Я чуть не подскочил с кресла, услышав это. Старосельского интересовала картина, находившаяся в собственности Пасынкова. Зачем ехать столько верст ради какой-то картины? Причем здесь она? Какая-то в этом всем есть тайна.

— Ваше превосходительство, а что это за картина?

Мой собеседник не стал ничего скрывать.

— Ничего примечательного, уверяю вас, сударь, в ней нет. Я её купил только потому, что хотел сделать приятное своим московским знакомым, у которых находился в гостях. Это картина работы итальянца Джорджио Бернарди, живущего сейчас в России. Вы, возможно, слышали о нем.

Это имя мне совершенно не было ранее известно. Оказалось, Бернарди приехал в Россию в конце прошлого века, да так и прижился, обзавелся знакомствами. Сейчас он живет в Петербурге, пишет портреты вельмож и сенаторов, и неплохо зарабатывает.

В России хватает итальянских, французских и даже швейцарских художников, приезжающих к нам то ли в поисках денег, то ли желая найти себе новую Родину. Многие из них в своих странах, наверное, никогда не добились бы признания, зато у нас их всех почему-то считают чуть ли не гениями. Конечно, они профессионалы своего дела, но, по большей части, так сказать «ремесленники», а не гении. Впрочем, к специалистам по живописи я себя не отношу, поэтому это сугубо мое любительское мнение.

— А что изображено на этой картине?

Губернатор небрежно взмахнул рукой, будто бы речь шла о чем-то неинтересном или маловажном.

— Что могут писать итальянцы? Женщины там были изображены. Женщины. Вернее, три девушки, стоящие у ручья. Так, ничего интересного. Это вам не Угрюмов и не Шебуев. Вот они мастера! Да-с!

Пасынков, видимо, мог говорить долго о своих пристрастиях в живописи, поэтому я решился его перебить:

— Прошу прощение, Ваше превосходительство. Можно увидеть эту картину?

— Извольте, сударь. Нет ничего проще. Пойдемте в галерею.

Пройдя длинным коридором и свернув затем направо, мы оказались в просторной галерее, на всех стенах которой висели картины. Их было много, несколько десятков. Большинство показывали батальные сцены и сцены из российской истории: я узнал работы Угрюмова, Егорова и Шебуева. Было там также много портретов знатных мужчин и женщин. Я заметил и несколько классических пейзажей, один из которых принадлежал кисти Матвеева. Даже я со своим гусарским вкусом, от которого до сих пор не сумел избавиться, понял, что передо мной прекрасное собрание живописи.

Губернатор заметил мое замешательство, и покровительственно улыбнулся.

— Красиво, не правда ли?

— Они великолепны.

Сделав пару шагов поближе к картинам, я стал их рассматривать. Батальные сцены изображались очень реалистично. Мне тут же вспомнились сражения, в которых сам участвовал. Опомнился я только через несколько минут: ведь не любоваться картинами с историческими сюжетами я сюда пришел.

— А где картина, заинтересовавшая господина Старосельского? — обратился я к Пасынкову, стоявшему недалеко от меня.

— Она во втором зале.

Мы неторопливо прошли во второй зал галереи. Он оказался меньше, чем первый. Там были собраны картины менее именитых живописцев. Оказавшись в дальнем конце зала, губернатор остановился, да так и остался стоять на одном месте, ничего не говоря. Его что-то сильно озадачило. Я подошел к нему, и мне стала понятна причина его замешательства. На стене, там, где когда-то, видимо, висела картина Бернарди, было пусто.

***

— А где же картина? — почему-то у меня спросил губернатор, как будто бы я мог ответить на его вопрос. Он озадаченно смотрел то на пустую стену, то на меня.

— Кажется, её украли. — Это единственное, что сразу же пришло мне на ум.

— Не может этого быть! Сейчас мы всё узнаем!

Губернатор хотел позвать ординарцев и прислугу, но я его уговорил пока повременить с этим, не поднимать лишнего шума. Дело запутывалось окончательно. Почему Старосельского так интересовала картина Джорджио Бернарди, купленная Пасынковым? Уж не из-за нее, вернее, не из-за проявленного к ней интереса его убили?

— Ваше превосходительство, расскажите, что конкретно было изображено на картине? Вы ведь, верно, помните её сюжет.

Пасынков немного помолчал, раздраженно посматривая в мою сторону. Ему, конечно, хотелось сразу же допросить своих домочадцев. И судя по его настроение, ничем хорошим для них это не могло закончиться.

Наконец он неуверенно проговорил:

— Бернарди изобразил на ней трех девушек периода Древней Греции, то ли купающихся, то ли набирающих воду из ручья. Без одежды. В общем, ничего особенного. — Он замолчал, а потом торопливо добавил: — Мне такая живопись не нравится, да захотелось порадовать приятеля, который знаком с Бернарди.

Теперь мне стало понятно, почему он медлил с ответом. Не думал, что этот старый вояка может стесняться. Подумаешь, обнаженные купальщицы. Да таких купальщиц каждый год появляется сотни, но их почему-то не крадут.

Дальнейшие расспросы показали, что Пасынков приобрел картину «Купальщицы» у её автора, т.е. у Джорджио Бернарди, за четыреста рублей. Как по мне, так он сильно переплатил. Впрочем, может быть я поторопился с выводом, ведь нельзя оценивать картину, не увидев её. Возможно, она стоит потраченных на нее денег.

— Ваше превосходительство, а как отреагировал Павел Николаевич, увидев «Купальщиц»? Он что-нибудь сказал? Какова была его реакция?

Мой собеседник задумчиво сказал:

— Знаете, а ведь вы правы. Он вел себя как-то странно. Я только теперь это понял. Он долго рассматривал картину, говорил, что она ему нравится. Вообще, увидев её, Павел Николаевич даже повеселел. Но знаете, эта веселость была у него какая-то злая, не настоящая. Так мне показалось.

— Он не сказал вам, почему его интересует именно эта картина?

— Нет, он не говорил об этом ничего. Сказал только, что хотел бы посмотреть приобретенные мной недавно картины, мол, его стала в последнее время интересовать живопись. Вот я ему и показал их. Да только одна картина Бернарди его заинтересовала. Возле остальных он даже не останавливался. Странно как-то, не находите, сударь?

Да, это выглядело очень странно. Ещё более странно то, что на следующий день Старосельского убили. Неужели из-за картины?

Я спросил у губернатора, когда он в последний раз видел «Купальщиц», но он мог сказать только приблизительно. Оказывается, эту картину он в последний раз видел как раз вместе со Старосельским.

— Видите ли, во второй зал я не часто захожу. Мои любимые картины находятся в первом зале. Но «Купальщиц» я видел в последний раз точно во время визита Павла Николаевича, — объяснил он.

Пасынков позвал ординарца, и велел ему выяснить, куда подевалась «картина с голыми девками». Целый час губернатор выяснял судьбу этого полотна, но никто из домочадцев и слуг ничего важного не сообщил. Судя по всему, картину украли из галереи вскоре после визита действительного статского советника Старосельского.

Мне не оставалось ничего другого, как раскланяться с губернатором Костромской губернии, предварительно записав в свою записную книжку кое-какие имена и адреса. Они могли мне пригодиться в расследовании этой странной истории. Он пожелал мне успехов, пригласил обращаться к нему, если вдруг у меня появятся какие-то вопросы или новости. Карета быстро довезла меня к постоялому двору купца Аничкова. Когда я наконец-то лег спать, часы показывали второй час ночи.

Глава 7

Утром Кондрат обнаружил под дверью адресованное мне письмо. От него, как говорится, за версту несло неприятностями. Если вы получите когда-нибудь подобное письмо, то лучше всего сразу же сожгите его, даже не читая. Ну а если вы не поборите любопытство, как случилось со мной, то сжечь его всё равно не поздно даже после прочтения. Поздно будет, если вы начнете поступать так, как хочет автор этого послания.

— Вот, Владимир Сергеевич, под дверью письмецо лежало. — Слуга передал мне конверт из недорогой бумаги, на котором было написано: «Лично в руки Версентьеву В.С.» Без обратно адреса и имени отправителя.

Внутри конверта оказался сложенный пополам лист бумаги.

Я прочел:

«Любезный Владимир Сергеевич.

Мы с вами не знакомы, но я случайно узнал, что Вы интересуетесь картиной, которую недавно украли у Его превосходительства губернатора Пасынкова. У меня есть сведенья, которые Вас непременно заинтересуют. Я готов их Вам предоставить за небольшое вознаграждение. Обстоятельства вынуждают меня просить его. Прошу понять меня правильно.

Приходите сегодня в 23.00 в сад при Губернской гимназии, расположенной на Всехсвятской улице. Возле входа я Вас буду ждать. Но обязательно приходите один. Дело строго конфиденциальное».

Внизу была поставлена подпись, слишком кривая для того, чтобы разобрать в ней хотя бы половину букв. В письме не говорилось, кто его автор.

Я перечитал письмо ещё раз. Всехсвятская улица! Так эта же та улица, на которой находится усадьба костромского губернатора! У меня учащенно забилось сердце. Неужели Пасынков или кто-то из его подчиненных все-таки замешан в этой истории? Не может быть. Мне показалось, что он говорил со мной чистосердечно, вполне искренне. Так от кого же письмо? От кого-то из ординарцев или слуг?

Автор таинственного письма назначил мне встречу в саду в 23.00 вечера. Довольно позднее время и, видимо, уединенное место. В таком месте проще простого попасть в засаду. Но пойти на встречу было нужно. Только так я смог бы продвинуться в своем расследовании. Ну а возможность засады, конечно, следует учесть.

Протянув Кондрату письмо, чтобы и он с ним ознакомился, я открыл окно. В комнату сразу же ворвался свежий волжский воздух, прочистил мои легкие, освежил голову. Мысли стали четкими и ясными. В Москве и Петербурге воздух совсем другой. В столицах воздух обычный, пресный, а вот в небольших провинциальных российских городках он настоящий, чистый, ароматный и, если хотите, даже вкусный. От такого воздуха с непривычки даже вначале голова кружится, как после рюмочки хмельной мадейры.

— Что ж это значит, Владимир Сергеевич? Неужели пойдете? — прервал мои размышления слуга.

— Пойду, Кондрат, конечно пойду.

Слуга долго не раздумывал.

— Тогда и я с вами. Не нравится мне письмо это, ох не нравится…

Помощь Кондрата могла пригодиться. Поэтому я разрешил ему сопровождать меня, но только так, чтобы его до поры до времени видно не было.

— Не беспокойтесь, батюшка, — обрадовался слуга, — спрячусь в кустах, между деревьями — никто в темноте меня не заметит. — И без всякой паузы добавил, как будто это само собой разумеющееся: — Так я мушкетон с собой возьму, а вам пистолеты заряжу?

Мне пришлось сдержаться, чтобы его не обругать. Мушкетон! Не хватало нам разгуливать по костромским улицам с этим чудовищной силы оружием. Он предназначен для сражения с врагом на поля боя, а не для решения проблем личного характера.

— Нет, Кондрат, мушкетон оставь здесь. Возьми только пистолеты, — едва сдерживая эмоции, проговорил я.

— Это вы зря, Владимир Сергеевич. От мушкетона может быть большая польза. Помните, как в Австрии один выстрел из него сразу трех французов сбил с ног? То-то же! — Кондрат попытался привести аргументы в пользу своего смертоносного оружия, но я на этот раз был непреклонен. Пришлось ему довольствоваться на вечерней прогулке парой пистолетов и длинным немецким кинжалом, с которым, он, впрочем, и так никогда не расставался.

***

В ожидании встречи с таинственным автором письма, я весь день размышлял о том, что узнал вчера от Пасынкова, губернатора Костромской губернии, вспоминал, что он мне рассказал, думал о том, почему украли картину Бернарди, и пытался свести всё это воедино с тем, что я уже знал раньше. Получалось, что Старосельский специально приехал в Кострому, чтобы увидеть некую картину, на которой изображены древнегреческие купальщицы. Потом его убивают, инсценировав самоубийство. Одновременно с этим кто-то крадет из дома губернатора эту таинственную картину.

Так как увидеть картину я не мог, то принял решение поговорить с её автором — итальянцем Джорджио Бернарди, проживавшем в Петербурге. Уж он-то мне сможет не только всё рассказать о ней, но и заново нарисовать её, если, конечно, хорошенько его попросить об этом. Но вначале мне предстояло встретиться с автором странного письма.

Сад, вернее, я бы назвал его парком, Губернской гимназии в Костроме не произвел на меня благоприятного впечатления. Да и что там можно увидеть темным вечером? Сплошные тени деревьев, густые заросли кустарников, непонятные, а иногда какие-то подозрительные звуки и шорохи. Нет уж, в парках следует гулять днем, когда можно насладиться их великолепием. Ночью же они становятся опасным местом. Особенно для одинокого путника вроде меня,

Вообще-то, я не был таким уж «одиноким путником». Метрах в двадцати от меня в кустах прячется Кондрат, вооруженный пистолетами, кинжалом и моей саблей. Да и сам я пришел на встречу не с пустыми руками, а со спрятанным под плащом пистолетом.

Мы появились в саду Губернской гимназии раньше назначенного часа, чтобы осмотреться и выяснить, не устроена ли там засада. Засаду мы не обнаружили, но от этого мне на душе легче не стало: я остро чувствовал опасность.

Часы, серебряные английские часы, оставшиеся мне в наследство от отца, чуть ли не единственная его вещь, которая ещё хранилась у меня, показали одиннадцать часов вечера. Никого вокруг не было. Автор письма почему-то не спешил показываться.

«Может быть, он наблюдает за мной издали. Хочет выяснить, один я или нет», — подумал я, расхаживая по довольно широкой аллее, к которой вплотную подходили деревья и кусты.

В томительном ожидании прошло ещё минут десять. Сколько можно ждать? Я уже решил вернуться на постоялый двор, как вдруг услышал где-то слева от себя между деревьями звук, напомнивший мне хруст сухой ветки, на которую кто-то наступил. Я начал поворачиваться в ту сторону, но неожиданно раздался громкий пистолетный выстрел, и буквально в сантиметре от моего носа пролетела пуля.

Я тут же отскочил в сторону, и сразу же опять прогремел выстрел. В последнее мгновенье мне удалось броситься резко вправо, что спасло мою жизнь.

Подбежав к ближайшему дереву, я спрятался за него. Справа раздался громкий треск ломаемых веток, послышались непонятные громкие крики.

Какой-то человек, виднелась только его темная фигура, бежал на меня, угрожающе крича и чем-то размахивая. Я прицелился в него, но в последний момент, прежде чем выстрелить, понял, что на меня бежит ни кто иной, как мой слуга. В темноте он принял меня за убийцу, и теперь спешил со мной расправиться.

— Кондрат, это я!

Хорошо, что я его предупредил, а то в темноте он мог, не разобравшись, полоснуть меня моей же саблей.

— Вы не ранены, Владимир Сергеевич? — заботливо поинтересовался слуга, когда наконец-то добрался ко мне.

— Нет, не ранен. Что ж ты на меня так налетел? Стреляли вон оттуда, — я указал рукой место, где успел заметить вспышку выстрела.

Мы разделились, и осторожно начали подходить с разных сторон к тому месту, где прятался нападавший. Естественно, никого в кустах, откуда в меня стреляли, не оказалось. Кто бы ни был этот человек, но он исчез бесшумно, как, впрочем, и появился.

— Убежал он, Владимир Сергеевич. Убежал, ирод проклятый, — зло проговорил Кондрат.

— Ты хоть что-нибудь рассмотрел? Он был один? Что ты вообще видел? — спросил я своего помощника.

Выяснилось, что слуга ничего не рассмотрел. Он услышал выстрел и сразу же бросился меня спасать. А вот самого стрелка он не заметил.

— Славу Богу, вы живы, — Кондрат сделал попытку отряхнуть от грязи мой плащ, но я не позволил ему этого. Тоже мне, нашел время следить за чистотой моей одежды.

Но я почувствовал искреннюю благодарность к Кондрату за его преданность и отвагу. В наше время такие преданные слуги не часто встречаются.

Мы, держа оружие наготове, обошли сад Губернской гимназии. В моей левой руке была крепко зажата сабля, а в правой я держал пистолет, выстрелить из которого так и не успел. Да и куда стрелять? Цели я не видел, а палить в пустоту, наобум — не в моих привычках. Кондрат, кстати, тоже не стрелял. Он очень бережлив, почти на грани скупости. Уж если он пускает пулю, то наверняка.

Сад был пуст. Нападавший давно скрылся в неизвестном направлении. Отыскать его невозможно. Как я и предполагал, таинственное письмо привело меня в засаду. Надежды схватить стрелка не оправдались: он оказался слишком хитрым и быстрым.

Очень маловероятно, что засаду устроили по приказанию губернатора Пасынкова. В противном случае из парка я вряд ли бы сумел уйти живым. Нет, он в этом не замешен. Но вот кому-нибудь рассказать о нашем разговоре он мог. Скорее же всего, нашу беседу с ним во время антракта в театре просто банально подслушали. Тогда возле нас крутилось много мужчин и женщин. Видимо, кто-то из них и подслушал. Кто? Что вообще всё это означает, черт побери?

Вернулись на постоялый двор купца Аничкина мы усталыми и обеспокоенными. Расследование перестало быть безобидным. Оно превратилось в смертельно опасную игру, в которой главная ставка — моя жизнь.

Глава 8

Проснулся я рано утром от громких испуганных криков.

— Пожар! Спасайтесь!

В комнату вбежал взволнованный Кондрат. В спешке он надел рубаху шиворот-навыворот, но не замечал этого.

— Вставайте, Владимир Сергеевич! Горим! Пожар! — закричал он во весь голос. От его крика у меня чуть уши не заложило, и я недовольно скривился.

— Ну что ты кричишь. Тише. Что случилось?

— Постоялый двор горит! Спасаться нужно, барин.

Одеваясь, я чувствовал, что дыма буквально с каждой секундой становится всё больше и больше.

— Кондрат! Быстро собери вещи и бегом на улицу! — закричал я, выглядывая в коридор.

Там в панике метались из стороны в сторону люди: они кричали, ругались, отталкивали друг друга. В общем, настоящее бедствие. Но огонь пылал только в одном месте — в противоположном конце коридора. Как раз там, где находилась восьмая комната, в которой умер Павел Николаевич Старосельский

Мне пришлось вернуться к себе в комнату, чтобы позвать Кондрата, надо же тушить огонь, ведь он может уничтожить потолочную балку — единственную улику, доказывающую, что Старосельский не покончил жизнь самоубийством, а что его убили.

— Горит только одна комната. Пожар можно потушить! Набери внизу в ведра воды и пусть люди таскают их наверх. Быстрей! — велел я слуге, торопливо складывавшего в сундук мои вещи.

Дважды повторять Кондрату не нужно. Он первым выбежал из комнаты, а я последовал за ним. Дыма в коридоре стало больше. Жильцы вытаскивали из комнат свои вещи, а прислуга — спасала имущество купца Аничкова, хозяина этого постоялого двора.

На меня налетела какая-то женщина, чуть не сбив с ног. Я прислонился к стене, опасаясь, что в меня опять кто-нибудь врежется. Женщина же с криком «Пожар!» спустилась по лестнице. По голосу я узнал служанку Прасковью.

Не успел я опомниться от встречи с Прасковьей, как на второй этаж вбежал Кондрат с двумя ведрами воды. За ним следовал официант, тоже несший ведра с водой. Я выхватил у официанта ведра.

— Неси ещё!

Кондрат тем временем успел выбить плечом дверь в восьмую комнату, и вбежал во внутрь. Я последовал за ним.

Меня сразу же лизнул по ногам обжигающий язык пламени. Мне пришлось отстраниться. Огонь был везде, поэтому я тут же вылил воду на объятую пламенем кровать, после чего выбежал в коридор, где наткнулся на Кондрата. Он кашлял и ругался как разорившийся трактирщик.

— Побегу за водой! — сказал он.

Но не успел мой храбрый слуга добежать к лестнице, как по ней к нам на второй этаж поднялось сразу несколько человек. Они несли ведра с водой, багры, топоры. Во главе этой пожарной команды находился приказчик Илья Семенович. Он отдавал своим людям короткие приказания, свидетельствовавшие о его решительности.

— А ну давай, ребята, не трусь! Быстро! Быстро! Заливай водой!

Начали тушить пожар все вместе, сообща. Скоро огонь стал отступать, а через полчаса пожар потушили. К счастью, огонь не успел перекинуться на другие комнаты, и в конечном итоге выгорел только восьмой номер. В воздухе стоял неприятный запах гари. Огонь полностью уничтожил мебель, но потолочная балка уцелела. Почти уцелела. С огромным сожалением я увидел, что балка сильно обгорела. Понятное дело, никаких следов от веревки, на которой повесили действительного статского советника Старосельского, не сохранилось.

— Эх, несчастье какое. — Рядом со мной остановился приказчик Илья Семенович. Он с грустью смотрел по сторонам.

— Никто не пострадал? — спросил я. — Все живы?

— Слава Богу, все целы. Только Ивану, конюху нашему, руку сильно обожгло. А так все живы-здоровы, сударь.

Следов на балке больше нет. Теперь доказать, что Старосельского убили, стало, видимо, невозможно. Кто поверит моим словам? Я не могу убедить в своей правоте даже губернатора Пасынкова.

У меня были только одни подозрения, а вот доказательств — никаких. Где искать убийцу? Кто он? До сих пор он действовал умело, ловко путая следы, допустив только несколько незначительных ошибок. Главная среди них — если уж устроил на меня засаду в парке Губернской гимназии, то следовало осуществить задуманное. Теперь я просто обязан его найти, чего бы мне это не стоило, ведь в следующий раз он может не промахнуться.

— Что-то вы бледный, сударь, — прервал мои размышления приказчик. — Не хотите выйти на улицу?

Наверное, я все-таки надышался дымом, так как почувствовал вдруг тошноту и головокружение. Мне удалось самостоятельно спуститься по лестнице на первый этаж, а потом выйти на улицу.

***

Возле постоялого двора купца Аничкова столпилось, несмотря на ранний час, несколько десятков человек. Они, обсуждая пожар, оживленно переговаривались между собой. За всю многовековую историю Костромы огонь несколько раз уничтожал её чуть ли не полностью.

А всё началось с ростовского князя Константина, который во время княжеских междоусобиц в 1223 году полностью сжег Кострому. Затем через десять лет этот город, к тому времени восстановленный, сожгли татаро-монголы хана Батыя.

Следующий большой пожар произошел в Костроме, согласно летописям, в 1413 году. Тогда сгорела половина города, включая почти тридцать великолепных старинных деревянных церквей. Не пощадил его огонь и в 1645 году, и в 1672 году.

Через сто лет, в мае 1773 года, на Кострому вновь обрушился огонь, который уничтожил почти её всю. После этого страшного пожара в городе наконец-то стали строить каменные дома.

Меня поражает, что каждый раз после всех этих ужасных пожаров, Кострома восстанавливается и становится даже красивей, чем была раньше. Силы духа костромчанам явно занимать не нужно.

В общем, вполне понятно, почему пожар в постоялом дворе купца Аничкова привлек такое большое внимание горожан. Никто из них не хотел пострадать от огненной стихии. К счастью, на этот раз она решила пощадить жителей этого древнего российского города.

— Владимир Сергеевич, вам бы умыться. — Со мной рядом остановился Кондрат. Он с участием смотрел на меня. — Испачкались вы сильно, батюшка.

Ну, если у меня такое же лицо, как и у Кондрата, то действительно, мне следует немедленно умыться. Лицо и руки моего слуги были полностью перепачканы сажей. Только белки его глаза да зубы белыми пятнами выделялись на черном фоне. Очень в этот момент он походил внешностью на чернокожих жителей Африки.

— И переодеться в чистое нужно, — ответил я ему.

Одежда моего слуги тоже была испачкана сажей, а в некоторых местах к тому же ещё и сильно порвалась. Он неплохо потрудился при тушении пожара.

Я поднялся к себе в комнату, разделся и ополоснулся в большом тазике с теплой, чистой водой, которую приготовил для меня Кондрат. Было приятно снять с себя грязную одежду, смыть грязь и пот со своего тела. Если вам хотя бы раз довелось тушить пожар, то вы, конечно, поймете, с каким наслаждением я всё это проделал.

Едва я успел привести себя в порядок, как в нашу дверь кто-то постучал. Кондрат открыл её: на пороге стоял приказчик Илья Семенович.

— Спасибо вам, Ваше благородие, что помогли пожар потушить. Очень ваша помощь пришлась кстати.

— Да что там. Мы-то с Кондратом мало чего успели сделать. Это всё вы, любезный, да ваши люди. Их благодарите.

Я говорил искренне, ведь в тушении пожара принимали активное участие не только мы с Кондратом. Да и если б не умелое руководство приказчика, то, пожалуй, постоялый двор сгорел бы, как говорится, дотла.

— Ладно, что было, то было. Не будем больше о том, — прервал я благодарственные речи Ильи Семеновича. — Ты лучше скажи, любезный, удалось узнать, отчего пожар произошел? Ведь говорили, что сгоревшая комната пустовала.

Мой собеседник развел в сторону руки:

— А это не известно. Дас-с, там никто не жил уже месяца два, с тех пор как… В общем, комната была пустая. Не пойму, отчего она загорелась. Да ещё под самое утро. Должна быть причина, но мне она не ведома. Может, кто хотел нашему хозяину Петру Ерофеичу Аничкову навредить. Завистников хватает у него! Купец он хозяйственный, богатый. Вот и норовят ему навредить. Сами знаете, бывают такие людишки. Скоро Петр Ерофеевич приедет, вот пусть он разбирается.

Конечно, это был поджог. Сама собой пустая комната ведь никогда не загорится. Только это сделали не недоброжелатели купца Аничкова, а убийца (или убийцы) Старосельского, пожелавший избавиться от улики в виде следов на потолочной балке. Но разубеждать приказчика, конечно, не следовало. Пусть думает как ему заблагорассудится.

Илья Семенович оказался радушным человеком. Он решил отблагодарить меня за помощь в тушении пожара, накрыв вечером богатый стол со всевозможными вкусными блюдами и напитками. Злоупотреблять напитками я не стал, и Кондрату не велел, а вот поужинал с большим удовольствием.

***

Целый день постоялый двор купца Аничкова приводили в порядок. Прислуга убирала в коридорах, выносила мусор и остатки сгоревшей мебели из восьмой комнаты, драила и скребла деревянный пол, проветривала помещения, а также занималась другими срочными и необходимыми делами. К вечеру постоялый двор стал почти таким же чистеньким, как и до пожара. Однако, полностью избавиться от запаха гари, распространявшегося из восьмой комнаты прислуге не удалось. Приказчик Илья Семенович начал готовиться к капитальному ремонту.

Мне не давала покоя мысль о том, что же теперь делать дальше. Остаться в Костроме, попробовать найти похитителей картины, а заодно и стрелка, пуля которого чуть не убила меня, а также поджигателей постоялого двора? Я был почти уверен, что всё это звенья одной цепи. Нет, здесь мне ответы на интересующие меня вопросы не найти.

Терпеть не могу, когда не известно от кого и какая именно мне угрожает опасность. От этого поневоле начинаешь нервничать, допускаешь ошибки, одна из которых может стать фатальной.

Ещё раз встретиться с губернатором Пасынковым? Зачем? Вряд ли он расскажет что-то новое. Можно, конечно, допросить губернаторских слуг, вдруг кто-нибудь из них замешан в краже картины. Однако, эта перспектива меня тоже не вдохновляла: даже если кто-то из слуг и знает что-то о краже, вряд ли эта ниточка поможет размотать весь «клубок» преступления.

«Нужно поговорить с этим живописцем… с Джорджио Бернарди, — размышлял я. — Он сможет приоткрыть тайну своей украденной картины. Нужно ехать в Петербург. Но вначале заехать в Москву к Елене Старосельской, доложить ей о том, что удалось узнать. Может быть, она захочет на этом остановиться, и мне не придется ехать в Петербург».

При мысли, что мне, видимо, скоро доведется побывать в Санкт-Петербурге, меня охватывало двойственное чувство. С одной стороны я всей душой желал вновь очутиться в этом великолепном городе, где я прожил несколько счастливых лет. Но с другой стороны я боялся встретить там своих старых друзей, приятелей и знакомых. Вернее, бывших друзей, приятелей и знакомых. Разве легко возвращаться в город, где у тебя вначале было всё: и хорошая репутация, и друзья, и любимая женщина, и любимая армейская служба, и достаток, а потом от всего этого ничего не осталось? Ответ очевиден.

Поэтому я втайне от самого себя надеялся, что фрейлина Великой княгини, когда узнает о моих приключениях в Костроме, велит мне прекратить дальнейшее расследование. Я не боялся встречи с убийцей и с его помощниками, но не хотел встречаться со своим прошлым. А это непременно произойдет, вернись я в Петербург. Но я также хотел разгадать тайну смерти Старосельского, рассчитаться сполна с его убийцей и с тем, кто в меня стрелял. У меня были основания думать, что это одно и то же лицо.

— Кондрат, — обратился я к своему слуге после обеда, — найди Якова, да вели ему подготовить экипаж на завтрашнее утро. Завтра мы возвращаемся в Москву. Потом займись нашими вещами.

Эта новость пришлась Кондрату по душе, видимо соскучившемуся уже по тихому московскому быту. На самом деле он был мирным человеком, хотя ему и приходилось постоянно возиться с оружием, да участвовать в стычках и в сражениях. Делал это он по необходимости, так как находился у меня в услужении. И хотя этот тридцатипятилетний мужчина с телосложением грузчика имел добродушный характер, в минуту опасности он становился храбрым и даже воинственным. Такая черта его характера, на мой взгляд, традиционна для каждого русского человека, особенно для простых крестьян. Если русского обидеть раз или два — он кроток и послушен, но если причинять ему обиду регулярно, то тогда уж берегись — не заметишь, как он превратится в рассвирепевшего медведя.

— Будет сделано, Владимир Сергеевич, — слуга сложил в сундук какие-то вещи, после чего вышел из комнаты, чтобы исполнить мое приказание.

На следующее день рано утром мы выехали в Москву. Из Костромы я уезжал с ещё большим количеством вопросов, чем приехал в нее. Дело стало запутанней и опасней. Не было никаких сомнений: Старосельского убили, а потом инсценировали его самоубийство. В этом деле каким-то образом замешана картина итальянского живописца, проживающего сейчас в России. Мне натерпелось взглянуть на нее, но такая возможность представлялась сомнительной. Очень вероятно, что её сожгли, уничтожили.

Глава 9

Москва встретила меня совершенно такой же, какой я её оставил неделю назад — душной и немноголюдной. Летом московское общество в большинстве своем традиционно разъезжается по своим имениям или по имениям родственников и знакомых. Только обедневшие дворяне, которым ехать некуда, остаются в летние месяцы в городе, чтобы предаваться в нем унынию.

Уезжают летом из Москвы обычно и купцы: они тоже ищут спасение от городской жары на природе. Деловая московская жизнь летом становится менее активной, чем, например, осенью и весной.

Прежде чем встретится с Еленой Павловной Старосельской, гостившей в ожидании вестей от меня в доме своих дальних родственников Вольницких, мне нужно было освежиться, привести себя в порядок, поэтому я велел ямщику ехать к Дягтеревскому трактиру.

Только после обеда я попал в дом Вольницких, который располагался на Тверской улице. Это был большой деревянный особняк, огороженный железным забором. Его я сразу нашел по указанному мне ориентиру — зеленой крыше.

Возле дома Вольницких меня охватил странный душевный трепет. Такое чувство я испытывал в последний раз давно, когда впервые шел на свидание к нравившейся мне девушке. Но почему сейчас мне это вспомнилось?

«Бог мой, — подумал я, — что это со мной? Зачем спешу? Зачем волнуюсь? Неужели потому, что скоро увижу Елену? Это же просто смешно! Между нами нет ничего общего. Она — фрейлина Великой княгини. У нее есть жених, она богата. Да и вообще, с чего я взял, что могу ей понравиться? Хватит мечтать!»

Однако, сколько бы я не приказывал себе оставить романические мысли о Старосельской, это сделать у меня не получалось. Чем ближе я подходил к Тверской, тем сильней билось мое сердце. Только когда привратник открыл передо мной дверь, я наконец-то сумел вспомнить настоящую цель своего визита.

Меня провели в прекрасно обставленный зал, где я и дождался Елену Павловну Старосельскую. Она появилась почти неслышно, только закрывшаяся за ней дверь подсказала мне, что кто-то вошел. Я обернулся и опять, как и при первой нашей встрече, от красоты фрейлины Великой княгини потерял на некоторое время дар речи.

Она, соблюдая траур, была одета во французское платье темного цвета, а её волосы уложили в модную прическу. По залу разнесся прекрасный аромат её духов.

— Здравствуйте, сударыня, — поздоровался я.

Она в ответ приветливо мне улыбнулась, после чего присела на стоявший у стены диван. Видя, что я остался стоять перед ней как истукан, фрейлина Великой княгини предложила мне присесть возле нее, и я, поколебавшись всего одно мгновение, выполнил её просьбу.

— Рада вас видеть, Владимир Сергеевич. — Она говорила по-русски. — Как Вы съездили в Кострому? Что-нибудь узнали?

Старосельская пыталась сохранить спокойствие, но в её вопросах мне послышалась тревога. Это вполне объяснимо и понятно. Любая другая девушка на её месте уже задала бы мне не два, а целый десяток вопросов.

— Да сударыня, кое-что интересное мне удалось узнать, — ответил я, а потом рассказал ей все, что со мной произошло в Костроме. Поделился я с ней и своими выводами.

Слушала она меня внимательно, не перебивая. Когда я сообщил, что, скорее всего, её отец не покончил жизнь самоубийством, а его убили, она, чтобы не закричать, зажала свой рот рукой.

— Убийство… Вот значит как. Вы уверены?

— Да, почти совершенно уверен. Но доказать этого не могу.

Елена Павловна обладала прекрасной выдержкой, ведь далеко не каждая девушка способна сохранить душевное равновесие, услышав такое сообщение. Она получила прекрасное воспитание и образование. Кроме того, она — фрейлина Великой княгини. Это всё обязывает её держать, как говорится, при себе свои чувства.

— Значит, вас тоже хотели убить? — её карие глаза с заботой смотрели на меня.

— Да, было такое, сударыня, но у них не получилось.

— Так кто же убил моего отца? И зачем?

Ответов на эти вопросы у меня не было. Я только предполагал, что дело в картине, которой интересовался действительный статский советник Старосельский. Во всяком случае, иных версий я придумать не смог.

— Похоже, тайна заключается в картине некоего итальянского живописца по фамилии Бернарди, которую несколько месяцев назад приобрел Пасынков, знакомый вашего отца. Павел Николаевич специально поехал в Кострому, чтобы её увидеть. Потом его убили, а картину украли. Я об этом уже говорил вам.

— Понятно…, — задумчиво проговорила девушка. — Очень странная история.

Я согласился с ней, а потом задал давно интересовавшие меня вопросы:

— Каковы ваши желания теперь, сударыня? Вы хотите на этом закончить расследование? Скажу откровенно — это самое разумное решение. Или вы хотите, чтобы я продолжил расследование?

Она ни секунду не раздумывала.

— Продолжайте. Найдите убийцу моего отца. Он должен ответить за совершенное преступление.

— Хорошо, — согласился я.

Елена начала что-то говорить, но тут открылась дверь и в зал быстро вошел молодой человек. При его появлении щеки девушки покраснели, а на её лице заиграла неуверенная улыбка. Я поднялся с дивана.

— Александр, — сказала она, обращаясь к молодому человеку, — познакомься, это Владимир Сергеевич Версентьев. Я о нем тебе говорила, ты должен помнить.

Передо мной стоял Александр Николаевич Белевцов, жених Елены Павловны, с которым она должна была обвенчаться нынешним летом. Признаюсь, Белевцов мне почему-то сразу не понравился. Случается, что человек не сказал тебе ещё ни одного слова, не сделал тебе ничего плохого, а ты уже чувствуешь к нему антипатию. Почему так — мне не понятно. Вот так и с Белевцовым — я почувствовал к нему неприязнь сразу же, как только его впервые увидел.

Впрочем, это чувство, кажется, было обоюдным. Тем не менее, мы вежливо поздоровались друг с другом и завязали ни к чему не обязывающий разговор. Я не знал, можно или нет в его присутствии обсуждать задание, данное мне Старосельской. Обычно женихи неплохо осведомлены о жизни своих невест, но ведь так бывает далеко не всегда. Поэтому я старался помалкивать.

***

Оказалось, Белевцов находился в курсе всех дел своей невесты. Он знал, какое поручение она мне дала, и считал, что этого не должно было делать. Елена пересказала ему всё, что услышала от меня, упустив только некоторые малозначительные моменты. Мое предположение, что Староселького убили, он встретил скептически.

— Это всего лишь ваши домыслы, — молодой человек снисходительно посмотрел на меня. — Ведь вы не полицейский чиновник, не так ли?

— Да, это так.

— И у вас нет опыта в подобных делах, в расследовании убийств или самоубийств? Ведь так?

Я был вынужден согласиться и с этим. Действительно, подобного опыта у меня ранее не было, хотя я много слышал о преступлениях и о расследовании преступлений от своего друга доктора Кесслера.

— Вы ведь, кажется, служили в лейб-гусарах в чине ротмистра? — молодой человек, видимо, намеревался обсудить всю мою родословную.

Его насмешливый тон мог бы меня заставить совершить опрометчивый поступок года два или три тому назад, но не теперь. Теперь мне были безразличны его насмешки. Поэтому я спокойно ему ответил:

— Да, сударь.

Белевцов хотел продолжить меня расспрашивать, но Елена, почувствовавшая, видимо, что такое поведение её жениха может в конечном итоге привести к чему-то плохому, к дуэли, например, перебила его.

— Александр, прекрати. Ты невыносим. Я полностью доверяю суждениям Владимира Сергеевича. Мне нужно знать, почему папеньку убили.

Молодой человек поклонился своей невесте, сказав, что не смеет ей противоречит, но что лучше бы всё это забыть и жить дальше нормальной жизнью. В его словах присутствовала логика, но Старосельская не изменила свое решение.

— Что вы намерены теперь предпринять? — Она смотрела на меня своими карими глазами, ожидая немедленного ответа.

— Поеду в Петербург. Хочу встретиться с Бернарди, попробую узнать подробности о картине, купленной Пасынковым.

Мои слова заинтересовали Белевцова.

— А когда, сударь, вы выезжаете?

— Завтра поеду. Сегодня хочу немножко отдохнуть.

— Прекрасно! Так поедемте вместе в моем экипаже. Мне пора возвращаться в Петербург.

Поразмыслив всего несколько мгновений, я принял его предложение. В дороге у меня появится возможность порасспросить Белевцова. Может быть он каким-нибудь образом связан со смертью Старосельского? Вероятность этого, конечно мала, — я не мог себе представить, зачем бы Белевцову понадобилось убивать отца своей невесты, — но, тем не менее, она все-таки существовала. Нужно было поближе узнать жениха фрейлины Великой княгини.

— Хорошая мысль, Александр, — Елена с нежностью посмотрела на своего жениха. — Заодно ты поможешь господину Версентьеву в его расследовании, если понадобиться. Ты не возражаешь?

— Конечно, нет! Готов оказать всяческую помощь.

Мы поговорили ещё минут десять, договорились с Белевцовым о том, во сколько утром он за мной заедет, после чего я откланялся. Я нуждался в хорошем отдыхе, поэтому рассчитывал пораньше лечь спать. К сожалению, мои планы были нарушены.

Глава 10

Выйдя из дома Вольницких, я нанял экипаж.

— Трактир Дягтерева, — приказал я ямщику.

Когда мы проезжали мимо одной новой ресторации, в которой я раньше никогда не был, во мне вдруг проснулся сильный аппетит. Конечно, можно было поесть в трактире Дягтерева, но мне уже порядком надоела тамошняя однообразная кухня. Поэтому я велел ямщику остановиться возле замеченной мной ресторации.

Эта была одна из тех рестораций, открываемых в России на западный манер. За рубль серебром там можно угоститься приличным обедом.

Посетителей в ресторации было немного, всего пять человек. Обед давно прошел, но официант обслужил меня по высшему разряду, принеся красиво оформленные блюда, от вида которых у меня сразу же потекли слюнки.

Не успел я приступить к супу, как в зал вошли двое хорошо одетых в гражданскую одежду мужчин. Они уселись недалеко от меня. Я мельком взглянул на них: обычные отпрыски московских дворянских родов. Они сделали заказ и начали вести между собой ранее прерванную беседу. Я сидел достаточно близко от них, чтобы слышать, о чем они говорят.

— Знаешь, мой друг, — обратился один из молодых людей, одетый в серый сюртук, к своему приятелю, — наши русские гусары все-таки уступают немецким гусарам. Да и вообще, самая лучшая кавалерия – прусская! Это становится очевидным, если посмотреть на итоги минувших сражений. Например, на сражения прошлого века.

Что ответил ему приятель, я не расслышал, так как меня буквально потрясли эти слова. Русские гусары хуже немецких?! Что за ерунда! И это говорят при мне, бывшем ротмистре лейб-гусар?! Я замер, так и не донеся ко рту ложку с супом. Мне захотелось проучить этих наглецов. Я положил ложку в тарелку. Руки как-то сами собой сжали скатерть.

Между тем, эти молодцы продолжали обсуждать качество русской кавалерии. Мной овладело возмущение. Хотя мне и пришлось оставить армейскую службу, в душе я по-прежнему чувствовал себя гусаром, лихим рубакой и защитником Отечества! Мне захотелось немедленно призвать негодяя, порочащего русскую кавалерию, к ответу. Но я заставил себя сдержаться.

Немногочисленные посетители ресторации не обращали внимания на разговор этих двух молодых людей. Никому, кроме меня, не было до них никакого дела. В нашем обществе почему-то с каждым годом становится всё больше и больше равнодушных людей. Может быть, это даже не равнодушие, а трусость, что, на мой взгляд, ещё хуже.

Почему так происходит — не могу сказать, так как не понимаю. И будто бы многое остается таким, как раньше, и будто бы молодежь желает процветания своему Отечеству, и, кажется, хватает у нас хороших людей, но равнодушие проникло уже во все слои нашего общества. Возможно, оттого, что слишком много в нашей стране «недорослей». Не зря же одного из них господин Фонвизин сделал героем своей комедии.

— А при Фридланде? — продолжал разглагольствовать господин в сером сюртуке. — Говорят, гусары там проявили себя далеко не лучшим образом, как, впрочем, уланы и драгуны. Конечно, у нас принято о каждой битве, даже проигранной, говорить, что она закончилась в нашу пользу, что мы сдержали превосходящего противника и так далее и тому подобное. Но мы то с тобой понимаем, что к чему.

Говорил молодой человек достаточно громко, чтобы его могли услышать в разных концах рестарационного зала. Наверное, он на это и рассчитывал. Молодому человеку явно нравилось находиться в центре всеобщего внимания.

Мое терпение все-таки лопнуло. Я отодвинул от себя тарелки, поднялся со стула, взял в руки бокал с венгерским, и подошел к столику слишком разговорчивых молодых людей.

— Извольте, сударь, взять свои слова обратно, — проговорил я, отчетливо выговаривая каждое слово.

Мое предложение не произвело сильного впечатления на господина в сером сюртуке. Он поднялся со стула, и я наконец-то смог его хорошенько рассмотреть. Я ошибся. Не следовало его относить к категории «молодых людей», так как ему было лет тридцать, или около того. На правой гладко выбритой щеке у него виднелся тонкий шрам, оставленный каким-то холодным оружием. Лицо его было волевым и, как пишут во французских романах, мужественным. Взгляд — холодный, уверенный и немного насмешливый. Ростом он был примерно с меня, т.е. довольно высок. Плечи широкие, но не слишком, руки — длинные, сильные.

В общем, это был серьезный противник, видимо многое повидавший и побывавший в разных переделках. И хотя на нем была гражданская одежда, я не сомневался, что он служил в армии, а может быть, и сейчас продолжает служить. Выправку не спрячешь даже под модной гражданской одеждой. В свое время я встречал офицеров, для которых всё было нипочем, которые ничего не боялись и ничего не уважали, за исключением разве что денег.

— А если я не желаю брать свои слова обратно? — Господин в сером сюртуке пристально смотрел на меня. В его глазах сверкали злые огоньки.

Я не стал тратить время на дальнейшие разговоры, а просто выплеснул содержимое своего бокала ему в лицо. Мои действия не носили спонтанный характер, хотя я и был взбешен. Я нанес этому господину оскорбление, и он должен был вызвать меня на дуэль. Именно на это я и рассчитывал. Спорить с таким людьми — бесполезно. Единственныё аргумент, который они понимают, — сила. Примитивно? Да. Грубо? Да. Не достойно дворянина? Может быть. Зато очень действенно и эффективно. И самое главное — быстро.

Надо отдать должное господину в сером сюртуке. Он не стал кричать, ругаться, призывать на мою голову кару небесную. Он просто взял со стола салфетку, вытер свое лицо, а потом мрачно проговорил:

— Мы с вами стреляемся. Сегодня же.

— Прекрасно. Как вам будет угодно. Разрешите представиться — Владимир Сергеевич Версентьев.

— Алексей Петрович Бубенцов.

Спутник господина Бубенцова во время нашей ссоры поднялся из-за стола, но вмешиваться не стал. Он, сохраняя молчание, наблюдал за развитием событий. Я мельком взглянул на него, и отметил, что он похож на своего приятеля. Нет, они не родные братья. Они просто похожи так, как бывают похожими люди одной профессии, одного круга, одних интересов. Ему, как и Бубенцову, было около тридцати лет, и от всей его фигуры тоже веяло силой.

Посетители ресторации, ставшие свидетелями нашей ссоры, один за другим быстро доели свои кушанья и поспешили уйти. Никто из них не хотел неприятностей, что, конечно, было разумно с их стороны.

Мы с Бубенцовым обговорили место, время и условия дуэли. Решено было стреляться на барьер, дистанция семь шагов, с расходом по пяти, до первой раны при четном выстреле, а сохранивший последний выстрел, мог подойти к барьеру и подозвать к нему своего противника.

Раньше мне три раза уже приходилось стреляться, и всё время Бог был на моей стороне, а противники, получив всего лишь легкие раны, остались в живых, что меня вполне устроило. У гусар не в чести дуэли на пистолетах: им дай порубиться на саблях. Поэтому-то я до сих пор стрелялся всего три раза, а рубился на саблях — десять раз.

— Господа, — обратился я к Бубенцову и его спутнику, — хочу сообщить вам, что у меня нет секунданта. Что же касается доктора, то вы можете его пригласить, так как мне не к кому обратиться.

Бубенцов тут же сказал, что его секундантом будет присутствующий тут господин Александр Ахрамеев, и что это вполне достаточно для нашей дуэли. Я не возражал.

— Доктора приглашать не будем. Он не понадобится, — зловеще произнес господин в сером сюртуке.

— Как вам будет угодно.

После этого я вышел из ресторации, подозвал экипаж, и поехал в трактир Дягтерева. Следовало приготовиться к дуэли.

***

— Вы опять за свое, Владимир Сергеевич?! — не удержался от порицания Кондрат, узнав про дуэль.

Я лишь пожал плечами. Объяснять ему мне ничего не хотелось.

Но слуга не унимался.

— Да что ж это делается такое! Слава Богу, матушка ваша, Вера Михайловна, этого не видит. Уж она не допустила бы этого. Ведь обещали же больше не драться. Обещали! А теперь опять за старое. Поберегли бы вы себя, барин. Не ровен час ранят вас или убьют, не дай Боже, что тогда будет? Ничего хорошего не будет! Ведь Вера Михайловна просила беречь вас, а вы что делаете, батюшка?

— Хватит причитать как попадья перед кошелем. Не твоего ума это дело.

— Конечно не моего, куда уж нам. Да только не бережете вы себя, Владимир Сергеевич, совсем не бережете. Зачем это кровопролитие? Вот я понимаю, дать обидчику в глаз, что б ему не повадно было, но стреляться, людей губить — разве можно так вот просто?

— Хватит! Тебя забыл спросить! — прикрикнул я на Кондрата. Он обиженно замолчал, но ненадолго: — Тогда я с вами поеду.

— Ладно, только под ногами не путайся.

Велев слуге проверить пистолеты, а потом сходить за ямщиком Яковом, я умылся и переоделся. Потом написал письма нескольким дальним родственникам, так как от дуэли на пистолетах можно ожидать всего чего угодно. Шансов умереть гораздо больше у того, кто стреляет вторым. То есть останешься ли ты живым или умрешь — во многом зависит от жребия. Вот рубка на саблях — это не дело случая. Там многое зависит от умений, знаний, качеств фехтовальщика. Поэтому я всегда стрелялся неохотно, но всё равно никогда не уклонялся от подобных предложений.

В таких заботах прошел примерно час. В пять часов вечера слуга объявил:

— Яков уже ждет, Владимир Сергеевич.

— Хорошо. Отнеси пистолеты в карету.

Я оглядел напоследок свою комнату. Кто знает, может быть, в нее больше никогда не вернусь? Всё возможно. Но я обещал Старосельской найти убийцу ее отца, и никто мне в этом не сможет помешать. Даже дуэль с господином в сером сюртуке с холодным и насмешливым взглядом.

***

Стреляться мы договорились на окраине Москвы, в тихом и живописном месте в окружении деревьев. Я прибыл туда как раз к условленному сроку, то есть к шести вечера.

Бубенцов и его спутник уже находились там. Они неторопливо прохаживались возле своего экипажа. Когда я вышел из кареты и подошел к ним, мой противник сказал с холодной усмешкой:

— Добро пожаловать, господин Версентьев.

Его тон мне совершенно не понравился, но я постарался скрыть свои чувства, только мрачно кивнув ему головой. Я хотел ещё раз вслух проговорить условия дуэли, чтобы не было никаких спорных моментов, но спутник моего визави, господин Ахрамеев, вдруг засунул себе в рот два пальца и громко свистнул, да так, что ему, клянусь, мог бы позавидовать даже былинный соловей-разбойник.

Признаюсь, от этого свиста я опешил, замер на месте, так это вышло неожиданно. На поляне тут же появилось человек десять вооруженных мужчин. Из-за простой крестьянской одежды их можно было бы принять за обычных землепашцев, но сабли, пики, топоры, кинжалы и пистолеты свидетельствовали, что они занимаются совсем другим ремеслом.

Вначале я подумал, что мы попались банде грабителей, которые время от времени появляются в окрестностях Москвы, пока их полиция не переловит, да не сошлет на каторгу. Только потом до меня дошло, что это засада.

Но почему Бубенцов так поступил? Испугался? Да, иногда встречаются дворяне, в жилах которых течет, наверное, не благородная кровь, а болотная вода.

Я попятился назад к своей карете, но её уже окружили со всех сторон. Ямщик Яков и Кондрат сидели на козлах, настороженно рассматривая нападавших.

Мой взгляд коснулся Бубенцова, стоявшего от меня теперь метрах в десяти. Его лицо искривила злорадная ухмылка.

— Значит, ротмистр Версентьев, хотели дуэли? А ведь ещё Екатерина-матушка запретила их, не так ли? Будет теперь вам наказание, сударь, будет…

Я заставил себя презрительно улыбнуться.

— Разве можно другое ожидать от человека, не имеющего представление о дворянской чести?

Лицо Бубенцова исказилось от ярости.

— Не вам меня учить! Не вам! Да и поздно вам давать нравоучения. Подумали бы о вечном, ведь вы сейчас умрете.

Это не было пустой угрозой. Я был один, если, конечно, не считать Кондрата и ямщика Якова, а противников — больше десятка.

Но мне приходилось бывать и не в таких переделках. Даже из самого, казалось бы, трудного положения всегда можно найти какой-нибудь выход. В конце концов, никто не мешает умереть с честью. Поэтому я, медленно пятясь к карете, постарался сохранять хладнокровие. Отступать было некуда — нужно драться.

Прежде чем я успел достать пистолеты, раздался выстрел, и пуля просвистела у меня над головой. Это заставило меня поторопиться: я быстро вооружился пистолетами. Однако, это не остановило нападавших. Они осторожно приближались.

Я, не медля больше ни одной секунды, прицелился в Бубенцова и выстрелил, в надежде его убить. К сожалению, я промахнулся. Второй пистолет пришлось разрядить в неожиданно появившегося слева от меня разбойника, размахивавшего огромных размеров топором. Пуля попала ему в грудь, и он рухнул на землю.

Тут вдруг рядом со мной раздался оглушительный выстрел, как будто бы дала залп целая артиллерийская батарея. Сквозь дым я увидел, что трое нападавших упали, а остальные отшатнулись от кареты.

— А ну подходи ещё! — в двух шагах от меня стоял Кондрат с пистолетом в одной руке и с моей саблей — в другой. У его ног сиротливо лежал мушкетон. Из него он и сделал такой ошеломляющий выстрел.

Неугомонный Кондрат зачем-то прихватил с собой мушкетон, который нам очень пригодился. Наши шансы остаться в живых заметно увеличились. Нападавших, вместе с Бубенцовым и его товарищем Ахрамеевым, оставалось восемь человек. Нас трое. К счастью, у меня теперь была моя сабля, взятая предусмотрительным Кондратом. Кроме того, сам слуга тоже не был безоружен, как и его приятель ямщик Яков, вооружившийся топором.

Между тем Бубенцов отдал команду, и разбойники бросились на нас. Закипел жестокий бой. Раздались пистолетные выстрелы, но пули никого не задели. Сразу двое здоровенных бородатых мужиков попытались проткнуть меня пиками. Ловким движением я увернулся от удара пики, а в ответ моя сабля вспорола живот державшего её человека. Он выронил пику и упал на землю, завывая от боли, истекая кровью.

Второй пикенёр не успел нанести мне повторный удар, так как расстояние между нами было для этого слишком маленьким, зато мне удалось рубануть его клинком по лицу. Он издал ужасный вопль, бросил оружие и схватился руками за страшную рану.

Оглянувшись, я увидел, что Кондрат подобрал пику, и теперь умело отбивается от Бубенцова и его приятеля, а Яков в это время вонзил топор в плечо одного из напавших на нас мужиков, а потом отскочил, чтобы не попасть под удары его приятелей.

— Бубенцов! — громко закричал я.

Услышав мой крик, Бубенцов оставил в покое Кондрата, и направился ко мне. Он был совершенно невредим, а его лицо стало суровым и сосредоточенным. Он со злобой смотрел прямо мне в глаза, видимо, пытаясь меня таким образом запугать. Зря. Видели мы и более грозных соперников.

Выждав, когда господин в сером сюртуке приблизится на достаточное расстояние, я нанес свой коронный удар, но мой противник его ловко парировал и в свою очередь пытался достать меня высоким диагональным ударом справа. Этот прием у него, видимо, был хорошо отработан, так как только в последний момент я сумел уклониться. Клинок просвистел в половине вершка от моей груди.

Мы оба стали в высокую позицию. Дыхание у меня было ровным, как впрочем, и дыхание у моего противника. Судя по всему, Бубенцов фехтует неплохо, даже хорошо, но это меня абсолютно не пугало. Наоборот, я радовался, что встретил достойного противника, тем более, что мне уже давно не приходилось рубиться на саблях.

Во мне вдруг проснулся воинственный дух, утраченный, как мне казалось, после ухода с армейской службы. Я не стал больше играть с Бубенцовым, а просто пошел в атаку, сделал подряд два финта. На первый финт он сумел правильно отреагировать, за что надо отдать ему должное, конечно, но второй финт его обманул, и я спокойно справа ударил его в плечо.

Удар получился хорошим. Бубенцов, непроизвольно схватившись рукой за рану, выругался как завсегдатай самых злачных трактиров. Из раны сильно потекла кровь. Однако саблю он не выпустил.

Я приготовился нанести своему противнику ещё один удар, но мне помешал его приятель, внезапно появившийся передо мной, чуть ли не как черт из табакерки. К моему счастью, Ахрамеев владел саблей заметно хуже Бубенцова, поэтому мне не пришлось долго с ним возиться. Я опять сделал двойной финт, а потом нанес ему укол в грудь с прямой линии. Лезвие легко и глубоко вошло в его тело. Тут же я вынул клинок из тела Ахрамеева, а он опустил голову и непонимающе посмотрел на рану, из которой тонкой струей начала вытекать кровь. Он хотел что-то сказать, но не сумел, а вместо этого медленно осел на землю.

Я оглянулся в поисках господина в сером сюртуке, но его нигде не было. По дороге в направлении Москвы быстро удалялся экипаж. Это была карета, на которой приехал Бубенцов со своим приятелем. Мгновенье, и она скрылась за поворотом.

***

Преследовать Бубенцова я не мог, ведь сражение с разбойниками не закончилось: на ногах оставалось ещё трое из них. Они вяло отбивались от атак Кондрата и Якова, а после того, как я опять присоединился к схватке, они побросали оружие и побежали в лес. Их не преследовали.

Сражение длилось не более десяти минут. И хотя нападавшие имели заметное численное преимущество, они потерпели сокрушительное поражение. Бубенцов просчитался. Но надо отдать ему должное: он неплохо рубился и вовремя почувствовал, что настал момент для бегства. Рана у него была, как мне кажется, довольно серьезной, так что без помощи врача ему не обойтись. Если, конечно, он до этого не истечет кровью.

— Слава Богу, отбились. — Кондрат сел на землю, облокотившись спиной о колесо кареты.

Якова, как оказалось, ранили в бок. К счастью, рана была неглубокой. Кондрат её ловко перевязал и ямщик после этого занялся своими лошадьми.

Мы легко выпутались из этой истории. Могло быть значительно хуже. А вот нападавшие жестоко расплатились за свое коварство: семь убитых, в том числе и Ахрамеев, приятель господина Бубенцова. Я обыскал его, но ничего интересно не обнаружил. Разве что в кошельке лежало пятьсот рублей ассигнациями — довольно большая сумма денег. Зачем он держал её при себе? Может быть, ему заплатили за мою жизнь? Все найденные ассигнации я отдал Кондрату и Якову, которые разделили их между собой поровну.

— Это что же такое получается, Владимир Сергеевич? — обратился ко мне Кондрат. — Зачем эти господа так некрасиво поступили? Вместо благородной дуэли, как приличествует вашему сословию, они заманили вас в засаду. Слава Богу, мы с Яковом оказались тут, а то худо ведь могло быть.

Я и сам хотел знать, почему Бубенцов устроил мне засаду. Видимо, это трусливый по своей сущности человек, хотя он хорошо владеет саблей. Страх за свою жизнь заставляет человека совершать самые подлые поступки.

— И среди дворян бывают нечестные люди, Кондрат, — пожал я плечами, так как больше мне ему сказать было нечего.

Я сел в карету, велев возвращаться в Москву. Начинало темнеть. Позади нас осталась поляна, почти вся усеянная телами убитых.

Глава 11

Той ночью уснул я очень поздно. Я лежал в постели, мысленно ругая себя за то, что не смог рассчитаться с Бубенцовым за его подлость. Что ж, не всегда случается то, чего очень хочешь. Вернее, слуается такое далеко не всегда. Видимо, больше мне уже не придется с ним свидеться. Ищи, догоняй теперь его, как ветер в поле. Конечно, мир тесен, но почему-то только не тогда, когда очень хочется кое с кем поквитаться.

Проснувшись, я несколько секунд соображал, уж не приснилось ли мне вчерашнее сражение. Ссадина на правой скуле и заплывший от удара левый глаз свидетельствовали, что нет, не приснилось. Я неохотно поднялся с постели, умылся, оделся и позвал Кондрата. Он явился сразу же. По его внешнему виду, в отличие от меня, нельзя было сказать, что он вчера участвовал в ожесточенной схватке.

— Посмотри сколько времени.

Кондрат достал из сундука мои золотые часы, которые он охранял как зеницу своего ока.

— Почти восемь часов утра, Владимир Сергеевич. Может, чайку принести, а?

— Ладно, давай чайку. Только один чай, будь добр. Пряников и бубликов не надо.

Есть не хотелось, хотя, конечно, следовало подкрепить силы перед дальней поездкой. Кондрат по какой-то своей странной крестьянской привычке считал, что чай впустую пить нельзя: к нему обязательно следует подавать варенье, причем лучше всего сразу несколько видов варенья, а также бублики, пряники или сладкие булки.

Вскоре к трактиру подъехала карета, запряженная четверкой вороных жеребцов, из нее вышел Александр Белевцов. Он что-то сказал своему слуге, сидевшему на козлах, тот зашел в трактир, а вскоре в дверь моей комнаты постучали и сообщили, что меня ждет господин Белевцов.

Я отдал распоряжение Кондрату, чтобы он уложил в карету вещи, а сам спустился на первый этаж и вышел на улицу.

Мы поздоровались с Белевцовым, обменялись ничего не значащими фразами. Он конечно сразу же заметил следы ударов на моем лице, но как благородный человек ничего не сказал. Я тоже был не в настроении описывать вчерашнюю историю, поэтому мы просто уселись в экипаж, дождались, пока слуги уложат мой багаж, и минут через двадцать отправились в Санкт-Петербург.

***

Нельзя сказать, что мне доставляло удовольствие ехать в одной карете с Белевцовым. Наоборот, при иных обстоятельствах я, конечно же, предпочел путешествовать в одиночку, тем более, что этот господин мне не очень был по душе. Однако мне нужно было поближе познакомиться с ним, узнать как он относился к отцу своей невесты, и так далее и тому подобное. Убийство Старосельского оказалось таким запутанным, что я вовсе не исключал, что в нем замешен жених Елены.

В карете мы сидели напротив друг друга. Вначале долго молчали. Так часто бывает между малознакомыми людьми. Если, конечно, у них соответствующие характеры. Только когда Москва осталась далеко позади, когда потянулись поля, огороды, рощицы, речушки, села и дворянские усадьбы, мы разговорились.

— Скажите, Владимир Сергеевич, — заговорил первым Белевцов, — а что это с вами вчера приключилось? Я вижу ссадины на вашем лице. Они сильно заметны. Как вы себя чувствуете? Здоровы ли?

Пришлось рассказать ему историю о том, как вчера вечером во время прогулки на меня напало несколько негодяев-разбойников. Про дуэль, Бубенцова и про засаду я умолчал.

— Слава Богу, что вы не пострадали, — сочувственно проговорил он. — Столько лихих людей появилось, что уму просто непостижимо. Во Франции, где я имел честь учиться, совсем не так. Нет, там тоже совершают преступления, но их не так много как у нас в России. Там народ другой. Они законы уважают. Вы в полицию обратились?

Этот изысканный, образованный человек был далек от настоящей жизни. Впрочем, таких как он сейчас много среди нашей молодежи. Они преклоняются перед всем иностранным, забывая про хорошие традиции своего собственного народа. Они становятся даже большими французами, чем сами французы.

Пускаться в диспут с ним мне не хотелось, поэтому я просто сказал, что в полицию не обращался, так как было слишком поздно, а утром мне пришлось уехать из Москвы.

— Напрасно вы так, напрасно. А вдруг эти разбойники опять на кого-нибудь нападут?

«Большинство из них уже ни на кого никогда не нападет, а те трое, что убежали в лес, теперь хорошенько подумают, прежде чем опять выйти на большую дорогу», — подумал я, а вслух сказал: — Александр Николаевич, можно мне задать вам несколько вопросов, связанных с делом, которое мне поручила Елена Павловна?

— Конечно, задавайте. Постараюсь вам рассказать всё, что знаю. Правда, не понимаю, что вас интересует конкретно. Признаться, я до сих пор не могу поверить в то, что её отца убили. Просто немыслимо. Прошу вас только не обижаться, Владимир Сергеевич. Но ведь полиция по-прежнему считает смерть Павла Николаевича самоубийством…

— Скажите, какие у вас были взаимоотношения с Павлом Николаевичем? Вы ладили друг с другом? Как он относился к тому, что его дочь станет вашей женой?

Белевцов не спешил отвечать. Потом он заговорил, обдумывая каждое свое слово.

— Нельзя сказать, что мы с Павлом Николаевичем любили друг друга. Уж слишком разными мы были.

— В каком смысле — «разными»? — перебил я его.

— Я имею ввиду, разные по возрасту, по мировоззрению. Он был пожилым человеком, воспитанным на старых традициях. Взгляды современной молодежи он не одобрял. Но он видел, что мы с Еленой испытываем другу к другу чувства, и поэтому не возражал против нашего брака. В принципе он был безобидным пожилым человеком. О его делах я ничего не знаю. Вы верите мне?

Я пожал плечами. Этого пока ещё я и сам не знал. Во всяком случае, причин убивать Старосельского у него на первый взгляд вроде бы не было.

Он продолжил:

— Конечно, мы с ним спорили, причем нередко. Он отрицательно относился к реформированию России, которое задумал наш император Александр I. Он долго не мог привыкнуть к появившимся в 1802 году министерствам, хотя и служил в одном из них. Он критиковал сближение сначала с Англией, а потом с Францией, считая, что во внешней политике нашему государству следует ориентироваться исключительно на Пруссию и Австрию.

— Чем заканчивались ваши диспуты?

— А чем обычно заканчиваются подобные споры? Все остаются, как говорится, при своих. — Он задернул одну штору и в карете сразу наступил полумрак. — У меня не было причин его убивать, если вы это имеете виду. Не знаю, из-за чего его могли убить.

— А зачем ему тогда понадобилось покончить жизнь самоубийством?

Он отрицательно помотал головой.

— Этого тоже я не знаю. Вся эта история просто не укладывается у меня в голове.

— Какие темы вы ещё обсуждали с ним?

— На самом деле мы говорили с ним о многом. Павел Николаевич любил поговорить. Он был очень начитанным. Любил читать. Вот, например, в последнее время он критиковал проект государственного преобразования, который сейчас готовит господин Сперанский. Кстати, Старосельский об этом часто беседовал с моим приятелем Иноземцевым, который участвует в его разработке.

Появление нового действующего лица в этой истории заинтересовало меня.

— А кто такой этот ваш приятель Иноземцев? Он часто виделся со Старосельским? Как они относились друг к другу?

Белевцов рассмеялся.

— Везде вам мерещатся убийцы и заговоры! Даже не думайте подозревать Иноземцева. Он самый честный и благородный человек, которого я встречал в своей жизни. Он служит секретарем у Сперанского, помогает ему в разработке проекта государственного преобразования, задуманного лично императором Александром I. Иноземцев мой хороший друг. Вот к нему-то как раз Старосельский благоволил, а меня же просто терпел ради счастья своей дочери.

Сказано откровенно, я не мог это не оценить. Иноземцев меня заинтересовал. С ним нужно обязательно поговорить. Я попросил Белевцова познакомить меня со своим другом, и сразу же получил на это согласие.

У меня имелись ещё вопросы к моему спутнику.

— Александр Николаевич, скажите, а не замечали ли вы интерес Старосельского к живописи?

Белевцов понимающе взглянул на меня.

— Это вы про некую картину из собрания Его превосходительства губернатора Костромской губернии Пасынкова?

Уж чем-чем, а живописью он точно не интересовался, уверяю вас. Он всего себя отдавал четырем вещам: работе в министерстве иностранных дел, дочери, книгам и своему имению в Ярославской губернии. Только это его интересовало, а к живописи, как и к остальному искусству, он был равнодушен. Да у него в петербургском доме я видел только несколько картин. Больше гобеленов и ваз. Вот и весь его интерес к искусству. Он любил читать. Выписывал газеты и журналы, регулярно покупал книги. У него прекрасная библиотека в Петербурге и в ярославском имении. Читать он любил, но живописью, картинами, насколько мне известно, не интересовался.

— Но вам не кажется странным, что Старосельский поехал в Кострому, что не очень в принципе близко, из-за картины?

— Да, это странно. Если вы не ошибаетесь. Не знал, что его интересовала живопись. Мне казалось, что он в ней совсем не разбирался. А вот о его знакомстве с Пасынковым я знал. Они когда-то давно служили вместе, перед тем как Павел Николаевич вышел в отставку.

— После того, как Старосельский приехал в Кострому, он первым делом побывал у губернатора и попросил показать картину итальянца Бернарди. Потом её украли. Кто — не известно. Вот такая история, сударь.

— Это очень странно, — покачал головой мой собеседник. — Действительно, если всё так, как вы говорите, а у меня нет причин сомневаться в ваших словах, то смерть Старосельского кажется мне необычной и загадочной. Вы должны выяснить, отчего он умер. Обязательно узнайте. Елена думать ни о чем не может из-за этого. Нам пришлось отложить свадьбу. Вы знаете?

Можете представить, сколько интересных сведений я получил от Белевцова. Мне нужно было подумать над ними, поэтому я замолчал. Замолчал и мой спутник.

К рассказу Белевцова следовало относиться критически. Жизнь научила меня не верить всему, что говорят люди, пусть даже это будет твой хороший знакомый или близкий родственник.

Сведенья, полученные от Белевцова, не приблизили меня к убийце Старосельского. Я по-прежнему ума не мог приложить, кто это сделал. Единственное, что, на мой взгляд, заслуживало внимание в рассказе жениха фрейлины, так это упоминание об Иноземцеве. Замешен ли он в этом деле? Ну и что с того, что он был знаком со Старосельским? Таких знакомых, наверное, у действительного статского советникам было много. Но в любом случае, повидаться с Иноземцевым все-таки необходимо.

Мои мысли сосредоточились на планах нашего императора по государственному преобразованию. Мне, конечно, из газет было известно, что император поручил господину Сперанскому подготовить реформы, которые бы соответствовали духу времени. О реформах в России заговорили практически сразу после того, как Александр I взошел на престол. Он организовал и возглавил так называемый Негласный комитет, в составе графа Павла Строганова, Николая Новосильцева, князя Адама Чарторыйского и князя Виктора Кочубея. Их идеалом государственного устройства была английская конституционная монархия, правда, для России конституцию они считали преждевременной.

Но пользы от Негласного комитета оказалось немного, уж не знаю почему. Его члены стали инициаторами амнистии 12 тысячам человек, пострадавшим при императоре Павле I. Также они способствовали преобразованию на западный манер российских коллегий в министерства, одобрили в 1801 году законопроект, разрешавший купцам, мещанам и казенным крестьянам приобретать ненаселенные земли, а в 1803 году по их инициативе помещикам разрешили, если будет такое желание, за выкуп освобождать крестьян с землей, которые в этом случае становились свободными хлебопашцами.

К концу 1803 года работа Негласного комитета прекратилась, а вместе с этим приостановилось и реформирование российского государства. Только после Тильзитского мира, когда Россию вынудили разорвать отношения с Англией, император Александр I вновь вернулся к идее реформ. После Тильзитского мира в России резко выросли цены на английские и другие импортные товары, а также началось обесценивание ассигнаций. Вот поэтому-то опять заговорили в обществе о необходимости реформ, и поэтому Александр I поручил Сперанскому разработать проект государственного преобразования.

Лично я не верил, что у господина Сперанского получится что-нибудь хорошее, так как мое мнение о нем было не слишком лестное. На мой взгляд, в нашей стране есть более способные и образованные люди, которым не чужд дух реформ, преобразований.

Само собой, ещё пару лет назад, когда я служил в лейб-гусарском полку, проблемы развития Российской империи меня не волновали. Только в отставке, когда у меня появилось много свободного времени, я начал немного интересоваться политикой, в той степени, которой ей интересуются все образованные граждане. Иногда хочется узнать что делается в нашем обществе. В любом случае, Старосельского, видимо, убили вовсе не из-за политики. В министерстве иностранных дел он занимал всего лишь канцелярскую должность, пусть и высокую. От него мало что зависело. Но почему же тогда его убили?

***

Чем ближе мы подъезжали к Петербургу, тем радостней и одновременно тревожней становилось у меня на душе. Я радовался, что опять мне доведется пройтись по его красивым улицам, увидеть Неву, соборы, дворцы и дома с прекрасной архитектурой; что можно будет зайти в какой-нибудь трактир и послушать разговор обывателей; что можно будет вспомнить свои счастливые годы. Но меня беспокоила возможная встреча со своими прежними сослуживцами, приятелями, знакомыми. Уж перед ними мне появляться совсем не хотелось.

«К черту! — подумал я. — В конце концов, я еду туда по делу, а не ходить по знакомым. Два или три дня мне хватит, а потом — назад в Москву!»

Белевцов, казалось, угадал мое настроение. Он изредка посматривал в мою сторону, и мне показалось, что он хочет о чем-то меня спросить. Я не сомневался, что он прекрасно осведомлен о моей прошлой жизни, о том, почему мне пришлось уйти в отставку. Возможно, именно поэтому он смотрел на меня с превосходством и даже с некоторым пренебрежением. Но мне не было дела до того, что он обо мне думает, так что я просто не замечал его вызывающее поведение.

— Послушайте, Владимир Сергеевич, — внезапно обратился ко мне Белевцов. — Позвольте узнать, где вы остановитесь в Петербурге? Вы могли бы пожить у меня. Я снимаю квартиру в доходном доме купца Баскова. Места там достаточно.

— Это на Большой Литейной?

— Да. Я занимаю там шесть комнат. Две из них ваши. Места много. Вы меня совершенно не стесните.

Это было неожиданное и хорошее предложение. Подумав, я принял его, так как получал возможность узнать побольше про жениха фрейлины Великой княжны.

— Благодарю Вас, Александр Николаевич, за предложение. Обещаю не быть вам обузой. Через дня два-три я рассчитываю выехать обратно.

— Вот и отлично. Оставайтесь столько, сколько будет нужно. Я хочу вам помочь в расследовании. Если что-то от меня вам понадобиться — смело обращайтесь. Поверьте, помогу всем, чем смогу.

Я опять поблагодарил своего спутника, пообещав, что непременно воспользуюсь его помощью, если у меня появится в этом необходимость. Мне, конечно, следовало ещё расспросить его о Старосельском, но я чувствовал себя к этому моменту таким усталым, что решил отложить разговоры до Петербурга.

Глава 12

В Петербург мы приехали вечером, когда начинало темнеть. Дорога получилась длинной: наша карета часто останавливалась то по одной, то по другой причине. Даже на перекладных можно было б доехать, кажется, быстрей.

На улицах вечерней «Северной Пальмиры» было шумно и весело. Я остро почувствовал, что уже чужой в городе, в котором когда-то так долго прожил.

Поэтому когда наш экипаж остановился на Большой Литейной возле каменного двухэтажного дома купца Баскова, я поспешил отгородиться от города его стенами. Квартира Белевцова находилась на втором этаже. Мне показали две комнаты, предназначавшиеся для гостей. Они были просторными, с высокими потолками, обставлены красивой, дорогой мебелью. Они разительно отличались от моей комнатки в трактире Дягтерева.

Уснул я на новом месте на удивление быстро. Приятно было оказаться в чистой постели после долгого путешествия. Утром, проснувшись отдохнувшим и посвежевшим, мне захотелось побыстрей приняться за дальнейшее расследование. Правда, я не представлял, как найти итальянца Джорджио Бернарди, написавшего картину «Купальщицы». Разве что пойти в Академию художеств и там о нем порасспросить?

О своих трудностях я рассказал за завтраком Белевцову. Он успокаивающим тоном проговорил:

— Ни в какую Академию Художеств вам не надо. Вам нужен Алексей Иванович Корсаков. Он не только генерал и сенатор, но ещё и большой ценитель живописи. Между прочим, почетный член Академии художеств. Он знаком, наверное, со всеми художниками в России, не меньше. Думаю, он сможет вам помочь.

— Но у меня нет к нему рекомендательных писем…

— Я с ним хорошо знаком! Мы поедем к нему вместе.

Это меня устраивало. Имя Алексея Ивановича Корсакова, влиятельного вельможи, интересовавшегося, как оказалось, живописью, было мне ранее знакомо. Может быть, действительно он мне подскажет, где найти Бернарди.

— Когда мы сможем нанести ему визит? Нужно, наверное, его уведомить заранее?

— Прямо сейчас после завтрака и поедем. И не нужно его предупреждать! К нему многие по утрам приезжают, так что насчет этого не переживайте.

***

Его превосходительство генерал от артиллерии, сенатор Алексей Иванович Корсаков встретил нас, действительно, очень радушно, хотя мы и не сообщили ему заранее о своем визите. Это был мужчина лет пятидесяти пяти, среднего роста, с умным лицом, с седыми волосами и с такими же седыми бакенбардами. С Белевцовым он поздоровался как со старым и хорошим знакомым. Видимо, они часто бывали в одном обществе, поэтому и были, как говорится, «на коротке».

— Здравствуй, здравствуй, Александр! — первым заговорил Корсаков, когда мы вошли в большую гостиную, располагавшуюся на первом этаже двухэтажного сенаторского дома. — Давно тебя не видел. Куда это ты пропал?

— К невесте своей ездил, к Елене Павловне Старосельской. Только вчера вернулся.

— Как поживает Елена Павловна? Её батюшка так неожиданно умер. А ведь мог ещё жить и жить. Какое несчастье…

— Спасибо, Алексей Иванович, она, конечно, очень переживает смерть отца, но не впадает в отчаянье.

— Вот это правильно. Это очень правильно, любезный мой друг.

В этот момент Белевцов вспомнил обо мне и представил меня сенатору:

— Алексей Иванович, позвольте рекомендовать вам Владимира Сергеевича Версентьева. Он мой хороший знакомый, а также хороший знакомый Елены Павловны.

— Рад нашему знакомству, молодой человек, рад, — хозяин дома с интересом рассматривал меня. — Я, кажется, раньше был немного знаком с Сергеем Ивановичем Версентьевым. Он не родственник ли вам?

— Он мой отец, ваше превосходительство.

— Понятно… Хороший был человек ваш отец. Да-с, очень хороший. Но давайте без особых церемоний, без званий. Обращайтесь, пожалуйста, ко мне по имени и отчеству. Договорились?

Я вежливо поклонился в знак согласия. Если хозяин дома был знаком когда-то с моим отцом, то ему, конечно, известно, что потом после его смерти приключилось со мной. Я был благодарен Корсакову за то, что он не стал говорить об этом. Как мало, в сущности, нужно человеку для признательности.

Хозяин сел в роскошное кресло, отделанное кожей, и пригласил нас присесть напротив него в такие же кресла.

— А не хотите ли, судари мои, что-нибудь выпить или закусить?

Мы с Белевцовым отказались. Завтракали мы недавно, а для вина и рома было слишком рано.

— Тогда, может быть, табачку желаете? — хозяин указал рукой на маленький столик, стоявший возле его кресла. На столике ровными рядами выстроились красивые табакерки, в которых находился, без сомнения, самый лучший табак.

Мы опять дружно отказались. Я предпочитал курить трубку, а Белевцов совсем не признавал табак.

— Экие вы капризные гости. Не хотите ни есть, ни пить, ни табака. Ну тогда, молодые люди, говорите, зачем пожаловали ко мне, старику. — Корсаков смотрел по очереди то на Белевцова, то на меня, ожидая ответа.

Я не заставил его долго ждать.

— Видите ли, Алексей Иванович, мне нужно повидаться с Джорджио Бернарди, итальянским живописцем, который живет в России. Мы подумали, что Вы, возможно, знаете, где его можно найти.

— Бернарди…, — повторил за мной сенатор. — Да-да, слышал я о некоем Бернарди, итальянце. Но зачем он вам нужен? Уверяю вас, сударь, это не тот человек, с которым следует иметь дело. Он пустой человек, как говорят у нас в России, кутила и любитель плотских удовольствий, если Вы понимаете, что я имею виду. Однако, в таланте ему не откажешь. Видел я его картины. Написаны талантливо, технично, но вот сюжеты там совсем неприличные. Девушки и всё такое прочее. Вы понимаете меня?

— Да, кажется, понимаю, — я вежливо улыбнулся, хотя на самом деле его слова вызвали у меня удивление.

— Но все-таки, может быть вы знаете, где он живет или где он бывает?

Сенатор как-то по-новому посмотрел на меня. Потом он пожал плечами и сообщил:

— Как знаете, молодой человек, как знаете… Где живет Бернарди — мне не известно. Встретить его можно, наверное, в Биргер-клубе, что возле Адмиралтейства. Поспрашивайте там.

Я поблагодарил хозяина дома за полезную информацию, но он уже потерял интерес ко мне, к Белевцову, да и вообще к нашему разговору. Мыслями он, наверное, был в обществе своих скульптур и картин. Кажется, настало время уходить, но Белевцов не спешил.

— Алексей Иванович, а не покажете ли нам свою галерею? Хочется опять увидеть вашу прекрасную коллекцию. Да и Владимиру Сергеевичу будет интересно посмотреть.

Лицо хозяина дома сразу же просветлело, он оживился.

— Если у вас, молодые люди, есть такое желание, то почему бы и не показать. Извольте. Нужно развивать в себе чувство прекрасного. Интересуйтесь живописью, судари мои, и тогда вы будете по-настоящему образованными людьми. Это вечное искусство!

Говорил он немного пафосно, но в целом я был с ним согласен. Уж лучше интересоваться живописью, чем вином и картами. Почему? Этому есть несколько причин, и главная из них — живопись не даст вам наделать столько глупостей, как карты и вино.

Хозяин провел нас в очень просторную и хорошо освещенную галерею. В ней мы провели, наверное, целый час. Признаюсь, коллекция Корсакова на меня произвела гораздо большее впечатление, чем картины Пасынкова.

Сенатор подводил нас то к одной, то к другой картине, рассказывал про её автора, об истории её создания. В его собрании оказались картины величайших художников мира. Там были работы Джордано, Рембрандта, Рафаэля, Тициана, Леонардо да Винчи, Дюрера, ван Дейка, Пуссена и других гениальных живописцев.

— Прошу обратить внимание, господа, вот на эту картину. — Корсаков подошел к полотну, в центре которого изображалась женщина в белой одежде, в ногах у которой лежал мертвый белый страус. — Это картина «Правосудие», написанная Лукой Джордано в 1680-е годы.

Мы остановились возле этой картина. На мой взгляд, она хоть и написана мастерски, но сюжет её непонятен. Видя мое недоумение, сенатор объяснил:

— Фигура женщины в белом в центре композиции — это как раз и есть Правосудие, а мертвый белый страус является одним из её атрибутов. Вам ясно?

Мы с Белевцовым дружно закивали головами, хотя мне и после объяснения не слишком была понятна ценность сюжета. Другое дело запечатлеть славную битву, победу русского оружия, а не аллегорическое Правосудие с мертвым белым страусом в придачу. Но Белевцов оказался большим ценителем классической живописи, чем я. Он поинтересовался:

— Скажите, Алексей Иванович, откуда у вас это чудо? Картина великолепна!

Сенатор самодовольно улыбнулся.

— Её в прошлом году подарил мне Великий князь Константин Павлович. Только недавно я её выставил в своей галерее. Так что любуйтесь.

Расставался с нами сенатор Корсаков любезно, пригласил заходить к нему «в любое удобное время». Мы вежливо с ним распрощались, и отправились к Белевцову. Я хотел сейчас же ехать в Биргер-клуб, но мой спутник отговорил меня, сказав, что вначале нам следует отобедать у него дома. Я согласился.

Глава 13

Обед обещал быть очень вкусным: с кухни в комнаты просачивались великолепные ароматы. Я чувствовал голод, как будто не картины осматривал, а был на охоте, во время которой мне пришлось скакать на лошади часа два подряд.

Мы с Белевцовым намеревались уже пройти в столовую, как слуга сообщил ему о посетителе:

— Николай Иванович Иноземцев.

— Так проси его, чего ты ждешь! — воскликнул Белевцов, а потом объяснил мне: — Это мой хороший приятель. Я Вам о нем рассказывал.

Вскоре в гостиную вошел красивый, среднего роста молодой человек. Одет он был изысканно, по последней моде. Кожа на гладковыбритом лице его была нежной, а на щеках краснел небольшой румянец. Весь его облик свидетельствовал о принадлежности к высшему обществу. Это был один из тех воспитанных и изысканно одетых молодых людей с утонченными манерами, которых можно встретить на любом балу.

— Николай! Здравствуй, друг мой! — Белевцов бросился к вошедшему молодому человеку и крепко пожал ему руку.

Он очень обрадовался приходу своего приятеля.

— Добрый день, Александр. Ну полно, полно, отпускай мою руку, а то ты так все кости мне переломаешь. Когда ты вернулся в Петербург? Почему не сообщил о своем приезде? Я случайно проезжал мимо и увидел твою карету. Не хорошо, братец, забывать старых друзей.

Хозяин квартиры только громко рассмеялся на эти упреки.

— Только вчера вечером приехал, веришь ли. Ещё и отдохнуть как следует не успел. Сегодня хотел навестить тебя. Да, разреши представить тебе господина Владимира Сергеевича Версентьева. Меня с ним Елена в Москве познакомила.

Иноземцев и я поздоровались друг с другом. Рукопожатие моего нового знакомого было вялым: этот молодой человек, видимо, отдавал предпочтение нравственному, а не физическому развитию.

Белевцов продолжал говорить:

— Ты как раз вовремя. Мы только хотели садиться обедать. Изволь присоединиться к нам.

— Охотно, Александр.

Мы прошли в столовую, где длинный стол украшали всевозможные кушанья. Судя по поданным на обед блюдам и винам, жених Елены Старосельской не привык экономить.

Он рассказал своему товарищу о том, как прошла его поездка в Москву, а потом в свою очередь поинтересовался:

— Ну а у вас что нового в Петербурге? Шведы ещё мир не запросили?

— О, у нас новостей хоть отбавляй. Ты разве не знаешь?

— Откуда?! Последние три недели я был оторван от жизни.

— Так вы ничего не знаете о недавнем именном указе Императора?

— Про какой указ ты говоришь, Александр?

Иноземцев удивленно покачал головой.

— Вся Россия говорит об этом указе. Только вы ничего не знаете. Можно подумать, что вы приехали из Сибири, а не из Москвы.

— Да говори ты толком, а то у меня аппетит скоро пропадет.

Оказалось, что 6 августа 1809 года был дан именной указ Сенату от императора Александра I, который назывался «О правилах производства в чины по гражданской службе и об испытаниях в науках, для производства в Коллежские Асессоры и Статские Советники». Теперь чин коллежского асессора, который ранее можно было получить по выслуге лет, будет даваться только чиновникам, прошедшим обучение в каком-либо университете или выдержавшим экзамены по специальной программе. Экзамены должна принимать комиссия в составе ректора университета и трех профессоров. Тут следует сказать, что чин коллежского асессора соответствует 8-му классу «Табели о рангах», что дает право потомственного дворянства.

— Можете себе представить, господа, какую негативную реакцию у чиновников, да и среди дворян, вызвал этот указ. Его обсуждают в каждом доме. Конечно, это непопулярный шаг, но он необходим. Это очевидно каждому образованному человеку, — закончил свой рассказ Иноземцев.

Лично мне не было никакого дела до этих нововведений, а вот Белевцова они заинтересовали.

— Ого! Вот это новость! Не успели опомниться от апрельского указа, как готов августовский! Могу поспорить, что к нему причастен твой начальник Михаил Михайлович Сперанский. Признайся, так ли это?

Иноземцев не стал этого отрицать.

— Да, Михаил Михайлович действительно работал над этим проектом. Он желает благо России, а теперь его проклинают не только российские чиновники, но и дворяне. Сейчас о новом указе ходит много самых разных слухов. Говорят, что об этом проекте, несмотря на строжайшую тайну, заранее узнал Аракчеев, который за пару последних месяцев сумел добиться производства нескольких лиц в коллежские асессоры и статские советники. Выглядит, действительно, не очень красиво. Но что поделать, раз у Аракчеева везде свои «глаза и уши»?

Хозяин квартиры высказал желание ознакомиться с новым указом российского императора, и Иноземцев тут же передал ему газету «Санкт-Петербургские ведомости», с которой он пришел к своему приятелю.

— Вот, можешь прочесть тут. Только давай после обеда, а то так мы нормально не поедим.

Белевцов отложил газету.

— Хорошо. Но тогда скажи, что слышно о проекте реформ, который разрабатывает твой начальник? Чем ещё нас удивит господин Сперанский? Он, видимо, желает восстановить против себя все слои российского общества. Сначала дворяне, потом чиновники. Кто следующий? Купечество?

Иноземцев внимательно слушал приятеля, не забывая при этом есть жаркое и запивать его красным вином. Медленно прожевав пищу, он заговорил:

— Проект государственного преобразования почти готов. Думаю, через несколько недель Сперанский представит его Императору. Уверяю тебя, Михаил Михайлович заботиться только о благе России. Нашему Отечеству нужны реформы, ты же сам это понимаешь. Мы с тобой много раз говорили об этом. Только реформы помогут остаться России сильной и независимой. Но какие конкретно шаги реформирования предложит Сперанский — это пока тайна. Не могу тебе об этом сказать, увы, не могу.

— Я не против реформ. Я всей душой за них. Пусть считают меня реформатором. Но я, как потомственный дворянин, против того, что Сперанский проводит политику ущемления прав дворянства. Все разработанные им указы только вредят российскому дворянству. Что ещё можно ожидать от человека низкого происхождения?

Иноземцев недовольно поморщился. Его красивое лицо почему-то стало чуть ли не женственным.

— Никто на привилегии дворян не покушается. Речь идет о том, чтобы не было внутреннего брожения в стране. Во Франции не провели вовремя реформы и чем там всё это закончилось? Тем, что многие французские аристократы бежали, даже к нам в Россию, а Францией теперь управляет выходец из мелкого дворянства. Поэтому необходимо так преобразовать государственное устройство России, чтобы все слои общества остались довольны, чтобы у них не было идей вольнодумства.

Гость Белевцова замолчал, поднес ко рту рюмку с портвейном и сделал небольшой глоток. Я успел заметить, что он хотя и пил за обедом вино, но в очень умеренном количестве. И не оттого, что хозяин предложил нам плохие напитки, наоборот, они были самые лучшие, просто Иноземцев, насколько я понял, не сильно их любил.

— Господин Версентьев, а каково ваше мнение на счет нового указа императора? — Иноземцев, задавая этот вопрос, внимательно смотрел мне в глаза.

Я немного задумался над ответом. Потом сказал:

— Полностью и безоговорочно верю в нашего императора. Если он считает необходимыми те или иные нововведения, то значит, так нужно нашей России-матушке. Мое дело маленькое. Прикажет государь-император умереть за Отечество — с радостью это сделаю.

— Браво, господин Версентьев! Наконец-то я слышу слова настоящего русского дворянина. Вот с кого тебе следует брать пример, любезный Александр.

От этих слов я чуть не подавился рыбьей косточкой, так как приступил к нежнейшей отварной рыбе под французским соусом. Вот с кого брать пример не нужно — так это точно с меня.

Разговор ненадолго прервался. Каждому из нас, видимо, было о чем подумать. Признаюсь, во время обеда я не очень внимательно слушал Белевцова и Иноземцева, так как продолжал размышлять о таинственной смерти Старосельского. После обеда я планировал съездить в Биргер-клуб, чтобы разузнать там о Бернарди, как посоветовал сенатор Корсаков. Но найду ли я его там? А если этого итальянца вообще уже нет в России? Может быть, гуляет он себе сейчас спокойно по улицам Рима и мне никогда с ним не повидаться?

Молчание прервал Иноземцев.

— Разрешите спросить, господин Версентьев, а по какому делу вы к нам приехали?

Я рассказал вкратце, что приехал в Петербург по поручению Елены Павловны Старосельской, которая хочет выяснить, отчего её отец совершил самоубийство. О том, что действительного статского советника, видимо, убили, я умолчал: зачем посторонним людям знать такие подробности.

К концу обеда мы решили все вместе ехать в Биргер-клуб. Уж не помню, кто высказал эту идею, но она мне показалась вполне уместной. Иноземцев заявил, что у него сейчас есть свободное время, поэтому он тоже поможет найти итальянского художника. Признаюсь, за обедом мы, кажется, немного злоупотребили вином, иначе я, конечно, предпочел бы побывать в Биргер-клубе один, без своих новых приятелей.

С самого начала знакомства с Белевцовым я чувствовал с его стороны ко мне снисходительное отношение. Нет, он вел себя безукоризненно: довез меня в своем экипаже в Петербург, пригласил остановиться в своей квартире, вкусно кормил, помогал в расследовании, обращался со мной вежливо и достойно. Однако чувствовалась в нем некоторая холодность и снисходительность. Так богатый столичный вельможа относится к своему бедному родственнику, приехавшему из провинции и общество которого на самом деле его тяготит. Но вельможа не может в силу родственных отношений вежливо избавиться от надоедливого гостя, и поэтому до поры до времени терпит его.

А вот Иноземцева, хотя он и принадлежал к одному с Белевцовым кругу, совершенно не тяготило знакомство со мной. Ему, конечно, была известна моя история. Белевцов рассказал. Но это не изменило отношение секретаря Сперансокого ко мне. Он по-прежнему был со мной вежлив, умело поддерживал беседу, рассказывал смешные истории, остроумно шутил.

Теперь вы поняли, почему мне понравился Иноземцев? Впрочем, в друзья я никому не набивался. За последние полтора года я отвык от общества. Правда, иногда вдруг из ниоткуда появляются незнакомые люди, которым требуется моя помощь, как, вот, например, в случае с Еленой Старосельской.

***

Биргер-клуб располагался в трехэтажном угловом доме Щербакова как раз напротив Адмиралтейства. Когда мы прибыли туда в экипаже Иноземцева, было больше шести часов вечера. Раньше я никогда в этом клубе не бывал, и впервые появившись в нем, не жалел об этом.

Часто Биргер-клуб также называли Гражданским собранием, что, по-моему, более соответствовало действительности. Его посещали люди среднего звания, начиная от учителей, поэтов, художников и заканчивая купцами и чиновниками. Было среди них много иностранцев, в основном выходцев из Франции и Швейцарии. В общем, почти настоящее Гражданское собрание.

Иноземцев там повстречал нескольких своих знакомых из числа чиновников. Вскоре мы почувствовали себя уверенно в этом «вавилонском столпотворении».

Иногда я спрашивал кое-кого из посетителей этого клуба не знаком ли он с итальянским живописцем Джорджио Бернарди, но никто о нем не слышал. Поэтому когда ко мне подошел Белевцов и поинтересовался о том, что удалось мне узнать, я разочарованно покачал головой.

— Ничего. Никто не знает этого итальянца.

Жених фрейлины Великой княгини посоветовал мне продолжать поиски, а сам растворился в толпе. Он, наверное, опять поспешил присоединиться к своему приятелю Иноземцеву. Мои заботы его, конечно, волновали мало. Раздосадованный на самого себя, я принялся обходить залы Гражданского собрания, останавливаясь то возле одной, то возле другой кампании и прислушиваясь к разговорам. Ничего полезного для себя я там не услышал. Вдруг кто-то взял меня за локоть. Это опять подошел Белевцов.

— Пойдемте со мной, Владимир Сергеевич, — сказал он. — В зеленой зале собрались любители искусства. Мне кажется, есть там и художники. Пойдемте же.

Естественно, я последовал за ним, впрочем, мало веря в успех. В зале, которая была отделана в зеленые тона, находилось человек пятнадцать. Они, разбившись на небольшие группки, о чем-то оживленно спорили. Некоторые из них сидели на стульях или в креслах, другие же неспешно прохаживались, как будто они на Невском проспекте.

Бернарди среди них не оказалось. Однако, там мне удалось познакомиться с художником, который его знал.

— Да зачем вам этот итальянец нужен? — спрашивал у меня господин Колортов, представившийся «русским живописцем». — От него вам толку никакого не будет. Хотите, я ваш портрет напишу, сударь?

От Колортова сильно разило вином, но на ногах он держался крепко. Я сказал, что у меня к Бернарди личное дело, и мой новый знакомый пьяно засмеялся. Впрочем, таких как он в зеленом зале было много, так что внимание на нас никто не обратил.

— Любезный сударь, — проговорил он, как только сумел справиться с приступом смеха, — уверяю вас, с Бернарди вам лучше никаких личных дел не иметь. Вы понимаете меня?

— Да, я вас прекрасно понял. Но скажите хотя бы, где он живет? Где его найти?

Чтобы получить ответ, мне пришлось подождать, пока Колортов опустошит новую рюмку мадеры.

— Слышал, он снимает комнату за Аничковым мостом на Невском. Кажется в Троицком переулке. В доме Барышева.

Я поспешил распрощаться с Колортовым, который опять предложил мне заказать у него свой портрет. Мне пришлось вновь вежливо отказаться. С трудом я выбрался из зеленого зала, полного разной степени одаренности скульпторов, художников, писателей, поэтов и драматургов. Во второй раз в их кампанию я добровольно точно не приду. Они, конечно, интересные и талантливые люди, но для того, чтобы общаться с ними, нужны крепкие нервы, ну или самому следует заниматься каким-либо искусством.

У одного из карточных столов я заметил Белевцова и Иноземцева. Они увлеченно наблюдали за игрой. Только когда я негромко закашлял, они обратили на меня внимание.

— Кажется, я знаю, где живет Бернарди.

Мы отошли от игроков, и я рассказал своим знакомым то, что удалось узнать от Колортова. Они слушали меня невнимательно, так как их интересовала карточная игра.

— Послушайте, Версентьев, — обратился ко мне Иноземцев, — почему бы нам не сыграть? Например, в ломбер? Нас ведь трое. Можем и в бостон, если вы его предпочитаете. Свободные столы есть.

Я ответил вежливым, но твердым отказом.

— Спасибо, но я уже наигрался в эти игры. Благодарю вас за приглашение. Пожалуй, поищу дом, где живет Бернарди.

— Так ведь стемнело уже? Куда вы поедете? Утром отправитесь. Составьте лучше нам кампанию.

Иноземцев был прав. Как говорится, утро вечера мудренее. Поэтому я решил последовать его совету.

С некоторых пор карты мне не по душе. Белевцов и Иноземцев, когда я сказал им об этом, потеряли ко мне интерес, и отправились искать себе партнеров для игры. Я же, почувствовав жажду, выпил ещё один стакан вина. Вскоре мои знакомые сели за карточный стол в кампании с двумя молодыми людьми. Я подошел к ним, чтобы понаблюдать за игрой. Играли в бостон.

Через некоторое время я понял, что мне не только больше не хочется играть в карты, но даже не очень интересно наблюдать за игрой. Что хорошего в том, что люди проигрывает огромные деньги, имения, а иногда и целые состояния? В 1806 году я видел как помещик проиграл свое имение, а на следующий день, после того как отписал победителю имущество, он застрелился. Вот какие трагедии скрываются за карточной игрой, начинающейся обычно вполне безобидно.

Иноземцев играл превосходно. За вечер он выиграл почти одну тысячу рублей. 300 рублей он потратил тут же в клубе на угощение и вино. А вот Белевцов остался в проигрыше, но он тут же расплатился, выложив на стол семьсот рублей ассигнациями.

Потом Иноземцев довез нас в своем экипаже на Большую Литейную, попрощался с нами и отправился домой. Было два часа ночи, когда я вошел к себе в комнату. Об этом поспешил сообщить мне Кондрат, который сразу проснулся, услышав звук открывавшейся двери. Спал он всегда очень чутко, будто волк в лесу. Эта его способность несколько раз выручала меня.

Велев слуге заткнуться, из-за выпитого в большом количестве вина мне не хотелось с ним разговаривать, я повалился на кровать и почти сразу же заснул.

Глава 14

Проснулся я поздно, в начале десятого утра. Голова болела точно так же, как в то утро, когда я впервые увидел очаровательную Елену Павловну Старосельскую.

— За квасом сходить, Владимир Сергеевич? — В дверях появился Кондрат. Он сочувственно смотрел на меня, как на малое дитя, упавшее в саду, которому нужна не только реальная помощь, но и родительская ласка.

— Да, — сумел я выговорить и обхватил голову руками. Похоже, вчера мы пили не одно вино.

Квас был холодным и крепким. Он оказал на мой организм оживляющее воздействие. Я даже почти смог сосредоточиться на словах Кондрата, который стоял недалеко от меня и что-то говорил.

— Послушай, братец, — прервал его я. — Повтори ещё разок, что ты сказал.

Слуга укоризненно посмотрел на меня.

— Я говорю, что ваша матушка была бы…

— Стоп, стоп. Хватит. Сам знаю, что сказала бы мне моя матушка, будь она жива. Ты лучше скажи, господин Белевцов проснулся?

— Он уже не только проснулся, но и уехал куда-то по делам.

Я постарался собраться с мыслями. Надо признаться, что тогда я чувствовал себя очень плохо. Я дал себе обещание больше никогда так много не пить. Сдержал я его? На этот вопрос, думаю, отвечать не нужно. Сделаю вид, что я не слышал этот вопрос. Но давайте вернемся к событиям того дня. Квас мне помог более-менее собраться с мыслями. С трудом, но это у меня все-таки получилось.

Следовало отправиться на Невский проспект. Там за Аничковым мостом в Троицком переулке снимает комнату итальянский живописец, с которым мне очень хотелось встретиться.

— Приготовь чистую одежду. Есть не буду. Еду по делам. Ты остаешься здесь, — велел я Кондрату.

Нужно было наконец-то поговорить с Бернарди о его «Купальщицах».

***

Брать экипаж я не стал. Мне захотелось пройтись по улицам Петербурга, подышать его воздухом. Обычно в августе в «Северной Пальмире» становится прохладней, чем в июне и июле, чаще идут дожди, но в этот день на небе туч не наблюдалось, а воздух был почти жарким. День обещал быть по-настоящему летним. Самочувствие мое значительно улучшилось. Вот что делает прогулка на воздухе.

Троицкий переулок был мне известен, поэтому добрался я туда довольно быстро. Чтобы отыскать дом Барышева, мне пришлось обратиться к лоточнику, который указал на двухэтажное деревянное здание. Когда я вошел в него, мне в нос ударил затхлый воздух плохо проветриваемого помещения. В длинном полутемном коридоре виднелись многочисленные двери, а в его конце — лестница на второй этаж.

Мне пришлось остановиться: я не знал в какой именно квартире проживает Бернарди. Следовало у кого-нибудь спросить, ведь не стану же я стучаться в каждую дверь подряд. Но в коридоре было пусто. Я прошелся к лестнице, раздумывая как поступить. Тут дверь одной из квартир открылась, и в коридор вышел среднего возраста мужчина в темном сюртуке.

— Одну минуту, сударь, — окликнул я его. — Скажите, проживает ли здесь итальянец Джорджио Бернарди? Он живописец.

— Второй этаж. Квартира номер четырнадцать, — буркнул он, выходя на улицу.

Ступеньки лестницы громко скрипели. Я молил Бога, чтобы они выдержали мой вес. На втором этаже коридор тоже был длинным и полутемным. Я пошел вперед, изучая номера квартир на дверях. Кое-где рядом с номером квартиры указывалась фамилия проживавшего там жильца. Возле номера четырнадцатой квартиры имя жильца обозначено не было.

Остановившись перед дверью квартиры Бернарди, я громко постучал в нее. Никто на мой стук не ответил. Я подождал некоторое время, потом опять постучал. И вновь никто не отреагировал.

«Спит он, что ли. Или его нет дома?»

Пришлось постучать в третий раз. Опять безрезультатно. Да что ж за невезение такое? Куда подевался этот Бернарди?

Я в некоторой растерянности стоял перед дверью четырнадцатой квартиры, не зная, что теперь предпринять. Видимо, придется выйти на улицу, подождать, когда итальянец соизволит вернуться домой.

Но вместо того, чтобы уйти, я взялся за дверную ручку и надавил на нее. Это получилось как-то само собой, не то чтобы я рассчитывал, что дверь после этого откроется. Кто же в наше время уходя из дома оставляет дверь не запертой? Тем не менее, дверь начала открываться. Живописец почему-то забыл её запереть.

Дверь приоткрылась на несколько аршинов. В квартире было тихо.

Я негромко позвал:

— Синьор Бернарди! Вы дома?

Никто не ответил. Если Бернарди накануне вечером много выпил вина, то, в принципе, он мог и не услышать стук в дверь. Следовало проверить, дома он или нет. Поэтому я распахнул дверь и вошел в небольшую квартирку, в которой было достаточно света, проникающего в нее из широкого окна. Сильно пахло красками.

Итальянца я увидел сразу же. Он лежал на кровати лицом вверх.

— Синьор! Вы спите?

Бернарди не мог мне ответить. Он был мертв.

***

На груди художника виднелось небольшое темно-красное пятно. Мне пришлось приложить усилие, чтобы не выбежать из квартиры. Мертвецов я за свою жизнь повидал достаточно, но они умирали на поле боя или на дуэли. Этот же итальянец умер в своей собственной постели. Кто-то его весьма хладнокровно зарезал во сне.

Подойдя к кровати, я дотронулся до руки убитого. Она совсем окоченела. Это значило, что синьор Бернарди умер сегодня ночью, часов восемь назад. Судя по всему, его убили прямо во сне. Следы борьбы отсутствовали. Кто-то ночью проник в квартиру итальянца и зарезал его. Но зачем? Кто это сделал? Меня поразила эта бессмысленная смерть.

При жизни синьор Бернарди был красивым мужчиной. Женщинам нравится такой типаж — благородные черты лица, волнистые черные волосы, аккуратно подстриженная на итальянский манер небольшая бородка.

Я наступил на что-то твердое. Это был нож. Сам не знаю зачем, но я его поднял с пола. Это был обычный кухонный нож, которым пользуются в любом трактире. Ничего примечательного. Имени убийцы на нем, естественно, выгравировано не было.

— Что это вы тут делаете? — раздался сзади меня громоподобный мужской бас.

У двери стоял огромного роста, как и подобает обладателю громоподобного баса, полицейский пристав, а за его спиной виднелись фигуры ещё нескольких служителей закона.

Пристав внимательно смотрел на меня, а в моей руке был нож. Нож, которым убили Бернарди! Я разжал руку, и холодное оружие приглушенно упало на деревянный пол.

— Так что вы тут делаете, сударь? Отвечайте же! — пристав сделал несколько шагов в мою сторону.

Он ещё не заметил лежавшего в постели убитого Бернарди. Его внимание сосредоточилось на мне и на ноже. Мне стало ясно, что меня легко могут обвинить в убийстве итальянца! Ведь это же меня с ножом в руке застали на месте преступления! И свидетели есть. Зачем я только поднял этот проклятый нож?! Попробуй докажи, что это не я заколол этого несчастного

На моем лбу выступили маленькие капельки пота.

Хорошо зная причуды нашего правосудия, я, долго не раздумывая, бросился как лань, внезапно увидевшая возле себя волка, к окну, согнул левую руку, прикрыв ей лицо, а правую отвел назад за спину, и выпрыгнул на улицу. Не удержавшись на ногах, я покатился по тротуару, сделал кувырок через голову, что у меня получилось совсем не специально, а потом уткнулся лицом в холодный камень. Мой полет закончился.

***

Прыжок из окна сквозь стекло со второго этажа оказался не очень удачным. На левой руке появились два длинных пореза, из которых капала кровь. Никогда раньше я подобных трюков не проделывал, но разве можно до конца знать, на что способен человек в минуту опасности?

— Стой! Стрелять буду! Держите его! — доносились до меня крики пристава.

Будь пристав немного расторопней, он обязательно перехватил бы меня во время моего броска к окну. Однако, это был грузный мужчина высокого роста, не обладавший хорошей реакцией. В общем, его медлительность подарила мне шанс на спасение, и я им поспешил воспользоваться, скрывшись в ближайшем переулке.

Свернув за угол, я тут же достал платок и перевязал порезы на левой руке. К счастью, они оказались не такими глубокими, как мне подумалось вначале. Одежду мою в некоторых местах испачкала кровь, что, конечно, могло привлечь ко мне внимание прохожих. Нужно было быстрей попасть на Большую Литейную в квартиру Белевцова.

Крики пристава и других преследователей слышались недалеко от меня. За мной началась погоня.

«Бежать! Бежать!» — промелькнула как молния мысль у меня в голове.

Больше я не медлил. Собравшись с духом, со всех сил бросился бежать, стараясь оказаться как можно дальше от Троицкого переулка.

Навстречу мне внезапно из дверей двухэтажного каменного дома вышел мужчина. Видимо, он куда-то спешил, так как шел быстро. Я не успел уклониться, и врезался прямо в него. Мы вместе повалились на тротуар, но я тут же поднялся, и, не оглядываясь, побежал дальше. Сбитый мной с ног незнакомец прокричал мне вдогонку какие-то ругательства. Страх подстегивал меня, придавал силы. Страх, что меня поймают и обвинят в преступлении, которое я не совершал. Поэтому я бежал как заяц, которого преследует свора злых гончих.

Вылетев из переулка, я оказался на просторной, многолюдной улице. Мне пришлось перейти с бега на быстрый шаг, чтобы поменьше привлекать к себе внимание. Я петлял среди прохожих, поспешно извиняясь перед теми, которых задевал. Увидев узкий переулок, я свернул в него и опять побежал. Мимо меня мелькали люди, деревья, дома. Они казались мне одинаковыми, серыми и враждебными.

«Быстрей! Быстрей!» — подгонял я сам себя, как будто это была единственная теперь цель в моей жизни.

Вскоре я свернул на тихую улочку, пробежал ещё метров двадцать, после чего остановился и оглянулся. Сзади никого не было. Я постоял несколько секунд, ожидая, что вот сейчас из-за углового дома выбежит пристав со своими помощниками. Однако, никто не появился. Поэтому я, опять перейдя на быстрый шаг, почувствовав огромное облегчение, направился дальше.

Дыхание мое немного успокоилось. Мысли тоже начали приходить в порядок.

«Конечно, пристав меня рассмотрел, — думал я. — Он сможет составить мое описание, более-менее соответствующее действительности. Лоточник, у которого я узнавал дорогу к дому Барышева, тоже даст мое описание. Полиция его обязательно найдет. На первом этаже в доме Барышева мне повстречался мужчина. Он тоже мог меня запомнить. Впрочем, он вряд ли разглядел лицо, так как почти не смотрел в мою сторону. Надо же такому случиться! Искал живого Бернарди, а нашел его труп! Кто его убил? Полиция скажет, что это сделал я. К счастью, мое имя им не известно. А если полиция узнает, что некий господин по фамилии Версентьев искал Бернарди за день до его убийства? В Биргер-клубе, например, им скажут мое имя. Да и сенатор Корсаков знает, что я интересовался итальянцем».

От этих мыслей страх сковал мое сердце. В схватках с французскими кирасирами было не так страшно. Там многое зависело от тебя самого, а в случае с Бернарди я вряд ли смогу доказать свою невиновность. Мне захотелось куда-нибудь подальше уехать, где меня никто и никогда не смог бы найти.

***

Не помню точно как быстро я оказался на Большой Литейной. Память на этот раз меня, к сожалению, подвела. Но этому есть объяснение. Еще не то забудешь, если тебе приходится бежать от погони, когда преследователи наступают тебе на пятки. Мне приходилось быть очень осторожным и петлять по улицам, запутывая следы. Почему? Просто мне иногда начинало казаться, что погоня меня догоняет.

Только увидев дом купца Баскова, я немного успокоился. Оглядевшись по сторонам и ничего подозрительного не заметив, я открыл дверь и поднялся по лестнице в квартиру Белевцова. Его дома не оказалось. Зато меня встретил Кондрат.

Мой внешний вид потряс его.

— Что же это такое, Владимир Сергеевич? — спросил он, бросаясь ко мне.

Кровь, грязь и пыль перепачкали мою одежду основательно. Непонятно, как это меня ещё не остановили на улице из-за такого подозрительно вида. В таком виде меня легко можно было принять за какого-нибудь преступника.

— Принеси воду, чистое белье и одежду, — велел я Кондрату, присаживаясь на стул. — И дай что-нибудь, чтобы царапины перевязать.

Мои руки предательски дрожали, а в ногах чувствовалась слабость. Можно подумать, что я действительно недавно кого-то убил. Инстинкт подсказывал мне, что нужно немедленно уходить из квартиры Белевцова, бежать, затаиться там, где никто меня не найдет, хотя бы на некоторое время.

Но куда идти? Где прятаться? У кого просить помощь? У старых друзей? Нет, только не это. После моей позорной отставки никто из них знать меня не желал.

Надо уезжать из Петербурга. Куда? В Москву? Но если полиция меня начнет искать, то они обязательно проверят и Дягтеревский трактир. В Тамбов к Елене Павловне Старосельской? Ерунда! Это не подходит. Но куда? Не ехать же за границу, в самом деле.

«Кронштадт!» — мелькнула внезапная мысль, и я облегченно вздохнул.

Кронштадт, располагавшийся недалеко от Петербурга, был прекрасным местом для того, чтобы на пару недель исчезнуть, затаиться. В нем меня никто искать не будет. Возможно, за это время полиция задержит настоящего убийцу Бернарди.

Пока я приводил себя в порядок, а Кондрат промывал и перевязывал мои раны, весь план сложился в моей голове. Следовало предпринять некоторые меры предосторожности, коими, как говаривал мой приятель доктор Кесслер, пренебрегают многие преступники, за что, в конечном счете, и получают от правосудия заслуженное наказание. Я, конечно, не преступник, но позаботиться о собственной безопасности счел не лишним.

— Мне надо уехать на неделю или две, — объявил я слуге. — Ты останешься здесь в Петербурге. Собери все наши вещи, дождись Александра Белевцова и передай ему письмо, которое я сейчас напишу. Потом поезжай в Немецкий трактир. Сними там комнату. Обратись к хозяину Дитеру Шнитке. Ты его знаешь. Вот тебе триста рублей, братец. Жди меня в Немецком трактире. Я тебя там отыщу.

Кондрат уронил тазик на пол, вода разлилась во все стороны.

— Нет, батюшка, что хотите делайте, а я с вами поеду. Не оставлю вас одного! Как это можно одному ехать, да ещё в такой ситуации. А кто защитит вас, а? Кто, спрашивается, вас защитит, кроме меня? Только я! Так что давайте и меня берите с собой хоть в Кронштадт, хоть ещё куда.

Мне пришлось призвать на помощь всё свое красноречие, чтобы заставить этого дремучего болвана сделать так, как ему велено. Я кожей чувствовал как утекает в бесконечность время, а Кондрат никак не хотел оставлять меня. Наконец-то я его убедил, пообещав вскоре вернуться и сообщив ему, где буду находиться.

— В Кронштадте остановлюсь в гостином дворе. Если что-то случится — ты сможешь меня там найти. Но я буду не под своим именем, учти! Смотри, чтобы за тобой не следили. А лучше всего сиди в Немецком трактире, да навещай господина Белевцова. У него может быть будут новости для меня. Ты понял?

— Понял, как не понять, — недовольно проворчал мой слуга. — Только вы, Владимир Сергеевич, уж поберегите себя.

Я написал письмо Александру Белевцову, в котором кратко поведал ему о своих приключениях, поблагодарил за гостеприимство и объявил, что вынужден съехать с его квартиры. Я попросил его сообщать мне через Кондрата новости об убийстве Бернарди, если, конечно, таковые будут.

В дорожную сумку я уложил самые необходимые вещи, в том числе и пару пистолетов. Что-то мне подсказывало, что они могут мне пригодиться.

Попрощавшись с Кондратом, у которого был печальный вид оставленной хозяином собаки, я отправился в Немецкий трактир.

Глава 15

Вы, наверное, удивлены, что я сразу же не уехал из города, а решил вначале зайти в Немецкий трактир? Не удивляйтесь. Дело в том, что мне был нужен фальшивый паспорт. Не показывать же на городских заставах свой собственный паспорт, ведь полиция могла разыскивать меня.

Поразмыслив, я пришел к выводу, что убийство Бернарди и неожиданное появление полиции — звенья одной цепи. Кто-то, зная, что я ищу итальянца и не желая по какой-то причине чтобы мы встретились, убил Бернарди. Потом этот таинственный убийца дождался моего прихода и поспешил вызвать пристава. На свою беду в момент появления служителей закона я не только оказался в комнате итальянца, но ещё держал в руках орудие убийства.

Если это действительно так, то, что помешает настоящему убийце Бернарди назвать полиции мое имя? Ничто не помешает. Вот в такую странную историю мне пришлось попасть по воле очаровательной фрейлины Великой княгини. Тем не менее, я не жалел, что взялся выполнить её поручение. Наоборот. Я как никогда раньше хотел разобраться во всей этой истории.

***

С Дитером Шнитке меня познакомил доктор Кесслер лет пять тому назад, а может и больше, точно уже не помню. Они оба были саксонцами (причем даже не просто саксонцами, а выходцами из одного города — Лейпцига), и, естественно, живя в Петербурге часто общались между собой. Иногда и я заходил к Шнитке в Немецкий трактир, который благодаря прекрасной кухне и приятной атмосфере пользовался успехом не только у местной немецкой общины, но и у обычных жителей этого замечательного города.

Дитер Шнитке был полноватым мужчиной лет пятидесяти пяти с круглым добродушным лицом, которое украшали пышные усы. Его усам мог позавидовать самый лихой русский гусар, клянусь. Уж не знаю, какими путями Шнитке попал в Россию, но он сумел хорошо обустроиться в нашей стране. Он сам мне не раз говорил, что Россия для него стала второй родиной.

Этот немец не только содержал трактир в Петербурге, но и вел активную оптовую торговлю, ввозя к нам из германских государств разные товары и продукты. Он занимался ещё кое-какими делами, однако о них я лучше умолчу. В общем, у меня были основания надеяться получить у него фальшивый паспорт. Главное, чтобы он никуда не уехал по своим торговым делам.

К счастью, Шнитке оказался у себя в трактире. Он встретил меня приветливо, как всегда, будто бы мы с ним виделись только вчера, а не почти два года назад. Прежде всего он предложил мне пообедать. Я же попросил его вначале выслушать меня, и рассказал ему о том, что мне нужно. Саксонец не стал задавать лишние вопросы.

— Это будет дорого стоить, дорогой друг, — объявил Шнитке, проведя тыльной стороной левой ладони по своим великолепным усам. Он говорил с едва заметным немецким акцентом. От этого акцента немцы не могут избавиться, даже прожив в России и двадцать лет.

— Знаю, Дитер, знаю. Ты главное сделай побыстрей. Когда будет готово?

Хозяин трактира задумался.

— Приходи через два дня. Всё будет сделано.

Два дня я ждать, конечно же, не мог. За это время меня в Петербурге могут найти, осудить и отправить на каторгу, чего мне очень не хотелось.

— Завтра утром, Дитер, завтра утром. Не позже. Ты уж постарайся.

— Хорошо. Завтра утром будет готово. Приходи утром.

Я сказал, что хотел бы остаться на ночь в его трактире, и получил на это согласие. Через десять минут мне в отдельный кабинет, располагавшийся в подвале, подали великолепный саксонский обед, состоящий из овощного супа с раковыми шейками и клецками, жареной картошки, запеченной свиной ноги, жареных колбасок, картофельного пирога и, конечно же, из саксонского пива.

Весь остаток дня я провел в одиночестве в тихой комнате на втором этаже. Мысли мои были нерадостны. В своем расследовании я не продвинулся вперед, а, наоборот, вернулся назад. Бернарди убит. Теперь, кажется, невозможно установить какую тайну скрывала его картина «Купальщицы». Что в ней такого, чтобы ради сохранения её тайны нужно убить двух человек?

***

Утром следующего дня, часов в семь, Дитер Шнитке вручил мне фальшивый паспорт, который практически ничем не отличался от настоящего. Спрашивать о том, кто его сделал я, конечно же, не стал. Вместо этого я от всего сердца поблагодарил саксонца за помощь.

Он окинул меня медленным и каким-то грустным взглядом.

— Это хороший документ, дорогой друг. Но не надо его часто показывать. Специалисты могут определить, понимаешь?

— Понимаю. Спасибо за помощь, Дитер. Мне пора уходить.

Предупредив Шнитке, что скоро к нему переедет мой слуга Кондрат, я вышел из Немецкого трактира, поймал экипаж и направился в гавань. Меня ждал Кронштадт.

Ранее в Кронштадте я бывал проездом два раза. Это небольшой, ничем не примечательный русский городок, состоящий в основном из деревянной застройки и нескольких каменных домов, принадлежавших купцам и коменданту. В каменных зданиях также располагались таможня, училище штурманов и казармы. Было в нем несколько трактиров, Гостиный двор, Собор, да каторжный двор возле Водяных ворот. Жили там в основном люди, связанные с флотом (действующие и отставные морские офицеры, таможенные чиновники, матросы и так далее). В общем, в этом тихом месте можно было спокойно переждать пару недель, пока не уляжется суматоха в Петербурге из-за убийства итальянского художника.

Добрался в Кронштадт я быстро, заплатив за место в симпатичном на вид двадцатичетырехвесельном катере. Команда гребцов подобралась сноровистая: катер стремительно мчался по Финскому заливу. Погода стояла прекрасная, как и вчера, ветер был несильный, волна — небольшая, а свежий морской воздух даже взбодрил меня и придал новых сил. Если хотите избавиться от плохих мыслей, если хотите забыть хотя бы ненадолго свои неприятности, то обязательно отправляйтесь на морскую прогулку, ну или, в крайнем случае, придите к берегу речки или озера. Иногда это может подействовать на восстановление душевных и физических сил намного лучше, чем лекарство врача.

Кронштадт летом совсем не такой, как, например, зимой или ранней весной. Лето придает ему более веселый вид, а вот зимой он становится мрачным, как супруг, только что узнавший о том, что его жена наставила ему рога. Зимой ледяной ветер пронизывает этот городок со всех сторон. Даже городской вал от него не защищает. Да и не очень весело зимними месяцами смотреть на замерзший Финский залив: этот вид навивает тоску. В общем, мне в какой-то мере повезло, что я приехал сюда в августе, а не, например, в январе.

Остановился я в Гостином дворе. Мне досталась маленькая комнатка на втором этаже, которая очень напоминала мое жилье в трактире Дягтерева в Москве. Единственное её достоинство заключалось в том, что из окна хорошо виден Финский залив. Наверное, я впал бы в депрессию, если б окно выходило на город: смотреть на обветшалые деревянные дома не очень, согласитесь, приятно.

Мое появление в Кронштадте осталось никем незамеченным. Только в гавани проверили мой паспорт, да хозяин Гостиного двора спросил, надолго ли я приехал. Услышав, что я пробуду недели две–три, он больше не стал задавать мне никаких вопросов, а просто выдал ключи от комнаты. Мой паспорт ни у кого не вызвал подозрения. На лучшее развитие событий нельзя было и надеяться. Наконец-то я почувствовал себя в безопасности. В относительной безопасности.

***

Первые два дня я не выходил из Гостиного двора. На третий день мне пришло в голову, что такое мое поведение может показаться подозрительным, и поэтому после завтрака я вышел прогуляться по городу и его окрестностям. Да и сам я чувствовал уже потребность пройтись, ведь невозможно просидеть в маленькой комнатке подряд сорок восемь часов.

На кронштадтских улицах было тихо. Я, довольный тем, что выбрался из четырех стен, бесцельно шел, и ни о чем не думал. Мне хотелось просто так ходить, дышать морским воздухом, никуда не спешить, ни о чем не беспокоиться.

Вскоре мое внимание привлек негромкий звон. Я остановился и оглянулся, пытаясь понять, что это за странный звук. Постепенно он становился громче и сильней. Звон раздавался от железных кандалов каторжников, появившихся на улице, по которой я гулял. Их было человек сорок, может быть немного больше. Они шли в сопровождении нескольких караульных солдат.

Навстречу каторжникам вышло несколько женщин. В руках они держали котомки с едой. Женщины передали осужденным преступникам котомки, в которых была, видимо, еда, после чего отошли в строну. Солдаты, несшие охрану, не мешали им. Видимо, это было обычным явлением. Русские женщины не только красивые, но и милосердные. Они поделятся с нуждающимся человеком последним куском хлеба. Главное, не заставлять их ревновать.

Я с любопытством смотрел на шедших мимо меня каторжников. Одеты они были в чистую робу. Каждого из них заковали в кандалы. Передо мной проходили преступники, осужденные пожизненно за тяжкие преступления на каторжные работы. Других каторжников в Кронштадте не содержали. Как я потом узнал, работали они в военной гавани.

Мне грустно было их видеть. Я сожалел об их тяжелом положении, но при этом радовался, понимая, что наше общество ограждено от них. Будь приговор не таким суровым, большинство из них, отбыв наказание и выйдя на свободу, опять бы совершили новое злодеяние.

Я всматривался в их лица, пытаясь рассмотреть в них что-то общее, то, что характерно только для преступников, — черты лица, взгляд глаз или что другое, — но видел только там отметки палача. Некоторые из каторжников с любопытством поглядывали в мою сторону: они, наверное, не понимали, почему хорошо одетый господин их разглядывает. Действительно, это было скорбное и жалкое зрелище, и я уже хотел идти своим путем, как вдруг лицо одного из преступников показалось мне знакомым. Это лицо мелькнуло, так что я не успел его рассмотреть. Тем не менее, мне показалось, что я уже раньше где-то его видел.

Остановившись, я принялся внимательней всматриваться в толпу каторжан, пытаясь найти того, чье лицо мне показалось знакомым. Однако, колонна прошла мимо меня, и начала удаляться к гавани. Идти за ней я не стал, не желая привлекать к себе лишнее внимание.

«Вот дела, — думал я, возвращаясь в Гостиный двор, — или мне уже начинает мерещиться чертовщина всякая, или среди тех каторжников есть мой знакомый. Нет, не может быть. Просто показалось, вот и всё. Мало ли похожих лиц встречается. Да и бороды у всех каторжников, попробуй рассмотри их».

Вернувшись в Гостиный дом, о каторжниках я не забыл. Весь оставшийся день я безуспешно пытался вспомнить, на кого похож человек в колонне преступников. Только вечером, после ужина, когда я открыл окно, набил турецким табаком пеньковую трубку и закурил, меня наконец-то озарило. Этот каторжник был очень похож на одного моего старого знакомого, Сергея Вдовина, поручика 1-го эскадрона Уланского Его Императорского Высочества Цесаревича и Великого Князя Константина Павловича полка.

***

Со Вдовиным я не был близко знаком. Все знали, что он отличный офицер, отчаянный храбрец, дуэлянт и человек чести. Мы несколько раз встречались на пирушках, участвовали в битве под Фридландом, а однажды я даже дрался с ним на дуэли. Уж не помню, что стало причиной нашей ссоры, но, разогретые пуншем, мы решили тут же сразиться на саблях. Вдовин оказался весьма искусным фехтовальщиком. После того, как мы нанесли друг другу небольшие раны, дуэль закончилась. Никто из нас не остался в обиде друг на друга.

Да, друзьями мы с Вдовиным не были. Обычные знакомые. Но почему он на каторге!? Да он ли это вообще? Просто невозможно представить, что такой офицер как он может оказаться на вечной каторге. А если это действительно он?

Я решил завтра же утром опять выйти к улице, по которой водят на работу в военную гавань каторжников, чтобы проверить свою память. Мне, конечно, следовало заняться собственными делами, но я не мог сосредоточиться, так меня интересовало, почему здесь на каторге оказался Вдовин.

Утром следующего дня я прогуливался по улице и с нетерпением ожидал, когда же раздастся кандальный звон. Наконец приглушенное позвякивание цепей оповестило меня о приближении колонны преступников. Отступив немного от дороги в сторону, я остановился. Тут же из-за поворота вышли сначала два караульных солдата, а затем и каторжники.

Я всматривался в лицо каждого проходившего мимо меня человека.

«Нет, не он. Не он, — думал я, переводя взгляд с одного каторжника на другого. — О Боже, какая мерзкая рожа», — я чуть не отшатнулся назад, увидев особо свирепое и жестокое лицо одного из преступников.

Колонна уже почти полностью прошла мимо меня, и я с облегчением подумал, что все-таки ошибся. И тут я увидел того каторжника, лицо которого показалось мне знакомым. Это был Сергй Вдовин, без сомнения. Несмотря на бороду, длинные волосы и отметку палача я узнал его. Он шел в предпоследнем ряду, смотрел прямо мне в глаза и, не поверите, улыбался.

— Вдовин?! — воскликнул я, делая шаг к колонне.

Все каторжники и охранявшие их солдаты тут же обратили на меня свои взгляды. Поручик лейб-улан, вернее, бывший поручик, прошел мимо меня, ничего не сказав. Зато его взгляд, его улыбка сказали многое. Да, без сомнения, это он. Но как он здесь оказался!? Почему?

Между тем, колонна каторжников прошла мимо меня. Пойти за ними? Догнать? А что потом? Мне хотелось узнать каким образом Вдовин, этот храбрый офицер одного из лучших российских конных полков, оказался на каторге в Кронштадте. Я даже на некоторое время забыл о своих неприятностях, об убийстве Староселского и итальянского живописца Бернарди. Поэтому на следующий день с самого раннего утра я направился к каторжному двору.

***

Мне удалось узнать, что начальство каторжного двора иногда дает каторжан местным жителям для выполнения какой-либо тяжелой работы. Естественно, за эту услугу следовало заплатить комиссару или дежурному офицеру.

Мое появление если и удивило дежурного офицера каторжного двора в чине капитана, то не сильно. Когда же я сказал, что мне нужен каторжанин, чтобы перенести тяжелые ящики, капитан стал любезным, справедливо рассчитывая на получение с меня денежной компенсации.

Сказав, что мне рекомендовали взять Вдовина, я протянул дежурному офицеру несколько ассигнаций.

— Вдовин так Вдовин, какая разница. Все они доходяги, — безразлично проговорил офицер, пряча в стол полученные от меня деньги. Затем он встал, выглянул из двери в коридор и приказал привести к воротам Вдовина.

Я пообещал вечером доставить взятого мной каторжанина обратно, на что в ответ услышал только какое-то невнятное бурчание. Получив с меня деньги, дежурный офицер считал дело исчерпанным. Я вышел из канцелярии, и стал прохаживаться у ворот.

Минут через десять появился каторжанин. Это был Сергей Вдовин. Кандалы с него не сняли: такое условие соблюдалось со всеми преступниками, выпускаемых из каторжного двора.

— Пойдем, — сказал я, и зашагал к берегу Финского залива.

Естественно, переносить ящики мне было не нужно, а где ещё можно спокойно поговорить с закованным в кандалы каторжником, как не вдали от людей на морском побережье? Не вести же его, в самом деле, в трактир или в Гостиный двор.

Отойдя на достаточное расстояние от каторжного двора, я остановился и убедился, что вокруг никого нет. Потом шагнул навстречу бывшему поручику, протянул ему руку для пожатия.

— Ну здравствуй, Вдовин.

Он поколебался немного, но всё же пожал мою руку. Рукопожатие его было сильным и уверенным.

— Здравствуйте, ротмистр. Не думал, что Вы меня узнаете.

— Узнать-то узнал, да не сразу. Подумал, когда тебя увидел, что обознался. Как ты здесь оказался? Что натворил?

Вдовин невесело усмехнулся. Лицо его стало таким, каким я его видел года три тому назад. Нелегкие испытания быстро заставляют стареть человека. Он не отвечал, а я его не торопил. Молчание затягивалось, поэтому я предложил:

— Давай лучше сначала поедим. Ты не против? Вот за теми соснами на берегу, кажется, есть прекрасное место. Пойдем.

Я подхватил корзину с едой, взятой в Гостином дворе, которая, признаюсь, весила очень прилично, и направился к небольшой сосновой роще, вплотную подходившей к берегу Финского залива. За моей спиной приглушенно звенели кандалы бывшего уланского поручика.

***

Место у сосновой рощи очень подходило для уединенного пикника. Поблизости не было не то что никаких строений, но даже и никаких следов присутствия человека. Мы оказались с Вдовиным наедине и могли говорить вполне откровенно.

Достав из корзины мыло и прихватив полотенце, прикрывавшее еду, я направился к воде.

— Давай руки помоем, — предложил я Вдовину, который сразу после этого присоединился ко мне.

Вскоре мы вдвоем уже сидели на песке перед разложенной на большом полотенце едой. Бывший поручик голодными глазами смотрел на угощение.

— Что ты сидишь как истукан. Давай ешь.

Повторять не потребовалось. Каторжник набросился на еду, как будто бы месяц голодал. Справедливости ради следует отметить, что и я не сильно отставал от него. Морской воздух и аромат, исходящий от сосен, сделали свое дело: во мне проснулся аппетит. Для того, чтобы наестся, мне хватило не больше пяти минут и двух телячьих котлет с куском печеночного пирога. Я отсел немного подальше от импровизированного «стола», забил табаком трубку, закурил, посматривая иногда на Вдовина, который продолжал уничтожать еду с невероятной быстротой и в огромных количествах.

Ароматный дым табака привлек его внимание. Он втянул в себя воздух, довольно улыбнулся, и принялся с удвоенной энергией поедать жареного цыпленка. Его аппетиту мог позавидовать даже сказочный людоед. Но что ещё ожидать от каторжника, рацион которого состоит всё время из одних только пустых щей да редкой каши?

Прошло, наверное, не менее полчаса, прежде чем Вдовин утолил голод. Он обтер руки о полотенце, вынул из корзины бутылку венгерского вина, откупорил её и сделал несколько глотков прямо из горлышка. Возможно, если б я догадался захватить с собой рюмки, то мой старый знакомый показал бы больше воспитания. Однако, рюмки остались в гостином дворе.

— Превосходный завтрак, — подытожил каторжник, откидываясь спиной на песок. — Кстати, а лишняя трубочка у тебя не найдется?

— Найдется, посмотри в корзине.

Несколько минут мы лежали, не говоря ни слова. Мне лично не хотелось разговаривать. Я курил трубку и смотрел на медленно пролетающие надо мной облака, угадывая на что они похожи. В детстве, наверное, каждый из нас замечал, что облака напоминают своей формой то ветвистое дерево, то лошадь, то какого-нибудь сказочного персонажа. Да мало ли на что похожи облака в детстве.

Вдовин тоже молчал. Потом, докурив трубку, он выпил ещё вина, и сказал:

— Даже не знаю, как тебя благодарить, дружище. Не поверишь, но я уже восемь месяцев так вкусно и сытно не ел. Это лучший день в моей жизни за последнее время.

Что я мог ему ответить, каторжнику, осужденному провести всю свою дальнейшую жизнь на тяжелых работах и за высоким забором? Рассказать ему о своих неприятностях? О том, что меня за последние две недели несколько раз пытались убить? Допустим, я догадываюсь, за что меня хотели убить. Но мое положение не идет ни в какое сравнение с положением, в котором оказался Вдовин. Поэтому я молчал и курил.

Когда табак в моей трубке догорел, я почистил её тонким ершиком, завернул в тряпку и уложил в корзину. Вдовин же забил свою трубку новой порцией табака.

***

— Ты хотел знать, как я сюда попал, — через некоторое время произнес он. — Изволь. Я участвовал в Финской кампании, воевал в Финляндии против шведов. Совершил кое-какой проступок. Меня разжаловали в рядовые, судили и приговорили к пожизненным каторжным работам, а потом отправили сюда в Кронштадт. Здесь я нахожусь уже почти восемь месяцев. И буду находиться, видимо, до конца моей жизни.

— Но за что? Как это случилось?

Вдовин пожал плечами.

— Очень просто, mon cher. В прошлом году наш полк участвовал в войне против шведов, которая до сих пор никак не закончится, как ты знаешь. Однажды мне приказали занять небольшую финскую деревню, но я отказался его выполнять, пока мой эскадрон, который мне поручили в отсутствие нашего ротмистра, не обеспечат хорошей одеждой и едой. Вот за это меня и разжаловали в рядовые, а потом судили. Теперь я здесь на этом острове.

Рассказ бывшего поручика ошеломил меня. Во время службы в гусарах бывало, конечно, всякое, но что бы не выполнить приказ начальства — это чрезвычайный случай. На мой взгляд, такое невозможно можно оправдать.

— Но как ты мог…

— Не выполнить приказ? — закончил вместо меня Вдовин. — Очень просто. Попробуй повоюй, когда интенданты разворовывают одежду и питание, которые положены, прошу заметить, законно положены твоему эскадрону. Ты знаешь, что за три месяца одежда солдат в финских лесах просто сгнивает. Попробуй походить в гнилье на морозе. Да мне страшно было смотреть на своих улан, такие они стали худыми и оборванными! А интенданты?! Это же настоящие воры! Сколько я говорил и писал полковому командиру — всё впустую! Неделями, понимаешь, неделями нам выдавали одни сухари. Знаешь, чем мы питались последние два месяца? Тем, что тамошние крестьяне в лесах прятали. О, мои уланы научились находить спрятанные в ямах ячмень и рожь. Варили каши, правда соли вообще не было, но если есть хочется, то и пресную пищу съешь. Да что там люди, лошади голодали! А эти штабные сволочи десятки отговорок находили. Только и слышал от них, что «терпите, господа, терпите, это же война, а вы русские воины».

Вдовин говорил запальчиво, зло, в его душе до сих пор кипело негодование на армейских бюрократов.

— Видит Бог, я и мои уланы терпели долго это безобразие, — продолжил он после короткой паузы. — И воевали при этом хорошо. Ты же знаешь, я не привык прятаться в бою за спинами других. Но всякому терпению приходит конец. Приезжает однажды ко мне в эскадрон ординарец нашего полкового командира, и говорит, приказано вам, мол, выдвинуться к деревне такой-то и занять её. Я спрашиваю, когда одежду по сезону доставят, когда фураж и еду подвезут, когда соль и табак будет? Ординарец пожимает плечами и безразлично отвечает, что, мол, этого он не знает. Я сказал, что сначала пусть полковое начальство накормит моих солдат и лошадей, а потом уж посылает их хоть в атаку, хоть на парад, мне всё равно.

— А потом что?

— Потом для меня арест, суд, каторга. Эскадрону дали нового командира, привезли хорошее новое обмундирование, еду, фураж, и направили опять в бой.

Поступок Вдовина мне было трудно понять. Возможно, из-за того, что я не был в таком положении, как он. Нашему полку приходилось бывать в разных ситуациях. Часто случалось, что и еды не хватало, да и одежда в походах изнашивается быстро. Но вышестоящие командиры всегда старались при первой возможности исправить в лучшую сторону ситуацию. Несчастному Вдовину «повезло» повстречаться с нечестными на руку интендантами.

Печальная у него судьба, слов нет. Но как ему помочь? Чем? Ему теперь может помочь только чудо.

Видимо, отгадав мои мысли, он грустно сказал.

— Ничего не поделаешь, mon cher. Значит, судьба у меня такая.

— Жалеешь, что так случилось?

— Нет, не жалею, — ответил он без промедления. Наверное, он сам себе уже много раз задавал этот вопрос. — Пойми, не мог я видеть своих солдат и лошадей голодными, а интендантов этих всех — сытыми. Случилось то, что случилось. Может теперь лучше о солдатах начнут заботиться.

Мы замолчали. Приятно было слышать негромкий морской прибой и крик чаек в небе. В Москве от всего этого отвыкаешь. Несмотря на грустную историю Вдовина, я чувствовал как ко мне возвращаются силы и уверенность в том, что смогу разобраться в загадочной смерти Старосельского.

Потом бывший поручик спросил меня, зачем я приехал в Кронштадт. Мне понадобился целый час, чтобы рассказать ему всё то, что произошло со мной за последние две недели. Я начал с самого начала, т.е. с появления в моей московской квартирке Елены Павловны Старосельской, фрейлины Великой княгини.

Вдовин с интересом слушал, время от времени прикладываясь к бутылке с венгерским вином. Когда я дошел до итальянца Бернарди, он неожиданно заявил:

— Мне ведь знаком Бернарди! Известный в Петербурге кутила и любитель оргий. Ни одной актрисы не пропускал. Да неужели ты с ним не был знаком?

— Нет, только недавно узнал о его существовании.

— Так тебе повезло, братец. Ты ничего не потерял от этого. Отменный негодяй, скажу тебе.

— Из-за того, что он кутила? Так кто не любит шумных дружеских кампаний.

— Разные ходили о нем слухи, разные. Говорили, что за ним водились чуть ли не все библейские грехи. И уж поверь мне, желающих поквитаться с ним было немало. Полно, братец, о чьей смерти не нужно печалиться, так это о его.

Вдовин рассказал мне интересные сведения про Бернарди. Я по-новому взглянул на его личность. И хотя, как оказалось, было много желающих убить итальянца, я все-таки не сомневался, что его смерть связана каким-то образом с гибелью Старосельского.

День подходил к концу. Все съестные припасы, что находилось в корзине, мы съели, а вино — выпили. Причем большей частью заслуга в этом принадлежала бывшему уланскому поручику, а не мне. Так как он был закован в кандалы, то мы весь день оставались на морском берегу возле рощи. В кандалах много не походишь. Меня это вполне устраивало, моего спутника — тоже.

— Чем тебе помочь, Сергей?

Вдовин покачал отрицательно головой.

— Ничем. Мне ты помочь не можешь. Впрочем, отсыпь, пожалуйста, табак, а то без него, сам понимаешь, бывает очень плохо.

Я дал ему кисет с табаком, а также вручил несколько бумажных ассигнаций.

— Тут немного денег. Спрячь, может быть пригодятся.

Он поблагодарил меня и спрятал ассигнации куда-то под робу. Пора было возвращаться.

Попрощались мы с ним задолго до появления в пределах нашей видимости каторжного двора. Мне было его, конечно, жалко, но что я мог поделать? Увы, каждый, как говорится, сам несет свой крест. Однако, несколько облегчить его судьбу все-таки было в моей власти. Поэтому, как только Вдовин скрылся за воротами каторжного двора, я прошел в канцелярию и побеседовал с комиссаром, заведовавшим делами этого учреждения. Результатом нашего разговора стало то, что некая денежная сумма из моего кошелька переместилась в карман комиссара. Взамен он пообещал освободить Вдовина от кандалов в пределах каторжного двора.

— А на работу в город все-таки кандалы-с обязательны. Таковы правила, понимаете ли, сударь, — чиновник развел руками.

— Думаю, довольно и того, что с Вдовина снимут кандалы хотя бы во внутри каторжного двора. До свиданья, милостивый государь. — Попрощавшись с комиссаром, я направился в Гостиный двор.

Я решил завтра же утром ехать в Петербург, чтобы продолжить расследование, порученное мне фрейлиной Великой княгини.

Глава 16

Все тот же двадцатичетырехвесельный катер, на котором я прибыл в Кронштадт, доставил меня обратно в Петербург. Команда гребцов потрудилась на славу — дорога назад заняла даже меньше времени, чем ушло на первое мое морское путешествие. Возможно, этому способствовало то, что наш катер шел в фордевинд, т.е. попутным ветром.

Голову мою украшала широкополая шляпа-боливарка, а лицо скрывала короткая бородка. Естественно, приклеенная. Мне пришлось прибегнуть к маскировке, чтобы не дай Бог меня не опознали. Театральным реквизитом и гримом я обзавелся заранее у Шнитке.

Я, никем неузнанный, благополучно добрался до Немецкого трактира и, оглянувшись по сторонам, зашел в благоухающее вкусными ароматами помещение. Первым кого я увидел, был сам Дитер Шнитке, который стоял за трактирной стойкой и что-то говорил официанту. Он скользнул по мне взглядом. Моя маскировка его не обманула: он сразу же меня узнал.

Я подошел к трактирной стойке и негромко поздоровался с хозяином. Он сказал, что рад меня видеть, а потом сообщил, что мой слуга Кондрат живет в пятой комнате. Посетителей в Немецком трактире в этот обеденный час было предостаточно, поэтому я сразу же направился на второй этаж.

— Что вам нужно? — подскочил со стула Кондрат, когда я вошел в комнату. В первый момент он меня не узнал. Только когда я снял шляпу, он воскликнул:

— Владимир Сергеевич! Наконец-то! Слава Богу, целы-здоровы!

Мы обнялись с ним как хорошие приятели, а не как хозяин и слуга. Да в принципе мы с ним и были хорошими приятелями. Потом я снял с себя сюртук и присел на стул.

— Ну как ты тут без меня поживаешь, братец? Какие новости? Рассказывай давай, а то я в Кронштадте совсем одичал, как будто в ссылке побывал.

Новостей оказалось много, и все по большей части плохие. Полиции стала известна фамилия человека, убежавшего с места убийства итальянского живописца Джорджио Бернарди, и теперь Версентьева, то есть меня, разыскивали по подозрении в совершении тяжкого преступления. Каким образом «всплыла» моя фамилия — Кондрат, конечно, не знал. В газеты мое имя ещё не попало. Впрочем, газеты почти не обратили внимание на смерть Бернарди, так как хватало других более важных событий, среди которых больше всего обсуждали российско-шведские переговоры о заключении мира.

— Господин Белевцов вам письмо передал, Владимир Сергеевич, — слуга протянул мне запечатанный конверт.

Я вынул из конверта листок, и прочел:

«Господин Версентьев!

Не знаю, получите ли Вы это письмо или нет, но я его решил все-таки написать с надеждой, что оно попадет к вам. Позвольте выразить недоумение вашими поступками. Если правда, что говорят о смерти Бернарди, то мне непонятно зачем Вы это сделали. Больше ни я, ни Елена Павловна Старосельская не хотим иметь с Вами ничего общего. Елена на днях приедет в Петербург, так как я её вызвал в связи с последними событиями. Пожалуйста, не впутывайте её больше в свои грязные дела. Это единственное, что Вы можете сделать для нее.

За сим разрешите с Вами попрощаться. Александр Белевцов».

Я медленно перечел письмо и задумался. Ну что ж, этого и следовало ожидать. Кто станет защищать того, кого подозревают в убийстве? Но меня больше взволновало сообщение о том, что скоро в Петербург приедет Елена Старосельская. Её мне очень хотелось увидеть, услышать её голос, почувствовать аромат её духов.

— А Вам, Владимир Сергеевич, есть ещё одно письмо, — прервал мои мысли Кондрат.

— От кого?

— От господина Иноземцева. Он меня повстречал в доме господина Белевцова, и велел Вам передать вот это письмо.

Я тут же вскрыл конверт. Секретарь Сперанского писал, что не верит в мою виновность в убийстве Бернарди и просил при первой же возможности повидать его. Что ж, я решил воспользоваться его приглашением, и после обеда направился на Большой проспект Петербургской стороны.

***

Иноземцев жил в большом двухэтажном деревянном доме, который, достался ему в наследство от преждевременно умерших родителей. В то время частные лица не имели право строить на Петербургской стороне каменные дома. В противном случае Иноземцев, имевший большое состояние, конечно, возвел бы себе другое жилье. Переезжать же он не хотел. Поэтому он после возвращения из-за границы постоянно жил в доме своих родителей.

Встретил меня Иноземцев в прекрасном черном фраке. Он собирался ехать во французский театр, но тут внезапно, нарушая его планы, появился я. Тем не менее, встретил меня он любезно.

— А, господин Версентьев! Рад Вас видеть! Не думал, что Вы навестите меня так скоро, — он протянул мне руку, мы обменялись рукопожатием.

— Я, видимо, не вовремя пришел?

— Не беспокойтесь, сударь, не беспокойтесь. Это я в силу привычки всегда собираюсь заранее. Время для беседы с Вами у меня найдется. Ведь Вы хотели о чем-то поговорить со мной? Присаживайтесь вот сюда, прошу вас.

Мы сели в стоящие в углу гостиной, отделанной на современный манер, мягкие стулья.

— Может быть, хотите рюмочку вина? У меня есть прекрасное португальское вино. Очень рекомендую.

Я отказался, и начал рассказывать Иноземцеву, что меня по какой-то глупой случайности подозревают в убийстве итальянца Бернарди. Того самого, которого я искал, расследуя причины самоубийства действительного статского советника Старосельского.

— Знаю, знаю, Владимир Сергеевич, — перебил он меня. — Белевцов мне об этом уже сообщил. Ужасная история. Я, конечно, не верю, что вы это сделали.

— А вот Белевцов верит. Он мне об этом написал.

— О, не обращайте внимание, — улыбнулся мой собеседник, — Александр склонен делать поспешные выводы. Уверен, он скоро остынет и поймет, что был не прав.

Следуя какому-то внутреннему порыву, я спросил:

— Вы знаете, что скоро в Петербург приедет Елена Павловна Старосельская? Как вы к ней относитесь? Она вам нравится?

— Да, знаю, — кивнул головой Иноземцев. — Она уже приехала. Сегодня утром.

Эта новость меня удивила. Не ожидал, что фрейлина Великой княгини так быстро приедет в Петербург.

Задумавшись на некоторое время, Иноземцев добавил:

— Да, мне нравится Елена Павловна. Она красивая девушка. Вы, верно, и сами это заметили.

— А Вы давно знакомы со Старосельской и с Белевцовым?

— С Александром я познакомился почти сразу же после возвращения из-за границы. У нас, видите ли, много общего. Мы принадлежим к одному обществу, учились за границей, придерживаемся одних и тех же политических взглядов и вообще одинаково смотрим на жизнь. Он меня потом представил своей невесте и её отцу.

— Расскажите мне о Старосельском и его дочери. Ведь вы наблюдательный человек, а мне будет полезна любая информация.

— Извольте, только я не был близко с ними знаком. Это вам Белевцова следует расспросить. Старосельские — обычная состоятельная дворянская семья. Елена Павловна училась в Смольном институте благородных девиц. Жили они дружно. По большей части. Правда, иногда они ссорились между собой. Да ведь в какой семье не бывает такого? Я, например, несколько раз на день с родителями своими ссорился, когда они были живы. Сами понимаете, дети все такие.

— А из-за чего ссорились Павел Николаевич и его дочь?

— Точно не знаю, но, кажется, из-за денег. Видите ли, Александр мне рассказывал, что Елена просила у своего папеньки больше денег, чем он ей выдавал. Ей хотелось одеться лучше, шить платья во французском ателье. Да и вообще, как только её взяли ко двору принца Ольденбургского, она стала много тратить денег. Это, конечно же, не нравилось её отцу.

— То есть они ссорились как раз перед самоубийством Павла Николаевича?

— Да, получается так. Но вы не думайте, это не могло стать причиной самоубийства Павла Николаевича. Если б каждый отец, чья дочь настаивает на увеличении денежного содержания, совершал самоубийство, то никто тогда и не женился бы.

До сих пор я считал, что между Еленой и её отцом не существовало серьезных конфликтов. Теперь же получалось, что выпускнице Смольного института требовалось больше денег, а Павел Николаевич не хотел увеличивать размер её содержания. Это значит, что на самом-то деле у Елены имелась причина желать смерти своему отцу.

«Не может быть, чтобы Елена была виновной в убийстве, — подумал я. — Так можно заподозрить любого. Это просто немыслимо. Зачем же её в таком случае приглашать меня? Может быть, она была уверена, что из-за своей некомпетентности я ни вы чем не разберусь? Но зачем же ей вообще тогда всё это нужно? Нет, что-то в этом не сходится».

Но сколько бы я не убеждал себя, что фрейлина Великой княгини не виновата в смерти своего отца, сомнение в этом у меня все-таки оставалось. Разве мало примеров, когда женщины совершают преступления? Конечно, их преступления не такие, как у мужчин. Тем не менее, и среди них найдется немало тех, кто ради больших денег решится даже на самый ужасный поступок. Следует ли включить в число подозреваемых и Елену Павловну?

Скоро секретарь Сперанского сказал ещё одну фразу, которая буквально ошеломила меня.

— Даже если б Павел Николаевич и захотел дать Елене большее содержание, он просто не мог это сделать. Видите ли, надеюсь, то, что я вам сейчас скажу, останется только между нами. Мне не хочется, чтобы вы распространялись об этом…

— Не беспокойтесь об этом сударь, обещаю. Внимательно Вас слушаю.

— Видите ли, несколько месяцев назад Александр Белевцов находился в трудном финансовом положении. Он попросил в долг у Павла Николаевича Старосельского довольно крупную сумму, и получил её. А тут ещё и Елена начала просить дополнительное содержание. Это было так не вовремя, что Старосельский просто не мог удовлетворить её просьбу.

— Сколько Белевцов взял денег у Старосельского?

Иноземцев молчал. Видимо, говорить об этом ему не очень хотелось. Наконец он не выдержал:

— Двадцать тысяч рублей ассигнациями.

— Двадцать тысяч? — недоверчиво переспросил я.

Это была очень большая сумма. Зачем она понадобилась Белевцову? Ведь у него самого есть большое состояние. Стоп. А почему я уверен, что жених Елены состоятельный человек? Со слов самой Елены? Из-за того образа жизни, который он ведет? Но ведь это может быть только внешнее, показное.

Сегодня был день настоящих открытий. И он пока не закончился.

— А вам известно, сударь, вернул ли Белевцов этот долг?

Я ожидал, что Иноземцев прямо ответит на мой вопрос, как он всегда делал раньше, но на этот раз он опустил глаза куда-то в пол и пробормотал:

— Это мне не известно. Кажется, да, вернул незадолго до смерти Павла Николаевича. Спросите лучше самого Александра.

Я встал и, прощаясь, поклонился Иноземцеву, не забыв поблагодарить его за интересные сведенья. Следовало поговорить с Белевцовым и с Еленой Старосельской.

То, что я узнал от Иноземцева, казалось мне очень важным. Разве большинство преступлений не совершаются ради денег? Конечно, есть и другие причины — любовь, ревность, ненависть и так далее, но деньги всегда будут лидировать в этом печальном списке.

Глава 17

Когда я вышел от Иноземцева, часы показывали начало восьмого вечера. Секретарь Сперанского сообщил мне, что сегодня вечером Белевцов и его невеста должны быть во Французском театре. Неподходящее место для серьезного разговора. Да и побеседовать с каждым из них следовало по отдельности, если я рассчитываю добыть хотя бы часть правды. Конечно, они могли уже договориться между собой о том, что говорить, а о чем умолчать. О финансовых проблемах они, конечно, говорить не хотят. Может быть, эта влюбленная парочка ещё что-то скрывают?

В общем, пришлось мне идти ночевать в Немецкий трактир.

В девять утра следующего дня я вышел на улицу и подозвал экипаж. Велев везти себя на Большую Литейную к дому купца Баскова, я откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза. Хотелось спать, ведь сон забрал меня только под утро, когда начало светать. Уснуть мешали мысли, которые одна за другой мелькали в моей усталой голове, а также отдельные слова и фразы, услышанные от людей, повстречавшихся на моем пути с тех пор, как я взялся за поручение Елены Старосельской.

Александр Белевцов встретил меня не очень приветливо. Взгляд у него был каким-то бегающим, ускользающим. Он старался не смотреть на меня. Мой визит его не обрадовал.

— Присаживайтесь, сударь, — указал он на один из стульев, расставленных вокруг небольшого круглого стола.

— Благодарю.

— Зачем Вы пришли? Разве Вам не передали мое письмо? Я просил, чтобы Вы ни меня, ни Елену Павловну больше не беспокоили. Вы же продолжаете совать нос в чужие дела.

— Давайте поговорим откровенно… — предложил я.

— О чем? Ума не приложу, о чем мы можем с вами разговаривать. Тем более откровенно. Ничего нового я сказать не могу.

Я насмешливо посмотрел на него. Как могла такая очаровательная девушка, как Елена Старосельская остановить свой выбор на этом человеке? Этого мне никогда не понять. Душа женщины, конечно, — потемки, но не до такой же степени. За двадцать восемь лет своей жизни я успел убедиться, что одна и та же женщина может быть то умной, то, так сказать, приземленной; то смешливой, то серьезной; то грустной, то веселой; то вспыльчивой, то доброй, то злой. В общем, в женском характере сам черт не разберется. Если, конечно, ему зачем-то понадобиться сделать такую безрассудную попытку.

— Думаю, что можете, — сказал я. — Расскажите, например, зачем вам понадобилось брать в долг у Павла Николаевича Староселського двадцать тысяч рублей.

Белевцов на мое удивление не стал отрицать, что он брал деньги у действительного статского советника.

— Понятно. Вам, наверное, Иноземцев рассказал или Елена. Хотя Елена вряд ли. Скорее всего, Иноземцев проболтался, — проговорил он. — Да, я брал у него в долг. Зачем — это не ваше дело, сударь.

— Вы вернули Старосельскому деньги?

— Конечно вернул! — хозяин дома поднялся со стула и быстро заходил по комнате. — Я отдал деньги примерно за месяц до его гибели.

— Зачем вам вдруг понадобилась такая сумма? Двадцать тысяч рублей — большие деньги. Вы же говорили, что не нуждаетесь в деньгах, что родители оставили вам достаточное состояние. Вы разорены?

— Нет, сударь! Я не разорен. Не разорен! — Белевцов остановился в трех шагах от меня. Его лицо покраснело, наверное, от злости и от стыда, что ему приходится с посторонним человеком обсуждать свои финансовые дела.

— Тогда, пожалуйста, объясните, зачем вам понадобились двадцать тысяч? Вы знаете, что смерть Павла Николаевича выглядит очень подозрительно. Есть веские основания полагать, что его убили. Любая деталь может помочь найти убийцу. Поэтому я прошу, сударь, ответить на мой вопрос.

Хозяин квартиры постоял ещё немного передо мной, а потом вновь присел на стул. Когда он заговорил, голос его был тихим, усталым.

— Ну хорошо. Я скажу. Дело в том, что я через петербургскую Биржу вложил деньги в покупку в Англии большой партии индийского чая, хотя, сами понимаете, наш государь сейчас не поощряет, если говорить мягко, торговлю с английскими купцами из-за Континентальной блокады. Но корабль с чаем так и не прибыл в Петербург. Мне сказали, что на него напали французские каперы. В общем, мне нужно было быстро получить двадцать тысяч. Я обратился за помощью к Старосельскому. Вскоре после этого я поправил свои дела и смог ему вернуть долг. Вот и всё.

Континентальная блокада. После подписания в Тильзите в июле 1807 года мирного трактата между Францией и Россией, было создано герцогство Варшавское. Согласно этому договору, Пруссия потеряла все земли к западу от реки Эльба. Франция должна была повлиять на заключение мира между Россией и Турцией. В свою очередь, Россия присоединялась к Континентальной блокаде Англии, которую организовал Наполеон.

В российском обществе неоднозначно приняли вступление в Континентальную блокаду. С одной стороны, многие считали, что именно официальный отказ от торговых отношений с Англией привел к экономическому кризису, наблюдаемому и сейчас, в августе 1809 года, к росту цен на импортные товары. С другой стороны, английские купцы начали завозить свои товары в нашу страну, да и во многие другие страны, участвующие в Континентальной блокаде, контрабандным путем. Мне доводилось слышать мнение одного сведущего человека, что хотя в 1808 году общий оборот внешней торговли России упал почти в два раза, но сальдо от внешней торговли все-таки было положительным.

Как бы там ни было, но если император Александр I считает, что Россия должна участвовать в Континентальной блокаде Англии, так тому и быть. Как говаривали древние то ли греки, то ли римляне, нет ничего вечного в этом мире. Не может длиться вечно и блокада Туманного Альбиона.

Белевцов стал одним из тех предприимчивых людей, которые потеряли значительные денежные суммы, решившись на рискованные контрабандные операции с английскими товарами. Как часто бывает в таких случаях, судно, везшее английскую контрабанду, атаковали французские каперы, и теперь они уже, наверное, давно продали его груз в Марселе. Уж не знаю, зачем ему было пускаться в столь рискованное предприятие, не имея опыта в подобных торговых операциях. Наверное, он поддался соблазну быстро и без особых усилий заработать большие деньги.

Но потеря двадцати тысяч рублей — это только половина беды Белевцова. Представляю, что станет с его репутацией, если в обществе узнают, что он пустился в торговые операции как какой-нибудь купец. Он, наверное, согласен потерять и тридцать тысяч, только бы никто не узнал о его торговых делах.

— А чем вы можете доказать, что вернули долг Старосельскому? — спросил я, хотя это было уже на грани бесцеремонности.

Белевцов мгновенно покраснел, поднялся быстро со стула, и хотел мне сказать, видимо, что-то резкое, но передумал. Он посмотрел на меня так, как будто я его кровный враг.

— Я получил расписку от Павла Николаевича. Извольте подождать минуту. Сейчас я её принесу.

Вскоре он вернулся и подал мне сложенный пополам листок бумаги. Я раскрыл его. Это была действительно расписка Павла Николаевича Старосельского, в которой он писал, что Белевцов вернул ему взятые ранее в долг 20 тыс. рублей. Во всяком случае, почерк был очень похож на почерк Старосельского. Белевцов, видимо, говорил правду: он действительно вернул деньги. Однако, это не значит, что он не мог убить действительно статского советника.

Возможно, у него имелась ещё какая-нибудь на то причина, о которой пока мне не известно. В любом случае, следовало тщательно сравнить почерк этой расписки с почерком писем Староселького, которые дала мне его дочь.

— Ну что, Вы довольны? — обратился ко мне хозяин квартиры. — Теперь Вы оставите меня и Елену в покое?

Отвечать ему я не стал, но у меня имелось к нему ещё несколько вопросов.

— А Елена знала, что Вы брали в долг у её отца?

— Потом узнала, — угрюмо сказал Белевцов. — От отца. Он ей как-то проговорился об этом. Мы с ней из-за этого даже поссорились. Но когда я пообещал больше не ввязываться в подобные торговые аферы, она меня простила. Сами понимаете, ей, фрейлине Великой княгини, приходится строго относиться к своей собственной репутации и к репутации своих родственников, в том числе и к моей, ведь я её жених.

Красивое лицо Белевцова опять покрылось красными пятнами, а на его лбу выступили капельки пота. Разговор со мной оказался для него слишком неприятным. Он в этот момент напомнил мне меня самого, каким я был два года назад, когда попал в похожую историю. Правда, я не был замешан в делах с купцами, а проиграл в карты намного больше денег, чем мог выплатить, но по большому счету разница-то небольшая.

— Господин Версентьев, надеюсь, всё, что я вам сейчас рассказал, останется исключительно между нами. Если о моих делах с купцами станет известно в обществе, то это навредит не только мне, но и Елене. Понимаете?

Александр Белевцов в свои двадцать пять лет получил отличное образование за границей, имел приличное состояние, а через несколько месяцев женится на Елене Старосельской, фрейлине Великой княгини, получит хорошую должность в каком-нибудь министерстве, и будет как страшную ошибку вспоминать рискованную операцию с контрабандным английским чаем. Ну что ж, если он не виноват в гибели Старосельского, то я не собирался болтать лишнее. В конце концов, каждый из нас имеет право на ошибку.

— Об этом не извольте беспокоиться. У меня нет привычки сплетничать.

Мой собеседник пробормотал что-то себе под нос извиняющимся тоном, а потом предложил мне вина или пунша. Пить мне совсем не хотелось, тем более в его кампании, поэтому я отказался.

Мы распрощались с ним очень вежливо. Я ни на шаг не приблизился к разгадке таинственной смерти действительного статского советника Старосельского. Следовало все-таки присмотреться внимательней к жениху фрейлины Великой княгини. Может он ещё что-нибудь скрывает? Поэтому я решил поручить Кондрату проследить за ним. Мне хотелось узнать, где бывает Белевцов, чем он занимается, выяснить круг его знакомств. Однако, прежде мне следовало поговорить с Еленой. К ней у меня появилось несколько вопросов. Поэтому натянув сильней на лоб свою широкополую шляпу, я окликнул проезжавший мимо свободный экипаж, и велел везти себя на Гороховую улицу, которую многие жители Петербурга всё ещё продолжают называть улицей Средней перспективы. Там располагался дом Старосельских.

Глава 18

Старосельские жили в небольшом каменном двухэтажном доме, построенном в стиле русского классицизма. Судя по всему, его возвели лет двадцать назад, потратив, наверное, немалые средства.

В вестибюле меня встретил лакей, которому я объяснил цель моего визита. Елена Павловна оказалась дома. Меня проводили в очень красивую гостиную, где я минут двадцать прождал хозяйку.

Я с восхищением наблюдал, как Елена вошла в зал и приближалась ко мне. Она, как всегда, была само очарование, даже несмотря на траурное черно-коричневое платье и черный кружевной платок, покрывавший её светлые волосы.

Когда она остановилась в трех шагах от меня, мое сердце пыталось выскочить из груди.

«Успокойся, старина. Ты же просто работаешь на нее», — приказал я себе, поражаясь тем, какой эффект производит на меня эта девушка.

— Очень хорошо, что Вы пришли, Владимир Сергеевич, — сказала она. — Мне хотелось с Вами поговорить, но я не знала где вас найти.

— Здравствуйте, Елена Павловна. Рад Вас видеть. Надеюсь, я не помешал...

— Нет, не помешали. Я же говорю, что хотела Вас увидеть.

Она позвонила в колокольчик, стоявший на большой каминной полке, и в зал вскоре вошла служанка.

— Принеси, пожалуйста, две чашки чая. Да варенье не забудь.

Служанка поклонилась хозяйке и бесшумно вышла.

— Я слышала, что вы, Владимир Сергеевич, попали в очень неприятную историю, — проговорила фрейлина, пристально глядя мне в глаза, уж не знаю, что она хотела в них увидеть. — Говорят, вы убили итальянского художника. Того самого, о котором вы мне рассказывали в Москве.

— Нет, сударыня, его я не убивал. К тому моменту как я пришел, он был уже мертв. Полицейские застали меня в его комнате, и сделали вывод, что я и есть убийца. Увы, но доказать свою невиновность я не мог, поэтому бежал.

— И вас теперь ищут…

— Очень усердно ищут, — признал я.

Тут наш разговор ненадолго прервался из-за служанки, которая на большом серебряном подносе принесла старинные чашки, чайничек, блюдца, вазочку с вареньем, сахарницу, а также кувшинчик с молоком. Служанка расставила всё это на столике и удалилась.

Елена наполнила мою чашку ароматным чаем.

— С чем вы обычно пьете чай?

— Когда как. На ваше усмотрение, сударыня.

Она угощала меня вишневым вареньем, а я думал о том, как деликатней задать ей интересующие меня вопросы. Уж если Белевцов так раскипятился, когда я стал спрашивать его о взятых в долг двадцати тысячах, то как отреагирует Елена? Следовало быть деликатным, а к этому я, признаюсь, приучен не был.

Мы сидели за столом у окна, выходящего во двор дома Старосельских, и не спеша пили чай. За последние два года я отвык от светского общества.

— Что же с вами произошло? Что Вам удалось узнать? — спросила хозяйка дома.

Мне пришлось рассказать ей подробно всё, что произошло со мной после приезда в Петербург. Умолчал я только о некоторых деталях, в том числе и о том, что я некоторое время скрывался в Кронштадте, а также о встрече с Сергеем Вдовиным. Время научило меня не слишком доверять женщинам. Поэтому я не был с ней до конца откровенным.

— Сударыня, разрешите задать вопрос, который может показаться вам неуместным? — Я отодвинул от себя пустую чашку и взглянул на хозяйку дома. Мне очень нравилось смотреть на нее.

— Конечно, задавайте, — милостиво разрешила она.

— Скажите, правда, что у вас был конфликт с вашим отцом? Из-за денег?

— Кто вам такое сказал?! — сердито воскликнула она. — Это чья-то плохая выдумка! Никогда не ссорилась с папенькой, тем более из-за денег!

Я остался совершенно спокойным, так как внутренне был готов и к более жесткому ответу фрейлины. Она могла, например, приказать слугам вышвырнуть меня из своего дома. Некоторые дамы из высшего общества так со мной и поступили бы.

Наконец я увидел, какой может быть Елена Старосельская когда она попадает в неприятное положение. О нет! Она по-прежнему была очаровательной и красивой, но только красота её на мгновенье стала какой-то холодной, злой. Впрочем, это продолжалось очень недолго: вскоре передо мной сидела всё та же фрейлина Великой княгини с изысканными манерами и полностью владеющая своими эмоциями. Она даже улыбнулась мне.

— Простите, Владимир Сергеевич. Вся эта история сильно повлияла на меня. Так вы спросили, был ли у меня конфликт с отцом? Если говорить откровенно, то на самом деле мы с папенькой пару раз поссорились из-за денег. Видите ли, у фрейлин Великой княгини большие расходы. Вот я и попросила у отца прибавить мне содержание…

— И он отказал вам?

— Он сказал, что на свадьбу с Александром он даст мне большое приданое. Меня это вполне устроило. Вот и всё. Больше мы к этому вопросу не возвращались.

— А ваш отец и Белевцов обсуждали ваше приданое? Они не спорили из-за этого?

— Конечно не спорили! — воскликнула Елена.

Я осмелел настолько, что решил задать ей ещё один деликатный вопрос.

— Скажите, сударыня, как велико наследство, которое Вы получили? Поверьте, что спрашиваю я это не из любопытства. Просто хочу разобраться в таинственной смерти вашего отца.

— Что ж, понимаю, — после недолгого раздумья проговорила она. — Отец всегда содержал свои дела в хорошем состоянии. Он оставил мне вот этот дом в Петербурге, большое имение в Ярославской губернии, и более полумиллиона рублей в ассигнациях и ценных бумагах.

Мне показалось, что я ослышался. Пятьсот тысяч! Я, конечно, знал, что Елена Старосельская — состоятельная особа, но я не думал, что настолько состоятельная.

— По завещанию, — продолжила она, — папенька также оставил двести тысяч рублей своему брату Григорию Николаевичу.

— Что? — удивленно переспросил я. — У него есть брат? У вас есть родной дядя?

— Да. Он младше отца на пять лет.

— Но почему Вы мне о нем раньше не сказали?!

— Но ведь Вы меня об этом не спрашивали, — она виновато посмотрела на меня, а потом подлила в мою чашку ещё чаю.

Потрясающе! Елена просит расследовать самоубийство своего отца, рассказывает мне кучу не представляющей большого интереса информации, а сама не говорит, что у покойника есть младший брат. Причем этот брат получил после смерти Павла Николаевича целое состояние. То есть у него был мотив желать смерти своему старшему брату. И об этом я узнаю только спустя почти три недели после начала расследования. Ну я и болван! Единственное, что меня хоть немного оправдывало, так это то, что раньше я ничем подобным не занимался.

Чтобы скрыть свои чувства, я принялся старательно есть варенье и запивать его чаем. Мне непременно поскорей следовало поговорить с Григорием Николаевичем Старосельским.

— Елена, расскажите о своем дяде. В каких он был отношениях с вашим отцом?

— О, ради Бога! Неужели Вы и его подозреваете? Это невозможно! Мой дядя прекрасный человек. Он очень любил своего брата. Не вздумайте его подозревать. Это просто смешно.

— Ну что вы, сударыня. Я всего лишь хочу с ним познакомиться. Возможно, он сможет помочь расследованию. Расскажите о нем.

Фрейлина издала грустный вдох. Она смирилась с неизбежным, и рассказала всё, что меня интересовало. Из ее слов передо мной предстал образ эдакого пятидесятилетнего сельского помещика, человека добродушного и гостеприимного, хотя немного ворчливого и слабого здоровьем. Жена его умерла лет десять назад, детей у них не было, так что Елена было его единственной родственницей. Хозяйством он заниматься не любил, предпочитая проводить время в обществе дворян Ярославской губернии. В общем, ничего интересного. Перспектива новой дальней поездки, на этот раз в Ярославскую губернию, меня не обрадовала. Если так разъезжать по губерниям, то расследование сильно затянется.

— Значит, он живет в Ярославской губернии? Вы не могли бы мне дать рекомендательное письмо к нему? Мне нужно повидаться с ним.

— Зачем? Ведь дядя сейчас здесь, в Петербурге, — сказала она и улыбнулась.

Я мысленно поблагодарил Создателя, что мне не пришлось ехать в Ярославскую губернию.

Это известие не только обрадовало, но и насторожило меня. Что делает Григорий Старосельский в Петербурге? Какие у него здесь дела?

— А как давно тут ваш дядя?

— Точно не знаю, — она пожала плечами. — Кажется недели две или три. Он приехал сюда в министерство, чтобы узнать, как движется его тяжба с соседом-помещиком. — Помолчав, она добавила: — Дядя вечно с кем-то спорит, ищет правду.

Значит, он находился в Петербурге во время убийства Бернарди. У него была причина желать смерти своему брату, ведь теперь он стал на двести тысяч рублей богаче. Но это, конечно, не значит, что он действительно причастен к смерти Павла Николаевича. Никаких доказательств этому нет. Как оказалось, многие в той или иной степени были заинтересованы в смерти Старосельского. Даже его дочь.

— Где он остановился?

— В этом доме. Он всегда здесь останавливается, когда приезжает в Петербург.

«Тем лучше, — подумал я. — Не нужно его искать».

— Если хотите, то можете поговорить с ним прямо сейчас, — предложила фрейлина, и я, естественно, согласился.

— Тогда нужно его предупредить. Он, кажется, сейчас в библиотеке. Служанка проводит вас туда.

Хозяйка дома грациозно встала и вышла из гостиной. Я остался один со своими мыслями. А подумать было над чем.

***

Когда Елена вышла, я посмотрел на стоявшие на верхней каминной полке фарфоровые часы. Было почти двенадцать часов дня.

Не успел я продумать вопросы, которые следует задать брату покойного действительного статского советника, как в гостиную вошла служанка и предложила мне пройти в библиотеку. Я последовал за ней, с интересом осматривая интерьер дома. Стены украшало несколько картин и гораздо больше гобеленов. Кое-где стояли удивительные по красоте китайские вазы и статуэтки.

В библиотеке я увидел Елену Старосельскую и Григория Николаевича, её дядю. Она представила меня ему, а потом вышла из комнаты.

Григорий Старосельский оказался пятидесятилетним мужчиной худощавого телосложения, среднего роста, с красным лицом и носом, выдававшим, что передо мной стоит любитель выпить. Чуть ли не половина его лица пряталась за большими усами и густыми бакенбардами. Одет он был в сюртук темно-зеленого цвета с большими золотыми пуговицами.

— Сударь, — сказал он, — рад с вами познакомиться. — Он протянул мне руку.

Мы обменялись любезностями, после чего уселись в кресла, стоявшие напротив друг друга. Григорий Николаевич достал табакерку и предложил мне попробовать его нюхательный табак. Я вежливо отказался, так как предпочитал не нюхать табак, а курить его. Нет ничего хорошего, если в обществе какой-нибудь симпатичной дамы вдруг начнешь шмыгать носом.

— Елена сказала, что Вы хотите поговорить со мной?

— Да, это так.

— О чем?

— Я хочу поговорить о смерти её отца Павла Николаевича.

Мой собеседник сразу насторожился. Его глаза изучающее смотрели на меня.

— Да, да. Несчастный. Покончить собственной рукой с жизнью… Это же не по-христиански. Но что об этом теперь говорить? Больше двух месяцев прошло. Его ведь не вернуть.

— Это не было самоубийство. Есть основания полагать, что вашего брата убили.

Григорий Николаевич вздрогнул.

— Но почему Вы так думаете? — запинаясь спросил он. — Полиция сказала, что он покончил жизнь самоубийством.

— Я видел на том месте, где, якобы, повесился ваш брат, следы того, что самоубийство было подстроено. Потом кто-то поджог постоялый двор, где находилась эта улика. Теперь её больше не существует. К тому же кто-то украл картину у губернатора Пасынкова, из-за которой ваш брат приехал в Кострому. Потом кто-то дважды пытался убить меня, видимо, чтобы я не смог продолжить расследование.

Во время этой моей маленькой речи я пристально наблюдал за лицом своего собеседника. Ошеломление, растерянность, недоверие, потрясение — вот какие чувства один за другим отображались на его лице.

«Нет, он не играет, не притворяется, — подумал я. — Так притворяться невозможно. Но если он все-таки играет, то в нем умер гениальный актер».

Старосельский поднялся с кресла, подошел к буфету, отпер его дверцу при помощи торчащего в ней ключа, и вынул оттуда бутылку вина и два продолговатых бокала. Он налил вино в бокалы.

— Давайте выпьем, сударь. Признаюсь, ваши слова потрясли меня.

Вино оказалось хорошим портвейном. Как известно, вино обладает способностью развязывать языки, чем часто пользуются преступники. Или люди, которым, как и мне, нужно узнать правду.

Григорий Николаевич выпил портвейн и тут же налил себе ещё. Мне он тоже предложил, но я отказался. Судя по всему, мое первоначальное впечатление о том, что он злоупотребляет вином, оказалось совершенно справедливым.

— Скажите, сударь, вам известно лицо или лица, которые желали бы смерти.

— Нет, таких людей, как мне кажется, нет, — медленно ответил он.

— Может быть, у вашего брата были враги?

— И врагов вроде бы у него не было.

— А какие у Вас были взаимоотношения с братом? Вы не ссорились?

Рука дяди фрейлины Великой княгини с зажатым в ней бокалом замерла возле рта. Лицо его исказила какая-то странная гримаса.

— Хорошие у меня были отношения с братом, хорошие, — сообщил он мне и тут же одним большим глотком опустошил бокал.

Григорий Николаевич оказался очень нервным человеком. Сначала он пытался держаться подальше от вина, но как только я начал задавать ему неудобные вопросы, он тут же забыл о приличиях, и стал выпивать один бокал портвейна за другим. Можно было подумать, что он таким образом хочет заглушить страх или, возможно, успокоить свою совесть. Неужели он виноват в смерти своего брата? Дело в наследстве? Но тогда при чем здесь картина Бернарди? Связи между этими событиями я не видел.

— Вы что, не верите мне? — с вызовом спросил он, заметив, наверное, мой скептический взгляд.

Признаюсь, я не доверял ему. Он не производил впечатление человека, которому можно верить.

Я проигнорировал его вопрос и решил больше с ним не церемониться. Сколько можно! Мне порядком надоели Старосельские и их знакомые. Почти каждый из них врал или что-то не договаривал. Это начинало действовать даже на мои крепкие, привычные к тяготам армейской службы, нервы.

— Скажите, Григорий Николаевич, каково было ваше финансовое состояние перед смертью вашего брата? Вы получили от него в наследство двести тысяч рублей?

— Значит, Елена вам всё рассказала? — неприветливо посмотрел он на меня.

— Да. А почему она должна держать это в тайне?

Григорий Николаевич взял в руки табакерку и понюхал большую щепотку табака. Потом он поудобней уселся в кресле.

— Ну что же, я в принципе и не скрываю, что брат мне кое-что оставил в наследство. Просто не хочется распространения всяких глупых сплетен. Вы же знаете, как в обществе любят посплетничать. Некоторые мои соседи любят распускать слухи. Говорят, что я плохо веду хозяйство, что не умею экономить деньги. А зачем, собственно, мне их экономить? Детей у меня нет. Из родственников осталась только Елена. Есть ещё, кажется, где-то очень дальние родственники, но они, как говорится, «седьмая вода на киселе».

— Значит, ваши финансовые дела в последнее время были расстроены? Правильно я Вас понял?

— Что-то вроде того, — мой собеседник горько усмехнулся. — Крестьяне, понимаете ли, совсем отбились от рук. Не хотят работать. О вольности мечтают, как во Франции. Что бы они понимали! Поэтому нечего удивляться, что крестьяне совсем работать не хотят. Их нужно держать в крепких руках, а у меня плохо это получается в силу мягкого склада характера.

— И двести тысяч вам очень пригодились?

— Да! Представьте себе, пригодились. Я вижу куда Вы клоните, вижу. Мол, Григорий Николаевич нуждался в деньгах и поэтому из-за наследства убил своего брата. Чепуха! Ещё раз повторяю, что это чепуха!

Дядя фрейлины встал с кресла и взволнованно заходил по библиотеке.

— Кто-то действительно может подумать, что у Вас была причина желать смерти своему брату.

— Так может подумать только тот, кто не знал меня и Павла! Мы любили друг друга. Он сам не раз одалживал мне деньги, если уж на то пошло. Причем я его не просил об этом. Он мне помогал как старший брат. Павел всегда заботился обо мне, совсем как в детстве. Глупо даже предположить, что я мог желать ему смерти! Подумаешь, деньги. Куда мне их тратить? Куда? Были бы дети, а так ведь их у меня нет.

Он внезапно успокоился и опять сел в кресло. Я уже привык к порывистому темпераменту Григория Николаевича. Но может быть, он как раз во время внезапного порыва и убил брата? Нет, вряд ли. Преступление тщательно готовили.

— Если честно, я не очень верю в то, что Павла убили. Любите вы, молодежь, создавать проблемы, а потом преодолевать их. Начитаетесь книжек, вот вам в голову и приходят всякие странные идеи.

— И все же, смерть вашего брата очень загадочна. Ведь у него не было причин совершать самоубийство. Он был в хорошем настроении, имел неплохое для своего возраста здоровье, готовился к свадьбе дочери, финансовые дела его находились в отличном состоянии, у него была достаточно высокая должность в министерстве. Так с чего бы ему вешаться?

— Полиция сказала, что он выпил в тот вечер много. Даже водку, кажется, заказывал, — неуверенно проговорил Григорий Николаевич.

— Это не так. Служанка постоялого двора, в котором ваш брат остановился в Костроме, сказала мне, что вечером перед смертью он выпил только кружку пива. И всё. Больше ваш брат в тот вечер ничего не пил. Служанка говорила, что ваш брат мог вечером после ужина выпить половину бутылки вина, не больше. Он равнодушно относился к таким напиткам. Это подтверждает его дочь. Да и вы сами это прекрасно знаете. Разве нет?

— Вообще-то да, Вы правы. Павел не увлекался вином. Он не раз укорял меня, за мою слабость.

— Вот видите. Убийца или убийцы просто облили сюртук вашего брата, например, ромом, чтобы создалось впечатление о том, что он совершил самоубийство под его влиянием. Ведь как раз в таком состоянии люди и совершают чаще всего бессмысленные поступки.

— Это ужасно! Просто поверить не могу. Но если так, то Вы должны обязательно найти убийцу.

Григорий Николаевич замолчал. Он внимательно рассматривал свой бокал, как будто бы на нем было написано имя преступника. Я тоже молчал. Пауза затягивалась. Следовало сменить тему беседы.

— И ещё один вопрос, сударь. Как ваш брат относился к живописи? — спросил я.

— К живописи? — переспросил Старосельский. — А что такое?

Я рассказал ему об интересе его брата к одной из картин итальянского художника Бернарди, что именно в поисках этого произведения искусства он и поехал в Кострому.

— Когда я разыскал в Петербурге Бернарди, то он оказался мертвым. Его ударили ножом в грудь, — закончил я свой рассказ.

— Ужасно, это просто ужасно. У Павла, конечно, было несколько картин, но, так сказать, для красоты. Он не увлекался живописью. Да вы и сами заметили, наверное, что в этом доме картин совсем немного. А вот читать он любил.

Действительно, насколько я успел заметить, картин в петербургском доме Старосельских было немного.

— Значит, вас удивило, что ваш брат ездил в Кострому, чтобы увидеть некую определенную картину? — уточнил я.

— Совершенно верно. — Мой собеседник протянул руку к хрустальному графину, в котором оставалась уже едва ли половина содержимого.

— Хотите ещё выпить?

— Да, буду признателен вам.

Я решил, что немного портвейна мне не помешает. Голова моя была забита самыми разными сведениями, которые требовалось разложить «по полочкам». Дома следовало записать на бумаге, всё, что рассказали мне Староселськие.

После этого я задал Григорию Николаевичу ещё несколько вопросов. Некоторые из них повторялись, так как я надеялся, что мой собеседник ошибется в ответе. Однако, дядя фрейлины Великой княгини ни разу не запутался, не сбился. В конце концов, мне стало ясно, что ничего больше я не узнаю, по крайней мере, сейчас, и поэтому попрощался с ним.

— Надеюсь, сударь, Вы найдете убийцу моего брата, если, конечно, и в самом деле было совершено преступление. Признаюсь, Вы почти убедили меня, что Павла убили.

— Сделаю всё, что смогу, — заверил я его.

— Если Вам что-нибудь понадобиться — обращайтесь ко мне. Я всегда к Вашим услугам. Здесь в Петербурге я пробуду ещё неделю или две.

— Непременно обращусь, сударь.

Григорий Старосельский позвонил в колокольчик и велел появившейся служанке отвести меня в гостиную. Там меня ждала Елена. Она предложила отобедать у них, но я отказался, сославшись на многочисленные дела. Задерживать меня она не стала. Я попрощался, после чего вскоре уже шел по Гороховой улице. Длиннополая шляпа-боливарка, надвинутая на самые глаза, надежно прятала мое лицо от взглядов прохожих. На Малой Морской улице я нанял экипаж и поехал к Илье Ивановичу Добронравову, коллеге и приятелю Павла Николаевича Старосельского.

Глава 19

Поговорить с Ильей Ивановичем Добронравовым мне нужно было уже давно, ведь он был чуть ли единственным другом Старосельского. Причем старинным другом. К тому же они работали в одном министерстве — в министерстве иностранных дел. Правда, заведовали они разными департаментами.

Дом Добронравова оказался большим и хорошо ухоженным. На меня он произвел большое впечатление своим архитектурным стилем. Сразу было понятно, что он принадлежит состоятельному и имеющему прекрасный вкус человеку.

— Владимир Сергеевич Версентьев, — представился я, когда мне открыл дверь ливрейный слуга Добронравова. — К Его превосходительству Илье Ивановичу Добронравову с рекомендацией от Елены Павловны Старосельской.

Я протянул слуге письмо, которое мне дала Елена, и меня провели в огромную гостиную. Хозяин дома появился минут через двадцать.

Это был высокого роста худощавый мужчина лет пятидесяти, с благородным лицом, темными глазами и почти полностью седыми волосами. Он внимательно рассматривал меня.

После того как я представился и поздоровался, Добронравов пригласил меня присесть на один из стульев. Сам он устроился напротив меня на мягкой софе.

— Елена Старосельская рекомендует вас с самой лучшей стороны, сударь. — У него была хорошо поставленная правильная речь. — Только она не сообщила по какой причине Вы хотите меня видеть. Так что же Вас привело ко мне, молодой человек?

— Ваше превосходительство, — начал осторожно я, — Елена Павловна не верит, что её отец Павел Николаевич совершил самоубийство. Она поручила мне выяснить все обстоятельства этого, по её мнению, странного происшествия.

— Ах, вот как, значит? — Илья Иванович оживился. Мои слова его заинтересовали. — Продолжайте, я внимательно вас слушаю.

— Она обратилась ко мне около трех недель назад. За это время мне удалось кое-что узнать очень важное. В Костроме я обнаружил улику, свидетельствующую, что на самом деле Павел Николаевич не совершал самоубийство. Его убили.

Добронравов вскочил на ноги.

— Я так и знал, сударь! Я так и знал! Ну не мог я поверить, что Павел Николаевич наложил на себя руки. Такого просто быть не могло!

Если до этих пор Илья Иванович Добронравов представлялся мне человеком, умеющим контролировать свои эмоции и чувства, то теперь он открылся с совершенно другой стороны. Под маской хладнокровия пряталась очень темпераментная натура. Он прекрасно мог скрывать свои чувства. Но ведь таким и должен быть человек его профессии. Не зря же Добронравов много лет работал на разных должностях в российских посольствах за рубежом.

Хозяин дома некоторое время взволнованно мерил шагами гостиную. Мне пришла в голову мысль, что он сильно переживал смерть своего приятеля. Сильней, чем многие другие люди на его месте. Наверное, они и в самом деле были очень хорошими друзьями.

Во мне вдруг появилась какая-то зависть к Старосельскому. После его смерти у него по крайней мере осталась дочь и один друг, которые искренне за него переживают. Увы, если вдруг я умру, то вряд ли кто-то станет меня так оплакивать. Разве, что Кондрат. Но речь ведь совсем про другое.

Или, может быть, Добронравов просто хочет показать мне, как он скорбит о смерти Старсельского? Если всё это — игра? Если он просто меня водит за нос? За последние пару недель кое-кто с самым честным выражением лица мне уже лгал…

Илья Иванович вернулся к софе, присел на нее и сказал:

— То, что вы сообщили мне, очень важно. Понимаете, мы с Павлом Николаевичем были очень дружны много лет. С самого детства. Когда мне сказали, что он повесился — я был буквально потрясен. Я не мог в это поверить. Неделю у меня всё из рук валилось. Работать не мог. Всё переживал за него. А представьте, как чувствовала себя Елена Павловна? Мало того, что у нее отец умер, и она осталась одна, так ещё, якобы, повесился. Позор ведь! Тем более, что она сейчас при дворе Великой княгини Елены Павловны, а там людей с подмоченной репутацией не держат.

— Это всё я прекрасно понимаю.

— Вот-вот. Поэтому, сударь. Расскажите мне поподробней, что вы там узнали. Поделитесь своими выводами. Что за улику вы отыскали?

— На потолочной балке, на которой якобы повесился Павел Николаевич Старосельский, остались следы, свидетельствующие, что его повесили. Веревка оставила следы на дереве, как будто бы её подтягивали с тяжелым грузом. То есть кто-то накинул петлю на шею мертвого или находящегося без сознания Старосельского, а потом перекинул веревку через балку и подтянул её. Вот таким образом имитировали самоубийство.

— Очень интересно, очень. Продолжайте.

— К сожалению, продолжение вас не обрадует, — вздохнул я. — дело в том, что этой улики, то есть потолочной балки со следами от веревки, больше нет.

— Как так?

— Вскоре в гостином дворе, где умер Павел Николаевич, произошел пожар. И что странно — пожар начался в той самой комнате, где он останавливался и где он, якобы, совершил самоубийство. Комната сильно обгорела. Потолочная балка, естественно, тоже пострадала. Следов веревки на ней, увы, не осталось. Думаю, что это всё не просто так случилось. Пожар устроили, чтобы скрыть следы. Кому-то нужно, чтобы Старосельского считали самоубийцей.

Добронравов опять вскочил и заходил по гостиной.

— Да, вы правы, — сказал он. — Это не может быть случайным совпадением. Не может.

Он остановился передо мной.

— Но кто же, по-вашему, убил Павла Николаевича?

Я пожал плечами. Ответа на этот вопрос у меня не было. Хотел бы я знать имя убийцы или того, кто всё это организовал. И не помешало бы знать, чем кому-то не угодил Старосельский и при чем здесь картина Бернарди.

— Этого я пока не знаю. Скажите, Ваше превосходительство…

Добронравов не дал мне договорить:

— Давайте, сударь, не официально, а по имени отчеству.

Он присел напротив меня на софу.

— Скажите, Илья Иванович, вам знаком итальянский художник по фамилии Бернарди?

— Бернарди? — удивленно переспросил он. — Нет, кажется, раньше мне эта фамилия не была знакома. Признаюсь, живописью я не сильно увлекаюсь.

Удивился он искренне. У меня не было причин сомневаться в его ответе.

— А Павел Николаевич как к живописи относился?

— Да тоже, в принципе, как и я. Он больше книгами интересовался. А почему Вы это спрашиваете?

— Дело в том, что в Кострому Павел Николаевич ездил для того, чтобы посмотреть на картину итальянского живописца Бернарди. Эта картина находилась в коллекции костромского губернатора Пасынкова. Вот она-то и интересовала вашего товарища.

Я рассказал кое-какую информацию о картине. Естественно, только в общих чертах. Эту историю мне приходилось пересказывать уже в который раз.

Добронравов не перебивал. Он с любопытством смотрел на меня, только иногда то ли от удивления, то ли от возмущения покачивал головой из стороны в сторону.

— Мне кажется, что это похоже на какой-нибудь французский роман, — сказал Илья Иванович, когда я наконец-то закончил свое повествование. — Таинственные убийцы, загадочная картина, её кража, пожар, покушение на вас… Вот так сюжет!

— Уверяю Вас, Илья Иванович, это всё произошло на самом деле. Кто-то убил вашего друга, и теперь пытается замести следы своего преступления. Скажите, кто-нибудь хотел убить Павла Ивановича? Или может быть кто-то затаил на него обиду?

Этот вопрос в моем расследовании тоже стал уже обязательным.

Глаза Добронравова даже округлились от удивления.

— Помилуйте, Владимир Сергеевич, какие у него враги могли быть? Вы просто не знали Павла Николаевича. Безобиднейший, благородный человек. Пример для всех нас! Да, не побоюсь этого слова — пример. Он и сориться не любил. Бывает, поспорим мы с ним, а он потом на следующий день приезжает уже с утра первым мириться. Говорит, не могу вынести, что расстались не по людски, что обидеться ты мог.

— То есть всё-таки Павел Николаевич иногда ссорился? И не только с вами, как я понимаю?

Добронравов даже вскинул руку, делая вид, что отталкивается от моего вопроса как от чего-то малозначимого, не существенного.

— Это даже и ссорами нельзя назвать. Вы разве никогда ни с кем не расходились во мнениях? Что ж, это сразу ссорой считать? Нет. Говорю же, он был мирным и безобидным человеком.

— Хорошо, я понял. А, скажите, только прошу понять меня правильно, у вас кроме вот этих незначительных споров были какие-нибудь серьезные конфликты со Старосельским?

Этот вопрос, к моему удивлению, не вызвал раздражение Добронравова. Наоборот, он даже заулыбался.

— Теперь я понимаю, почему Елена пригласила вас расследовать эту историю. Вы, кажется, человек очень настойчивый. Не так ли?

— Только немножко, Илья Иванович. Просто хочу всё до конца прояснить.

— Что ж, думаю, это весьма похвальное качество. В наши дни далеко не каждый молодой человек им обладает. Поэтому я Вам отвечу чистосердечно, ничего не скрывая. Да и зачем мне что-то скрывать? В общем, серьезных конфликтов у нас с Павлом Николаевичем не было. Ни по работе, ни, как говорится, в быту. Это я вам точно заявляю. Так что ищите убийцу где-нибудь в другом месте.

Добронравов говорил, смотря мне прямо в глаза. Это был взгляд человека, которому нечего скрывать.

— Тем лучше, — сказал я. — если честно, Илья Иванович, то мне почему-то очень не хочется, чтобы вы были виновными в смерти отца Елены.

Хозяин дома улыбнулся.

— Мне тоже этого не хочется. Я готов Вам оказать любое содействие в расследование, только скажите какое.

Я на несколько секунд задумался. Как мне может помочь Добронравов? Своими связями? Они мне не помогут найти убийцу. Если бы он знал что-нибудь полезное для дела…

— Илья Иванович, как вы могли бы охарактеризовать Александра Белевцова, жениха Елены?

— А что Вас конкретно интересует?

— Всё. Все что Вы посчитаете нужным рассказать.

Добронравов вздохнул так, будто бы принимался за тяжелую работу.

— Понимаете, Владимир Сергеевич, я знаю Елену еще с пеленок. Она выросла на моих глазах. Естественно я желаю ей только счастья. Она очень хорошая девушка и заслуживает счастья. Не скрою, что Белевцова я не вижу рядом с ней. По моему разумению это неподходящий для нее человек. Но она, кажется, его любит, а Павел Николаевич не возражал против их свадьбы, поэтому я надеюсь, что у них хорошо сложится семейная жизнь.

— А чем же Вам так Белевцов не угодил? Он из хорошей семьи, получил прекрасное образование, имеет приличное состояние…

— Всё это так. Да я и не говорю что он плохой человек. Просто мне кажется, что Елене нужен другой молодой человек. Более решительный, более смелый, с открытым характером. А Белевцов он, понимаете, себе на уме. Никогда нельзя наперед знать, что он сделает или скажет. Вот есть в нем какая-то скрытая хитрость. Понимаете? Но это лично мне так кажется, и, повторяю, я не настаиваю на своем мнении.

В его голосе звучало не то разочарование, не то сожаление.

Я подумал, что у нас с Добронравовым почти одинаковое мнение про Александра Белевцова. Мне тоже казалось, что он не сильно подходит в мужья Елены Старосельской. Но я знал, отчего во мне засела эта мысль. А если Илья Иванович испытывает к Елене примерно такие же чувства, как и я? Если она ему нравиться? Если он в нее влюблен?

Это было уже слишком. Ещё немного, и я мог додуматься до черт знает чего. Добронравов, конечно же, не влюблен в Елену. Он просто относится к ней почти как к своей собственной дочери. Вот и всё. И не нужно выдумывать лишнее.

Мне пришлось даже сильно закрыть глаза, чтобы отогнать лишние мысли. Хозяин дома это заметил,

— Не хотите ли, Владимир Сергеевич, что-нибудь выпить? Может быть отобедаете со мной? Я сегодня дома обедаю. Один. Мои все родные сейчас за городом в имении. Меня же служба не отпускает.

Я отказался, сославшись, что заранее договорился пообедать в другом месте. Да, ни с кем я конечно, ни о каком обеде не договаривался. Просто мне не хотелось слишком беспокоить Добронравова. Да и за обедом о деле не поговоришь. Он обязательно начнет расспрашивать меня о моих родных, кто я таков, чем занимаюсь и так далее и тому подобное. А отвечать на эти вопросы мне не хотелось.

— Что ж, как хотите, сударь, — Илья Иванович поднялся с софы, и я последовал за ним. Мне показалось, что его огорчил мой отказ. Во всяком случае, тон его стал не таким любезным как раньше.

— Благодарю вас, Владимир Сергеевич за интересные сведенья. Буду рад, если вы найдете убийцу моего старого товарища Павла Николаевича. Думаю, вы на правильном пути. Не мог он сделать с собой такое. Просто не мог. Я в этом точно уверен. Так что ищите. Если Вам будет нужна какая-нибудь помощь, любая, — смело обращайтесь ко мне. И приезжайте без всяких церемоний. Чем смогу, тем обязательно помогу. Не сомневайтесь.

Я пообещал обратиться к нему, если возникнет необходимость, попрощался, и вышел на улицу. Экипаж я брать не стал, а решил немного пройтись. До Немецкого трактира было не сильно далеко. Надвинув на лоб боливарку, я быстро зашагал, вспоминая беседу с Добронравовым. Вроде бы и всё говорил он искренне, но что-то мне не нравилось то ли в его поведении, то ли в его словах. А может быть это из-за того, что он так нежно говорил про Елену? Вот придет же ерунда в голову.

Я мысленно послал себя к черту с такими мыслями, и продолжил путь к Немецкому трактиру. Погода была на удивление хорошей, и мне доставляло удовольствие идти по улицам Северной Пальмиры.

Но вскоре после того, как я вышел из дома Добронравова, меня охватило какое-то чувство тревоги. Я почувствовал опасность. Такое чувство я редко испытывал даже перед боем, командуя гусарским эскадроном. Я обернулся, и успел заметить, как в ближайший переулок юркнула чья-то фигура в черном плаще.

Глава 20

Остановившись, я принялся ждать, когда человек, преследовавший меня, вновь покажется. Прошла минута, другая, третья, но он не появлялся. Бегать за ним я не стал. И не только потому, что такие люди, как правило, бегают очень быстро и их вряд ли догонишь, если ты не имеешь соответствующую подготовку. Просто ни за кем бегать я не привык. В конце концов, всё само собой выяснится. В этом я был убежден.

Поэтому я последовал дальше в Немецкий трактир, твердо решив вначале пообедать, а потом уж ломать голову над всеми этими загадками и таинственными преследователями в черных плащах, прямо как из французских романов.

Через несколько минут я опять почувствовал близкую опасность. Значит, человек в черном плаще шел за мной. Это его взгляд так на меня действовал. Появилась мысль все-таки броситься к нему, попробовать догнать и выяснить, кто поручил ему следить за мной. Неужели Его превосходительство Илья Павлович Добронравов? Это он послал следить за мной? Неужели все его слова, сказанные искренним тоном — это всего лишь обман, и моя интуиция, шептавшая, что с ним что-то не так, не подвела и на этот раз?

«Кто же ты таков, сударь? — подумал я. — Уж не послал ли тебя следить за мной Илья Иванович Добронравов? Или может быть ты полицейский агент?»

Это и в самом деле мог быть полицейский агент, который случайно наткнулся на меня на улице. Полиция ведь всё ещё искала меня в связи со смертью Бернарди. И хотя я замаскировал себя приклеенной бородкой и широкой шляпой-боливаркой, острый глаз мог, наверное, раскрыть мою личность. Но это тогда нужно быть действительно очень опытным человеком в подобных делах.

«Ну уж нет, приятель, — подумал я, — к Немецкому трактиру вести тебя нельзя, будь ты соглядатаем Добронравова или служителем закона».

Решив избавиться от своего преследователя, я свернул в первый же попавшийся переулок, и, не оборачиваясь, быстро зашагал вперед. Вскоре я опять свернул, надеясь, что человек в черном плаще меня потеряет.

Но мои усилия были тщетными: позади слышались чьи-то шаги. Преследователь, кто бы он ни был, не отставал.

«А ведь под плащом у него может быть спрятано оружие, например, пистолеты или сабля, — вдруг неожиданно промелькнуло у меня в голове. — Не зря же он надел плащ в такой жаркий денек».

Я с сожалением подумал о своих пистолетах и сабле, оставленных в Немецком трактире. Они могли бы мне в этой ситуации очень пригодиться. Но не мог же я их постоянно носить с собой, разгуливая в Петербурге?

Заметив впереди слева от себя поворот в какой-то переулок, я тут же в него свернул, и, как оказалось, зря. Эта дорога никуда не вела. Она заканчивалась тупиком.

***

Я осмотрелся по сторонам, надеясь найти выход из этого тупика, какую-нибудь черную дверь, но с трех сторон меня окружали только стены каменных домов. Оставалась только та дорога, по которой я сюда пришел. Но она была перекрыта тем, кто меня преследовал.

Мужчина в черном плаще стоял метрах в двадцати от меня и не шевелился. Издалека его можно было принять за статую. За черную статую с саблей в руке. Потому что в правой руке он действительно держал саблю. Не зря, значит, на нем был плащ.

— Сударь, — сказал я, пытаясь выиграть немного времени, и лихорадочно соображая, что же делать дальше, — кажется, вы меня преследуете? Что вам нужно от меня?

Было ясно, что никакой это не агент полиции. Его кто-то послал по моему следу, чтобы убить меня. В этом сомнений никаких не было. Что ж, нужно признать, он выбрал хороший момент для этого: тихое уединенное место и отсутствие хоть какого-нибудь оружия у противника.

— Так что вам нужно, сударь? — ещё раз спросил я, так как незнакомец продолжал хранить молчание. И это его молчание становилось с каждой секундой всё зловещим и зловещим.

Наконец он заговорил.

— Вы, господин Версеньтев, влезли не в свое дело. Жили бы себе спокойно и не мешали другим жить. Но ведь не понимаете. Влезаете в чужие дела и думаете, что с вас не спросят за это. Спросят. Ещё как спросят. Зря вы затеяли свое расследование. Теперь же вам придется умереть.

Голос у него был не очень громким, но я расслышал каждое его слово. На кого-то другого они могли произвести впечатления. На кого-то другого, но не на меня. Все эти угрозы, невысказанные и прямые, мне уже порядком надоели. Зачем много говорить, если хочешь что-то сделать?

— Позвольте спросить, любезнейший, кто же так желает моей смерти? Он, наверное, трусливый человек, если подсылает ко мне убийц, вместо того, чтобы встретиться лицом к лицу.

— Это не ваше дело. Сейчас вы умрете. Приготовьтесь,

Спокойно ждать, как меня будут убивать, я, конечно, не собирался. Этого наглеца в черном плаще следовало хорошенько проучить, чтобы он больше не нападал в уединенных местах на безоружных людей.

Незнакомец медлил, чего-то ждал. Я подумал, что он колеблется, и, значит, у меня есть неплохой шанс на спасение. Но вскоре я понял, что он ждал: позади него появились ещё две фигуры в черных плащах.

***

Видимо на моем лице что-то отразилось при появлении двух новых лиц в этом маленьком спектакле, скорее всего досада и разочарование, так как незнакомец, заманивший меня в ловушку, злорадно усмехнулся.

— Нам известно на что вы способны, господин Версентьев. Поэтому мы предприняли ряд мер, чтобы наверняка от вас избавиться. Вы один, а нас трое. К тому же вы без оружия. Думаю, вам сейчас очень страшно. Вы боитесь, не так ли?

Он ошибался. Ни страха, ни испуга я не чувствовал. Он не понимал, что ситуация изменилась в мою пользу. Я по-прежнему оставался один и без оружия, но противников стало уже трое, вместо одного. Трое на узкой улочке. И это давало мне шанс на спасение. Я надеялся, что они не смогут воспользоваться своим численным преимуществом, что будут мешать друг другу.

Первый из преследователей, тот, что стоял чуть ближе ко мне, что-то негромко сказал своим товарищам, и один из них вышел вперед. В руке его блеснуло лезвие сабли.

Я снял шляпу-боливарку и отбросил её в сторону.

Противник подошел ко мне поближе, расстояние уже позволяло ему атаковать, и он сделал диагональный удар сверху вниз. Но сделал недостаточно быстро, поэтому я сумел броситься ему в ноги, обхватил их руками и сильно дернул. Он упал, сильно ударившись головой о булыжники. Сабля выпала у него из рук, и я тут же подхватил её.

Перевести дух я не успел, так как второй человек в черном плаще тоже пошел в атаку. Я сделал первую защиту и мгновенно нанес удар сверху вниз. Он оказался неотразим. Нападавший умер ещё до того, как его тело коснулось земли.

Третий незнакомец в черном плаще, как раз тот, что удостоил меня своей поучительной речи, видя такое развитие событий не бросился на утек, а атаковал меня. С большим трудом я сумел защититься от его ударов и уколов.

Минуты две мы молча фехтовали, пока наконец я не ударил его в шею. Из раны фонтаном брызнула кровь. Противник упал, корчась в судорогах. Ногой я отбросил его саблю в строну — мало ли на что способен смертельно раненый человек — и наклонился к нему.

— Кто тебя послал? Назови его имя!

Но из горла поверженного врага вырывались только нечленораздельные звуки.

Я схватил его за плечи и затряс.

— Кто тебя послал, черт подери?! Скажи его имя, и я позову врача!

Но этому человеку врачи уже помочь не могли. Он опять что-то сказал непонятное, после чего забился в агонии и умер.

Схватка закончилась в мою пользу, но я этому не сильно радовался. Можно ведь было узнать имя того человека, которому не нравилось, что я выполняю просьбу Елены Старосельской. Он же, скорее всего, был виновен и в смерти её отца.

Глава 21

В Немецкий трактир я попал не скоро. Больше часа я ходил по петербургским улицам, чтобы не дай бог опять за мной кто-нибудь не увязался. Я пытался понять, то мог послать ко мне убийц в черных плащах, но не мог. Слишком мало информации у меня было, и слишком многие имели возможность это сделать.

К тому времени, когда я пришел в заведение Дитера Шнитке, в голове моей было столько разных мыслей, что я устал от них.

«К чёрту! Хватит! Так можно и с ума сойти», — подумал я, и попросил Шнитке обед.

Но перед обедом следовало привести себя в порядок. Одежда после недавней схватки в переулке было далеко не в лучшем состоянии. Но мне было грех жаловаться: у кое-кого в одежде вообще были дырки.

— Господи помилуй! — воскликнул Кондрат, когда я вошел в свою комнату. — Что это с вами произошло, Владимир Сергеевич?

Пришлось разъяснить слуге, что ничего страшного не случилось, и что все живы-здоровы, а испачканная одежда — это просто небольшой несчастный случай. Он недоверчиво посмотрел на меня, но больше ничего не сказал.

Перед обедом Кондрат получил от меня несколько распоряжений. Он, похоже, уже порядком засиделся в заведении Шнитке. Его деятельная натура нуждалась в какой-то работе, а условий, например, для ремонта оружия в Немецком трактире не было. Вот и приходилось Кондрату днями напролет скучать в небольшой нашей комнатке. Единственным его развлечением в эти дни стали старые журналы и несколько книг, которые он всегда брал в наши путешествия.

Читал Кондрат медленно, обдумывая и пытаясь понять каждое предложение, каждое слово. Повстречав новое слово, он принимался меня расспрашивать, что оно означает, поражаясь разнообразию русского языка.

При моем появлении Кондрат тут же отложил затертый томик французского романа и поднялся со стула. Я приказал ему в ближайшие три дня следить за господином Белевцовым.

— Меня интересует, где он бывает, с кем видится, кто к нему приезжает. Записывай адреса, куда он ездит. Ты меня понял?

— Конечно, Владимир Сергеевич! — обрадовался мой слуга. — Когда прикажете начинать?

— Пообедай и приступай с Божьей помощью. Да смотри, чтобы Белевцов тебя не заметил. Не попадись!

— Не сомневайтесь, батюшка. Всё сделаю в лучшем виде.

— Ладно, обедай. Вот тебе деньги, возьмешь экипаж, если Белевцов поедет куда-нибудь.

Слуга получил от меня подробные инструкции. Я надеялся, что он ничего не перепутает и не попадет ни в какую неприятную историю. Впрочем, в неприятные истории имею обыкновение попадать я, а не он. Кондрат на редкость пунктуальный и добросовестный слуга. Возможно, он сумеет узнать что-нибудь полезное для моего расследования. Хотя я ещё был далек от разгадки тайны смерти Старосельского, мне почему-то начало казалось, что развязка уже близка.

Только я не мог понять, откуда у меня взялось такое чувство.

Решив подумать обо всем этом после обеда, я спустился в подвал трактира, где в отдельном кабинете мне подали отличные саксонские блюда. Это на некоторое время отвлекла меня от нерадостных размышлений.

***

После обеда я удобно устроился за столом, достал свои записи и несколько чистых листов бумаги, обмакнул перо в чернильницу и принялся записывать всё, что услышал от Елены и её дяди. С самого начала этого расследования я доверял бумаге полученную информации. Мой приятель доктор Кесслер говорил, что мысль, изложенная на бумаге, становится материальной.

Правда, я до конца так и не понял Кесслера. С одной стороны он, как врач, хирург, был сторонником, так сказать, материальных предметов. Если верить ему, то мысль — это продолжение мозга. С другой же стороны, он искренне верил в Бога. Это значит, что он не отрицает, что мысль является работой человеческой сущности. Когда я спросил его, как в нем могут сосуществовать две противоположности — атеизм и вера в Бога, — он только развел руками и сказал, что такова природа человека.

Закончил я писать к девяти часам вечера. За окном уже было темно. Я поднялся со стула, несколько раз взмахнул руками, покачал головой, чтобы размять немного шею, а потом прошелся по комнате. Кондрат ещё не вернулся.

Походив немного, я остановился у открытого окна и сделал несколько глубоких глотков воздуха. Воздух наполняли ароматы жареного мяса, каких-то специй, копченостей и всего того, что вызывает сразу же волчий аппетит — в трактирной кухне готовили ужин.

«Нет, поужинаю позже, — подумал я, после чего опять сел за стол и стал перечитывать свои записи.

Что мне известно? Практически все близкие родственники и знакомые Павла Николаевича Старосельского так или иначе, но имели с ним конфликт из-за денег. Даже его дочери было нужно больше денег, а он не желал ей их предоставлять. А его брат Григорий? Ему очень вовремя досталось наследство. Он это не скрывает. Да и вообще все, с кем я говорил в ходе этого расследования, за исключением разве что некоторых второстепенных в этой истории лиц, например, Иноземцева, так или иначе не остались обиженными после смерти Старосельского. Интересно, что все они убедительно доказывают свою непричастность к смерти Павла Николаевича. Мне хочется каждому из них верить. Особенно Елене.

Но можно ли им верить? Не знаю. Ранее они не говорили всю правду, утаивали её. Возможно, они просто не хотели, чтобы я плохо про них думал. Ну и что? Какое им дело до того, что я думаю? Елена Старосельская попросила моей помощи в расследовании загадочного самоубийства её отца. Почему бы её жениху не рассказать мне самому о том, что он брал в долг у Павла Николаевича? Что в этом необычного? Ничего. Но Белевцов молчал до последнего момента. Подозрительная расписка Старосельского о возвращении Белевцовым ему долга. Нападение на меня сразу после того, как я побывал у Илья Ивановича Добронравова. Он, конечно, человек порядочный, но была в нем какая-то хитринка, что ли. Или это мне показалось из-за того, что он слишком нежно говорил про Елену? А ещё эта странная история с Бернарди...

Так я сидел и размышлял не менее получаса, до тех пор, пока меня внезапно не осенило.

«Мастерская! Мастерская Бернарди, где он писал свои картины!»

Ведь у каждого художника есть своя мастерская, в которой он работает. Должно же было быть такое помещение и у Бернарди! Та комната в доме Барышева в Троицком переулке не очень была похожа на мастерскую художника. Где же он работал? Может быть, там я найду то, что поможет мне разгадать тайну убийства Старосельского? Ведь есть же причина, по которой убили итальянца?

Эта мысль так меня поразила, что я вскочил со стула и принялся мерить комнату длинными шагами. Почему мне раньше это не пришло в голову? Столько времени потеряно! Впрочем, что сделано, то сделано. Сейчас нужно подумать о том, как найти мастерскую Бернарди.

Ответ на этот вопрос пришел вскоре сам собой: «Нужно спросить Колортова». С господином Колортовым, именовавшим себя «русским живописцем», я познакомился недавно в Биргер-клубе. Именно он подсказал мне адрес Бернарди. Возможно, он назовет мне и адрес его мастерской. Колортов хотел написать мой портрет, рассчитывая, конечно, на денежное вознаграждение. Ну что ж, деньги он может получить от меня без необходимости брать в руку кисть. Для этого ему достаточно вспомнить, где находится студия несчастного итальянца.

Я вынул из сундука золотые английские часы. Было почти десять часов вечера. Колортов должен быть в Биргер-клубе. Засиживается он там далеко за полночь. Появляться мне в клубе — неразумно, а вот подождать «русского живописца» на улице в закрытом экипаже — это правильное решение.

***

Я сидел в закрытом экипаже метрах в тридцати от Биргер-клуба и наблюдал за ним. Было половина двенадцатого. Хотелось спать. Глаза мои закрылись сами собой. Но тут громкие голоса вернули меня в реальность. Из дверей Биргер-клуба выходила группа поздних гуляк. Колортова среди них не было.

Я разочарованно откинулся на спинку кресла. Может, Колортов отдыхал в каком-нибудь другом место? Или я его пропустил, не узнал? Такое вполне возможно. Тем не менее, я продолжал ждать. Двойка жеребцов, запряженная в экипаж, где я находился, кажется, заснула. Наверное, дремал и ямщик, мужичок лет пятидесяти с длинной бородой. Я дал ему прилично денег, пообещал заплатить потом ещё, и велел помалкивать. Он не стал задавать вопросов: наверное, привык к странностям господ.

Минут пять ничего не происходило. Где-то вдалеке слышался смех. Вдруг из дверей Биргер-клуба вышел человек, в котором я сразу узнал Колортова. Он не очень крепко стоял на ногах, выпив в клубе слишком много вина и пунша. Художник пешком отправился куда-то в неизвестность.

Я подал сигнал ямщику, и экипаж медленно поехал вслед за художником. Осмотревшись по сторонам и никого не заметив, я велел ямщику догнать Колортова. Когда мой экипаж остановился возле художника, он только открыл рот от удивления. Ещё сильнее он удивился, когда я предложил его подвести.

— Здравствуйте, Колортов. Что же вы так поздно гуляете. Садитесь ко мне в экипаж, я вас довезу.

Художник даже не узнал меня, в чем, собственно, не было ничего удивительного, учитывая, что мы с ним до этого виделись один раз в жизни, да и был он пьян. Однако, он, пробормотав что-то вежливое и благодарное, все-таки залез в экипаж.

— Вы узнаете меня? — спросил я, но ответа не получил.

Голова художника склонилась набок, глаза закрылись, а рот приоткрылся. Он заснул!

Я затряс его обеими руками, особо не церемонясь.

— Проснитесь!

Это подействовало. Художник тут же открыл глаза и попытался оторвать мои руки от своих плеч. Но я не собирался отступать: нужно было окончательно привести в чувство этого деятеля художественного искусства. Мои усилия не пропали даром. Через несколько секунд он начал более-менее внятно говорить.

— Оставьте меня в покое. Кто вы такой? Что вам нужно?

— Где находится мастерская Бернарди. Ведь вы же его знали, не так ли? Мастерская Бернарди? Где она?

Некоторое время Колортов удивленно смотрел на меня. Я несколько раз повторил свои вопросы, и только после этого он наконец-то понял, что от него хотят.

— Не знаю я, где его… мастерская. Мало ли где. У каждого должна быть мастерская.

Решив, что «русский живописец» ломает передо мной комедию, я подсел к нему вплотную. Колортов испуганно вскрикнул. На его лице отразился ужас.

— Так ты, значит, узнал меня? — зловеще прошептал я.

— Да, да, — испуганно пробормотал художник, попытавшись при этом отодвинуться от меня в дальний угол экипажа.

Я схватил его за сюртук и подтащил опять поближе к себе.

— Так кто же я такой?

— Вы… вы тот человек, который убил Бернарди.

О Боже! И этот считал меня убийцей. Но его нельзя было переубеждать. Это могло поломать всю мою игру.

— Тогда немедленно говори адрес мастерской Бернарди. Студию, место, где он работал. Иначе тебя ждет такая же судьба, как и его!

Дважды повторять угрозу мне не пришлось.

— Но я не знаю где, — торопливо заговорил художник. — Спросите Софью Карпову. Натурщицу! Она была у Бернарди. Она точно знает, где его мастерская, уверяю вас, сударь.

— Ладно. Говори, где её найти?

Колортов назвал мне адрес этой дамы, и рассказал о ней кое-какие сведения. Судя по всему, эта молодая особа вела богемный образ жизни: её трудно застать без сопровождения того или иного кавалера. Тем хуже для кавалеров.

К дому Колортова мы доехали быстро. Художник всё время опасливо смотрел на меня. Казалось, он совсем протрезвел. Перед тем как отпустить его, я сунул ему в руки заранее припасенную мной бутылку рома, надеясь, что когда он проснется, то ничего не вспомнит о нашем разговоре.

***

Только несколько секунд я раздумывал над тем, что же делать дальше. Было начало первого ночи. К дамам так поздно наносить визиты не принято. Мне, наверное, следовало поехать завтра к Софье Карповой. Так подсказывал мне разум. Однако интуиция кричала, что поговорить с ней нужно немедленно. Один раз я уже отложил визит к Бернарди, и чем это закончилось? Нет уж, хватит медлить. Скоро вся эта история должна закончиться.

Я назвал ямщику адрес Карповой. Дорог заняла минут двадцать.

— Вас подождать, барин? — негромко спросил ямщик, когда экипаж остановился.

— Да, подожди. Я скоро.

Квартира Софьи Карповой располагалась на третьем этаже большого четырехэтажного доходного дома. В некоторых его окнах горел свет. Я быстро поднялся по лестнице на третий этаж, нашел квартиру Карповой, и остановился перед дверью. Внутри квартиры кто-то смеялся. Я, приготовившись к любым неожиданностям, постучал в дверь.

Мне пришлось постучать ещё два раза, прежде чем дверь открылась. Передо мной предстала высокая женщина лет двадцати трех или двадцати четырех с роскошными формами и длинными каштановыми волосами. Одета она была во французское платье с чересчур глубоким декольте даже на мой не очень придирчивый взгляд. Хотя, конечно, Карпова имела всё основания носить такие платья.

— О, дорогой, как мило, что ты пришел, — промурлыкала она не совсем трезвым голосом.

— Разрешите войти, сударыня? — вежливо спросил я, и, не дожидаясь ответа, вошел в квартиру. Моя бесцеремонность так её поразила, что она даже ничего не сказала.

В гостиной на мягком диване у низкого столика сидел мужчина лет сорока, одетый в отлично пошитый черный фрак. В руке он держал бокал с шампанским.

Я быстро огляделся по сторонам. В квартире находились только мы втроем. Конечно, неприятно нарушать романтическую атмосферу, но иного выхода у меня не было.

— Что вам нужно? Кто вы такой? — сердито спросил сидевший на диване мужчина. Он удивленно смотрел то на меня, то на Софью Карпову, не понимая, что означает мое внезапное появление.

— Дорогая, кто это такой? По какому праву он к тебе врывается?

— О, милый, я его впервые вижу! — натурщица повернулась ко мне: — Что вам нужно? Немедленно уходите!

Я решил быть вежливым.

— Сударыня, прошу прощение за свой такой поздний и такой неожиданный визит. Но мне необходимо задать вам срочный вопрос. Это очень важно. Ещё раз прошу меня извинить.

Господин во франке и Софья Карпова внимательно выслушали меня. Если раньше на их лицах читался испуг, то теперь его сменило негодование и возмущение.

— Убирайтесь прочь! — воскликнул поклонник натурщицы, поднимаясь с дивана. — Немедленно!

Он оказался высокого роста, примерно такого же, как и я. Да и телосложение у нас было почти одинаковым. Судя по всему, этот господин имел отношение к армии, и из-за этого я не стал с ним вступать в дискуссию. Я сильно ударил его кулаком на английский манер в челюсть. В свое время у меня была возможность понаблюдать за английскими офицерами, посещавшими наш полк. Они любили подобные упражнения. Называли англичане такой вид борьбы боксом, уверяя, что это спорт настоящих джентльменов.

Ради интереса я научился нескольким приемам бокса, но, признаюсь честно, до сих пор не очень понимал возможность практического их применения. Сами посудите, ведь в обычной драке, когда у тебя нет оружия, а противник напирает, да ещё превосходящий тебя по численности, то тут одними ударами руками не отделаешься. Вспомнишь сразу же и про удары ногами, локтями, лбом, и всё такое прочее. Но теперь я убедился, что и английский бокс может оказаться полезным. Особенно если имеешь дело с разгневанным любовником: после моего удара господин во фраке рухнул на пол и раскинул в разные стороны руки. Можно было подумать, что его свалила пуля, выпущенная в упор из ружья.

— Ах! — воскликнула Карпова и в ужасе закрыла руками свой рот.

Я посмотрел на нее как можно свирепей. Так было надо. Я хотел напугать её, чтобы она не вздумала лгать.

— Сударыня, скажите мне, где находится мастерская художника Бернарди, и я уйду. Вы поняли меня?

— Да, да, поняла, — она быстро закивала головой.

— Где же мастерской Бернарди?

Натурщица, запинаясь, назвала адрес убитого итальянского живописца. Это было недалеко.

— Вы говорите правду? Если вы меня обманули, то я вернусь, и вы пожалеете о своем поступке.

— Но это правда! Я часто там бывала.

Я ей поверил. В её положении просто глупо меня обманывать. Я вежливо попрощался, и вышел из квартиры.

***

Экипаж быстро мчался к дому с мастерской Бернарди. Что я надеялся там найти? Не знаю. Просто я чувствовал, что там мне обязательно нужно побывать. За что-то же его убили. Может быть, там отыщется что-нибудь полезное для моего расследования.

Мы остановились возле мрачного трехэтажного каменного дома. В нем итальянец арендовал помещение для своей мастерской. В здании было темно. Не горело ни одно окно. Это оказался учебный корпус одного из заведений, принадлежавших министерству просвещения.

— Полиция! — громогласно объявил я, одновременно с этим изо всех сил стуча в парадную дверь. — Полиция! Немедленно откройте!

Ход, конечно, не самый лучший, но ничего другого мне в голову не пришло. Я понадеялся на волшебное действие, которое оказывает само слово «полиция», и не ошибся. Через пару минут дверь открыл встревоженный старичок-сторож, державший в руке подсвечник с зажженными свечами.

— Полиция! — объявил я, и вошел во внутрь здания без всякого на то разрешения. Бесцеремонность начала входить у меня в привычку.

Старичок засеменил за мной. Зайдя в просторный холл, я остановился, обернулся и грозно посмотрел на него.

— Дело государственной важности! — как можно строже произнес я, хотя мне очень хотелось рассмеяться. Никогда до сих пор я так много за один день не дурачился, не обманывал достойных граждан. Приношу им за это свои самые искренние извинения.

— Где мастерская итальянского художника Бернарди? Немедленно покажите!

Сторож до того перепугался, что безропотно повел меня к студии, которой раньше пользовался итальянец. Он подвел меня к большой двери, достал связку ключей, и вставил один из них в замок. Дверь тут же открылась, после чего старик юркнул во внутрь помещения, зажег там свечи, и вскоре оттуда донесся его голос:

— Можете входить, Ваше Высокопревосходительство!

Мастерскую Бернарди освещали, как мне показалось, несколько десятков толстых свечей, поэтому в ней было почти так же светло, как и днем. Такой эффект давали зеркала, развешанные по стенам, а свечей на самом деле было не так уж и много.

— Идите, — велел я сторожу, застывшему у двери.

Старичок поклонился и бесшумно вышел. Я закрыл за ним дверь, а потом оглядел мастерскую. В ней находились круглый стол, три стула, небольшой диванчик и множество законченных и незаконченных картин, набросков, кистей, тряпок, красок, рам для картин и тому подобное.

Почти на всех картинах Бернарди изображались обнаженные или полуобнаженные женщины. Сюжет картин меня не смутил. Я, конечно, сторонник другой живописи, батальной, но мне, признаюсь, было приятно смотреть на красивые женские тела, написанные итальянцем. Что и говорить, он отлично владел своим ремеслом.

Я начал перебирать картины, так, из любопытства. И почти сразу же наткнулся на несколько холстов, поразивших меня, так как на них итальянец показал мужчин, которые, если можно так выразиться, с любовью смотрели друг на друга. Бернарди оказался порочным художником.

Меня заинтересовала одна из этих работ убитого итальянца. Я замер на месте. Мне показалось, что я увидел знакомое лицо.

«Не может быть! — подумал я. — Разве бывают такие похожие лица? Вот это совпадение».

Нет. Никакое это не совпадение. В голове моей всё прояснилось. Мне посчастливилось найти копию картины, которую украли у губернатора Костромской губернии Пасынкова. Теперь я понял, почему её украли, почему покушались на меня, и самое главное, почему убили Старосельского и Бернарди. С холста на меня смотрел человек, которого я знал. На меня смотрел убийца.

***

В Немецкий трактир я вернулся, когда начало светать. С собой я прихватил копию злосчастной картины. Как теперь поступить? Конечно, нужно разоблачить убийцу, но как это сделать?

Кондрат проснулся сразу при моем появлении. Он тут же поднялся со своей кровати и сонно поздоровался.

— Посмотри. — Я всунул ему в руки картину.

Через секунду-другую Кондрат удивленно выдохнул:

— Неужто это…

— Да, да! Ты не ошибся! Это копия картины, которую украли у генерала Пасынкова. Я нашел её в мастерской Бернарди. Теперь ты понимаешь, почему убили Старосельского и итальянца?

— Ну и дела, батюшка… Тьфу. Срамота какая. Защити нас Господи, — слуга перекрестился.

— Да пусть чем хотят, тем и занимаются. Это их личное дело. Но зачем убивать? За это кое-кому придется заплатить. По самому большому счету.

Я сел за стол, чтобы написать письмо Елене. В нем я сообщил ей, что мне известно имя человека, виновного в убийстве её отца, и попросил собрать сегодня в семь вечера у себя дома Григория Николаевича, Александра Белевцова и Николая Иноземцева. Закончил я послание обещанием, что сегодня вечером преступник будет разоблачен.

Письмо я вложил в конверт, который тут же вручил Кондрату, велев немедленно передать его лично в руки Елены Павловны Старосельской.

Глава 22

К Елене Старосельской я приехал, когда часы показывали без десяти минут семь. Со мной был Кондрат, прихвативший мою саблю и пистолеты. Такие предосторожности не были лишними, учитывая с каким хитроумным преступником мне предстояло иметь дело.

Слуга Старосельских проводил меня в гостиную. Там собрались все, кого мне хотелось видеть: Елена Старосельская, Григорий Николаевич Старосельский, Александр Белевцов, Илья Иванович Добронравов и Николай Иноземцев.

Елена стояла у окна вместе со своим женихом и о чем-то негромко разговаривала с ним. Она была в темно-фиолетовом платье, которое приличествует дочери, потерявшей недавно отца. Выглядела она очаровательно, как обычно. Её жених был в строгом черном сюртуке с высоким стоячим воротником. Они прекрасно подходили друг другу. Я даже почувствовал внезапный приступ зависти к Белевцову. Впрочем, мне тут же удалось прогнать это недостойное благородного человека чувство.

Григорий Николаевич, Добронравов и Николай Иноземцев сидели в креслах у камина и неторопливо пили вино. Дядя фрейлины был во всё том же зеленом сюртуке, Илья Иванович — в строгом черном сюртуке, а секретарь Сперанского щеголял в сюртуке синего цвета и в белых панталонах.

Мое появление вызвало настоящий ажиотаж.

— Наконец-то, Владимир Сергеевич! — громко проговорила Елена. — А мы вас заждались. Как видите, я исполнила вашу просьбу.

— Прошу прощение, сударыня, что заставил вас ждать, — поклонился я хозяйке дома.

— Что всё это значит, господин Версентьев? — Белевцов сделал два шага в мою сторону. Его тон был далек от вежливого.

— Прошу, господа, давайте присядем и я вам всё объясню, — предложил я, и, подхватив свободный стул, отнес его поближе к камину. На него я поставил закутанную в ткань картину Бернарди. Все с любопытством посмотрели на нее, хотя и не могли представить, что это. Смотрел на него и убийца. Потом я принес еще один свободный стул и сел на него.

Белевцов и его невеста тут же присоединились к нам и вскоре мы удобно расположились перед незажженным камином. Четыре пары глаз выжидающе смотрели на меня.

— Как вы все знаете, — начал я, — Елена Павловна поручила мне разобраться в причине смерти своего отца. Полиция посчитала, что Павел Николаевич Старосельский покончил жизнь самоубийством. Однако, Елена Павловна думала иначе, поэтому она наняла меня. Я должен был выяснить, действительно ли её отец совершил самоубийство, и если да, то по какой причине, или же это было убийство.

— С вашей теорией мы знакомы, господин Версентьев! — с насмешкой проговорил Белевцов. — Хотелось бы услышать что-то более конкретное.

— Сейчас будет конкретней, — заверил я его. — Прежде всего я осмотрел место, где умер Старосельский, и обнаружил доказательство, что его убили. Да, да, это убийство. На балке, на которой якобы повесился Старосельский, остались следы того, что ему «помогли» это сделать. Если б он самостоятельно повесился, то следы были бы совершенно другие. К сожалению, предъявить это доказательство я не могу, так как на постоялом дворе, где убили Павла Николаевича, произошел пожар, уничтоживший его.

Белевцов многозначительно хмыкнул, но ничего не сказал.

— Но зачем же кому-то убивать Павла Николаевича? — продолжал я. — Мне удалось выяснить, что ваш отец, Елена Павловна, ездил в Кострому для того, чтобы увидеть картину, находившуюся в коллекции губернатора Костромской губернии Пасынкова. На следующий день после того, как Павел Николаевич осмотрел картину, её украли.

При этих словах люди, присутствующие в гостиной, вдруг все вместе оживились, заговорили.

— Что же это за картина такая, позвольте полюбопытствовать? — громко спросил Григорий Николаевич.

Я поднял руку, призывая всех к тишине.

— Терпение, господа, терпение. Эта картина принадлежала кисти итальянского живописца Джорджио Бернарди, до недавних пор проживавшего в России. До недавних пор не потому, что он уехал к себе на родину, а потому, что его убили. Вы, конечно, знаете, что меня подозревают в совершении этого преступления, но пока вернемся в Кострому.

Итак, картина Бернарди украдена, а когда я, исследую балку, на которой якобы повесился Старосельский, прихожу к выводу, что мы имеем дело на самом деле с убийством, в постоялом дворе случается пожар, и доказательство уничтожается в огне. На меня же в Костроме неизвестные совершают нападение, к счастью, пуля пролетела мимо.

Я возвращаюсь в Москву, рассказываю всё Елене Павловне, после чего на меня совершают новое покушение. Но и на этот раз убийцы не смогли привести в исполнение свой план, весьма хитроумный план, признаю.

Мне приходится ехать в Петербург, чтобы встретиться с Бернарди. Однако, его убивают перед самым моим приходом. Убийца опять меня опередил.

— Так кто же убийца, Владимир Сергеевич? — фрейлина даже привстала с кресла, так ей это было интересно.

У меня перехватило дыхание от её красоты. Она сильно волновалась, но и в таком состоянии оставалась очаровательной.

— Скоро вы узнаете его имя, сударыня, — пообещал я, и продолжил: — Давайте теперь поговорим о том, кому была выгодна смерть Павла Николаевича. Как оказалось, она была выгодна многим. Вы, Елена Павловна, конфликтовали с отцом из-за денежного содержания, а после его смерти получили очень большое состояние.

— Я же вам уже всё объяснила, сударь!

— Да-да, объяснили. Тем не менее, кое-кто мог бы подумать, что у вас были причины желать смерти своему отцу.

— Но я же сама вас пригласила! Если б я организовала убийство своего собственного отца, что просто немыслимо, зачем бы мне вас нанимать, ворошить всё это? Ведь это же глупо! Вы сами подумайте, сударь!

— Вы, например, пригласив меня выяснить причину самоубийства вашего отца, могли бы на самом деле хотеть погасить сплетни при дворе. Вы сами говорили, что при дворе уже пошли нехорошие слухи про самоубийство вашего отца. Вы могли бы захотеть очистить себя, пригласив выяснить обстоятельства этого дела сыщика. Такого некомпетентного, как я. Ведь это было бы гарантией, что ничего не станет известно, не так ли?

— Как вы смеете! Прекратите говорить глупости! — воскликнул Белевцов, вскакивая со стула.

Я закрыл глаза, так мне надоел вспыльчивый жених фрейлины Великой княгини. Ещё немного и он вызовет меня на дуэль. Или я его.

— Что же касается вас, господин Белевцов, то вы тоже имели причину желать смерти отцу Елены. Не так ли?

Я пристально смотрел на Белевцова, пока он внезапно не поник, потеряв весь свой апломб. Однако, он продолжал сопротивляться.

— О чем вы, черт побери, говорите?

— Я говорю о двадцати тысячах, которые вы взяли в долг у Старосельского.

— Брал, не отрицаю. Но я вернул их ему. Вы видели расписку!

Я улыбнулся. Другого поведения от Белевцова ожидать не следовало.

— Показывали, но только её написал не Павел Николаевич, а кто-то другой. Возможно, вы сами. Достаточно сравнить почерки с расписки и из писем Павла Николаевича, чтобы убедиться, что писали их разные люди, хотя, конечно, попытку вы сделали неплохую. Вы принесли расписку?

В письме Елене я упоминал, чтобы она, пригласив на нашу встречу своего жениха, попросила его взять с собой расписку её отца о том, что ему возвращен долг в двадцать тысяч рублей.

— Да, принес. — Голос Белевцова стал ещё тише.

— Разрешите взглянуть на нее, сударь.

Жених Елены вынул из кармана расписку и протянул её мне. В свою очередь я достал из кармана письмо Павла Николаевича, которое в Москве дала мне Елена, и протянул эти две бумаги Григорию Николаевичу.

— Будьте любезны, сравните почерки.

Григорий Николаевич с любопытством стал читать бумаги, и вскоре на его лице появилось удивленное выражение.

— Письмо написано рукой моего брата. А вот расписку писал не он. В этом нет сомнений.

Елена с возмущением посмотрела на своего жениха. Под её взглядом он мгновенно побледнел.

— Ну хорошо, хорошо. Эту расписку действительно написал я, — смущенно пробормотал он. — Я не успел вернуть долг. Когда Павел Николаевич умер, я испугался. Мне не хотелось быть ни в чем замешанным. Поэтому мне пришлось подделать расписку.

— Но как ты мог?! Как ты мог так поступить, Александр? — Голос девушки был полон укора.

— Клянусь, Елена, я ни в чем не виноват! Я не убивал твоего отца!

Слушать выяснение отношений между влюбленными не входило в мои планы.

— Как видите, господин Белевцов, у вас тоже была причина желать смерти Старосельскому. Очень веская причина.

Я обвел взглядом всех присутствующих, после чего продолжил говорить.

— Некоторое время я подозревал даже Вас, Илья Иванович.

Взгляды всех присутствующих обратились на Добронравова. Тот только грустно улыбнулся.

— Я же уже говорил вам, молодой человек, что ни в чем не виноват. Мне показалось, что вы это поняли.

— Да, говорили. Но только после того, как я вышел из вашего дома, на меня напали и пытались убить. Трое с саблями устроили мне западню. Как видите, неудачно.

Это сообщение произвело на всех большое впечатление. Минут пять обсуждали попытку меня убить. Мне пришлось повысить голос, чтобы прервать их.

— Да, после этого случая я начал подозревать Илью Ивановича Добронравова, но недолго…. Теперь давайте поговорим о вас, Григорий Николаевич. Ведь Вы получили большое наследство от своего брата, не так ли?

Лицо дяди фрейлины Великой княгини даже задрожало от испуга, но ещё сильней затряслись его руки. Он оглядел гостиную, видимо, в поисках вина или какого-нибудь более крепкого напитка. Характер у него был слабовольным. Такой человек не мог спланировать и совершить хладнокровное убийство своего брата.

— Но я же вам уже всё объяснил, любезный Владимир Сергеевич, — медленно проговорил Григорий Николаевич. — Наследство наследством, но убивать родного брата из-за этого — просто несусветная глупость.

— Не такая уж и глупость, сударь. Часто убивают куда за меньшие суммы, уверяю вас.

Он хотел ещё что-то сказать, но я оборвал его.

— Как видите, практически у каждого могла быть причина желать смерти Павлу Николаевичу. Сначала я думал, что дело в деньгах. Это самое простое предположение. Но мне не давала покоя картина. Зачем Старосельский хотел её увидеть? Что в ней такого интересного? Может быть, его убили как раз из-за нее?

И, представьте себе, Елена Павловна, вашего отца убили действительно не из-за денег, а в некоторой степени из-за картины Бернарди. Её, кстати, условно можно назвать «Купальщицы».

— Не может быть! — воскликнула девушка. — Но кто убийца?!

— Вашего отца, сударыня, убил Николай Иноземцев.

***

Иноземцев, до этого сидевший молча и внимательно слушавший меня, громко расхохотался.

— Что за чушь! Вы с ума сошли, Версентьев! Похоже, что вы уже совсем не отдаете отчет в своих мыслях и поступках. Это надо же такое придумать! Да вы фантазер, сударь.

— Да, господин Иноземцев, это вы убили отца Елены. Лично вы не стали пачкать руки. Но организовали преступление вы. Вашим помощником был некий господин Бубенцов. У него небольшой шрам на щеке.

— Зачем мне это делать? У меня не было причин его убивать.

— Была причина, сударь, была. Отец Елены узнал вашу порочную тайну и, видимо, угрожал рассказать всем о ней. Поэтому вы его и убили. А потом убили Бернарди и покушались на меня. А всё для того чтобы скрыть свой грязный секрет.

С этими словами я поднялся со стула и откинул тряпку с картины. На ней изображались три обнаженные девушки-гречанки, стоявшие на берегу ручья. Лицо одной из них было лицом Николая Иноземцева.

***

Зачем Бернарди это сделал? Зачем? Видимо, секретарь Сперанского любил не женщин, а мужчин. Этот порок в последнее время стали завозить к нам выходцы из некоторых стран. Кроме того, Иноземцев долго учился за рубежом, и, наверное, там он попал под чье-то порочное влияние.

Иноземцев потрясенно смотрел на картину, вернее, на её копию.

— Но как? — тихо проговорил он, не замечая, что эти слова его полностью выдали. — Ведь я её сжег…

Он замолчал, огляделся по сторонам и понял, что проговорился. На его лице промелькнула целая гамма чувств: сначала растерянность и испуг, а потом презрение и надменность.

— Это авторская копия, а не подлинник. Я нашел её в мастерской Бернарди. Надо было вам мастерскую обыскать, сударь.

Иноземцев усмехнулся:

— Повезло вам, господин Версентьев. Я так веселился, когда вы искали убийцу Старосельского. Если б не этот чертов итальянец, зачем-то написавший копию, вы никогда ничего не узнали бы.

— Староселький догадался о вашей порочной тайне?

— Да. Старый дурак сказал, что расскажет об этом всем моим знакомым. Я отговаривал его, пытался убедить, но он и слушать не хотел. Старый моралист! Мне пришлось его убить. Я не хотел.

Елена, Белевцов и Григорий Николаевич, как говорится, с открытыми ртами слушали признание убийцы. Такого никто из них не ожидал. Кто бы мог представить в элегантном и изысканном Иноземцеве хитроумного убийцу?! Лично я до самого последнего момента его не подозревал.

— Владимир Сергеевич, — обратилась Елена, — объясните, что это значит? Что-то я не пойму…

Я пожал плечами.

— Понимаете, Елена Павловна, господин Иноземцев имеет привычку любить мужчин. Об этом пороке в Библии говорится. Бернарди, известный кутила, видимо тоже был таким. Он нарисовал господина Иноземцева на своей картине, придав ему тело женщины, как это делали раньше некоторые итальянские художники. Ваш отец узнал о тайне Иноземцева и хотел разоблачить его. Вот поэтому его и убили.

— Негодяй! — раздался вдруг громкий крик Григория Ивановича, который вскочил со стула и бросился к убийце своего брата. Но он успел сделать только два-три шага, после чего остановился. И правильно сделал, ведь Иноземцев целился из пистолета ему прямо в грудь.

Я не заметил, откуда убийца достал оружие. Уж точно он не прятал его под легким летним сюртуком. Видимо, он заранее положил его в шкаф с зеркалом, возле которого он всё это время стоял.

— Никому не двигаться! — приказал Иноземцев. — Кто первый пошевелится — получит пулю.

Не было сомнений, что он приведет свою угрозу в исполнение. Поэтому я продолжал сидеть, поджидая удобный момент, чтобы его обезоружить.

— Почему ваш отец, Елена Ивановна, не мог оставить всё так как есть? Зачем ему понадобилось раскрывать мою тайну? Кому от этого лучше? Я просил его молчать. Но нет, он сказал, что я не имею право находиться в приличном обществе. — Голос убийцы стал резким, отрывистым.

Он на секунду замолчал, а потом хотел продолжить, но тут с места вскочил Белевцов и кинулся на своего приятеля. Раздался выстрел. Жених Староселськой тяжело рухнул на пол. Гостиную заволокло облако дыма, а когда оно рассеялось, я увидел лежащего на полу Белевцова и склонившуюся над ним Елену. В следующий момент дверь в гостиную с шумом раскрылась, и появился вооруженный саблей мужчина в сером сюртуке. Это был Бубенцов, господин, с которым некоторое время назад я рубился на саблях в живописном месте на окраине Москвы.

***

Бубенцов. Всё такой же уверенный и немного насмешливый взгляд, и всё тот же тонкий шрам на правой гладко выбритой щеке. Как я надеялся на эту встречу. Он смотрел на меня не отрывая взгляд, в то время как в гостиной поднялась страшная неразберих. Елена рыдала над телом то ли убитого, то ли раненого своего жениха, а её дядя извергал проклятия на голову Иноземцева.

Бубенцов в руке держал саблю: он явно намеревался ей немедленно воспользоваться. Я оглянулся на дверь, надеясь увидеть Кондрата с моими пистолетами и саблей, но его там не было. А ведь он получил приказание при первом же шуме явиться ко мне с оружием. Значит, с ним случилось что-то нехорошее.

Больше медлить было нельзя. Я помчался к двери, и, выбежав в коридор, увидел лежавшего там Кондрата. Под его головой образовалась небольшая лужица крови. Лицо его было бледным, а глаза — закрыты. Рядом с ним лежала сабля. Моя сабля. Она тут же очутилась в моей руке. Настала пора рассчитаться с убийцей Старосельского.

Не прошло и минуты, как я вернулся в гостиную, в который за это время ничего не поменялось. Господин Бубенцов встретил меня с холодной презрительной улыбкой на губах. Я скинул сюртук, оставшись в рубашке, подошел к нему поближе и встал в боевую стойку с оружием в нижней позиции. Противник последовал моему примеру.

— Я очень рад нашей встрече, господин Версентьев, — с хладнокровной улыбкой произнес Бубенцов. — У нас с вами есть незаконченный разговор. Сейчас мы договорим.

— Конечно договорим, — согласился я. — Только вы, сударь, болтун. Разговаривать с вами мне не доставляет никакого удовольствия. Но так уж и быть, сегодня мы побеседуем. После этого разговора вы не отделаетесь ударом в плечо.

При первой встрече я легко ранил Бубенцова в плечо. Сейчас он имел вполне здоровый вид. Мы, не произнося ни слова, смотрели друг на друга. Он неприязненно и враждебно, а я — с сожалением и грустью. Почему? Просто мне не доставляет удовольствие убивать людей, пусть даже таких, как господин со шрамом на щеке. В исходе поединка у меня не было сомнений.

Бубенцов атаковал первым. В гостиной зазвенели звонкие голоса сабель. Весь остальной мир перестал для меня существовать: я сосредоточился на поединке.

Противник атаковал яростно, нанося молниеносные удары. Он, кончено, был неплохим фехтовальщиком, но действовал стандартно, без выдумки. Поэтому я заранее знал, что он предпримет в следующий момент. Но стандартность была не главным его недостатком. Он оказался слишком нетерпеливым. Ему хотелось поскорей разделаться со мной, поэтому он атаковал вновь и вновь. Мне же приходилось отступать, отпрыгивать назад, потом прыгать в контратаке вперед, делать стремительные выпады вперед. Всё это ловко проделывал и Бубенцов. Он находился в отличной форме: дыхание его и через пять минут поединка по-прежнему оставалось почти ровным, как, впрочем, и у меня.

Рубашка моя промокла от пота и прилипла к телу. Пот скатывался на глаза, и мне приходилось часто вытирать лоб рукавом рубашки. Бубенцов тоже порядочно взмок. Все-таки август 1809 года в Петербурге оказался чрезвычайно жарким. Во всех отношениях.

Мой противник собрал воедино оставшиеся у него силы и провел быструю атаку. Лезвие его клинка рассекло рубашку на моем рукаве и слегка коснулось кожи, сделав на ней длинный надрез, из которого сразу потекла кровь. Это привело меня в чувство: я понял, что немного заигрался. Поединок следовало заканчивать.

Я сделал два гигантских прыжка вперед и молниеносно уколол. Бубенцов не успел поставить защиту, и моя сабля вонзилась глубоко ему в грудь. Он вскрикнул, а я тут же вынул клинок из раны. С глухим звуком упала его сабля. Он опустил голову вниз, посмотрел на рану, попытался закрыть её ладонью, но не смог и после этого повалился на пол.

Тело Бубенцова забилось в смертельной агонии. Через несколько секунд он умер. Мне ничуть его жалко не было. За свою жизнь он убил стольких невинных людей, что его уже давным-давно заждались в аду.

Оторвав взгляд от убитого, я осмотрелся по сторонам. Елена по-прежнему на коленях стояла перед своим бездвижным женихом. Григорий Николаевич что-то говорил ей, наверное, пытался её утешить. Недалеко от них стоял потрясенный всем случившимся Добронравов.

«Убит», — отрешенно подумал я.

Иноземцева в гостиной не было. Воспользовавшись неразберихой, он бежал. Я бросился за ним, выбежал на улицу, но опоздал. Кареты секретаря Сперанского там не оказалось.

Глава 23

ЭПИЛОГ

Наступил октябрь 1809 года. Прошло почти два месяца с тех пор, как я разоблачил Николая Иноземцева. За это время Россия успела заключить мирный договор со Швецией, закончив очередную войну.

Михаил Михайлович Сперанский без своего секретаря благополучно завершил проект государственного преобразования и под названием «Введение к уложению государственных законов» представил его императору Александру I. Российский император признал проект полезным, и, по слухам, готовился реализовать большинство его положений. Дворянство же раскололось в его оценке. Впрочем, мне кажется, что другого от представителей моего сословия ожидать не следовало.

Что же касается Иноземцева, то он сумел ускользнуть от правосудия. Поговаривали, он уехал за границу, скорее всего в Англию. Как бы мне не хотелось с ним за всё рассчитаться, возможности такой у меня не было. Я вернулся в Москву, где продолжил тихую уединенную жизнь в трактире Дягтерева. Елену Павловну Старосельскую я не видел с того дня, как Иноземцев застрелил её жениха Александра Белевцова.

Я лежал на кровати в своей комнате, читая томик французских энциклопедистов. Уже два месяца я не брался ни за какое дело, только иногда посещал фехтовальные занятия француза Анри Рено. Мной овладела апатия. Возможно из-за того, что больше, наверное, никогда не увижу Елену Старосельскую, к которой, не буду скрывать, мне показалось, я начал испытывать определенные чувства.

Я перевернул страницу книги. Дверь в моей комнате открылась, и появился Кондрат. Удар по голове, нанесенный ему Бубенцовым, хотя и был сильным, не причинил ему особого вреда: через две недели мой слуга полностью оправился от раны.

— Владимир Сергеевич, — взволнованно зашептал он. — К вам барышня. Елена Павловна Старосельская.

— Проси, — велел я, поспешно вставая с кровати и поправляя одежду.

Через минуту вошла Елена. Она была в коричневом пальто и модной небольшой осенней шляпке, которые в этот год стали популярны у российских модниц.

Мы поздоровались, я вызвался помочь ей снять пальто, но фрейлина отказалась:

— Не стоит Владимир Сергеевич. Я ненадолго.

— Хорошо, но давайте хотя бы присядем. — Я пододвинул к ней свой лучший стул.

Некоторое время в комнате царила тишина. Я не знал, что говорить. Вернее, мне хотелось ей сказать многое, но это было бессмысленно.

— Мне нужно с вами поговорить, Владимир Сергеевич, — сказала она, и взглянула на меня своими удивительными темно-карими глазами.

— К вашим услугам, сударыня.

— Вы писали, что господин Иноземцев, вероятно, выехал в Англию.

— Да, мне удалось узнать, что он сел на английский корабль, заплатив его капитану за проезд в Англию до Портсмута.

Фрейлина Великой княгини открыла свой ридикюль и достала из него одну за другой несколько толстых пачек ассигнаций.

— Тут двадцать пять тысяч рублей. Я хочу, чтобы Иноземцев понес наказание за убийство моего отца и Александра. Как это произойдет — мне не важно. Поможете ли вы мне в этом, Владимир Сергеевич?

Обдумывал её предложение я всего несколько секунд.

— У меня есть на примете один знакомый, который возьмется вам помочь. На него можно положиться.

Я вспомнил про Сергея Вдовина, бывшего уланского поручика, отбывавшего пожизненную каторгу в Кронштадте. Двадцать пять тысяч рублей хватит не только для организации его побега, но и на небольшую хирургическую операцию, которую ему в Саксонии сделает мой приятель доктор Кесслер, а также на поездку в Англию. Иноземцеву от Вдовина нигде не спрятаться.

Мы обменялись с Еленой ещё несколькими словами, а потом она ушла, оставив после себя в моей комнате приятный древесно-фруктовый запах французских духов. Больше я ее никогда не видел. До меня доходили слухи, что она вышла замуж за какого-то французского графа и уехала в Париж…

Content

Виталий Кулак
Опасное поручение

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23