Ципора Кохави-Рейни

Королева в ракушке. Книга вторая. Восход и закат. Часть первая

© Silvia Horwitz, Minnesota, 2017

©Tsippi (Zipora) Rainey, ציפורה כוכבי – רייני

©Эфраим Баух, перевод на русский язык, 2017

* * *

Сыну моему Йони (Йоханану) Рейни и всем моим ученикам

ציפורה כוכבי-רייני

מלכת הקונכייה

סיפור חייה הסוערים של ועמי פרנקל

Действующие лица

Наоми Френкель, член кибуца, писатель. Израиль Розенцвайг, ее возлюбленный, затем муж, член кибуца, литературный критик и публицист.

Авраам Шленский, писатель, переводчик, издатель.

Жаль-Поль Сартр и Симона де Бувуар. На заднем плане встречающие их Авраам Шленский и Лея Голдберг.

Лея Гольдберг, поэт.

Гершом Шалом, философ, историк.

Шай Агнон, писатель, нобелевский лауреат.

Давид Бен-Гурион, политик, премьер-министр Израиля.

Залман Шазар, писатель, политик, Президент Израиля.

Леви Эшколь, политик, премьер-министр Израиля. Мирьям Эшколь, жена Леви Эшколя.

Пинхас Розен, политик, министр Юстиции Израиля.

Меир Яари, политик, лидер левого крыла сионизма и кибуцного движения.

Хью Тревор-Ропер, барон Дейкр Глантонский, лорд, историк, разведчик.

Меир Хар Цион, капитан, Герой Израиля, стоит первый слева. Арик Шарон, генерал, стоит второй слева. Моше Даян, генерал, стоит третий слева.

Молодые репатрианты с Генриетой Сольд, 1937.

Семья Френкель, 1921.

Братья и сестры Наоми Френкель, дочери Наоми Френкель, члены кибуца, арабские крестьяне, жители Иерусалима, политики, писатели, артисты, художники, их мужья, жены, любовники и любовницы, немцы в Германии, участники подполья в Италии, бойцы ХАГАНы и ЭЦЕЛ, солдаты и офицеры ЦАХАЛ и другие.

Предостережение Королевы

Беззаботное детство в большой, богатой, просвещенной, ассимилированной еврейской семье в благополучном Берлине… Неординарная девочка, живущая напряженной духовной жизнью, постигающая мир. Тридцатые годы. Нацизм. Крах надежд, потеря родины. Отъезд в Палестину – Эрец Израэль, Страну Израиля. Надежды и разочарования, одиночество, борьба за выживание…

Романы Наоми Френкель “Ваш друг и дядя Соломон”, “Дикий цветок”, “Саул и Иоанна” были переведены на русский язык писателем Эфраимом Баухом. А подруга и биограф знаменитой в Израиле писательницы-классика профессор Ципора Кохави-Рейни только что издала (также в переводе на русский) биографический роман о полной драматических событий жизни писательницы.

В этих книгах описана жизнь богатой еврейской семьи в Германии 1930–1933 годов. Затем репатриация и жизнь героини в Израиле. Это история типичной еврейской семьи, забывшей свои корни и дорого заплатившей за иллюзию, что удастся остаться среди немцев и избежать трагедии. И только юная героиня решается изменить жизнь, вернуться к корням. Судьба – предостережение. И история Израиля глазами умной, неординарной женщины.

Наоми Френкель сегодня называют “королевой ивритской литературы”. Мы встретились с ее биографом – профессором и писателем Ципорой Кохави-Рейни, автором романа “Королева в раковине” (издательство “Книга-Сефер”, Израиль)

Когда еврейская кровь потечет с наших ножей!..

– Ципора, книги Наоми Френкель имели огромный успех в Израиле, в первые годы существования государства. Чем он объясняется, на ваш взгляд, почему ее произведения стали классикой, ведь до сих пор ее романы изучают в школах?

– Во-первых, драматический сюжет в этих книгах и исторический фон выписаны с большим искусством. Во-вторых, трилогия вышла в период, когда в ивритской прозе вообще отрицалась роль диаспоры на фоне героизма войны за Независимость 1948 года. Френкель вернула читателей в дома, которые они оставили в диаспоре, в европейские семьи, преследуемые нацистами, к ландшафтам и культуре их детства и юношества… Читатели только вернулись с войны, из тяжелых кровопролитных боев за свое еврейское государство, и обнаружили себя без духовного и душевного дома. В те дни было особенно деятельным движение “Ханаанцев”, созданное группой интеллектуалов, которое утверждало, что нет у нас исторической связи с евреями и еврейским народом. Мы – потомки ханаанцев (финикийцев). Идея эта возникла от нежелания иметь хоть что-то общее с евреями диаспоры и Катастрофы. И эти романы позволили израильтянам смягчить свое отношение к галутским евреям и не стесняться тех, кого они иногда называли “скотом, который пошел на заклание”.

– Расскажите о родительском доме, в котором росла Наоми в Берлине. Это ведь была вполне респектабельная семья?

– Наоми Френкель – шестой ребенок из семи братьев и сестер. Она родилась в Германии в 1918 году в известной ассимилированной еврейской семье германских патриотов. Предки их были основателями текстильной промышленности. Но в ответ на призыв премьер-министра Бисмарка – “Кровь и железо”, дед Наоми создал в пригороде Берлина металлургическую фабрику по выплавке железа и стали. Отец ее, офицер германской армии, испытал на себе газовую атаку в бою под Верденом, был отравлен газами и от последствий отравления умер в 1932 году, за год до прихода Гитлера к власти. По сути, их отчий дом был домом интеллектуалов. В нем собиралось общество любителей творчества Гёте, к детям приходили люди богемы, среди которых – Бертольд Брехт, друг ее сестер, известная театральная актриса тех лет Элизабет Бергнер. Мать умерла, когда Наоми было пять лет, а все близкие старшего поколения потом погибли в Катастрофе. Ее братья и сестры рассеялись по всему миру и, таким образом, спаслись.

– Она не просто принимала решение о репатриации и все же уехала в 1934 году. Спасла себе жизнь, но оказалась в очень трудных условиях, непривычных девочке из богатой и образованной семьи…

– Она приехала с группой сионистской молодежи. Прошла подготовку к сельскохозяйственному труду в Иерусалиме, на учебной ферме Янаит Бен-Цви (жены второго президента Израиля Ицхака Бен-Цви). После полутора лет тяжкого труда и учебы поселилась в кибуце. Там жизнь ее была очень тяжелой, она выделялись среди всех слишком острым и независимым умом.

– А оказалась при этом в закрытом обществе кибуца, среди совершенно чужих для нее людей?

– Приехала она туда в возрасте 16 лет, и жизнь ее там была невыносима. Она была бескомпромиссна в сопротивлении однолинейному, насильно навязываемому руководством кибуцев мышлению. Ее обвиняли в том, что она – выкормыш преступной буржуазной культуры. Не терпели ее любви к поэзии Гёте, буржуазного автора, стихи которого она все время цитировала.

В кибуце свирепствовал культ марксизма и беззаветной любви к России и Сталину. Ее же это не интересовало. Главной и мучительной темой ее размышлений был вопрос: “кто такой еврей”. По сути, это была тема всей ее жизни. Она слышала рев голосов нацистов на улицах Берлина – “Когда еврейская кровь потечет с наших ножей, Германия стает свободной”, и спрашивала отца, почему ее хотят убить. Отец отвечал, что еврейство является их внутренним делом, а для общества они – немцы. Что они родились евреями, но прошли крещение. Все это ничего не говорило ее сердцу. Она начала изучать иврит, Тору.

В кибуце же пытались уйти от религии, и первую строку Торы читали так: “В начале были сотворены Небо и Земля”. Кибуц ей виделся как продолжение ассимиляции в семье.

Ее держала идея сионизма

– Почему же она не оставила кибуц, в котором так страдала с самых первых дней?

– Ее держала идея сионизма, идея создания дома еврейского народа. Во имя этого она готова была страдать. В те дни кибуцы были фундаментом безопасности еврейского общества и считались высшим достижением, свидетельством высоты еврейского духа.

В 50-е годы пришла к ней большая любовь к Израилю Розенцвайгу, одному из крупнейших литературных критиков и мыслителей в среде кибуцников. Он создал для себя некую утопию из этой концепции. Из-за этой любви она и осталась.

В романах “Ваш друг и дядя Соломон” и “Дикий цветок” описывается жизнь в кибуце, сложные взаимоотношения между поколением основателей и поколением сыновей. В любовных перипетиях героев многое основано на отношениях между Наоми и Израилем Розенцвайгом. Иронией пронизаны бесконечные разглагольствования доморощенных “марксистов”, поучающих всех и вся.

В 1960 она получила стипендию имени Анны Франк для проведения исследования корней, породивших фашизм. Она интервьюировала нацистов и обнаружила связь между советской Россией и нацистами. Затем, в Оксфорде, у известного профессора Тревера Ропера, она подтвердила эту гипотезу многим фактами и исследованиями. Эта связь сталинизма и нацизма привела ее в шок, усилила ее неприятие левой идеологии, столь укоренившейся в движении кибуцев.

– Она ведь служила в армии. Когда она была мобилизована?

– В 1969, после смерти любимого человека – Израиля Розенцвайга. Пережила она это очень тяжело. Вероятно, именно поэтому основатель спецназа генерального штаба Авраам Арнан мобилизовал ее в морской спецназ. Он сказал ей, что у него для нее есть работа – опрашивать воинов. Во время “Войны на истощение”, в 1970, она попала под тяжелый артиллерийский обстрел со стороны египтян позиций израильтян вдоль Суэцкого канала.

Впервые именно она описала в своих романах будни “Войны на истощение”, жизнь солдат в укреплениях. Она вела дневник операций, который по сей день, к сожалению, засекречен. После “Войны Судного дня” она была переведена на южный фронт, где вела протоколы дискуссий штаба Армии обороны Израиля.

– В армии ей было легче? Как спецназовцы относились к ней и к ее работе?

– Сначала подначивали ее, ибо чувствовали себя героями, а тут женщина требует от них детально докладывать об операции, из которой они только вернулись, записывает каждое их слово. И однажды, в Синае, несколько ребят поставили перед ней бутылку виски и сказали: “Если ты выпьешь всю эту бутылку, станешь своей”. По ее словам, она впервые в жизни опьянела. Вообще, она вела себя героически. Во время войны Судного дня ей даже пришлось однажды пересечь Суэцкий канал на резиновой лодке.

– Она духовно сблизилась с поселенцами после этой войны. Как это произошло?

– После окончания войны на нее была возложена задача: сокращенно описать дискуссии в штабе Армии обороны Израиля. Она была в шоке от вранья, от “войн генералов”, которые открылись ей при редактировании протоколов обсуждений до и во время войны.

После семи лет службы она начала заниматься в кружке Цви Анбала в Бней Браке, но тут грянула первая Ливанская война 1982 года. Преподавателей сменили глубоко религиозные лекторы, отрицающие идею еврейского государства. С этим она не могла примириться, оставила курс, который вела женщина-раввин, так как та сказала ей, что она не может быть одновременно писательницей и религиозной женщиной.

С этим Наоми тоже смириться не могла. Написав роман “Дикий цветок”, она впала в глубокую депрессию, ибо не могла внести духовный климат в Тель-Авиве, где оказалась вместе со своим вторым мужем Меиром Бен-Гуром… В период первой Ливанской войны рухнул национальный консенсус. Она столкнулась с ненавистью людей к собственной стране.

Уехав в Хеврон, в город праотцов, она поняла, что нашла духовное пристанище.

Послание тем, кто далек от истории своего народа

– Как состоялось ваше знакомство с Наоми? Почему вы почувствовали взаимопонимание, взаимную симпатию? Ведь разница в возрасте была очень большой…

– Я встретила ее в штабе военно-морских сил, где проходила действительную службу. Изо дня в день она видела меня, сидящей около тумбочки при входе в бункер и читающей книги в отдалении от солдат. Она же проходила в глубину бункера, где работала с секретными материалами – стенографическими отчетами совещаний у командующего. Это было после ее возвращения с “Войны Судного дня”, с фронта в Синае.

Она делала копии с кассетных записей начала войны и в течение боев, переговоров, ссор высшего военного начальства, неудачных операций, просчетов, неверных решений, взаимных обвинений. Все это выводило ее из себя, но она дала подпись о нераспространении. Ее предупредили, что рот открывать нельзя, это смертельно опасно. Однажды мы разговорились. Затем она прочла первый отчет, который я составила по ее просьбе, и сказала своему мужу Меиру Бен-Гуру, что нашла своего “биографа”. Ее всегда удивляли мои суждения о ее книгах.

Мне тогда было всего 19 лет, а ей – 56. Но разница в возрасте роли не играла.

Естественно, я читала ее трилогию “Саул и Иоанна”. Книга входила в программу обязательного изучения в школе. Я знала, что она великий прозаик, но каждое утро она проходила мимо меня, приветливо мне улыбаясь.

– Почему вы решили о ней писать, и какова идея биографического романа “Королева в раковине”?

– Во-первых, она попросила меня стать ее биографом. Когда я попыталась отказаться, она вперила в меня тяжелый взгляд. Я не могла устоять и согласилась. Конечно же, испугалась. Знала, что она любимый всеми автор, мудрый, известный высотой своего духа. Смогу ли соответственно передать суть ее жизни и творчества?

Она упрямо и без всякого сомнения заявляла, что только я смогу это сделать, ибо мы сотворены из одного теста, и только я смогу ее понять.

После стольких лет жизни под ее сенью, я все время удивлялась, насколько мы похожи характерами. Анализировали события и явления совершенно одинаково.

Наоми просила поставить во главу угла романа о ее жизни те унижения и страдания, которые она испытала в кибуце, и ее большую любовь к Израилю Розенцвайгу. Она очень быстро вдохновилась моим предложением – изобразить иудейство в поколениях, другими словами, историю еврейского народа на примере ее жизни, которую она описала в своих исторических романах. Мне также хотелось представить в драматической форме политическое развитие государства Израиль, написать о стойкости и слабости израильтян в боях, о дружбе, взаимоотношениях между выходцами из разных стран и культур. В общем, все, что актуально в Израиле и сегодня.

– Насколько ее история интересна современному читателю?

– Личная история Наоми – это история многих, кто был изначально далек от судьбы своего народа. Семья ее была далека от своих еврейских корней и традиций Израиля, как множество еврейских семей во всем мире. Наоми прибыла в Страну в 1934 году, как беженка из Германии. Девушка из буржуазной ассимилированной семьи, которая почти ничего не ведала об иудаизме, о своей еврейской и вообще национальной идентичности. Молодые, оказавшиеся в такой ситуации, часто становятся фанатиками и запираются в глубоко религиозных кварталах.

Ее судьба – это, по сути, судьба еврейского народа. И сегодня идет травля не только евреев в мире, но и самого государства Израиль. Более того, немало израильтян находится в плену иллюзии (точно так же, как евреи Германии в период разнузданной антисемитской пропаганды гитлеровского рейха), что можно заключить мир с палестинцами, стоит им вернуть Иудею и Самарию.

В то время, как другие понимают, что цель палестинцев – поэтапно уничтожить Израиль.

– В мире тоже много тревожных знаков для евреев, которые не отделяют себя часто от стран, в которых родились…

– Да, многие евреи в мире и сейчас не отождествляют себя с Израилем и своими еврейскими корнями. Жизнь Наоми и ее семьи – предостережение.

Абсорбция в Израиле неимоверно тяжела, и нужна очень сильная мотивация, чтобы преодолеть все трудности и бороться за улучшение ситуации в стране во всех областях во имя ее будущего. Призыв Наоми – укреплять страну и ее еврейские корни. Напряженность в израильском обществе была, есть и будет. Наоми Френкель призывала обновить иудаизм в соответствии со временем, но сохранить его ценности.

Она, конечно, внесла огромный вклад в историю страны – своей жизнью, творчеством, участием в войнах и, главное, духовным служением.

Алла Борисова

Глава первая

Весна 1946. Наоми гуляет с маленькой дочкой по двору кибуца. K ней приближается незнакомый мужчина в синем плаще. Кто он, этот человек? Наоми привлекает странная смесь мужественности и нежности в его лице. Он красив, худ. Не по размеру большой плащ не может скрыть изящество движений.

“Здравствуйте, меня зовут Израиль Розенцвайг”. – “Очень приятно”.

Она смущена. Перед ней сам Розенцвайг, член кибуца Бейт Альфа, входящий в руководство Общего кибуцного движения Израиля. Его голубые глаза, излучающие свет, изучают ее с головы до ног. Наоми, кажется, что он рассматривает ее потертое цветастое платье из грубого арабского полотна. Она кажется себе уродиной.

Какое-то незнакомое чувство пробуждается в ней.

“Я пришел к Шику”.

“Папы дома нет”, – отвечает малышка.

“Где ваш муж?”

“Не знаю”, – она скрещивает руки на груди, пытаясь скрыть охвативший ее стыд.

“А когда он вернется?”

“Не знаю”.

“Не знаешь, где твой муж и когда он вернется?” – обращается он к ней на “ты”, как заведено в кибуцах, и согласно с грамматикой иврита. По ее сухому тону и выражению лица ясно, какие у нее отношения с мужем.

“Я перевожу на иврит книгу “Генетика” Ришко и Делоне. У меня вопросы к Шику по генетике цветов. Ладно, пошлю ему письмо”.

“Я провожу вас до остановки автобуса”, – неожиданно для самой себя говорит она. Малышка вприпрыжку плетется за ними и ноет: редкое общение с матерью прервал этот чужой дядя.

“Как тебя зовут?”

“Наоми”.

“Где ты трудишься?”

“В коровнике”.

Он интересуется, как идет дойка, как организовано дежурство на кухне, как часто приходится убирать места общего пользования. Она охотно отвечает вопреки своему замкнутому характеру.

Подходит автобус.

“Израиль, не торопись уезжать. Я хочу поговорить с тобой”.

“Придется целый час ждать следующего автобуса”.

“Я подожду вместе с тобой”.

Сильнейшее желание высказаться, облегчить душу овладевает ею.

“Чего тебе не хватает?”

Она говорит о своем унизительном положении в кибуце. Малышка ни на миг не прекращает ныть, и все время скачет вокруг матери.

“Ты разрешаешь ей так себя вести?”

“Она мне не мешает”.

“А в кибуце что мешает?”

“Все ставят мне в вину, что я гордячка, делаю все, что приходит мне в голову и, вообще, непригодна для жизни в кибуце. Я сама себе намечаю дневной план работы, и это сердит всех”.

“Наоми, твое преимущество в твоем отличии от них всех. Воспитай в себе умение не обращать внимания на их уколы и насмешки”.

Его мягкий голос успокаивает, его добрый взгляд проникает в душу, и она, путаясь в словах, рассказывает все, что в ней наболело, даже историю о том, как Шик силой овладел ею на сеновале, ночью, в кибуце Дгания Бет.

Израиль хорошо помнит то скандальное заседание руководства Движения, где обсуждался этот омерзительный случай. Было решено отменить отправку Шика посланцем Движения в Восточную Европу. На миг Израиль бросает взгляд в сторону малышки. Наоми ловит этот взгляд и начинает рассказывать о том, что произошло после того, как она упала, и камень рассек ей подбородок. Она почти теряла сознание, когда в больнице ей зашивали рану и бинтовали. Более пяти лет ей удавалось увернуться от не дающего ей прохода Шика. Но когда медсестра и один из членов кибуца довели ее до дома и оставили, Шик, это животное, набросился на нее, еле державшуюся на ногах, и она снова забеременела.

“Он мне не муж. Ни одна женщина не хотела иметь с ним дело, и он изнасиловал меня. Брак наш – фальшивка. В кибуце это знают, но во всем обвиняют меня, потому что у Шика есть авторитет”.

“Ты должна, как можно быстрей освободиться от него. Тебе сразу станет легче”.

“Некуда мне идти”.

Что-то с ней происходит. Горячее участие этого человека словно открыло клапан, который не позволял ей с кем-то делиться своей болью. Она отчаянно борется с желанием попросить его взять ее с собой.

“Ты не обращаешь внимания на ребенка”. Израиль не спускает с малышки глаз – она же отдалилась от автобусной станции, прилегла на траву и задремала.

“Она у меня девочка самостоятельная. А мне очень плохо. Кибуц вовсе не оказался той мечтой, какой мне ранее представлялся. Я не могу и не хочу жить по чужой указке. Это ненормально и несправедливо, когда маленькие люди корчат из себя выдающихся личностей и позволяют себе манипулировать моей совестью, отвергать мое отношение к миру и навязывать свое. Плохо мне, когда они принимают всерьез свое лидерство, заставляя всех вытягиваться перед ними в струнку. Я лучше отойду в сторону, посижу в уголке. Не нужны мне никакие должности”.

Она чувствует, что ее и Израиля связывают общие разочарования и боли. Он говорит, что она коснулась самой сути проблемы: талантливые люди покидают кибуц. Как говорится, серые середняки выдвигаются и берут власть в свои руки.

“Наоми, я страдаю от этой же проблемы, – он закусывает губы, – я бегу от маленьких людей, воображающих себя большими умниками. Середняки, которые не могут удовлетворить свои амбиции из-за отсутствия таланта, опасны. Мерзкими уловками они будут стараться достичь своих целей”. Он смотрит вдаль, как в пустоту, говорит убежденно: “Положение вовсе не статично. И это внушает уверенность, что будут изменения к лучшему”.

Он сам себя обманывает, считает она. Люди раздавлены бесчеловечностью и трудностями жизни. Отцы-основатели, оставившие в молодости отчие дома в диаспоре, лишенные жизненного опыта, отчаянно воюют с пустыней и при этом дичают и отрекаются от еврейской культуры, в которой воспитывались в детстве. Тяжкий труд, недостаточное питание, болезни, отрыв от привычных мест, от семьи бросает их на поиски сексуального удовлетворения, в распущенность. Она это испытала на себе и продолжает испытывать угрозу со стороны тех, кто превращает дикие пустоши в плодородные земли. Коллектив размахивает знаменем сексуальной сдержанности и чистоты, а на деле разврат стал нормой поведения. Во имя мнения большинства, можно растаптывать личность.

“Сыновья все изменят”, – Израиль тяжело, надсадно дышит. Она же снова скрестила руки на груди, видя, как его взгляд снова изучает ее платье.

“У тебя что, боли в груди? Ты страдаешь болезнью сердца?” – спрашивает он.

“Нет”.

Он пытается глубоко вздохнуть, садится на землю, жестом указывает ей сесть рядом. Она снова ловит себя на мысли: насколько я уродлива в сравнении с этим мудрым человеком. Ее тонкая фигура утопает в некрасивом платье не по размеру, аляповато расписанном зелеными листьями и красными цветами по черному со стальным оттенком грубому полотну. Что он о ней подумает?

И, все же, мужчина озаботился ее здоровьем. Она даже не может представить, что за этой внешней мощью скрывается тяжелый порок сердца, смерть может наступить в любой момент. Бороться за право жить он начал в тот страшный день, когда трехлетним ребенком ехал с матерью Гитель в карете по узким улицам еврейского местечка в Польше, и она внезапно упала на него, скончавшись от разрыва сердца.

Автобус тормозит у стоянки. Израиль не двигается с места. Забрав пассажиров, автобус уезжает. Они продолжают говорить об иудаизме и марксизме. Марксизм в его толковании предстает перед ней в новом свете. Не как на языке Меира Яари, Якова Хазана и их подпевал, талдычащем с утра до вечера о классовой борьбе. Иудаизм они считают порождением диаспоры, пережитком прошлого. Израиль видит марксизм, как неотъемлемую часть общего образования каждой личности, но вовсе не властвующую над всеми областями знания.

Он придерживается концепции ушедшего из жизни духовного лидера рабочего движения Берла Кацнельсона: Израиль цитирует его: “Несомненно, сионистские движения должны изучать богатство тысячелетней еврейской мысли и глубоких эмоций еврейского народа”. Глаза ее светятся от слов о духовных сокровищах иудаизма.

Он вспоминает реакцию детей в одном из кибуцев, куда приехал читать лекцию в экипаже, кучером которого был араб. Сам он был одет в белые брюки, белую рубаху, повязанную галстуком. На голове модная черная шляпа. Дети бежали за экипажем и кричали: “Еврей! Приехал еврей!” На лекциях он вспоминает этот случай:

“Видите, каким карикатурным представляется детям еврей”. И добавляет: “И это никого в Движении кибуцев не беспокоит, за исключением членов кибуца Бейт Зера, составляющих правую фракцию традиционалистов в социалистическом движении “Ашомер Ацаир”.

Меир Яари упрекает Израиля: да, политически и интеллектуально он с Движением, но, при этом, подчеркивает свою поддержку членов кибуца Бейт Зера, выходцев из Литвы, ставящих во главу угла иудаизм. И вовсе не зря руководитель Движения не доволен своим коллегой. Дело в том, что эта незначительная группа отрицает марксизм и недавно потрясла все Движение, потребовав, не более, не менее, внести в повестку дня вопрос об обучении детей еврейским традициям. И как отреагировал Израиль? Поддержал это меньшинство в его стремлении к обновлению духа иудаизма. Устанавливать суверенитет евреев в земле Обетованной необходимо на основах исторической корневой культуры иудаизма. Это создавалось тысячелетиями. И по сей день живет в диаспоре. Следует вдохнуть свежий дух в его основы, иначе мы потеряем этот дух борющегося за свою независимость народа. Он призвал к восстановлению основ иудаизма, особенно в нынешний период, после окончания Второй мировой войны и строительства еврейского социалистического государства, в котором подрастающее поколение будет воспитываться в духе иудаизма.

“Наоми, следует видеть различия между марксизмом и марксизмом. К примеру, идеолог вульгарного марксизма Малер, член руководства социалистической фракции “Ашомер Ацаир” имеет немало последователей. Этот Малер вызывает смех и огорчение, ибо в его понимании марксизма нет даже намека на иудаизм. По мне нет никакого противоречия между марксизмом и социализмом. Я говорю Меиру Яари, что необходим синтез между марксизмом и иудаизмом, и на эту тему следует написать научное исследование. Пока я этого не сделаю и не докажу, он будет со мной бороться. Я верю в то, что неустанный поиск, ведущий человечество по созданию лучшего мира, принадлежит одиночкам. Массы не ищут доброго Бога, а, наоборот, во всем Его обвиняют. Все это сложно и запутано”.

“Древние народы создавали языческих богов, чтобы они служили примером для подражания людям. Эти боги представляли мудрость, красоту, силу и крепость духа”, – говорит Наоми.

Он улыбается:

“И евреи начали с запретов. В центре нравственности поставили Десять заповедей”.

Недавно комиссия по культуре включила ее в группу из пяти человек, которые должны в своих докладах на симпозиуме определить, что означает понятие – “культура”. Готовясь к выступлению, она размышляла о бесчеловечности людей, об ужасных условиях жизни масс, о классовом сознании, ведущем к революциям. Думала о том, насколько двуличны члены кибуца: разводят сплетни друг о друге, подсиживают, а на собраниях выспренно рассуждают об исправлении человеческого общества.

На симпозиуме по вопросам культуры она говорила о том, что сила морали и вечных законов человеческой культуры расцветут. И вера в ценность самосознания и личной ответственности за все, что совершается и должно совершиться в будущем, одолеет коллективную ответственность. И потому нельзя сбросить со счетов личную ответственность. Сдерживание страстей, по ее мнению, и символизирует культуру. Во главу угла своих лекций она и поставила Десять заповедей, как универсальные законы морали.

По завершению ее лекции, встал с места Яков Хазан и высоко оценил ее выступлении, как и другие товарищи. Только Шик раскритиковал ее в пух и прах, да еще с откровенной ехидцей, мол, сказанное ею вовсе не оригинально. У него нет сомнения, что она скопировала все это из какой-то книги. Она сбежала домой. Вслед за ней явился и Шик в сопровождении Рахели Каценштейн, которая на симпозиуме сделала “открытие”, сказав, что культура, это, к примеру, умение играть на фортепьяно.

“Рахель коснулась самой сути дела”, – разглагольствовал Шик. Наоми сбежала во двор под аккомпанемент его уничтожающей критики: “А твое выступление даже не затронуло сути! Бери пример с этой по-настоящему культурной и мудрой женщины”.

Взгляд Израиля успокаивает ее, обида рассеивается. Она говорит:

“Члены кибуца – атеисты, а я верю в Бога”. Израиль улыбается. Она же торопится добавить, что верит не в Бога, восседающего в небе на престоле, а в Десять божественных заповедей, которые учат человека тому, что можно и чего нельзя. Израиль тоже верит в эти заповеди.

“Члены Движения сотворили нового бога. Их бог – Маркс”. Мысли ее текут свободно, пока Израиль не говорит, что мысли эти слишком поверхностны. “Превратили Маркса во всезнающее божество, говорят, что в истории человечества еще не было такого гения, как Маркс. Он всегда прав, и даже на йоту нельзя сомневаться в его учении”. Высказавшись, она чувствует облегчение. Израиль анализирует ее выступление. По его мнению, члены кибуца вообще не понимают Маркса. Они относятся к символам буквально, словно за ними ничего значительного не стоит. Они цепляются за третьестепенные объекты, строя на них грандиозную абстрактную идею.

“Я вообще не принимаю марксистскую терминологию”, – говорит она и признается в полном провале своей попытки создать марксистский кружок по просьбе Моше Шамира, будущего классика ивритской литературы, и Реувена Вайса. Участники кружка, во главе с Моше Шамиром, разнесли в пух и прах ее интерпретации учения Маркса и Энгельса, главным образом, из-за антирелигиозного направления их теории. Не помогло ей, что она, все же, сказала, что поддерживает Маркса и Энгельса в их борьбе против империализма, эксплуатирующего рабочий класс “Я марксист иного класса. У меня свой путь к марксизму. Я не люблю Маркса, когда он пишет о диктатуре пролетариата. Я люблю его как философа – младогегельянца”, – говорит Израиль. – “Никто не может конкурировать с анализом Маркса и Энгельса девятнадцатого века. Но мне неприятен Маркс, который жил на иждивении Энгельса. И еще. Миллионы воспитываются на учении Маркса, только не его дети. Они не продолжили линию отца, пошли иным путём”.

“Гегель устарел, Наоми. И, все же, несмотря на то, что он не сумел приноровиться к новому этапу социал-демократии, рекомендую тебе прочесть его философские труды”.

“Сейчас социал-демократическая партия уменьшилась”

“Но она расширится и окрепнет. Ей предназначена великая роль в будущей мировой политике. Она овладеет рабочими массами, я в это верю”.

Наоми ощущает себя птичкой, расправляющей крылья. Личность, играющая столь значительную роль в Движении кибуцев, открывает ей клетку, поддерживая ее свободное стремление к полету.

“Слишком большую роль идеология советской России играет в движении “Ашомер Ацаир”. Эти “молодогвардейцы” могут увести все движение в опасные дебри”.

“Россия обязана, – говорит Наоми, – ввести свою идеологию в приемлемые рамки реальности, которые, естественно, меняются. Иначе она просто распадется”.

Израиль не реагирует на это замечание.

Белый веер в небе разворачивается в их сторону. Оба со сдержанным волнением наблюдают за полетом над Издреельской долиной стаи аистов, вероятно, собирающейся в дальний перелет.

“Мы должны бдительно следить за развитием и изменениями марксизма”, – задумчиво продолжает мужчина прерванный разговор, – “и приспособить его к жизни в Израиле”. Наоми невольно вспоминает отчий дом. Тихим голосом он говорит о глубоких разногласиях с руководителем Движения кибуцев Меиром Яари, по мнению которого современное быстрое развитие Коминтерна, поддерживающего коммунистические партии во всем мире, приведет к консолидации всемирного рабочего класса.

“Я не верю в диктатуру пролетариата”, – Израиль повышает голос, – “империалистический подход марксизма и методы, применяемые коммунистической партией, приведут человечество к катастрофе”. Он решительно отвергает Коминтерн за его агрессивность и действия, лишенные всякой сдержанности. На съезде Движения он резко высказался против разрушительной теории Ленина, подчеркнув, что совесть не позволяет ему сотрудничать с агрессивным израильским Коминтерном. Он стремится к развитию рабочего движения, как движения гуманистического.

Более часа они обсуждают эти темы. Израиль, в основном, сосредоточился на спорах с Меиром Яари, который выступает за единое общество как необходимое условие для достижения идеала. Лидер не проявляет необходимой сдержанности. Когда он обвинил кибуцников Эйн-Харод, что они отходят от генеральной линии Движения, ибо в кибуце существуют разные мировоззрения, Израиль мгновенно встал на их защиту. Он привел множество примеров стагнации и предупредил, что семена разрушения существуют в любом подобном обществе.

Он продолжает свои размышления вслух. Перед ней истинный первопроходец, каким она в детстве его себе представляла из слов тети Ривки Брин, приехавшей с детьми из страны Обетованной. Она говорила, что у нее есть родина и есть свой язык. Размышления Израиля все более удивляют Наоми своей необычностью и оригинальностью. Первым делом, он подвергает критике марксизм в его различных проявлениях в реальной жизни. У него вызывает отвращение культ личности Ленина и Сталина, попахивающий откровенным идолопоклонством. И этим диктаторам поклоняются в большинстве кибуцев. Его раздражает фальшью завершение всех собраний хоровым пением “Интернационала”. Никогда он не будет петь – “Весь мир насилья мы разрушим до основанья… и “Мы в бой пойдем за власть советов…”

Да, он прибыл в кибуц в долине, чтобы преподавать детям. Но, по прошествии времени, его захватила идея, лежащая в основе кибуцев. Он думал, что мирно уживется с системой образования детей в кибуцах, несмотря на его стремление к индивидуализму. Он поверил в иллюзию, что сможет повлиять на воспитание детей. Но его антикоммунистическое мировоззрение, отрицающее Сталина, с его жестокостью и ГУЛАГом, привело к тому, что путь его в Движении не был усыпан розами. Как педагог, отдавший много сил и времени образованию, он вникал в каждую мысль, исследуя её со всех сторон. Он, либерал, пытался передать ученикам богатство и разнообразие точек зрения, развивать в них критичное отношение к миру, самостоятельность мышления при оценке точек зрения – приемлемых и неприемлемых, интеллектуальную честность, умение самим разобраться в различных мировоззрениях. Короче, передать всё то, чему он следовал сам. А от него требовали обучать их тому, что органически было ему враждебно и ненавистно.

В кибуц он прибыл с тем интеллектуальным багажом, который обрел в нормальной еврейской школе в Польше. В Издреельской долине он преподавал общеобразовательные предметы, а также иврит, и ТАНАХ, математику, природоведение, географию и историю еврейского народа. Его педагогические принципы, свободное отношение к материалу, восстановили против него марксистское окружение. Обвиняли его в том, что он много времени уделяет периоду Второго Храма, истории испанских евреев и еврейской поэзии за счёт уроков марксизма и дисциплин, связанных с различными специальностями. Ученики его обожали за обширность знаний и умение ими увлекать. Скрепя сердце, он обучал по нелюбимой им программе детей кибуцев Бет Альфа и Хефци-Ба. Но не мог смириться с тем, что видел вокруг.

“Нет у детей выбора. Никогда я не видел более разнузданных детей, чем дети кибуца. Дерутся до крови из-за ластика. Лгут и сплетничают. Все эти отрицательные качества с возрастом у них только усилятся. Вырастет у нас поколение без всяких духовных и душевных ценностей”.

Это приводит в ярость Меира Яари: “Ты не подходишь нашему Движению. Оно необходимо тебе, как аудитория для твоего умничанья”.

Но вот приближается автобус. Израиль вскакивает.

Она прислонилась к железному столбу.

“Ни перед кем в жизни я не была так откровенна, как перед тобой. У меня такое чувство, что я знаю тебя много лет”.

Печаль проступает на ее лице.

“Наоми, это не последняя наша встреча. Я вернусь”.

Она молит в душе: “забери меня отсюда. Я хочу быть с тобой. Идти по твоим следам, куда бы ты ни шел”.

Ноги ее приросли к земле. Она стоит на шоссе – девочка, которая потеряла сокровище. Она не может освободиться от ощущения, что с этого момента Израиль Розенцвайг навсегда вошел в ее жизнь.

“Мама, мама”, – плач ребенка доносится до нее из дальних далей. Малышка проснулась, встала с травы, тянется руками к матери.

Наоми не сдвигается с места. Кибуцники с опущенными от усталости плечами возвращаются с полей. Смотрят на ребенка, и кто-то говорит с укором: “Ты что, не слышишь, что ребенок плачет?”

Кто-то спрашивает: “Что случилось с девочкой?”

Малышка, захлебываясь слезами, идет по тропинке. С трудом отрывая ноги от земли, Наоми идет за удаляющейся дочкой. В детском садике воспитательница говорит Наоми, что малышка вернулась в таком виде, словно ее избили. Не я избила ее, думает про себя Наоми, это я избита встречей с Израилем.

Из детского сада она направляется на склад одежды. Сердце выскакивает у нее из груди. Впервые, с момента поступления в кибуц, она решила настоять на своем. Три года подряд она носила уродливый желтый свитер, который сама неумело связала, и ни разу не воспользовалась своим правом поменять одежду. Однажды кастелянша примерила на себя ее свитер, и заявила, что нет необходимости его менять. Наоми униженно покинула склад.

“Я не хочу это платье. Лучше пойду голой”.

Кастелянша была удивлена новыми нотками в голосе Наоми.

“Ну, так ходи голой”, – съехидничала она, – “Ты вовсе не должна всегда отличаться от других. Мы купили эту одежду для всех женщин кибуца”.

Какие-то серьезные, еще не вполне осознанные изменения происходят в ней. Впервые в жизни она мягко прикасается ладонями к своему телу, ощущая доселе незнакомый трепет. Голод по любви не дает ей покоя. Внезапно, в полную силу, чувство существования врывается в ее одиночество. Не прошло и недели, как она находит на столе письмо от Израиля Шику с просьбой о встрече и консультации по вопросам генетики растений. Шик вернулся из отпуска, который вновь провел с пожилой одинокой женщиной в друзском селе на горе Кармель. В свое время она была послана в кибуц Мишмар Аэмек ассоциацией садовников – решить проблему выращивания овощей и фруктов. Однажды в их квартиру вошла толстая женщина, демонстративно поставила на стол большой белый кувшин и ушла. Шик ликовал, распустив хвост, как павлин: “Именно такой кувшин был у моих родителей в Варшаве”.

Всё в Наоми перевернулось. Она украла письмо от Израиля, уединилась в укромном уголке, перечитывая его, словно наэлектризованная его почерком. Товарищи замечают, что нечто необычное происходит с ней в последнее время. Движения ее стали нервными. Внезапно она вскакивает с места, убегает с работы, словно неведомая сила несет ее неизвестно куда. Причина ее беспокойства в том, что Шик пригласил Израиля явиться к нему, на плантацию по выращиванию овощей в любое удобное для него время. И она каждый день поджидает Израиля на шоссе, у автобусной станции, словно ожидает пришествия Мессии. Наконец, он появился. Она идет ему навстречу.

“Я буду ждать тебя в роще”, – говорит он ей.

Щебетанье воробьев, шорох деревьев, неожиданные слезы облегчения вырываются из ее глаз под сенью сосен. Израиль появился в роще. Жар и холод объемлют ее тело. Он спрашивает, как она себя чувствует, здоровы ли дети, как они развиваются. Она равнодушно отвечает. Израиль удивлен.

“У детей должен быть дом”.

“В детском саду есть воспитательница – Этка. Дочка зовет ее мама “.

Она стесняется сказать ему, что дочь от рождения вызывала в ней дрожь и отторжение. Израиль потрясён. Дети в кибуце растут отдельно от родителей. Воспитатели отвечают за их развитие и за всё, в чем они нуждаются. Только два часа в сутки дети общаются со своими родителями. Как же можно не использовать это, отведенное кибуцем, время для общения с детьми, не гулять с ними?

“Наоми, невозможно так жить. Это твои дети, а не какой-то другой женщины”. Она не понимает его волнения. Кто растил ее, братьев и сестер, как не воспитательницы. Так было принято в буржуазных семьях на ее родине, в Германии. Да и сейчас богатые родители отдают детей воспитателям и частным учителям.

“Они похожи на своего отца”, – пытается она нарушить его многозначительное молчание, – они чужды мне, как и я чужда им. Нет у меня с ними контакта”.

“Ты должна преодолеть это отчуждение и быть с ними”, – решительно настаивает он и продолжает расспрашивать о детях.

“Старшая не хочет вообще учиться и ведет себя агрессивно с другими детьми”. Она стесняется признаться, что приступы злости у дочери и стиль ее разговора действуют ей на нервы, доводят до содрогания. Преодолеть? Она не может унять эту дрожь при криках дочери. Да, она ненормальная, слишком чувствительна к злым капризам восьмилетней дочери. Наоми замолкает. Израиль человек умный и всеми почитаемый, но есть у него слабина, которая ей еще непонятна до конца. Она, Наоми, существует на пределе душевных сил, можно сказать, держится на последней нити благоразумия. В ее положении лучше, чтобы сильные женщины удочерили ее детей.

В одно мгновение она замыкается в раковине своего одиночества.

Израиль чувствует, как она из последних сил старается унять усиливающуюся дрожь. В отличие от нее, он бездетный бобыль. На пятом десятке он гоним судьбой с непроходящим чувством вины. Германские войска ворвались в Польшу, когда он там находился в качестве посланца Движения в организации “Ашомер Ацаир”, вместе другими членами делегации из Израиля. И когда грянула Вторая мировая война, он оказался в самом центре польского еврейства, мечущегося в состоянии хаоса и паники. В первый и последний раз он видел места своей молодости, за миг до того, как еврейство Польши со всем своим величием и красотой было стерто с лица земли. Он расстался с отцом Иегудой, сыном Израиля бен Цви, третьей его женой Хавой и сводными сестрами Фрумой и Мириам. Под рёв бомбардировщиков и взрывы бомб члены делегации бежали от нацистов. В долгом пути через Румынию на восток они добирались до Палестины. Чувство вины, подобно оковам, не отпускает его душу. Он не может себе простить, что не сумел убедить отца послать с ним сводных сестер.

Любимый отец, воспитавший его, женился на уродливой женщине после смерти матери Израиля. Три близких ему человека жили в нищете с тех пор, как он вернулся от дяди. Спали в одной не очень широкой кровати, ощущая теплоту отца и горячего тела мачехи. Когда ему исполнилось пять лет, отец соорудил ему постель в кухне из двух стульев и одеяла.

Любовь и отчаянье сквозят в каждом слове его трагического рассказа. Вторая мировая война закончилась, но ничего не известно о судьбе его семьи. Израиль ездит в Иерусалим, в организацию, занимающуюся теми, кто спасся из нацистских лагерей, пишет письма в Красный крест, разыскивая сведения о выживших в Катастрофе. Израиль тяжело вздыхает: отец прислал ему письмо перед захватом Варшавы нацистами, спрашивал, может ли сын прислать ему деньги, чтобы бежать в Палестину. Сын сообщил отцу, что сделает всё, чтобы послать ему деньги. Письмо вернулось. Отец и его семья не успели убежать.

В кибуце не очень любят говорить о диаспоре, но Израиль восстает против этой игры в молчанку. Его сердце полно любви к отцу, глубоко религиозному еврею. Он раскрывает душу перед бывшей любовницей Меира Яари – Шейнделе, с которой дружит давно. Длинные письма к ней более похожи на страницы дневника.

…Помню себя малышом. Сплю в одной постели с восемнадцатилетней двоюродной сестрой. Она часто пудрится. Мне очень нравится эта процедура и ее бесконечные споры с отцом и братом. Не понимаю, по какому поводу. Однажды один из ее братьев принес какую-то книгу. Дядя сильно рассердился и ударил сына подносом по голове. Вообще дядя был человеком странным. У него были голубые водянистые глаза. Был молчуном, занимался какими-то подозрительными делами. Однажды в доме делали обыск. Солдаты перевернули весь дом. Меня дядя любил, часто гладил по голове. Не помню, чтобы мне в этом доме кто-то сделал какое-нибудь зло. Наоборот, окружали любовью. Отец посещал нас по субботам. Был всегда мрачен и печален. Не знал, как со мной разговаривать. Приносил мне сладости. Хорошо помню ночи. Прижимался к двоюродной сестре, гладил ее. В три года очень интересовался ее телом. Эти ночи долго оставались в моей памяти.

Однажды пришел отец и сообщил, что забирает меня домой, к новой маме. Был зимний день, и отец повез меня на санях. Новая мама был некрасивой черноволосой женщиной, она любовно смотрела на меня своими черными глазами.

Дали мне какие-то игрушки, и я сидел в углу, сгорая от стыда, и молчал. Новая мама меня любила всю ее жизнь. Она была бесплодной, и я был ей за сына. Иногда она брала меня в свою постель, и я переживал то же самое, что со своей двоюродной сестрой. Не помню, чтобы когда-нибудь они укоряли меня или взывали к совести, что очень было распространено в те времена. Были ли им приятны прикосновения моих рук?

Помню много таких заигрываний с девушками намного старше меня. Все меня считали красивым мальчиком. Я до того привык к этому, что, если на новом месте мне этого не говорили, очень удивлялся. Новая мама была, по моему мнению, некрасива, но я был к ней очень привязан. Однажды я проснулся, головой уткнувшись в ее подмышку, но когда открыл глаза, увидел, что упираюсь головой в холодную стенку. Чувство разочарования от разрыва между прекрасным горячим сном и холодной реальностью преследовало меня долгое время. В ту же ночь, позднее, проснувшись, я слушал, как отец о чем-то переговаривается с мачехой, и впервые во мне проснулось чувство ревности и острое желание помешать их разговору. Затем пришло чувство раскаяния. Я научился сдерживаться. Образ новой матери глубоко лежит в моем подсознании. Иногда меня удивляет, почему меня влекут с такой силой к себе далекие от моих интересов женщины, и я совершаю невероятные усилия, чтобы преодолеть эти влечения. Только недавно я уяснил себе причину этих влечений. Первые сексуальные переживания ребенка влияют на его душу с невероятной силой. И еще. Мне было четыре года, и я учился в хедере. Привык сам ходить в школу. Однажды в дождь я шел в новых галошах. На улице ко мне пристал парень в “капоте” – одежде ученика йешивы, и предложил донести меня на руках до хедера. Я не знал, что ему ответить и мгновенно очутился у него на руках. На ступеньках хедера он ловко снял с меня галоши и скрылся. Я стоял и плакал. Мама объяснила мне, что это был обыкновенный вор. Так я узнал, какое зло может нанести человек, стал осторожным и скептически настроенным по отношению к ближнему.

Быть может всё это, что пишу, тебе неинтересно вообще? Но мне приятно с тобой беседовать в письменном виде, чтобы хоть немного снять с себя груз воспоминаний. Жаль, что я не могу сидеть напротив тебя и держать твою руку в своей. Время от времени буду тебе писать. Прошу тебя сохранять эти листки, чтобы потом прислать их мне. Это для того, чтобы я мог знать, где остановился, как продолжить… У меня в этом – душевная необходимость. Пиши мне. Для меня большая радость получать от тебя письма, знать, что с тобой. Всех, кто возвращается из Мерхавии, я спрашиваю о тебе.

Радости и счастья тебе, Шейндале.

Израиль

В роще кибуца Мишмар Аэмек, под общим небом и на общей земле, Наоми и Израиль делились друг с другом своим детством.

Его набожный отец, зарабатывал шитьем кошельков. Учитывая способности сына, он определил его в “нормальную” еврейскую школу, где кроме Священного писания, изучали общеобразовательные предметы, что не очень нравилось их ортодоксальному окружению. Семья жила в бедности, но в атмосфере большой родительской любви. В скудном их дворике была душевая. Отец мыл маленького сына в деревянном корыте. Закутывал в простыню и нес в дом.

Наоми не чувствовала такой родительской любви. Богатое германское еврейство подражая аристократическому этикету, держало детей в отдалении от себя.

“Я знаю, что я ненормальная”. Она действительно думает о себе, как о существе, которое нарушает все, принятые в коллективе правила поведения.

Она рассказала новому другу, про свой врожденный дефект, про шрам на голове, оставшийся после удаления нароста. Она все еще ощущает себя потерянным ребенком, ищущим спасения.

“Не наводи на себя напраслину. Ты очень привлекательная женщина”, – говорит он, не спуская с нее глаз. Она, то ли улыбается, то ли плачет.

“Никогда не буду сама собой. Люди преследуют меня за мое “я”. Потому, когда прерывают мое молчание, я лгу. Но с тобой я могу говорить, не лукавя. Для меня это великое дело”.

Он взял ее руку в свою, обнял, и вся неловкость и боль ее жизни вырвались из глубины ее души: “Смеются над моей правдой. Говорят, что я сочиняю небылицы. Когда же я лгу, они в это верят. Из-за лжи я сама себя ненавижу. Эта ненависть к себе является главным чувством в моей жизни”.

Он расспрашивал ее о детских годах, о друзьях детства. Она рассказывала о своем сиротстве, без матери и отца, о необычной жизни в богатом доме, об окружении, которое не знало, как вести себя с ее необычностью. Он слушал ее рассказы о молчаливой девочке, которая самое заветное скрывала в душе, ибо редкие ее откровения порождали лишь насмешки. С самого раннего детства она приучила себя жить в двух мирах. Окружающим ее людям она рассказывала сочиненные ею байки, зная, что именно им может понравиться и что они могут принять на веру. В то же время правду она хранила в себе, как истинное сокровище. Такая двойная жизнь гарантировала ей, что никто не сможет коснуться ее тайн. Она не сказала Израилю, что боится своего отражения в зеркале. И о том, как все восхищались красотой ее сестер и братьев, и удивлялись, когда натыкались на ее смуглое и печальное лицо. Она знала, что умна, этакая грустная девочка-старушка, вызывающая у людей чувство отторжения. В сосновой роще лицо ее раскрылось, как раскрываются цветы во время цветения. Израиль – чудо, какой человек, ее якорь, думала она, он понимает, что ее необычность приводит к тому, что ее считают смешной и странной. Она мыслит не так, как все, потому ее фантазии – это ее убежища, в которых она прячется от угрожающей реальности. Израиль пытается воспитать в ней умение заглядывать в собственную ее душу, понять ее возможности и возможности окружающих.

“Не ищи изъяны у других”, – сказал он ей, когда она пожаловалась на товарища, который исказил ее слова. “Не называй его лгуном”, – защищал он другого товарища, который оскорбил ее тем, что не поверил в ее искренность. Учил ее различать разные ситуации. Она, про себя, повторяет его слова: “Всегда бери в расчет, что большинство людей живет сиюминутно и не в силах распознать знаки будущего. Стиль твоего мышления отличен от большинства. Внимательно вглядывайся в собеседника. Проверяй людей, которых ты допускаешь к своим мыслям. Иначе, они будут искажать все, тобой сказанное, и ты всегда окажешься в проигрыше. Это, кстати, проблема и моей жизни. Я стараюсь не разговаривать с теми, которых подозреваю в том, что они не смогут постичь мою мысль до конца”.

“Я пришла из ничтожества”, – бормочет она.

“Никогда не говори этого”, – он осторожно касается ее тонкой руки. – “Никогда, никогда не говори такое”.

Да, да, повторяет она про себя, я пришла из ничтожества.

Наоми истерически смеется. Она, немецкая еврейка, винит и себя и свою семью. Ведь они были уверены: немцы не тронут евреев, что христианкое общество нуждается в евреях. Что ничего плохого им не сделают.

Лотшин, ее старшая сестра права. Если бы еврейская буржуазия не была столь слепа в оценке будущего, быть может, европейское еврейство поняло угрозу, нависшую над ним, и спаслось бы от нацистов. Культура европейского еврейства была уничтожена в корне, ибо еврейская община в Германии потеряла в ассимиляции собственную идентичность.

Наоми вновь и вновь размышляет, погружаясь в историю семьи, вспоминая гордость деда, направлявшего в нее острия иллюзии, лезвия слепоты чувств и самообмана. Нацисты усилились, грабили и убивали по всей Германии, а что делал дед? Говорил о старом добром времени и насмехался над черными прогнозами внука Гейнца. Нацисты кричали “Смерть евреям”, а дед уцепился за прошлое и не переставал воспевать кайзера Вильгельма Первого и Бисмарка, который потакал евреям, ибо надеялся на их таланты, которые дадут сильнейший толчок развития германской промышленности и, конечно же, международной торговле.

1871 – год коронования Вильгельма, первого кайзера Германии, лег печатью на сердце деда.

Его, крепкого, высокого мужчину определили в кирасиры, полк кавалерии, служивший лично кайзеру. Он – единственный еврей, которого мобилизовали в этот отборный полк: в нём служили только сынки аристократов. Как он гордился мундиром, производившим на всех неизгладимое впечатление. В тот же год права евреев были уравнены с правами всех граждан, и с того момента национальные чувства вырвались из души деда без всякой сдержанности. Дед всё более сближался с христианским обществом. Как богатый еврей он приобрел в аристократическом районе Берлина роскошный дом в юнкерском стиле, войдя в высший круг приближенных к кайзеру.

“Хайль Гитлер”, – орала орава на улицах и площадях, а дед лишь усмехался и ёрничал. Даже тогда, когда капиталисты стали вступать в нацистскую партию. Гейнц видел приближающуюся катастрофу, но дед упорно погружался в сороковые годы девятнадцатого века, период первой волны промышленной революции. А затем, перепрыгнув через десятки лет, вспоминал пору технологического прогресса. С молниеносной скоростью чудеса ворвались в повседневную жизнь, и дед, авантюрист по натуре, почувствовал, что все эти новшества родились именно для него. Появление железных дорог по всей Германии привело к быстрой связи с любым местом в стране. Телефон, микрофон, граммофон, электрическая лампочка – привели к расцвету новой европейской культуры. Дед изумленно рассказывал о развитии городов, об электрическом освещении улиц. И чем стремительней распространялась цивилизация, тем пренебрежительней дед относился к националистическим антисемитским движениям, которые наряду с призывами к консолидации немцев, призывали к отторжению от евреев, гены которых ущербны и несут деградацию.

За головокружением прогресса деда не очень напрягало проникающее в массы невинное тогда понятие”антисемитизм”. Вносимое с научной подоплекой в германский лексикон, это понятие не казалось деду актуальным. Он демонстративно не обращал внимания на союзы, движения, партии, распространяющие расистские небылицы о евреях, которые, ассимилируясь, вносят скверну в чистоту германской расы. Дух романтики национализма, усиливающий ненависть к евреям, не проникал в устойчивый внутренний мир деда. Сердце его было отдано объединенному государству Германии, включившему в себя и Пруссию и княжества. Он был бесконечно предан стране, превратившейся в промышленную и колониальную державу, проникшую в Африку и на острова Океании. В этой атмосфере он привел к расцвету свой бизнес, вопреки тому, что, как еврею, ему не было хода в Союз германских производителей стали.

Кровь и железо! Дед ликовал, любуясь багровыми языками пламени доменных печей своего металлургического завода. С началом Первой мировой войны он стал производить патроны и винтовки, в дополнение к ваннам, рукомойникам и другим предметам домашнего обихода. Германии требовалось много оружия для продолжительных сражений, и на стенах завода множились портреты кайзера Вильгельма Второго. Рабочие, черные от копоти, с красными от близости к пламени глазами, задыхаясь от недостатка воздуха, плавили железо. И дед суетился среди них, вел с ними разговоры о политике, развлекал анекдотами. Дед расширял завод и улучшал производство. Он, не получивший никакого наследства от родителей, старался изо всех сил оставить богатство своим внукам.

В сосновой роще кибуца Мишмар Аэмек Наоми рассказывала Израилю о том, как все их благополучие оказалось мыльным пузырем, который раздувался и раздувался, пока, в конце концов, не лопнул перед лицом деда и его наследников.

Израиль же удивлялся предкам Наоми, которые, благодаря своему статусу, не проживали в гетто. Они достигли почетного положения в промышленности и торговле и считались евреями, вносящими существенный вклад в расцвет экономики государства. В Силезии предки деда построили крупную текстильную фабрику, слава которой достигла всех германских княжеств. Финансовое могущество предков росло, и семья Френкель, по сути, стала основательницей текстильной промышленности Германии. Предки деда построили себе роскошные особняки, их обслуживало множество слуг.

Новые веяния проникли во все уголки существования еврейской буржуазии Германии. Их сыновья и дочери получали разностороннее образование – в искусстве, музыке, театре, немецком языке, вдобавок к традиционному еврейскому образованию.

Их потомки стали наследниками духовной и материальной культуры предков. Все они в течение двух лет получали образование и воспитание в семейном дворце в городе Нойштадте, в Силезии. Из внучек деда только Руфь и Лотшин прожили там два года.

Наоми же жила в постоянном конфликте с собой. С одной стороны, она испытывала тоску по высокой культуре и изобилию отчего дома. С другой, все время вела внутренний спорт с дедом-буржуем. Хотя он с уважением относился к своим рабочим, восполняя то, что они теряли в забастовках.

Но она не помнит, чтобы дед хотя бы раз говорил с симпатией о пробуждавшемся достоинстве рабочих и крестьянских масс, которые не могли пользоваться плодами промышленной революции. Несмотря на многочисленные протесты теоретиков, клеймящих эксплуатацию и нищее существование, жалкие заработки и высокие налоги. Это создавало почву для антисемитских движений и партий.

И все же следует признать: Германия стала финансовой и культурной державой благодаря капиталистам. Без них страна бы отставала от европейских держав – Британии и Франции. Так устроен мир. За прогресс надо платить.

Наоми пытается сбежать от прошлого, а Израиль не дает ей сбежать от себя самой, пытается войти в ее внутренний мир.

Она размышляет: смысл существования еврейского народа был потерян дедом и его семьей, как и значительным числом еврейских общин, осквернивших себя жаждой приобщиться к чуждому им обществу.

Да и в самом Израиле евреи бегут от иудаизма. Окружающий мир марксизма не отвечает их чаяньям. Без крепких корней они обречены исчезнуть.

“Тяжко мне жить в кибуце, когда смещаются понятия добра и зла”.

Он говорит о том, что эти два понятия размылись, он предостерегает её:

“Берегись одного. Береги душу от людей бесталанных, но с большими амбициями. Они идут по жизни кривыми путями. Отсутствие таланта они восполняют тем, что совершают мерзости в отношении других. Середняки всегда будут копать яму тем, кто осознаёт их мерзкую суть и выступает против них”.

Чтобы поддержать ее, Израиль рассказывает об известной коммуне репатриантов из Вены. Когда кем-то овладевала депрессия, он будил всех посреди ночи. Они собирались вокруг товарища, говорили с ним и успокаивали. Именно он, Израиль, был живой душой “избы”, как поляки и русские называли помещение, где собиралась коммуна.

“Надо бороться с трудностями”, – сказал Израиль и рассказал об идейных и коллективных проблемах, затрудняющих его жизнь в кибуце и, вообще, в еврейском анклаве страны.

В своем одиночестве он доверял мысли дневнику:

…Не могу уединиться. Для меня это главное лечение. Каток событий распластывает душу: все последнее время – в клещах окружающих тебя назойливостью и мелочностью людей, без мгновения покоя, без возможности вырваться из круга будничных, заедающих душу дел, из втягивающего ее в каждый миг желания помочь кому-то в чём-то. Так и существую в этой удушающей атмосфере. Ни минуты для личной жизни, для размышлений. Бессонница, физическая и душевная усталость. Внешне веду себя тихо-тихо. Но внутри все бурлит…

“Не обрету покоя, – жалуется он Наоми, – пока не отдамся весь тому, что для меня свято, – социализму, сионизму, кибуцу. Не могу позволить себе укрыться в личную жизнь. Нет замены кибуцу. Мое место там. Во имя кибуца буду бескомпромиссно бороться. Воплотить идеал можно только в коллективе”.

Он тяжко трудился в поле, дежурил на кухне, переносил диктаторские замашки кухонного начальства, с трудом таскал на себе мешки с мукой и сахаром, часто останавливаясь, но ни разу не жалуясь на врожденный порок сердца. Члены кибуца, в основном, люди здоровые и крепкие, вообще не ведут разговоров о болезнях. К счастью, его интеллект, речи, произносимые им на собраниях и в комиссиях, его мнения на разные темы, которые он публиковал в газетах, собирали вокруг него поклонников. Меир Яари назначил его своим секретарем, и Израиль обрел почетное место одного из лидеров кибуцного Движения. Как его боссы – Меир Яари, Яков Хазан и другие руководители, он освободился от каторжных полевых работ.

В сосновой роще кибуца Мишмар Аэмек Израиль говорил с Наоми о развитии человеческого общества, об иудаизме, социализме, красной Розе – Розе Люксембург. Книгу о ней, написанную Паулем Фрелихом, он переводил на иврит. Образ этой удивительной женщины, нежно относившейся к социализму, он изучил по ее сочинению “Письма из острога”, опубликованному издательством “Сифриат Апоалим” в 1942 году. Её соратнику Карлу Либкнехту лирика была чужда.

“Каких ивритских поэтов ты любишь”, – спрашивал он Наоми.

“Черниховского”, – сказала она и тут же подчеркнула, что не любит Бялика, кроме его стихотворения “Побег”, ибо оно выражает духовный конфликт, близкий ей.

“Я тоже не большой поклонник Бялика”, – согласился он и, к ее вящему удивлению, не разразился большой речью о том, какой великий поэт – Бялик.

“Он не освободился от атмосферы еврейского местечка, которая ветшает и окостеневает”.

“Нет у него глубины Рильке и Черниховского”.

“Да, – согласился Израиль, – Черниховский – человек большого мира”.

Полдень. Во дворе кибуца они встречаются с уважаемой парой – Бертой и Яковом Хазан.

“Вы встречаетесь?” – спрашивает Берта.

“Где Шик?” – многозначительно произносит Яков. Израиль снимает неловкость разговором о каких-то незначительных делах и уходит. Наоми направляется в читальный зал, а сердце ее переполнено новыми надеждами.

Израиль исчез. Она отчаянно нуждается в нём. Шик нашел в платяном шкафу тетрадь, в которой она записывала свои рассказы.

“Ну что, “Библиотека трудящихся” это не напечатает”, – посмеивается он.

Только Израиль сможет дать профессиональную оценку ее творчеству – решила Наоми.

Она написала письмо с просьбой дать совет по одному делу. Ответное письмо вызвало скандал. Шик ворвался в дом, размахивая этим письмом, которое нашел в груде писем, скопившихся в секретариате кибуца.

“Что за отношения у тебя с Израилем Розенцвайгом?!” – кричал он. Глаза его выкатились из орбит, когда он читал адрес и имя адресата: “Сделала с ним то же, что со мной? Соблазнила его?!”

“Я не желаю с тобой разговаривать!” – она выскочила из дома с письмом в руках. Израиль писал, что должен принять участие в конференции, в ее кибуце.

В сосновой роще, в тени высоких деревьев, сидела она обломке скалы, и тетрадка дрожала в ее руках. От Израиля не укрылась эта дрожь. Он сел рядом с ней. Она успокоилась и, преодолев страх, попросила прочесть и дать оценку.

Он прочел первую страницу и посерьезнел:

“Наоми, ты умна и талантлива. Но тебе необходимо проникнуть, как говорится, в самую душу иврита, сосредоточиться на изучении ивритской литературы и грамматики этого языка”.

Он внезапно прервал свою речь на полуслове. Увидел в ее глазах страшную тоску, молчаливую мольбу, чтобы он взял ее с собой отсюда. Он замолчал. Ему тяжело было стоять перед Наоми.

Жизнь её печальна. А он возникает неожиданно и так же неожиданно исчезает. Такое в ее жизни происходит все время. Она пропадает. Чувство неполноценности стирает её в прах. Она слаба, не может сопротивляться комиссии по образованию, требующей не отклоняться от общей линии. В кибуце коллектив всегда прав. Она боится скандала. Насколько возможно, она попытается приспособиться к коллективу. Но при этой мысли на нее наваливается черная меланхолия, которая может свести её с ума. Видимо, она лишена национальных и культурных черт, но со знаком проклятия Каина на лбу. Израиль ушел. Она напряженно, без всякой надежды, ждет его возвращения…

Октябрь 1946. Она занимает место в аудитории Еврейского Университета на горе Скопус в Иерусалиме. По требованию кибуца она должна изучать историю страны и иврит. Увидев на доске объявление о курсе по иудаизму, который ведет профессор Гершом Шалом, один из великих исследователей еврейских мистических учений, пионер в изучении Каббалы, её символов, а также мессианских движений, она тут же записывается на его лекции.

Профессор, как и Наоми, родился в Берлине, в еврейской ассимилированной семье. С детства получил еврейское образование, глубоко связан с национальными корнями иудаизма. Своими исследованиями он стал знаменит во всем мире, обретя высокий статус в академических кругах. Уже на первой лекции она потрясла аудиторию. Профессор озвучил идею еврейской мистики по книге “Сефер Баир” – “Ясная Книга”, написанной неизвестным автором в начале тринадцатого века: “Человек должен быть активным на путях Господних”.

Наоми прервала профессора: “Следует спустить Бога на землю! Следует превратить его в земную личность, подобную человеку! Не оставлять его на небе!”

“Думаешь, ты оригинальна? – профессор стукнул кулаком по столу. – Каждый год у меня учатся воспитанники Ашомер Ацаир. Каждый год я слышу то же от какого-то “хохмача” из кибуцного Движения”.

Онемев от страха, она, подобно муравью, спряталась от профессора, который, собрав свои бумаги, покинул аудиторию.

Худой и высокий, он шагал по коридору, бормоча: “Спустить на землю небесную личность Всевышнего”. Неожиданно плюнул и вернулся к входу в аудиторию, остановил Наоми и спросил:

“Объясни мне, что значит – спустить Бога с неба на землю?!”

Она не могла раскрыть рта. Как объяснить, что это была досадная оговорка, вопреки ее истинному мнению слетевшая с языка, и нет у нее логического объяснения тому, что сорвалось с ее языка.

На второй лекции она снова возбудила любопытство профессора. Он обратился к аудитории с вопросом: что это такое – Бог? Ответы были разные. Бог – это выдумка. Бог – это личность, обитающая на высотах Высот. Особенно профессору не понравился ответ одного студента: Бог – это Ничто. Он обратился к Наоми, которая сидела тише травы, ниже воды. Она сказала: “Я не знаю, что это такое – Бог”. Ее ответ принес профессору видимое удовлетворение.

Уроки на тему “Вступление в Каббалу” произвели на нее глубокое, ни с чем несравнимое, впечатление. Профессор сказал, что не любит раввинов, и его молитва в синагоге имеет личный интимный характер. И вообще, Бог – это интимное дела каждого. Бог одного отличается от Бога другого.

Восприятие Божественной силы изменчиво. Её колебание, можно даже сказать, неустойчивость порождает человеческое творчество, ту силу, которая движет жизнью человечества, открывает ему бескрайние горизонты мышления. Из его слов она понимает, что в мире происходит постоянное обновление. Нет ничего вечного и статичного. Тяжелая жизнь в Израиле вовсе не навязана судьбой. Она должна измениться. Что же касается содержания и сущности жизни, они происходят с изменением сознания, с одной стороны, и с изменением душевной жизни, с другой.

“Человек должен быть активным на путях Господа”, – повторяет она про себя каббалистическую идею из “Ясной Книги”, объясняя себе, что ей лично необходимо выйти из тьмы на свет, попытаться познать новую реальность и приблизиться к Божественному началу в земной жизни. Эта строка пробуждает в ней желание отыскать путь к исправлению собственной жизни. Он побуждает себя к тому, что следует сосредоточить все положительные силы души в борьбе с отрицательными силами в ней. Это, по сути, борьба с разрывающими ее душу противоречиями. Она должна пробиваться к внутренней цельности. В конце концов, все эти внутренние борения в ней являются интегральной частью ее личности. Она обязана бороться с самыми ужасными наваждениями, которые пытались ее одолеть в прошлом, отбросить их. Такова динамика жизни.

Во Вселенной совершаются бесконечные изменения. Возможно, колесо ее жизни повернется и приведет к ее освобождению.

Напутствие из “Ясной Книги” ясно говорит: человек должен быть активен на путях Бога. Иначе, нет у него Бога. Это становится ее путеводной нитью. Во всех своих проявлениях человек пребывает в борьбе противоречий. Как диалектически мыслящий человек, профессор осторожно движется между этими противоречиями в своих мыслях и выводах. Всяческая борьба основана на диалектике, столкновениях между добром и злом, равновесии между ними.

Несколько упрощённо, не удовлетворяя ее до конца, человеческая драма представляется ей, как общественная, даже политическая драма. Система мышления профессора абсолютно противоположна тому, чему учат в кибуце. Он разворачивает перед студентами каббалистическое строение мира – Сотворение, динамику Божественного деяния, мужское и женское начала, так называемые Сефирот – сферы, столкновения сил добра и зла, напряженные связи между сферами. Бесконечность, являющуюся высшей Сферой, представляющей неуловимую сущность Божественного начала.

Наоми в лекциях профессора пытается найти личное освобождение. Радость жизни, внутреннее ощущение счастья, которых она не знала до сих пор, дают ей крылья, уносят в высшие миры. Мировоззрение, по законам Каббалы, придает ей неведомые раньше духовные силы. Человек может влиять на высшие миры, совершать сдвиги в Божественной вселенной, своим деяниями может внести в земной мир избыток духовности.

Теперь она понимает, почему еврейская мистика распространилась в еврейском мире, как огонь в сухом хворосте. Если в средневековье человек чувствовал себя отрезанным от общины, без чувства принадлежности и личного статуса, то после кризиса он ощутил обновление в еврействе. Каббала, в основе которой заложена идея диалектики мира, книги по еврейской мистике объясняет ей исторические сдвиги, которым она ранее не могла найти объяснения.

Толкования профессора сложны и запутаны. Вместе с тем дух Каббалы и древние мистические книги очаровывают её. Она боится пропустить слово из объяснений профессора о рассеянии еврейского народа и его освобождении. Она прикована к обсуждению практической Каббалы, которую основал и развил рабби Ицхак Лурия, обессмертивший свое имя – Адонейну рабби Ицхак – АРИ акадош – Святой рабби Ицхак, создавший учение о цимцуме – сокращении в шестнадцатом веке. Профессор связывает лурианское учение с историческими событиями в жизни еврейского народа, согласно которому Диаспора и Освобождение вовсе не явление историческое и национальное, а вопрос универсально-космический.

Впервые, из лекции Гершома Шалома она узнает о “Возвращении в Сион” и еврейских мессианских движений.

Сильнейшая тоска евреев мира по стране Израиля, невозможность приобщиться к жизни в диаспоре, привели к взрыву национального самосознания и возникновению мессианского движения.

Профессор упоминает имена лжемессий – Давида Реувени, Шломо Молхо и Шабтая (Саббатая) Цви, сосредотачиваясь именно на последнем и его пророке Натане из Газы. По словам профессора, внутренний неудержимый порыв толкнул их выступить против Галахи (свода законоучений Талмуда). Шабтай Цви и Натан из Газы – личности спорные. Из Турции они добрались до Израиля и выбрали местом жительства Хеврон, город праотцев. Оттуда вышла их весть об Освобождении и явлении Мессии. Эта весть привела в движение все мировое еврейство от Йемена до северной Германии.

Наоми в последнее время не устает размышлять об отчем доме. На пути ассимиляции предки ее стерли из своей исторической памяти Израиль как отечество. С того момента, как Наполеон разрешил евреям остаться евреями, вернув им гражданские права при условии отказа от страны Израиля в качестве родины, с девятнадцатого века, представители еврейства Европы могли существовать в любой стране как равноправные граждане. В конце того века и в двадцатом веке репатриация вовсе не была возвращением в Сион, а поиском убежища от погромов. Бежавшие от гибели, евреи создавали на новом месте социалистические и коммунистические партии без малейшего желания создать еврейское государство, основанное на религиозных и национальных традициях прошлого. С приходом нацистов к власти и с момента завершения Второй мировой войны, в стране обосновались беженцы из Европы, которым чужды были понятия иудаизма.

“Отец учил меня тому, что страна Израиля принадлежит прошлому, и только в пределах собственного дома я еврейка”, – сказала она профессору по окончанию одной из лекций.

“И мой отец не одобрял мою тягу к иудаизму, – сказал профессор и, увидев ее удивленный взгляд, добавил: – ему хотелось, чтобы я стал выдающимся математиком, как говорили мне преподаватели. В конце концов, он изгнал меня из дома. Будучи владельцем типографии, человеком, уважаемым в еврейской общине, он хотел воспитать своих четырех сыновей светскими аристократами и интеллектуалами”.

“Именно из-за изучения иудаизма он выгнал вас из дома?” – зрачки ее расширились от удивления.

“Он не простил мне, что ради польских дел я забросил математику”.

Профессор посмотрела на нее сосредоточенным взглядом, и решительным тоном взрослеющего и бунтующего подростка рассказал, как отец впал в бешенство, когда он сказал ему, что нашел великую истину в “Ясной Книге”, на которую случайно наткнулся в библиотеке. Он решил потратить время на подготовку нового издания с переводом и своими комментариями. Более того, его превращение в сиониста и открытое выражение радикальных взглядов на еврейство Германии, резко отвратило от него отца.

“А как отнеслась к этому мать?” – осторожно, явно колеблясь, спросила она, ибо негоже бередить душевные раны. Но беседа их, перешедшая на личные рельсы, развязала язык профессора перед своей землячкой из Берлина.

“Мама была из классической мелкобуржуазной среды и не могла сдержать гнев отца. Таким образом, я переехал в общежитие”.

Уроки иудаизма чужды Наоми, но тянет ее к символам Каббалы: кажется, что попытка расшифровать эту символику спасет ее от внутренней неуверенности и одолевающих страхов. Знакомство с миром, сотканным из противоречий, заставляет рассматривать любое явление диалектически. Она словно приобретает инструменты, с помощью которых может развязать узлы внутренних, мучающих ее противоречий, изматывающих душу мыслей. Она ищет разгадку внутренних непонятных ей сил, которые в детстве тянули её к иудаизму. В немецкой школе ее преследовало чувство отчужденности, хотя в школьных стенах она не чувствовала атмосферу антисемитизма. Неужели ее отвращение к ассимиляции вытекало из ощущения фальши в стремлении евреев раствориться в христианском обществе?

На уроках Каббалы она слышит вещи, которые не звучали, да и не могли звучать в среде воспитателей в кибуце.

“В периоды кризисов в мире еврейства, Кабала сохраняла сплоченность нации. Древние народы исчезли с лица земли. Еврейский же народ благодаря вере и мистическим учением сохранился”, – говорит профессор и остерегает от распространения движения “ханаанцев”, которое пытается навязать свою идеологию, могущую привести к тому, что еврейский народ потеряет длящийся, к нашему счастью, порыв национальной жизни.

Об атеизме он говорит: “Нет абсолютного неверия, в нем всегда проскальзывает религиозная искра. Как в любой разрушительной силе, в атеизме есть и нечто положительное – освобождение и опасность”.

Он не верит в то, что атеизм представляет часть процесса вхождения еврейского народа в Историю, и добавляет:

“Наш народ не таков, как все остальные народы! Евреи пришли к мысли, что их приведет к полному уничтожению и исчезновению, если они будут объяснять свою сущность только с исторической точки зрения. Евреи не будут существовать без теологии. Если же они пойдут путем других народов, они уничтожат себя”.

Профессор отметает атеизм как антитезу вере: “Атеизм – это безграничная власть страстей без внутренних ценностей. В любой истинной ценностной морали скрыта религиозная основа. Религия обладает силой сдерживания”.

Наоми мысленно иронизирует: марксисты видят главное в социализме, не связывая его с религией, и обманывают сами себя тем, что “строят новый мир”. Благодаря урокам Каббалы она понимает, почему всегда спонтанно сопротивлялась марксизму.

Она бурно переживает лекции каждого преподавателя. Историю преподает доктор Йегуда Бен-Сасон, маленький религиозный еврей. Главная его тема – учение Рамбама – гениального Рабби Моше Маймона, известного в христианском мире, как Маймонид. Она удивлена. Впервые она слышит о еврейском философе и ученом. Рамбам, живший в Средневековье, дискутирует с Аристотелем, принципы философии которого изучил досконально. Отец Наоми часто говорил об Аристотеле, но ни разу не упомянул Рамбама.

Постепенно перед ней раскрывается во всей своей сложности история народа во времена Второго Храма, которую читает в концепции, оспариваемой многими, Гдалия Алон.

Она ходит, как во сне. Доктор Людвиг Штраус, лицо которого всегда печально, ведет курс ивритской поэзии, расцветавшей в Испании в течение пятисот лет. Ицхак Ибн Шпрут и его сын Хисдай познакомили испанских евреев с завершающей частью Талмуда – Гемарой и, буквально, заставили их изучать иврит. За пятьсот лет накопилась целая библиотека поэзии, религиозных песнопений на священном языке.

С тяжелым германским акцентом доктор Штраус насыщает свои лекции всяческими рассказами из истории евреев Средневековья.

Это возвращает Наоми к большой библиотеке отца. Там она вычитала в книгах о рыцарях, которые устраивали засады на торговых путях и грабили купцов. Евреи нашли обходные дороги и шли большими караванами в центры торговли. Еврейские общины этих центров помогали купцам. К сожалению, рыцари ловили некоторых купцов, подвергали их пыткам, чтобы выведать пути их передвижения. Несмотря на пытки, еврейские купцы жертвовали жизнью, но своих братьев не выдавали.

Лекции доктора Штрауса пробудили в душе Наоми не просто интерес, а сильнейшее желение узнать историю и культуру евреев Испании. Она видит себя жительницей Барселоны, присутствующей на диспуте выдающегося знатока иудаизма и, в частности, Каббалы, Рамбама – Рабби Моше бен Нахмана – с крещенным евреем Пабло Христиани. Тема диспута – христианство и иудаизм.

“Вы хотите рассказать нам, евреям, что женщина может родить ребенка в непорочном зачатии. Без участия мужчины?” – спрашивает Рамбам представителя церкви, организовавшей этот диспут. Рамбам также оспаривает Троицу – Отца, Сына и Святого духа – и противникам его нечем ответить. Победив в диспуте, Рамбам подвергается преследованиям со стороны церкви.

Пламя охватывает духовные сокровища иудаизма: библиотека Рамбама, включая все его оригинальные работы о Каббале, сжигается дотла. Такова злоба христиан, проигравших диспут. Без вины виноватый, Рамбам изгоняется из Испании.

Наоми преклоняется перед доном Ицхаком Абарбанелем, первым евреем-республиканцем, образцом для подражания. Чем-то он напоминает ей отца, аристократа и либерала. Иудаизм был вне его интересов. Отъявленный индивидуалист, он отрицал землю Израиля, высмеивал движение “Любовь к Сиону”. Вместе со своими друзьями интеллектуалами, он видел в культуре западной Европы путь к мировой цивилизации. Франция была его путеводной звездой, и он надеялся, что с созданием республиканского строя в Германии, расцветет культура германских народов.

Наоми не может с этим смириться: ее ассимилировавшийся отец принадлежит к предателям! В каждом поколении выделялись самые яркие из них. Еще в детстве она читала “Вести из Гренады”, ужасаясь предательству Авраама Сеньора своих корней. Он был главным сборщиком налогов короля Испании Фердинанда. Вместе с доном Ицхаком Абарбанелем, финансовым советником королевы Изабеллы, они сумели помочь своему другу Колумбу получить и снарядить корабли в путешествие, открывшее Америку. Но не всегда им способствовал успех. На съезде лидеры еврейских общин в Севилье обратились к Аврааму Сеньору и дону Ицхаку Абарбанелю с просьбой – использовать доброе отношение к ним короля Фердинанда и королевы Изабеллы и умолить их – отменить указ об изгнании евреев из страны за большие деньги. Дон Абарбанель согласился, сказав при этом, что в случае отрицательного ответа покинет Испанию вместе со всеми евреями. Оба выехали в Гренаду, где королевская чета находилась вместе с войсками.

Главный сборщик налогов Авраам Сеньор произвел расчеты в присутствии короля и указал на большую потерю государственной казны в период, когда страна ведет войну. Король согласился с ним и сказал, что евреи Испании должны пройти обряд крещения или, в противном случае, покинуть страну, ибо у него, короля, нет полномочий отменить декрет Папы Римского. Он предложил Сеньору креститься и остаться в королевстве на высоком посту.

Абарбанель же, войдя в королевский шатер, преклонил колени перед королевой, с губ которой не сходила улыбка, и разразился блестящей речью о вкладе евреев в культуру Испании и в мировую культуру. Глаза королевы были холодными и явно недоброжелательными. Она подняла руку, указав ему на выход из шатра. Авраам Сеньор крестился. Абарбанель сдержал слово и не предал еврейство. Еврейская история не любит предателей. Сеньор был стерт с ее страниц. Дон Абарбанель увековечен в истории народа Израиля как легендарная личность, ушедшая в изгнание и скитания. Обладая великой духовной силой, он создавал общины изгнанных испанских евреев в диаспоре и также поставил во главу угла страну Израиля, призывая евреев не связываться с земледелием, чтобы не привязываться к чужим землям. И так в любом поколении сохраняется меньшинство, которое хранит не тускнеющий уголёк еврейства даже в периоды погромов, разрухи, катастроф.

В университете ее отличие от остальных не вызывает антагонизма. Насмешки и оскорбления со стороны профессоров не относятся лично к ней. “Вы идиоты!” – кричит профессор, глубоко религиозный Йешайяу Лейбович на своих уроках философии биологии. Он ругает студентов, левых и правых, первый раз, когда слышит вопросы и ответы не в его духе. Лейбович уж очень странная личность. Внезапно поворачивается спиной к студентам и читает лекцию классной доске.

Профессор, читающий лекции по литературе, Барух Курцвайль, тоже все время гневается. Но не на студентов. Образ израильской молодежи в ивритской литературе вызывает у него тошноту.

“Всё, что они пишут, это просто… тьфу! – Щеки его надуваются, как баллоны, глаза мечут молнии. – Писатели в Израиле – ветер и свист. Произведения их второстепенны!” Курцвайль заклинает израильских писателей не ковылять за поколениями, которые призывают к ассимиляции еврейского народа в диаспоре.

“Ивритская литература, – голос его гремит, голосовые связки трепещут, – должна с преклонением и любовью принять естественные ограничения, долженствующие привести к источнику истинного легитимного счастья”. Он уверяет своих слушателей, что если более чутко внимать звучанию нашей маленькой страны, ее языку, возможно, наши источники и язык породят большое и важное произведение литературы.

Кто-то из студентов спросил его, как он относится к Гейне. Он поджал губы и, после паузы, разразился ругательствами по поводу произведений этого германского выкреста, захватившего сердца немцев стихами о любви, листопаде, весне и лете. “Стихи Гейне напоминают коммунистическую поэзию”, – сказал он, вызвав изумление и ворчание всей аудитории.

В неряшливой одежде Наоми носится с курса на курс. За внешний вид в университете ей дали кличку – Нехама Лейбович, которую она воспринимает с любовью.

Нехама Лейбович, читающая курс по Священному писанию, женщина, острая на язык, пригласила её к себе домой – обменяться мнениями по поводу учебы. Счастливая, она возвращается в свою жалкую хибару, которую сняла в квартале Махане Йегуда во дворе семьи йеменских евреев. В комнатке шаткая кровать и небольшой старый стол. Зарабатывает гроши уборкой, учит новых репатриантов основам иврита, берет частные уроки по специфике языка иврит Священного Писания и Талмуда, которые ей оплачивает старшая сестра Лотшин. Вот уже десять лет она живет в стране Израиля, и все еще иудаизм ей чужд. Изучая еврейскую культуру, ее развитие в поколениях, она надеется ощутить себя частицей земли Обетованной.

29 ноября 1947. Оглушают крики радости – “Еврейское государство, свободная репатриация”. Евреи плачут и смеются, поют и пляшут на улицах. Решение Генеральной Ассамблеи ООН о завершении английского мандата и разделе страны Израиля между евреями и арабами – застает британцев врасплох. Реакция арабов вселяет в них надежду, что их мандат на Палестину еще не завершился.

Лидеры арабов дают сигнал к началу враждебных действий, доказывая миру, что реализация плана разделения Палестины невозможна.

Арабы повсеместно нападают на евреев, убивают и грабят.

На центральной улице Иерусалима Шломцион Амалка более двухтысяч арабов, подстрекаемых провокаторами, закидали камнями магазины евреев. Английские солдаты жестоко расправились с арабскими крестьянами, нахлынувшими из деревень.

Второго декабря Наоми присоединяется к оборонительному отряду студентов, которые собираются спуститься в долину Вади Джоз, заселенную арабами, продемонстрировать боевой дух в борьбе с бандитами. На центральных улицах Иерусалима отряд натыкается на массы погромщиков. В конце улицы Яффо толпа арабовов разгромила торговый центр, напала на ряд еврейских домов, поджигала магазины и лавки. Центр города накрыли клубы черного дыма. У знаменитого магазина люстр семьи Маркс потрясенные студенты стояли над грудами прозрачного и цветного стекла.

Кибуц Мишмар Аэмек быстро изменил облик. Роют окопы. Готовятся к жизни под землей, куда перенесли секретариат, поликлинику, кухню и другие необходимые службы. Охрана кибуца усилена. Члены кибуца отправляются на работу с оружием.

Полиция еврейских поселений патрулирует по полям, готовая защитить работников от нападений арабов. Сильнейшая напряженность ощущается в атмосфере.

Арабы ведут войну на дорогах, атакуют отдельные поселения и блоки поселений. Взрывают мосты, минируют пути движения, устраивают засады. Еврейские поселенцы также действуют против арабского транспорта, но действия эти разрознены и не организованы. На дорогах бесчинствуют отряды Арабского легиона, британская полиция и армия. Это весьма затрудняет ответные действия. Положение обостряется. Арабские снайперы обстреливают дома евреев в смешанных кварталах, взрывают адские машины – в Хайфе, около автобусной станции в центре и порту, в Иерусалиме – около здания редакции газеты “Палестайн Пост”, на улице Бен-Йегуда, в пригороде Ямин Моше.

Арабы определяют район атаки, ее размах и места нападений на еврейский анклав. Руководство анклава решает, что поселенцы будут бороться с врагом в местах своего проживания.

Присутствие британцев ограничивает возможность оборонительных действий. Напряжение между евреями и британцами растет не по дням, а по часам. Трудно им расстаться с потерей мандата на Палестину, и они тайно поддерживают арабов.

Март 1948. Кибуц Мишмар Аэмек на прицеле Фаузи Каукджи. Он сконцентрировал большие силы в Дженине, и подразделения его “Армии спасения” вторглись в Абу-Шоша и Абу-Зурик с целью отрезать кибуц от главного шоссе, соединяющего Хайфу с “треугольником” через долину Вади Ара и Дженин, перекрыть дорогу из Вади Милк на Хайфу и, таким образом, соединиться с находящемися там арабами. Еврейское командование решает изменить стратегию: из обороны перейти в наступление.

Воскресенье, 29 число месяца Адар Бет, 1948 года. Тысячи членов арабских банд во главе с Каукджи начинают атаку на кибуц Мишмар Аэмек. С пяти часов после полудня воскресенья до полудня во вторник члены кибуца будут мужественно сражаться, имея в руках лишь легкое стрелковое оружие.

4 апреля 1948 арабская “Армия спасения” начнет со всех сторон обстреливать кибуц из броневиков и полевых орудий. У арабов явное преимущество, географическое и военное. Они ведут огонь с холмов и окружают кибуц плотным кольцом. Но до полного окружения и перекрытия дорог в кибуц прибывает подкрепление. Грузовики из Ирака загружают арабские семьи, чтобы увезти их в соседние арабские страны. Крестьяне бегут в панике.

Наоми – связистка. Перемещается с одного края окопов на другой край, перенося сообщения от одного командира к другому. Друзей ранят. Друзья погибают. Руфь Розенкранц, двадцати одного года, с восьмимесячной дочерью, одна из школьниц, старик из кибуца Мерхавия, оказавшийся в Мишмар Аэмек, – все они погибают. Воспитанница учебного центра Эстер Дубна из кибуца Негба смертельно ранена. Среди раненых – Наоми Нойбер, Хана Хадши, Михаил Коста, Двора Диамант и Асаф Хатули. Подкрепление оказывает упорное сопротивление арабской пехоте, которая беспрерывно атакует с использованием пулеметов, минометов и винтовок.

На третий день боев атакующие силы, понесшие большие потери, отброшены. Но и в кибуце немалые потери от огня орудий. Враг решительно настроен сломить сопротивление евреев. Шестеро отчаянных друзов пытались прорвать забор кибуца и были уничтожены. Линию обороны не сумели прорвать вступившие в бой новые силы врага. Кибуц истекает кровью.

Долина превратилась в “долину плача”. В разгар всего этого ужаса неожиданное изменение совершается в Наоми. Исчез страх, сопровождавший ее с детства. Этот интимный, скрываемый ею страх обернулся необычной силой. Она чувствует, как сверхчеловеческая сила вселилась в защитников кибуца. Мужчины и женщины сутками не смыкали глаз, и, несмотря на это, словно обновили в себе силы. В руках защитников минометы с малым диаметром ствола, винтовки и гранаты, но нет современного оружия против танков. Чтобы создать иллюзию, что в руках защитников много пулеметов, парни перебегают с места на место с одним пулеметом, чтобы сбить с толку и отбить атаки иракцев, приблизившихся к забору. С невероятной смелостью и риском защитники оставляют оборонительные позиции и врываются в арабские села, чтобы спутать готовящегося к атаке врага. История творится на глазах Наоми. Чувство принадлежности к окружающим ее защитникам кибуца укрепляет ее дух. Впервые никто ни в чем ее не укоряет. Новое чувство, вперемежку с разочарованием в друзьях из соседних сел, которые в одну ночь превратились в жестоких врагов и требуют каждую пядь земли, принадлежащей евреям, не дает ей покоя.

“Еврейский врач в опасности! – Наоми врываются на телефонную станцию кибуца. Товарищи требуют, чтобы она немедленно ушла. Она не сдвигается с места. – Еврейского врача могут убить!” Наоми настаивает, чтобы ей дали возможность немедленно позвонить в инфекционную больницу в Иерусалиме. Врач узнает её по хриплому голосу. Она лежала там с тяжелым воспалением кишечника, и все три недели врач часами не отходил от кровати, ведя с ней философские беседы.

“Доктор! – она тяжело дышит. – Не работайте вместе с арабским врачом! Покиньте больницу. Мы ведем жестокую войну”.

“Не беспокойся, девочка, мы с ним товарищи”.

“Доктор, умоляю вас, не оставайтесь в больнице. Мы ведем войну!”

“О чем ты говоришь, девочка, я столько лет с ним работаю. Мы ходим друг к другу в гости. Он приходит с женой и детьми. Он дружит с евреями”.

“Берегите себя!”

Понедельник, 11 апреля 1948. Она носится по окопам, перенося сообщения. Командир Моше Фурманский ведет снайперский огонь по арабам с передовой позиции. Пули свистят рядом. Арабский снайпер попадает в Моше. Она тяжело переживает его смерть. Моше, дорогой человек, всегда полный жизни, развлекавший товарищей еврейскими анекдотами, какое-то время живший в их доме в Берлине до прихода Гитлера к власти, друживший с ее дедом, единственный, который уединялся с ней, вел долгие беседы, и тон его всегда был дружеским.

Пришло сообщение из Иерусалима о хладнокровном убийстве. Врач-араб явился в больницу, вооруженный пистолетом, и убил врача-еврея.

Она звонит вдове.

“Здравствуйте. Меня зовут Наоми. Я хочу выразить вам соболезнование”.

“Да, он вас часто вспоминал, свою молодую и умную пациентку”.

“Я же предупреждала его, остерегала. У меня было нехорошее предчувствие”.

“Но он действительно был его товарищ. Я убеждена в том, что он это сделал по чьему-то наущению. Его заставили”.

“Извините, что я разрушаю вашу иллюзию, но человек, который не хочет убивать, не убивает! Я не верю в то, что человек может убивать по чьему-то приказу”.

“Он хотел сохранить свою жизнь! Иначе убили бы его! Он защищал себя!”

Наоми вспоминает про себя слова еврейского мудреца: “Проявляющий милосердие к жестоким – сам проявит жестокость к милосердным”.

Самолет “Пайпер” летает над долиной. Сбрасывает в кибуц почту. Ответственный за получение почты, Шик впадает в шок:

“Что у тебя с Израилем Розенцвайгом?”

Он размахивает посылкой, в которой десять пачек шоколада. К посылке прикреплено письмо, адресованное Наоми.

“Проститутка!” – Шик швыряет в ее сторону пакет.

Израиль думает о ней. Ругательства Шика ее не трогают.

14 мая 1948. Иерусалим в круговой осаде. Бен-Гурион в Тель-Авиве провозглашает создание государства Израиль. По всей стране бушует война. Лозунг “Никакого отступления” не выдерживает испытания реальностью. Женщины кибуца организуют эвакуацию детей. Матери с оружием в руках плачут, прощаясь с детьми, которых вместе с воспитательницами увозят в Хайфу под защитой британцев.

Силы еврейской обороны под командованием Ицхака Садэ разворачивают контрнаступление. Захватывают ряд арабских сел вокруг кибуца, в которых была сосредоточена “Армия спасения”. Шоссе Хайфа-Дженин для арабов перекрыто. Арабская Хайфа отсечена от западного берега реки Иордан и арабского “треугольника”.

Паника. Осиротевшие верблюды, кони, ослы, куры мечутся по опустевшим улочкам арабских сел. Хаос в кибуцах. Массы грызунов – мышей и крыс – заполонили долину, выйдя из всех нор в поисках воды и пищи. Опасность холеры витает в воздухе. Дома арабских крестьян превращены в развалины. Наоми испытывает смешанные чувства. Нет победителей. Раненые и убитые с двух сторон. Гибель трагически связала евреев и арабов.

На севере страны, в отличие от юга, бои прекратились.

В Издреельской долине приходят в себя, залечивают раны, заново ставят шатры, восстанавливают дома. Подготавливают кибуц к возвращению детей из Хайфы. Выезжают на тракторах в поля, оставленные арабскими землепашцами сел. Опустевшие дома разрушают до основания. Земли, перешедшие во владение кибуца, засевают пшеницей, рожью, кукурузой, семенами овощей и фруктовыми деревьями.

Голоса войны замолкли. Кибуц мужественно выдержал испытания войны. Но внутренняя неудовлетворенность не дает покоя. К этому привела жестокость войны и чувство вины. Обработка полей вчерашнего врага, поверженного, превратившегося в беженца, без кола и двора, вызывает чувство жалости. Ограда, граница между кибуцем и арабскими селами, пала, черные тени вчерашней ненависти витают над головами. В душах полная сумятица.

Что-то главное изменилось в Наоми. В боях лишились жизни и были ранены тысячи парней и девушек. Теперь она кровью связана с этой землей. За ее независимость заплачено дорогой ценой. Без всяких условий она готова стать по ее знамя, заплатить за нее жизнью. Судьба еврейского народа и отечества впрямую связана с ее судьбой.

1948 год. Ряды воинов редеют. Репатриантов, вчерашних узников нацистских лагерей смерти, прямо с кораблей прибывших с Кипра, никогда не державших в руках оружие, бросают в бой под Латруном. И они гибнут под огнем арабов. Из памяти не выходит сцена на улице Тель-Авива. Толпа скопилась вокруг женщины, рухнувшей с отчаянным криком на землю, потерявшей сознание, когда ей сообщили о гибели сына. Ее увезли в больницу, в Яффо. Душевная боль гонит Наоми в больницу: найти эту женщину и поддержать ее. Она так и не нашла её. Смерть вокруг стала будничным делом. Кто-то падает и умирает, и все проходят мимо с каменными лицами.

Боль в сердце не проходит: евреи продолжают убивать евреев?! Были дни, когда в кибуце раздавались выстрелы. Кто-то в столовой не сдержал язык: в роще казнили ревизиониста. Члены кибуца знали о тайных расстрелах и спокойно переходили к повестке дня, как будто вражда между евреями и евреями обычное дело. Создано государство, а кровопролитие не прекращается. Еврейский офицер направляет орудие против евреев.

Ревизионисты на корабле “Альталена” настаивают на своем праве привезти оружие и боеприпасы для бойцов Национальной военной организации “Иргун цваи алеуми (ЭЦЕЛ). На берегу моря, в Тель-Авиве масса людей становится свидетелем обстрела этого корабля. Люди с криками и проклятиями прыгают с бортов. Бен-Гурион призвал к созданию единой армии обороны Израиля и отдал приказ вести огонь по кораблю, зафрахтованному бойцами ЭЦЕЛя. Молодой офицер Ицхак Рабин приказ выполнил: открыл орудийный огонь по цели. В кибуце все апплодируют. В эти дни на Наоми возлагают задание – заняться молодежью из Болгарии, прибывшей в кибуц. Она учит их ивриту и марксизму, но главным образом решает проблемы, связанные с отрывом от родины, от семьи, трудностями освоения чуждых им языка и культуры, удивляется их самостоятельности, быстроте мышления и инициативе. Они же относятся к ней, как к королеве за ее сердечное отношение к их проблемам. Особенно привязался к ней паренек по имени Иоська, бегает за ней, как щенок. Подстерегает на тропинках в сосновой роще, в столовой, в читальном зале с жалобами о трудностях жизни, стараясь любыми способами привлечь к себе ее внимание. Она старается не оскорбить чувства влюбленного юноши, и даже соглашается сопроводить его в Афулу, в больницу. Он жалуется на боли в сердце.

Воспитанники ее весьма активны. Как только полк “Кармель” захватил арабские кварталы 21–22 апреля, они вошли в опустевшие большие и роскошные дома арабов, заперли их и повесили на дверях объявления, что дома заняты для заселения бедными еврейскими семьями. Смешанные чувства не дают Наоми покоя. Массы арабов в панике оставили Хайфу по морю и суше, даже после того, как бои прекратились. “Зачем нам оставаться? Еще через пару недель вернемся победителями и станем единственной властью в городе”, – провозгласил арабский мэр Хайфы Хасан Шукри в интервью еврейским журналистам в своем офисе. Жена его, тоже журналистка, еврейка Браха Хабас позднее вышла замуж за депутата Кнессета от Рабочей партии Израиля МАПАЙ Давида Акоэна.

Жители арабских кварталов бежали, на слушая уговоров еврейского мэра Хайфы остаться в городе и призывов арабских органов власти, пытавшихся остановить бегство. В течение ночи арабы превратились в беженцев, лишенных всего. Посещая семьи болгарских репатриантов, устроившихся в домах бежавших арабов, Наоми испытывала неприятные чувства, думая о тех чужих людях, которые в Германии захватили ее отчий дом.

Она вернулась в Хайфу, ходила по узким улочкам нижнего города с группой членов кибуца, мужественно сражавшихся в отрядах обороны. Сердцебиение у нее усиливалось, когда она входила в арабские дома. Портреты родителей и детей богатых хозяев, все еще украшали стены, валялись на полу. Вещи были раскиданы по углам. Все это говорило о панике и поспешном бегстве хозяев. Её душил стыд. Евреи занимаются грабежом. В одном из домов две девушки вцепились в белое кожаное пальто, рвали его из рук друг друга. Парень отобрал пальто из рук одной и отдал другой.

Да и на улице было достаточно унизительных картин. Еврейка из отряда обороны – “Хаганы” – захватила роскошный фарфоровый сервиз в арабском квартале. Подошел к ней боец Пальмаха – Плугот махац – (Штурмовых отрядов), напомнил ей о приказе не воровать арабское имущество, вырвал сервиз и убежал. Члены кибуца входят в арабский магазин игрушек, выпятив грудь. С высокомерием победителей обращаются к униженному продавцу. Наоми возвращается в кибуц в мрачном настроении. Социалисты ведут себя как захватчики.

“Мне что, запрещено преподнести сестре подарок?” – Лотшин устремляет тяжелый взгляд на потрепанную одежду Наоми, чтобы тут же, на месте поговорить с кастеляншей кибуцного платяного склада и получить разрешение для Наоми – носить красивую юбку, которую она ей купила.

“Мы живем в коммуне. У нас всех оделяют одеждой. Она получила то, что ей полагается”, – ответ кастелянши заставляет Лотшин замолчать. Но вечером в субботу, 24 декабря 1948, Наоми выступает перед членами кибуца с отчетом о своей работе с болгарской молодежью в новой юбке.

Не успела она сказать и пяти слов, как раздался рёв боевых самолетов, погас свет, прогремел сильный взрыв. Дым, копоть, в столовой паника. Пытаются открыть дверь. Ужасные душераздирающие крики. Молодая учительница, на последних месяцах беременности, убита на месте. Родители, ворвавшиеся в детский сад, нашли трех тяжело раненных детей. Одна из девочек потеряла руку. Раненые умерли по дороге в больницу. Странная тишина окутала это событие.

Позднее сообщили, что четыре самолета военно-воздушных сил Ирака пролетели над кибуцем Мишмар Аэмек. Летчики думали, что находятся над аэродромом Рамат-Давид, и сбросили бомбы на центральное здание кибуца.

Война закончилась. На собрании в столовой происходят бурные дискуссии по вопросу службы молодых членов кибуца в армии. Бен-Гурион считает, что армия не только защитница государства, но и “плавильный котел”, в котором из евреев различных стран и должна родится новая личность – израильтянин. Движение кибуцев провозглашает: “Мы не милитаристы и не будем сражаться против наших братьев-арабов!” Но поколение сыновей восстает против отцов-основателей: “Мы не будем выглядеть смешными в глазах израильской общественности”. Они подписывают общие принципы собрания и мобилизуются добровольцами в спецподразделения Армии обороны Израиля – Цахала.

Закончилась война. Чувство принадлежности к коллективу, активность, которую Наоми проявила в дни боёв, улетучились. Снова она оттеснена на обочину общества, подобно холодному камню. Общество хочет верить тому, во что верить легко, и объяснять то, что, с его точки зрения, несложно объяснять.

Надоела ей эта жизнь. Товарищ или любой собеседник тотчас обрушивает на ее голову моральные принципы, которые она, по их мнению, нарушает.

“Нет у нее права иметь любовника”, – впадает в истерику отец ее дочерей, когда в кибуце появляется Авраам Малмат, молодой преподаватель истории, который вел с ней долгие дискуссии в библиотеке Иерусалимского университета на горе Скопус. Он приехал в кибуц за два дня до археологической экскурсии для членов кибуца. Малмат ходит с ней по тропам и ведет разговоры не только о книгах, обедает с ней в столовой, высокомерно отвечая на недоброжелательные взгляды блюстителей морали.

“Я вижу, насколько ты несчастна с этим человеком. В этом кибуце”, – уговаривает он ее переехать в Иерусалим. Она возражает не только потому, что в сердце ее поселился один лишь холод. С тех мгновений, когда она была свидетельницей мужества членов кибуца в дни войны, родившей в ней чувство уважения к ним, всё в душе ее стало запутанным и сложным.

Трудно ей согласиться с нечестными методами, которыми товарищи борются за марксистский образ нового, только родившегося государства. По субботам она стоит напротив синагог в Афуле или Хайфе, а вокруг члены кибуца орут и свистят, мешая верующим молиться. Она вспоминает слова отца-либерала:

“Бертель, как ты осмеливаешься так оскорблять чувства ближнего?!”

Душа ее не на месте. Каждую субботу грузовики подвозят членов кибуцев Движения “Ашомер Ацаир” в Изреельской долине к синагогам. Таков способ антирелигиозной пропаганды. В этих атеистах живет откровенное отвращение к верующим, открыто выражаемое в такой хамской форме. В душе она жалуется отцу, что нет лекарства от ненависти ее товарищей к религии, особенно, на фоне с издевательских слухов, что в Катастрофе хасиды не смогли спасти свои шкуры. Говорят, что они не бежали, спасаясь, из Европы, ибо, по словам раввинов, Бог ставит их перед испытанием. Но несколько раввинов успели сбежать, оставив свою паству на растерзание. Кибуцники из Польши, которые росли в семьях хасидов, ужасаются хасидам Гура, шедшим, как овцы на заклание, с просветленными лицами, ибо переходят из этого мира в лучший мир. Ненависть между евреями растет со дня на день.

Наоми не утвердили инструктором, и всё из-за ее наивности.

“Наоми, Наоми!” – крики о помощи посреди ночи неслись из будки Миты Бат-Дори, в большом дворе кибуца. Она бросилась туда – спасать болгарина Иоську, и оказалась в унизительной ситуации. В темноте влюбленный в нее воспитанник с опущенными штанами схватил ее в охапку, пытаясь ее тоже раздеть. На ее крики прибежали два охранника, оказавшиеся поблизости и ворвались в будку, застав ее полуголой. Единогласно было решено – удалить парня из кибуца, но против этого выступила болгарская группа, угрожая коллективно покинуть кибуц. Невозможно было отказаться от такой рабочей силы в период восстановления хозяйства после войны. Иоська признал свою вину, остался в кибуце, но этим история не закончилась.

Наоми подвергают преследованиям. Шабтай Эрез, парень из кибуца Бейт Альфа, который прибыл с группой на учебу в Мишмар Аэмек, распускает слухи о ее доступности, обвиняет ее в том, что она сама соблазнила воспитанника. Она покрывается холодным потом.

В поле, когда они вязали снопы, к ней пристал пастух из кибуца Эйн Харод, приехавший на учебу:

“Ты чего распускаешь руки?!” – Наоми оттолкнула его.

“Ты еще говоришь?! Да ты доступна каждому! У тебя двое детей, а ты в постель впускаешь совсем молодого парня”.

Мысль о том, что жизнь ее кончена, не отпускает её. В каждом углу её подстерегают мужчины. Все перешептывания покрывают крики старшей дочери: “Весь кибуц знает, что ты сделала!” Она про себя думает: “Если весь кибуц знает, значит, это правда?!” Чтобы спастись, она посылает письмо Израилю. Он приглашает ее на конференцию в Тель-Авиве, где собирается прочитать лекцию о поведении молодежи в дни войны. В письме он высоко оценивает её ум. Оппонентом ему должен выступить Милек Гольдштейн-Голан, и потому важно её мнение о диспуте.

На конференции она с удивлением вслушивается в острую критику Израилем ситуации, хотя он выговаривает всё это спокойным уравновешенным голосом. Завершил он выступление выводом: молодежь во время войны должна сдерживать свои страсти.

Доклад Израиля аудитория встретила бурными аплодисментами. Милек явно терпел поражение. Большинство не принимало его компромиссный подход. Он считал, что во время войны молодежь разнуздана, и с этим ничего не поделаешь. Именно на этом оселке строилась дискуссия между Израилем и Милеком.

После того, как все разъехались по кибуцам, она с Израилем вышла на пустынную дождливую улицу. Он сбросил пальто, накрыл её плечи и повел в кафе. Оказалось, что ни у нее, ни у него нет ни гроша. Недалеко от кафе сидел член кибуца Бейт Альфа Куба Рифтин со своей коммунистической компанией. Израиль занял у него денег и заказал кофе и печенье.

“Сердятся на меня. Их выводит из себя мое мировоззрение. Все время меня атакуют”, – сказала Наоми.

“Нет ничего более фальшивого, чем осуждать или восхвалять человека. Наоми, невозможно вторгнуться в человеческую душу. Каждый человек – индивидуальное создание. Ты должна сказать себе, что возможность вникнуть в душу себе подобного ограничена, и просто надо запретить себе пересекать эту границу. Помни, что у каждой снежинки иная форма. Ищи всегда синтез между твоими и противоположными мнениями”.

Неожиданно он меняет тему: “Я очень высоко ценю тебя как личность, Наоми. Но я никогда не свяжу свою жизнь с молодой женщиной. Я ведь на пороге старости”.

Он понижает голос: “Открою тебе секрет. Сейчас я душевно сблизился с Леей Гольдберг. Мы с ней вместе работаем в издательстве “Сифриат Апоалим” – “Библиотеке трудящихся”. Шлионский ее недолюбливает, завидует ей, но я убежден, что она – великая поэтесса”.

Он подает ей руку, они покидают кафе. “Подожди, пока я выйду”, – говорит он ей у входа общежитие. Общежитие содержит религиозная женщина, четко разделяющая мужские и женские номера. Она хорошо знакома Израилю и предлагает последнюю свободную койку. Они прокрадываются внутрь. И тут же засыпают рядом в сумерках. “Не дай Бог, она застукает нас”.

С первыми рассветными лучами они выскочили из тепла на холод. На автобусной станции Израиль поцеловал ее и сказал, что даст водителю свой адрес и вышлет ему деньги за ее поездку. Так принято, ибо известно, что многие ходят без гроша в кармане. Тут же пошли сплетни. Куба Рифтин рассказал, что Израиль одолжил у него деньги, чтобы переспать с молодой женщиной.

Израиль исчез из ее жизни.

Куда ей податься? У Лотшин, в Пардес Каце, трое живут в тесной комнатке. Брат ее мужа Иче, Калман, вернулся из Китая, куда бежал во время войны, и водворился в комнатку с огромным холодильником. Кто мог поверить, что так будет выглядеть жизнь старшей её сестры – “принцессы” их отчего дома.

Кто мог подумать, что однажды и Наоми вынуждена будет устраиваться на ночь в этой комнате, под окном. Хозяин выгнал ее из крохотной комнаты, которую она снимала, соблазнившись более высокой квартирной платой от водителя автобуса.

Лотшин – сильная женщина. Благодарна судьбе за то, что дети, сестры ее и братья спаслись от гибели в Европе. Она является примером того, как можно выжить в невыносимых условиях. “Главное – здоровье”, – повторяет она. Наоми старается облегчить ей жизнь, тянет из кибуца продукты: курятину, кроличье мясо, особенно любимое сестрой, которая не отличает кошерное от трефного. Она смиряется с грехом: так ведут себя члены кибуца, чьи семьи в городе страдают от голода.

Она ищет спасение вне закрытого общества. Часто уезжает в Иерусалим. Она ведь все же уроженка большого города. Дома в Рехавии, их запахи вселяют радость, снимают удушливую петлю с ее шеи. В Иерусалиме она убирает квартиры. Отец ее дочек беспрерывно ищет её. В сильнейшем гневе клянет ее за то, что из-за нее страдают дети. Старшая дочь якобы платит тяжкую цену за ее сумасшествия. Отец детей считает, что она лишена совести и вообще чувств по отношению дочерям.

Комиссия по воспитанию и образованию в кибуце присоединяется к требованию отца – вернуть её в кибуц. Она ставит свои условия: не будет жить под одной крышей с Шиком. Ей предлагают хижину, сооруженную на ветвях эвкалипта.

Она живет между небом и землей. Поднимается и спускается по шаткой лестнице. Одежда, книги, посуда разбросаны по ящикам.

В хижине на крепких ветвистых лапах эвкалипта она уединяется с котенком, которого нашла в большом дворе кибуца. Её отличие от всех порождает по отношению к ней откровенную грубость. Что, в конечном счете, и привело к трагедии на сеновале кибуца Дгания Бет. Она должна отойти в сторону. Она будет себя защищать, не потому, что так воспитывалась и не умеет постоять за себя. Таково правило психологии: защищающий себя всегда будет виноват, даже если он чист и праведен.

Она считает себя потерянной. Общественное мнение настроено против нее. “Смотрите, до чего она довела своих несчастных детей!” – справедливо возмущается Рахель Каценштейн, возглавляющая комиссию по воспитанию и образованию. Нет у Наоми сил, чтобы заниматься нуждами детей. Никто ее не защищает. В столовой отец ее дочерей усаживается рядом с ней, пытаясь показать окружающим, что он владеет ситуацией. Она уходит, под осуждающие взгляды. В кибуце любят жалеть несчастных, особенно, человека со статусом.

“Дети несчастны из-за нее”, – проявляет милосердие Рахель Каценштейн. Все ее открыто обсуждают и осуждают. И вдруг в один из вечеров – неожиданность. Не все против нее, как она думала. Двое кибуцников, беседовавших у памятника жертвам Катастрофы европейского еврейства об общественной атмосфере в кибуце, не заметили ее. Один из них сказал другому: “Кибуц не в силах принять в свой коллектив такую умную девушку как Наоми. И что делают товарищи? За собственный провал платят ей недобрым отношением, унижают”.

В хижине на эвкалипте мысли ее улетают вдаль. Кровавые бои затихли. Все ее достижения в качестве связной в окопах и инструктора болгарской молодежи поблекли. Еще немного, и они будут начисто забыты. Не приспособлена она к жизни в коллективе. Неисправимая индивидуалистка, она не может мыслить одномерно, обдумывая, насколько каждый ее шаг полезен коллективу, который не терпит сложности, независимости, уклонения от общих правил. Еще более неприемлем коллективу распорядок ее дня, не совпадающий с общим.

Все чаще она сбегает в город – спастись от самой себя.

Вернувшись, замыкается в своем одиночестве. В светлые ночи она растягивается на скамейке в большом дворе кибуца.

Насекомые бегают по ее ногам. Над ней шуршат черными крыльями летучие мыши. В кибуце считают, что она сама совершает над собой суд. Нет ей радости от жизни. Она в отчаянии. Израиль исчез. Лотшин борется с трудностями жизни. А Наоми вообще вне мира сего.

Глава вторая

Старшая дочь Наоми была изумлена, застав дома вдову Элишеву Фурмански в объятиях отца Она набросилась с упреками на мать. Наоми ничего не ответила дочери. Весь кибуц знает, что у нее с Шиком нет никаких отношений, так что Элишева ни в чем не виновата. Как-то вдова разоткровенничалась с Наоми. Она рассказала, что одинокие женщины живут в отчуждении от общества. Статная и ухоженная, Элишева занимает особое положение в кибуце. Они с покойным мужем часто бывали заграницей и привозили оттуда одежду. А сейчас кибуцные власти закрывают глаза на то, что она продолжает носить элегантные европейские платья и костюмы.

Окольные пути ведут Наоми по жизни. Шика, выросший в религиозной общине хасидов Гура, стал атеистом. Когда Наоми забеременела, они поехали в Хайфу, чтобы оформить гражданский брак. Теперь они вышли из мэрии Хайфы разведенными. Она пойдет своим путем, удалится от своих детей, сердце ее опустеет, одиночество займет место любви. Не знала она любви матери и отца. Не пробудилось в ней чувство любви, пока не появился Израиль.

Здравствуй, Наоми!

В среду и четверг на этой неделе я буду Тель-Авиве. Остановлюсь в гостинице “Геула” на улице того же названия. Номер моего телефона 2567. Если у тебя еще есть желание поговорить со мной, сообщи мне. Буду рад тебя увидеть. Если по каким-то причинам в эти дни ты не сможешь побывать в Тель-Авиве, прошу тебя: напиши мне, как у тебя дела. Если у тебя появится возможность, приглашаю тебя ко мне в Бейт Альфу.

4 июля 50. Израиль.

Она живет в Иерусалиме, в крохотной комнатке, где помещаются только умывальник и кровать. По договору с хозяйкой она не может пользоваться кухней и ванной. И все же жизнь на свободе, в любимом городе, ей по душе, несмотря на то, что денежной помощи старшей сестры Лотшин хватает только на обед в рабочей столовой. Но она забывает о голоде, когда начинает записывать в тетради воспоминания детства. Она утопает в книгах Томаса Манна, перечитывает их от начала до конца. И образы его романов поселяются в ее душе, обретая в ней самостоятельную жизнь. Закрывшись в своей комнатке, она пишет, читает, растирает докрасна кожу, после мытья. Но, несмотря на всё это, душевное состояние ее хорошее. Она вольна распоряжаться жизнью по своему усмотрению.

Длится это недолго. Младшая дочь тоскует по матери, и член воспитательной комиссии Рахель Каценштейн посылает ребенка в Иерусалим. Неделю она возится с дочерью, рассказывает ей на ходу сочиняемые истории, гуляет с ней по городу, спит с ней вместе в одной постели. В тот день, когда девочка возвращается в кибуц, происходит чудо. Внезапно в комнату невесть откуда ворвался Израиль, дабы удостовериться, – верны ли слухи о ее бедствиях. Видя ее расчесанные руки и безразличие ко всему, он ужаснулся, но сдержался и лишь поинтересовался, чем она занимается.

“Мне все время не дает покоя просто непреодолимое желание – сочинять истории”, – говорит она, достает из пачки тетрадей одну, и читает ему рассказ об отчем доме. Чувство юмора, подобно жемчужинам, освещают бедную темную комнатку. Израиль сидит на кончике ее стандартной кровати, которые поставляет всем репатриантам Еврейское агентство Сохнут, наслаждаясь историей ее деда, отца, братьев и сестер, управляющей хозяйством дома Фриды, студента Фердинанда, старого садовника, учителя иврита, которого отец высмеивал за то, что он учил его дочь молитвам. Все они прошли перед глазами Израиля чередой, как в движущейся киноленте.

“На что ты существуешь, Наоми?” – тоном безропотного смирения, чтоб не оскорбить ее, спросил Израиль, когда она отложила свои тетрадки.

“Меня поддерживает сестра”.

“Ты должна сама зарабатывать, – сказал он тоном воспитателя, – не может кто-то всегда о тебе беспокоиться. Я уверен, что ты найдешь себе работу”.

“Я останусь в городе”.

“Собери-ка вещи. Я что-нибудь придумаю”.

Условия ее жизни и, особенно, расчесанная до ран кожа, не могли оставить Израиля равнодушным.

В Иерусалиме живет его давний друг, доктор Витя Бак. Он, от всего сердца желая помочь, согласился приютить его юную подругу, пока она найдет себе работу и жилье. Жена Вити, детский врач, обработала раны Наоми. И вскоре, оставив столицу, по рекомендации депутата Кнессета Эммы Талми и представителя “Алият Аноар”, Наоми получила от Сохнута работу учителя в интернате молодых репатриантов “Хадасим”, недалеко от поселка Эвен-Йехуда. Она будет учить первоклашек чтению и письму по новой оригинальной системе. Тут у нее раздолье – сочинять рассказы и пьески о буквах и словах, которые она разыгрывает с детьми, организует выставки их рисунков. С таким преподавателем ученики дают волю своему воображению. Свободное время посвящается чтению и сочинению всяческих историй. Ну, а что с Израилем? Он отказался от мысли создать семью со своей подругой Леей Гольдберг.

Здравствуй, Наоми.

Вдруг ты возникла перед моим воображением. Не то, что бы я забыл о тебе до сих пор, не хотел узнать о твоём здоровье. Ты не писала, а я не хотел утруждать тебя своими письмами. Но тут, на отдыхе, когда человек возвращается к воспоминаниям, и, особенно недалеко от Иерусалима, вспомнил я часы, когда ты читала мне из твоих тетрадок об отчем доме семьи Френкель. И встали передо мной, как живые, твои отец, и дед, учитель иврита, с которым твой отец вел язвительные дискуссии, обслуживавшая всю семью гувернантка. Не было дня, чтобы меня не тянуло постучать в твою дверь. Но так как ты удалилась из Иерусалима, я решил постучаться к тебе письмом. Дикая девчонка из твоих тетрадей вовсе этому не удивится. Пусть же это письмо будет пожеланием здоровья и успехов. Не обязательно отвечать. По свободной воле – пожалуйста

Горячо жму руку. Израиль

24 июля 52. Моца Илит.

Особенно ее интересует строчка – “Дикая девчонка из твоих тетрадей вовсе этому не удивится”. Тем временем, ей поручают произнести речь на собрании воспитателей в Иерусалиме о молодежном движении “Ашомер Ацаир”. Никому не сказав ни слова, она покидает группу, ибо воспитатели из Тель-Авива обменивались между собой глупыми пустыми мнениями. Вся деятельность Движения легла на плечи Израиля. Именно в эти дни он редактирует “Книгу стражей”. Его выводят из себя фальсификации в вышедшей из печати книге “Движение молодогвардейцев”. Он отказался от редактирования, но руководство Движения не отпускает его душу на покаяние. Преодолев присущую ему жесткость и чувство чести, глава движения Меир Яари прислал бунтовщику примирительное письмо.

Израилю Розенцвайгу,

Бейт Альфа

Дорогой Израиль,

Как мне сообщили от высшего руководства, временный кризис, поразивший тебя в связи с редактированием “Книги стражей”, миновал.

Я вернулся из больницы и очень обрадовался, когда нашел на моем столе это сообщение. Нельзя, чтобы эта работа была прервана. Необходимо, чтобы она завершилась успешно. Залог этому – оба редактора. Перечти мои дружеские замечания на полях рукописи. Первым делом, обновите источники, более выпукло обрисуйте историю Движения.

Твои сомнения, с человеческой точки зрения, весьма и весьма понятны. Но в них, по моему мнению, нет ничего, кроме усилий, связанных с рождением чего-то нового. Крепко пожимаю твою руку.

Дружески,

Твой Меир Яари

Она приняла решение начать жизнь чистой страницы. Когда ей показалось, что она вышла на твердую почву, проблема за проблемой тормозит ее шаги. Шик и Рахель Каценштейн требуют от нее, чтобы она систематически посещала дочерей, которые переживают травму от отсутствия общения с матерью. А ведь она дала себе слово, что нога ее не ступит в кибуц Мишмар Аэмек. А тут еще этот Йоси из Болгарии, влюбленный в нее, появился в интернате “Хадасим”. Она прогнала его. Месяц успешного творческого общения с воспитанниками завершился скандалом, Слухи о ее жизни в кибуце докатились до интерната. Ей было четко и ясно сказано, что она уволена.

Смятение сменяется чувством облегчения. В кибуце Зореа она получает временную работу, сменив учительницу в третьем классе. В этом кибуце, созданном репатриантами из Германии, ощущения равенства и уважения впервые дают ей возможность свободно дышать.

Ее расспросы о положении того или иного члена кибуца, как это было принято в Мишмар Аэмек, вызвали откровенное удивление.

Сама атмосфера в Зореа напомнила ей отчий дом. Каждый день, в послеобеденное время, в традиционный “час кофе”, звуки классической музыки доносятся из квартир.

Члены кибуца музицируют на струнных и духовых инструментах, организуют на свежем воздухе музыкальные вечера. Они напоминают вечера в их берлинском доме с импровизациями отца на фортепьяно. Она вспоминает, что таких же людей встречала, когда вместе с сестрами и братьями заходила в магазин модной одежды на Шпандауэр Штрассе…

Скромное жилье – ее крепость. Картины на стенах, кружевная скатерть и салфетки, цветы придают теплоту ее существованию. Она оживает, ибо члены этого кибуца ведут себя деликатно, не суют свои носы в ее личную жизнь. Но нет розы без шипов.

Женатые мужчины здесь открыто встречаются с любовницами, и, наоборот, у жен есть любовники. Мони, к примеру, печалится по поводу отношений жены с ее любовником, но для прикрытия выражает тревогу относительно воспитания трех своих дочерей. Наоми же, душевно связанная с кружком интеллектуалов кибуца “Зореа”, отстаивает свое право растить младшую болезненную дочь.

Что? Отдать ребенка, воспитываемого в Мишмар Аэмек, в руки такой “непотребной” матери?!

Отец девочки и Рахель Каценштейн, засучив рукава, изо всех сил, борются с этим решением комиссии по воспитанию и образованию и общего собрания кибуца “Зореа”. Впервые Наоми чувствует коллективную поддержку. Все до одного члены кибуца принимают решение, что ребенка должна воспитывать мать даже ценой разрыва с отцом и старшей десятилетней сестрой, которая учится в школе Мишмар Аэмек.

Несмотря на то, что характер ребенка чужд матери, в отношениях между ней и малышкой – полная гармония. Старшая дочь воспринимает это болезненно: если коллективная правда такова, что мать ее – женщина непотребная, так оно и есть! Мать разрушила семью, разрушает и ее жизнь, и жизнь младшей сестры. Конечно, у старшей дочери положение нелегкое. Но не в характере Наоми принять неверность десятилетнего подростка своей матери. Даже жёсткая идеология признает право родителей воспитывать своих детей и, в первую очередь, право матери.

Израиль,

твое письмо меня очень обрадовало. Мои родные и близкие, которых ты перечислил, живы, существуют, но, как говорится, сменили шкуру, как и я. Очень мне хочется увидеться с тобой, поговорить. Может, как-нибудь посетишь наш кибуц? Моя работа не дает мне возможности отлучиться. Надеюсь, ты отдохнул и поправил свое здоровье. У меня со здоровьем всё в порядке.

До свидания,

Наоми

Израиль ее не забыл. Одна у нее мечта: увидеться с ним, ощутить покой от теплоты его голоса, набраться от него хоть немного мудрости. Но возможности такой нет. Кибуц послал ее в Иерусалим – искать беспризорных детей, чтобы организовать группу подростков четырнадцати лет и старше на работу в кибуце. Рэха Приер, у которой большой опыт работы с уличными подростками, взялась ей помочь. Собрали они тридцать детей, лишенных крова, согласившихся работать за еду, одежду и ночлег. Наоми – их инструктирует, учит, отвечает за все их нужды.

Израиль,

Я была ужасно огорчена, что не смогла приехать в Тель-Авив и встретиться с тобой. Мои силы полностью вернулись.

Благодарю тебя за посылку учебных пособий. Очень бы хотелось встретиться. Напиши, когда ты снова будешь в Тель-Авиве, и я постараюсь увидеться с тобой. Надеюсь, твое здоровье поправилось. Извини, что это письмо лишь приглашение встретиться.

Всех благ,

Наоми

На берегу Средиземного моря, в Тель-Авиве, они наслаждаются ширью вод, игрой волн, пробуждаются к жизни, словно вырываются из скорлупы и длительного удушья. Взоры их скользят по небу. Она впитывает ладонью тепло его ладони.

И неотрывный его взгляд вызывает в ней бурю чувств. Добрый Бог послал ей сокровище. Пальцы у Израиля длинные, тонкие, нежные, как у принца или художника. Она не перестает про себя удивляться его широким плечам, крепким мускулам. С ним она может уверенно идти по жизни, словно нашептывают ей набегающие волны.

Неожиданно аскетическое выражение проступает на его лице.

Шумный раскат волн напоминает ей ржание коней, рвущихся из-под поводьев рыцарей к неведомой цели. Порыв их сникает. Она слышит его тяжелое дыхание и постанывание. Снова на него набегают тяжкие воспоминания об убийстве отца и всей его семьи в Катастрофе. Напряженно и бесцельно набирает он песок в сандалии и резко его высыпает:

“Первая встреча с тобой меня просто ошеломила, – внезапно, без всякого предисловия, как ни исповеди, говорит он, – словно я получил сильный удар. По сей день не могу прийти в себя от него”.

Сам тому удивляясь, он признается, что в жизни встречал многих женщин в разных ситуациях, но никогда с ним не случалось то, что случилось, когда встретился с ней.

“Ты человек, которого я ждала всю жизнь”.

“С первого же взгляда я понял, что твой ум тебе приносит страдание в кибуце, и ты несчастна”.

Она снова замыкается в себе, слушая, как он перечисляет ее беды, ее отличие от окружения, темноту и непонимание членов кибуца. Она наказана за свое отличие, которое воспринимается ими, как слабость, а слабым они не верят.

“С первого же момента я ощутил необходимость прийти тебе на помощь. Я не был уверен, что охватившее меня чувство было любовью с первого взгляда или только жалостью”.

“И еще уродливое платье?”

“Да, оно не подходило тебе, ни размерами, ни к твоему характеру. Но искра, которая проскочила между нами, меня по-настоящему взволновала”.

Она рассказывает обо всех обновлениях в жизни кибуца. Рука его скользит по бархату ее волос, словно затягивает разрывы и разглаживает шрамы ее души.

“Девочка моя, я знаю: все эти обновления – одна сплошная злоба”.

Осторожными, размеренными движениями тонких пальцев он словно бы разыскивает в запутанной шевелюре ее черных волос узлы накопившейся в ее душе боли. Она же изливает всю эту горечь и боль. Изнасилование на сеновале в кибуце Дгания Бет не отпускает ее душу на покаяние. Ее обвинили и принесли в жертву. Этого было недостаточно. Силой принудили ее к гражданскому браку, только чтобы сохранилось доброе имя кибуца и, конечно же, отдела молодежной репатриации и стоящей во главе его Генриетты Сольд.

“Когда я увидел тебя и его, предстала передо мной тяжелая картина. Я увидел волка, зубами вцепившегося в загривок щенка, чтобы разорвать его в клочья”.

“Израиль, я – существо скверное. От скверны этой не освобожусь никогда. По ночам пальцы мои сжимаются в кулаки, я дерусь с насильниками. Насильник возникает в темноте, как колючка под ногами или одинокое дерево на обочине тропинки.

Насильник всегда рядом со мной. Он вбил в мою душу вечную печаль. Жизнь моя кончена. Я осквернена”.

Она говорит хриплым надтреснутым голосом, словно из глубины гнилого болота.

“Ты чиста. Скверна в человеке, если он действует против законов человеческого общежития. На тебя набросился зверь, сделал то, что сделал, и тем осквернил себя. Ты, от неожиданности и собственной слабости, не могла сопротивляться”.

“Ужасный крик по сей день живет во мне, терзает меня, как дикий зверь. И жить во мне он будет до последней моей минуты”.

Израиль пытается обратиться к трезвой логике ее ума, рассказывает об ужасном случае, потрясшем весь еврейский анклав в конце двадцатых годов. Недалеко от Реховота извозчик взял по дороге девушку, попросившую ее подвезти. На пустынной дороге, посреди полей, он остановил коней, стащил девушку за волосы, силой опрокинул ее на колючки и камни и лишил девственности. Затем застегнул штаны и сказал девушке, находящейся в полубессознательном состоянии: “Верно, я сделал тебе что-то приятное?”

Израиль обнимает ее за плечи и спрашивает:

“Так что, девушка, которую изнасиловали в колючках и на камнях, стала от этого скверной?”

“И что с ней произошло после этого?”

“Она так и не вернулась к себе. Осталась одинокой и бездетной. Насильник был осужден и выдворен из страны”.

Они замолкают, оставаясь наедине со своими мыслями, и песок пылает под их ногами. Израиль вскакивает, подает ей руку, и они бегут по мягкому бесшумному песку, и глаза их прикованы к крабам и раковинам, выброшенным прибоем. Медленно солнце склоняется к кромке вод. С одинокой скалы, без единого живого существа вокруг, они наблюдает за столь же одиноким багровым шаром, закатывающимся за водами, кажущимися, по сравнению с ним, огромной зеркальной лужей. Нити их мыслей тянутся за двумя большими черными кораблями, пересекающими гигантское пятно водного пространства. Покой, исходящий от Израиля, вселяет в нее надежду. Слабеющие лучи солнца мимолетно облекают их тела алым покрывалом. Переживание этого дня продолжится письмом:

Израиль,

это письмо должно было уже быть у тебя. Ты, вероятнее всего, ждешь его и не знаешь, что со мной случилось. Обещала и не выполняю обещанного. Просто работа меня заела. Но это пройдет. Пишу, чтобы ты не сердился. Прекрасно было в Тель-Авиве, рядом с тобой. На душе моей стало легко после того, что я тебе исповедалась, но расстаться с тобой было тяжело, словно мы уезжаем далеко-далеко друг от друга. Очень хотелось остаться с тобой, положить голову между твоими ладонями, и немного отдохнуть от всего, что прошло надо мной. Так я и вернулась домой с тоской в сердце и отчаянным желанием снова встретиться с тобой.

Между тем, я занимаюсь темой экзистенциализма, желая создать в себе человека, верного этому учению. Пока не преуспела. Каким должен быть такой человек? Отчаявшимся от своего времени, от отсутствия веры в иное будущее, и потому – циничным и озлобленным? Посмотрим. Во всяком случае, пока я только читаю, думаю и не пишу. Всё это еще не дозрело до письма.

Сейчас десять часов вечера. В письме ты спрашиваешь, что я делаю в этот час. Сижу одиноко в своей башне. Час назад закончила работу, немного почитаю и пойду спать. Буду думать о тебе и желать прикосновения твоей руки. Может быть, усну. А ты? Сегодня была тяжкая жара, и я думала о том, как ты ее переносишь, не страдаешь ли ты? В пятницу я к тебе приеду. Постараюсь приехать как можно раньше.

Твоя Наоми

“Без возможности писать нет мне существования. Жизнь моя не будет стоить шкурки от чеснока”, – говорит она ему.

“Судьба писателя нелегка. Сможешь ли ты ее выдержать?”

Израиля беспокоит ее хрупкость. Он предостерегает ее от слишком большого желания убедить себя в своем таланте. Нередко это может обернуться тяжким разочарованием. Художник, обнаруживший ограниченность своего таланта, – верный кандидат в дом умалишенных. Под ее настойчивым взглядом он обещает определить, писательница ли она, поэтесса, или просто умница без особых литературных способностей. Пишет она неплохие рассказы, но ей следует хранить себя от самообмана и разочарования.

Первым делом, объясняет он, писатель должен уметь различать вещи логически и видеть их в высшей их простоте при переходе от прозы к лирике, оценить эту “непростую простоту”, чтобы осознать в себе силы стать большой писательницей.

“Наоми, не обижайся на мои мнения и наставления”, – говорит он, видя напряжение в ее глазах, – “я не Бог. Может быть, и ошибаюсь.

Подумай о том, когда последний раз мы всерьез обсуждали важность и силу абстракции, той самой простоты, которая и является подлинной литературой”.

Оберегая ее от горького разочарования, он расхваливает роман Франца Верфеля “Муса Дадж”, но, при этом, отмечает, что роман этот не отличается простотой, как и “Анна Каренина” Толстого. А вот, в романе “Война и мир” Толстой достиг высочайшего уровня простоты. Израиль говорит, что анализировал двадцать стихотворений Леи Гольдберг, пока не убедился и признал публично, что она большая поэтесса.

Снедающее его любопытство заставило показать ей длинное стихотворение, тут же нацарапанное им на бумаге, и попросить ее определить, какая строфа проста, а какая прозаична и далека от фантазий.

“Да, детка, у тебя необыкновенная способность к абстрагированию, и все задатки стать большой писательницей”. Он погладил ее по волосам. Его не оставляло ощущение, что она – несозревший плод, сырье, которому надо придать форму. Она умна, интеллигентна, и ее литературный талант, несомненен. Но талант этот следует воспитывать и направлять. Первым делом, необходимо установить внутреннее равновесие в ее неспокойной и запутанной жизни. Внутренняя слабость всецело владеет ею. Она скачет от дела к делу, не приводя хотя бы в некоторую стройность свои мысли. Она думает о разных вещах одновременно. Она широко образована, но, можно сказать, исторические причины заставили ее приобрести образование спонтанно, не упорядоченно и не систематично. По его мнению, умный творец не воздвигает горы на волоске, каким бы широким образованием он не обладал. Но чем более он образован, тем глубже будет его творение”. Еще одному важному правилу он учит ее: “Логика приводит мысли в порядок. Велика роль логики в жизни. Ты должна стоять над вещами и не быть эмоционально замешана в объективный ход событий. Не превращай объективное в личное”.

Израиль твердо решил развивать ее, как писательницу. На семинаре в Гиват Ахавива он поставил перед ней картину:

“Посмотри на образ и определи его”.

Она взглянула на решительное лицо Наполеона, сидящего верхом на коне и сказала: “Это образ решительного человека, всецело живущего войной, рвущегося в бой, или еще не остывшего после боя”.

“Это – слишком детское определение. Углубись. Определи его характер, как будто ты с ним знакома многие годы”, – жестко сказал он приказным тоном. Она сказала, что человек этот – эгоист, ничего и никого не берет в рассчет. Он привык, чтобы все перед ним преклонялись, и требует этого от любого, с кем сталкивается. Этого человека надо остерегаться. Она, Наоми, не хотела бы встречаться с этим человеком.

“Так ты и должна вести себя со всеми, Наоми: определять заранее каждого, с кем предстоит сблизиться”.

Он обратил ее внимание на ноги Наполеона, вжатые в живот коня и руки, обращенные в сторону: “Движения ног свидетельствуют о том, что этот человек вечно ищет опору. На этой картине Наполеон вовсе не мужественный человек, а большой трус. Он страдает от недостатка уверенности и сильной похоти. Погляди, как он сидит на коне. Движения его рук синхронны с движением ног. И это говорит об устойчивости или поиске устойчивости”.

В другой раз Израиль взял альбом с серией портретов женщины в разные годы ее жизни и попросил Наоми определить ее характер, стать, поведение, все, что составляет природу человека. Она сразу узнала Дезире, определила взлеты и падения в настроении души дочери богатого торговца шелком из Марселя, которая была невестой молодого офицера Наполеона. На картине она так и дышит живостью и счастьем. На другой картине глубокая печаль застыла в ее глазах. Наполеон отменил венчание с Дезире и венчался с Жозефиной, вдовой графа Богарне, матерью двух детей. Дезире решила покончить собой.

Израиль перевернул страницу, и вот она, Дезире, вся светится. Замужем, с ребенком. Муж ее, маршал армии Наполеона Жан Батист Бернадотт спас ее, когда она тонула, бросившись в реку. Она последовала за ним в Швецию, куда он был направлен командовать армией. Жан-Батист разбогател, был вхож в королевский дворец. На следующей картине Дезире выглядела печальной и разбитой. Швеция оказалась чуждой ей страной. Язык был ей чужд, люди несимпатичны. Муж отпустил ее во Францию при условии, что сын их останется у него и будет расти в Швеции. В 1818 Жан Батист Бернадотт стал королем Швеции Карлом Четырнадцатым. Дезире, будучи королевой, так и не привыкла к королевскому дворцу, надолго удаляясь от семьи в Париж.

“Дезире дает понять, что это такое – шведский народ”, – Израиль достал книгу по истории, нашел описание нордических народов, рассказ об их вторжении в Европу и мифологическом наследстве, пропитанном большой кровью, которое они оставили европейцам. Это было ей знакомо по детству и учебе в школе, где она заучивала нордические мифы.

Углубление знания деталей в области человеческой природы – отличный способ, по мнению Израиля, ознакомить ее с секретами великой литературы.

Израиль продолжает представлять ей портреты, чтобы она определяла по ним человеческие типы. Вот перед ней человек, скрестил пальцы, плотно приложив ладонь к ладони. Получилась решетка тюремной камеры. “Это человек ищет точку опоры в себе самом. Он обязан за что-то ухватиться, ибо вожделение изводит его. Скрестив пальцы рук наподобие решетки тюремной камеры, он убегает от реальности”.

В душе Израиль лелеет веру, что в будущем Наоми вырастет в большую писательницу. Как духовный ее учитель, он проникает в самые тонкие изгибы ее личности, вдохновляющие и его дух.

Израиль,

я благословляю утренний ветерок, радуясь предстоящему твоему приезду. Быть может, ты приедешь после полудня? Я бы очень хотела показать тебе дочь Мими. В любом случае я свободна и жду тебя.

Твоя Наоми

Здравствуй, Наоми,

Я очень хотел выполнить свое обещание и посетить тебя на неделе, но снова вынужден был болтаться между Гиват Хавива и Бейт Альфа. Работа просто валит меня с ног. На прошлой неделе просидел в комиссии по выработке учебных планов Движения. Ездил туда и обратно на длительные, до полуночи, заседания. Ужасно устал. Кроме того, на меня возложили работу по подготовке к юбилею кибуца. Жара изводит и не дает покоя невозможность встретиться с тобой. Как твое здоровье. Как твоя компания “малолетних преступников”.

Продолжаешь ли ты свою “педагогическую поэму”? Если не трудно, черкни мне пару слов,

Всех благ,

Израиль,

19.10.52

Бейт Альфа

Израиль приезжает к ней с учебными пособиями и книгами, но, главное, с добрым взглядом и мягким прикосновением рук.

Сумрачный день светлеет с его появлением. Именно это чувство сопровождало ее все дни, когда она представляла кибуц Зореа на общей конференции докладом об особых проблемах выходцев из Германии. Ее бросало в жар в зале, битком набитом представителями разных кибуцев. Еще бы.

Израиль сидел в президиуме с лидерами. Увидел ее в зале, помахал рукой, спустился в первый ряд, сделал ей знак, и она уселась с ним рядом. В руках он держал свернутое одеяло, которым накрыл ее колени. “Шейндалэ позаботилась об одеяле”. Приятная теплота разлилась по ее телу, и это в помещении, где царил собачий холод. Шейндалэ, секретарша Меира Яари, была душевно связана с Израилем, зная его отношения с Наоми. А она в эти мгновения чувствовал в своей руке его руку, прикрытую одеялом. Она молила об одном: чтобы прикосновение длилось как можно дольше, чтобы так он держал ее руку всю жизнь. Скамья была жесткой. Она не могла унять дрожь. Она не обманывала себя: никогда не добьется этого человека, который рожден быть одиноким.

Тем временем Милек завершил в духе психоанализа доклад о воспитании и образовании детей, и Израиль, оставив ее руку, пошел на сцену, в президиум. Тяжкая пустота навалилась на нее и лишила сосредоточенности. С трибуны Израиль подверг острой критике выступление Милека, она же вся была сосредоточена на своей руке, ставшей холодной.

“Ну, я прав? Ты согласна со мной?” – Израиль вернулся и сел рядом, не обращая внимания на оглушительные аплодисменты зала.

“Потом, потом”, – она в полном смятении. Как ему объяснить, что все ее мысли во время его выступления были сосредоточены на ее любви, а не на его контраргументах Милеку.

Конференция завершилась, все разошлись. Только они вдвоем продолжали сидеть, разговаривать. Вспоминали о товарищах из движения “Ашомер”, с которыми довелось встретиться в Варшаве или Берлине. Она вспомнила свой первый поцелуй с Дуни на скамейке в берлинском парке, и неприятную встречу с ним в Эйн Хароде. Отчужденностью веяло от всей его фигуры.

“Это его проигрыш”, – смеялся Израиль, слыша в ее тоне детскую обиду.

Неожиданно он посерьезнел. Его потянуло к молодой женщине. Этого не должно быть: чувства отдельно и дело отдельно.

Прочитал ее новый рассказ, написанный в полной противоположности всем его наставлениям, ужасно рассердился, в гневе швырнул толстую тетрадь, стукнул ладонью по столу.

“Ты не принадлежишь этому. Не пиши, как все, о штурмовых отрядах, о Пальмахе. Ты талантлива. Я ожидаю от тебя гораздо большего”.

Она вся сжалась. Израиль – взыскательный литературный критик, и вот, потерял самообладание, разговаривает с ней, как учитель с нерадивой ученицей.

“Возвращайся домой, Наоми!”

Вернуться домой?! Годами она приучает себя забыть горечь прошлого. Она не хочет вспоминать, что родилась с наростом на голове, росла чересчур умной девочкой. С детства мечтала создать свой мир, не похожий на тот, который встретила, выйдя на этот свет. Всегда тянулась к миру, который освободит ее от страданий сиротства и горечи детства.

Вернуться домой? Рахель Янаит, которая олицетворяла для нее страну Израиля, с корнем вырвала из ее души мысль, что Германия была когда-то ее домом. Рахель, жена президента страны, для нее – образец для подражания. Если она открывала для себя какую-то идею, боролась за нее до конца.

Вернуться домой?

Что имел в виду Израиль?

Израиль,

напиши пару слов о твоем здоровье и делах. О каком письме Мартина Бубера ты пишешь? У меня со здоровьем все в порядке. Много пишу, кажется, не очень успешно.

До скорой встречи,

Твоя Наоми

Март 1953. В кибуце спущены флаги.

Большинство членов кибуца в трауре. Умер диктатор, лишенный милосердия, уничтоживший миллионы людей, чудовище в человеческом облике. Встретившись, Израиль и Наоми долго обсуждают столкновение мнений по поводу Сталина.

Советская Россия и ее отросток – израильский коммунизм и отношение движения “Ашомер Ацаир” к “солнцу всех народов” обсуждают все киббуцники. Гнев душит Израиля, когда он рассказывает о встрече Меира Яари с партизанами: Абой Ковнером, руководителем партизан в гетто Вильно и лесах Литвы, и Ружкой Корчак из кибуца Эйн Ахореш, воевавшей вместе с ним.

Аба Ковнер, человек высокого ума, лидер, описал русских партизан-коммунистов клятвенными антисемитами, относившимися к евреям-партизанам, как к врагам! Они хотели расформировать усиливающееся и расширяющееся еврейское подразделение. Хотели его разоружить, унижали его. Евреи чувствовали угрозы с их стороны и со стороны Сталина. Меир Яари прервал его на полуслове и со свойственным ему высокомерием попенял ему: “Вы видели Россию с заднего хода, но не видели лица России! Ты и твои друзья не изменят нашего мнения по поводу величия Сталина”.

Ковнер упрямо повторил: Сталин – антисемит. Он дал указание – убивать евреев.

Меир Яари не на шутку разгневался: “Как ты смеешь так говорить о Сталине?!” Но прежде, чем он успел прокричать в защиту чести коммунистической России, Ковнер повернулся к нему спиной и ушел, а вслед за ним – и Ружка. “Яари ищет духовное убежище в нечеловеческой сталинской системе”, – сказали партизаны Израилю, и он понял их чувства. Яари, известный остротой своего ума, просто выходит из себя, когда речь идет о советской власти. Все свои политические таланты он вкладывает в идейную связь кибуца со сталинской Россией.

Размеры преступлений Сталина просто не поддаются восприятию нормального ума. Даже такие адепты Сталина, как лидеры Социалистического движения кибуцев, как Израиль Галили, Меир Яари, Яков Хазан, не могут переварить эту катастрофу. В последнее время они, лидеры Объединенной рабочей партии – МАПАМ, открыли разъяснительную кампанию. Говорят, что Сталин не был таким страшным руководителем, но в старости сошел с нормальных рельсов. Эти закостенелые сталинисты просто не в силах подвести честный душевный итог всему прошедшему периоду. Обвиняют окружавшую тирана предательскую клику, и тут же воспевают большие успехи тирана по строительству социалистического государства. Аба Ковнер и его партизаны чувствуют себя оплеванными и преданными. Слова Стины, лидера движения “Ханаанцев”, об этих “детях Сталина”, облетели все кибуцы Движения “Ашомер Ацаир”:

“Не буду лицемерить, нет у меня никаких чувств в отношении этих людей”.

“Ханаанцы” противопоставляют “евреев” – “иудеям”, евреи же, по их концепции, должны смешаться с арабами Палестины, отторгнуть иудеев диаспоры и образовать одну нацию, говорящую на иврите. Она должна включать все этнические группы, живущие на территории – от Средиземного моря до реки Евфрат.

Наоми хорошо помнит первые заявления этой группы еще в 1942, когда в Европе бесчинствовала нацистская идеология, и миллионы евреев заплатили кровью за свое “иудейство”. Группа виделась эфемерной на фоне расширяющегося в мире марксизма в советском толковании, который распространился, как огонь в сухом хворосте в кибуцах и еврейских поселениях. Массы бредили социализмом. Но в среде интеллектуалов – поэтов, прозаиков, журналистов, бунтующей молодежи росла неприязнь к стремлению воевать для покорения арабского населения, как интеллигентам казалось.

Группа ошибочно считала это подобием ситуации в России, где буржуазия пыталась установить свою власть над рабочим классом. Бесконечные катастрофы, из поколения в поколение, преследовали евреев, которые жертвовали жизнью во имя сохранения иудаизма. И вот, именно в период возвращения евреев на свою историческую родину и стремления возродить нацию из их среды встают идеалисты, отрицающие дух иудаизма и эту страну как отечество всех евреев мира.

“Партизаны правы, считая это скандалом и предательством, – говорит Израиль, подтверждая ее мысли и выводы. – Я не прощу этой горстке молодых, а скорее, молодчиков, тот, испорченный ими, вечер памяти Катастрофы. Ковнер и Ружка рассказывали о гетто в Вильно, о деятельности партизан в лесах, пели песни партизан. Старожилы кибуца пустили слезу, когда они спели – “Не говори, что мы идем в последний путь”. Эту песню принес в гетто автор текста Гирш Глик. И не было нужды знать, что авторами мелодии были евреи, братья Покрасс из России, написавшие песню “Ждет казачка молодая у ворот”. Песня эта поднимала силу духа партизан в период разочарования и беспомощности перед жестоким сопротивлением их борьбе командира еврейской полиции в гетто Якова Ганса.

И тут парень грубо прервал пение: “Это не наше дело. Мы не иудеи, мы потомки ханаанцев!” Его поддержали его дружки: “Мы не хотим слушать этих, с позволения сказать, “иудеев”, которые шли, как скот на убой, и не оказывали сопротивление палачам!”

Отцы основатели кибуца Бейт Альфа были шокированы до глубины души. Те, товарищи которых были жестоко уничтожены в лагерях смерти, плакали. Как можно бросать такие обвинения в лица мужественным партизанам?”

Чувствуя их боль, Израиль пытался успокоить Ковнера, его жену Итку, их подругу Ружку. Разговор их длился всю ночь.

Речь шла об уничтожении евреев Литвы.

Наоми была потрясена пересказом Израилем не просто свидетельств очевидцев, а участников тех страшных событий, понимая, какой это бесценный документальный материал для ее романа. Слова жгли, как раскаленное железо.

Голод, террор, акции, конвои гестапо, ведущие евреев на расстрел в леса Панеряй, известные всем в мире, как Понары. Кто мог себе даже представить, что война окажется сущим адом?

Израиль повторяет слова Ковнера: “Мы пытались сопротивляться приказам нацистов. Глава еврейской полиции в гетто Яков Ганс – весьма спорная личность. Он изо всех сил старался создать иллюзию, что всё в гетто нормально. Воскресный день посвящали культурным мероприятиям, создали театр, хор, проводили музыкальные конкурсы. В молодежном клубе царила настоящая культурная атмосфера. Каждый выбирал понравившийся ему курс. Шестилетний ребенок сидел за фортепьяно, сочинял песенку. По Гансу, предпочтительней была гибель евреев от рук нацистов, – сколько бы таких жертв ни было, – чем уничтожение всего гетто. Он считал, что следовало беспрекословно подчиняться приказам нацистов. Он был против ухода в лес пятисот узников гетто, что могло привести к расстрелу двадцати тысяч евреев за колючей проволокой. На глазах уводили родителей, братьев и сестер. Это не могло быть капризом какого-то одного офицера СС. Не было сомнения, что это лишь начало всеобъемлющего плана истребления еврейского народа. Те, кого уводили за ворота гетто, никогда не возвращались. Гитлер планировал истребить всех евреев Европы.

“Мы не пойдем, как скот на убой! – говорил Ковнер. – Ответ убийцам должен быть адекватным”. Пели: “Лучше умереть, сопротивляясь, чем подставлять шею под нож”. Никого не оставляло чувство, что все обречены на смерть. Разбросали по гетто листовки: “Евреи, уходите в леса! Сражайтесь за свою жизнь!” Но мало было тех, кто ушел в леса и присоединился к партизанам.

Наоми собирает деталь к детали, чтобы увидеть всю картину.

Люди в гетто думали о том, чтобы выжить. Беспокоились о пище, школе для детей, о ежедневном существовании общины. Людей, занимавшихся общественной деятельностью, вообще не интересовал героизм, сопротивление. Только активисты молодежного движения думали о вооруженном сопротивлении, отставили в сторону идеологические разногласия и создали “Объединенную организацию партизан”. Возглавлявший коммунистическую ячейку в гетто Витенберг, был избран командиром организации, хотя, в отличие от его товарищей, не обладал воинским опытом.

Бойцы организации мобилизовали остальных членов на поиски правдивой информации о войне через нелегальное радио и поиски связей с группами, борющимися с немцами вне гетто. На брата Абы Ковнера – Михаила, Ружку и еще одного человека возложена была задача – искать материал об изготовлении мин в библиотеках Вильно. Городом управлял Альфред Розенберг, приближенный Гитлера, главный идеолог рейха, автор “теории высшей расы”. Среди обширного материала в руки Ковнера попала брошюра: руководство по изготовлению мин и взрывчатых веществ, с рисунками и чертежами, в переводе с финского на русский язык. С помощью этого руководства Ковнер изготовил бомбу из деталей оружия, тайно внесенного в гетто.

Ружка вместе с несколькими бойцами подложила бомбу под рельсы железнодорожного полотна. После того, как немецкий военный эшелон был пущен под откос, они проскочили в гетто вместе с теми, кто возвращался с работы. В газетах подполья было напечатано, что поезд пустили под откос литовцы или поляки.

Никто даже представить себе не мог, что еврейская девушка с товарищами это сделала.

Рассказы партизан о том, как им удалось остаться в живых, потрясают. Через канализационные проходы они бежали из гетто в леса. Рисковали жизнью, пронося в гетто гранаты, автоматы, изготавливая кустарным способом оружие. С сознанием того, что все узники гетто обречены на смерть, они, рискуя жизнью, не раз стояли перед трагической нечеловеческой дилеммой – или погибнуть, сопротивляясь, или покориться судьбе.

Ковнер поведал о том, как оказался командиром “Объединенной организации партизан”. Слушали, затаив дыхание. Гестапо считало, что коммунист Витенберг владеет важной информацией, и ультимативно потребовало от главы еврейской полиции в гетто Якова Ганса передать Витенберга в их руки. В противном случае, поплатится всё гетто. По сути, речь шла об одном человеке в обмен на двадцать тысяч жертв. Было решено передать Витенберга в руки эсэсовцев. Он и вручил Ковнеру пистолет, сообщив, что командование переходит к нему, как его преемнику. Также решено было, что половина подпольщиков остается в гетто, а половина уходит в леса и вливается в отряды русских, литовских и польских партизан.

В начале сентября 1943 немцы начали массовые расстрелы евреев.

Глава еврейской полиции гетто Яков Ганс был расстрелян, так как в его услугах нацисты больше не нуждались. Восставшие сражались, отстреливаясь с веранд и балконов, имея в руках лишь несколько автоматов, винтовок и мин. Немцы отступили с территории гетто. Выяснилось, что они не намеревались приступить к окончательному истреблению узников гетто в расстрельных рвах в Понарах.

4 сентября оставшиеся узники начали интенсивно готовиться к уходу группами в леса. 23 сентября немцы вошли в гетто. Мать Ковнера пришла к нему на баррикады, спросила: “Что мне делать?” Не было у него, руководителя гетто, никакого ответа. Нацисты поймали ее и расстреляли.

Рассказы о человеческих и нечеловеческих поступках шли вперемежку. Настоятельница монастыря дала им убежище. Из монастыря, в котором находились пятнадцать евреев и девять монахинь, Аба Ковнер, переодевшись монахиней, выходил в сад каждое утро. Партизаны переходили из села в село, пытаясь убедить местных крестьян вступить в отряды сопротивления.

Еврейское подразделение росло на глазах. Вначале оно насчитывало пятьдесят бойцов, затем выросло в лесу до сотен еврейских партизан. В Рудницких лесах, на юге Литвы, партизаны были организованы, по национальному признаку, в отряды под командованием советских военных. Были и еврейские командиры, отдававшие приказы на идише. Песни у костра также пелись на идиш.

Ковнер рассказал о событии, лишившим его звания командира. Он не мог арестовать одного из бойцов, убившего гестаповца.

Полагалось привести его на суд командиров, которые должны были приговорить гестаповца к расстрелу. Боец, еврейский парень, всю семью которого нацисты убили, впал в истерику. Прикладом начал избивать гестаповца, с каждым ударом приговаривая: “ Это за отца, это за мать, это за сестру”.

В дни страшного голода и ежеминутной угрозы смерти, партизаны совершали чудеса героизма.

Аба Ковнер, Ружка и их товарищи часто посещают Израиля. Им тяжело видеть то, что творится в кибуцах. Не только то, что люди талантливые оттесняются на обочину, а то, что диктатура посредственностей растет и процветает.

Приспособленцы провозглашаются вождями и становятся, только подумать, образцами для подражания. Ковнер и Ружка с отвращением говорят о поисках Меиром Яари духовного убежища в преступной системе власти Сталина. Всю свою мудрость Яари вкладывает в укреплении идейной связи кибуцев с со сталинской Россией.

“Необходимо освободиться от руководства движения “Ашомер Ацаир”, следует мобилизовать партизан в руководство”.

На собраниях Израиль говорит на высоких тонах о смелости и честности партизан, но голос его – глас вопиющего в пустыне.

Общество с высокомерием относится к еврейству диаспоры и ее культуре, и, конечно же, к тем, кто спасся от Катастрофы. Ковнер в диаспоре был левым сионистом в движении “Молодая смена”, но после войны отбросил свою левизну, и за это был выведен из руководства. Израиль Розенцвайг огорчен. Движение отвергает такого умного, значительного человека, как Аба Ковнер, несмотря на то, что он проявил силу духа, талант руководителя в борьбе против нацизма. Явно Меир Яари видит в нем угрозу своему руководству, и оттесняет его на обочину. Огорчает Израиля, как литературного критика, что друг его грешит писанием стихов и, главное, публикует их, не имея особого таланта в этой области.

Израиль ходит с опущенной головой. Прошли недели с момента смерти советского диктатора, а в кибуцах все еще флаги полуспущены, и портреты Сталина не сняты со стен Движения. Израиль же напоминает товарищам, что Сталин – один из самых страшных убийц Двадцатого века. Руки его обагрены кровью миллионов людей, среди которых и еврейские писатели, но слова его повисают в воздухе. Он замыкается в своем доме вместе с Наоми, говорит, что когда облик этого палача разоблачен, он вспоминает убийство Троцкого в Мексике в 1942.

Израиля вызывают на заседание руководства кибуцев, чтобы выяснить, сказал ли он действительно, что Сталин – свинья в человеческом облике, и вместе с ним потеряли голос разума и голос совести социалисты и сталинисты. Он скорбит по Троцкому, который, по его мнению, предвидел трагедию будущего. Он говорит Наоми, что настанет день, и человечество поймет, кого оно потеряло, и вспомнит, как Троцкий защищал свою теорию “перманентной революции”, то есть, ее распространения по всем странам, в противовес теории Сталина о “ революции в одной отдельно взятой стране”.

“Факты говорят сами за себя, – возражали Израилю, – Россия победила нацистскую Германию. Статус-кво с капитализмом позволяет Советскому союзу превратиться в промышленную державу. Коммунистический режим дает гражданам бесплатное здравоохранение и образование”.

Сталин заставил мировое коммунистическое движение неустанно провозглашать Россию солнцем народов мира. И каждый революционер в мире должен вставать на защиту СССР. Как верный последователь Троцкого Израиль уверен, что “социализм недолговечен и в отдельно взятой стране”. И капитализм будет бороться с социализмом до тех пор, пока одолеет его, и советский режим рано или поздно должен будет окаменеть и рухнуть. И если социализм распространится в другие страны, “окаменеет и превратится в диктатуру”.

Противники Израиля – Яков Эйтан и Куба Рифтин – борющиеся с ним, как говорится, не на жизнь, а на смерть, твердят, что при бескомпромиссной борьбе сталкивающихся противоречий требуется диалектическое мышление. Борьба эта жестока, и победитель уничтожает противника, который выбрасывается в мусорную корзину Истории.

Куба Рифтин, авторитетный член кибуца Эйн-Шемер, любимец женщин, пытается изменить мировоззрение Израиля, убедить в том, что мир склоняется влево, и, в конце концов, придет к коммунизму! В такую эпоху просто невозможно, чтобы такой интеллектуал, как Израиль, не отдал своего голоса советской власти на Ближнем Востоке. Израиль отвечает: “Ты и твои товарищи приведут к уничтожению самого прекрасного, что возникло в стране Израиля. Кибуц может быть адом или венцом еврейского поселенчества, но вы превратите его в ад”.

Со смертью Сталина Израиль размечтался. Наоми же сомневается в его прогнозах. Так ли это, что со смертью диктатора, произойдет коренное изменение в советском руководстве? Престанут ли сейчас Советы воевать с евреями, как с нацией?

“Я не думаю, что в России произойдут глубокие изменения”, – говорит она Израилю. А он взволнованно машет рукой: “Смотри, исторические изменения произошли. Теперь будут искоренены мелкобуржуазные проявления советской власти, которым поклонялись левые в кибуце”.

Антисемитский дух, царивший в клике Сталина, по мнению Израиля, будет оставлен. Политика нового советского руководства стремится к миру. Отсюда Израиль делает вывод, что Советский союз изменит свое отношение к сионизму. Во всяком случае, признает национальные интересы еврейского народа.

От внешних дел их беседа переходит к делам внутренним. Израиль говорит о консолидации политических сил в Бейт Альфа и в других кибуцах “Ашомер Ацаир”, она же довольна тем, что большинство лидеров кибуца Зореа – вне политики, не считая отдельных социалистов, таких, как Герман Герсон. Ведь большинство кибуцников выросло в Германии, воспитываясь в духе умеренных сионистов. Цель их была – изменить мир трудом. Наоми обжилась в атмосфере этого кибуца, в обществе, где большинство любит читать книги и слушает классическую музыку.

Долгие часы, которые она проводит в Бейт Альфа, открывают ей мир своего друга. Он черпает душевные силы от поколения своих учеников. До сих пор они собираются вокруг него, получая поддержку от его нестандартного подхода к окостеневшим идеям, его сопротивления конформизму, господствующему в кибуцах. В их мышлении проявляются первые признаки раскованности мысли, отметающей запрет на собственное мнение и право их выражать публично, на право – быть интеллектуально свободным в поисках истины.

Огорчает Израиля то, что его поколение не в силах отказаться от устаревших ценностей, замкнуто, нетерпеливо. Оно не подпускает молодежь к принятию решений.

“Прислушивайтесь к собственному сердцу, боритесь за неотъемлемое право на образование и приобретении профессии”, – говорит он им, и они чувствуют правоту его слов.

Здравствуй, Наоми,

Я продолжал нашу беседу и после твоего отъезда. Ты воистину мой душевный собеседник. Думаю, ничего в этом плохого, что я беседую с тобой в твое отсутствие.

Я размышлял над сложностями, которые возникли у тебя в работе над большим твоим повествованием. Ты сказала: “Получился у меня философский трактат вместо описания любви”.

Не знаю, что ты написала, но истина в том, что всякая проблема любви в литературе и есть социологическая и философская проблема.

Тема любви вечна. Тяга двух людей к единению души и тела сексуально заложена во все живое. И в то же время – в человеческом обществе – с момента возникновения семьи – любовь стала основой этой простейшей ячейки, на которой и основано это общество. Два человека со своими потомками – и есть эта первоначальная ячейка.

Поэтому в любовной лирике и рассказах о любви, в переживаниях, с которыми сталкиваются влюбленные друг в друга мужчина и женщина в своих попытках наладить связь, в препятствиях, возникающих на этом пути – как в зеркале, отражаются отношения в обществе. Потому тема любви возвращается из поколения в поколение, в поэзии и прозе, в связи с новыми понятиями в новых общественных условиях. Это никогда не стареет, ибо по-новому воспринимается в сменяющих друг друга общественных формациях. И это можно увидеть на примере твоего повествования.

Дилемма Беллы, Эдит и доктора Ласкера – это не только проблема любви, но и общественно идеологическая проблема.

Двадцатые и тридцатые годы двадцатого века создали новый подход к проблемам любви. Отсутствие жилья, финансовое положение, ведущее к нищете, бесконечные кризисы, которые не давали возможности создать прочную семью, защищенную от повторяющихся кризисов и обладающую возможностью продолжения рода – всё это вместе породило идеологию нужды в любовном удовлетворении, подобном преодолению голода и жажды, удовлетворении мимолетном, без всякой ответственности перед будущим. Это – фон.

Но тоска по цельности и гармонии осталась в сердце человека. Отсюда – непрекращающаяся жажда души по стихам, посвященным чистой любви к женщине, к матери, верности, тайнам души. Это постоянные мотивы поэзии из поколения в поколение, наряду с животными страстями. В данном случае я имею в виду отдельного индивида.

Но есть еще фон общественный. Из него и проистекает проблема твоего героя, доктора Ласкера, в его отношениях с двумя женщинами. Он – человек небогатый, добившийся общественного и экономического статуса благодаря поддержке богатого и щедрого человека. Дочь его для доктора Ласкера символ высшего общества, куда он стремится. Кто знает, как он бы повел себя, добившись не только академической степени, но и богатства и общественного статуса, который мечтал заполучить? Не забыл бы он тогда о сионизме и желании репатриироваться?

Белла – реальная его подруга-еврейка. С ней связана его судьба. Она – символ Движения, с которым он связан, будучи евреем. С Беллой у него земная связь, явно не отличающаяся избытком той изысканной культуры, проистекающей из богатства.

Не то – Эдит. Она – символ чистейшей женской красоты, представительница той буржуазной культуры, к которой, вопреки ему самому, тайно тянется сердце Ласкера.

Выбор между двумя женщинами, надежда связать свою судьбу с Эдит, это, по сути, выбор между двумя судьбами. Это – скрытая надежда спастись от еврейской судьбы, то есть от неизбежной пролетаризации, потери возможности войти в мир изысканности и душевной красоты, каким представляется ему мир Эдит, спастись от коротко остриженной, крепкой телом, Беллы, принадлежащей к миру, который требует от нее репатриации.

В этом смысл той внутренней борьбы, любовных страданий и угрызений совести героя в двух частях твоего повествования.

И ничего странного нет в том, что немного философии прокралось в историю любви.

Надо сказать, что социальная проблема заботит и Эдит. И она хотела бы освободиться от уз общества. С одной стороны, ее тянет к здоровому германскому обществу, стоящему на твердой реальной почве, хотя она и осознает его грубость и неотесанность. С другой стороны, она испытывает неприязнь, иногда, до отвращения, к типу еврея, каким представляется ей Ласкер, и в то же время, тянется к нему, ибо он чем-то выделяется из общей среды, и к тому же еврей, как и она. Эдит не чувствует себя ни еврейкой, ни немкой. Она связана с изысканной культурой, в которой воспитывалась, и которую отвергает, ибо сама себя чувствует отвергнутой.

Такой видится мне ситуация, как постороннему наблюдателю. Так я разговаривал с тобой в твоем отсутствии. И мне бы очень хотелось продолжить наш разговор. Может, я в чем-то ошибаюсь, за что прошу прощения.

Хорошо с тобой разговаривать. Ты умеешь слушать и понимать даже то, что скрыто в молчании. Время от времен, в нашем соприсутствии возникает нечто общее для нас обоих, некая равная заинтересованность, именно то, что связывает двух собеседников.

Странно. Хотел здесь завершить письмо и поставить точку, но тут вспомнил, что ведь только вчера мы расстались. А показалось мне, что прошли недели. И беседа эта длится через далекое расстояние. Столько событий произошло.

Вчера у нас был Яков Хазан. Разговор продолжался до трех часов ночи. Бурный спор с нашими левыми оппонентами. Утром я с трудом проснулся и побежал на автобус, чтобы успеть в Гиват Хавиву. Здесь иной мир, новые люди. Курсы. Съезд руководителей строительства в кибуцах. Беседы с людьми о ситуации в кибуцах. И – книги, книги, книги. Проблемы учебы в школах. В моей комнате жалюзи были опущены, было сумрачно и прохладно. Комната была убрана. В классном помещении тоже все сверкало чистотой, все было готово к приему людей. Но вчера, ранним утром, я успел повздорить с какими-то, незнакомыми мне, людьми, и что-то неприятное проскользнуло в душу, мешало, не давало покоя. Не было понятно, отчего это и почему. И тогда я вспомнил тебя, нашу беседу, и горечь улетучилась. Что-то слишком часто в последнее время я сталкиваюсь с людьми, и не знаю по какой причине, и в чем моя вина. Но это пройдет. Может, именно поэтому часы нашей недавней беседы виделись мне отдаленными, и я стремился их приблизить без твоего присутствия.

Ты, вероятнее всего, вернулась домой усталой, насладилась отдыхом, и педагогическая твоя голова наполнилась учебными планами и проблемами обучения. Появились гости, ты приготовила им кофе, и стало весело, и начался беспричинный смех, и ты забыла о своих литературных проблемах. Но не стоит себя укорять за эти часы приятного безделья. Более того, мне это будет приятно, и тебе не помешает.

С благословением,

Израиль,

3.05.53

Гиват Хавива

Здравствуй, Наоми,

готова ли ты приехать сюда в следующую субботу? Я подтверждаю свое приглашение и жду тебя. Приезжай в пятницу и оставайся на субботу.

Сообщи заранее, приедешь ли?

Израиль,

17.05.53

Июнь 1953. Борьба за беспризорных подростков в разгаре.

Собрание членов кибуца открывается скандалом: “Чего вдруг кормить этих детей. Их работа не покрывает расходы на них. Как рабочая сила они ничего не стоят”. Члены кибуца считают, что не настало время для осуществления прекраснодушных идей. Как инструктор Наоми приводит доводы, что включение проблемной молодежи в кибуцы – в высшей степени гуманное действие, но никто серьезно не отнесся к ее словам. Так или иначе, все свободное время она отдает размышлениям, творчеству, изложению своих мыслей на бумаге.

Израиль,

это было приятной неожиданностью – вернуться потной, с изматывающей работы, на последнем дыхании, и найти твое письмо, вместе с книгой, вспомнить о нашей приятной беседе в Бейт Альфа и ощутить облегчение. Этот приятный сюрприз пришел в нужное время. Дни продолжают быть тяжелыми. Борьба за беспризорных детей продолжается. Руководство обязывает ими заниматься.

Кибуц стоит на своем. Положение инструкторов достаточно щекотливое. Я пыталась продолжать повествование. Место, до которого я дошла, рождает все новые и новые проблемы. К примеру: человек задумался о прошлом. Человек умён, обладает высоким интеллектом. И тут впадает в сентиментальность, становится романтичным. Я стараюсь убрать романтическую нотку, но мне это никак не удается.

Образ не выходит таким, каким я его задумала. Что случилось с этим человеком или, вернее, что случилось со мной? Пыталась добраться до истины и пришла к выводу: секрет романтического взгляда в его непосредственности, не смешанной с холодным анализом.

Взяла в руки стихи романтиков. К примеру, стихотворение Брентано. Вот, два четверостишия в переводе с немецкого:

Слушай же снова жалобы флейты,

Шум неумолчной прохлады фонтана,

Золото музыки щедро влей ты

В лютню души, что музыкой пьяно.

Тайным желаниям сердце внемлет

В сладкой дремоте под лунным диском.

Ночь меня мягким объятьем объемлет,

Сны навевает о счастье близком.

Человек с наслаждением, без всяких мыслей и размышлений, любуется картиной природы, пробуждающей в нём определенное чувство и настроение. И я усадила свою пару у красивого озера, но не посмела дать им возможность любоваться, а сделала из озера известковый карьер, залитый грунтовыми водами. И чудесный пейзаж прикоснулся к тяжкому труду, который высасывал кровь и жизнь из многих поколений. Так может, правы романтики? В жизни можно стоять перед цветком, деревом, озером и бездумно наслаждаться их красотой. В жизни можно быть немного романтиком, уклоняясь от критических оценок. Не так ли?

Тут, я веду себя, согласно Марксу. Истина – это сравнение между реальной вещью и ее идеей. Не всегда можно писать, согласно этому правилу. И человек, о котором я говорю, страдает от этой раздвоенности. Он – сентиментальный романтик, и пробуждает во мне желание – раз, хотя бы раз, вести себя так же, как он.

Ты не пишешь, как твое здоровье. А меня очень беспокоит, как ты себя чувствуешь. Еще раз, спасибо за книгу и письмо.

До встречи,

Наоми

Израиль прикоснулся к изводящим ее кошмарам.

“Твоя мудрость спасает меня от одиночества, твоя духовность освобождает меня от печали. Юмор твоего языка отдаляет тебя от горестей, а меня – от напряжения”, – говорит он ей, и чувствует удовлетворение от того, что она его понимает.

При первом посещении ее “башни”, он был потрясен. Стоял на пороге ее комнаты, и ноги его окаменели при виде ее потрепанной одежды и беспорядка.

“Я нуждаюсь в душевном покое, я не хочу прикасаться к этим коробкам”, – сказала она, проследив за его взглядом в сторону груды грязного белья, громоздившегося за занавеской в конце комнаты.

“Наоми, почему ты живешь в такой запущенности?”

“Раз в две или три недели я меняю брюки и рубаху, лишь бы не слышать унизительные выговоры”.

“О чем ты говоришь, девочка?”

“Эти кошмары меня преследуют из Мишмар Аэмек”.

Отклонения ее личности ставят его в тупик. Ему ясно, что детская наивность и незаурядный ум составляют сущность ее личности. “Я существую на нейтральном поле, – призналась она ему и рассказала о том, что произошло у нее с Мони, добрым ее другом.

Симпатичный парень Мони повадился к ней приходить со своими проблемами и угощениями: кофе, плитками шоколада, вафлями. Все это ему посылает отец из Бельгии. Принес ей недавно подарок – “Краткий лексикон литературных понятий” на немецком языке. И вот он не удовольствовался одними разговорами, и она резко оттолкнула его от себя. Мони извинился, но и удивился. Из сплетен, которые доползли сюда из кибуца Мишмар Аэмек, он пришел к выводу, что она будет сговорчива.

Тем более что, она относится к нему с симпатией.

“Израиль, были бы мы вместе, такое не могло бы случиться”.

“Наоми, нет бесплатных подарков. В этом случае, ты получила шоколад и кофе из Европы, подарок от мужчины”. Намек был на то, что ей необходим руководитель по жизни вдобавок к духовному наставнику.

Здравствуй, Наоми,

Я искал тексты Лукача (венгерского философа-марксиста. Прим. переводчика) о символах. Но так и не нашел. Я хочу завершить свою работу об Агноне. Мне важно знать, что писал Лукач о символах. Две работы я хочу завершить в течение лета. Об Агноне и о развитии еврейского национального вопроса с исторической точки зрения, его связи с буржуазным миром, с одной стороны, и миром социализма, с другой. Это большой труд, и в течение лета мне бы завершить вторую часть – проблему еврейского национального вопроса от Маркса до Сталина, до тридцатых годов нашего века.

Если ты сможешь мне помочь с Лукачем, буду тебе премного благодарен. Думаю, тебе будет легче это сделать, чем искать Мартина Бубера в библиотеке кибуца “Зореа”.

Несомненно, ты вернулась домой в полном здравии. Болезнь ослабела, или испарилась начисто. Проблемы молодежи также упорядочились, и работа вернулась в нормальное русло. Роман продолжается своим чередом, и проблема Эдит и Ласкера приближается к завершению.

Медленно, но верно круг замыкается. Нестыковки в языке выпрямляются. По вечерам ты более спокойна. Ночь смыкает веки приятной дремотой. Сны несут покой. Утром ты встаешь отдохнувшей и успокоенной. Мир прозрачен, ясен и полон надежд. Равномерная дневная работа приносит чувство удовлетворения. Молодежь, наконец, обретает человеческий облик. Не так ли? Если тебе чего-то не хватает для цельности картины, это тоже придет.

Всегда надейся на лучшее.

Всех благ,

Израиль

Буква к букве, вплотную. Гибкие и мягкие, они текут по страницам писем. Буквы встают перед ее глазами, они звучат поверх страниц, тонких и немного прозрачных, рисуясь и закругляясь чернильным пером.

Добрая моя девочка, здоровье мое в порядке. Не беспокойся. Всё зависит от погоды и настроения. Это главные факторы, влияющие на меня. Не будем брать в счет всякие физиологические мелочи. Погода здесь, в Гиват-Авиве, лучше, чем у меня дома. Настроение же, главным образом, зависит от людей, окружающих меня. После многих лет опыта общения с разными, часто весьма странными, людьми, я удовлетворяюсь малым. К примеру, письмом от тебя. Получил его сегодня. И так как ты жалуешься на то, что я не приложил к предыдущему письму бюллетень, касающийся моего здоровья, сообщаю тебе данные в начале этого письма. Насчет репродукций: кто-то купил мне их, и, в знак благодарности, я повесил на стене. Я люблю голландцев, их полотна с анфиладами комнат. И анфилада эта протягивается глубокой перспективой до дальних окон. Люблю тишь и чистоту этих комнат, уверенность проживания в них, женщин, занимающихся домашней работой, мужчин, так прочно сидящих на стульях, детей, так беззаботно и без боязни занятых своими играми. Корабельщики и купцы, они не стремятся, как англичане, захватывать чужие земли, и не высокомерны, как те, по отношению к остальному миру.

Наоборот, через окна их комнат большой мир заглядывает внутрь. Короче, я тебя люблю. Но еще не выяснил для себя до конца – почему. Встретимся – поговорим. Я хочу тебя увидеть. Из твоего письма я понял, что ты не получила мое письмо.

Я послал в пятницу из Тель-Авива.

В нем я писал о том, что встречался с Шлионским, не смог сдержаться и рассказал ему твоей прозе. Коротко пересказал ему сюжет и мое мнение об этой работе. Он тут же, немедленно, захотел это увидеть. До десятого числа этого месяца он отправляется в Европу на конгресс Мира. Мы немного опоздали. Предлагаю прислать мне всё, что у тебя есть. В эти недели я более свободен и мог бы сделать тебе стильную прическу.

Почему ты задерживаешься с ответом на это предложение?

Через две недели Шлионский вернется. Я обещал ему принести твое повествование и привести саму тебя. К этому надо подготовиться. Если ему это понравится, он опубликует твою работу в следующем номере журнала “Орлогин” (“Часы”. Прим. переводчика). Я огорчен тем, что ты не получила мое письмо. Я послал его оказией – с одной из членов кибуца “Ашиомер Ацаир”, из Тель-Авива, она же не переслала тебе. Ладно. Теперь поговорим о других делах. О романтике. Романтики видят мир непосредственно…

Она писала ему, что романтики смотрят на мир непосредственно, впрямую, и потому их произведения производят на нее неизгладимое впечатление, гораздо более сильное, чем другие. Израиль же ответил, что не любит романтиков, ибо взгляд их на мир слишком упрощенный, и они загоняют своих героев в одиночество. Со временем, по его мнению, и она придет к такому же выводу. Она с ним не согласна и словами героев своего романа старается ответить Израилю.

К девочке Иоанне, альтер эго автора, присоединяются любящие ее герои: господин Леви и Филипп, Эдит и Белла. Ее вожатая из Берлина, Люба, жила в Тель-Авиве. Она исчезла сразу же после того, как посетила Наоми в кибуце Мишмар Аэмек. Израиль пытался через своих знакомых отыскать ее. Наоми подозревает, что Люба вернулась в советскую Россию, где родилась, и удивляется, что та не связалась с кем-нибудь из Движения.

Здравствуй, Израиль,

после получения твоего письма, я решила бесповоротно – продолжать писать, без всякой цензуры, что может быть более желанно.

Сейчас суббота, и я возвратилась с музыкального вечера. Его организовали музыканты нашего кибуца. Мелодии пробуждали от дремоты летней ночи. И в душе всплывали тающие и таящиеся в ней напевы. Музыка – прекрасное искусство. Никогда слово не сможет выразить то, что выражает звук. Но, быть может, эти два искусства – литература и музыка – играют разную роль в жизни человека. От музыки приливает кровь к вискам, музыка проникает в самые сокровенные уголки души, а слово извлекает занозу, что мучает душу. Приятно было сидеть на траве, слушать музыку и предаваться размышлениям, разрозненным, летучим, скачущим от темы к теме, а я была слишком расслаблена, чтобы их сдерживать.

Сейчас время позднее. Но я все же решила написать тебе. Продолжить монолог Иоанны… Нет. Это надо обсудить с тобой лицом к лицу.

Вернувшись из Гиват Хавивы, я с большим воодушевлением продолжила писать книгу. Писала, главным образом, для тебя. Не знаю, получился ли текст на уровне. Мне как-то было это неважно. Главное, чтобы ты понял: только в такой форме можно выразить то, что я хотела выразить в образе героя. Как литературный критик, ты, несомненно, все это перечеркнешь. И все-таки ты должен меня понять, как всегда понимал.

И еще. Ты явно подозреваешь, что я так и не научилась менять старое платье на новое? Научилась. Отвечу тебе мифом о сфинксе, который стоит на перекрестке дорог и задает путникам загадки. Пока однажды не решает осложнить загадку и для этого не колеблясь, храбро прыгает в бездну.

Я свою загадку тоже усложнила. И моя бездна – не более, чем желание дойти до предела.

Остальное нам доскажет человек по имени господин Леви. Он постоянно размышляет и отдается своим эмоциям.

Возможно, я скоро уйду в отпуск. Врач считает, что я должна поправить здоровье и набрать вес. Поеду на пару недель к сестре. Быть может, смогу освободиться на день-два. Кажется, я недостаточно скромна, но хочу два дня. Сможешь ли приехать ко мне?

Что же касается правок текста, не хочу тебя этим затруднять. Это работа, которую ты должен делать между прочим, а не в виде нагрузки. В конце концов, мы не ограничены временем.

Сейчас лето, и ты должен больше отдыхать. Совесть моя нечиста: вот же, навязала тебе работу именно сейчас, когда у тебя напряженный период занятий в Гиват Хавиве. И все это – из-за моей неряшливости и рассеянности.

Письму твоему я очень обрадовалась. Перечитывала его много раз. Сердце мое расположено к тебе, Израиль. Конечно, есть много весьма не простых вещей, вызывающих сомнение. Но есть нечто главное: когда мысль усложняется, становится тяжкой и путанной, я отодвигаю ее и твердо решаю – надо ее обсудить с Израилем. И всё становится как-то проще и яснее.

Чувствуешь ли ты себя хорошо? Напиши мне. Письмо это отсылаю срочно. Хочу, чтобы ты его получил завтра.

До свидания,

Твоя Наоми

Буквы письма исчезают, пробегая мимо взгляда. Строки согревают его сердце. Израиль гуляет по Берлину, и его обуревают доселе незнакомые чувства. Как человек в возрасте, больной тяжелым пороком сердца, он пытается убедить себя в том, что нельзя ему возложить на нее свои тяготы, втягивать ее в неизвестное будущее. Логика логикой, но ее глубокий ум, свежее восприятие реальности преодолевает всякую логику. Как отдалиться от острословия оригинальной молодой женщины, умеющей с такой силой абстрактно мыслить.

Ровно одни сутки одолевал его аскетизм. На следующий день он написал целых три страницы письма, дав полную свободу своим чувствам.

Час назад получил твое письмо. Понимаю: тебе тяжело меня понять. Ты ведь так мало меня знаешь. Это не дает мне покоя.

Твоего письма я ждал, как подросток восемнадцати лет. Будь что будет, Наоми, но меня переполняет чувство того, что ты – неотъемлемая часть моей жизни. Так, что грань между мной и тобой стерта. Это то приобретение, от которого с невероятным трудом и болью я смогу отказаться. Твое отсутствие я ощущаю каждый миг.

В письме, которое тебе не отослал, я писал обо всех моих мелких неприятностях. Потом подумал: какое тебе до всего этого дело? Но всё это имеет отношение и к тебе.

Я очень рад, что ты продолжаешь писать. И вовсе чтение твоей рукописи не доставляет мне труда. Наоборот, я возвращаюсь к ней, как только выдается свободная минута. Это как единение с тобой, и я большим наслаждением читаю твой текст. Он изложен отличным языком, жив, бодрит, как хмельной напиток, и я не знаю, следует ли мне что-то вычеркивать, за исключением легких исправлений стиля. Мне даже иногда кажется, что я немного насилую твой стиль, слишком придирчив, ибо иногда открывается твой не заёмный, самостоятельный стиль, так, что твой иврит не так прост, как видится на первый взгляд. Ты нашла нечто в духе этого языка и весьма искусно пользуешься этим открытием. Кстати, и твой разговорный иврит звучит, как будто ты родилась здесь, в Израиле, и поэтому я остерегаюсь его править, а иду у него на поводу. Надеюсь, он меня не предаст.

Хорошо, Наоми, что врач заставляет тебя отдохнуть. И у меня при нашей последней встрече создалось впечатление, что ты похудела. Отдыхай, девочка, может, и размышления твои просветлеют. Посещу тебя, как только выдастся свободная минута. Поговорим обо всём. А пока отставим в сторону все колебания. Вернемся к нашим трудам. Я кружусь, как лунатик, между периодами еврейской истории в своих лекциях.

Твое письмо вернуло мне покой. Ты в этом деле мастер, Наоми, проста и открыта. Есть у нас с тобой нечто общее в судьбе и в ностальгии наших сердец. Для меня в настоящем это открытие бесценно. Жму твою маленькую ладонь, Наоми, и шлю тебе всё, что нацарапал на бумаге в последние дни. Это твое. Ничего не скрою от тебя и не утаю.

Утро. Еще немного, и впрягусь в работу. Эта легкая утренняя беседа с тобой возвращает мне свободу, хорошее настроение и желание работать. Я бы хотел тебе помочь, дать все, что тебе необходимо, понести тебя на своих плечах ко всему, к чему ты хочешь дойти, почувствовать, что, когда ты со мной, шаги твои верны, путь правилен, никаких неверных отклонений. Дух наш крепок, ибо мы оба понимаем, что это такое – быть вместе. И будь, что будет, Наоми, это “вместе” еще так молодо, по сути, однодневка, и ему еще предстоит пройти много испытаний. Но если даже один день может испепелить зноем или сковать морозом – благословен мой навигатор, и хорошо знать, что он существует, и есть кто-то, кто хранит его.

Я записал для тебя все, что пришло в голову. Шлю тебе с Элиэзером Беери, который еще сегодня вернется в “Зореа”.

Всех благ и, главное, здоровья,

твой

Израиль

Сыны человеческие любят предаваться фантазиям, согласно своему нраву, характеру, темпераменту. Израиль размышляет: чтобы снять напряжение, преодолеть страхи, восполнить недостающее, предаться развлечениям, рядовому человеку необходимо восполнить реальный мир воображаемым миром. Но воображение этой молодой женщины весьма отличается от воображения обычных людей. Ее воображение – вовсе не разнообразные фантазии, сердечные мечтания или желания. Она наблюдает реальность, так, как смотрят через увеличительное стекло, пока станет виден не сам предмет, а то, что за ним скрыто. Такой талант редок. Он видит, как она стремится найти во всем глубинную сущность и выразить ее так, чтобы это стало понятно каждому. Как человек искусства, не позволяющий себе никаких скидок, она все время стоит перед нелегким выбором.

Он поучает ее: “Не втягивайся слишком в это дело. Слова художника вовсе не слова Бога живого. Ты можешь неправильно истолковать реальность и, тем самым, исказить ее”.

Некий новый внутренний мотив возникает в нём. Всё внутри у него переворачивается от тоски по этой молодой женщине. Он любит всматриваться в ее всегда чем-то заинтересованное лицо, в выражение ее взгляда, сосредоточившее в себе ум, серьезность, наивность, животную силу, но и стыдливость, и смятение. Все это волнует его сердце.

30.06.53 “Зореа”

Здравствуй,

Израиль,

Извини, что пишу карандашом. Из-за известного тебе беспорядка в моей комнате, я не могла найти ручку, и не хотела упустить возможность написать тебе письмо.

К сожалению, еще не наступило время покоя.

Борьба за молодежь продолжается. Я все еще не научилась самоустраняться и не вмешивать сугубо личное в общественные дела. Я чувствую ответственность за этих детей, которых с таким трудом собрала. И они изменились. У них открылись глаза. Как можно их вернуть в прежнее состояние, когда они уже вкусили иной жизни. Это окончательно сломает их.

После занятий с ними, по вечерам продолжаю писать. И это подобно попытке карабкаться в гору, причем, все время торопиться. От этого кружится голова и колотится сердце. И не раз приходится вернуться к началу пути, чтобы снова начать карабкаться. Очень хотела добраться до финальной точки и послать тебе эти главы, но я, вопреки желанию, не продвигаюсь ни на пядь. Может, согласишься пока получить три первых главы и часть главы четвертой? Если это возможно, напиши мне. Я пошлю тебе эти главы, или даже сама привезу. Приятно было бы сидеть рядом с тобой. Кажется мне, я подобна тем глухим, что, получив слуховой аппарат, внезапно с отчетливой ясностью слышат жужжание пролетающей мухи и другие звуки, и они ужасно страдают от этого. Рядом с тобой мне хорошо, я готова слушать тебя бесконечно, но можно и не говорить. И возникает та внутренняя связь, которую мне так трудно найти, ни в беседе, ни в жизни – из-за этого жужжания.

Может, пример несколько примитивен, но через него легче всего объяснить то, что меня мучает. И ты, несомненно, извинишь меня. Как твое здоровье? Посылаю тебе то, что ты просил, хотя не знаю, заинтересует ли тебя это. В любом случае, книга очень интересная. В эти знойные дни я только и думаю, как ты там себя чувствуешь в этом котле, в Гиват Хавиве. Больше обращай внимание на свое здоровье, больше отдыхай. Но писать мне ты можешь в любом случае,

твоя

Наоми

Воображение, возвращающее в Германию, пробуждает в ней сильнейшие чувства. Возникают и не дают душе покоя мелодии прошлого, без слов, едва улавливаемые, но не исчезающие. Она пытается ввести Израиля в тайны творчества. Начало его предваряет этап тезы – описание реальности, мучительное, с трудом переносимое, жужжание, которое она не в силах выразить в словах. Жужжание не отстает от нее даже тогда, когда она чистит картошку. Она не может никак эту мелодию узнать. В такой нейтральной позиции – слова вообще не возникают.

При переходе от тезы ко второму этапу – антитезе – положение усугубляется. На этом этапе удаления от натурализма и погружения в чистейшее воображение звуки властвуют над ней. Бесконечная мелодия пытается прорваться неким смутным мотивом. Его и породило жужжание, которое, наконец-то, превращается в песню. Автор не в силах выбраться из-под пресса звуков, чтобы овладеть этой песней. Но творение начинает обрастать плотью. И только на третьем этапе теза и антитеза соединяются, образуя целостную картину. Натурализм и воображение, сливаясь, создают синтез. И почти лишенное сознания, творение начинает рождаться как бы само по себе, своими силами. Мелодия, скрытая в нем, диктует развертывание событий сюжета. Образы, сталкивающиеся внутри творения, обретают форму. У каждого чувства возникает свой особый ритм и мотив. Содержание связано с мелодией души.

А на работе все еще много проблем. Израиль ошибся. Дети и подростки, которых она собрала из иерусалимских трущоб и занималась с ними, не были приняты в кибуц, и, несмотря на то, что уже приобщились к новой жизни, вернулись бродяжничать на улицу.

06.07.53 Бейт Альфа

Наоми, несколько дней я валялся в постели, смотрел в потолок, старался ни о чем не думать. Не читал, за исключением одного повествования, от которого невозможно было оторваться.

Прилагаю к письму две главы, в которых немного поправил стиль. Вычеркнул очень мало. Когда мы встретимся, объясню тебе, почему я вычеркнул некоторые места. Остальные мои замечания приложены к рукописи.

Приближаются выборы. Составляются списки кандидатов.

Проблем хоть отбавляй.

И все же мы живем в интересное время. Я рано начал читать газеты, был свидетелем некоторых исторических событий, и порой чувствую себя зрителем на большой арене, и получаю наслаждение от колоссального спектакля, в котором сам по себе играю некую роль, пусть несущественную, второстепенную.

Рассказывал ли я тебе когда-нибудь о кибуце Бейт Альфа? Для меня это глава интереснейшей истории. Я имею в виду раскол кибуца. Мне объяснили причины столкновения, происшедшего, примерно, 12 лет назад. И в этом, я бы сказал, местном событии, я увидел причины великого столкновения. Не смейся, если я скажу тебе, что на этой основе большие исторические события мне более понятны.

Сейчас происходит столкновение мира и войны. Я уверен, что мир победит, и ничто американцам не поможет.

Нынче я лишь бегло просматриваю газеты, а вот повествование твое читаю скрупулезно. Затаив дыхание, прочитал историю доктора Ласкера, Эдит и Беллы. Мы уже говорили об этом. Но, более внимательно перечитав, я понял, что в каждом этом образе заложена частица твоей личности, а также других, встреченных тобой по жизни личностей. Я понял твою жизнь, которая была до сих пор, и ту, которая длится сегодня. В тебе скрыто много обликов. Наоми, в этом трудность, отделяющая тебя от окружения. Эта твоя многоликость не понятна простым людям, которые тебя окружают. Люди этого не прощают. Из глубины этой своей многоликости ты явно смотришь на них снисходительно. Она ощущается ими и отталкивает от тебя. Ты не должна даже что-то говорить, они без слов это чувствуют, и это их сердит. Это же ощутимо и в том, что ты пишешь. Главное, суметь передать суть эпохи через душу и характер героев.

Сомнения нет: ты – писатель.

Несмотря на то, что исповедь Ласкера длинная, читал я ее с большим интересом, так, что весь мой послеполуденный сон не состоялся. И это я читал второй раз!

Посылаю тебе две главы и прошу ускорить их копирование. В таком виде их нельзя показать Шлионскому. А я хочу это сделать как можно быстрее. Третью главу я прочел, но хочу ее еще раз прочесть.

Сейчас жаркая погода. Но по вечерам прохладный ветер скользит с гор Гильбоа, обвевает и успокаивает. Какие-то неприятные ощущения не дают покоя, но это чепуха. Сейчас идет уборка цитрусов. В прошлом я работал с утра до вечера под пылающим солнцем, руки были липкими от сочности и сладости грейпфрутов, которые без конца всплывали перед моим взглядом, стоило лишь закрыть глаза, и днем, и ночью. Душ освежал и успокаивал. Ночью мы были опьянены бродильными запахами и усталостью. Этим и благословенна уборка урожая.

Твой Израиль

Он видит свою цель: создать из нее писательницу мирового масштаба. Временами он различает в ней задатки гения, но, быть может, он ошибается, и нет в ней ничего необычного. Душа ее все время пребывает в напряжении. Она считает эти душевные борения и страдания уделом еврейского характера. Она видит себя библейским Иовом в женском обличии.

16.09.07 53 Бейт Альфа

Как это приятно, читать, что ты хочешь сопровождать меня во всех моих малых заботах, но, я полагаю, что у тебя самой полно забот. Жизнь у тебя не спокойна, полна колебаний и сомнений. Мне знакомо это напряжение. Оно было со мной многие годы. И речь вовсе не об особом характере, как ты считаешь. И ничего здесь нет от Иова. И вообще, какое может быть сравнение между Иовом и Прометеем! Знаю, что это любят сравнивать, подчеркивая разницу между иудаизмом и эллинизмом. Но Прометей был сыном богов, почти равный Зевсу, против которого он восстал, забрав у него огонь и свет во имя людей. Так эллины объясняли, каким образом эти дары к ним пришли, ибо, по их мнению, боги были отъявленными эгоистами, и каждый из них фанатично хранил то, что ему принадлежало – женщин и всё остальное. Иов совсем иное дело. Он не был сыном богов. Он был человеком. Ему Сатана назначил испытание. Он был обижен судьбой. Всевышним. Мощнейшей силой. И он пытался объяснить Ему причины своей горькой судьбы, явно ему не понятные. Он был поражен путями Всевышнего, как человек, желающий понять, что случилось с его судьбой. Ведь он потерял всё. Какое же тут сравнение, черт возьми! Ты только начинаешь жить. Все еще перед тобой. Ты еще молода и уже успела накопить большой опыт жизни, обрести определенную позицию, создать нечто. Откуда эти бесконечные жалобы! Ты колеблешься? Понятно: должна выбрать для себя путь. Тяжело? Не так уж ужасно. В конце концов, ты найдешь его. Терпение, терпение, сестра, все прояснится. Ты напряжена? Сними его с себя, успокойся. Хочешь сбросить с себя какую-то тяжесть? Сбрось. Только действуй разумно. Выясни, что следует сбросить, а что – нет. Есть у тебя время, никто тебя не подталкивает. Перед тобой большой мир, полный возможностей. Даже если в юности у тебя что-то осложнилось.

Литературное творчество – дело весьма серьезное. И сомнения – удовольствие для души. В любом случае, я по-настоящему радовался, читая твой текст и вспоминая твои слова о том, что ты видишь в искусстве возможность превратить образ в типаж, обратить субъективное событие в жизни человека в элемент станового хребта мироздания.

Переписка ориентирует ее в сочинении романа.

Она пишет о своих сомнениях: “Сохранять волшебство интимных переживаний, их правдивость, и при этом открывать лишь самое характерное в них, что и есть настоящая правда? Что выразить труднее?” Израиль отвечает: “Вторая часть предложения верна. Это характерно для всех людей, когда дело касается такой деликатной темы. Интимное индивидуально. Характерное – тоже интимное дело человека. И это – типично”.

Она отмечает в письме поэму Шиллера об отражении в зеркале. Он отвечает, что не помнит такую поэму, и дополняет в письме от 17.07.53 – Твое понимание верно и, мне кажется, направление твоей работы верно. Трудность в том, что твоя борьба с героями и их мышлением – это и твоя борьба с самой собой. Плохо это или хорошо, виновен герой или невиновен, – всё это не дает тебе покоя. Не понимаю тебя, когда ты пишешь – “Сочинение – это душевная акробатика”. Акробатика? Это, по сути, искусство – совершать определенные движения. Твой литературный труд – это великая душевная борьба, это итог твоей жизни, всех ее страданий и достижений. Всё это понятно само собой. Главное, вперед, Наоми, принимай страдания с любовью, и ты выйдешь из этих борений очищенной и закаленной. Я же помогу тебе всем, чем смогу. Поверь мне, что я это сделаю любыми методами, ибо это уже стало моим весьма личным делом.

Я тебе уже говорил, что ты явно не ощущаешь, насколько в каждом твоем образе скрыта частица тебя самой. И так как ты со мной откровенна, как и я с тобой, я надеюсь, что ты не захочешь это отбросить и будешь продолжать свою линию. Она верна. Так создается объективная правда.

И раз уж мы дошли до сентиментальной точки и вновь перешли к объективным делам, мне следует вернуться к своей работе. Вечером напишу тебе.

(письмо не подписано).

Глава третья

“Перестань писать об этом, Наоми. Ты только навредишь себе. Ты должна обострить повествование, а не упростить его”.

Слова Израиля звучат, как приказ. Хотя Наоми уже не совсем начинающая писательница.

В одном из первых рассказов она усадила на скамейку на Тель-Авивской набережной бойцов, вернувшихся с войны за Независимость. Скамья была для нее символом бездомности. Солдаты остались без духовного прибежища, потому сидят на скамье и не входят в дом.

Наоми уверена в том, что граждане еврейского государства в долгу перед диаспорой. А в это время в стране набирает силу движение “ханаанцев”. Приверженцы этого течения отрицают значение диаспоры.

Наоми выступала против политической атмосферы, которая установилась в Израиле после окончания войны. Отрыв от иудаизма, разделение народа на “евреев” и “иудеев”, отрицание диаспоры и сионизма, решительный отказ от любой связи с евреями вне государства Израиль, с многовековыми еврейскими традициями вызывают в ней отвращение.

Основная идея “ханаанцев” – создание нового человека в новом обществе как возвращение к основам культуры древнего Ханаана (Финикии) – кажется ей смехотворной. Популярность этих идей среди молодых интеллектуалов и бунтовщиков, уроженцев страны, вынуждает Наоми выступить против них.

Когда ткань повествования уже стала обретать внутреннюю логичность и соразмерность, ее не устроили отдельные фрагменты текста. Словно бы она уперлась во внутреннюю преграду, преодолеваемую творчеством. Писать – стало ее насущной потребностью.

Судьба ее семьи не давала покоя, пробуждая самые потайные душевные струны.

“Родилась я маленькой черноволосой иудейкой…” Из шепота возникает картина отчего дома. За этим шепотом таятся: гувернантка, гости, члены огромного рода Френкелей. И только один ребенок выглядит, как типичная еврейка. Может, именно поэтому из всей семьи только эта девочка так горячо воспринимала рассказы тети Брин о нелегком и в то же время чудесном мире еврейских первооткрывателей, возводящих поселения в стране Израиля. Бертель надоедала близким вопросами: кто такие евреи, как себя чувствует еврей, как он должен себя вести? Какие заповеди он должен выполнять? Что я должна делать, чтобы быть истинной еврейкой? На улицах нацисты проклинали евреев, а в отчем доме самые близкие родственники не принимали всерьез ее вопросы. И особенно главный из них: почему ненавидят евреев.

В детстве она читала об испанских евреях, которых преследовали и в конце концов изгнали из страны. Удивление рождало вопрос: когда же прекратят преследовать людей ее племени. В страну Израиля она репатриировалась с мечтой о расцвете ее народа. Глубоко в ней таилась уверенность, что еврейство диаспоры и страны Израиля – единое целое.

Движение “ханаанцев” распространяется по стране. Наоми в который раз задается вопросом: почему пытаются размежевать евреев диаспоры и евреев Израиля. Мы стали свободны и независимы. И не должно быть на земле Обетованной никакого различия между евреем и евреем!

Она стремится подвести итог своей жизни.

“В каждом прикосновении к твоей личности, я ощущаю, что в тебе таится потенциал большого прозаика. Ты подвержена невероятно сильным эмоциям” – Израиль чувствует ее и старается поддержать.

Она глубоко вздохнула. Он взял ее голову в свои ладони, поцеловал в щеку, рукой легко прикоснулся к ее лицу. И тут внезапно электрический разряд сотряс все ее тело. Прикосновение Израиля напомнило прикосновение покойной матери, которой ей не хватало всю жизнь. Когда девочке исполнилось пять лет, гувернантка нарядила ее в белое платье, повязала белый бант на черные, как смоль, волосы и повела к фотографу в Пренслау. Вернувшись, девочка зашла в комнату матери, и та внезапно коснулась рукой ее щеки. Материнское тепло, такое для нее непривычное, сотрясло все ее детское тельце. Надо знать, что подобные неожиданные ласки не были приняты в немецких семьях. Это прикосновение осталось для нее загадкой по сей день. Позже она пыталась истолковать материнский порыв тем, что, быть может, превращение маленького уродца в такое красивую, нежную девочку, разволновало мать и вовсе не было связано с материнской любовью. О чем тогда подумала ее мать? Нет ответа на этот вопрос, но чувство, возникшее от этого прикосновения – какой бы ни была его причина – осталось главным в ее жизни и сознании. В ней живет постоянная тоска по тому незабываемому чувству любви, которое она ощутила пятилетним ребенком.

“Наоми, я не говорю, что написанное тобой не важно”, – сказал Израиль, не зная, что в это мгновение возникло между ними. Он вернул ей материнское прикосновение. “Ты должна привыкнуть к мысли, что ты писательница. Именно поэтому, то, что ты написала – неинтересно. Это не литература. В искусство нельзя так просто открыть дверь и войти”. Она покраснела. Смущение, дрожь овладели ею и не прошли при его дальнейших словах:

“Наоми, “ханаанцы” – не твоя тема. Ты должна проделать долгий путь, чтобы вернуться домой. Неважно, что процесс этот нелегок. Говорю тебе: вернись домой, и тогда ты сможешь творить”.

“Домой? Что ты имеешь в виду?

“Расшифруй это сама”.

“Что это означает: вернись домой? Я ведь сирота. Мой дом в Германии разрушен. Я участвовала в войне за Независимость, но и по сей день не акклиматизировалась в Израиле. Мне необходимо это преодолеть”.

“Нет, ты должна вернуться домой”.

“Ты что, считаешь, что я должна вернуться в дом, в котором родилась? Росла? Вернуться в дом, в котором воспитывалась до прихода Гитлера к власти? Я была девчонкой, лишенной понимания”.

“Ищи точку, с которой все началось. Важнейшую точку в твоей жизни”.

Домой, пусть мысленно, она должна вернуться в Германию, в диаспору. Но израильское общество делает невероятные усилия, чтобы “освободиться” от диаспоры.

В дискуссии, развернутой в прессе, на множестве конференций, демонстрируется презрение к евреям в странах рассеяния. А ее друг считает, что еврей не может вычеркнуть из своей судьбы диаспору. Он солидарен с теми, кто не хочет забыть о трагедии европейского еврейства.

Молодые говорят, что это всё очень печально, но их уже не интересует. И другие катастрофы случались в истории.

“Израиль, ты считаешь, что я должна писать о диаспоре?”

“Во-первых, не обращай внимания на глупости “ханаанцев”. Пиши о диаспоре, если ты ощущаешь ее в своей душе”.

Израиль читает ей главы из романа Льва Толстого “Война и мир” Вот юная Наташа Ростова и ее отец ждут приезда отца и сына Болконских. Отец, старый князь, который не одобряет брак сына, унижает гостей, явившись перед ними в домашнем халате. Это оскорбительное отношение напрягает нервы Наташи, но она вовсе не собирается отказываться от замужества с князем. “Это унижение вызвало в ней внутренний отпор”, – объясняет Израиль. – “Таким образом, князь достигает обратного эффекта. Передать состояние невесты может только большой художник. Умение передать средствами литературы внутренний трепет и является критерием оценки величия художника. Кстати, не только любовь приводит писателя к нервному напряжению”.

Роман “Война и мир” и его автор не раз будут возникать в их беседах. Израиль уважает историческое мировоззрение Толстого. В романе жизнь героев тесно переплетена с политическими и историческими событиями эпохи. Особенно выделена тема народа и его судьба в жестокой войне с Наполеоном.

Израиль показывал Наоми, как ритм и стилистика толстовской прозы сохраняются на протяжении всего романа. Он особенно подчеркнул синтез содержания и ритма.

Они читали вслух роман, следя за тем, как тема войны уходила и возвращалась в сюжет. Они сравнивали “Войну и мир” с другим романом Толстого – “Анна Каренина”, чтобы отметить разницу стилей, сложность первого и простоту второго.

“Толстой – великий писатель. Томас Манн не дотягивает до его уровня”. Анализируя роман “Будденброки”, Израиль считал, что Манн подражал Толстому. Любил Израиль и роман Максима Горького “Мать”. Долгие месяцы они вместе читали Пушкина, Достоевского. Чтение мировой литературы научило начинающую писательницу находить и выделять шедевры. Он чувствовал, что нет предела её возможностям. Она даже находила в книгах то, что ускользало от его взгляда.

Переживания, связанные с творчеством, изматывали. Перед ее внутренним взором, подобно привидениям, возникали отец, мать, дед, бабка.

“Нет, нет, Наоми, – говорил Израиль, – это не дом. Это связано с тем, чем ты занимаешься. Но это не дом. Ищи свой дом. Начальную точку твоего развития”.

Её выматывает головная боль. Израиль продолжает:

“Наше поколение обязано подвести итог, рассчитаться с прошлым. Понять то, к чему мы принадлежим. Каковы истинные наши права и в чем смысл и значение нашей принадлежности к еврейству”.

Сложные, еще не до конца понятные самой, проблемы возвращают ее в Германию, где сконцентрировались все противоречия ХХ века. Так возникли и окрепли идеи, возник тип человека, с которым следует свести счеты. И рассчитаться с Германией, начиная с тридцатых годов. И без предварительного предупреждения возникла в ее памяти ясная картина.

Кто-то словно бы открывает перед ней окно, и она видит скамью на улице. Но скамья – не дом. Скамья на улице – противоположность дому.

“Израиль хочет, чтобы я вернулась домой, но у меня нет дома. Ни деда, ни семьи, которые и были моим домом. Куда я вернусь? Нет у меня выхода, следует выйти на поиски дома, сотворить его. Скамья, чуждый мне предмет, приведет меня к дому”.

“Скамья” – написала она слово. И пейзаж из детства захватил ее воображение.

Скамья стоит между несколькими липами, отстаивающими свое существование в самом центре огромного города. Они почернели от уличной пыли, и кора их стволов покрыта вырезанными на ней руками влюбленных сердечками, пронзенными стрелой Амура. Скамья стоит на узкой полоске зеленой травы, и весной там расцветают майские цветы, главным образом, фиалки.

Липы, скамья, чахлая травка вокруг них – это центр бедного квартала.

Вернись домой. Слова Израиля западают в душу, и в какой-то миг открывается глубина его мысли. Так начинается путешествие в страну ее рождения. В памяти вспыхивают картины. Переулок в рабочем квартале Веддинг, мясная лавка, гирлянды колбас висят в витрине, и продавщица – полная, неряшливо одетая женщина. Двоюродный брат адвоката доктора Филиппа Коцовера Реувен Вайс знакомит Наоми со своей матерью Розалией, хозяйкой лавки. Они идут по коридору, ведущему из лавки в столовую и спальню Реувена и его совсем дряхлого больного отца, который не говорит ни слова. Реувен через заднюю дверь выводит ее во двор и указывает на женщину, которая за подвальным окном стирает белье, говорит, что она проститутка, и он любит ее посещать. Мать ругает его на чем свет стоит за связь с проституткой Эльзой. Это первая встреча Наоми с переулком, в котором живет Реувен, и его окружением.

“Ритм повествования важнее текста”, – учит ее Израиль. На скамью присаживается человек, которого она никогда не встречала в жизни – коммунист Отто. Низкого роста, в кепке. Он открывает свой газетный киоск на одном из углов рабочего квартала. Образ человека, с которым она не была знакома, приближается. Вся первая глава выстраивается вокруг Отто. С самого начала Израиль будет следить в ее тексте за тем, чтобы при переходах от субъективного описания к описанию реальности менялся ритм повествования.

Она завершила первую часть и дала роману название – “Саул и Иоанна”. Саул – в честь парня по имени Саул Кенигсберг. Когда она училась на сельскохозяйственной ферме, он посылал ей письма из кибуца Эйн-Харод. Затем они встретились в молодежной группе, в кибуце Мишмар Аэмек. С 1937 года он был членом кибуца Хацор Гимел. Саул погиб, работая в каменоломне около шоссе между поселениями Ришон ле Цион и Бейт Овед в 1942 году. Это была первая потеря в молодежной группе. Его именем она и назвала героя, но это вовсе не был Саул Кенигсберг. Прототипом героя стал Реувен Вайс, польский еврей, эмигрировавший с семьей в Германию. Они поселились в Берлине, на улице Гренадир, заселенной евреями и соседствующей с рабочим кварталом Веддинг. Реувен вступил в движение “Ашомер Ацаир” в Берлине. Доктор Филипп Коцовер, брат матери Реувена, был опекуном Наоми. Он погиб в Катастрофе. Имя Иоанна шло от имени прабабушки из семьи португальских крещенных евреев-марранов. Она вышла замуж за Натана – отца деда Наоми Якова Френкеля. С раннего детства эта прабабка жила в мечтаниях Наоми. О ней она сочиняла рассказы.

Первые страницы романа. Улицы Берлина, чужие дома… Почему она начинает не с родного дома?

Быть может, желание освободиться от него или страх туда вернуться оттеснили отчий дом во вторую часть. Или, быть может, она боялась, что будет тосковать по дому, в котором евреи не хотят ими быть. И эта тоска может помешать ей укорениться в стране Обетованной. А быть может, в ее сознании родилось нечто абсолютно новое…

Дом этот, как полагает Саул, заколдованный дворец, которым повелевают черти и привидения. Стоит дом в глубине погруженной в дрёму площади. В самом ее центре, можно сказать, пуповине – небольшое озеро между плакучими ивами, концы ветвей которых погружены в воду. Это аристократический квартал. Раньше здесь жизнь била ключом, но кайзер приказал долго жить, и пожухло величие аристократов. Молодежь покинула, упорхнув из квартала, и остались лишь старики. На окна особняков опустились жалюзи, словно веки, прикрывшие глаза. Вьющиеся растения и клумбы стали дичать. И подобна теперь площадь спящей королевской дочке, которая ожидает поцелуя, чтобы восстать из сна.

Дом этот похож на все остальные дома на площади. Но он более старый, серый, словно порос сединой. Он покрыт дикими вьющимися растениями и прячется в тени шеренги широколистных каштанов. Окна же дома распахнуты, и оттуда льется музыка радио и граммофона, слышны песня и смех.

В их доме можно говорить о болезнях, но ни в коем случае не всерьез.

– Тихо! – говорит Бумба. – Братец мой, Франц, поспорил с другом: у кого до завтрашнего дня будет больше комариных укусов. Брат любит заключать пари. Это у него болезнь. И всегда он выигрывает. Вот уже два часа он сидит здесь и втирает в кожу сахарную воду. Тихо! Ты еще отгонишь от него комаров.

– Страх Божий, какие люди живут в этом доме.

Доходят они до небольшого шалаша, увитого дикими белыми и алыми розами. В шалаше, в опрокинутой набок бочке сидит девочка десяти лет. Только голова её с толстыми черными косами торчит наружу. Девочка погружена в чтение книги и не обращает на них внимания. Любопытный Саул хочет войти в шалаш, но Бумба его остерегает:

– Это моя сестра, Иоанна, не приближайся к ней. Сразу же начнет кричать: “Не заслоняй мне солнце!” Она читала о каком-то мудреце, который точно так же сидел в бочке, и с тех пор сама не вылезает оттуда. Это у нее тоже такая болезнь – чтение. Идет в ванную с книжкой, выходит оттуда, забыв помыться. Это у нее болезнь.

Она напряжена. Длинный коридор на втором этаже наводит на нее ужас. Со стен, обшитых дубом, смотрят на нее сверкающие глаза чучел оленей, подстреленных охотниками, бывшими жильцами дома. Садовник Зиммель взбирался по лесенке, чтобы стереть с чучел пыль. От его движений, особенно когда он вытирал рога, дубовая обшивка стен издавала скрипы, которые возбуждали ее воображение. Она садилась в углу комнаты и сочиняла рассказы и стихи каждому из восьми оленьих чучел. Бумбе она рассказывала, что один из оленей был раньше колдуном. Домоправительница Фрида не выдержала. “Фрида, девочка не сумасшедшая”, успокоил ее хозяин дома и запретил мешать дочери сочинять странные истории и стихи. И Лотшин добавила: “Она необычная”. Но Фрида не успокоилась.

Карандаш ломается у нее в руках. Она видит ковер на полу салона. Из небольшой ниши на нее смотрит высеченная из белого мрамора Фортуна. Только из уважения к деду, который поставил эту скульптуру, отец не велит убрать это “произведение”.

Старинный, аристократический, обширный дом. На нём лежит печать прошлых владельцев – юнкеров. Много лет назад этот дом купила богатая ассимилированная еврейская семья Леви – преуспевающие промышленники. К юнкерскому стилю они прибавила роскошь и культуру процветающего класса. И только на этом этаже остался в целости старинный стиль. Круглый салон обшит потемневшим от времени дубом, стены украшены рогами воинских головных уборов Германии. В небольшой нише стоит статуя Фортуны, вытесанная из белого прозрачного мрамора. Лицо ее нежно и молодо, как у мечтательной девушки Пол покрыт мягким ковром, скрадывающим голос и вбирающим шум. Атмосфера сдержанности и вежливости охватывает гостей.

Доктор Ласкер вошел в столовую. И тут стены тоже обшиты темным постаревшим дубом. Так же выглядят занавеси из алого бархата с золотыми кистями на окнах, словно остатки былой роскоши. Да и камин, издавна не используемый, стоит как никому не нужное украшение, сохраняемое лишь для стиля. Над камином висит большая картина, на которой изображена брюнетка со спокойным выражением лица, но черные ее глаза пылают огнем в противовес всему ее облику. Это хозяйка дома в момент полного покоя. Она умерла несколько лет назад.

Вернись домой. Что имел в виду Израиль? Вернись к себе самой, будь честной и прямодушной с самой собой? С безропотным смирением она редактирует две первые, сочиненные ею главы. Новый словарь Эвен-Шошана распахнут перед ней. Друг ее, известный своей интеллектуальной честностью и жестким отношением к сочинителям, не смягчит своей критики ее текста. “Наш учитель Моисей определил абсолютные формы Десяти заповедей”, – говорит он, и добавляет: “Истинный писатель обязан огранить содержание подобающей ему формой. Неотъемлемая необходимость формы забывается многими писателями в современной литературе. По этой причине многие из них не создают талантливые произведения”.

Израиль читает третью главу, и блестящее описание понятия “мелкая буржуазия” в диалоге коммуниста Отто и еврейского подростка Саула воспринимается им с изумлением, как чудо.

– Отто, что это такое “мелкобуржуазный”? – испуганно спрашивает Саул.

– Мелкобуржуазный?.. Ну-у… Гм… Погоди, – Отто выпрямляется. – Представь себе такие длинные сани. Представил?

– Да.

– Сани везут из рая в ад, понимаешь?

– Понимаю.

– По разным причинам властителям тесно в раю, понял?

– Да.

– Нет. Сейчас поймешь. Итак, понятно, что те отверженные не хотят спускаться в Преисподнюю, хватаются с двух сторон за сани и пытаются затормозить спуск. Но они просто не понимают, в чем дело. Сани скользят легко и, в конце концов, все окажутся в Преисподней. Эти попадают туда быстро, а те – помедленней. Понял?

– Да.

– Нет. Сейчас поймешь. И вот, когда кто-то теряет терпение, перестает тормозить руками и, хоп, спускается вниз, тотчас его товарищи на санях кричат: Караул! Ничтожество! Изменник! Теперь ты понял?

– Понял и не понял! Ведь правы те, кто хочет затормозить сани. Зачем же им спускаться в Преисподнюю?

– Ага! – Отто сдвигает кепку в сторону. – Прямо политическая мысль! Жить в нашей Преисподней не большое удовольствие! Но пойми, мальчик, есть кто-то, кто сооружает лестницу из ада в райский сад, и тогда люди думают, что если поймут в чем дело, научатся по этой лестнице взбираться, понимаешь?

– Да, понимаю. Но почему я мелкий буржуа?

– Потому что ты еврей. Евреи все – мелкие буржуа.

Израиль хочет понять, что тревожит любимую женщину.

Наоми отвечает, что ее невестка, жена брата Лоца, не хочет с ней знаться. Клара никак не могла понять, что материальное положение и манера поведения не определют принадлежность человека к привилегированному классу. Культура развивается в течение поколений, вырабатывая свои традиции.

Невестка согласилась завести детей только после того, как электрик Лоц стал хорошо зарабатывать. И при условии, что рожать она будет только в частной клинике, ибо может потребоваться постоянный врачебный уход. Так и случилось. Стремясь воспитать дочь, как леди, она послала ее учиться в США и объяснила Наоми, что для них деньги всегда стоят на первом месте. Это нечто священное. Во время войны за Независимость Лоц купил племянницам, спасенным при бомбардировке кибуца Мишмар Аэмек, трехколесный велосипед. И получил нагоняй от жены. Она не могла простить мужу, что он в трудные дни работал на фабрике деда бесплатно. Клара ненавидит и мстит Френкелям, которые не хотели признать ее и даже не явились на их свадьбу. Лоц построил красивую виллу на горе Кармель. Клара покупает роскошную одежду, играет в теннис, дружит с израильскими предпринимателями. Дом их закрыт для его родни. Для сохранения спокойствия в семье Лоц отдалился от своих братьев и сестер.

Израиль для Наоми – сон, который врывается во все уголки ее души. Он рассказывает ей о философии жизни вместо того, чтобы жить с ней. Но существует ли разум без чувства? Или – реальность без любви? Ведь силой любви жизнь обретает смысл. Не может быть любви без радости. Мелодия их жизни может быть нежной. Но отчаяние, подобно всаднику, скачет верхом на радости и любви каждый раз, когда Израиль говорит ей, что он – сердечник и, вообще, пожилой человек. Она же – молода. Вся жизнь у нее впереди. Он не позволит себе испортить ей жизнь. Он и раньше не хотел связывать свою жизнь с женщиной. А что будет с ней? Без него нет ей жизни.

В чем смысл существования? Противоречия, которые нужно превратить в единое целое.

В третьей главе романа появится доктор Филипп Ласкер. Его прототип – адвокат Филипп Коцовер. Отец Наоми назначил его попечителем, и надеялся, что тот женится на ее старшей сестре Лотшин. Размышлениями Филиппа она хочет ответить Израилю на его слова – “Дорогая Наоми, я безумно тебя люблю, лелею в душе эту любовь и не собираюсь ее преодолеть. Но я хочу, чтобы ты была свободной птицей”.

Будь мужчиной! Воду, прорвавшую плотину, уже нельзя легко перекрыть. Но можно закрыть ее тем камнем, который надо, в конце концов, сбросить с души.

Ты хочешь отказаться? Нет, не хочешь. Ни от неудовлетворенной страсти, ни от того скрытого тонкого трепета нервов. Это – счастье, нет ему замены. Чего стоит реальность без всего этого – всего лишь серая и крохотная, впадающая в ересь, Филипп? Любовь направляет твою жизнь? Где же хваленый твой разум – разум адвоката?

Слово – далеко не лучший инструмент творчества. Слово лишено звука, цвета, пластики. Так она отвечает Израилю на его критику переходов от реальности к воображению, и наоборот. Она объясняет ему, что мелодия диктует предложения. Ритм меняется от образа к образу, от ситуации к ситуации. Герои движутся в определенном, присущем им ритме. Израиль с любопытством приглядывается к тому, в какие литературные одеяния она облачает человеческий материал. Например, образ героини, красавицы Эдит, прообразом которой служит ее старшая сестра Лотшин.

“Дай душе свободу говорить – она всегда права”, – направляет ее Израиль, зная, как текст, подобно лезвию, режет ее душу. От главы к главе отчий дом встает из развалин, как живое существо из агонии. Она с мертвыми и он – с мертвыми, погибшими в Катастрофе. Сердце ее не на месте. Любовь к ней Израиля гипнотически влияет на ее творчество, вторгается в образы ее героев. Она не отходит от письменного стола. Вот дед, с присущим ему юмором, рассказывает о недостатках его покойной жены.

И вот – трагические сцены. Через год после смерти Марты, отец, одинокий, сломленный, посещает могилу своего деда, профессора анатомии. И внутренний монолог овдовевшего еврея поражает своей лиричностью.

Господин Леви потеет и ощущает холод ночи. “Надо встать, пойти и стереть пот, закутаться, спрятать от простуды больное тело. Глупости! Если бы я боялся хвори, то остался бы в Давосе. Мне приятен и этот ветерок, и эта ночь. Я научился довольствоваться малым, самыми простыми вещами. Деревом, цветком, птичьей трелью. Страдание – отличный проводник к счастью. Самое глубокое счастье я ощущал после самого тяжкого страдания. Ночь жива и оживляет всё. Я помню Верден. Облако газа ползет на тебя. Дрожь во всем теле. Выдержит ли маска противогаза? И больница для солдат, отравленных газом. Когда ты открыл глаза и увидел стакан с водой, что стоял у твоей кровати днем и ночью. Ты не мог повернуть голову, поэтому опять и опять возникал стакан с водой, поглощая все твои мысли и боли. Ты останешься живым, но в каком виде? Ты уже никогда не будешь здоровым человеком. Это ты знал еще тогда. Сильно, до рези, скучал по ней. Ты ехал на поезде вместе с другими ранеными, полулюдьми или четверть людьми, домой. К ней. И гладил ключ от дома в кармане, вновь и вновь, всю эту долгую поездку – пока не увидел перед собой ночной Берлин. Берлин! – собрал остаток сил, и вот ключ уже скрежещет в замочной скважине. И голова твоя с гривой черных волос – в ее ладонях. И губы медленно раскрываются. Бросайся! Возвращайся в жизнь! Из бездны страданий – к вершинам любви. И я получил ее! Нежную женщину, черноволосую, с глазами темными, полными страсти и жизни. Были у нас мгновения великого счастья. И когда пришел такой быстрый и жестокий конец, я все еще ощущал счастье, стараясь его задержать, но надо было от него отключиться. Я сделал все, что мог. Страсть существования исчезала во мне с задушенным истошным криком. Страшным был первый год после ее смерти. Когда я вернулся с кладбища, комки земли, покрывавшие могилу, прилипли к рукам. Ни одной слезы я не проронил. Я просто онемел. Беда тянулась за мной, как тяжкий камень, привязанный к моей плоти. Я старался освободиться от этого камня. Тяжело и долго боролся. Старался снова любить и наслаждаться жизнью. Жить, как должен жить человек. Так и не преуспел.

Я уже не верю, что можно преодолеть трещину и снова захотеть жить. На шее висит тяжесть горя. И потому, что я не хотел склонить голову, склонилась и искривилась душа, и долгие годы после ее смерти я шел по тропе одиночества. Тропа была узкой, не было на ней места хотя бы еще одному единственному другу, сообщнику в боли и радости. Я не поворачивал ни влево, ни вправо, не в прошлое, не в будущее. Что осталось от великой любви к ней, которая столько лет была смыслом моей жизни? Ничего не осталось, кроме одиночества, слабого характера, позорной сдачи судьбе, которой так и не удалось овладеть. Так и не сумел полюбить другую женщину, не хотел больше страдать. И потому, что не хотел снова уколоться о шипы, отказался от запаха роз, и опоздал на поезд.

Надо рассказать Эдит о матери. Письмо, которое она мне написала, вызывает у меня беспокойство. Она уехала с другом, офицером полиции. Не евреем. Почему это вызывает во мне неприятие? Не еврей. По сути, это для меня не имеет никакого значения. У Эдит хороший вкус. Может, это вообще мимолетное приключение? Она созрела для него. И лучше, чтобы это было до замужества, чем после. Дочки мои – бабочки. Они не станут пчелами. И мать их была такой. Не была домохозяйкой в принятом смысле слова. Надо дочерям рассказать о матери. Следует также посидеть с Филиппом, завершить дела с завещанием. За детей я не беспокоюсь. Они обеспечены всем в жизни. Есть у них имущество. Они красивы, воспитаны. Они образованы, живут в культурной и красивой стране. Да и тяга к жизни у них достаточна, чтобы одолеть любые препоны. Все у них в порядке, и всё же… Сегодня не так гладко, ушли дни, когда отцы могли завещать сыновьям свое богатство и быть уверенными, что оно в гарантированной безопасности. Ушли эти дни. Мир весь в кипении, и Германия – в нем. Когда это было в этой стране, чтобы орущие клоуны находили массу слушателей? Хотя я не верю, что они приведут к бедам, но есть периоды, текущие медленно, когда поколения живут в тишине и покое. Ведут образ жизни, согласно ценностям, которые принимаются ими как абсолютные и вечные. Но бывают времена, такие, как сейчас, когда процессы перехлестывают берега и с легкостью влекут за собой людей и их жизни. Нет, не следует отделять судьбу этой страны от судьбы детей. Германия. Куда она держит путь? И что ждет детей в этом кипящем котле? Следует обо всем поговорить с Филиппом. Вернусь домой, позвоню ему. Хорошо, что когда-то приблизил этого человека к своему дому. Он необходим в это время. Надо встать и идти. Я должен беречь себя. Еще много у меня дел впереди. Я все еще не свободен”. Господин Леви надевает пальто. Что-то шуршит в кармане. А-а! Кучка пожелтевших листьев, которые собирал по дороге. Плоды листопада. Вспомнил стихотворение Рильке:

Господи! Обильно время, долгое лето.

Но нет у меня дома, больше не буду строить,

И нет мне отрады.

Буду идти одиноким по дорогам, в мире этом,

Читать по ночам, писать письма и долго гулять по аллеям

В шелесте листопада”.

Господин Леви вынимает листья из кармана и кладет на могилу. Памяти твоей, дед мой, памяти твоей! Я кладу эти символы увядания между паутиной на могиле твоей, в которой рождается новая жизнь.

Она следит за поступками отца, пытаясь понять их мотивы. Девочка прячется за бархатными портьерами в кабинете, прислушиваясь к разговорам взрослых, и фантазирует. Она проделала щелку в ткани портьер, чтобы следить за отцом, и ей казалось, что нечто меняется в ней.

Изучив принципы, ценности, характер, она выстраивает образ господина Леви. Она не пытается подражать модной экзистенциальной литературе. Она старается решать вопросы морали, человечности, с юмором соблюдая разумные пропорции. Она пишет о потерянном детстве и борется с печалью.

Июль 1953. Письмо от Израиля:

Исход субботы. На комиссии по выдвижению руководителей секретарем кибуца избрали Натана Шахама. Он сидит рядом со мной, пошучивает. Мы – друзья. Видишь, я – друг писателей. Напала на меня великая лень. Виной тому то ли лето, то ли просто усталость. Всю неделю я вел животное существование. Ел и спал. Немного соскучился. Писал письма в часы приближающихся сумерек, но это были лишь черновики. Это были часы, когда прохладой веяло с вершин гор Гильбоа, обвевало мое тело и давало отдохновение духу. Лежал обнаженным в постели (по совету твоей сестры). Воистину отдыхал.

Перехожу к другой теме. Хочу объяснить, как вырастает в стране идеология в стиле Бен-Гуриона, и как она распространяется в Истории, в литературе, в публицистике, и так далее. Объяснить это нелегко Мне ясно, что есть осколки идеологии, приклеивающиеся один к другому. В данный момент не могу их склеить. Но я их склею. Может, это потребует времени. Есть мелкобуржуазная идеология, и она овладевает нами. И это ужасно. Она отравляет нашу жизнь. Твой Отто в романе определил это прекрасно. Когда я рассчитаюсь с “еврейской идеологией”, как Маркс рассчитался с “буржуазной идеологией”, тут же тебе напишу. Это давно не дает мне покоя.

Люди говорят – кто, насмехаясь, кто, удивляясь – что я распыляюсь, интересуясь слишком многими темами. Но это неверно. Я интересуюсь лишь одной темой – развитием этой одной идеологии, ведущей – по твоим словам – в ад.

Наоми, я никогда еще не говорил об этом ни с одним человеком. Ты – единственная у меня, с которой я могу об этом говорить.

И пока еще не знаю, как я прочту одну или несколько лекций на эту тему. Вполне возможно, что провалюсь. Но этого не боюсь, и вовсе не падаю духом и беру в расчет “провал” перед верными идеологии “кадрами”. Я обязан расколоть этот орех.

Читаю книгу молодого автора “Душевный итог”, интересуюсь мнением Натана Шахама о книге. Он говорит: способный юноша. Ему ведь всего 24 года. Давид Анегби, называет его имя Натан, в свое время распространялся в писательском кафе “Касит”, что выпускает книгу в духе социалистического реализма. Я пожимаю плечами. По-моему, это просто ребячество. Натан согласен со мной. И что означает – способный к писательству юноша? Натан не может это объяснить.

Внутренне я сравниваю эту книгу с твоим романом. Никакого сравнения. Твой роман несравненно выше. И это я говорю со всей откровенностью.

И вообще выясняется, что я нуждаюсь в тебе более, чем ты во мне. У меня сейчас период слабости. Такая вселенская лень! Отсюда – и писанина – без тормозов – о левых. Линия тянется из Советского Союза. Берия – это конец борьбы с одним их претендентом на верховную власть. Обратила ли ты внимание, что в последние дни в Москву отозвали многих послов? На заседании центрального комитета партии Берию вывели из этого органа.

Решили: идет борьба за мир. Я буду приветствовать демократизацию партии, если она признает сионизм, и тем приблизится к нам. Не признает сионизм, хотя бы признает стремления еврейского народа к независимости, прекратит войну с нашим народом, как нацией. Видишь, становлюсь пророком. Мы еще доживем до этого. И войны не будет. Разовьется наука. Не будет у нас уродливых людей, больных, несчастных – вылечим всех. Наоми! Надейся на лучшее. Наши левые увидят, чем завершилась их война. И это было частью их мелкобуржуазной идеологии, и это было усилие – ухватиться за борта саней, как за тормоз, чтобы не скользить вместе со всеми. Но кто заставил их сесть в эти сани? Кибуц – вне этих саней, он – единственный, кто служит тормозом. Помни это при написании романа.

Я бы хотел, чтобы ты ближе ознакомилась с нашей политической жизнью и описала бы ее, чтобы вжилась в нее. Мне кажется, ты – единственная, кто к этому предназначен. Натан пока этого не понимает. Он не намного моложе тебя. Ему около тридцати. Он слушает лекции для “кадров” по политике, потом жалуется мне: я просто не приспособлен к такой массе схоластики. Но умен в малых делах и занимается слишком детальным психологизмом. Я люблю его, но беспокоюсь за его развитие. Надеюсь, что он наберется ума. Ты же – совсем другое дело. Я бы очень хотел, чтобы ты ознакомилась поближе со всем клубком политических, личных, товарищеских отношений в стране, в кибуцах – в частности. Ты напишешь то, что я жаждал рассказать всю свою жизнь, но не смог.

Вчера я пошел на детскую постановку в честь завершения учебного года. Ставили спектакль по сказке Андерсена “Снежная королева”. Герда, добрая сестра, спасла брата, чье сердце стало ледяным. Рахела Элькони, игравшая Герду, исполнила ее роль столь убедительно, что я поверил ей всей душой, прослезился и с такой приязнью мысленно гладил мальчика, что лед его сердца растаял.

Попал он к грабителям, поднялся на снежные горы, преодолел все приключения, пока золотая карета не прикатила за братом Герды и спасла его от вечного купца и снежной королевы, и вернула ему человеческое сердце. Андерсен верил в любовь. И дети – тоже. Они играли свое детство просто, как сельские дети. Я сидел поодаль от них и видел их по-новому. Какие-то новые стороны открылись в них, как по мановению волшебного жезла. Я знаком с этими детьми еще с того момента, когда они сосали материнскую грудь. Я люблю следить за тем, как развиваются сыны человеческие. Но вчера все стало для меня неожиданностью. Так растут наши дети. И Андерсен с дальнего севера становится близким детям кибуца Бейт-Альфа, их товарищем.

Время приближается к часу ночи. По радио звучит тихая музыка. Ты все еще считаешь, что я не люблю музыку? Я бы хотел тебе рассказать о моей любви к музыке. Не сейчас. Я уже закрыл глаза. Иногда мне кажется, из нас обоих – именно я – истинный романтик. Но – нет. Неверно. Это не романтика. Это нечто абсолютно иное. Быть может, когда я посещу твою башню, расскажу тебе об этом. Но интересует ли это тебя вообще? Письмо мое длинное. Но если буду его продолжать, тормоз мой выйдет из строя. Привет твоей Мими, и всех благ тебе.

Твой Израиль

Ребенок сдан в детский дом кибуца. Они вдвоем занимаются рукописью романа. Следы усталости на лицах… Редакторская работа выматывает.

Привет и большая любовь уважаемому редактору.

Ты уехал, оставив после себя тепло души. Девушка скучает, а малышка спрашивает: хорошо было с Израилем?

Да и я все еще под впечатлением нашей встречи. Это была чудесная встреча. Помнишь, я рассказывала тебе о встречах, когда земля трясется под ногами. Это и было сейчас в Гиват-Хавиве, в моей комнате.

Я счастлива, Израиль.

Люблю тебя, обнимаю,

Наоми

28.07.1953

Привет, Наоми!

Я сегодня ездил в Тель-Авив на встречу с Шлионским. А он уехал на месяц в отпуск. Отдыхает на горе Кармель. Оставил ему две главы твоего романа. Приложил письмо, сообщив, что еще две главы скоро будут ему переданы. На следующей неделе, вероятно, поеду в Иерусалим. Оттуда – в отпуск не знаю еще, куда. План встречи и времяпровождения в Тель-Авиве, как и мечты и сны летней ночи, жаркие дни и не менее тяжкую ностальгию, придется отложить. Тоска эта, полная переживаний, да будет благословенна, как говорят об ушедших. Аминь.

Тебе самой надо будет поехать в издательство “Сифриат Апоалим” (Библиотека трудящихся”), найти там человека по имени Хаим Пелег и передать ему дополнительные главы. Вдобавок к этому, отдыхай, дай покой твоей безумной головке.

Указания к отпуску: скажи Ирме, что после того, как ты приведешь в порядок свои волосы, тебе надо заняться зубами, и да будут они чище снега и белее молока. Ты не следила за ними. И жаль их потерять только из-за неряшливости.

Замечание по поводу последней главы твоего повествования: не понимаю, в чем ты обвиняешь господина Леви. Почему его одиночные прогулки означают, что он сдался судьбе? Что он, по-твоему, должен был сделать?

Захочешь послать мне письмо, пиши в кибуц Бейт Альфа. Сюда же посылай новые главы. Привет твоей сестре. Сожалею, что никак не могу с ней познакомиться.

Жму руку,

Израиль

Сухо во рту. Что такого она совершила?

Привет тебе, Израиль, в жаркую летнюю ночь, когда снятся сны, которые не хочется прятать. Получила твое письмо, и то, что прочла между строк, испортило мне настроение. Что случилось, Израиль? Чего ты вдруг решил не видеться со мной такой большой отрезок времени? Не из-за желтых моих зубов, которыми все еще занимается Ирма, и не из-за отсутствия времени. Тут какая-то иная причина скрывается между строк. Я тебя чем-то оскорбила в разговоре в Бейт Альфа? Я не смогла быть откровенной с тобой, какой должна была быть, и ты, быть может, неверно толкуешь сказанное мной. Так вот, я хочу добавить к твоим указаниям по отпуску, что не будет мне покоя, пока я тебя не увижу и не поговорю. В воскресенье я еду к сестре и предлагаю тебе, чтобы по пути на Иерусалим ты прихватил меня. Достаточно мне поговорить с тобой по дороге.

Господина Леви я обвиняю в том, что он сдался своему отчаянию, отказался от того, что могла ему дать жизнь. Так я буду обвинять каждого, кто не берет двумя руками то, что дает ему жизнь, будь это от отчаяния, осторожности или расчета.

Это письмо я посылаю тебе с парнем из нашей молодежной группы, в надежде, что он найдет тебя дома, и ты пошлешь с ним ответ, включая место и время нашей встречи. А я посылаю тебе много благословений, и это просто потому, что я тебя люблю.

Твоя Наоми

Наоми, дикая моя девочка!

Да не обижаюсь я на тебя. Ничего дурного ты не говорила. Трудно мне отвечать и объяснять, стоя на одной ноге. Это весьма сложно. Ужасно сложно. Я был в Гиват Хавиве в понедельник. Все-таки решил прочесть лекцию преподавателям. Сказали, что было очень интересно. Но когда вглядывался в лица слушателей, возникла и укрепилась у меня мысль. И на следующий день я написал тебе письмо, для чего поехал в Тель-Авив, и пока этого достаточно. Но если ты такая, какой выступаешь в этом письме, принесенном мне парнем, если ты действительно такая, я приеду, чтобы немедленно с тобой встретиться. Езжай с миром, нет нужды дергать тебя на пути в Иерусалим в эти редкие для тебя дни твоего отпуска. Приеду к тебе, обязательно приеду. А твои обвинения господина Леви весьма тяжки. Приеду его защитить. Поговорим об этом. А пока пусть твои веки отяжелит полуденный сон. Знаешь, парень пришел, когда я только собирался вздремнуть. А подробную карту района Пардес-Кац я упрятал в надежном месте.

Жму две твои ладони и делаю еще что-то, что невозможно выразить в письме.

Твой

Израиль

11.08.53

Бейт Альфа

Дорогая Наоми!

Ура! Дела оборачиваются с невероятной быстротой. Жаркий день неожиданно потерял силы в Гиват Хавиве. И мне вручили письмо от Азриэля Охмани, которое я ждал. Он отвечает за оригинальную литературу в издательстве “Сифриат Апоалим”. Все развивается как нельзя лучше. Из письма выясняется, что Шлионский очень хорошо отзывался о прочитанных главах твоего романа. Представляю, насколько ему понравятся следующие две главы. Как широко раскроет глаза уважаемый поэт, получив твою тетрадь. Увидишь, как это его впечатлит. Надеюсь получить отчет сразу же после интервью. План реализуется именно так, как мы предполагали. Издательство захочет взять над тобой шефство. Это означает, что оно потребует от кибуца – освободить тебя для завершения романа. Наберись сил и пиши!

13.08.53

Неве Шаанан

Второй день отпуска. Пока все в порядке, за исключением того, что сосед храпит по ночам. В комнате проживают еще несколько человек из разных кибуцев, беседуют, по вечерам в компании пьют чай, цитируют Тору и рассказывают анекдоты. Я устал от всего этого. Даже читаю с трудом. Прочитал “Городок Окуров”. Отличная проза. И чтение мое сопровождали два черных глаза, полные света, что не оставляют меня с того вечера, когда виделся с тобой на пляже в Тель-Авиве. Они со мной, как нежный запах чудесных цветов, который повсюду следует за мной. Сердце мое в порядке. А вокруг – море, горы и ветер.

И нет ни малейшего желания чем-либо заниматься. Шлионский здесь. Была договоренность встретиться вечером. Но я не пойду. Не хочу делать никакой протекции. Передал ему то, что говорит само за себя. Размышляю над новыми двумя главами. Целые фрагменты всплывают в моей памяти, разные ситуации и образы. И я думаю об их будущем. Не хочу писать писем. Колдовством охватила меня маленькая черноглазая волшебница, повязала меня своим колдовством, та еще ведьма!

Все же вчера был у Шлионского. Дошли до меня слухи, что он не будет на следующей неделе в Тель-Авиве, и я бы хотел знать, что мне тебе посоветовать – как себя вести. Говорил я с ним о разных мелочах. Напоследок он спросил, что с продолжением романа. Я сказал, что ты планируешь быть у него в Тель-Авиве в следующее воскресенье. Он остается там всю неделю. Желательно, чтобы ты приехала.

Будь здорова и до встречи,

Твой

Израиль

16.08.53

Здравствуй, Израиль.

Значит, ты ходил в отдел культуры по поводу организации семинаров и вообще занимался высокими проблемами. Я же продолжала гулять по улицам Тель-Авива.

Тысячи людей теснили меня, как моего доктора Ласкера, а я была занята моими мыслями до такой степени, что все время натыкалась на кого-то, и была реальная опасность, что попаду под автобус. Но таков мой путь, как всегда, и, главным образом, когда я занята размышлением о соотношении формы и содержания. Кажется, ты подарил мне эту тему в знак нашего расставания. Вот я и исполняю подаренную мне тобой заповедь.

И какова диалектика между формой и содержанием? Это ведь диалектика самого произведения. И невозможно отделить его содержание от его формы.

Как возникает произведение искусства? Во-первых, есть реальность, и для творца, познавшего эту реальность, она становится тезой его произведения. На этой стадии Бытия нет еще произведения. Творец должен перейти к стадии познания Бытия, – стадии антитезы. На этом этапе происходит столкновение между общими элементами реальности и субъективным отношением творца к ним. Художник может видеть коней коричневыми или голубыми, а писатель – выражать себя в футуристическом стиле. В мире абстракции все дозволено – революционное содержание может быть облачено в необычную для него форму. Как пример – футуризм. Разложить реальность на элементы, без возможности их соединить, проложить путь к цельности мысли и Бытия.

У антитезы тоже есть склонность к разложению элементов. Творец, который застревает на этом этапе, ищет верного мысленного и чувственного выражения этой формы, лишенной цельности. Когда же творец приходит к высшей форме – синтезу, происходит слияние реальности и абстракции. Форма выражает творца.

И в завершение письма – Маяковский. Он творил в разорванном на части мире революции, которая разделила мир на груду элементов. Он так и не сумел собрать эти элементы в единое целое. Как верный сын революции, Маяковский действовал и творил согласно диалектике тех дней. И творчество его – верное выражение превращенного в осколки мира, разорванной души поэта, странствующего между этими осколками – разрушенного старого и нового, который еще не возник. Маяковский воспевал революцию, а не пятилетние планы и жесткую реальность новой жизни.

Такова, мне кажется, ситуация и в нашей стране. Я бы с большим удовольствием сидела сейчас рядом с тобой, слушала бы твои ответы, которые намного глубже моих. В моем воображении я иду с тобой вдоль берега моря, вбирая в себя ночь, шум волн, ощущая прикосновение твоей руки, и чувство наполнения жизнью в сердце. В эти же дни я продолжаю отдыхать и толстеть. Продолжаю заниматься своей прической, чистить зубы, чтобы они были ослепительной белизны при следующей встрече с тобой. Ну, а ты, что делаешь? Отдыхаешь? Читаешь? Беседуешь? Пиши мне в кибуц Азореа.

Несмотря на жаркий летний день, я шлю тебе жаркие благословения и любовь.

Наоми

27.08.53

Неве Шаанан

Наоми, Наоми, Наоми.

Все мысли улетучились. Все слова запутались и сплелись, и ничего нет в мыслях в данный момент. Только одно имя витает на утреннем ветру вокруг меня и рассеивает всё, что вокруг. Дни после ночного бдения накатывают покоем, обещая новые светлые ночи и неся на своих крыльях лечащий воздух прохлады. И все окружающие выражают огорчение, что это последний день отдыха, и я вынужден их покинуть. Меня же это расставание вовсе не огорчает. Я ощущаю прилив энергии и жажду вернуться к работе. Завтра, в пятницу, вернусь домой. Дни, как я вижу, становятся жарче. Ничего. Я жду тебя на следующей неделе. Выбери себе вечер и целый субботний день за ним. Не приезжай на час. И посвяти весь день пятой главе, которую представила мне в твоей башне. Я поражаюсь силе твоего творческого воображения. Но полагаю, что Отто не может быть единственным представителем революционной Германии. Образ Отто, человека, революционно настроенного, хорош, но слишком слаб в смысле действия. Образ этот олицетворяет коммунистическую Германию тех дней. Но не может быть, чтобы он была единственным, и не было бы там немца, представляющего будущее Германию. Напряги свое творческое воображение, и ты найдешь этого антипода.

В ожидании тебя,

Израиль

06.09.53

Эйн Шемер

Наоми,

посылаю тебе письмо Шлионского как подарок к празднику Всё еще не понимаю, собирается ли он опубликовать главы твоего романа в ближайшем номере своего журнала, или готовит их для следующего номера. Был у редактора Охмани, он ничего не знает. Попросил его прочесть материал у Шлионского и напрямую связаться с тобой. Шлионскому же написал, чтобы он прислал тебе корректуру. Постараемся поработать над ней вместе. Научу тебя, как это делают. Теперь ты сможешь после праздников поехать к Шлионскому. Поговори с ним и спроси его мнение о твоих текстах.

Твой

Израиль

Держась за руки, они идут вдоль хребта, через цитрусовый сад и виноградники, и тени их бегут за ними вдогонку. Пересекают рощу эвкалиптов, и светящиеся окна домов кибуца остаются за их спинами. В эти светлые ночи они взбираются на склоны гор Гильбоа, или лежат под пальмами в долине, и душа ее словно бы несется верхом на белых клубах облаков. “Остерегайся слова, – бархатный голос его мягок и негромок, – слово может разрушить драгоценное переживание души, может быть сильнее яда, убить. Сохраним молчание. В молчании – сила. У каждого в душе таится сокровище, и он должен не только хранить его, но и пережить”. На верхушках деревьях щебечут, не замолкая, птицы, и каждый их звук полон скрытого смысла и значения, листья финиковых пальм шуршат, подобно крыльям, и гроздья фиников раскачиваются на ветру. Месяц в небесной выси притягивает их взгляды, облагораживает их мысли.

“Если прислушаешься к молчанию, – шепчет он, – услышишь вещи, которые заглушаются словами и бесконечными разговорами.

Ночью любое очертание изменяется, каждый шепот, каждое чувство скрывают в себе нечто таинственное”.

Все вокруг замерло. Держась за руки, они идут домой, и их чувства перетекают от одного к другому. Любовь их не нуждается в словах. Молчание становится частью ее творчества. Она старается писать афористично.

“Я приглашаю тебя в квартал, который особенно близок мне, в квартал “Меа Шеарим”

“Ты берешь меня в квартал “досов”? Они близки тебе?” – в ее голосе звучит ирония.

“Когда я репатриировался в Израиль, первой моей экскурсией было посещение квартала “Меа Шеарим”. Он напоминает мне дом в Польше. Тоска по детству тянет меня сюда”.

Они идут по узким улочкам, и ей становится грустно. А ее друг, напротив, оживлен:

“Мечтаю написать книгу о еврействе Польши”.

Они входят в книжную лавку, расположенную в подвале. Израиль забывается среди книжных полок, между обветшавшими священными фолиантами. Она стоит в сумеречном подвале, вдыхая запах старых книг. Он приносит книгу с пожелтевшими страницами.

“Старые книги”, – говорит она. Он качает головой: “Нет, это не запах старости, это запах моих детских лет”.

Он углубляется в свое прошлое. Она идет за ним в этот, чуждый ей, странный мир. Наоми поражена. Ведь ее любимый принадлежит к движению “Ашомер Ацаир”

“Добро пожаловать, реб Исруэль”.

Бородатые мужчины с пейсами и в черных кафтанах приветствуют его из всех углов. На главной улице останавливаются благообразные старики, чтобы пожелать ему добра и мира. Он кланяется им, называя каждого по имени. Он любит приходить сюда и разговаривать с учениками ешив, молодыми умными людьми. Любит сидеть в их компании, читать с ними изречения Мишны. Изучать Гемару, часть Талмуда. Его знания Гемары, острота толкований изречений, открывают ему здесь любые двери. Израиль говорит на отличном идише.

“Вос махст ди унтер дайне гоим?!” – “Что ты делаешь среди гоев?”

“По-вашему, я не кошерный еврей?” – смеется Израиль.

“Реб Исруэль, ты, в высшей степени, кошерный еврей”.

“Еврей всегда еврей. Добрым отношением можно обратить атеистов в кошерных евреев. В кибуце я помогаю им быть кошерными евреями”.

В ешиве, известной своей фанатичностью, Израиль отводит ее в угол коридора, где особенно затхлый воздух, извиняется перед учениками, что не может оставить женщину на улице. Он заходит в класс, а мимо нее проходят молодые знатоки Священного Писания и отводят от нее взгляд в сторону. Она не сдвигается с места. Она с напряженным вниманием прислушивается к дискуссии учеников и Израиля. “Реб Исруэль, ду бист идеалист” – “Реб Исруэль, ты – идеалист”. Они яростно доказывают, что еврею-атеисту запрещено даже ступать по Священной земле Обетованной, а их главное предназначение – хранить святость этой земли. Израиль отвечает, что люди кибуца смиряются с бедностью и голодом во имя того, чтобы превратить болота в плодородные земли, и отвергает их ярость по поводу того, что люди кибуца осмеливаются упоминать имя раввина Кука, который признает святость дел первопроходцев-атеистов.

“Я пришел учить с вами изречения Мишны”, – Израиль пытается прогнать злой дух отрицания, становясь одним из них – кошерным евреем. Примерно, через час он выходит к Наоми в коридор и говорит ей, что тот, кто рос в глубоко религиозном доме в Польше, может понять их резко отрицательное отношение к атеистам. Он уже давно огорчен тем, что религиозные евреи категорически не приемлют атеизм, и общество их теряет. И вместе с тем, с ними приятно заниматься. Они воспитаны. Начитаны.

“Израиль, скажи мне, почему после Катастрофы, они восстанавливают общины хасидов, возглавляемые праведниками-цадиками в Польше до войны, здесь, в Израиле?” Она удивлена до глубины души. Он отвечает ей, что в лагерях смерти хасиды говорили – Бог с нами, здесь, в Аушвице. А те, кто спасся из лагерей смерти, репатриировались в Израиль. Руководители хасидов, адморы – праведники, учителя, раввины – повелевали своей пастве мстить тиранам и палачам тщательным сохранением довоенного образа жизни в диаспоре.

В квартале ортодоксов, среди мелких торговцев, ювелиров и учеников ешив, они собирают информацию о евреях Польши. Он разыскивает семьи, знакомые ей по берлинской улице Гренадир Штрассе, заселенной евреями, которую она собирается изобразить в романе. Она не перестает удивляться Израилю, обнаруживая все новые стороны его личности. В “Меа Шеарим” он смеется также заливисто, как смеялся в детстве. Шутит и балагурит на идише, что не характерно для него. Этим смехом он привлек богобоязненных евреев, особенно он сдружился с продавщицей париков. Однажды он стоял перед витриной ее лавки и заразительно смеялся. Полная продавщица вышла к нему с обидой: “Ты что, гой? Не знаешь, для чего они предназначены?”

“Моя мать носила парик”, – успокоил он продавщицу и рассказал ей историю. Религиозные женщины напали на его мать за то, что она пришла в микву – бассейн для омовения – с маленьким сыном. Мать отвечала: “Он совсем малыш. Чего вы сердитесь? Ничего не случится, если он увидит голую женщину”. Израиль покраснел, когда он увидел, как телеса продавщицы трясутся от смеха.

Израиль водил Наоми в залы, где звучала современная музыка. Веселые мотивы чередовались с печальными. И она ощущала, что любовь приносит ей вместе с легкостью, тяжесть на душу. Любовь пробуждает в ней силы творчества, но оглушает душу. Звуки и голоса затягивают ее в какую-то воронку и не дают покоя. Воображение уносит ее далеко-далеко от реальности мелодией, овладевающей всеми ее чувствами. Израиль говорит с улыбкой:

“Великих писателей тянет за пределы человеческой жизни”.

Глава четвертая

Она блуждает в потемках. Одна из центральных линий ее романа связана с иудаизмом, а она еще плохо представляет, что такое – иудаизм. Осовремененный иудаизм, о котором ей твердили в сионистском движении, – пустая бессодержательная идея. Она просит Израиля, чтобы он приблизил ее к еврейскому миру, который всосал с молоком матери.

Израиль объяснил ей законы кашрута. С этого дня она перестала есть свинину и крольчатину. Но разве это поможет разгадать сущность иудаизма…

Часть окружающих ее сионистов отрицает Бога и борется с религиозными евреями.

Но Израиль убежден, что иудаизм не может быть нерелигиозным. Законы, в которые евреи верили тысячи лет, логичны. У марксистов нет никакого права отвергать их. Он говорит, что до сих пор не встречал хотя бы одного кибуцника, который бы мог вразумительно и убедительно объяснить, на чем основан его атеизм.

“Я верю в то, что существует высшая сила, направляющая мою жизнь с момента моего рождения. Я называю эту силу – Творец Мира, Да Святится имя Его, – исходя из силы традиции, в которой рос”, – говорит Израиль.

Он считает, что тот, кто не верит в Высшую силу, воистину “нищ духом”. Он отвергает дешевые шуточки по поводу “Сотворения мира”, событий, описываемых в Торе: корзины, в которой Моисей младенцем плыл по Нилу, истории Ноева ковчега, принятии на горе Синай Десяти заповедей. Вообще, нечего спрашивать, было это или не было. И если нет у него ответа на вопрос о том или ином событии, он принимает его таким, как оно описано в Книге. Существует нечто мистическое, сверхъестественное, нечто, чего человеческий разум не в силах уловить и понять. Он связывает разные области знания, доказывая, что нет абсолютного знания. Анализируя Библию, Мишну и Гемару, Талмуд и комментарии к книгам Священного Писания, Агаду, общую философию, он предъявляет свои доказательства правоты иудаизма. Она же все еще блуждает в потемках. Медленно-медленно открывается ей дверь в чуждый ей духовный мир.

Израилю моему привет и любовь.

Через пять дней увижусь с тобой. Очень по тебе соскучилась. Желание увидеть тебя не дает мне покоя. Кажется мне, случится чудо – откроется дверь, ты войдешь, и я почувствую твою руку.

И хорошо мне, что я пишу, и до такой степени набираюсь силы воображения, что ощущаю тебя рядом с собой, здесь, в моей комнате. Получил ли ты мои письма? Два письма я послала тебе в Гиват Хавиву. У меня все в порядке…

С любовью, твоя Наоми

Пятница. Полдень. Наоми входит в ворота кибуца Бейт Альфа. Минует поле, где растут овощи. Ветер овевает свежестью. По пути к дому Израиля, стоящему у самого подножья гор Гильбоа, она пересекает лужайки, минует высокие деревья, грядки цветов у белых домиков. Израиль обещал приготовить для нее божественный субботний обед. С тряпкой и метлой в руках он встречает ее на пороге своего небольшого жилища, усаживает на диван и подает воду. Смеется, шутит на идише, бросает тряпку в ведро с водой, отдувается.

“Отдохни, а я помою пол,” – говорит она.

“Хочешь лишить меня удовольствия – убрать мой дом к твоему приезду?”

Солнце склоняется к закату над вершинами гор Гильбоа. Израиль срезает цветы с грядки, ставит их в обычную стеклянную банку и водружает на стол. Торопится в душ, чтобы успеть побриться и помыться. Потом, пахнущий чистотой и свежестью, садится рядом с ней на диван, громко читает написанный им текст, ожидая ее мнения. За окнами сгущаются сумерки. Он подходит к раскрытому окну. Она – рядом. Долго всматриваются в бледное сияние месяца и мерцание звезд. Израиль глубоко вдыхает, словно бы пьет большими глотками чистый воздух. Затягивает занавески на окнах, чтобы не видели, что он зажигает субботние свечи, как это делала его мать в Польше. Мерцание серебряных подсвечников, купленных в “Меа Шеарим”, наполняет комнату святостью субботы. Ладони Израиля совершают круговые движения над колеблющимся пламенем свечей. Холод и жар разливаются по телу Наоми.

“После смерти матери – говорит он, – отец продолжал в канун субботы зажигать свечи. Говорил, что вдовцу можно”. Израиль берет в руки молитвенник – сидур, присаживается к столу, наблюдая пляску теней от пламени свечей на стене, и начинает читать с распевом, ставя ударение в словах по ашкеназийскому произношению, субботнюю молитву. В свете свечей вспыхивает голубизна его глаз. Стол накрыт белой скатертью, на ней – бутылка вина, горящие свечи. Еврейство Польши и еврейство Германии колышутся на их ладонях, как на весах, подвешенных к звездам, куда евреи этих двух стран испарились, и звезды эти кажутся их глазами, смотрящими с укором на неуютную, предавшую их землю.

“В нашем доме, в Варшаве я пережил с отцом то глубокое чувство, которое приносит молитва, – Голос Израиля тих и полон тоски по времени детства и взросления в еврейском квартале польской столицы. – Даже когда учился на учительском семинаре или преподавал в отдаленных от Варшавы местечках, я старался в конце недели возвращаться домой, не пропустить молитву с отцом. И эта борьба с религией в кибуцах противоречит моему духу”.

Молитва укоренена в его душе, как была укоренена в душе ее матери. Она зажигала свечи в субботу и читала Псалмы Давида, удаляясь от близких. Когда рождались сыновья, она боролась с сопротивлением отца, который был против их обрезания, считавшим этот обряд варварским и примитивным. Отец не сопровождал мать на обряд обрезания, как и не сопровождал ее в синагогу на обряд совершеннолетия – бар-мицву Гейнца и на чтение кантором субботнего комментария к Священному Писанию.

Отец Израиля был человеком оригинальным и при этом глубоко религиозным, был внешне красив, и окружение неприязненно воспринимало его непривычную для них одежду – круглую шляпу с широкими полями, черный шелковый капот, обшитый мехом по швам. Правда, он ходил в длинном черном пальто, и лишь длинными пейсами походил на верующего еврея. Он с трудом зарабатывал шитьем сумок, и в семье бывали длительные периоды настоящего голода. Но в канун субботы, в момент, когда мать зажигала свечи, святость нисходила на всех в семье, несмотря на голод. До заката солнца отец начинал готовиться к молитве, мылся в корыте на кухне, и, облачившись в праздничные одежды, светлел лицом. Летом он каждый день купался в Висле.

Израиль улыбается, вспоминая, как мачеха готовила его к субботе. Купала его в корыте, одевала в праздничную одежду. Ермолку он надевал сам. И так, сияя чистотой, отец и сын шествовали в синагогу по жалким улочкам еврейского квартала. Домик, где совершалась молитва, был весьма скромен, но атмосфера святости была разлита в воздухе. В субботу они не разлучались. Вместе шли на утреннюю молитву, обеденную и вечернюю, и одежда сына говорила о том, что, несомненно, он будет выдающимся знатоком Торы. В будние голодные дни они, порой, ели лишь сухую корку хлеба. В субботу же еда была традиционной – рыба или мясной суп. Если не было возможности купить мясо, в домике распространялся запах кугеля. Его мачеха пекла в печи и подавала на стол в фарфоровом блюде, полная гордостью и удовлетворением. Когда же в доме было хоть шаром покати, ели салат из яиц и лука. “Я ненавидел эту еду, ибо несла она не очень приятные последствия. С тех пор такая еда для меня является символом бедности”. Взгляд его останавливается на подсвечниках: “Смотри, Наоми, какой яркий свет излучают эти свечки, как они сияют в темноте”.

Ночь в канун субботы. С раннего детства незабываемы традиции еврейства Польши. Для отца поездки в субботу были не так важны. Главным для него было зажигание свечей, пост в Судный день, педантичное соблюдение еврейских праздников. Ханука, Пурим и Лаг Баомер – праздники исторические, в отличие от праздников веры, которые Израилю были особенно по душе. Есть в них нечто от самых корней, некая первичная основа. Израиль перечисляет эти праздники до праздника Дарования Торы, вдохновенно говорит о Десяти заповедях. Он получает наслаждение, читая часть Гемару, хотя там есть установления не в его духе.

Они выходят на прогулку. Идут по траве, и лучи луны и звезд рисуют тени на обширном дворе. Израиль негромко напевает песенку из популярного старого еврейского мюзикла, погребенного в Катастрофе.

Отец наш Небесный,

Тебе в душе моей малой тесно,

Благодарен Тебе и Торе я,

Что ты сделал меня евреем.

Главное – быть евреем,

Хорошо быть евреем.

Блаженство в душе моей

Оттого, что я – еврей.

Ночь опускается на кибуц. Ночной ветер легко колышет ветви деревьев, и они перешёптываются над их головами. Они сидят на скамье в темноте, и взгляды их устремлены на Дом культуры, сияющий огнями у подножья гор Гильбоа. На скамье, окруженной травами, обвевает их неугомонный ветерок. Ночные облака плывут в свете бледного месяца. Израиль весело рассказывает еврейские анекдоты. Она смеется от души.

Субботняя ночь светла. Израиль рассказывает анекдоты о неверующих евреях, которые пользовались успехом в среде верующих. Детьми они засиживались на скамье, и тайком читали дешевые книжицы про нелепых евреев, помирая со смеху. Вместе с другом они читали роман Авраама Мапу “Любовь к Сиону”, и на сочном идише – Шалом Алейхема “Мальчик Мотл” и “Тевье молочник”. И все же, запрет на это чтение в общине вселял в него страх. Ребенком он клялся себе, что не прикоснется к таким книгам, но тяга к литературе этот страх преодолевала. В доме, после чтения он вел себя замкнуто. Отец считал, что на настроение сына влияет болезнь сердца.

Израиль продолжает вспоминать детство. Бледное пламя свечей освещает кухню, ветерок колышет занавески. Тени колеблются на постели, сооруженной из двух стульев, на простынях и одеяле.

Откуда все же этот страх? Дрожь во всем теле вызывали рассказы из Священного Писания – удивительный царь Давид, перед которым подросток преклонялся, и герой Самсон. Однажды Израиль написал рассказ о воробышке, который трепетал в его руках, хотя он любовно его гладил. Мачеха сказала, что птица любит свободу, и посоветовала отпустить её. Он ответил ей: “Но ведь я люблю этого воробья”. “Если ты и вправду любишь его, – сказала она, – дай ему свободу”. Он в последний раз погладил птицу, поцеловал ее с грустью, раздирающей сердце, и выпустил на свободу. Так он понял, что не всякая любовь взаимна. Если ты по-настоящему любишь, дай свободу любить тебя.

Он писал этот рассказ и не обратил внимания на отца, который стоял в дверях кухни, подобно привидению.

“У меня сын – писатель”, – безапелляционно заявил отец, прочитав написанный корявыми дрожащими буквами рассказ. После этого он учил сына основным правилам письма. Первым делом надо дать рассказу название. Следует видеть перед собой героя своего рассказа. И если он избирает в герои царя Давида, следует тщательно придерживаться его образа, согласно Священному Писанию.

“Так-то, Наоми, неожиданно я начал писать и также неожиданно прекратил”, – говорит Израиль.

Страх противостояния религиозному воспитанию не проходил, несмотря на то, что отец приносил в дом светские книги. Сын читал Менделе Мохер-Сфроима и знал большие фрагменты наизусть. Эта литература раскрыла ему мир. Из года в год он все более выделялся самостоятельным мышлением, но его не покидало чувство греха. И лишь повзрослев и почувствовав разницу между грехом и просвещением, он понял, что освободился.

Тогда же он понял, что Бога дано понять только как идею, а не как человека из плоти и крови, который стремится помочь себе подобному, смертному существу. Только через идею можно добраться до истинной сущности понятий, разобраться в различии между положительным и отрицательным. Умение абстрагироваться весьма важно для человека. Израиль считает чудом величие еврейского народа. Находясь в рабстве у язычников египтян, евреи поняли важность абстрактного мышления. Именно оно помогло понять Бога как идею. Еврейский народ передал в наследство своим потомкам эту форму мышления. Остался ли ты евреем, или нет, способность абстрактного мышления переходит от поколения к поколению.

На скамье во дворе кибуца длятся, подобно ночным теням, рассказы из жизни польских евреев, и перед глазами возникают образы его умершей матери и членов их семьи.

Мать Израиля, красавица, сбежала из дома и вышла замуж за еврея-офицера из Берлина.

Отец Наоми говорил, что страна Израиля осталась в прошлом.

Отец Израиля тосковал по далекой стране предков. Он умер от тяжелой болезни за год до того, как нацисты пришли к власти. Вся его семья была хладнокровно истреблена в Варшавском гетто. Израиль по сей день переживает эту трагедию – национальную и личную. Добрые, любящие глаза отца как бы говорят с ним: “Израиль, с каждым днем жизни исчезает дополнительная душа человека. И каждый день он должен искать ее. Если он ее не нашел, то становится глубоко несчастным существом”. Израиль кладет ладонь в горячую ладонь отца, и лицо его сияет. “Я нашел мою дополнительную душу. Это моя мачеха”. Любовь отца и мачехи нашла отклик в душе мальчика и помогала преодолеть ужасную нужду. Израиля в этом мире поддерживает голос отца: “Израиль необычный ребенок. Его надо лелеять, как цветок, который должен расцвести”. Вторая жена отца, женщина бесплодная и некрасивая, любила Израиля и баловала его, как если бы он был ее сыном. Вечерами укладывала его в постель, ложась рядом, и он ощущал тепло ее тела.

“Исрулик”, – обращалась она с любовью к малышу, сажала к себе на колени и кормила чёрствым хлебом.

Мачеха тяжко вздыхала и плакала над ребенком, страдающим болезнью сердца. Она убаюкивала малыша рассказами о его прекрасном будущем, если он откусит еще кусочек.

Наоми не знала такой любви и чувствовала, как комок подкатывает к горлу. “Благодаря ее рассказам, я прожевывал и проглатывал этот хлеб с удовольствием. Лишь однажды, когда в доме осталась буквально единственная корка, она силой заставила меня ее съесть”. Позднее, когда он спал на двух стульях, а временами просто на холодном полу, мачеха беззвучно плакала над худым мальчиком. По ночам он зажигал свечу и читал. Мачеха время от времени проверяла, как он себя чувствует. Она была удивительной женщиной. Израиль многому научился у нее. Она содержала дом в чистоте и каждый вечер купала ребенка. А снаружи почти все время не просыхала грязь, и улица была полна миазмами, словно большое отхожее место. Мачеха заболела раком и умерла, когда пасынку было двенадцать лет.

Наоми слушает Израиля и размышляет о его развитии. В ужасной среде еврейского квартала рос человек, отрицающий это окружение. Учителя в ешиве предсказывали Лейбу Розенцвайгу, что сын его далеко пойдет: станет великим знатоком Торы. Но сын не оправдывал надежды отца. Умный болезненный мальчик старался во всем обогнать сверстников – не евреев. С ватагой еврейских ребят он вертелся на рынке, участвовал в уличных драках. Домой приходил побитый, весь в ссадинах, но гордый тем, что был причастен к победе над мальчишками из польских кварталов.

Отец не одобрял все это и пытался внушить сыну: “Неприлично такому умному мальчику, как ты, драться с ними. Нельзя их бить, лучше сбежать”. Голосом, в котором слышалась горечь и разочарование, отец добавлял: “Не понимаю тебя. Послал тебя в лучший хедер, чтобы ты развил свой ум. А ты возвращаешься с улицы, гордясь тем, что победил в драке. Для евреев это не важно. Чужак, гой, им и останется, а ты принадлежишь к избранному народу”.

Сын помалкивал. Повзрослев, он жалел, что не слушался отца.

“Однако на грязных улочках еврейского квартала я осознал невероятную силу духа, помогающую человеку побеждать в борьбе”.

Отец враждебно относился к сионизму и разговорам на еврейской улице о Биньямине Зееве Герцле. Он считал, что они дурно влияют на единственного сына. Опять в еврейском народе появился лже-мессия, и сын его Израиль в восторге от него. Он печально говорил сыну: “Израиль, сионизм – большой грех, возникший из тоски по стране Израиля”.

“Так почему нельзя ехать туда?”

“Потому что Мессия еще не пришел”.

Сын взбунтовался. Присоединился к сионистам. Стал учителем в еврейской школе и начал готовить варшавскую молодежь к репатриации.

Проникшись еврейством, национальной культурой, изучив иврит, он приехал в Израиль. Первый год он жил в Иерусалиме, затем обосновался в кибуце Бейт Альфа. В кибуце он стал преподавателем и относился к каждому ученику с большой теплотой. Школа для детей со всей округи находилась в кибуце Хефци Ба. Его уроки ботаники и зоологии прививали ученикам любовь к природе родной страны.

Наоми часто думает о детстве Израиля. Бедное, порой просто нищее детство он считает счастливым. Благодаря своему таланту он победил эту бедность. Он с отличием окончил школу “Гордон”, а затем гимназию “Хинух” и самостоятельно подготовился к преподаванию в государственной семинарии для еврейских учителей, которая была основана в Варшаве под руководством доктора Шмуэля Авраама Познанского. Она же, Наоми, девочка из богатой семьи, росла одинокой сиротой. Детство ее было нелегким. Причиной был ее неуживчивый характер и развал отчего дома в тридцатые годы. Все это нанесло непоправимый ущерб ее психике, и только выдающиеся способности спасли ее от духовной пропасти.

“Наоми, ты должна вызволить душу из тюрьмы, в которой она находится, – говорит Израиль, предполагая, что творится в ее головке, – Ты должна преодолеть свои эмоции и особенно неприязнь к своим детям”.

Ладонь мягко касается пылающего лица. Он силится своим разумом и волей прорвать стены, образовавшиеся в ее душе. Девятилетняя дочь – девочка тихая, нежная, искренняя. Это помогает матери заниматься с ней, расширять ее знания. К старшей же дочери она не может приблизиться. И мучительно приходят на память обиды, которые наносил ей, сам того не сознавая, отец. Израиль верит, что душевная теплота преодолеет прошлое, и Наоми сможет изменить отношение к дочерям.

Наоми говорит, что он не может ее понять. До конца своих дней она не забудет свой беззвучный вопль от беспомощности и унижение, которое она испытала от отца своих дочерей, кибуцников Мишмар Аэмек, и Генриетты Сольд.

Он не может понять, что она не знала материнской любви, что сердце ее холодно и безмолвно. Нарост был снят с ее головы, но не с души. Она никому не позволит нарушить свой душевный покой, даже дочерям.

Дорога из Издреельской долины в Саронскую длинная и опасная. Арабы из Газы мобилизованы египетской разведкой. С территории Иордании и Египта в Израиль просачиваются бандиты. Грабеж, насилие, массовые убийства случаются каждый день. В городах и поселениях Израиля поселяется страх. Особенно опасаются жители поселений на границах Египта и Иордании. Но Наоми не отказывается от уроков ивритской литературы даже после того, как террористы убили девушку из кибуца Эйн-Шемер, соседствующего с Гиват Хавивой на иорданской границе. Девушка шла в столовую и была убита арабом, пробравшимся из Иордании. Повышенная боевая готовность была объявлена по всей Саронской долине, но Наоми планы свои не меняет. В кибуце Азореа она продолжает работать с детьми, трудиться в коровнике, на кухне, и дежурить в санатории, чтобы накопить рабочие часы и не пропустить уроки литературы, которые ведет Израиль в Гиват Хавиве.

Он – лектор, солидно восседает на кафедре, в отдалении от учеников. Но с появлением Наоми на уроке, лицо его светлеет “Наоми, твои замечания оригинальны, я учусь у тебя”. Тон его становится мягким. Реплики Наоми противоречат тому, чему учат на семинаре, и, вообще, уровень ее знаний и эрудиция не идут ни в какое сравнение с низкой подготовкой остальных слушателей семинара. Они ведут вдвоем долгие беседы. Израиль – инициатор создания учебных центров Движения кибуцев. После своей лекции о социалистическом реализме и взаимоотношении писателя с обществом он интересуется ее мнением обо всём сказанном. Внутренне она сопротивляется многим его выводам, и, тем не менее, все символы и аллегории, все формулы и определения в его лекциях направляют ее творческое мышление. Израиль подчеркивает важность символизма в литературе, делает обзор его развития в девятнадцатом веке во Франции, цитирует поэтов Рембо и Бодлера, показывает, как символизм распространился по всей Европе и Америке. Поэтов, которые возвели башню из слоновой кости, отделившую их от реальности, ждала трагическая судьба. Их так и назвали – “проклятыми поэтами”.

“Символизм более пластично изображает события. Он позволяет нам взглянуть из реальности на высшие сферы”, – говорит Израиль. Наоми не находит себе покоя: переживания, идеи, теории усложняются, пытаясь выпутаться из запутанного клубка расширяющихся глав.

Она вспоминает, как раскрепощались нравы людей окружающего ее мира. Молодежные движения, культ обнаженного тела и свободная любовь, новые театры, экспрессионизм, футуризм, широкий спектр политических идеологий, вольные мысли, поток сознания – всё слилось в Германии двадцатых годов. Она опасается, что без символизма и аллегорий Израиль отвергнет ее произведение. Мигрень, боли с одной стороны головы изматывают ее.

К произведению, которое создается по законам символизма, необходимо добавить картины природы, пласты общественной и исторической жизни. Все должно выглядеть единым целым, сконцентрировано по законам суггестии, психологического воздействия. Этим приемом пользуются и политики, чтобы влиять на массы. Одна из форм суггестии – гипноз. По мнению Израиля, она должна воспользоваться аллегориями, чтобы влить жизнь в абстракции, ибо аллегория любит показывать отношение личного начала к своей исторической эпохе. В новое время аллегорией пользуются для описания действительности. От всех этих идей голова Наоми идет кругом. Израиль ее жалеет. Он уверен, что все эти средства искусства она должна принять на вооружение. Они естественно сольются в ее произведении, а для этого таланта ей не занимать.

Поэтесса Лея Гольдберг – высокая женщина, с тонкой талией. Большие карие глаза властвуют над чертами ее лица. На руке – браслет, на пальцах кольца с полудрагоценными камнями, ожерелье вокруг шеи. Лицо ее излучает мудрость, глубину мысли. Негромким голосом она словно бы нашептывает некую тайну. И это несколько сбивает с толку собеседника. Статус ее в среде израильской интеллигенции высок. Она поклонница Авраама Шлионского, который считает ее поэзию “ребяческой”. Он охлаждает столь горячее отношение Израиля, который пытается доказать ему, что она “одна из жемчужин ивритской литературы”. Шлионский стоит на своем и не согласен с восхвалениями Гольдберг в критических статьях и лекциях Розенцвейга.

Гольдберг – женщина образованная, интересная и особенная в своем роде. Эти качества нравятся Израилю, а он нравится ей. Они планировали создать семью после окончания войны за Независимость и совместного путешествия по Скандинавии. Но этого не случилось. Внутренний голос остерег Израиля: женитьба на Лее Гольдберг плохо закончится. Ее воображение ограничено.

“Фонтане любил пересекать Германию вдоль и поперек”, – при первой их встрече сказала Лея своим негромким голосом Наоми, даря ей книгу. Фонтане – первый писатель реалист, который творил в Германии. “Он соприкасался со всеми слоями общества и основательно изучил характерные черты различных классов: высшей и низшей аристократии, буржуазии, рабочих и крестьян”. Так она поучала юную, по ее мнению, писательницу, и рекомендовала ей: “Прочти его книгу, и ты сможешь понять строй души немца”.

Такое расположение к ней известной поэтессы пришлось Наоми по душе. Она знала, что известный баталист и гуманист, Теодор Фонтане, много путешествовал, был в плену во время войны Франции с Германией. На одном дыхании проглотила она роман “Эфи Брист”.

Мотив страха преобладает на протяжении всего романа. Бесконечные крики подруг в саду – “Эфи, Эфи, где ты?” пробуждали чувство неловкости у барона фон-Инштатена, который гулял с молодой девушкой по саду при первой их встрече. И это глубоко ранило ее душу. Эти насмешливые окрики будут сопровождать ее все годы замужества. Барон был старше ее на двадцать три года.

Трагическая повесть жизни Эфи Брист не давала покоя Наоми. “Стать министром означает, что карьера барона сложилась удачно. Станешь его женой, госпожой министершей. И кто знает, до каких высот ты дойдешь”, – внушала ей мать. И Эфи, дочь обедневшей аристократической семьи, веселая ребячливая девушка, обвенчалась с пожилым бароном – министром в правительстве кайзера Вильгельма Первого. Она вовсе не созрела для семейной жизни. Муж любил Эфи и баловал ее. Он покупает огромный дом у морского капитана, и Эфи слоняется по нему, пугаясь странных рыб и других необычных созданий. На втором этаже он повесил на окнах портьеры, и они раскачиваются и шуршат под ветром, навевая на Эфи страх. Она умоляет мужа поменять дом, но любящий муж и слышать не хочет. И это нежелание ложится тяжелой тенью на их отношения. Эфи это удивляет. Родилась у них дочь – Анни. Муж получает повышение: должность мэра большого города на берегу Северного моря. Почему же он упрямится и хочет жить только в этом доме. За неимением ответа, удивление ее повисает в воздухе.

Тем временем, в город прибывает майор фон Крампс, красавец мужчина, отвечающий за безопасность города. Между Эфи и майором устанавливаются дружеские отношения. По утрам они вдвоем катаются на лошадях, а после полудня уходят в долгие пешие прогулки. Фон Крампс объясняет Эфи, что барон властвует над ней с помощью страха и, таким образом, сохраняет ее только для себя. Только страх сдерживает ее от того, чтобы ему изменить. Эфи аккуратно связывает алой лентой и кладет любовные письма, получаемые ею от майора, в ящик столика, не видя в этом никакого греха.

Дружеская связь Эфи с майором прерывается. Барона повышают по службе, и они переезжают в роскошный дом в Берлине. Страх Эфи перед странными рыбами и шорохом портьер под ветром в ночной темноте проходит. Барон, уверенный в своем высоком положении, не сомневается в том, что и молодая его жена гордится этим. Но, к большому сожалению, рушится ее счастье. Как-то дочка поранилась и прислуга, отыскивая бинты, нашла связку писем, перевязанную алой лентой. Барон вскрыл связку и прочел посланные майором его жене любовные письма. Он попросил своего друга, тоже министра в правительстве кайзера, срочно к нему приехать, и поделился с ним своей тайной. Друг посоветовал барону не ворошить прошлое, не разрушать свою жизнь и жизнь семьи, ведь прошло уже семь лет со времени этих событий. Но барон отмел этот совет: “Если бы я не поделился с тобой этой тайной, я бы дело это оставил. Но так как ты стал свидетелем этих любовных писем, от этого я не могу отмахнуться. В какой-то миг ты можешь не сдержаться и кому-нибудь раскрыть мою тайну. Потому я должен убить майора фон Крампса.

Наоми вздыхает. Кто этот немец в изображении писателя Фонтане? Существо, у которого выше всего стоит его честь. Барон не углублялся в характер отношений жены Эфи и майора. Он просто был обязан убить Крампса. В глазах Эфи все аристократы – убийцы. Во имя чести это сословие повелевает убить того, кто унизил его честь.

Это характерная черта немца. Барон убил майора на дуэли, а Эфи послал письмо о разводе. И так как Эфи в глазах общественности стала изменницей, барон получил опеку над дочерью. Положение Эфи было ужасным. Родители, боясь, что все их друзья от них отвернутся, прерывают с ней любые связи. Эфи ютится в жалкой лачуге со старухой служанкой, которая прислуживала ей еще в роскошном доме. Верная служанка видит, как Эфи страдает от разрыва с дочкой Анни и по собственной инициативе пишет письмо жене министра, приятеля барона, прося ее уговорить мужа и повлиять на барона, чтобы тот разрешил дочери встречаться с матерью. Барон, боясь испортить свой имидж в обществе, разрешает Анни встречаться с матерью, предварительно напугав дочь. Он требует от нее не разговаривать с матерью, не целоваться с ней. Анни, охваченная страхом, подчиняется требованиям отца.

Наоми размышляет над тем, как предвидел гуманист Теодор Фонтане то, что должно случиться с германским обществом. С раннего детства в немецкого ребенка вбивают, что приказ есть приказ и выполнять его надо даже под угрозой смертельного страха. В школах Германии, даже в аристократической школе, в которой Наоми училась, дисциплину насаждали угрозами и страхом. В общем-то, такая система воспитания не проникала в дома евреев, ее отец не признавал воспитание страхом.

Кульминация в романе Фонтане наступает, когда Эфи горячо раскрывает объятия дочери. Но та стоит, замерев, на пороге жалкой лачуги матери. Она скованно молчит, словно проглотила язык. То, что она говорит, наконец, завершается одним и тем же монотонным повторением.

“Будешь ли ты посещать меня время от времени?”

“Конечно, если мне разрешат”.

“Мы сможем гулять в парке принца Альберта?”

“Конечно, если мне разрешат”.

“Может, сходим поесть мороженое, ванильное или ананасное. Это любимое твое мороженое?”

“Конечно, если мне разрешат”.

Так и не сумела Эфи разговорить дочь. Опротивело ей слышать эти “Конечно”. И сказала дочери: “Пора тебе уходить”. Но когда Анни покинула ее халупу, Эфи оторвала пуговицу со своего платья, бросилась открывать окно, ощущая страшное удушье, упала на пол.

Сказала самой себе: “О, Господи, отпусти мне мои грехи. Я была ребенком… нет, нет… Не ребенком, но достаточно взрослой, чтобы отвечать за свои поступки. Признаю свою вину. Но самое тяжкое, что мне пришлось в жизни перенести, это то, что произошло с ребенком. Это не Ты, Господи, наказываешь меня, а он, только он! Ведь я ничего предосудительного не сделала. Я верила, что он, барон Инштатен, настоящий аристократ. Я чувствовала себя несчастной рядом с ним. Теперь же, я понимаю, что жалок он, а не я. Потому столь жесток. Любой душевно жалкий человек жесток. Он научил дочку так себя вести. Как был прав майор Крампс, характеризуя барона Инштатена.

“Конечно, если мне разрешат”. Да, ты, вообще, не нуждаешься в том, чтобы тебе что-то разрешали. Не хочу никого из них видеть. Ненавижу их всех. И дочь мою, в том числе. И кто ее отец? Не более чем чванливый чиновник. Уважение и честь. В конце концов, он лишил жизни несчастного офицера, которого я не любила, и он забыт мной, ибо между нами ничего не было. Все это было глупостью, а затем – убийством. И я в этом виновата. Теперь он послал ко мне дочь, потому что не мог отказать жене министра. Но научил повторять, как попугай, – “Конечно, если мне разрешат”. То, что я сделала, вызывает во мне омерзение к самой себе, но еще более омерзительно их лицемерие и ханжество. Живите себе как можно дальше от меня. Я же буду продолжать жить, но это не будет длиться вечно”.

Наоми приходит с Израилем в небольшую квартиру по улице Арнон в Тель-Авиве. Запах тонких духов овевает их у двери. Лея Гольдберг стоит перед ними, и глаза ее светятся улыбкой. Израиль обнимает ее. Они целуются. Наоми сжимается в кресле. Израиль рассуждает о реализме во всемирной литературе. Лея Гольдберг не отрывает от него глаз и кивает в знак согласия. Израиль перескакивает с одной темы на другую. Хвалит ее перевод книги стихов Франческо Петрарки. Гольдберг вся внимание. Как поэтесса она хотела бы подняться до уровня Петрарки. Вдвоем с Израилем они долго обсуждают и осуждают католическую церковь, какой она представлена в стихах Петрарки.

Чем больше углубляется диалог литературного критика и поэтессы, тем сильнее Наоми чувствует себя недостойной быть в их обществе, удостоиться их дружбы и признания. Особенно остро она это ощущает, видя, как серо-стальные глаза Израиля обретают голубой оттенок, что у него бывает, когда на него нападает вдохновение или печаль. Они забрались в область высоких материй, и Наоми переводит взгляд с его широкого лица на сосредоточенные и грустные глаза его собеседницы, и затаенное, отгоняемое мыслями, чувство ревности к “Моне Лизе” щемит ее сердце. Израиль говорил ей, что с тех пор, как он посетил Лувр перед репатриацией в Израиль, это знаменитое полотно Леонардо да Винчи все время стоит перед его глазами, ибо существует некая воображаемая связь между сосредоточенно печальным лицом Моны Лизы, ставшей эталоном красоты, и лицом Леи Гольдберг.

Израиль, чувствуя неловкость, хвалит прозу Наоми. Лея согласна с тем, что молодую писательницу ждет большое будущее. Но нельзя ошибиться в покровительственных нотках ее голоса – поэтессы, знающей себе цену, с явным намеком на то, что в салоне сидит блестящий литературный критик, и она обладает высоким талантом лирического поэта. Стихи ее, по мнению большинства, наполнены красочными образами и символами, богаты рифмами и ритмами. Израиль справедливо говорит, что Лея Гольдберг – одна из больших поэтов молодого государства. И она читает ему каждое новое стихотворение, и ей очень дорого его мнение. Более того, она требует от издательства, чтобы редактором ее стихов был Израиль Розенцвайг, и только он.

Лея Гольдберг! Вопросы роятся в мозгу Наоми. Почему все же Израиль отказался создать семью с поэтессой, в такой степени близкой к его пониманию поэзии. Израиль отделался ответом, что отношения между мужчиной и женщиной – дело сложное и неоднозначное, но это не удовлетворило любопытство Наоми. Это остается для нее загадкой. Наоми сидит в их компании, и мысли её направлены на одинокую бездетную поэтессу. Она ведь говорила Израилю, что очень любит детей и ради своего ребенка отдала бы всё. Лучшие ее стихи посвящены детям. Особенно ее потрясают ручные работы детей кибуца. Дом ее украшают вышитые ими на белой и коричневой мешковине работы. На длинной ленте они вышили цветные картинки детей – смеющихся, плачущих, танцующих и поющих. Лея по-настоящему расчувствовалась, принимая этот подарок, и повесила ленту над своей кроватью.

Одетая в темное платье, погруженная в кресло, Лея внимательно слушает Наоми о главном движущем мотиве сюжета романа “Эфи Брист” – мотиве страха. Окрики подружек Эфи – “Эфи, где ты?” возбудили страх у пожилого барона, что кто-то отберет у него молодую жену. Лея Гольдберг качает головой в знак согласия и говорит, что мало кто из читателей обращает внимание на источник страха, витающий над немецкой литературой. И писатели, как и люди искусства в Германии выразили в своих произведениях эту власть страха над немецкой душой. И, кстати, говорит она, Теодор Фонтане, пионер германского реалистического романа, подвергся уничтожающей критике за отрицательное изображение германской аристократии.

“И книга Генриха Гейне “Путешествие по Гарцу” подвергает резкой критике немцев”, – говорит Израиль.

Наоми замолкает. Она думает о сказках братьев Гримм. Дети в Германии и за ее пределами воспитывались на жестоких историях из германского фольклора – о великанах, ведьмах, хищных и изворотливых зверях. Эти сказки отравляли их детство. Когда речь идет о страхе и, особенно, страхе смерти, вспоминается одно из печальных стихотворений Гёте “Баллада о лесном царе”. Отец с агонизирующим сыном скачет верхом к замку в ночной тьме. Ветер шумит среди деревьев, и страшат ночные тени. Ребенок умирает от страха. В детстве Наоми декламировала эти стихи наизусть, и глаза одноклассниц были полны слез.

“В детской литературе датчанина Андерсена властвуют умиротворенность и мягкость. В детской литературе английских и французских авторов лишь юмор и развлечения, – негромкий голос гостьи заполняет комнату, словно она читает мысли Наоми. – В противовес этому, страх и ужас укоренены в германской детской литературе и, как пример, в сказках братьев Гримм. Это не случайно. Страх за сотни лет пустил корни в германской душе. Он передается из поколения в поколение, он управляет жизнью немцев”. Израиль развивает ее мысль: у каждого народа есть свои глубокие корни. Страх – в характере немецкого народа. Иначе бы шуту Гитлеру не попали бы в плен миллионы немцев.

Наоми удивляется тому, как много общего у испанцев и немцев, ведь оба этих народа подвергли жестоким преследованиям евреев, изгнали их, способствовали их гибели. А народ равнодушно наблюдал со стороны эти преступления. Вестготов загнали огнем и мечом в христианство в период Римской империи. В пятом веке новой эры, после падения Рима, вестготы овладели Испанией. В шестом веке, когда христианство стало государственной религией Испании, евреи не могли открыто сохранять религию предков вплоть до захвата страны мусульманами в начале восьмого века. В двенадцатом веке Испания была вновь захвачена христианами с севера, и положение евреев ухудшилось.

Ни в Испании, ни в Германии, думает Наоми, не возникли движения в защиту евреев, быть может, потому что законы человеческой морали не проникли в эти народы, чтобы очистить их от скверны. Но на исходе девятнадцатого века и на пороге двадцатого евреи получили поддержку от массового движения христиан. К примеру, когда вспыхнула волна антисемитизма в царской России, социалисты – евреи и христиане – объединились. Во Франции интеллигенция выступила в защиту Дрейфуса. Когда во французском парламенте в те бурные дни, прозвучало требование – изгнать из страны евреев, многие восстали против этого. В Германии же не возникло такое движение в защиту преследуемых евреев. Во Вторую мировую войну миллионы граждан и солдат Германии слепо выполняли приказы. На Нюрнбергском процессе нацистские военные преступники и их сообщники пытались спасти свои шкуры известной отговоркой – “Приказ есть приказ”.

Стемнело. За обеденным столом предаются воспоминаниям. Израиль рассказывает о детстве в Польше. Лея вспоминает детство в родном Кёнигсберге, городе, сыгравшем важную роль в германской культуре и образовании. В юности она училась в университетах Ковно (Каунаса), Берлина и Бонна. Затем преподавала в ивритской гимназии, в небольшом городке. Мать Леи рассказала Израилю о трагедии, постигшей семью. Во время Первой мировой войны семья уехала в Саратов. Когда вернулись после войны в Литву, литовские солдаты надругались над отцом, и он тронулся умом. С Леей Израиль встретился в Тель-Авиве вскоре после того, как она репатриировалась в 1935. По словам Израиля, отношения между матерью и единственной дочерью удивительны, полны такта и взаимного уважения. Мать худощава и невысока. У нее красивые глаза, как и у дочери, которая выше ее на голову. Дочь не отличается красотой. Что-то в ее круглом лице с выдающимися щеками нарушает гармонию, но и подчеркивает ее необычность. Глаза же, черные, подобно вишням или, точнее, двум блестящим черным бриллиантам, притягивают взгляды окружающих. Мать – весьма образованная женщина, владеет языками – русским, французским, немецким и ивритом. До последнего ее дня дочь будет ей платить любовью за ее преданность.

Наоми покинула дом поэтессы в необычном для нее волнении. Слишком острые мысли, слишком чувствительные души, слишком обнажившиеся тайные струны… Израиль обещал в следующий раз встретиться у старшей сестры Наоми – Лотшин.

Лотшин жила в небольшой бедно обставленной квартирке в шумном квартале репатриантов в Пардес-Кац, смирившись со своим положением. Она не жаловалась на тесноту квартиры, в которой ютились две бездетные пары, прибывшие из Германии. В кухне сменялись по установленному ими графику Лотшин с мужем Кальманом и вторая семья. Соседи Лотшин с раннего утра до позднего вечера ссорились. Лотшин с мужем закрывались в своей комнате. “Нельзя жаловаться”, – говорит Наоми и младшему братику Бумбе старшая сестра негромким мягким голосом. Оба видят условия ее жизни, и это щемит их сердца. В слабо освещенной комнате в противоположных углах стоят две кровати, полученные от Еврейского агентства. Кальман, их шурин, влюблен в жену-красавицу, не встречая взаимности. Лотшин верна ему, ибо никогда не забудет, что он спас ее от газовых камер, подарил ей жизнь, добившись разрешения на въезд в Израиль. Помог ей остаться в живых на утлом, старом пароходе, пересекавшем Средиземное море, на котором в течение восьми дней качки она страдала морской болезнью. Наоми и Бумба сидят в бедной кухне, видят силу духа сестры и позволяют себе жаловаться на горькую судьбу. Лотшин вытягивает руки на столе, подает им постный суп, и глубокая морщина озабоченности пролегла между ее глазами.

Она смотрит на них тяжелым взглядом, как на всех, кто осмеливается критиковать их новое отечество.

“Нет ничего лучше, чем государство Израиль. И, кроме того, вы здоровы?”

“Да”.

“Значит, все в порядке”.

Лотшин переносит свою бедность с гордостью. Брат и сестра видят, как фанатично она привержена новой родине, как борется с трудностями. На небольшие личные сбережения, используя свои качества, которые никто от нее не отнимет: понимание, удивительную походку, красоту, аристократизм, – она открыла детский садик во дворе, прилегающем к ее съемной квартире. В период жесткой экономии, поразившей молодое государство, когда продукты отвешивали каждой семье по строгим нормам, она преуспела в своем предприятии. И это притом, что едва могла изъясняться на иврите. Родители детишек, живущие вокруг, такие же репатрианты, как она, радуются играм, танцам, песенкам, которым красивая воспитательница учит малышей.

Наоми была неприятно поражена, когда услышала спор сестры с матерью одного малыша. Лотшин сказала голосом, не терпящим возражения: “Если бы вы сообщили мне заранее, что меняете квартиру, и ребенок будет в садике только две недели, я бы взяла другого ребенка”. Лотшин потребовала заплатить ей за месяц. Наоми стало стыдно. Если бы это зависело от нее, она бы стерпела голод, но не препиралась бы из-за денег. Она стояла в стороне и удивлялась тому, как изменилась ее сестра в еврейском государстве.

Лотшин ходит по комнате и требует от них не забывать о своих корнях. О том, из какой семьи они происходят и каким высокообразованным был их отец. Ее тревожит то, как ведет себя Бумба после распада семьи. Этот избалованный ребенок шатался по ночам в трущобах Берлина, словно домашнее воспитание даже не коснулось его. В Израиле он присоединился к штурмовым отрядам Пальмаха, да еще к самому дерзкому отделению “Кфир” (Львенок).

Бумба шокирует сестер своим солдафонским поведением. Лотшин пытается напомнить брату о культуре, которую старался привить детям их отец. Не отрывая от брата мечтательный взгляд, она старается приобщить его к идеалам своей юности. Рассказывает о великанах духа – Гёте, Вильгельме фон Гумбольдте, о тех, чьи идеалы служили светочем людям, чьи имена блистали в романтическом столетии. С юности они впитывали законы эстетики и морали. Просвещенные евреи отделились от еврейских традиций и нашли в этих моральных основах замену вере.

Бумба любит и ценит старшую сестру, но его огорчает, что она живет в прошлом, в мире, который разрушен до основания. Он же – колюч, подобно кактусу, снаружи, и сладок внутри, как плод кактуса – “сабра”. Хотя Бумба не родился в Израиле, но считает себя таким же новым типом еврея, израильтянина, которого назвал “саброй” премьер-министр Давид Бен-Гурион. Из уважения к сестре, он не прерывает ее рассказы о высокой культуре отчего дома, но ясная и острая его память рисует иные картины. Ребенком Бумба скатывался по поручням винтовой лестницы в доме, и никто не делал ему выговор за это, и появлялся в рабочем кабинете отца без предварительного приглашения.

Каждый, кто видел этого рыжего мальчика, гладил его по кудрям и обнимал. Повариха Эмми, лезла и кожи вон, чтобы его побаловать сладостями. Бумба звал к себе в гости детей из рабочих семей и от широты души дарил им дорогие игрушки. Вопреки правилам дома, Бумба просил подать на лифте блюда в его комнату, для приглашенных им детей. Ребенком рыдал на груди обслуживающей всех домочадцев Фриды: “Я – сирота. Я могу себе позволить всё!” И весь дом сдавался его капризам. И даже отец не сердился за то, что мальчик осмеливался открыто выражать свои чувства, чтобы вызвать у окружающих жалость. Отец, который держал себя на дистанции от детей, сажал Бумбу на колени, гладил его рыжие кудри и даже целовал в лоб.

Дед тоже не сердился на внука, так открыто демонстрирующего свое сиротство. “Бедный ребенок – сирота. Нет у него матери”, – бормотал он и, вопреки домашним установкам, извлекал из кармана какой-нибудь подарочек. Отцу становилось неловко. Ведь только единственный раз в году, ко дню рождения каждого ребенка, он дарил им заготовленные заранее подарки. Отец не знал, что это правило нарушалось. Бумба к своему дню рождения прилагал к списку подарков книги, которые хотела получить Лотшин, а она прибавляла к списку подарков к ее дню рождения в ноябре игры и игрушки, которые просил маленький братишка.

У Бумбы совершенно иной характер. Воспоминания детства поднимают ему настроение, а ее вгоняют в тоску.

В день, когда ему исполнилось десять лет, Бумба испугался, сняв цветную обёртку с подарка. “Кто это, черт возьми!” – закричал он, вперив взгляд в портрет бородатого человека, который пронизывал его своим взглядом. “Это писатель и журналист Теодор Герцль”, – ответила сестра. “У нее, что, болты в голове расслабились”, – пробормотал он почти про себя, и плюнул себе под ноги. И отец не скрыл своего недовольства тем, что в такой праздничный день, она испортила настроение имениннику. “Зачем ты это сделала?” – спросил он. Так как она помалкивала, дед вытянулся во весь свой рост, расправил усы и сказал: “Нетактично давать человеку подарок, к которому нет у него никакого интереса. Следует подбирать соответствующий вкусу виновника торжества подарок”. От подарка к подарку движутся воспоминания, вплоть до особенно постыдного случая. Фрида не верила, что уважаемый хозяин неожиданно решил купить дочке трехколесный велосипед, чтобы она сопровождала его на прогулке по центральной улице города. Фрида кричала на нее: “Ты шантажистка, ты выклянчиваешь деньги у отца!” Она просто не поняла, что велосипед купили для укрепления ног ребенка.

Возвращение в отчий дом, тем более воображаемое, напрягает нервы.

Принцип есть принцип – воспитывал их отец, – заставляя Наоми в зимние холода, как нищенку, носить пальто с большими заплатами и сгорать от стыда. Его не беспокоило, что ягодицы ее были в ссадинах из-за того, что она сидела, замечтавшись, на железных ступенях входа в универмаг. Полы пальто застревали в щелях между ступенями и рвались. Отца не трогало, что ученицы в классе, девочки из аристократических семейств, смеялись над огромной уродливой заплатой на ее пальто. Особенно она страдала от снега и метелей. Открытые ее колени обжигал мороз.

Сочинение романа требует от нее всех душевных сил. А Бумба надрывается от хохота. В обширной библиотеке отца нашел он книгу о половом воспитании. Картинки возбудили его любопытство, и он с большим вниманием прочитывал объяснения к каждой иллюстрации. В течение одной ночи он стал “звездой” класса – специалистом по жизненным проблемам. На переменах вокруг него толпились одноклассники, и зрачки их глаз были расширены и недвижны от его рассказов о том, что такое любовь между мужчиной и женщиной, каким образом происходит оплодотворение, и какие существуют противозачаточные средства. Бумба, десяти лет отроду, открыл глаза всему классу и дома, забывшись, за обедом, между глотком бульона, жеванием моркови, картошки и котлеты, обучал домочадцев положительным и отрицательным сторонам презерватива. “Так я вычитал в книге”. Отец во главе стола захлебывался, долго кашлял, и вовсе не из-за темы, а из-за нарушения этикета за обеденным столом.

Учеба учебой, но в пылу объяснений рекомендованной техники сношений мужчины и женщины, Бумба забыл правила поведения за семейным обедом, хватал, не останавливаясь, с подноса, и глотал котлету за котлетой. Отец сдерживал гнев до того момента, когда маленький болтун закашлялся. И тогда отец, впервые в истории семьи, гаркнул, вытянул палец в сторону Бумбы и выгнал его из-за стола.

“Наоми, расскажи в своей книге о том, как я жег спички в своей комнате и загорелись ковер и портьеры, – Бумба в восторге от своей роли в романе сестры, – расскажи о том, как весь дом чуть не сгорел, когда я поджег игрушки на рождественской елке. Бумба изнемогает от смеха, вспоминая, как у него желудок перевернулся, подобно бетономешалке. Он обнаружил в шкафу с лекарствами пахучие таблетки и наглотался их. Целый день метался маленький шалун, воя во весь голос, между туалетом и ванной. Отец вышел из кабинета и удивился, почему ничего не делают, чтобы помочь ребенку.

Среда была днем прачек. Ранним утром младшие дети покидали постели, усаживались на деревянных ступеньках, ведущих из гостиной в кухню, и следили, открыв рты за прачками. Две сельчанки задерживали дыхание перед рукомойниками, как перед чудом. Их потрясала горячая вода, текущая из кранов. Такое чудо было лишь в домах богачей. С этого только начинался “цирк прачек”. Они поднимались на чердак – стирать грязные вещи и гладить чистые. Дети тянулись за ними. Навострив уши, они прислушивались к сочному немецкому языку, каким прачки делились между собой историями из среды, с которой дети не были знакомы, трагедиями в отношениях между мужчинами и женщинами, между взрослыми и детьми. Прачки болтали без умолку, и дети прислушивались к ним, затаив дыхание. Прачки выбалтывали тайны домов, в которых они стирали. Они сплетничали о том, что творится в бедных семьях. И тут, словно черная кошка пробежала между прачками, и вспыхивали настоящие войны в комнате для глажки. Сыпались взаимные угрозы и проклятия. Младшие дети вслушивались. Их охватывало волнение. Ругательства с чердака катились вниз по коридорам и комнатам вместе с топотом их тяжелых башмаков. “Как вы разговариваете в благородном доме?! – возмущалась Фрида их вульгарностью, – я вас уволю”.

От воспоминания к воспоминанию смех сотрясает кухню в Пардес Каце. Бумба рассказывает об ухажёрах Лотшин, которые выстраивались под ее окном, и пели ей легендарную песню на стихи поэта-еврея, принявшего христианство, Генриха Гейне, – “Лорелея”. Ведра воды, которые выплескивали кудрявые сестры-близнецы на головы ухажерам, не помогали. Под окном принцессы дома без конца звучала эта песня, ставшая народной.

Не знаю, что стало со мною —

Душа моя грустью полна.

Мне все не дает покою

Старинная сказка одна.

День меркнет. Свежеет в долине,

И Рейн дремотой объят.

Лишь на одной вершине

Еще пылает закат.

Там девушка, песнь распевая,

Сидит высоко над водой.

Одежда у ней золотая,

И гребень в руке – золотой.

И кос ее золото вьется,

И чешет их гребнем она,

И песня волшебная льется,

Так странно сильна и нежна.

И силой плененный могучей,

Гребец не глядит на волну,

Не смотрит на рифы под кручей,

Он смотрит туда, в вышину.

Я знаю, волна, свирепея,

Навеки сомкнется над ним,

И всё это Лорелея

Сделала пеньем своим

(перевод В. Левика)

“Немцы никогда не отказывались от “Лорелеи, – говорит Лотшин, – в 1939, когда я покинула Германию, они все еще пели “Лорелею”, но стерли имя автора – Гейне”.

В кухне воцаряется молчание. Нацисты, придя к власти, разрушили отчий дом. Все воспоминания, по сути, незаживающая, кровоточащая рана в сердце.

Израиль посетил Лотшин в Пардес Каце в изматывающий жарой день. “Вы абсолютно не похожи друг на друга”, – сказал он, пожимая ей руку. “Но очень близки душой”, – ответила Лотшин.

“Это чувствуется с первого взгляда”. Пронзительно голубые глаза Израиля проникли вглубь ее мечтательных глаз – ощутить линию жизни Эдит, чей образ в романе был списан с Лотшин. Он объяснил этой красавице, что ему важно узнать Наоми через атмосферу дома, в котором она росла. Из рассказа Лотшин постепенно вырисовывались корни мировоззрения выпускника Гейдельбергского университета господина Леви. На его просвещенное поколение повлияли рационализм, романтизм, эмпириокритицизм и реализм. Они диктовали культурную атмосферу дома.

“Тысячи книг стояли на полках”, – вспоминает Лотшин.

Книги по философии старых и новых времен, книги по истории, научные сочинения, поэзия Генриха Гейне, Иоганна Вольфганга Гёте, Райнера Мария Рильке и, конечно же, сочинения гигантов литературы восемнадцатого, девятнадцатого и двадцатого веков – Даниэля Дефо, Чарльза Диккенса, Густава Флобера, Федора Достоевского, Льва Толстого, Томаса Манна и многих других. “Общество любителей творчества Гёте собиралось один раз в месяц в огромной библиотеке покойного отца и обсуждало различные события и проблемы мировой культуры”.

“Но они не могли выразить то, что им особенно не давало покоя – смуту, тревогу, страх, проникших в их мир с начала двадцатого века”, – добавляет Наоми.

Израиль никак не может подобрать ключ к замкнутости Наоми.

Лотшин приглашает его на кухню. Она возится у плиты. Волнение румянит ей щеки. Она пытается вспомнить главные пункты речи отца на одной из встреч любителей Гёте в их библиотеке. Отец был привержен личности и эпохе гражданственности, и потому говорил, что Гёте, величайший из немецких творцов, с болью отказался в своих произведениях от индивидуального мира аристократов духа. В романе “Годы странствия Вильгельма Мейстера” слышится эхо борьбы между обществом и личностью. Грядет диктатура Хама. И отец добавлял: “Нет ничего более омерзительного, чем большинство, масса, ведомая приспособленцами, людьми слабыми и трусливыми, масса, которая не ведает, чего она хочет”. И завершил отец свое выступление следующими словами: “Следует перекинуть мост над глубокой бездной, которая отделяет мир Гёте от нашего мира”. И слова эти были обращены к современной молодежи, лишенной надежды и знания основ жизни.

С наступлением вечера Израиль расстался с сестрами и уехал в Тель-Авив. Наоми осталась ночевать у сестры, легла рядом с ней, и та прошептала в темноте: “Не потеряй его”.

Глава пятая

Наоми с детства претила претенциозная атмосфера их берлинского дома. Девочка остро переживала конфликт между дедом и Гейнцем. Она вспоминает картины тех лет.

В Германии растет политическое противостояние. Социал-демократически настроенные рабочие на металлургической фабрике вернулись к работе с удвоенной энергией, не обращая внимания на синяки и раны, полученные в уличных драках. Но после гибели одного из рабочих во время демонстрации нервы Гейнца сдали. Полиция не вмешалась, хотя убийство было делом рук нацистов.

Клубы сигаретного дыма висят в кабинете. Гейнц – заядлый курильщик.

“Успокой свои нервы!” – деда раздражает слабость внука.

“Не надо нервничать”, – Фрида поддерживает деда.

Начало сентября 1953 года. В подробном письме к Наоми Израиль подводит итог своим размышлениям о будущем романе.

Твой роман предстает сейчас, как роман семейный. Это – семья евреев, чья судьба диктуется событиями второй половины двадцатого века. Это семья, пустившая корни в Германии, разделила все иллюзии поколения эмансипации. Все традиции особой еврейской экономики, и особого строя еврейской жизни, все трудности врастания в германское буржуазное общество, которое тянуло за собой тяжелые последствия средневековья, можно было преодолеть реформой религии. Твой дед, который, конечно же, не был большим приверженцем иудейской веры, ходил со всей семьей в христианскую церковь, в воскресенье, чтобы присутствовать на обрядах. Он остался евреем, но посещение церкви в воскресенье стало гражданским долгом, как и его верность кайзеру. Семья твоя осталась еврейской – и это одно из самых великих чудес. Его следует объяснить.

Но вернемся к главному в твоем романе. Перед нами несколько поколений: дед и бабка, и ваша семья – господин Леви и мать (следует расширить круг этого поколения – и я тебе позже скажу, как я это себе представляю), сыновья и дочери – поколение продолжателей. Последние разделяются по кругам еврейской судьбы этого поколения: в стране Израиля, в Аргентине, и следует для цельности (естественно, романа) кого-нибудь послать в Соединенные Штаты Америки, а кого-нибудь (тебе это будет трудно, и, может, от этого откажемся) в Советский Союз. И тогда перед нами предстанет полная картина еврейской судьбы в двадцатом веке.

Несомненно, главная проблема – невозможность для евреев создать капиталистический режим, и следует совершить скачок – своим путем, через независимость – создать режим коммунистический (кибуц, революционное сионистское движение). Так возникает связь с будущим: Иоанна, Бумба – и их дети, уже выросшие в кибуце – история охватывает четыре поколения, в которых – война за Независимость, штурмовые отряды – Пальмах (Бумба, Саул) – пугающе обширный фон, который следует медленно и упорно одолеть. Для этого надо разбить текст на части, сосредоточившись вокруг каждого события. Причем разбить так, чтобы общая цельность не терялась, и в конце каждой части как бы возникало начало следующей. Так писал свои романы Бальзак. Полагаю, в начале своей работы он не предполагал, что его герои вновь появятся в его следующих романах, и из всего этого возникнет “Человеческая комедия”. Но ничего плохого нет в том, что будешь это знать заранее. Тебе надо быть готовой к тому, что будут минуты или дни, или даже месяцы, и эта работа разрастется до невероятной степени, приводя тебя к разочарованию, а то и отчаянию, когда всем хаосом она обрушится на тебя.

Тебе будет необходимы твердость души, терпение, упрямство, умение преодолеть страдание и, главное, упорство.

Ты сама отлично ощущаешь идею большого по охвату произведения. Ты сама мне говорила, что не желала бы начать роман с 1848 года. Разве не так? Даже с 1815. Выбери дату. Лучше – с 1848. Начало больших надежд. Это будет, в общем, 100 лет – слишком много для тебя. Это – дело всей жизни человека. Прочти несколько семейных романов. Например, “Семья Тибо” Роже Мартен дю Гара – роман хороший, с небольшой французской пикантностью и чрезмерными излияниями души в первых частях. Но, в общем-то, роман хороший. Или “Сага о Форсайтах” Голсуорси – добротный английский роман. Последние его части – настоящая классика. Следовало бы тебе снова прочесть “Войну и мир” или “Анну Каренину”. И в нашей ивритской литературе есть несколько попыток – роман “В пустоте” Кабака (абсолютно бездарен), “Братья Ашкенази” Зингера (прилежный труд с немногими искрами таланта).

Присмотрись, как они построены. Учись, но не попадай под их влияние. У тебя достаточно таланта и возможностей независимого и оригинального письма. Я бы даже сказал, что талант твой избыточен. Я в тебя верю.

Что же касается поколений в твоем романе – среди иудейских типажей должен быть типаж сионистский и даже немецкий, захваченный движением Герцля. Необходимо отметить начало сионистского брожения, пусть слабого, среди евреев Германии. Быть может, господин Леви в молодости тоже был под впечатлением процесса над Дрейфусом, или его брат-профессор, или кто-то в семье, среди близких. Прочти небольшую книжку Боденхаймера об этом, или Линтхейма, Кронмана, Рупина – все они из Восточной Германии.

Всё. На этот момент прекращаю свои советы. Прислушивайся к ним, но тщательно взвешивай, ибо не обязательно все принимать и выполнять.

Присматривался к тебе в тот вечер, когда ты была у меня. Ты выглядела усталой. Только головка твоя работала во всю силу. Ты сказала: “Поговорим позже”. Я слушал. Но более чем слушал, присматривался. Ты была бледна, под глазами синие тени. Только глаза были черны, глубоки и бодры. Только голова, как говорится, работала в полную силу. Старайся дать тексту глубокое русло, чтобы тек он извилисто или прямо, наметь ему берега, и он будет преодолевать все препятствия на своем пути.

Ты должна отдохнуть. Вот уже несколько месяцев ты трудишься, как в лихорадке. Но это слишком. Отдохни, ради Бога, – успокойся. Не копошись. Полагаю, что лишь при полном внутреннем успокоении ты сможешь продолжать писать. Тебе необходим покой. Более того, для тебя весьма важно одиночество на некоторое время. И поездки. Две недели на оздоровление – поездки и обычная суета. Остановись. Я готов отказаться от любой встречи, чтобы вернуть тебе внутренний покой и силу воли, ту свежесть, которую видел у тебя в Тель-Авиве.

Я пророю для тебя русла, и, если ты захочешь, пользуйся ими, как твоя душа пожелает. Но лихорадка творчества несет тебя, как слишком сильная буря. Ты не можешь вырваться из этого лихорадочного состояния. Отдыхай, отдыхай, пожалуйста, успокойся. Соберись мыслями. Этого можно достичь лишь при полном внутреннем успокоении. Такая масса событий и впечатлений. Ты еще не успела их осознать. Оглянись на путь, который ты прошла в течение последних двух месяцев. Это поможет тебе собраться мыслями, сконцентрироваться.

Прими эту духовную диету с улыбкой, со сдержанностью, как ты умеешь. А я, тем временем, выясню у Шлионского, что можно сделать для твоей работы. Выбора нет. В настоящее время надо трудиться с удвоенной энергией. Я имею в виду дневную работу в кибуце и ночную работу над романом. Именно для этого тебе надо набраться сил. И не вступай в пререкания с кибуцем. Экономь силы, сохраняй нервы, не сердись и не злись, взвали на себя этот груз. Придет время, ты сможешь его сбросить и взвалить на себя груз по собственному выбору.

Надо тебя на какое-то время оставить с самой собой. Запрись в квартире, как ты собиралась сделать. Врываться не буду, пока ты этого не пожелаешь.

И еще нечто, касающееся романа. Тебе надо будет возобновить связь с твоим нелюбимым братом в Хайфе. Он будет типом нарождающейся израильской буржуазии. До сих пор было характерным, что эта буржуазия слаба. Рабочее движение опередило ее, заняв все позиции, ибо страна могла быть построена лишь силой бескорыстных первооткрывателей. Теперь Бен-Гурион печется о буржуазии, передает ей позиции из рук рабочих. Почти не было у нас крупной буржуазии. Она возникает и укрепляется сейчас. Она уясняет себе свою роль, обогащается, обосновывается, выстраивает свою идеологическую базу. Ты должна дознаться у брата, в чем сила этой молодой буржуазии. Важно это сделать именно сейчас, в период решительной дифференциации в буржуазной среде на различные группы.

Я внимательно слушал твои рассуждения о содержании и форме и не был готов к ответу. Дело сложное и нелегкое. Ты абсолютно права, говоря о том, что Пикассо, к примеру, в середине своего пути, как художник, наткнулся на интеллектуальную преграду и не завершил хода своей мысли. Он застрял на этапе анализа и не завершил его новым синтезом Это верно при анализе путей логического размышления. Но с точки зрения диалектики, все усложняется. Не всегда верен логический или диалектический путь размышления, и законы логики всего не объясняют. Следует рассмотреть эту проблему со всех сторон. Литература – средоточие почти всех общественных наук. Писатель не чувствует, что, объясняя судьбу личности, семьи, класса или народа, даже в самом небольшом фрагменте о жизни, пользуется различными выводами психологии, философии, историографии, социологии, экономики. И так далее, без конца. Даже доводами естественных наук он пользуется, не сознавая этого.

Разные мнения из различных наук выстраивают образы литературы и других искусств.

Во времена Пикассо психологи и философы считали, что, по сути, мы не можем знать – видим ли мы некий внешний мир, существующий самостоятельно, вне нашего сознания Мы можем принимать лишь различные импульсы ощущений, идущие от окружающего нас мира. И это отражения нашего внутреннего мира, а не внешнего, ибо благодаря нашим снам, нашим галлюцинациям – дневным и ночным – часто трудно различить, что реально, а что – от воображения. А раз так, мы можем делать с ним все, что нам заблагорассудится – свободно соединять и комбинировать элементы этого воображения по законам наших снов или галлюцинаций, поскольку решающим является наш внутренний мир. Таким было господствующее мнение в конце девятнадцатого века. Ницше сказал, что главное – “быть”, а реальность всегда лжет. Этого же мнения придерживался Оскар Уайльд, который жил во времена Ницше. В начале двадцатого века эту мысль развивал в своих сочинениях Анри Бергсон. Я упоминаю лишь тех философов, которые силой своего искусства популяризировали эти идеи, не говоря уже о философах и психологах, доказывающих в своих многотомных сочинениях справедливость этого господствующего мнения. Потому художники тех лет видели возможность – рисовать голубых коней или человеческие глаза – в сердце, и так далее. Следует исследовать эту проблему, скрестив все мировоззрения того поколения, касающиеся искусства тех лет. Диалектический подход к этой проблеме, в первую очередь, должен быть всесторонним. Именно это я пытаюсь сделать.

Послал тебе копию текста Агнона, чтобы ввести тебя в мои исследования этого писателя. В этом его фрагменте ты найдешь выражение его поисков в начале творческого пути: эротику Каббалы, дискуссию о хасидизме, влияние Мартина Бубера, которое начало усиливаться, экспрессионизм, распространившийся в западной Европе. Я стараюсь понять, как все это повлияло на творчество Агнона в течение полувека. Он притягивает меня и отталкивает одновременно, и я ищу этому объяснение, связанное со всей литературой на иврите в прошлом, настоящем и будущем.

С новым еврейским годом!

Поздравь от моего имени твою старшую сестру Лотшин, которая обрела мою симпатию, главным образом, благодаря твоим рассказам о ней. Мне всю жизнь не хватало сестры.

На исходе субботы оранжевый закат вспыхнул между купами деревьев, и погас среди горных кряжей. С появлением звезд подул прохладный ветер и немного ослабил жару последних дней. И обычная тоска исхода субботы абсолютно испарилась по завершению этого длинного письма к тебе, накануне нового года, и в память незабываемых дней и ночей года уходящего.

Твой Израиль,

Бейт Альфа,

3–5 сентября 1953

Израиль прекратил все прежние интимные связи. Ушли в прошлое Шейнделе, секретарша Меира Яари, умная красавица Ципора, руководитель женской организации Вицо. Прошел уже год, как он отказался от брака с Леей Гольдберг.

Он, несмотря на все сложности их отношений, верен молодой черноглазой брюнетке. Женится он на ней или не женится, Наоми все равно останется свободной. Он оставит за ней право идти своим путем, если она встретит мужчину подходящего ей по возрасту и уму.

“Я хочу быть только с тобой. Я не могу даже представить себя с кем-нибудь другим”

Но Израиль не уступает.

“Я намного старше тебя и, к тому же, болен. Но я буду тебе помогать. Помогу избавиться от всего, что с тобой случилось в прошлом”.

Все ее чувства восстают против этих слов. Ради него она даже решается на то, чтобы открыть свое сердце старшей дочери, избавить ее от нервных срывов.

13.09.53

Гиват Хавива

Наоми, никак не мог связаться с тобой по телефону. Не смог приехать. Я полагаю, что ты должна сама поехать в Тель-Авив и встретиться с Шлионским. Выслушай, что он тебе скажет.

Надеюсь, ты получила мое последнее письмо, к которому было приложено письмо Шлионского. Если он еще не завершил корректуру сам, следует ее срочно завершить, чтобы эти главы смогли быть напечатаны в следующем выпуске его журнала. Что с названием романа? Ты все еще считаешь, что это должно быть “Саул и Иоанна”? Мне это кажется немного неудачным. Не выражает главного в книге.

Сразу же свяжись со мной в отношении корректуры. Считаю, что ты сама не сможешь ее сделать. Захочешь, я тебе помогу. До конца недели я буду в Гиват Хавиве. Свяжись со мной по телефону или приезжай, когда захочешь. В пятницу утром возвращаюсь домой, в Бейт Альфу.

В любом случае, сообщи мне, как ты себя чувствуешь, как прошли праздники, и, главное, как пишется!

Твой Израиль

30 сентября 1953

Дорогая Наоми,

Нашел в своих записях несколько дат:

Первого мая 1929 года – кровавое столкновение полиции с рабочими Берлина.

Пятнадцатого октября 1930 – открытие рейхстага – взрыв антисемитизма в Берлине.

Думаю, это должно быть отмечено в твоем романе. Узнай у твоих товарищей, помнят ли они эти события.

Радостных праздников!

Израиль

Ее Израиль – мужчина одинокий и вечно голодный. Наоми привозит ему еду из столовой кибуца Азореа.

Однажды они обедали в столовой его кибуца Бейт Альфа. Он категорически отказался есть гранат. В столовой возмущались: “Даже гостью он не угощает фруктами”. Это были дни всеобщей жесткой экономии в связи с массовой репатриацией.

“Израиль, почему ты не ешь? Это очень полезно для здоровья”.

“Не люблю гранаты”. – Израиль не хочет обидеть пятерых сотрапезников, сидящих за тем же столом. Он старается не показывать отвращения, которое вызывает в нем скрип косточек у них на зубах.

“Ты обязан это есть”, – одна из девушек режет плод на две половинки и кладет перед ним. Он вскакивает со стола и убегает из столовой.

Члены кибуца осуждают его поведение, считая его избалованным, чурающимся общей пищи. Ему неприятны остающиеся на столах после ужина в канун субботы скатерти с пятнами от пролитого вина и жира.

Все почитают Израиля, как выдающегося интеллектуала, но не все с ним согласны. Парень из группы молодежи, готовящейся стать членами кибуца, который подвез Наоми из Бейт Альфа до Азореа, сказал ей: “Я одно время занимался в кибуце Бейт Альфа. Есть там один человек, Израиль Розенцвайг. Я с ним беседовал довольно часто, но, по-моему, он просто не в своем уме. Все, что он говорил, попахивает безумством”. Всю дорогу она с трудом сдерживала гнев, но осадила молодого марксиста, понимая, какая атмосфера царит в этих группах.

Работа над романом высасывает из нее все силы. Страх останавливает ее перо.

После того как Израиль столько раз беспощадно заставлял ее править текст, он остался доволен. Наоми создала картину, которой читатель поверит. Но в описании “империи огня” – металлургической фабрики, – она элегантно переходит от реализма к лирике. Она посещает подобную фабрику в Хайфе. Литейщики уже привыкли к девушке, которую приводит член кибуца Азореа. Мастер объяснил ей весь процесс выплавки стали от начала до конца. Она уже привыкла к черному дыму, затрудняющему дыхание и грохоту, от которого глохнешь. Но во всей этой оглушающей атмосфере обретает плоть и кровь образ мастера Копана в пятой главе романа.

А где сейчас Люба, ее инструктор в организации еврейской молодежи Берлина, поддержавшая ее в трудные дни, научившая ее ездить на велосипеде, внимательная к ее мыслям, к ее сомнениям, не давшая ей пасть духом, когда все подразделение восставало против нее и ее странных идей?

Сюжет романа продвигается с помощью Любы и адвоката Филиппа Ласкера, лишившегося душевного покоя от ощущения надвигающейся катастрофы. Нервы его напряжены до предела в этот жаркий летний день. На постели в его квартире Белла погружена в глубокий сон, а он думает о красавице Эдит.

А господин Леви закончил играть на фортепьяно пьесу, столь любимую его покойной женой, и разговаривает с Лотшин, в романе – Эдит. Он хочет, чтобы она вышла замуж за Филиппа. Лотшин говорит, что уважает Филиппа, но у нее не лежит сердце к нему.

“Девочка моя, – говорит отец, – времена изменились. В стране кризис. Я уверен, что нацисты усилятся, и Гитлер придет к власти. Тебе нужен мужчина, который сможет тебя защитить. Сейчас не то время, когда человек может думать о любви”.

Лотшин изумлена: “Отец, ты дезертировал из армии, сидел в тюрьме, и все это во имя любимой женщины. И ты хочешь убедить меня выйти замуж за человека, которого очень ценю, но не люблю”.

Внезапно перо ее останавливается. Рука отказывается писать об объявленном правительством канцлера Брюнинга в 1930 году чрезвычайном положении. Декларация грянула голосом диктора из радиоприемника. В те дни радио было единственной связью с миром, и роскошь эту могли себе позволить лишь богачи. Но через столько лет она не может себе представить, как этот радиоприемник выглядел.

Однажды, гуляя по улицам Иерусалима, увидела невысокого аккуратного старика. Именно он, как ей показалось, сможет решить ее проблему. И действительно ей повезло. Его акцент и галантное поведение выдавали в нем берлинца. Он повел ее по ступеням в подвал, где располагались две небольшие комнатки его квартиры. В нос ударил спёртый и влажный воздух. Одним взглядом оценила она обстановку – пустой холодильник, расшатанную мебель, черного пуделя, который лежал у дверей на потертой циновке. Старик взял лист чистой бумаги, чертил и стирал и снова чертил. Она сидела рядом, на стуле, изредка бросая взгляд на фотографию элегантной женщины, глядящей на нее из рамки. Старик нарисовал приемник тех лет и даже внутренние его детали. Затем предложил ей чашку кофе.

“Я приехал в Израиль в 1935 году”, – ответил старик на ее вопрос и, видя ее заинтересованность, излил душу. В Германии он владел большим известным магазином ковров. С приходом Гитлера к власти, отослал своих двух сыновей учиться в Англию. С тех пор от них доходят редкие весточки. Он перевел взгляд на фото женщины и рассказал о трагедии, постигшей их семью. Жена его случайно оказалась на уличной демонстрации и была убита нацистами, ибо похожа была на еврейку. В середине тридцатых годов нацистский режим отобрал у него его роскошный дом и передал его американскому посольству в Берлине.

Он сказал тогда послу: “Если вы не возьмете, сюда вселится высокопоставленный нацист и тогда мои шансы получить дом обратно будут равны нулю”.

После продолжительной беседы о предвоенной Германии она рассталась со стариком и, выйдя из подвала, оказалась в темноте. Автобусы уже не шли. И она провела остаток ночи на скамейке в парке рядом с жильем старика. С рассветом уехала в Азореа.

Израилю моему привет.

Вчера послала тебе письмо в Бейт Альфа. Сегодня получила письмо от тебя. Оно меня очень обеспокоило. В течение трех дней я безуспешно звонила тебе в Гиват Хавиву. Что случилось? Откуда эта горечь и тоска? Буду ждать тебя в пятницу, ровно в шесть часов вечера, у телефона. Если ты пожелаешь, приеду к тебе в субботу вечером, и выясним, если есть что выяснить. Мне не дает покоя мысль, что ты пребываешь в плохом настроении. Успокойся, дорогой мой человек, и прими всю мою любовь.

Твоя Наоми.

Пятница. Голос его в телефоне полон горечи. Израиль не тот, каким был во время их последних встреч. Хватит ему как подростку играть в прятки каждый раз, когда он хочет с ней встретиться. Он тяжелый сердечник в пожилом возрасте. Ему невозможно продолжать отношения с любимой, постоянно страшась за ее доброе имя. Кибуц Азореа снял скромную виллу на горе Кармель для отдыха и товарищеских встреч, но Наоми не хочет уединиться с ним. По ее словам, когда она там работает над романом, женатые и холостые товарищи пытаются ухаживать за ней. Если они обнаружат ее любовь к мужчине, сплетен не оберешься. И ее ухажеры станут более решительными и наглыми.

Израиль обескуражен тем, что она травмирована их интимными отношениями. Наоми несчастна. Она все время ощущает, как его пальцы касаются ее души. Его любовь обжигает ее с неимоверной силой. И вдруг она почувствовала, что чувство стихло. Она вся дрожит. Молчание Израиля говорит о том, что душа его глубоко уязвлена. Томление превращается в депрессию, и он все более отдаляется от нее. Положение медленно, но неотвратимо становится катастрофичным.

Она так надеялась, что очищающий источник прорвется из ее израненной души. Да, она хочет познать новый мир, это ее долг перед собой и перед ним. Он для нее – дар от Бога. И она не даст никому победить ее великую любовь.

Дорогой мой Израиль.

Если бы у меня была возможность после нашего разговора по телефону приехать к тебе, я бы это сделала, не задумываясь. Я чувствовала горечь в твоем голосе и поняла по твоим ответам, что нет у тебя желания встретиться со мной в ближайшие дни.

Ты во всех отношениях прав. И я решила преодолеть все глупые преграды в своей душе, все эти осколки, оставшиеся в ней от прошлого. Нет им места в наших с тобой отношениях. Не подходит ни мне, ни тебе играть в эти прятки, скитаться по каким-то углам, чтобы видеться друг с другом. Если ты и вправду захочешь этого, мы можем открыто жить вместе в моем или твоем доме. Я пишу тебе это на полном серьезе, взвесив и решив. Я хочу тебя видеть. Я хочу тебе многое объяснить. Приезжай ко мне. Я не могу из-за младшей дочери надолго оставить дом. Уверяю тебя, что той атмосферы, которая царила в прошлом, больше не будет. На все твои вопросы и сомнения я дам тебе ответ, прямой и без утайки. Я должна за тобой ухаживать, когда ты себя плохо чувствуешь. Приезжай отдохнуть на несколько дней после твоих заседаний в рабочем комитете. Никаких утомительных занятий. Отложу в сторону работу над романом. Буду лишь рассказывать анекдоты. Только приезжай! Не сердись за то, что противопоставляю твоему чувству горечи все, что для меня является счастьем. Что поделаешь? Я все время ощущаю прикосновение твоих пальцев к моему телу. Я люблю тебя.

Мы должны сделать все, чтобы любовь эта не угасла в тени всяческих препятствий, лишенных логики. Приезжай! И если ты не приедешь, я буду бежать за тобой на край света.

Ответь. Думай обо мне хорошо. Пойми, нет ни малейшего повода для горечи. Я уверяю тебя в этом.

С любовью, Наоми

Осенняя ночь. Её охватывает паника. Она врывается в свою квартиру с твердым намерением заглушить ненавистные ей голоса в собственной душе. Она преодолеет печаль. В эту осеннюю субботнюю ночь сами стены говорят с ней о ее одиночестве.

“Духовность и чувственность – вещь единая” – сказал ей Израиль, и ладонь его руки легко коснулась ее ладони. И тогда тайная сила вывела ее из равновесия чувством, которого она не ведала ни как девушка, ни как молодая женщина, и потрясла ее до самого основания.

Она схватила ручку и написала:

Хочу сказать тебе многое, о чем невозможно вымолвить, когда мы вместе, ибо в те мгновения нет в них нужды. Я не знала, что можно дойти до таких глубин счастья и близости человека к человеку. И я себя чувствую слепцом, у которого внезапно открылось зрение, и свет, который ослепил, все еще не передает целиком ощущения счастья, и отсюда – вся горечь, причиняемая мной тебе. Но все будет хорошо, Израиль. Оба мы только в начале пути. И я хотела бы обнять тебя всей пробудившейся страстью моего сердца…

Суббота. Наоми и Израиль вместе, в комнате, которая отведена ему на время семинара в Гиват Хавиве. Он читает ей “Приключения Тиля Уленшпигеля” Шарля де Костера, подчеркивая неточности в переводе на иврит Авраама Шлионского.

За окнами во дворе разворачивается скандал. Сторожевая собака, которую привез с собой один из слушателей семинара, чтобы она защищала его от арабов-террористов, просачивающихся из соседней долины Вади Ара в Саронскую долину, взбесилась. Разорвала огромные мешки с ватой, и трава покрылась белоснежным одеялом.

Израиль не обращает внимания на весь этот шум. Он занят превращением Наоми в выдающуюся писательницу. Он читает ей вслух, тут же анализируя прочитанное под аккомпанемент ветра, вздымающего в воздух клочья ваты, предназначенной для учениц из окружающих кибуцев.

На исходе субботы кибуц Гиват Хавива пуст. Не видно ни единой души. Они вдвоем в его комнате. Свет полнолуния врывается в широко раскрытое окно. “Луна обнимает нас” – говорит Израиль, обнимая Наоми. Глаза ее горят как свечи. Жар и холод обдают их с ног до головы, и весь мир тонет вокруг них. И они до боли сжимают друг друга так, как будто в следующий миг должны расстаться навсегда, как двое потерпевших кораблекрушение и знающих, что стоит им разжать объятия, и они погибнут. Лунный свет, дерево за окном, пьянящий воздух ночи держат их на плаву. Любовь пронизывает ее звучанием, которого она раньше никогда не слышала.

Луна разбрасывает вокруг них тени. Лихорадочный жар его тела обжигает ее. Стены и книжные полки раскачиваются их страстью, в которой боль и нежность.

Восходит солнце. Она не хочет ни есть, ни пить. Повисла на его шее, не может освободиться от чувства, которое только что пережила. Впервые в жизни дрожали грудь, руки, живот. И собственный ее крик все еще звучал в ушах. Она получила урок: в любви теряешь себя. Любовь – сильнейшее чувство, сливающее наслаждение с болью. Израиль превратил ее в женщину, достойную любви. Это новый день и новая надежда. На его уверенные руки можно положиться. С этого дня звуки нежности будут укачивать ее душу. И она отдастся им без всякого страха. У ее Израиля страсть безмерна. Она забудет грубость и насилие. Израиль показал ей жизнь и страсть с самой прекрасной стороны.

Она анализирует новые чувства и переживания. Почему она раньше не знала эту сторону жизни? Неужели сиротство, строгий отец, взросление в доме, где дети далеки от жизни и взаимной любви родителей – все эти круговращения, по сути, вылепившие ее душу, отдалили эту сторону жизни от ее мира. Неужели эта скрытая часть человеческой жизни и вовсе не коснулась ее из-за владеющих ее душой представлений о реальности? Реальности, в которой разум ищет связь с меняющимся каждый раз настроением. И потому романтические отношения между мужчиной и женщиной тоже оцениваются с позиции разума.

Опьяненная любовью, она не находит покоя. Душа ее, подавившая в себе все страсти, наполняется новой жизнью. Она свободна и готова прорваться в незнакомый доселе мир. Лицо ее расцветает от прикосновения его руки. Она чувствует это каждой жилочкой. Израиль видит, насколько она изменилась. Никогда она такой не была.

“Никогда не встречался с такой женщиной, – необычайная мягкость проступает на его лице. Он по-настоящему удивлен. – Это ведь встреча двух родственных душ, которые искали друг друга долгое время”.

Они тянутся друг к другу, и он вспоминает слова своей мачехи. “Если любишь, дай свободу любить тебя”, – говорила она ему, когда птичка трепетала в его руках. С болью и любовью выпустил он птичку из клетки и из рук.

“Мы можем принести друг другу необычайное счастье, только не требуй от меня женитьбы, я ни на минуту не забываю, что я сердечник. Не хочу, чтобы ты связывала наши судьбы. Нам достаточно того, что есть,” – голос его спокоен и мягок. Нет у нее никого, кроме него. Он – единственный, с кем она хочет делить свою жизнь, такую запутанную и лишенную человечности. Израиль понимает опасности, подстерегающие сочинителя, пребывающего в вечной борьбе с самим собой, живущего в одно и то же время в воображении и в реальности.

Гиват Хавива

8.10.53

Привет моей маленькой монахине, проживающей в башне!

Ты щедро одарила меня на исходе субботы. Открылась мне по-новому всей своей чистотой и талантом и счастьем, которое таится в тебе.

Я верю в тебя всей верой, какая существует в мире. Ты очень медленно, но верно высвобождаешься из скорлупы, как созревающий плод.

Если позволишь, я буду сопровождать это созревание. И если неверная рука нанесла ущерб твоим корням, я исцелю тебя. И если чье-то недоброе сердце искривило твой неокрепший ствол, я его выпрямлю, прости меня за высокопарность. И если невнимательный глаз не заметил роста твоей души и твоего таланта, я это сделаю, чтобы плод созрел полным и цельным. Расти, Наоми, выпрямляйся в высокое дерево, прекрасное и цветущее, ибо в тебе есть всё. Только ты – запертый сад, запечатанный источник.

Неделя началась хорошо по твоему благословению. На следующей неделе кибуц Гиват Хавива планирует “оккупацию пустыни”. Но я буду продолжать писать тебе.

Твой Израиль

На ее столе растет груда его писем. Она их читает и преклоняется перед его способностью преодолевать сложности, возникающие в его жизни, и удивительному умению устранять преграды между людьми.

14.10.53

Гиват Хавива

Наоми,

я очень волнуюсь за тебя. Только я знаю, что в тебе скрыта еще одна, дополнительная душа. Что с тобой? Какие-то в тебе невнятные, не дающие покоя, ощущения.

Я был рад видеть тебя улыбающейся, погруженной в писание романа.

Постараюсь добыть тебе соответствующие книги, чтобы облегчить тебе понимание культуры и философии наших дней, хотя ты считаешь, что я чересчур категоричен по отношению к некоторым “пророкам” современности.

Извини меня, что я перекармливаю тебя до тошноты моими премудростями.

Твой Израиль

15.10.53

Наоми,

Вчера послал тебе бестолковое письмо. Теперь, когда все во мне утряслось и прояснилось, хочу тебе сказать, что новый вариант текста намного лучше. Твой спор о Веймарской республике опять вернулся. О ней и коммунисты, и нацисты выражаются: только не эта проклятая Веймарская республика. Ты должна, все же, объяснить, откуда к ней такая неприязнь.

В отношении поездки в Тель-Авив из-за корректуры для журнала Шлионского, не думаю, что тебе стоит себя утруждать. Ты ведь еще не совсем оправилась от простуды.

Они там сами управятся.

Всех благ и, главное, здоровья,

Твой Израиль

20.10.53

Какой потрясающий праздник ты мне подарила вчера и позавчера! Откуда у тебя такой талант превращать наши встречи в праздник?!

Сегодня утром, чтобы не потерять праздничного настроения, отправил тебе пакет с книгами. Обрати внимание на книгу Штернберга об экономических и общественных причинах, приведших нацистов к власти. Книга вышла в 1934, год прихода Гитлера, написана по личным впечатлениям автора. Там есть несколько книг по философии. Яков Клячкин пишет о неокантианце, еврее Германе Коэне. Также книга с общим историческим обзором немецкой философии XIX и ХХ веков, включая экзистенциализм, книга статей о феноменологии Эдмунда Гуссерля, продолжателя Эммануила Канта, но с сохранением веры в разум. Гуссерль отвергает психологизм, верит в логику и, тем самым, в расстилает путь Рене Декарту. Гуссерль ко всему еще еврей. Послал я тебе книги Георга Лукача. Одна из них – “Экзистенциализм” – была раскритикована коммунистами за то, что он определил это философское течение, как знамя французской интеллигенции, выступающей против нацизма. Есть там также книга Сартра об экзистенциализме как продолжении развития гуманизма, Послал я тебе то, что ты просила: статью о Кафке. Все это, рассчитанное на чтение в течение длительного времени, получишь в конце недели. Все это тебе важно для написания пятой главы романа.

Умоляю тебя об одном: не прекращай работу над романом. Пиши понемногу, но каждый день. Не переутомляйся. И будь счастлива.

Твой

Израиль

Он говорит: “Есть книги, не имеющие особого духовного значения, но их следует прочесть”.

Почти каждый день водитель из кибуца Гиват Хавива привозит ей в Азореа книги. Израиль не экзаменует ее после прочтения той или иной книги, но интересуется лишь ее отношением к идеям и мыслям в них, справедливо или несправедливо пользующихся мировой популярностью. Это его способ развить в ней критический подход.

Израилю моему привет.

Очень по тебе соскучилась. Вернулась из Тель-Авива обновленной и весьма собой довольной. Косметичка Ирма постаралась на славу. Вышла от нее “красоткой”: волосы завиты и блестящи, ногти отполированы и покрашены, исчезли усики с верхней губы. Всё радует глаз. И так как все это мимолетно, очень хочу с тобой увидеться как можно быстрей, чтобы успеть покрасоваться перед тобой. Увидимся завтра. Завтра! Была у редактора Охмани. Услышала от него критические замечания, но и похвалу. Все тебе расскажу при встрече. Взяла у него главы и завтра начну обработку седьмой главы. В библиотеке издательства “Сифриат апоалим” взяла роскошное издание стихов Шлионского. В лучших его стихах тон мягок и много печали. Некоторые стихи хотелось прочесть вместе с тобой. Дорогой мой, хорошо быть с тобою рядом. Несу в своей душе много счастья и много радости, много нежности. И все это с лихвой перекрывает и залечивает раны, из которых столько времени текла кровь. Придет день, и я исцелюсь совсем. Я чувствую, как от встречи к встрече с тобой растет мое счастье и выпрямляется моя личность. Я ведь знаю, что и твоя жизнь была нелегкой: нанесла она тебе немало ран. Хотела бы я, чтобы и мои руки, как твои, были целительны, чтобы моя любовь развеяла всю твою горечь, все печали и страхи. Верь этой любви, дорогой мой, верь! Я жду с нетерпением встречи с тобой. Приеду в субботу и в дни праздника. У меня будет четыре свободных дня. Мечтаю быть рядом с тобой безраздельно все эти дни. За здоровье мое не беспокойся. Лотшин считает, что я выгляжу хорошо. Вообще-то я девушка здоровая, и нечего обо мне так беспокоиться. Заканчиваю письмо. Уже поздно. Еще одна наша ночь, а я далеко от тебя.

Целую и обнимаю тебя с большой любовью,

Наоми

Дорогой мой Израиль.

Сегодня я вернулась домой. В ночь с пятницы на субботу, ночь праздника. Обложной и безостановочный ливень. Буря сотрясает стекла окон. Деревья вокруг моего жилища шумят. И это вовсе не отрывок из моего романа, это – реальность. От холода стучу зубами. Сижу против печи.

Мими украсила всю комнату цветами. На столе, в банке с водой, два анемона, с длинными стеблями, какими ты любишь украшать свой письменный стол. И что делает человек с собой, когда тоска по любимому трясет его, как буря снаружи? Стучит зубами? Понимаешь ли ты, что это означает. Буквы скачут, душа жаждет успокоения. Это как в некоторых опусах Бетховена: среди бури звуков неожиданно возникает мягкая и нежная мелодия, оттесняя и одолевая тяжкую поступь звуков, и постепенно заполняет все пространство. И, когда человек пребывает в одиночестве, переносить эту мелодию тяжелее, чем резкие порывы ветра и даже громыхание небесных хлябей. Обрывки мыслей и сновидений, не стреноженные дневным разумом, распускают хвосты. И чтобы успокоиться, я сосредотачиваюсь на анемонах. И чувствую твои горячие руки в своих руках, и вся горечь и угнетенность – суета сует, или все же и они как-то тоже принадлежат этим мгновениям жизни. И я сижу с тобою рядом. И каждая мягкая мелодия, каждый легкий звук, и все прекрасное, что было сказано, всплывает и влечет к себе, все подобно сокровенному кладу. Я люблю тебя, дорогой мой, и с каждым днем все сильнее.

Обнимаю тебя. Напиши мне завтра. Ожидание изводит меня. Я дышать не могу без тебя, и это вовсе не литературное преувеличение. И тебе, как редактору, не позволю вычеркнуть это признание, ибо действительно не могу дышать от желания тебя увидеть.

Твоя Наоми

Работа над романом высасывает из нее кровь. Она говорит сама себе: “брось всё. Живи, как обычный человек”. Но с самого детства она не может не писать. Невозможно сбежать от судьбы. Израиль говорит ей, что психиатрические больницы полны людьми, которые пытались бежать от собственной судьбы и трагически закончили свою жизнь.

Девочка моя.

Без конца перечитывал твое письмо, и так необходимо было мне твое присутствие рядом. Не знаю, куда деться от тоски по тебе, сотрясающей меня между отчаянием и надеждой, между скорбью и радостью, каждый раз охватывающей меня. Иногда мне хочется утопиться в море, закопать себя в землю, развеять себя по ветру, лишь бы не видеть двух черных глаз, несущих свет и тьму мира.

Не везет мне в последнее время. И то, что я сейчас излил перед тобой, следует прекратить, а то, Бог знает, куда меня еще занесет моя черная меланхолия, о которой говорит экономка Фрида в твоем романе, что она обладает свойством разливаться и внушать черные мысли. Как видишь, я начинаю говорить цитатами из твоего романа. В тот вечер, когда я звонил тебе по телефону, прочел все главы, кроме последней. Закрыл папку после того, как отсмеялся над окончанием шестой главы. И это после того, что я уже читал ее и перечитывал. Ты можешь вполне уморить своим юмором. Нет у тебя никакой причины сомневаться в том, что талант тебя оставил. Он еще более окреп. Верь моим словам и оценкам.

Замечу, что речь господина Леви слишком длинна. Вообще еще не пришло время глубокой редактуры. Тебе предстоит много всего. Только сейчас ты вступаешь в область тяжкой, сложной и, я бы сказал, опасной работы. До сих пор ты связывала узлы, усложняла связи, знакомила героев друг с другом. Теперь тебе надо узлы развязать, собрать героев вместе и затем дать каждому идти своим путем, а всем вместе – дорогой эпохи, связать всех и с автором, и с реальностью, властвующей над людьми и над историей. Только теперь начинается эта самая главная работа. Это будет очень трудно. Если до сих пор временами тебе кажется, что силы тебя оставляют и ты взвалила на себя непосильную ношу, наберись мужества, маленькая моя Наоми, укрепи уверенность в своем сердце, и тогда можно будет увидеть, что есть главное, а что стоит выбросить вообще из ткани сотканного тобой полотна.

Я верю в тебя, девочка. Ты создана для этого дела, в которое ввязалась. Если бы я мог так верить в самого себя.

Суббота после полудня. Неожиданно пошел сильный дождь. Исчезла тяжкая жара последних дней, когда я задыхался от недостатка воздуха. Природа наша капризна.

Вчера я ощутил приближение лета. Дух мой, очевидно, так же капризен, как природа. Я вновь вернулся к самому себе. Не знаю, виновата ли в этом погода, или, может быть, Чарли Чаплин. Он-то никогда не разочаровывает, вечный любовник, человек, верный друзьям, вечно несчастный? Ладно, оставим это, девочка.

Знаешь, не хватало у меня силы прочесть последнюю главу твоего романа. Соткала ты такое полотно, что в ней сплетены нити настоящего и прошлого, воображение и реальность, боль и радость, люди, близкие и далекие, мертвые и живые. И в той главе есть вещи, слишком близкие и сокровенные для меня. И я был не в силах их прочесть. Вместо этого хотелось взять тебя за руки, вобрать тебя в себя. Я так привык, что в выходные дни, возвращаясь домой, нахожу там тебя. В эти дни дом пуст, хотя и тщательно убран мной к твоему приезду. И знаешь, я завидую тебе в том, что ты можешь освободить героев своих воспоминаний и дать им возможность жить в ином живом мире. Во мне же живут воспоминания – огромное общество привидений, встающее ночью из могил и шатающееся в мире. Иногда это общество привидений рассаживается вокруг меня и судит меня точно так, как в “Процессе” Кафки, и я не могу вырваться из этой тюрьмы. Повязан я с ними, сам – и ткач, и ткань. Ты должна меня понять и простить за то, что я не прочел последнюю главу.

Ты, вероятно, ощутила эту трудность с моей стороны при нашей последней встрече. Мне была необходима поддержка и, хотя бы намек на нее, чтобы освободиться от этой неотстающей горечи.

Да, я был одновременно и ткачом и тканью, жаждущим помочь и нуждающимся в помощи.

Не будем младенцами, не будем заниматься мелочами в то время как год этот был таким ясным, таким прозрачным, таким прекрасным, после которого я вижу тебя красивой, цветущей, творящей – абсолютно другой по сравнению с тем, какой ты была год назад. И я радуюсь тому, как ты выросла на моих глазах, изменилась под моей рукой. Как чудесно видеть твой растущий и крепнущий дух, как ты становишься мудрее с каждым днем. Но трудности остаются. Несу я тебя, как дорогой сосуд из фарфора. И нельзя с таким сосудом бежать к источнику, когда страдаешь от жажды, ибо рискуешь его разбить. Но иногда я просто умираю от жажды.

И тогда я блуждаю между моей жизнью и жизнью других, как в дремучем лесу, хватаюсь за кусты, ломаю ветки, весь в царапинах, до крови, разрываю одежды, нервы мои на пределе.

Хватит, Наоми, хватит. Не знаю, что со мной сегодня случилось. Чаплин не дает мне покоя. Всегда он примешивается ко всему. Обрати внимание на то, как мало он снял фильмов в течение тридцати лет. Я помню не более пяти-шести, и все – на одну тему.

Хотел бы я научиться у тебя радости жизни. Ты – удачная помесь твоего деда и отца-профессора. Дед, жизнерадостный человек, был бизнесменом, философия его не интересовала, и в будущее мира он смотрел уверенно. Не трудно ему было быть легкомысленным весельчаком. У него были деньги, и они решали всё. Тебе немного труднее, и при всем при этом, радость жизни рвется из тебя и притягивает меня, ибо во мне нет этой радости жизни. Жадность к жизни, – дело другое. Она во мне не знает насыщения. Сегодня я, вместе с тобой слушал Бетховена. Закрыл глаза, и показалось мне, что ты рядом.

Письмо осталось незавершенным. При одном из посещений Израиля, она нашла листки этого письма. Дорогие ей слова нашли пристанище среди остальных его писем.

В столовой кибуца Бейт Альфа несмолкаемый шум голосов. Чувствуется напряжение. Впервые сталинисты из Всеизраильского кибуцного движения разделились на два лагеря в связи с арестом представителя Объединенной рабочей партии, члена кибуца Мизра, Мордехая Орена. Он являлся членом Движения “Ашомер Ацаир”, а также входил в редколлегию газеты “Аль Амишмар” (На страже). Он поехал в Европу для встречи с коммунистами по поручению израильского движения борцов за мир. Целью было убедить их, что сионисты являются пламенными поклонниками Советского Союза и с нетерпением ждут дня, когда советская армия освободит Израиль от колониализма. После участия в Конгрессе профсоюзов в Берлине он направился в Прагу, чтобы помочь освобождению узников Сиона. Его арестовали прямо в поезде по обвинению в сионизме. Следователи силой вынудили у него признание в том, что движение за мир в Израиле является, по сути, агентом империализма, а он сам воспитывался в атмосфере капиталистического государства. Орена пытали в подвалах КГБ и осудили на пятнадцать лет тюремного заключения.

Это и привело к расколу израильских коммунистов. Часть из них слепо верит СССР. Яков Амит, лидер группы литовского еврейства заявил: “Если революционный мир говорит, что Орен шпион, значит это неспроста. Невозможно это отвергнуть, не зная деталей дела”. Меир Яари не может понять насколько во все это замешана коммунистическая партия Израиля под руководством Моше Снэ.

5.11.53

Гиват Хавива

История с Ореном сильно меня удивила и разочаровала. Почему они это сделали? Надеюсь, что его помилуют. Но кто в этом был заинтересован? Компартия Израиля? Снэ? Попытка доказать, что не зря уничтожили Сланского? Кто знает.

Вообще из всех политических катавасий более всего меня интересует эволюция Бен-Гуриона. Настало время поговорить о неожиданном “душевном кризисе” этого человека. Произошел в нем перелом и падение духа после “душевного напряжения в течение семнадцати лет?” Провал его системы, приближение которого он ощущал? Все мои прогнозы превращаются в прах.

Днем и ночью я больше всего думаю о ситуации в литературе.

Получил журнал “Орлогин”(Часослов), и, конечно же, прочел главы из твоего романа уже который раз. Пытался представить себе, как принимает читатель в первый раз твою прозу. Вообще, вышло неплохо. Записал себе малые и большие исправления, которые надо внести в текст. Уже не впервые думал о том, почему сюжеты так малы и бескрылы у наших писателей. Помнишь, я говорил об этом на писательской конференции в Эйн Шемере: “У наших молодых писателей сюжеты слишком коротки”. Почему? Герои спорят по поводу прошедших событий и процессов, но только не о том, что вершится в настоящем, перед нашими глазами. Не видим, как репатриант первой или второй волны превращается в подрядчика или занимается куплей-продажей, как боец ЭЦЕЛь становится маклером и спекулянтом, а чиновник, верный Рабочей партии Израиля МАПАЙ, ворует и берет взятки. Мы не видим, каким образом общественные процессы и личные чувства отражаются в их душах – чувства любви к женщине, к семье, отношения к большим и малым делам. Это – невосстановимое упущение в писательском творчестве. Всё это – результат политики режима Бен-Гуриона, банкротство которого обнаружится весьма скоро во всех областях – внутренних и внешних, духовных и экономических. Дело писателей – обнаруживать корни надвигающихся событий, а не только полагаться на мелкую суету мимолетной жизни и уличные разговоры, которые тут же забываются после их произнесения. Сила писателя в умении отразить жизнь по-крупному, а не заниматься лишь поверхностным фотографированием жизни.

Ты, несомненно, получила журнал, испытала несравнимое ни с чем чувство – увидеть свое слово напечатанным в настоящем публичном издании. Так что эта неделя для тебя весьма удачна.

На следующей неделе я начинаю новый цикл лекций. После этого, примерно через две недели приеду в Тель-Авив. Хотел бы услышать твое мнение о фильме Чаплина. Надеюсь, что ты здорова и полна сил для продолжения работы над романом.

Всех благ, твой Израиль.

Дело Орена не сходит с повестки дня. Сталинист Меир Яари на этот раз реагирует с непривычной для него резкостью. В 1952 он очень болезненно воспринял казнь еврейских и писателей в Москве. Но при этом сказал: как мы можем судить такого великого человека, как Сталин? Мы не знаем, что за этим стоит.

Яари требует полностью очистить Орена и все сионистское движение от ложного обвинения в шпионаже и терроре в Чехии и остальных странах социализма. Он считает сообщниками гонителей Орена израильскую компартию и лично Моше Снэ. Они должны добиться освобождения Орена.

Израиль буквально тонет в этих политических событиях, как и Наоми – в работе над романом. Душевное напряжение выматывает из нее все силы. Она похудела и побледнела, нервно грызет карандаш. А душу ее грызут указания Израиля: ты должна очистить и прояснить стиль, избавиться от остатков западноевропейской культуры. Отбрасывай все ненужное, сосредоточься на главном. Язык должен соответствовать характерам героев, действующих в описываемой ситуации. Не отбрасывай всё это, как делает Шлионский, который мне друг, но истина, как говорил Сократ дороже. Я не принимаю его слишком частое злоупотребление возвышенным языком Священного Писания.

“Израиль, – Шлионский спорит с ним, – даже падшая женщина должна изъясняться чистым языком, а не сленгом”. Как редактор, он оснащает язык героев арамейскими словами, которыми часто пользуются религиозные евреи. Но он их вводит в язык христиан и жителей рабочих районов. Авраам Шлионский и Израиль Розенцвайг – редакторы языка и литературы издательства “Сифриат Апоалим”. Именно они отвечают за качество и отбор литературы. И они выполняют свою работу как высокое предназначение.

Наоми часто и беспричинно плачет. Работая над книгой, она возвращается к родному дому, и тоска давит.

Израиль не понимает причину ее нервных срывов.

Он считает, что это связано с работой над лекцией о творчестве Рильке. Рильке – самый любимый поэт Наоми. Она погружается в его печальные, женственные стихи и сама погружается в печаль.

Чтобы отвлечь подругу, Израиль читает ей стихи польско-еврейского поэта Юлиана Тувима.

Наоми внимательно слушает стихи, знакомится с жизнью Тувима. Но ни поэт, ни его биография не трогают ее. Даже знаменитое высказывание: “Я еврей не по крови, текущей в жилах, а по крови, текущей из жил”, не производит на нее глубокого впечатления.

Чёрненькая моя!

Что тебя мучает? Все дела с работой в Кибуце и желанием уволиться будут упорядочены. Все зависит только от тебя. Я, конечно, могу удивляться искусству выражения у Рильке чувств сиротства, боли потери, одиночества, но он в жизни своей не знал радости жизни, кроме, может, радости творчества. Я верю в красоту, любовь, увлеченность природой. И это, несмотря на то, что я познал одиночество больше, чем ты, и разочарований больше, чем ты, и пережил ужасы больше, чем ты. Я любил Рильке, но всегда меня отталкивала от него болезненность, невероятная тяга к одиночеству, ужасам и страданиям души. Вот, и наш известный критик Курцвайль любит поигрывать “демонизмом”. Тебе же я советую закончить такие игры. Знаю, что это трудно. Преодолей это!

Наоми, как было бы чудно провести с тобой субботу или все праздники, всё вместе с тобой, всегда с тобой, чувствовать прикосновение твоих лечащих рук, слышать твой звонкий смех, знать, что все мечты мои осуществились. Но ты сейчас далеко от меня и вся во власти страхов. Я все понимаю и потому говорю тебе: потерпи еще две недели, пока я завершу курс преподавания. Мы встретимся на несколько дней. И мы отгоним все страхи. Я тебе верю всей душой. Поверь и ты мне. Я не могу работать, когда знаю, что тебя терзают сомнения. Написал тебе это письмо, и мне стало легче. Прошедшая неделя была очень трудной. Когда ты приехала ко мне в Гиват Хавиву, у меня была сильнейшая головная боль, и потому не знаю, не сказал ли я тебе что-то, что могло тебя расстроить.

У меня много работы: закончить статью об Агноне, материалы о новейшей еврейской истории для занятий со студентами.

Я очень по тебе скучаю, моя девочка. Береги здоровье.

Хочу тебя видеть.

Твой в любви и тоске, Израиль

Суббота наполнена музыкой. Бетховен звучит по радио, заполняя звуками пространство, сливается с природой, горой за окном. И с вершины ее несется эхо любви: “Ты прекрасна, как этот простор”. Земля качается под ее ногами, и на вершине горы, и в долине.

Кибуц на склоне горы Гильбоа окружен пальмовыми рощами. Щебетание птиц, кваканье лягушек, шорох ветвей, шелест цветов под мягкими порывами ветра навевают покой.

Израилю моему привет и любовь.

Два твоих письма пришли в один день. Это была пятница. Не люблю ее, и особенно тяжко мне в этот день оставаться в одиночестве. Вот и лежала я в постели и перечитывала твои письма. Сегодня суббота. По радио передают Бетховена. Какую симфонию именно, не знаю. Я вижу перед собой комнату, маленький столик, кресло, в котором сидит некто – любимый. Любимый! Симфония прекрасна. Жаль, что не знаю ее названия. Быть может, и ты в этот момент слушаешь ее, и знаешь, к чему я клоню. Она начинается сильными аккордами, мощными раскатами, и внезапно – великая печаль, опускаются беспомощно руки. Звуки слабеют, словно их что-то душит, и они едва слышны издалека. Звук милосердный, мягкий, скользящий, снова начинает набирать силу. Но печаль в нем не исчезает. В этом сила Бетховена. Великий мастер! Жизнь сама говорит тебе в этих звуках. Отчаяние и печаль, прилив и отлив и, поверх всего, всегда – надежда. Ты удивительно верно определил в письмах меня и моменты, когда я впадаю в кризис. И это, несмотря на то, что столько хорошего произошло со мной в последний год. Ведь это была революция во всех областях моей жизни. И я знаю, что, пока ты рядом, ничего плохого со мной не может случиться. Так плохо, как мне было, уже никогда не повторится. И все же, изматывает эта ежедневная напряженная борьба с романом, с изображаемыми героями и предметами, все время обнаруживает мою беспомощность, высасывает из меня всеми мои душевные и физические силы. Душа получает увечья. Не было бы тебя рядом, я бы это не выдержала. Ты охраняешь меня от падения каждый раз и не даешь потерпеть крах в середине пути. Но именно эта моя беспомощность и приводит меня в отчаяние. Но хватит мне жаловаться и рыдать в жилетку. В конце недели возьму отпуск.

Надеюсь, что и ты найдешь какой-нибудь санаторий, и мы встретимся обновленными телом и душой. Как ты себя чувствуешь? Дни стали более прохладными. Напиши мне, где ты сейчас. Я очень по тебе скучаю, и представляю себе во всех деталях нашу будущую встречу.

С великой любовью,

твоя Наоми

“Без тебя нет мне жизни”, – сказала она ему.

“В моей жизни произошел переворот. Я оставил все мои прежние привязанности. Отныне я верен одной единственной женщине”.

“Поженимся”, – сказала она.

“Ты молодая женщина, красивая и талантливая. Ты должна выбрать мужа молодого, а не больного и старого как я. Хотя мы действительно подходим друг к другу, словно я надел свою шляпу на твою голову,” – отверг он ее предложение. Лицо ее опечалилось. Он же продолжил: “Я хочу, чтобы ты была рядом со мной как свободная птица, которая может в любой момент полететь своей дорогой”. Она обиделась. Он оскорбляет святость любви самим предположением, что она может найти кого-либо вместо него. Она демонстративно перестает читать его письма.

18.11.53

Гиват Хавива

Девочка моя.

Неделями жду от тебя писем, а их нет. Вечера холодные, ветер бесчинствует, дождь барабанит по крыше и сотрясает мой утлый домик. И отчаянное одиночество нападает вместе с тьмой ночи, охватившей горы Гильбоа. Неожиданно молния ударила в столб электропередачи, свет в доме погас, и только керосиновая лампа освещает страницу письма, которое я пишу тебе. Не хочется мне в этот вечер бытьпечальным. Хочется праздновать вместе с тобой твой день рождения. Это произойдет через два дня, и мне бы так хотелось тайком раскрыть твою дверь и наполнить все твои вазы цветами. Кстати, свет с трудом просачивается у тебя сквозь тяжелые синие портьеры. Ты дремлешь, и дыхание твое едва слышно, черные твои волосы разметаны по подушке. Откроешь внезапно глаза, а вокруг столько цветов – это мое благословение к твоему дню рождения. Да будут все дни твоей жизни полны страданиями души и радостью их преодоления на крутых склонах, легкостью дыхания на вершинах, трудностью творчества в муках созревания и завершения произведения. И пусть сердце твое всегда будет полно любви. Себе же я пожелаю одного: быть всегда рядом с тобой во всех твоих творческих исканиях, и получать от тебя письма хотя бы раз в две недели, ибо и мне что-то причитается в твой день рождения. Все это я беззвучно скажу тебе, когда ты будешь спать праведным сном. И ты проснешься и откроешь очередной год своей жизни улыбкой, умоешь лицо и раздвинешь портьеры навстречу солнцу. И сосновая роща вокруг твоей башни овеет тебя острым запахом хвойной свежести после дождя, и тогда… Что будет тогда? Что будет, Наоми, помоги мне, ибо поэтическая сила в этот миг оставила меня, я сбит с толку и нуждаюсь в помощи твоего воображения, Не знаю, как продолжать мое письмо к тебе. Единственный выход из ситуации – встретиться на следующей неделе, например, в Тель-Авиве. На следующей неделе я завершаю курс лекций и обретаю свободу, как птица. Видишь, Наоми, как трудно быть писателем, и как нелегко такому человеку, как я, соревноваться с писателями. Но письма я еще могу писать и не совсем лишен таланта в этом деле. Или ты думаешь, что мне вполне достаточно того, что ты внезапно падаешь на меня с неба на два часа или пять минут разговариваешь со мной по телефону? Ты просто дикая девочка, безалаберная и жестокая. Запрещено говорить такие вещи в поздравительном письме ко дню рождения, но слова сорвались с языка, и если я продолжу письмо, кто знает, до чего еще договорюсь? Лучше тут письмо завершить, долго жать твою маленькую ручку, пожелать тебе покойной ночи, а себе – скорой встречи с тобой.

Твой

Израиль.

Дорогой мой,

Получила твое письмо ко дню моего рождения. Получил ли ты мое письмо? Как я праздновала сегодня мой день рождения?

Уйма событий. Пришло требование от Всеизраильского движения кибуцев – освободить меня для работы над книгой на три месяца. Сегодня же секретариат кибуца обсудил это требование и утвердил мой отпуск.

Получив твое письмо, я оставила все домашние дела, забыла про суп на плите и про короткий пятничный день. По крыше барабанит дождь и шумит ветер в ветвях деревьев, а я шлю тебе всю мою любовь. Я счастлива, и тепло твоего письма согрело мое сердце. И хорошо мне в этом году, как не было во всей моей прошедшей жизни. И не из-за того, что главы романа опубликовали в журнале “Часослов”. Вовсе нет. А благодаря открывшемуся мне миру, в котором скрыто столько эмоций, невыразимых звуков душевных струн.

Завтра намереваюсь приехать к тебе. Дочери хотят отпраздновать мой день рождения. Предлагаю нечто иное. Во вторник приеду в Гиват Хавиву. И если тебе хочется поехать в Тель-Авив, поедем вдвоем в среду. Сообщи мне, когда тебе удобней поехать. А до тех пор мои наилучшие пожелания и много любви.

Твоя Наоми

Она перечитывает опять и опять строчки неожиданно вырвавшегося из его замкнутой души чувства любви к ней. Даже фразы, добавленные мелким почерком в начале письма, показывают его волнение.

…и здесь, в Гиват Хавиве, и в любом месте, в любом… Не помню даты, вчера ли, завтра, или позже – всегда. Наоми, девочка моя, я вернулся сюда, и не знаю, откуда нахлынула на меня неожиданная радость и, кажется мне, что никогда я так тебя не любил, как в последнее время, и никак не могу решить, когда любил тебя сильнее. Может быть тогда, после окончания курса моих лекций, я помчался в Тель-Авив, искал тебя, хотел тебя, до потери дыхания, немедленно увидеть, сказать тебе, что не могу даже один день обойтись без тебя, даже один час, без того, чтобы видеть твои глаза, рот, и тут же на улице, в автобусе ли поцеловать на глазах у всех окружающих людей, крепко, крепко, потому что невозможно по-другому, ибо рядом с тобой невозможно сдержаться. Ты стесняешься? Пожалуйста, Наоми, ты разве не видишь: все понимают, что с тобой по-другому нельзя, и само собой понятно, что поцелуй не отменим, и что именно так следует с тобой поступать, и все благословляют наш поцелуй?

Наоми, маленькая моя жёнушка, я забыл все свои планы. Будь что будет, как ты желаешь, пока не решишь жить со мной полноценной жизнью, но не буду тебя принуждать. Нет у меня никаких других доводов, кроме того, что я тебя люблю больше жизни, и буду соглашаться с любым твоим капризом, с тем, что кажется для тебя удобным, пока ты не решишься эти капризы преодолеть.

Не могу забыть наши последние встречи. Одно у меня было желание – без конца тебя целовать и обнимать, и так – сегодня, завтра, послезавтра, прийти к тебе снова, день за днем, прийти к твоей двери с тем же изначальным чувством нашей первой любовной встречи. Хочется остановить каждую проезжающую мимо машину: может быть едет в твой кибуц Азореа. И если да, тут же помчаться к тебе, увидеть тебя, поговорить с тобой, почувствовать твою близость, твое прекрасное тело, заглянуть в твои глаза, полные света. Господи, что это я распинаюсь, как юноша? Буквы прыгают перед моими глазами, словно торопятся на встречу с тобой, с твоим лицом, с твоим смехом, который мне – как лекарство от хандры и одиночества. Это просто тоска по тебе, нехватка воздуха от твоего отсутствия после рабочего дня, когда зелень полей простерта до горизонта, и ты пересекаешь поле к моему дому твоей энергичной девичьей походкой, и всё у тебя ладится – ты стала членом кибуца, работа спорится, и все тебе радуются, и ты радуешься всему.

Какие еще у тебя заботы, Наоми? Не беспокойся так за свое будущее. Не знаю, как это я радуюсь каждому дню, и нет большей радости, чем ощущение продолжающейся жизни, полной наслаждения творчества. И не дают покоя уму идеи новых статей, коротких или длинных, и уверенность в том, что я их напишу. Кто учил меня в это верить? Кто открыл мне чувство радости от этой веры в завтра? Это ты. Только ты, Наоми, обновляешь меня день за днем. Я люблю тебя, Наоми, только тебя, только ты таилась в моем сердце все дни моей жизни, только с тобой я хочу делить все мои радости и все мое счастье.

Извини меня, что пишу тебе всякие глупости. Это внезапно вырвалось из меня! И почему мне надо это скрывать и не делиться с тобой об этом, если я так думаю, и это меня переполняет. И кому я это скажу, если не тебе? И кто простит меня более чем ты, за откровения моей души. Все это я повторю в любой миг, будь ты рядом, в любой миг, когда распахну твою дверь, завтра, послезавтра, всегда, и буду повторять: ты – моя Наоми. Моя.

Твой Израиль.

Наоми настаивает: она не будет с ним жить под одной крышей без уверенности, что он женится на ней.

Добрая девочка моя, вчера оставил тебя посреди дороги больной, и не знаю, как ты себя чувствуешь. Все время думаю о тебе, хочу сделать все возможное, чтобы тебе стало лучше.

Вспоминаю весь немалый путь, который мы прошли с тобой.

Девочка моя, отношения между людьми иногда строятся на боли, на многих страданиях и на их преодолении. Понимаю, что многие твои девичьи влюбленности не осуществились, многие мгновения жажды жизни не были утолены, многие радости жизни обошли тебя стороной. И во мне есть многое, что требует осуществления, и ценности, которых добиваешься порой такие разные, как и пути к ним в прошлом, что трудно их понять. Я знаю абсолютно лишь одно: я люблю тебя искренней любовью, верю в тебя, знаю, что в тебе живет истинный талант и неисчерпаемая внутренняя красота. И все это ведет тебя по правильному пути. Ты идешь по нему уверенно, тверже с каждым шагом. Все, что ты пережила до сих пор, не имеет ценности и важности. Ты можешь верить в себя. Ты можешь быть уверена, что не останешься одинокой в пути, и всегда вокруг тебя будут люди, которые тебе помогут, ибо ты достойна такого отношения. И, несомненно, придет время, когда ты сможешь помочь тем, кто нуждается в твоей помощи.

Дорогая Наоми, я уверен в том, что ты можешь стать большой писательницей. Это нелегкий путь, полный напряжения, но не позволяй себе падать духом. Не забудь сообщить мне, как ты себя чувствуешь. Я постараюсь к тебе приехать в ближайшее время.

Твой

Израиль

Дорогой мой Израиль.

Я очень хочу тебя видеть. Не могу ждать целую неделю до пятницы. Приеду к тебе в воскресенье. Ты согласен? Не беспокойся о моем здоровье. Я просто устала, и это всё. Ничего серьезного. Ты прав в том, что напряжение во мне усиливается от главы к главе. В воскресенье мне было особенно тяжко. С твоим приездом полегчало. Жила бы я рядом с тобой, не было бы у меня таких нервных срывов. Я уверена в этом. Не знаю, почему я так душевно связана с моими героями и почему в моей душе такая печаль, которую я выплеснула в седьмой главе.

Если я буду рядом с тобой, буду чувствовать нежность твоих рук и даже вздремну, как тогда, в Бейт Альфа, то вся печаль и горечь улетучатся, как дурной сон. Может, отменят все твои заседания, и я приеду к тебе в пятницу. Редактирование восьмой главы отлично, как всегда.

Учту все твои замечания. Увидимся. Я очень по тебе скучаю.

С любовью, Наоми

Дорогая моя Наоми,

от тех дней, когда мы были вместе, я очнулся, как от прекрасного сна. Милосердие, которое ты оказала мне в то воскресное утро, я не забуду. Одним махом ты уничтожила один из темных закоулков в моей душе. Все стало ясным. Я все еще моргаю и не могу прийти в себя, не могу глядеть в сумрак, когда тебя нет со мной рядом.

Немного стало легче, ибо начались дни интенсивной работы. Когда увидимся? Кажется, занятия в первые два дня недели отменяются, и мы сможем увидеться. Как твои дела в издательстве “Библиотека трудящихся”? Видела Шлионского? Поздравь от меня свою младшенькую дочь с днем рождения.

Твой

Израиль

Дорогая моя Наоми,

Если бы можно было сейчас открыть дверь к тебе, найти тебя бодрой или после сна, посидеть рядом. Тоска меня одолевает. И особенно – эта собачья жизнь с бесконечными расставаниями.

Ощущение – как укол тайного ножа: где это моя малышка сейчас? Испытываю по ней голод. Не сердись на эти слова. Но во мне всегда таится удивление, как ты, такая маленькая, занимаешь во мне такое большое место. Действительно, как?

Глупости, Наоми, не обращай внимания на эти ребяческие мысли. Это потому, что я не знаю, увидимся ли мы в эту неделю с ее бесконечными заседаниями вчера и сегодня. И неизвестно, какие еще в течение недели. Я все еще не вошел в режим работы. Ожидает меня еще курс по истории и еще семинары со студентами.

Шлионский просит написать статью о Рамбаме (Маймониде) к памятной дате его жизни и отложить статью об Агноне.

На следующей неделе поеду к моему врачу, и это всё. Быть может, в пятницу ты сможешь приехать ко мне в Бейт Альфу? Нет, все же жизнь вовсе не собачья: горечь расставания покрывается радостью встречи. И еще какой радостью, Наоми! Но радости я хочу больше, а горечи – меньше.

Глаза мои закрываются. Поздний час. Голова падает на грудь, и в мозгу кружится паутина снов. Да приснится мне радость встречи.

Твой

Израиль

Она продолжает вспоминать детство. Реальность сливается с воображением. Наоми повторяет слова Израиля:

“Возьми кисть и расписывай красками картины и ситуации, возникающие в памяти. Рисунок поможет тебе найти и передать атмосферу тех лет”.

Она вспоминает, как подростком страстно захотела понять суть иудейства.

В классе, во время урока, Иоанна читает рассказ “Геенна девственниц”. Она возвращается домой и замечает, что ее кто-то преследует. Это вожатый из сионистской организации по прозвищу Джульетта, но девочка не узнает его и принимает за крадущегося убийцу. В то же время она видит, как улице подыхает лошадь, а толпа выкрикивает антисемитские лозунги, смешивая угрозы евреям с площадной бранью. Впервые Иоанна сталкивается с ярым антисемитизмом.

Израилю моему привет и любовь.

Посылаю тебе письмо и не знаю, дойдет ли оно, ибо ты уезжаешь или уже уехал в санаторий, отдыхаешь в удобном кресле, наслаждаясь чистым воздухом, вкусной пищей, приятными беседами и при этом хочешь, чтобы я была с тобой рядом. Я все еще нахожусь в Азореа, с массой забот и проблем. Два дня лежала в постели и отдыхала. Снова вернулась в кухню, просторную и жаркую. Настроение в кибуце тяжкое, и не верится, что я отдыхала два дня. В конце месяца поеду в отпуск. Об этом сообщу тебе отдельно.

Продолжаю писать. Главы – у Шлионского. Комната моя пуста и скучна. Мысли беспрерывно кружатся вокруг девятой главы. Было бы неплохо, если бы я могла отдохнуть от писания. Но я не могу. Может когда-нибудь, когда у меня снова будет дом, появится возможность отложить в сторону перо, и в доме будет кто-то, кого любишь. Тогда наступит успокоение и радость жизни, и печаль испарится из моей души. Скучаю по тебе. Хорошо быть рядом с тобой. Когда ты далеко, меня охватывает беспокойство, и никакие уверения, что все в порядке, не помогают.

Снова получается жалобное письмо. Не принимай его всерьез.

Слышу твой успокаивающий голос: все будет хорошо. И ты всегда прав. А как твои дела? Ты выглядел устало, когда я была у тебя. Надеюсь, что в санатории ты отдохнешь, и встретишь меня посвежевшим и полным сил. А пока пиши мне письма как можно чаще. Я постараюсь выздороветь и потолстеть. К нашей встрече я снова стану красивой, и ты сможешь радоваться.

До встречи

Твоя Наоми

06.04.54

Бейт Альфа

Дорогая моя Наоми,

Сегодня вернулся домой, и мне здесь всё напоминает тебя. Вот здесь ты сидела до отъезда, но комната все еще хранит твое присутствие. Найди возможность сообщить мне о своем здоровье. Вся неделя была заполнена выводящими меня из себя заседаниями. Скука одолевает меня, и я, как в свежем воздухе, нуждаюсь в твоем неповторимом юморе, в тонкостях твоей души. Поверь, Наоми, что я твой всем, чем человек может быть.

Твой Израиль

Сегодня она работает в хозяйстве кибуца, а в свободное время читает. Ночами пишет до рассвета, а потом ходит весь день полусонной. Несмотря на большой успех первых четырех опубликованных глав, позиция кибуца жесткая: просьба освободить ее на три дня в неделю для работы над книгой, отклонена. “У нас много в кибуце талантливых людей, – ответили ей. – Если ты получишь свободные дни, почему и другие не могут их получить, к примеру, те, кто играет на скрипке или на фортепьяно”.

14.04.54

Дорогой мой Израиль.

Не могу много писать. Я все еще слаба. Температура спала, но слабость не проходит, и я не могу ее преодолеть. Где-то, в тайниках души, грызет меня боль, безостановочно сверлит. Все это пройдет, когда силы вернутся ко мне, и все прояснится и покроется новой листвой. И теперь я хочу, чтобы ты получил все мои благословения, чтобы, войдя к себе в квартиру, обнаружил мое письмо, вспомнил меня на пасхальной церемонии, вспомнил, что я тебя люблю и хотела бы сидеть рядом с тобой.

И если существует болезнь одиночества, оба мы ею больны.

Нет сил продолжать письмо. Тяжко на душе. Если бы я могла уткнуться лицом в твои ладони, услышать твой голос (даже если ты меня ругаешь), мне бы сразу стало легче на душе, и все бы прошло, даже слабость в теле.

Израиль, случилось чудо: прямо сейчас принесли мне твое письмо. И сразу мне стало легче. Спасибо за такой пасхальный подарок. В следующем году мы будем вместе праздновать Песах. Я в этом уверена. Ну, а сейчас погашу лампу и буду думать о тебе, ощущать прикосновение твоей руки. Если не смогу уснуть, буду читать и перечитывать твое письмо, и, в конце концов, успокоюсь. А ты думай обо мне и обнимай меня так же, как я обнимаю тебя.

Твоя Наоми

Что случилось с Израилем? Почему он не позволяет себе забыть о ранах в ее душе? Грозовое облако наплывает на их счастливые встречи. Чем глубже становится их любовь, тем более ее оскорбляет его тон.

“Ты обладаешь таким талантом – любить”. Наоми слышит в этих словах намек на то, что она в состоянии изменить отношение к дочерям.

“Они мне чужие” – говорит она, тут же стараясь сгладить шокирующее впечатление, которое производят эти слова на Израиля. Серо-зеленые глаза становятся голубыми, и тело его выпрямляется как пружина.

“Долг матери обязывает тебя приблизить к себе старшую дочь”, – говорит он.

Притворяться? Жить во лжи? Душа восстает. Израиль не понимает, что от нее нельзя ожидать того, что можно ожидать от каждого человека. Смерть матери, смерть отца, смерть деда, приход нацистов к власти, полный развал семьи, акклиматизация в пустынной стране, вхождение в чуждую культуру, насильственное зачатие, рождение дочерей без всякой душевной готовности к этому – удар за ударом наносила ей жизнь. Не осталось даже крупицы сил, чтобы бороться с проблемами десятилетней дочери, чей несносный характер безжалостно терзал незаживающие шрамы, нанесенные жизнью.

Израиль усложняет ее жизнь. Предлагает жить под одним кровом без свадьбы. Он жить без нее не может. И постоянно твердит, что будет подлостью со стороны человека пожилого и больного связать себя с молодой женщиной узами брака. Она должна быть свободной в выборе достойного спутника жизни. Он не верит в ее любовь. И все же он пытается освободить ее из раковины, в которую она себя сама загнала. Он прогнал ее страх перед зеркалом, возникший со дня смерти матери – пальцами касаясь ее лица, он описывал каждую черточку. Под покровом любви пробуждается в ней новое чувство к жизни. Чудовищный нарост на голове исчез, как все ужасное и не вернется, убеждает она себя.

Израиль учит ее смеяться над неприятностями.

Они были вдвоем в постели, когда в дом без стука вошла Итка, ухаживающая за больными. Маленькая круглая женщина в испуге сбежала.

Итка не знала, что эта девушка – Наоми из кибуца Мишмар Аэмек и рассказала всему кибуцу о том, что у Израиля была проститутка из Хайфы. Рассказ обрастал все новыми деталями. Израиль от души хохотал. Наоми же не было до смеха. Она напугана. Она не в силах выдержать еще и этот скандал.

Глава шестая

Первые главы романа были опубликованы на первых страницах литературного журнала “Орлогин” (Часослов), в ноябре 1953. И с этого момента Наоми Френкель вышла из безвестности.

Изменилась вся ее жизнь.

Публикация вызвало бурю в литературном мире. Роман читают, о нем говорят.

Особенно горды выходцы из Германии. Впервые они стали героями израильского романа.

Поэтесса Лея Гольдберг обычно не склонная к восприятию юмора сказала Израилю, что хохотала до слез над некоторыми сценами романа и похвалила язык и стиль повествования.

Неумолкающее эхо вокруг публикации обрушило на Наоми шквал приглашений на публичные мероприятия в разных городах, во многих кибуцах и поселениях. Руководители Движения шлют поздравительные телеграммы в кибуц Азореа.

Шлионский гордится тем, что его пригласили творческий вечер автора “Саула и Иоанны”.

“Я смотрел на уважаемого литературного критика Израиля Розенцвайга как на сумасшедшего. Он сказал мне о неизвестной молодой писательнице следующее: “Я представлю тебе самую большую писательницу в Израиле”. Но когда я на одном дыхании прочитал все четыре главы от первой до последней строчки, то решительно заявил: “Это настоящий талант. Заваривается здесь большое произведение! И я уже закатал рукава, чтобы подготовить к печати литературный шедевр”.

16.07.54

Привет моему Израилю.

Вот, я опять дома, после впечатляющего вечера. Он был до смерти скучен. По сути, это было бесконечное славословие Шлионскому, который сидел в президиуме, красный и блестящий от удовольствия и пота, ибо в зале стояла невыносимая жара.

Приятной была лишь вторая часть вечера: угощение и встреча друзей. Меня представили многим новым людям. Познакомилась со всей молодой когортой ивритской литературы. Услышала много комплиментов моей публикации, и получила много приглашений. Я же все время думала о тебе, о миге, когда смогу погордиться перед тобой всеми теми хвалебными словами, которые обрушились на меня. Наконец, ты услышишь обо мне что-то хорошее, а не только плохое. Сам Меир Яари подошел ко мне поздороваться, и Яков Хазан сердечно ко мне обратился. И все это хорошее и приятное случилось только благодаря тебе. Охмани хочет подписать договор между мной и кибуцем. Так что есть надежда, что все упорядочится. Я по-настоящему счастлива. Новые звуки жизни звучат для меня прекрасной мелодией. Никогда раньше слышала я ее, и она преодолевает все трудности и все плохое, что случалось со мной.

Я люблю тебя очень. Увидимся на следующей неделе. Приеду вечерним автобусом, в канун субботы, и останусь, если удастся, до воскресенья. Пиши мне, подходит ли тебе такая “программа”. Через два дня напишу тебе снова. А пока желаю тебе мирной субботы.

Твоя

Наоми

19.07.54

Гиват Хавива

Дорогая моя Наоми,

сегодня получил твое радостное письмо. Приятно было приобщиться к твоей радости, связанной с литературным вечером в Тель-Авиве, и надеюсь, что здоровье твое поправилось, усталость испарилась и вернулась свежесть чувств.

Сегодня у меня был трудный день: лекции для инструкторов молодежи, затем – заседания. Все время я думал о твоем письме. Я очень по тебе скучаю. Дни без тебя – сплошная пустота. Что же касается твоего предложения о встрече, я его принимаю, при условии, что ты не работаешь в воскресенье. Если приедешь и снова будешь усталой, лучше отдохни и не приезжай. Если же все-таки решишься, буду ждать тебя на автобусной остановке в Бейт Альфа.

Я вернусь домой в четверг. На следующей недели я буду несколько ней в Тель-Авиве. Можешь ли ты туда приехать? Я рад, что дела с твоим отпуском в кибуце утрясутся.

Завтра я, в конце концов, освобождаюсь от моих работ, и вплотную займусь твоими новыми главами. Надеюсь через неделю вернуть их тебе отредактированными.

С любовью,

Твой Израиль

Дорогой мой Израиль,

Получила твое письмо с программой наших с тобой встреч.

Говорила я с Леей Гольдберг на вечере журнала “Часослов”. С нею передам Шлионскому новые главы. Я не хочу, чтобы ты ехал в Тель-Авив. Там настоящий ад. Я не очень страдаю от жары, но в этот раз просто задыхалась и обливалась потом.

Вот мое предложение: приеду к тебе в Бейт Альфа в воскресенье. Но лучше было бы, если бы ты приехал ко мне на несколько дней.

В пятницу меня возьмут в кибуц Далия поговорить о новых главах для журнала “Часослов”. Извини меня, что в предыдущем письме я непривычно возгордилась собой. При встрече объясню более Подробно, насколько похвальное слово было важно для меня.

С любовью,

Наоми

Чем больше она сближается с Израилем, тем глубже ее разрыв с дочерьми. Израиль не хочет говорить об этом. “Это ненормальное состояние искривляет твою жизнь – говорит он ей – наносит ущерб твоей душе”.

Эти слова ранят ее. Она размышляет. Очевидно, есть некая точка в ее душе, на которую не действует вся мудрость ее друга. Израиль не хочет учитывать ее, словно запутанную в силках, жизнь. Если бы она смогла рассказать ему обо всем, что сделало ее такой, сформировало ее личность.

Она росла под влиянием отца. Умный и аристократичный отец был деспотом в собственном доме. Его боялись. Одаренный ребенок стал девушкой, одинокой в родном доме среди людей, не понимающих и не принимающих ее.

Она рассказывает Израилю сцену, во многом изменившую ее жизнь в семье.

Дед и сестры пили кофе и курили, когда неожиданно ворвалась экономка Фрида и закричала сердитым голосом: “У меня уже нет сил справляться с этим ребенком! Сделайте что-нибудь, чтобы она спала как нормальный ребенок. Она строит себе кровать из стульев и таскает книги из библиотеки. Я не могу отвечать за эту девочку!” Лотшин оборвала ее: “Фрида, успокойся. Ты ведь знаешь, что она родилась не вполне нормальной, знаешь, что она пережила. Когда она тебя выводит из себя, будь милосердна, ведь она необычный ребенок с признаками гениальности, а такие люди несколько отклоняются от нормы”.

Виновница скандала все это слышала. И чтобы узнать что такое “нормально” и “не нормально” девочка покинула свое тайное место за портьерой в кабинете отца и полезла по лестнице к верхним полкам библиотеки. Отыскала словарь и заплакала. Она почувствовала острую тоску по матери. Только мать могла ее пожалеть, поговорить о ее особенности, сказала она себе.

Слова Лотшин о связи одаренности и ненормальности камнем легли на ее сердце. С тех пор слова – “ты очень умная” и “уступи Бумбе, ты ведь умная девочка” – звенели у нее в ушах, как ужасное оскорбление.

И сегодня ее необычность мешает ей жить в обществе.

“Израиль, быть не такой как все в кибуце – это катастрофа!”

“Это не должно тебя унижать. Это твоя судьба. Ты должна с этим жить”.

31.07.54

Бейт Альфа

Дорогая моя Наоми,

Я тебя очень люблю. Каждый день все более приближает меня к тебе и безраздельно связывает с тобой. Огорчает, что нет у меня более прекрасных слов, чтобы выразить то, что творится в моем сердце. Не дают мне покоя все неприятные, тяжкие слова, которые я тебе высказал в прошлом. Я чувствую сейчас, что действительно могу быть счастлив с тобой.

Чем больше я размышляю о твоем произведении, все более вырисовывается цельность романа. В нем обнаруживаются такие прекрасные места, такие фрагменты, передающие удивительный подспудный настрой, что диву даешься.

Конструкция романа продумана до самых мельчайших деталей.

Некоторые из них могут еще измениться с завершением романа, но основа его столь крепка, столь цельна, что ты можешь в полной уверенности строить на ней каркас книги. Тебе все удастся. Есть у тебя энергия, талант, умение трудиться без устали. Только береги физические силы, чтобы не потерять их в начале долгого творческого пути, на котором тебя ожидает много удач.

Что же касается меня, – чувствую себя усталым, нервным. Жара и печаль изводят меня. Вернулся с очередного заседания, ощущая неимоверную пустоту в душе. Единственная отрада, что твое имя у всех на устах.

Извлеки из этого урок: иногда весьма важно тихо сидеть, быть терпеливой, не прислушиваться ко всем наваливающимся на тебя со всех сторон советам, и не суетиться. Можно иногда верить в то, что всё утрясется наилучшим образом. Охмани в издательстве рассказывал всем о том, что ты написала три главы, и тогда сказали, может это случайно, и попросили тебя написать еще три главы, и они оказались выше всякой похвалы. После этого говорить уже было нечего.

Ну, что еще. Все профессора разъехались, и я остался один. Как было бы здорово, если бы я смог приехать к тебе, посидеть рядом, не отрывая взгляда от тебя, красивой и спокойной, и быть вполне счастливым. При последней нашей встрече ты выглядела измотанной. Пора тебе взять отпуск. Следует обратиться к врачу, ибо здоровье твое кажется мне несколько пошатнувшимся. С любой точки зрения, важнее быть здоровой работницей, чем больной писательницей. Следует на некоторое время отложить ручку и с полной отдачей отдохнуть. Плохое самочувствие ведет к тому, что тебя нервирует любая самая малая глупость.

Чувствуешь ли и ты одиночество? Чувствуешь ли мою заботу о тебе? Был бы я рядом, сделал бы все возможное, чтобы облегчить груз, лежащий на твоем сердце. Долгое твое молчание внушает мне беспокойство, страх – не случилось ли что с тобой. Не забывай этого, пиши мне чаще.

Работа моя над статьями продвигается с трудом из-за жесточайшей жары, которую переношу с трудом.

Слава Богу, утром получил твое письмо, понял, что ты здорова, трудишься, и еще помнишь обо мне – это главное. Но проблемы есть и у меня, их много. Избавляешься от одних, возникают другие.

Сейчас хотелось бы сидеть в твоей комнатке, видеть тебя с дочкой Мими. Эта картина излучает душевное тепло, домашний уют и радость жизни. Здесь же, у меня все серо, сыро, холодно, несмотря на испепеляющую жару хамсина. В доме отсутствует сердечность, зато в избытке – печаль. Но негасима надежда на то, что скоро подуют прохладные ветры и мягкие солнечные дни станут реальностью. Все время ощущаю твое отсутствие. А ведь ты совсем близко, всего час с чем-то езды отсюда, и все же, далека от меня. Вчера читаю английскую газету и неожиданно нахожу в ней перевод стихотворения Рильке об осени. Перевод этого стихотворения на иврит Фихмана я послал тебе неделю назад.

Показалось мне, что ты рядом, но, к сожалению, это была лишь мгновенная иллюзия. Перевод этот на иврит – отличный. Один из самых удачных, как и само стихотворение – одно из лучших у Рильке. Удивительно, что оно запомнилось нам обоим. И это говорит о глубокой общности, глубинной связи между нами. И мечта о совместной жизни кажется мне сказкой, которую только ты можешь превратить в быль. Тяжело писать о мечте, которую можно осуществить лишь вместе, когда человек понимает себе подобного, как самого себя, знает его прошлое, все его чувства, ощущает его судьбу, знает, как строить общее будущее с человеком, которого воспринимает, как неотделимую часть самого себя.

Написал нечто хаотичное, и полегчало, потому что немного поговорил с тобой.

Очень скучаю, твой Израиль

Израиль отложил ручку и исписанный мелким почерком тонкий лист бумаги, на котором между строк таятся его чувства. Три дня пролежало письмо на столе, после чего он продолжил писать.

Я так жду от тебя хотя бы нескольких слов. Вот уже больше недели я не получил от тебя никакой весточки. Сегодня, приехав в Гиват Хавиву, тоже не нашел письма от тебя. Жара невыносима. Но я упорно продолжаю работать. Беспокоит необычная для меня медлительность и выматывающая душу лень…

Дорогой Израиль.

Ничего не помогло. Я вернулась в кибуц. И, все же, я счастлива – встретить Новый год. На столе у меня стоит неоткупоренная бутылка вина и большой торт, в который Мими воткнула палец за неимением ножа в нашем неупорядоченном доме, и я поглядываю на бутылку: неплохо было бы поднять тост. Но для этого необходим еще собутыльник, а его нет. Прошедший год был чудесным. Он перевернул всю мою жизнь, обогатил вещами, каких я не знала вообще. И они стали неотделимой частью моего существования. Я познала любовь, чувство верности любимому, ответственность за него, за двух моих детей, умение выстрадать рождение романа, и это было больнее, чем роды ребенка. Ты внес в мою жизнь ощущение чуда. Сам факт встречи двух людей, страдавших от одиночества и вместе поднявшихся до вершин счастья совместного творчества, является частью этого счастья. Вот, я сижу у окна, слушаю Бетховена, ощущаю твой взгляд, вижу женщину, лицо которой озарено покоем. Я люблю тебя, мой дорогой, любовью большой и глубокой. Таким завершился год, и так он начинается. И я вижу перед собой комнату, в которой мы были вместе целых три дня, и чувствую твою любовь, мягкость твоего прикосновения. И я читаю стихи Рильке. Одно из них я нашла недавно и не успела тебе прочесть. Это стихотворение “Из жизни Святого” – о муках творчества поэта, и оно глубоко ранило мое сердце…

Еще раз напоминаю, что очень люблю тебя,

Твоя

Наоми

Добрая моя Наоми.

Верно. И я в субботу слушал по радио симфонию Бетховена, и я не услышал ее номер, и я видел в воображении кресло и маленький столик и кого-то, кого очень люблю. Но ее не было рядом, и я писал ей письмо, тревожась, что не получил от нее весточки, и в голову лезли разные беспокойные мысли: что могло случиться с тобой после того, как ты уехала от меня такой усталой. Но вот, сегодня, получил письмо от тебя, понял, что все у тебя в порядке, и тоже успокоился.

Сегодня я завершил статью, анализирующую повесть Шая Агнона “Выдача замуж”, включенный им в повесть мадригал в защиту хасидов и субботний псалом, посвященный обленившимся евреям Галиции и их умению притворяться наивными и непонимающими. Завершил я статью следующим: и это одно из предостережений еврейских мудрецов, благословенной памяти, установивших законы морали, о том, что правда и ложь часто сплетаются в единое целое, и нужна великая мудрость, чтобы спастись ото лжи. Ведь недобрые задатки души все время подстерегают человека, чтобы уловить его в свои сети. Но тут на их пути встают добрые задатки души, и ложь используется в положительном смысле: мудрецы разрешают восхвалять невесту перед женихом, говоря, что она красива и миловидна, хотя жених знает, что она вовсе не такова.

Такой подход Агнона к правде и лжи бросает свет на его намерение.

Можно восхвалять некрасивую невесту и говорить, что она красива и миловидна. В этом выражен намеренный дуализм Агнона, который затем проходит красной линией через все его произведения.

Статью я завершил следующей фразой: “Предостережение мудрецов, касающееся законов морали, остается в силе и сегодня”.

Видишь, как Агнон колеблется. Мы же с тобой читали его вместе. Он с самого начала не обязывается говорить полную правду.

Именно, потому я понимаю твои колебания и сомнения. Ты ведь вначале обязалась быть верной реалистической правде, полной правде жизни. Я ведь вижу тебя с самого начала твоего развития. И особенно, в процессе написания романа, над которым ты сейчас работаешь. Колебания в подходе к событиям доктора Ласкера и твоего отца господина Леви в начале романа были абсолютно иными, чем в продолжении. Ты их корректировала в соответствии с собственным меняющимся мировоззрением.

Симпатия к колебаниям доктора Ласкера сменилась у тебя полным их отрицанием. Это, конечно, не произошло без внутреннего кризиса в собственной твоей жизни. Ты ведь еще не завершила ломку своего характера, которая происходит перед моими глазами.

Это одно из чудес, которые я вижу в тебе. И, конечно же, очень трудно соединить объективность творчества с нелегким трудом в кибуце. И то и другое требует от тебя, еще совсем девочки, всех душевных сил.

Но я верю в тебя. Почему же тебе не верить? Я еще раз говорю: большинство трудностей, от которых страдают люди, происходит от неуверенности в себе. Человек, верящий в себя, в свои силы, в правильность своего пути, не пугается ударов судьбы, оскорблений, угроз, неудач. Душа его выходит окрепшей и цельной из всего этого. Я говорю тебе и повторяю, верь в себя, верь в борьбу с самой собой, с творением, над которым ты трудишься, с людьми, которые тебя окружают и относятся к тебе враждебно, побеждай их. Сама гляди, ты преодолела все свои кризисы, все перипетии своей жизни. Только будь верной самой себе и своему пути. И все будет, как надо.

И я твой с большой верой в тебя и любовью, Израиль

Израиль пытается повлиять на ее характер. Нервы его напряжены до предела. Куда приведет его большая любовь… Она – молодая женщина. Он – пожилой сердечник. Жить с нею под одной кровлей? Мысли о поджидающей его неизвестности пугают. Неожиданно его страх тонет в бездне. Ее личность, прикосновение ее руки вселяют в него уверенность.

8.09.54

Неве Шаанан

Добрая моя, умная моя Наоми!

Я отлично отдохнул в дни отпуска. Сумел отмести все тревоги, не думал о работе, о статьях, о будущем, только время от времени в своем богатом воображении всяческие пугающие меня картины: ты заболела, тебе тяжко, ты измучена работой над романом. Но, успокаивал я себя, ты скоро приедешь. А в последний день я пытался себя соблазнить тем, что буду тихо сидеть и ждать тебя. Не верил себе, что ты можешь так заполнить меня собой, заставить трепетать во мне каждый нерв, напрячь каждую мышцу в ожидании твоего приезда. Я просто не мог собой владеть. Я вынужден был напрячь все силы, чтобы вести себя согласно общепринятому этикету. Я скучаю по тебе, девочка, с нетерпением жду тебя, чтобы продолжить нашу совместную работу, почувствовать общую нашу ответственность за совместную жизнь.

Наоми, не знаю, как тебе объяснить почему, но я совсем не тревожусь по поводу будущего, которого раньше сильно боялся. Чувство поддерживающего локтя придает силы. В душе моей поселилась уверенность в завтрашнем дне, и она усиливается с каждым прикосновением твоей руки, с каждым вглядыванием в твои умные глаза. Я настолько верю в силу жизни, скрытой в тебе, неодолимой, еще не нашедшей себе приложения, которая вырвалась из твоей души, подобно водопаду, и пробивает себя новое русло, перепрыгивает камни, отбрасывает землю на пути. Воды какое-то время замутнены, рвутся бурным натиском, напряженно и тревожно, но постепенно очищаются, растекаются широко и прозрачно, а все ненужное исчезнет в мутной пене. Лето жаркое, работы много. Но мы заслужим законный отдых и наслаждение от сделанной нами работы. Я, и вправду, подвел итог ушедшему году, посчитал все приобретения, которыми нас обогатил этот год, и действительно нашел себя безгранично богатым. Что же принес мне этот год. Если бы только он один был у меня, я был бы у тебя в большом долгу, который вряд ли смогу погасить. Ты осчастливила меня верой в человека, которая была мною потеряна. Пусть медленно, но ты возвращаешь мне умение радоваться, наслаждаться жизнью, которая принесла в течение лет немало разочарований, научила меня замкнутому монашескому существованию. Ты же пришла и раскрыла мне забытые радости, новое небо и новый свет. И прошу тебя, не напоминай все время то, что я для тебя сделал. Знала бы ты, что сделала для меня. Некая неколебимая уверенность в тебе прочно поселилась в моей душе. Хотел бы, чтобы такая же уверенность в себе самой поселилась в твоей душе. Верь в себя, как я в тебя верю. Не считай ущербным во мне, что иногда боюсь радоваться жизни, как ты. Но можешь быть спокойной. Причитается тебе внутреннее спокойствие.

Будущее наше мы будем, не торопясь, строить вместе. И отбрось беспричинный страх. Дай мне право – беспокоиться о тебе. Ты не одинока, и я тоже более не одинок.

До встречи.

Твой Израиль

27.09.54.

Понедельник

Канун Рош-А-Шана

С Новым тебя годом, дорогая Наоми!

Когда я вернулся, дом был полон подарков, и я почувствовал себя дома, несмотря на пыль и беспорядок.

Долго меня не было. Поздравления и подарки от кибуца и колледжа Гиват Хавива исправили мне настроение.

Не хватало только моей маленькой женщины, чтобы пожелать ей счастливого года, обнять и поцеловать ручку.

Вспомнил, как радовался в прошлом году, когда Шленский написал, что послал в печать первые четыре главы романа. Перебирал в памяти события прошедшего года. Потом откупорил бутылку вина и сам себе сказал “лехаим!”

Эхо моего голоса разнеслось по пустому дому и, надеюсь, дошло и до тебя.

Вперед, Наоми! Время работает на тебя. Много думал о тебе. Много спал. Даже опоздал на завтрак.

Хочу тебе сказать, что у тебя нет причин для беспокойства. Новое всегда тревожит.

Мне так хочется приехать к тебе в кибуц, подсмотреть, украдкой, как ты, в засаленном переднике, орудуешь у плиты…

Хочется зайти в твою “башню”, задернуть занавески, подарить тебя цветы.

Ты опять обожглась, пролив суп на кухне, и теперь ходишь с повязкой на твоих красивых ножках. Ничего. Недолго осталось. Скоро тебя освободят от всех работ для написания романа.

И ты будешь лучшей поварихой среди писателей.

Ты должна упорядочить свою жизнь и серьезнее отнестись к писательской работе.

Пиши мне длинные письма. Скоро придет время, когда нам уже не придется встречать праздники порознь.

Очень хочется с тобой поговорить, просто увидеть тебя.

Через десять дней я буду свободен. Сделай все возможное, чтобы мы были вместе. Я слышал, что вокруг тебя идет настоящий бой. Ты стала символом войны против тупости. На это раз у нас все получится. Твои защитники уверены в победе. На этот раз защитники культуры не отступят. Ты, вероятно, устала, но продолжаешь писать. Уже больше недели нет от тебя никакой весточки. Слишком большие промежутки времени отделяют нас друг от друга. Я прошу тебя: пиши понемногу, но чаще. Следующая неделя будет у меня трудной. На лекцию приезжают разные странные люди, надеясь услышать нечто новое, я же ничего особенно нового возвестить им не могу. Приезжают учителя, инструкторы молодежи, но я-то просто знаю, что в моем портфеле нет особых сокровищ. В этом признании, как ты знаешь, нет ни грана деланной скромности. В них – истинная правда.

Будь здорова, я думаю о тебе, ты превратилась в мое второе “я”. Ни одна мысль не возникает у меня без твоего присутствия.

Твой Израиль

16.10.54

Азореа

Дорогой мой Израиль,

Не люблю я писать тебе письма. Не люблю этот чистый белый лист бумаги, лежащий передо мной на столе. Я вижу тебя, твои руки. Слышу твой голос. И я знаю, что не смогу даже в малейшей степени выразить то, что хотела бы тебе сказать. И лист бумаги чист, а ночь в одиночестве долга, и нет мне покоя, ибо дни и ночи бегут, и нет мне, к кому приклонить голову хотя бы на миг. И потому я отодвигаю чистый лист, и гляжу в темный сад с одним желанием – видеть тебя рядом. Вправду, Израиль, не хочу больше писать тебе письма. Да, я продолжаю писать роман, но текст мне не нравится. Я написала тебе об этом в Гиват Хавиву. Дни очень тяжки, и я непривычно часто пользуюсь снотворным.

Утром я встаю с жадным желанием – работать. Даже к Мими нет у меня терпения. И я пишу, и пишу, и читаю написанный текст, и, в отчаянии, снова глотаю снотворное. На следующий день всё повторяется. Все еще читаю Рильке с захолонувшим сердцем, как слушаю Бетховена. Набрала в библиотеке книг Рильке и о нем. Письма его получила в подарок, и посылаю тебе. В одном из писем он пишет: “Мысли мои – не мои, и в ночах трясет меня лихорадка творчества”. Я нахожусь под сильным влиянием Рильке. Почему? Не потому, что заразилась от него болезненностью души, лишенной горизонтов мышления, в чем ты меня подозреваешь, а потому, что в его стихах я вижу великого поэта, слова которого высечены кровью его сердца, его субъективными страданиями, в значительной степени, присущими и мне. Усталость, отчаяние, беспомощность и беззащитность, кажется мне, верные спутники любого творчества. И я чувствую в стихах Рильке отчаянную борьбу за цельность произведения, его внутреннее борение, и потому его творчество так мне близко. Но хватит о Рильке.

Надеюсь, что ты обрадуешься книге. Он любил писать письма, чтобы преодолеть свое одиночество. Я же не нахожу облегчения в писании писем, и предпочитаю тебя увидеть. Пришли мне твои планы. Я буду свободна с воскресенья, 24 октября, на месяц. У меня отпуск. Всех тебе благ.

С большой любовью

Наоми

19.10.54

Дорогая моя Наоми.

Люблю еврейские праздники. Может, к твоему изумлению, но мне дороги даты по древнееврейскому календарю. Отлично было бы встречать праздники вместе. И еще придает мне сил, не меньше, чем праздники, работа. Люблю я трудности и даже неудачи, в работе. Каждый раз перед началом нового курса лекций, думаю, что для меня слишком нелегкая эта работа, что я чересчур много взял на себя, и следует мне от нее отказаться. И, все же, нравится мне моя работа и все ее трудности, требующие преодоления.

Я очень понимаю твои трудности. Был бы я рядом с тобой, объяснил бы тебе многое, снял бы с тебя груз колебаний и сомнений. Уверен, что ты бы немного отдохнула от мучающих тебя мыслей и забот. Как ни странно, моя работа мне по сердцу именно своими трудностями.

Только в праздники, в минуты усталости, в минуты одиночества, когда человек чувствует себя покинутым и жаждет чего-то для души, одолевают его тяжкие мысли.

Перечитал два письма, полученных вчера от тебя.

Чувствую, что тебе плохо, что ты отчаялась, и потому находишь утешение в часы колебаний и сомнений в близкой тебе душе Райнера Мария Рильке. Получил от тебя его книгу и благодарю тебя за нее. Я писал тебе ранее о Рильке и о том, что верю – придет день, и его страдания станут тебе понятными, но чуждыми.

Несомненно, он был великим поэтом, сумевшим с цельностью и гармонией высшего порядка закрепить как бы печатью свои эмоции. Он преуспел в этом более чем Ури Цви Гринберг, он смог выразить в отточенной поэтической форме чувства своего сиротства в мире. Получила ли ты мое письмо, в котором я писал об Ури Цви?

К сожалению, я не могу сейчас приехать к тебе, и вынужден отвечать письмом. Я понял, что ты работаешь и пишешь, что ты недовольна написанным. Но это хороший знак, Наоми. Жаль, что не могу все время быть с тобой рядом, следить за твоей работой над романом, разобраться с тем, справедлива ли ты в своей оценке до такой степени, что сжигаешь написанное. Беру на себя смелость сказать, что ты не права, хотя я не читал то, что ты написала в этот промежуток времени, когда мы не виделись. Нельзя было сжигать, тем более, впредь это делать. Написанный текст надо не сжигать, а править, искать варианты, сравнивать с прежними, как тебе кажется, неудачными вариантами, видеть, насколько удачно продвигается работа.

Занимался я с группой молодых скульпторов и художников, следил за их сомнениями и бесконечными переделками. Труд в искусстве – будь то лепка, работа с красками или словом, воистину труден.

Сопровождал их работы от выставки к выставке. С большой натяжкой мог бы указать на удачные результаты их работ. Немногое меня удержало – рисунок, скульптура, красочная композиция. Все это – поиски, попытки. Пейзажи, натюрморты, какие-то уголки нашей жизни, нашего окружения – уличный фонарь, краюха хлеба, газета “На страже”, забытая на столе. Но какая скука во всем этом, какое одиночество, какая беднота чувств. Никакой радости жизни, радости творчества. А ведь ребята стараются изо всех сил, готовя выставку, работают с раннего утра до поздней ночи. При просмотре всего материала, который хотят выставить, я нашел всего лишь один рисунок, достойный внимания. Слабость художественного выражения – налицо. Художники наши ударяются в плохо понятый символизм, в абстракционизм, более напоминающий пародию. Рисунок небрежен, формы неряшливы, истинные находки далеки от их кистей и резцов. Полагаю, что в литературном творчестве ты первая, которая попыталась прорвать ограниченные рамки нашей литературы, и если бы знала иврит, как уроженцы страны, сделала бы намного больше, чем Моше Шамир, который тоже прорвал границы в своем последней книге, метафорически расширив поле творчества.

Больше терпения, Наоми. Трудно тебе, потому что ты сразу впряглась в физическую работу и духовную работу одновременно. Вдобавок к этому, ты должна проявить терпение, к Мими, она тебя любит. Радуйся работе, праздникам, дочерям твоим ну, и – немного мне. И не поддавайся черной меланхолии.

Что же касается моих дел, то во вторник 26 октября я, наконец, буду свободен, уеду домой, и мы сможем встретиться, если захочешь приехать ко мне.

Желаю тебе радости творчества, радостного праздника, доброты сердца.

Твой

Израиль

Наоми возвращается к поэзии Рильке. А Израиль видит, что Рильке действует на Наоми угнетающе.

“Рильке – величайший немецкий поэт и я никогда не откажусь от его волшебных ритмов” – решительно сопротивляется Наоми. Вот, в его стихах она ощущает радость прикосновения к бескрайним пространствам природы от земли до неба и звезд. Она испытывает счастье от гениальной лепки его поэтического мира.

“Наоми, оставь Рильке. Научись смеяться от всего сердца”.

Но Рильке неотделим от отчего дома.

И она видит их бассейн со спортивными снарядами. Лотшин сидит на гимнастическом коне. Она в белой шелковой рубашке, облекающей ее тонкую фигуру. Изящные ее пальцы держат раскрытую книгу Рильке. Любимые ею стихи пробуждают в девочке Бертель откликающейся на имя Наоми, поэтические чувства. Наступает молчание. Жизнь, одиночество, внутренняя душевная пустота, потерянность, смерть обволакивают девичью душу. Ужас, красота, боль и одиночество – всё в красочных и символических стихах. Сестра читает строки стихотворения “Осень”, вызывая у девочки слезы. И все это она слышит, утопая в пахучей пене, улавливая рифмы, ритм, усиливающееся от строки к строке напряжение, угрожающее и выматывающее детскую душу. Господи! Голос старшей сестры-красавицы такой прозрачный и призрачный, напрягает все нервы:

Боги опадают и опадают вдали,

Как увядшие сады в глубинах небес…

Лотшин не замечает, прижимая книгу к груди, какое впечатление производят стихи на ее сестренку:

Если закричу, услышат ли меня Ангелы?

И если один из них внезапно возьмет

Меня в свое сердце: усилит ли меня

Его присутствие во мне…

Нацисты маршировали по улицам, а девочка не отрывала глаз от строк любимого поэта. Чувства переполняли подростка, она не могла сдержать дрожь. В зрелости пророческая сила стихов Рильке удивляла ее. На пороге двадцатого века он ощущал грядущие потрясения человечества. Особенно в книге, посвященной потерянному сыну, это потрясение, которое в будущем разверзнется гибельной бездной. Рильке раскрывал образ Бога, как абстрактное понятие. Именно, Его ирреальность, духовная власть, лишенная земного начала, привело в мир к упадку, жесткости, неустойчивости – ущербности Вселенной. Именно это стало ее ощущением по отношению к миру.

Израиль, любимый мой, по которому очень тоскую.

Вчера было собрание кибуца, и меня освободили большинством голосов для работы над романом. Только двое были “против”. Большинство явно не политиканов, было “за”. Решение приняли в доброй атмосфере. Кибуц дает мне время для творческой работы и получает право на книгу. Я приняла все это. А ты?

Сейчас надо со всей энергией взяться за работу. Сегодня написала тебе письмо. Безуспешно пыталась дозвониться до тебя в Гиват Хавиву. Распорядитель работ от меня требует продолжать дежурства, пока я еще не приступила к писанию, и я не могу отказаться. Потому наша встреча откладывается на неделю.

Может, сумеешь позвонить мне в пятницу. Я буду ждать у телефона. Очень хочу с тобой поговорить.

А ты? Удовлетворен ли ты тем, что все прояснилось?

Очень хотелось бы тебя поцеловать от радости, в знак любви, в знак уверенности в нашей совместной жизни.

Твоя

Наоми

17.11.54

Дорогой мой и любимый муж, вновь я сижу в одиночестве в голубой комнате, и как ты, чувствую ее пустоту после того, как мы были здесь вместе. Передо мной на столе – лист бумаги, на котором ты вел игру с моими дочерьми, и рисунок, изображающий тебя проигравшим и висящим на виселице. С великой любовью я сняла бы тебя оттуда, обняла и расцеловала.

В Тель-Авиве на этот раз было очень приятно. Всех обрадовало решение кибуца. Шлионский читал отрывки из глав, которые ему особенно понравились, и был весьма доволен. Особенно хвалил мой иврит и добавил, что в следующей моей книге я буду истинной специалисткой в области языка иврит. Конечно, не могла ему сказать, кто является виновником такого успеха. Он дал новые главы в печать, а также посоветовал, что дальнейшие главы будем обговаривать втроем: ты, он и я. Передала ему от тебя привет, и он взял с меня слово, что повлияю на тебя и помогу ему добиться от тебя завершения статьи об Агноне. Работники издательства Давид Анегби и Охмани пригласили меня на обед. Подняли бокалы за успех романа. Вечером еще пошла в театр “Габима” на спектакль “Хедва и я”. Вот такой был день, полный событий.

Лотшин передает тебе привет, радуется решению кибуца и просит тебя умерить “суету сует”.

Было очень приятно с ней пообщаться. Все время думала о тебе и жалела, что ты не с нами. Я знаю, насколько тебе не хватает домашнего тепла, и я сделаю все, чтобы дать тебе это тепло, дом, полный света и счастья.

Постарайся завершить статью об Агноне. Я сказала ему, что ты просишь на это месяц. Ему нужно раньше, но он готов дать необходимое тебе время.

В субботу у меня дежурство. После него приеду к тебе.

Твоя

Наоми

Современный разговорный иврит, используемый Наоми, очень нравится Израилю, и он редактирует ее текст в ее же стиле страницу за страницей, вопреки позиции Шлионского.

“Не соглашайся с его упорным желанием щеголять выспренним ивритом”. Он борется со словами, взятыми Шлионским из текстов священных книг:

“Наоми, не пользуйся красивостями, которые вредят содержанию и форме, борись за собственный живой стиль”.

Почему уже в зачине, описывающем рабочий квартал, Шлионский пользуется языком средневековой литературы? Почему этим языком домохозяйки обращаются к хозяину газетного киоска коммунисту Отто, и зачем к описанию зеленых глаз госпожи Гольдшмидт добавлять, что они “змеиные”. Чего вдруг появляются арамейские слова в берлинском сленге рабочей среды? Ими коммунист Отто, ругающий последними словами правых и левых, обращается к хозяйке трактира Флоре.

Шлионский не поддается исправлениям друга, который считает, что смешение стилей говорит об отсутствии вкуса.

Работа над книгой высасывает из нее все силы, мучает бессонницей.

Нервы ее напряжены до предела. В ее башенке свет не гаснет. Голова разрывается от боли. Она ждет Израиля, как манну небесную, чтобы пришел и успокоил ее, снял невыносимое душевное напряжение.

Писать, все равно, что пользоваться наркотиком, действие которого совсем недолго, и не спасает. Она просто не выносит напряжения: как определить понятие любви? Не находит она выражение пика любви ни на немецком языке, ни на иврите. Вовсе не галлюцинацией или сном была прогулка с любимым по долинам и по взгорьям, среди буйной весенней зелени гор Гильбоа, среди цветов всевозможных цветов – от белых колокольчиков шалфея до алых анемонов. Они приковывали ее взгляд в реальности, а не в воображении. Не должно быть больше одиночества, опустошенности, желания спрятаться за кустами и деревьями.

Мгла скрывает пожатье их рук – его твердой и ее дрожащей. Слабое мерцание луны указывает им путь к тайному логову любви, которое никто не обнаружит. Она полагается на Израиля. Он знает здесь каждую тропинку, каждую долину, каждую расселину в скале – до иорданской границы и даже за нею.

“Вот вади Какао, названное по коричневому цвету скал” – шепчет он ей на пути между раскопанным археологами холмом Тель Амаль и Тират Цви, направляясь к роще пальм, между которыми вырос высокий кустарник.

Пение птиц, резкие крики филина, страх и страсть в тайнике, в гуще высоких трав. Листья деревьев падали на них и устилали их тела.

Пальцы словно лепили их заново – его грудь, бедра, брови. Все исчезло – горы, деревья, небо, земля, сияние луны, тени смоковниц над ними. Словно бес, неожиданно обнаруживший себя, заставил их замереть. Сухо стало во рту. Это зарыдал среди деревьев сыч.

Шакалы завывали на вершине горы в ярком сиянии луны. Голоса животных и дрожание воздуха пробудили в ней ужасы прошлого. С трудом успокоились натянутые, как нити, нервы, и тепло его голоса и рук отогнали страх. “Такова она – любовь, когда находятся на высотах”, – согревал его шепот. Она познавала силу любви. Она была словно бы наполнена музыкой и звуками ночи. Он был изумлен тем, как в ней раскрывается женщина, открывающая для себя поэзию жизни.

Глава седьмая

Тяжелые сны мучают Израиля Розенцвайга. Ему снится семья, уничтоженная в Катастрофе. Жизнь его трагична и одинока. Бессонными ночами он размышляет о политических и социальных проблемах, о событиях в стране и в его кибуце.

Израиль не может смириться с тем, что в кибуце главенствующую роль играет политика. Он уверен, что леворадикальная молодежь, пользующаяся все большим влиянием в кибуце Бейт Альфа, наносит вред общему делу и с этим следует бороться. Они считают, что пришли строить кибуц согласно марксистской идеологии.

Мысли Израиля вертятся вокруг одних и тех же тем. Бывшие бойцы штурмовых отрядов ПАЛЬМАХа, такие, как Ицхак Садэ, примыкают к движению “ханаанцев”. Их лидер – сатирик из Тель-Авива Амос Кейнан. Большинство “ханаанцев” выбирает “левую” идеологию.

Израиль откровенно говорит с Наоми о сложных взаимоотношениях с Меиром Яари. Он или приближает к себе Израиля, или отдаляет, исходя из конъюнктурных соображений. Израилю надоело его лицемерие.

Даже любовь Наоми не может освободить Израиля от внутреннего напряжения.

Жена моя, маленькая и красивая, Наоми, мудрость моего сердца!

Последнее твое посещение моего дома я не забуду. Это событие не сотрется из моей памяти, как истинное благодеяние. С твоим вхождением начался новый год нашей жизни. Это станет знаком нашего союза, свидетельством того, что твоя душа все больше раскрывается. Только тот, у кого большая душа, способен на такое. Желаю тебе, дорогая моя Наоми, чтобы твое творчество обрело новые высоты, чтобы радость жизни не оставляла тебя. Я счастлив, что встретил тебя на перекрестке наших судеб. И эта встреча будет служить нам ориентиром по дороге к великим достижениям.

Дорогая Наоми, после вчерашних гроз с молниями и громами, сегодня прозрачное и тихое утро. Облака меня не тревожат. Я уверен, что ты быстро выздоровеешь. Ты сильный человек. Если бы я мог одним махом стереть все следы прошлого и встать утром абсолютно обновленным, как это было бы здорово.

Жара и хамсины вгоняют меня в депрессию и лишают покоя, но когда ты рядом, покой меня не оставляет.

Наоми, любовь моя, никогда раньше я не ощущал такой верности, и благодарю тебя за то, что никогда не иссякнет источник наших чувств.

Я уезжаю в Гиват Хавиву и прошу тебя не мотаться по дорогам в течение хотя бы недели и слушаться врача, если он пропишет тебе отдых. А ты пиши мне о твоем здоровье. Шлионский прислал мне свои книги с надписью “С любовью человека к жизни, являющейся корнем творчества”. Я много работал в эти дни. Надеюсь к сроку закончить статью об Агноне. И не мучай себя всяческими размышлениями и измышлениями. Следы прошлого стерты. Создавай вокруг себя тот свет, который скрыт в тебе. У меня большие надежды на твое будущее, после того, что ты достигла до сих пор.

Я также напряженно работаю, и поддерживает меня твоя любовь. Хотел бы увидеть твои черные глаза, слышать твой голос, твой заразительный смех Погода не располагает к поездкам. Подождем солнца и тогда встретимся. Продолжаю писать статью об Агноне. К сожалению, выходит не то, что предполагал. Кстати, он не хочет больше издавать “Часослов”, говорит, что ему это надоело. Вместо этого он занимается переводами и ждет премии Бялика за двухтомник его стихотворений. Эту сплетню запустил переводчик с русского и немецкого Цви Арад.

Пиши мне, дорогая Наоми, как здоровье твое и твоих детей, каковы твои планы на ближайшие дни. Может быть, на следующей неделе поеду в Тель-Авив, встречусь с Шлионским, поговорю о дате выхода очередного номера “Часослова”. Встречусь с моим врачом.

С большой любовью к тебе, Израиль.

Израилю моему привет и любовь!

Очень обрадовалась твоему письму. Всё его перечитываю. Я счастлива нашему союзу. Начались ливни, и я не выхожу из дома. Еще не совсем хорошо себя чувствую, не хожу в столовую из-за сильных болей в желудке. И, все же, продолжаю писать. Внесла исправления в пятую главу. Насколько удачно, не знаю. Ты рассудишь. Очень хотела бы тебя увидеть. Чтобы не было, приеду к тебе в пятницу. К тому времени мне станет намного лучше. В день моего рождения дочки украсили комнату множеством цветов, принесли подарки. Много было угощений, но я ним даже не прикоснулась. Думаю о тебе с любовью все время. Завершил ли ты статью? В пятницу прочтешь мне.

С любовью,

Наоми

В кибуце мужчина и женщина, живущие под одной крышей, считаются семейной парой. Неловкость своего первого появления с Израилем в столовой кибуца Бейт Альфа она уже преодолела. Он приказал ей выпрямить спину и выше поднять голову. Она ведь не случайная подруга.

“Член кибуца Азореа”, – представил он ее товарищам в столовой. Те кивнули и продолжали есть, беседуя на текущие темы.

Над полями кибуца жужжит самолетик. Молодые арабы из Назарета потрясенно тычут пальцами в небо: “Смотрите, смотрите – самолет”. Бригадир-еврей говорит им: “Это не просто самолет. Вы должны научиться говорить: “Это наш самолет”. Арабов-рабочих пытаются превратить в израильских патриотов.

Наоми считает, что из этого ничего не выйдет. Невозможно привить арабским юношам любовь к независимому государству Израиль! Она внимательно изучает их лица, стараясь понять, о чем они думают. Движение кибуцев заботится о них, надеясь воспитать их в духе равноправия и взаимопонимания. Все это прекрасно, но не в Эрец Израэль!

Она сюда приехала с желанием искупить вину за ассимиляцию своей семьи в Германии. Но слишком высокую цену она платит за это. За годы учебы в еврейском Университете она научилась высоко ценить традиции иудаизма. Она выступает против ассимиляции и легковесного отношение к еврейству. Социалисты-атеисты – враги молодого государства. Они ищут замену иудаизму, как некогда искали ее евреи Германии. Им чужды и суббота, и Судный день, и слова “Шма Исраэль” – “Слушай, Израиль”, и поминальная молитва “Кадиш”, и Тора и книги Священного Писания.

Они здесь, чтобы создать социалистическое общество. Они работают и занимаются творчеством в государстве Израиль. Они строят новую цивилизацию, стремясь быть, как все народы. Они отказываются от исторического права создать на земле Обетованной суверенное государство в духе иудаизма Израиль внимательно и сосредоточенно вглядывается в арабов, которых пытаются воспитать в духе еврейства. Он полностью согласен с Наоми: история еврейского народа не принадлежит арабам. На собрании кибуца он выступил против попытки искусственно влить арабов в общество кибуца. И в знак протеста отказался читать молодым арабам лекцию о еврейской истории. И вовремя. Молодые арабы решили покинуть кибуц, чтобы жить по законам своего народа и своей культуры.

27.11.54

Бейт Альфа

Дорогая моя Наоми.

Все цветы перед моим домом расцвели, словно бы ожидая твоего приезда. Отгремела буря, закончились ливни, очистилось небо. Грядки мои сверкают всеми цветами радуги, оживают, ожидая гостей. Поднял жалюзи и открыл настежь двери и окна солнцу и ветру, с которым вспомнилось из Танаха: утолите скорбь вздохом. Ветер играл занавесками. Всё рассеялось, как дым.

Я оставил Гиват Хавиву в среду с только что полученным твоим письмом в руке. Читал его в пути и затем перечитал дома. Дорогая, как ты красиво излагаешь свои мысли. Пытаюсь представить, как ты сейчас чувствуешь себя. Думаю, что все опасения врача лишены основания. Ты одолеешь слабость, как одолевала ее до сих пор. В тебе скрыта волшебная сила, которая всё излечивает. Я сейчас много думаю о нашем совместном будущем. Статью пишу очень медленно. Читал прежние главы Агнона – из его романа “Вчера, позавчера…” Они написаны плохо. Их следует переписать заново. Хотел бы видеть тебя рядом, советоваться с тобой. В конце концов, ты литератор. На следующей неделе снова поеду в Тель-Авив – пройти у врача обычную проверку. Загляну к Шлионскому – узнать, как у него дела. Мне необходимо еще немного времени, чтобы завершить статью. Написанную часть передам ему. Напиши мне в Бейт Альфу когда ты собираешься приехать. Постараюсь позвонить тебе еще на этой неделе. Буду очень рад, если ты приедешь в следующую субботу без предварительного уведомления: мой дом для тебя всегда открыт. Пиши, не оставляй меня в неведении о твоем здоровье.

Очень люблю тебя. В нетерпеливом ожидании.

Твой Израиль

Чувство неполноценности, кажется, делает ее ниже ростом. А Израиль учит ее познавать саму себя. Он стремиться повысить ее самооценку. Он говорит ей, чего не следует делать, а что важно для нее. В кибуце она выполняла работы, явно не соответствующие ее личности. Невозможно, к примеру, требовать от молодой женщины с таким строем души заниматься с проблемной молодежью.

14.12.54

Дорогая моя Наоми.

Вчера так и не смог попасть к врачу в больницу. Я опоздал, и он был занят с другими пациентами.

Наша последняя с тобой встреча в Тель-Авиве была чудесной. Ты вела себя с такой теплотой и сердечностью, что я вернулся домой, словно обновленным и прямо лихорадочно набросился на работу. С раннего утра до позднего вечера не отходил от письменного стола и закончил статью. Но о тебе я думал все время. Как твое здоровье? Это – главное. Только к этому следует приложить все силы. И только сейчас, когда написал эту работу, я осознал, какой труд ты вложила в написание романа в течение прошедших зимы и лета. И это не просто рядовое сочинение. Такого еще не было в ивритской литературе.

И я много работал. И у меня почти готова книга об Агноне. На это ушло два года, правда, в это же время я отвлекался и на другие работы. Память о нашей последней встрече сильно меня подстегнула в написании статьи. Это, примерно, 40–50 страниц “Часослова”. Шлионскому же отдал только 15–20 страниц. Я сомневаюсь в том, напечатает ли он статью, но меня это не волнует. Главное, что я ее завершил. Надеюсь прислать тебе статью из больницы.

Наоми, много накопилось того, что я хотел бы тебе сказать, но вынужден здесь поставить точку. Время торопит. Будь здорова, и ни о чём не беспокойся. Буду тебя писать каждый день.

Люблю тебя, преклоняюсь перед тобой, целую,

Израиль

15.12.54

Больница Тель-Ашомер

Врач обследовал меня основательно, как говорится, со всех сторон, изнутри и извне, пожал широкими своими плечами, и сказал: “Никаких изменений”.

Что ж, отлично. Открыл я книгу, которую взял с собой, и начал с большим вниманием ее читать. Это типичный американский бестселлер “Восстание на Кейне”. Сюжет развивается быстро, много мягкого юмора и сентиментальности. Нет описаний пейзажа, нет душевных анализов, нет особых столкновений. Но сюжет говорит сам за себя. Читатель тоже бежит за сюжетом. Если ты о чем-то подумал и проскочил несколько строк, а то и половину страницы, ничего не потерял. Но, таким образом, ты забываешь весь мир, и забываешь обо всех переживаниях, не расстраиваешься, и не волнуешься. Тебя интересует лишь развитие событий в книге, стиля ты не замечаешь, хотя перевод на иврит ужасен. Сюжет страшен, тяжел, события освещаются объективно, но отчужденно, что читатель эмоционально отдален и не проявляет никакого соучастия по отношению к героям. Он следит лишь за спектаклем, зная, что это – спектакль. События подаются с некоторой извинительной улыбкой, в стиле – “принимай все не всерьез, легко” – take it easy. Это именно то, что мне нужно. Читал допоздна, принял снотворное, и спал, как младенец, пока не разбудили, чтобы отправить на разные анализы. Врач очень внимателен ко мне, ассистентка врача посмеивается. Чувствую себя, как в санатории. Тишина, спокойные соседи по палате.

Думаю о твоем здоровье. Хотел бы, чтоб ты хорошо отдохнула, была здоровой и полной жизни и энергии.

Статью я тебе пришлю в подарок к празднику Хануки. Если она тебе понравится, подтверди это в письме. Статья помогла ни о чем не думать, только о поэзии и о тебе. Пока продолжаю отдыхать в санаторных условиях больницы. Врач говорит, что у меня ничего нет, просто оставляет меня на некоторое время для наблюдения. Надеюсь на следующей неделе выйти отсюда. Здесь же продолжаю редактировать ту часть статьи об Агноне, которую еще не сдал в “Часослов”.

Уверен, что у тебя все в порядке со здоровьем. Знай, что нет у меня никого ближе тебя, и никогда не было. Благодаря тебе, мне вернулась вера в человека. Наоми, ты единственная, чьему вкусу я безраздельно доверяю. Ты знаешь, как я люблю тебя слушать и читать то, что ты пишешь. Между тем, пользуясь тишиной и покоем в больничных стенах, я еще раз прошелся по статье об Агноне, и написал еще две небольшие статьи о литературе.

Читаю книгу Рихарда Лихтгейма о сионизме в Германии, и думаю об образе твоего деда в молодые годы, 60-70-е, когда в стране возникли сионистские идеи. Читая эту книгу, я каждый раз хочу вернуться к твоим главам, чтобы получить эстетическое наслаждение.

Думаю о тебе и, немного, о себе. Здесь в больничной атмосфере, царит свой закрытый, иной и странный, мир. Ход мысли замедляется. Деяния человека, находящегося в этом мире, меняют свое обличье и ценность. Но скоро я вернусь к полноценной жизни. Надеюсь в конце недели покинуть эти стены, о чем тебя извещу.

Привет и благословение твоим дочерям.

Обнимаю, с любовью,

Твой Израиль

Работа выжимает из них все соки. Сказывается на здоровье. Но результаты труда превосходят все ожидания. Шлионский открывает очередной номер журнала “Часослов” новыми главами романа.

27.12.54

Бейт Альфа

Маленькая моя!

Сегодня получил твое письмо. Меня до глубины души впечатлила твоя авантюра – искать меня в больнице, не зная толком, в каком блоке я нахожусь. Удивляет, как ты, все же, нашла медсестру, которая сообщила тебе, что я уже выписался. Безумная моя малышка, не делай больше таких выкрутасов. Сейчас сезон ливней, поэтому не приезжай ко мне и вообще не крутись по дорогам. Я буду тебя терпеливо ждать. Состояние мое отличное. В последнем письме я писал тебе, что останусь дома до конца недели. Здоровье мое в порядке. Это отметили все врачи. Нет никаких оснований для беспокойства.

По-настоящему обрадовался тому, что Шлионский открывает новый номер журнала твоей прозой. Это по-настоящему большое достижение. Не меньше радости доставляет то, что моя статья замыкает номер. Наконец-то мы вместе в одном “Часослове”.

Приятно было прочесть, что моя статья понравилась тебе. Действительно, у тебя нет никаких замечаний? Я-то не очень ею доволен.

Наоми, не тяни с ответом. Меня волнует твое здоровье.

Прочитал в газете, что русские писатели требуют созыва международного писательского конгресса. Думаю, что до тех пор ты будешь известной писательницей, и тебя, несомненно, пошлют на этот конгресс, как единственную стоящую нашу писательницу. Это будет прекрасно!

Я очень по тебе скучаю, хочу тебя видеть. Пребывай в здравии, моя Наоми, и спасибо за последнее чудесное письмо. Жду тебя до завершения сезона ливней – до следующего понедельника.

Твой с любовью и преклонением,

Израиль

Январь 1955. Жизнь вернулась в свое русло. Она пишет уже десятую главу романа.

В юности ее очаровала старая берлинская улица Ди Алте Штрассе, на которой жили старьевщики. Она любила бродить по ней, заходить по очереди в каждый магазинчиков и в каждую лавку.

“Бертель, перестань посещать лавки старьевщиков”, – остерегал ее Гейнц. – “Продавцы там или нацисты или опасные чудаки”. Особенно это касалось антикварной лавки у Бранденбургских ворот, хозяином которой был странный старик. Однажды она приникла к витрине лавки, забитой произведениями искусства. Из глубины помещения на нее смотрел совсем дряхлый, высокий и худой продавец. Она не отрывала взгляда от его крашеных волос, которые тянулись до плеч. Старик манил ее пальцем внутрь лавки. Когда она к нему приблизилась, он взял ее за руку и повел между своих сокровищ – картин в золотых рамах, ваз и скульптур, посуды, кресел, этажерок и стульев, изделий из слоновой кости, золота, фарфора и дерева. Среди редчайших экспонатов она отлично помнит некое подобие то ли семисвечника, то ли странной лампы в цветном бумажном абажуре.

“Эта книга не для продажи” – сказал ей старик о старинной огромной и толстой книге, которая поразила ее воображение. Он еще сказал, что каждый день перелистывает несколько ее страниц. Он садился на стул, брал книгу на колени и читал ей из нее рассказы о старом Берлине. Старик гордился своим антикварным магазином, как он считал, самым знаменитым в столице. Каждый день она приходила к старику радовала его гостинцами, купленными на улице. Они сидели вплотную друг к другу, разглядывая картинки в большой книге.

Старик ерошил ее черную шевелюру и говорил, что мать его была злой женщиной. “А моя мама была очень доброй,” – говорила она и спрашивала: – У вас есть фотография вашей матери?” Он отрицательно качал головой:

“В детстве меня поместили в заведение для проблемных детей. В восемнадцать лет, когда я вышел оттуда, меня оповестили, что моя мать умерла и оставила мне в наследство этот магазин со всем его содержимым, которым я могу распоряжаться по своему разумению. И я продолжил семейную традицию”.

Гейнц предупреждал ее об осторожности, но она вела себя независимо и делала все, что могло взбрести ей в голову. На той же Старой улице она нашла еще одного старика, тоже дряхлого, высокого роста, с лицом в глубоких морщинах, говорящего с трудом и тугого на ухо. Летом и зимой он не снимал с себя ветхое пальто. Она рассказывала ему разные истории, помогая себе жестами. Он не отрывал от нее глаз и изредка гладил ее по щеке. В его лавчонке ей нравились кубки из золота и меди, фарфоровые и потемневшие от времени средневековые металлические ковши. Она брала их с полок или с пола, гладила, перекладывала из одной руки в другую. Особенно она любила поглаживать фарфоровый чайник с изображением тонкой цветной бабочки. И однажды он выпал из ее рук и раскололся на мелкие осколки. Старик вскочил, словно ужаленный змеей. И палец его, направленный на нее, был подобен ножу. Он приказал ей собрать осколки драгоценного сосуда. Из пальцев ее текла кровь, но старик не обращал на это внимания. Испуганная, она убежала домой, и больше не видела старого антиквара.

Всю свою жизнь она расплачивается за отказ подчиниться обстоятельствам, за стремление к независимости. В романе она приведет Гейнца к витрине антикварного магазина. Старик-продавец бросит на него удивленный взгляд и снова погрузится в чтение книги.

Гейнц готов заключить союз с самим дьяволом, чтобы спасти семью от разорения. Адвокат Рихард Функе, приближенный к нацистам и к руководству Имперского союза германской промышленности стал юридическим советником, заменив старинного друга семьи Филиппа Коцовера. Гейнц вынужден иметь дело с мерзавцами, заполнившими государственные учреждения.

Лотшин приехала в кибуц Азореа. Наоми в это время убирала туалеты, мыла полы, рукомойники и унитазы – было ее дежурство.

“Помнишь наш бассейн? – Лотшин, усевшись на длинную деревянную скамью, сосредоточенно смотрит на грязную воду, текущую из душевой.

Она не ждала ответа от сестры, и погрузилась в воспоминания о тех воскресных днях, когда все дети собирались в бассейне. Там они занимались гимнастикой, обменивались мнениями, принимали решения, шутили, играли и танцевали. Фердинанд заводил патефон, брился под музыку, а маленький Бумба читал книжку “Рыжий козел” и подпрыгивал в такт музыке.

Воскресенье. Лоц и кудрявые близнецы накачивают мышцы на гимнастических снарядах, стоящих на стеклянной веранде. Наоми с книгой в руке, время от времени отрывается от чтения, и следит за суматохой и веселыми возгласами играющих в “Человек, не сердись”, игру, подаренную отцом. Фигурки из слоновой кости бегают по расчерченной на квадратики доске согласно номерам, выпадающим на желто-белом кубике, который бросают поочередно игроки. Фердинанд и ее братья внесли в игру еще больший азарт: предложили давать приз тому, кто выиграл. Наоми не умела играть и поэтому Лотшин предложила ей другие забавы. Добрая душа не понимала, что попытки ее обречены. В душе младшей сестры есть некая сила, ставящей препоны между нею и забавами остальных.

Приезды старшей сестры обострила память Наоми.

Любимой жене моей, самому дорогому моему человеку.

Я приехал в Гиват Хавиву в воскресенье, и был, с большой радостью, встречен товарищами. Чувствую себя хорошо за исключением некоторых явно нервных ощущений.

Статью о Юлиане Тувиме послал в газету “Аль Амишмар” (На страже). Надеюсь, что они это напечатают. На днях вышлю тебе книгу Лихтгейма об истории сионизма.

Жду письма от тебя. В любом случае, будь спокойной и продолжай трудиться над твоим большим повествованием. Ты для меня пример сосредоточенности, здоровья и трудолюбия. Мы должны употребить все усилия, чтобы высечь из наших душ новые цельные пласты жизни. Скучаю по тебе, люблю,

Твой Израиль

P.S.

Только завершил письмо, и снова вскрыл конверт, чтобы добавить несколько слов. Пришла ко мне Юдит, и мы подписали с ней договор о литературном объединении, касающемся также и тебя.

Я все еще живу под впечатлением проведенных с тобой дней. Ты оставляешь такие прекрасные воспоминания, что я живу этим недели, а то и месяцы. Они, несомненно, останутся со мной годами. Я тебя очень люблю, дорогая моя и любимая Наоми. Я знаю, что и ты любишь, и каждый раз обнаруживаешь все большие тайные клады любви. И черпаю силы из твоей любви, и счастлив жребию, выпавшему мне. Я спокоен, не нервничаю, готов ко всему, не напрягаю сердце и уверен в будущем, насколько человек может быть в нем уверен.

Целую, Израиль

Привет и любовь любимому человеку.

Я очень огорчена тем, что напугала тебя состоянием моего здоровья. Хочу, чтобы нас связывали только радость и счастье. Я была у врача, и он сказал мне, что я женщина здоровая, а слабость и недомогание пройдут. Обещала отныне тщательно следовать его предписаниям. Так, что не будет у тебя больной жены. Я думаю о тебе все время и хочу для тебя сделать все, что мне под силу, чтобы утолить твои печали и убрать все, что тебе мешает. Иногда мне кажется, что ты слишком жалеешь меня и не все мне рассказываешь. Мы ведь с тобой должны делить не только радости, но и печали.

Мне с каждым разом труднее покидать тебя и возвращаться в мою пустую и холодную от одиночества комнату.

Я продолжаю работать над десятой главой и, как всегда, прохожу все кризисы и внутренние сомнения, связанные с писанием, и ощущение такое, что каждая следующая глава дается значительно тяжелей предыдущей. Теперь перед моим внутренним взором стоит дом Леви, и, главное, душевные движения Юдит, отца, Гейнца, детей. Солнце светит. Домочадцы хотят радоваться, погружены в любовные переживания, воздух окружающей среды чреват угрозами, с трудом осознаваемыми и ощутимыми, но это портит настроение. А тут еще внезапная забастовка на нашем металлургическом заводе.

Как было бы хорошо быть сейчас рядом с тобой. Обещай мне быть спокойным и радоваться счастливому будущему. Я беспокоюсь о тебе, дорогой мой, и не хочу, чтобы ты был одинок. Еще несколько месяцев, и мы сможем быть вместе. Ведь сейчас уже январь.

Будь уверен в моей любви. Пиши мне больше писем.

С любовью,

Наоми

Маленькая и трудолюбивая моя девочка.

Такая сумасшедшая писательница, как ты, может иногда, сделать нечто логичное. Получил привет от тебя. Вчера меня посетил Элиезер Бауэр и рассказал о симпозиуме вашем кибуце, на котором ты выступила лучше всех и произвела ошеломляющее впечатление на весь кибуц. И еще он сказал, что “наш кибуц Азореа очень и очень критичен”. Что же касается романа, считаю, что германское общество не описано тобой в главных своих пластах.

Все твои герои находятся на обочине этого общества. Нет ни рабочего, ни буржуя. Сюжет разворачивается медленно. Вовсе я не хочу, чтобы он был стремительным, но остерегайся того, что случилось с Моше Шамиром и другими писателями. У них первые главы написаны с широким и спокойным эпическим дыханием, но потом они спохватываются, что нужно вести сюжет к некому завершению, и торопить действия героев и события жизни галопом к некому концу. Или держи спокойное течение или увеличивай ритм. После прочтения двух-трех первых глав твоего романа, возникает ощущение, что сейчас должно произойти какое-то решающее событие. Пришло время. Ты говоришь: забастовка. Пусть будет забастовка. Но да будет решительный бой: буржуазия, полиция, мелкие уличные продавцы, рабочие, государственные деятели, социалисты, фашисты, все ловят рыбку в мутной воде. Тут присутствует и люди культуры, интеллигенты, и высказывают свои мнения. Бумба шныряет между рабочими, и отчитывается о царящих там настроениях Иоанне. А евреи плавают на поверхности, Саул рассказывает Иоанне о спорах в еврейском движении, Белла разрывает отношения с Ласкером, а Эдит – с Рифке, – разверни во всю силу свое богатое воображение. И, конечно же, коснись событий в Советском Союзе и кризиса 1931 года в Израиле.

Все это непросто. Сейчас все идет хорошо, ты продвигаешься успешно, велика в тебе энергия творчества, используй это в полную силу. Завершаю письмо,

Твой Израиль

Дорогая моя жена Наоми.

Сегодня я окончил курс лекций по литературе, и у меня хорошее чувство, возникающее при завершении работы, чувство удовлетворения. Не ощущаю усталости, а ведь очень интенсивно работал и был напряжен все время.

Я далек от депрессивных настроений, которые изматывали меня год назад. Ты внесла в мою душу эликсир жизни, прибавила новые силы, дала мне смелость преодолеть преграды. Как бы я хотел и тебе отплатить тем же. Я заново понял, что жизнь это постоянная борьба человека с самим собой и своим предназначением. Это закон, который необходимо изучать всю жизнь. И хотя иногда это заканчивается провалом, но от тебя я научился верить в жизнь, ибо видел твой подъем в столь короткий срок, видел, какой клад таится в человеке, клад, о котором он сам не подозревает. И как легко скрыть этот клад благодаря угнетающему индивида обществу, покрывающему его камнями и прахом. Не всегда во мне есть силы с этим бороться, требуется упорство и усилие, чтобы не упасть. И я уверен, что ты выйдешь победителем из всех трудностей, и жизнь твоя будет навеки связана с моей жизнью. Все, что я делаю, связано с тобой.

Вчера состоялся выпуск курса по литературе. Все говорили, сколько он принес каждому слушателю, а я думал о том, сколько он принес и мне. И за всем этим стояла ты. Сколько в тебе силы изменять не только образы в романе, но и реальность. И я по-прежнему, как в начале нашего знакомства, думаю, что ты еще не использовала все свои душевные возможности, которые позволят тебе вырасти во всестороннюю личность. Я присутствую при этом каждый день, и все больше и больше убеждаюсь в этом. И, поверь, я вовсе не ослеплен, а абсолютно объективен. Я хочу, чтоб и ты поверила в это, и продолжала подниматься все выше и выше.

Твой

Израиль

Глава восьмая

Израиль – верный друг Наоми. Но порой он требует от начинающей писательницы слишком многого. Как ей научиться воссоздавать на бумаге жизнь во всем ее многообразии, раскрывать богатства души, воплощать воспоминания и чувства в литературные образы… И при этом сохранять красоту стиля, добиться совершенного литературного мастерства.

Они читают стихи и прозу, анализируют произведения художественной литературы и книги мыслителей эпохи Просвещения. Наоми усваивает с удивительной быстротой, но ему этого мало. Он изо всех сил стремиться развить ее интеллект.

Даже обычную прогулку по окрестностям улицы Алленби в Тель-Авиве Израиль использует для обучения. Они останавливаются перед витриной антикварного магазина или картинной галереи. Наоми должна сказать, что она хотела бы приобрести и объяснить почему. Так, по его мнению, воспитывается тонкий вкус, необходимый художнику слова.

В магазине одежды она рассматривает платье, юбку, кофту, ремень. Особенно ей нравится оригинальная йеменская одежда. Израиль доволен ее выбором.

“Но объясни, почему она нравится тебе больше, чем, к примеру, европейская или марокканская одежда? Тут, у нас с тобой вкусы совпадают. Я, даже не прикасаясь, ощущаю на ощупь ткань этих платьев. Человек должен уметь подбирать одежду, подходящую его характеру”.

Он оценивает каждое платье, юбку, кофту точно так же, как прозу или стихи. Отсутствие эстетики вызывает у него боль. Он не принимает неряшливую “культуру сабры”, установившуюся в еврейской стране. И его любимая должна ходить в “коммунарской” одежде полученной на складе в кибуце. Как случилось, что социалистический кибуц абсолютно лишен эстетического чувства.

“Наоми, нельзя, чтобы одежда загоняла в тень человека. Скромная одежда вовсе не обедняет его образ”.

Образцом стиля он считает поэтессу Лею Гольдберг. Ее темные наряды, украшенные драгоценностями, несут миру покой и умиротворенность.

Особенно нелегко ей в магазинах, продающих предметы еврейского религиозного культа. В родном берлинском доме господствовала простота, лишенная сверкающих завитушек. Ее привлекают высокие гладкие подсвечники из серебра. Это радует Израиля: она умеет отличать настоящие произведения искусства от дешевых подделок.

Они направляются к подвалу Элияху Раппопорта. Элияху – невысокий, худой, лысый человечек. Голова его вжата в плечи, спина согнута. У него два докторских диплома – по математике и философии. А сейчас он сапожник, и кроме того чинит музыкальные инструменты. Подвал в южном Тель-Авиве служит ему жилищем. Он – друг Израиля, в прошлом член кибуца Бейт Альфа. Элияху ощутил на собственной шкуре раскол Движения кибуцев. Эта рана по сей день кровоточит в его душе.

Политический конфликт стал причиной разлада во многих семьях. Сын Элияху Гаврош остался в кибуце Бейт Альфа. Сам Элияху сбежал из этого политического болота в город. А его жена перешла в кибуц Рамат Йоханан, связанный с Рабочей партией Израиля МАПАЙ, в то время как кибуц Бейт Альфа был идейно связан с крайне левой Объединенной рабочей партией МАПАМ.

Политика самым жестоким образом разделила кибуцы и семьи. Три Движения кибуцев возникли в результате раскола – “Объединенный кибуц”,”Объединение групп кибуцев и отдельных кибуцев”, “Объединенный кибуц страны”. И даже после этого не утихли раздоры. Политические течения тянут кибуцное движение в разные стороны, приводя к тяжким столкновениям.

Израиль и Элияху с тоской вспоминают то время, когда кибуц Бейт Альфа был вне политики. Они опять и опять восстанавливают события, приведшие к расколу 1951 года, вслед за расколом партии МАПАЙ в 1944 году.

Глава МАПАЙ, нынешний премьер министр Давид Бен Гурион чувствует угрозу в том, что большинство членов “Объединенного кибуца” основало новое движение – “Трудовое единство”. По сей день во всех кибуцах считают, что молодой Шимон Перес и верные ему люди пошли в кибуцы по приказу Бен Гуриона. Они выступают с длинными речами о необходимости порвать связь между политикой и кибуцами. Говорят, что эти речи привели к взрыву, но дружба Израиля и Элияу сохранилась.

Друзья вспоминают предвоенную Европу. Наоми чувствует себя лишней, слушая, как они, смеясь и печалясь, вспоминают детство в Польше. Горечь потерь, накрепко соединяет их на всю оставшуюся жизнь.

“Извини, Наоми, что мы забыли про тебя” – виновато сказал Израиль, когда они выходили из подвала Элияху.

“Зато я многое узнала о Польше”.

Они шли по центральной автобусной станции Тель-Авива. По его отношению к нищим можно было понять, как он голодал в детстве и юности. У нее с утра и росинки во рту не было, а Израиль достал из своего портфеля два апельсина и дал безногому нищему. Когда они отошли от несчастного, она шепнула Израилю: “Я ужасно голодна, хочу есть”. “Очень хорошо, – сказал он, – Очень хорошо. Учись сдерживаться”. Он глубоко вздохнул и добавил: “В жизни необходимо от многого отказываться”.

Израиль направился в издательство, а она поехала в Пардес Кац к сестре Лотшин.

Она расспрашивает старшую сестру о деталях прежней жизни. Она пересказывает по-немецки первые главы романа, проверяя насколько точно ей удалось передать образ деда.

Старшая сестра соглашается со своим прототипом – Эдит. Она согласна с описанием своей любовной связи с нацистом Эмилем Рифке. Но ее раздражение вызвал рассказ о материнском браслете.

Лотшин задумалась, и, казалось, унеслась мыслями в далекую молодость…

Наоми рассказала сестре о том, какую важную роль сыграл этот браслет в ее становлении. В детстве она играла с ним, катала по письменному столу и фантазировала.

Растроганной Лотшин понадобилось собрать все свои душевные силы, чтобы вспомнить в подробностях историю золотого браслета. Этот браслет, украшенный большим бриллиантом, подарил ей отец. В то время она встречалась с простым парнем из Эрец Израэль по имени Ио. Их романтические отношения не нравились отцу. Обеспокоенный отец подарил ей футляр обтянутый кожей в котором на белой бархатной подкладке лежал роскошный браслет. Этот был свадебный подарок ее матери. Она получила его во дворце в Силезии, где состоялась их свадьба, как символ ее вхождения в семью Френкель.

Отец как бы напоминал дочери, из какой семьи она вышла.

Браслет потерялся. Весь дом, а особенно отец, переживал пропажу отец. Лотшин сказала, что он исчез с ее руки, когда она проводила время с любовником. Отец ушел из жизни, так и не узнав, что браслет его любимой жены вернулся в семью. Бумба нашел браслет в кладовой с консервами, но уже без бриллианта. В этот день двое нацистов ворвались в дом. Они бегали по комнатам и требовали, чтобы Фрида под страхом смерти покинула еврейский дом. Перепуганный Бумба спрятался в кладовой и там нашел браслет. Лотшин, покраснев, намекнула Наоми, чем она с Ио занималась в кладовой.

Поток репатриантов прибывает и прибывает в страну. Кибуцы готовятся их принять. В кибуц Азореа направляют репатриантов из Марокко. Молодежь семнадцати-восемнадцати лет в большинстве своем безграмотна. Наоми как знатоку иврита поручено учить их чтению и письму. Сионистски настроенные репатрианты-сефарды, сохранившие еврейские религиозные традиции, вызывают у Наоми большой интерес. Она протестует против пренебрежительного отношения к их обычаям и культуре. Она протестует против откровенного стремления кибуца оторвать репатриантов от еврейских корней, традиций, веры. Идеологи кибуца стремятся убедить их в примитивности привезенной с собой культуры.

Наоми с энтузиазмом посвящает себя обучению “проблемной” молодежи. Она учит их чтению и письму по собственной системе и гордится их успехам. Она выезжает с ними на экскурсию в Издреельскую долину. Репатрианты гордятся своими “королевскими” семействами. Они рассказывают о том, сколько прислуги было в их домах, на какой драгоценной посуде они ели. Поездка в Афулу заставила ее усомниться в правдивости этих рассказов. Если они бывшие аристократы то почему же с таким восторгом они говорят: “Афула – копия городов Марокко!”

На общем собрании кибуцники вновь и вновь выступают против молодежи из Марокко.

“Невозможно их направить на работу! Девушки кибуца из-за них находятся в опасности!” – восклицает один из ветеранов кибуца.

“Исчезают вилки и ножи из столовой. Они продают их в Хайфе”, – говорит другой.

“Они – бездельники и дикари. Столько мы в них вкладываем! А в конце концов их родители в Марокко заберут отсюда”.

Только Наоми защищает их самобытность и говорит об их успехах в учебе. Они легко справляются с тяжелым физическим трудом.

“На кибуц возложена национальная ответственность. Мы не можем бросить их на произвол судьбы”.

В ответ ее обвиняют в том, что она не справляется с обязанностями инструктора. И вот большинством голосов собрание решает выдворить марокканскую молодежь из кибуца.

Только один из марокканских евреев ни за что не хочет покидать кибуц. В этом обвиняют Наоми.

Неудачи еврейского государства в абсорбции репатриантов видны с первого взгляда. Нет духовного лидера, который мог бы направить на правильный путь репатриантов из Северной Африки. И поэтому растет высокомерие уроженцев страны по отношению к массе прибывающих в Израиль крестьян из Марокко. Они покидают неприветливую страну.

Еврейство Марокко обвиняют в том, что оно чересчур разборчиво. Крестьяне с Атласских гор не желают селиться в пустыне. Построили для них жилье из “бидонов” в Негеве, а они отказались покидать грузовики. Государство борется со сложными проблемами, с большим трудом справляется с национальными задачами. Дела обороны и экономики из рук вон плохи. И, несмотря на все это, везут сюда репатриантов, спасая их от антисемитизма. Члены кибуцев охвачены гневом. Государство сделало все, чтобы спасти их от ужасов погрома, а они еще требуют особых условий.

“Надо относиться к ним, как в России! Приставить три тысячи из них к стенке и расстрелять! Остальные, как миленькие, поедут в Димону”, – изливает на репатриантов из Марокко свой гнев пылкая марксистка из рабочего комитета.

“Следует поднять все наше Движение и выплеснуть из него этих репатриантов”, – предлагает некая марксистка более человечный выход из создавшейся ситуации.

Таково уродливое племя марксистов! Наоми сжимается от ужаса. В еврейском государстве люди находятся под омерзительным влиянием сталинского способа разрешения проблем. Сердца их ожесточены против еврейских репатриантов. Израильское политическое руководство усвоило коммунистический принцип: цель оправдывает средства.

В Израиль просачивается информация о репрессиях в Советском Союзе. Это усиливают возбуждение и брожение в умах. В коммунистической России людей набивают в товарные поезда и увозят в Сибирь. Таково бесчеловечное отношение к собственному народу коммунистов. И в нашей стране есть те, кто поддерживает эту систему.

Тревожное чувство не оставляет Наоми. С репатриантами из Марокко поступают жестоко. Зашвыривают их в отдаленные пограничные поселения. В таких условиях их невозможно приобщить к современному обществу. Те, у кого есть средства, уезжают за океан, главным образом, во Францию и Канаду. Лишь некоторые семьи оседают в городках развития. Это те, которые хотят подключиться к строительству молодого государства. Меч социализма в руках чиновников нависает над их головами.

Тема массовой репатриации не сходит с повестки дня.

Высокий общественный статус ветеранов рождает в них высокомерие и заносчивость по отношению к репатриантам из арабских стран. В среде сефардов возникают психологические и экономические проблемы. А сила социалистической элиты ашкеназов растет на глазах. Начертав на своем знамени равные права для всех, они, по сути, оттесняют слабые слои населения и новых репатриантов на обочину общества. Государство ограниченно в средствах и распределяет их явно несправедливо. Стоящие у власти Рабочая партия МАПАЙ и Объединенная рабочая партия МАПАМ не строят промышленные предприятия по всей стране. В городах развития власти не торопятся возводить заводы. В школы не направляются квалифицированные преподаватели. Так возникает в израильском обществе социальное неравенство.

Идеологи кибуцев охвачены тревогой. Их политический вес и доля в населении страны падают. С провозглашением государства Израиль они составляли восемь процентов населения страны. Но к середине пятидесятых годов они потеряли три процента. Репатрианты направляются в частные хозяйства мошавы, а не в кибуцы. Руководство требует от кибуцев трудоустраивать безработных репатриантов и у членов коллективных хозяйств пробуждается соблазн “индивидуального труда”. Политическое напряжение усиливается. Старожилы бдительно следят за тем, чтобы не откусили у них часть пирога.

“Мечта моя разбилась вдребезги, – говорит Наоми Израилю, – евреи, собираясь в своей стране, раскалываются вместо того, чтобы слиться в единое общество. Старожилы отторгают репатриантов, ашкеназы презрительно относятся к сефардам, атеисты не терпят религиозных и смеются над их одеждой. Городские жители не могут смириться с тем, что государство дает деньги кибуцам и частным хозяйствам. Тяжкую цену придется нам заплатить за этот разброд и разлад в обществе.

“Мир меняется – говорит Израиль – человек становится более сентиментальным. Поэтому и мир станет лучшим”. Она же весьма скептично относится к его прогнозам.

Комната Наоми в берлинском доме.

“Здесь будет коммунистическая революция!”, – в голосе Реувена Вайса звучат металлические нотки. Он пытается убедить Наоми в величии коммунизма и отказаться от буржуазных замашек. И чего только она не делала, чтобы быть достойной первооткрывателей нового мира. Она отказалась идти с дедом и Бумбой в кафе “Кранцлер” на Унтер дер Линден, ибо это было против принципов Движения. Она не позволила Гейнцу отвезти ее на своем роскошном автомобиле в клуб Движения.

Любопытство заставило ее приходить с Реувеном или с коммунисткой Любой в пролетарский квартал. Однажды ночью она с Реувеном пошла в Луна-парк. И перед ней открылся чуждый мир: оркестры на сценах, прогулочные лодки на реке Шпрее, сутенеры, проститутки, гомосексуалисты, темнокожий фокусник из Индии… Об этом она тоже расскажет в романе.

Живые истории обретают литературную форму. Заброшенные переулки, полицейские с резиновыми нагайками у бедра, призывные крики мелких продавцов, кудахтанье кур из клеток, женщины с корзинами, шатающиеся без дела безработные наполнят страницы книги.

Она опять слышит негромкие голоса сестер и братьев в бассейне. Лоц бьет в боксерскую грушу. Сестры-близнецы Рут и Ильзе обмениваются впечатлениями от велосипедных соревнований во дворце спорта, где они втайне от отца болели за Лоца.

Картины сменяют друг друга и не дают уснуть. Угрожающе надвигается круглый, как шар, грубый нацист. Пьяницы, бородатые горбуны, инвалиды Великой войны катят на тележках в ночном мраке. Нищета и униженность берлинских кварталов вырывается криком из глоток отверженных жизнью.

Она переворачивается в постели с боку на бок. Мысли сами тянут из подсознания сюжеты.

Март 1955

Дорогая моя жена Наоми!

Приехал сейчас в Афулу в добрый час, в счастливом настроении. И я не могу без того, чтобы не поговорить с тобой.

Тут нет шумного моря. Лишь вокруг возвышаются хмурые, впечатляющие горы, и я немного тоскую по твоему смеху. Эти хмурые горы иногда застилают горизонт и действуют на нервы. Человек теряет чувство юмора. Но сейчас тягостные ощущения исчезли. После расставания с тобой объяла меня печаль, но я не хотел портить тебе настроение своей депрессией, напавшей на меня по дороге на автомобильную стоянку в Натании.

Натания! Какие чудесные дни были там. И мы вдвоем работали над продолжением сюжета романа, связанным с Беллой, Гейнцем и Эрвином. И хорошо, что мы смеялись и сочувствовали боли и страданиям всех твоих героев, и оставались веселыми, в добром настроении. К черту все неприятные ощущения.

Хорошо быть с тобой, наслаждаться широтой твоего духа.

Я живу ожиданием нашей встречи.

Надеюсь, ты не опоздаешь на празднество Пурима, и Мими будет неплохой индусской, не хуже сестры Джавахарлала Неру, представляющей Индию в ООН. Да будет у вас Пурим веселым и радостным. Твой всем сердцем и душой,

Израиль

Апрель 1955

Наоми, дорогая жена моя, избранница моего сердца, какими еще эпитетами короновать тебя, передать мою тоску по тебе?

Вот, прошло два дня разлуки, и я жажду твоей близости, чувствую твою прелесть, и весь целиком – твой. Ты – центр моих мыслей и точка тяготения моей жизни. Ты можешь переворачивать миры.

Вчера посетил меня мой секретарь, редкая умница. Мы долго разговаривали. Он проявил большой интерес к твоему литературному творчеству, которое произвело на него большое впечатление. Он не отставал от меня, пока я не согласился пригласить его с женой, чтобы познакомить с тобой. Она просто жаждет с тобой познакомиться. Я сказал, что ты некоторое время не сможешь приехать в Бейт Альфу, он решительно посоветовал мне привезти тебя до начала нового учебного года. И еще посоветовал – не откладывать нашу свадьбу до праздника Снопов – Лаг Баомер, ибо тогда будет большая очередь. Он вообще против свадеб, но если ее назначать, то после праздника. Я пошел к знакомой специалистке по свадьбам, и она сказала, что надо сообщить раввину за неделю до свадьбы, подготовить фотографии и документы, а это требует немало времени. Праздник – через две недели. Оба мы хотим совершить этот акт как можно быстрее. До праздника Шавуот) остался месяц. После него можно назначать свадьбу на любой день, без ограничений.

Множество знакомых набиваются к нам, с одной целью – познакомиться с тобой. Что поделаешь? Приглашаю всех.

Закончили с деловой частью. А теперь расскажу тебе об одном голубом вечере, который был вчера. Небо было голубым и глубоким, горизонт был чист и бесконечен, лишь рассечен горами, на которых выделялась желтая полоса созревшего урожая зерновых, готовых к уборке. Под этой полосой шла коричневая полоса вспаханной земли, а ниже ее – светло-зеленая полоса виноградников или садов или рощи, длинный и растрепанный чуб которой вырисовывался на коричнево-золотом фоне. И над всем этим разливался свет заходящего солнца, чьи лучи пробивались сквозь белые облака. И весь этот пейзаж, казалось, был на расстоянии протянутой руки.

Я работал над текстами у окна и наблюдал за ландшафтом, но передо мной простирался чудесный лист из главы о Белле и Виктории. Все возвращался к написанному тексту: понесемся на каретах воображения моей Наоми, женщины, совершающей чудеса, золотой моей девочки, волшебницы, своей алхимией превращающей маленькими своими руками любую вещь в золото, понесемся к черным умным глазам, к этому щедрому сердцу, к большой душе, умещающейся в ее маленьком теле. Я люблю тебя, Наоми! Извлек бутылку вина и выпил за твое здоровье, за то, что была со мной весь день сегодня, и завтра будешь, и послезавтра, и еще месяц, и еще год, два года – все годы наши, долгие и счастливые. Никогда еще не выстраивались мои годы, обещающие столько неожиданностей, радости и счастья. Это воистину творческий оптимизм строит нас с тобой и наше незаурядное сотрудничество, Наоми моя – до бесконечности.

Я немного осоловел от жары хамсина, который, вероятнее всего завершится ночью. Привет детям. Они тоже – наши. Итак, привет нашим детям.

“Поплывем, Виктория, расправим крылья, поплывем в бесконечный простор. Мы этой ночью – дочери свободы”. (Глава тринадцатая романа “Саул и Иоанна).

Люблю тебя,

Израиль

Израиль в радостном возбуждении. Страницы новой главы пляшут в его руках. Новые главы определенно и однозначно доказывают талант большого писателя.

Израиль передает новые главы от Шлионского к Агнону., Даже Лею Гольдберг он развлек образом Барбары.

Он прочел эту главу на собрании кибуца и заявил что с точки зрения литературы это идеальный и гениальный текст. Даже в юморе Наоми пытается приблизиться к пониманию иудаизма и к тайне существования еврейского народа.

“…Тайна существования еврейского народа в том, что у него нет почвы. Его почва иная – это образ его жизни и его мировоззрение. Они противостоят реальности жизни и в то же время и с такой силой соединяют его с этой реальностью”.

Роман во многом противостоит ставшей модной после войны экзистенциальной литературе. В романе ярко выявлено нравственное начало.

Вот Наоми воспроизводит встречу деда с его другом. Его одноклассник страдает глухотой и потому выглядит бестолково рядом с ясно мыслящим и полным энергии в свои немолодые годы дедом.

– Говорю я тебе, – кричал дед, – что встретил сегодня старика Менке на Александерплац.

– А-а? – вставляет в ухо слуховую трубку “мальчик из класса”, – а-а?

– Я встретил старика Менке.

– Не может быть, – наконец-то дошло до “мальчика из класса”, о чем речь, – он же умер сорок лет назад.

– Как умер? Старик Менке еще как жив. Я провел с ним приятный вечер.

– А-а-а? Не может быть. Я шел за его гробом.

– Где ты шел? За каким гробом? Ну что ты скажешь об этом юноше! Э, дружище, память начинает тебе изменять! Жив и здоров старик Менке, и еще не похоронен.

Израиль любопытен и требователен. Он хочет знать, как она пришла к той или иной идее и как у нее в сознании складываются образы и сюжеты.

“Не знаю” – отвечает Наоми.

“Если ты не знаешь, откуда источники твоего сочинения, значит что-то не в порядке в наших с тобой отношениях” – говорит он и продолжает допытываться без всякого снисхождения. Он требует от жены полной откровенности. Он не оставляет Наоми выбора. Израиль и духовно и эмоционально все больше привязывает Наоми к себе. И она понимает, что в дальнейшем его давление будет только расти.

Наоми вновь навещает Лотшин. В ее квартире в Пардес-Кац воспоминания оживают.

Сестра испытывает угрызения совести из-за ссоры с братом Гейнцем. Пока брат разъезжал по Европе и пытался уладить дела фабрики, она обвинила его в том, что он в эти тяжелые дни третирует и запугивает семью. Брат отказывается купить ей новую машину. Она не понимает, почему необходимо вкладывать деньги в фабрику. Но Гейнц отказывает ей не из финансовых соображений. Он не хотел, чтобы автомобиль отдалил ее от семьи. Гейнц, как в остальные домашние, не одобрял отношения сестры с оборванцем Ио. Лотшин до сих пор переживает ссору с братом. Она несправедливо обвинила его в желании скорее получить наследство.

Сестры вспоминают, как Гейнц приводил в дом “нужных людей”. Среди них был и офицер полиции Эмиль Рифке. Вскоре он стал новым любовником красавицы Лотшин. Потом брат нанял адвоката-нациста Рихарда Функе. Семья была против. Но эти контакты позволили Гейнцу почувствовать атмосферу в стране. Он понял, что нацисты придут к власти при поддержке промышленных магнатов. Но он не соглашался с предложением доктора Филиппа Коцовера об эмиграции, а искал способы избежать банкротства.

В 1931 дед и отец отвергли предложение Гейнца взять в компаньоны христианина. Гейнц доказывал, что в их отрасли еврею трудно пробиться и успешно вести дела. Но ему не верили. Такое уже случалось в прошлом, а потом все налаживалось. Прекраснодушие старших выводило Гейнца из себя. Он чувствовал себя в доме лишним и не находил себе места.

У него стали сдавать нервы. Он разбил фарфорового льва с позолоченными лапами и гривой, стоявшего на книжной полке. Но домочадцы, кроме отца, не особо расстроились потерей.

Их больше беспокоили тревожное состояние Гейнца и усиление нацистской партии.

Согласно традиции далекого прошлого, еврей, собиравшийся жениться и построить дом, обязан был купить дорогое фарфоровое изделие, дабы поддержать германскую фарфоровую промышленность. На миг сдержанность оставила Гейнца, лопнуло его терпение. Перед ним возникла ненавистная физиономия адвоката Функе, который зачитывал постановление об обязательной покупке фарфора.

Подонок Функе не отставлял Гейнца, пока он вместе с отцом и дедом ходил по фабрике.

Гейнц, продолжая семейное дело, внес много новшеств в литейное производство. Он намеревался разрушить старые строения и на их месте построить просторные цеха. Но победа нацистов на выборах в 1930 и усиление антисемитизма отразились на его планах.

Тогда и стал нацист Функе юридическим советником, вместо еврея Коцовера. Эти события формировали сионистское мировоззрение юной Иоанны (Наоми).

Наоми описывает празднованию Рождества в пролетарском квартале.

Нацистские агенты сновали по барам и лавкам, угощая рабочих пивом, смешанным с водкой. Так они старались завоевать сердца пролетариев. Рабочие радовались даровому угощению и орали “Хайль Гитлер”.

Наоми говорит словам подруги Гейнца Герды:

Человек обязан хранить свой дом. Дом он обязан построить. Пока у тебя есть дом, ты можешь противостоять всем неприятностям и бедам жизни.

Наоми принимает участие в ханукальном спектакле “Хана и семеро ее сыновей” в клубе сионистского Движения.

Спектакль стал толчком, который в единый миг изменил жизнь Наоми, сблизил ее с иудаизмом и повлиял на ее отношение к христианству. Теперь она перестала даже упоминать Иисуса.

– Не сдавайтесь, сыны мои! Будьте верны своей матери и нашему Богу! – протягивает несчастная женщина руку к сыновьям, и голос ее звучит страданием и мужеством.

На сцене грек убивает без всякой жалости одного человека за другим, и так погружен в эту работу, что из-под привязанного к голове шлема выбиваются упрямо закручивающиеся кудри, и каждого падающего жертвой сына мать предупреждает:

– Не сдавайся, заклинаю тебя именем матери твоей и Бога твоего.

Сын не сдается, и грек его убивает. Рука матери, с растопыренными пальцами, простерта в воздухе, белоснежная, нежная рука: “Милосердия!”

Слезы текут из глаз Иоанны. Была бы у нее мать, такая мать. Черная одежда на исполнительнице роли матери такая же, как у “вороньей принцессы” и голос у нее подобен голосу, поющему из шарманки, которую мать подарила ей перед смертью.

Обрывки воспоминаний картин возникают перед Наоми. Когда она пришла в класс в черной рубахе и галстуке. Ученицы недоумевали и спрашивали ее, почему она так одета. Она сказала, что это форма Движения.

Одноклассницы решили, что она вступила в Движение любителей природы. И тогда она разразилась перед ними речью о еврейском Движении. Она назвала христианство всего лишь подражанием иудаизму. Девочки рассердились и кричали ей: “Юде! Юде!”

Доктор Герман поговорил с ее отцом. Он сказал, что Наоми выпячивает свое еврейство. В книгах и тетрадях пишет свое имя на иврите. Учась в христианской школе, она отрицает христианство.

Отец был немецким патриотом и отрицал идеи сионизма. Он свел к минимуму иудейское влияние в своем доме. Он не желал, чтобы его дочь гордилась своим происхождением. Ему не нравилось участие дочери в еврейском молодежном Движении. Его беспокоило влияние тетки – сионистки Ривки Брин. “В первую очередь, ты гражданка Германии”, – говорил он дочери. Но он понимал, что что-то коренным образом изменилось в ней с тех пор, как она вступила в Движение.

Девушка даже на любимого деда набросилась с криком:

“Ты ничего не понимаешь!”.

И весь дом смеялся над маленькой еврейкой. Дед назвал ее “маленькая раввинша”. Только садовник Зиммель защитил ее внутреннюю правду, сказав: “Ты права, ты – еврейка”.

Она пишет о разрыве между еврейкой Эдит и полицейским Эмилем Рифке. Это произошло незадолго до их предполагаемого венчания. Поводом для разрыва стали десять пфеннигов, которые она шутливо швырнула в снег.

“Она ведет себя как цыганка. Все эти евреи – цыгане”, – бормотал он про себя, пытаясь найти в снегу брошенную монету.

Эдит смеется над его поисками.

А Эмиль твердит слова дедовой служанки Агаты: “У того, кто так относится к копейке, радость невелика”.

Он видит свою мать, опускающую в его копилку десять пфеннигов после каждого посещения церкви с момента его рождения и до достижения зрелости.

“Убийца” – произносит Гейнц в кульминационной точке главы.

Гейнц догадывается, что жених сестры – убийца рабочего их фабрики Генриха Пипке и механика Хейни по прозвищу сын Огня.

В столкновении с нацистами на берегу реки Шпрее, Пипке упал, сраженный пулей. После похорон Гейнц заперся в своей комнате. Никто в доме не мог понять причины состояния старшего брата. С Пипке он обычно беседовал через окно конторы во время обеденного перерыва. Его убийство – дурной знак, говорил Гейнц Наоми. Он беспокоился о том, что участие в Движении еврейской молодежи может навредить сестре.

Наоми возвращается к картинам детства. Тетя Реббека Брин рассказывает племяннице о том, что ей дозволено и что запрещено как еврейке. Это приводит ее в Движение “Ашомер Ацаир”.

Вот уже два дня Иоанна не находит себе места. Она плачет с рождественского школьного спектакля, в котором ей была отведена роль ангела. Она решила сыграть роль, как обещала отцу, но только не преклонять колени перед Иисусом. Доктор Гейзе сразу же согласился с тем, что она произнесет свою роль стоя. Но вот привязали к ее спине два крыла, нарядили в длинное платье, усеянное звездами, и золотые кудри приклеили к голове. Она взошла на сцену, и перед нею – Иисус в колыбели, и красочный нимб вокруг него, и Мария с Иосифом склонились перед ним, и ангелы тянут к нему руки, и скрипка играет, и все так красочно. Мгновенно сошло на нее присутствие Иисуса, и – горе ей – сами по себе колени преклонились, и слова роли с нескрываемым волнением потекли из ее уст. Она в высшей степени удачно сыграла роль ангела. После этого разразилась рыданием, и, не дожидаясь конца представления, сорвала крылья и убежала. Дома девочка не хотела никого видеть. Отец с трудом добился от нее нескольких слов о ее страшной измене. Он может теперь не ходить на праздник Хануки, потому что и она туда не пойдет, она не достойна участвовать в еврейском празднике.

Детские раны не зажили, и ей не излечиться от них до конца жизни.

Она описывает новогодний праздник. В гости приехали знатные родственники из Силезии. К их приезду дом был так тщательно убран.

Дед нервно ходил из комнаты в комнату и бормотал: “Для чего все это нужно?!”

Родственники были одеты в строгие темные костюмы. Дед чувствовал себя не в своей тарелке среди церемонных гостей. Сестры деда изумленно смотрели на свободные нравы его дома и на естественное поведение детей. Они всплескивали руками: “Что за воспитание!” Как могла Бертель не поехать на урок фортепьяно из-за страха перед собаками, которые ее встречали у дома учительницы!

Еще больше они были шокированы рыжим Бумбой. Мальчик как две капли воды был похож на их непутевого братца Якова. Уважаемые тети из Силезии были возмущены, когда Бумба откровенно и равнодушно признался, что это он порвал струны фортепьяно Бертель, которая теперь – Наоми.

Гости приехали! Гостиная дома Леви выглядит, как холл гостиницы: чемоданы, груды пакетов… Новые голоса оглашают время от времени дом, и чужые запахи заполняют его пространство. Во всех ванных слышен шум льющейся воды, электрические звонки беспрерывно звонят, служанки бегают по коридорам.

В завершающей главе романа она описывает праздничный ужин в честь нового года.

Слышен громовой голос деда: “Опять Палестина. Она снова начинает с Палестиной! Ты портишь семейный праздник своими глупостями! Мы ничего не хотим слушать о Палестине!”

Дед не может успокоиться, что она по любому поводу заговаривает о Палестине. Дядя Альфред спрашивает ее, что бы она хотела получить в подарок. Она отвечает: “Ботинки, подбитые гвоздями, плащ и форму еврейского молодежного Движения”.

Она рассказывает ему о сионизме и евреях – пионерах-первопроходцах в Палестине. Он протирает очки и, как истинный профессор, отвечает какими-то общими определениями – о родине монотеизма, о великом эллинистическом духе, который христианство смешало с иудаизмом. “И все это породило гуманизм, которому поклоняется весь мир”.

Отец спросил ее, какое у нее создалось впечатление об их большой семье. “Ничем она не впечатлила меня”, – сухо ответила дочь. Лицо его стало задумчивым и печальным. Дед взвился от злости. Он требует от внуков, чтобы они говорили только хорошее больному отцу. Ведь хорошие слова лечат…

Роман был завершен. В последней главе радость встречи нового 1931 года соседствует со страхом перед будущим. “Что с нами будет?” – тревожно вопрошает себя Гейнц.

С помощью Шлионского Израиль надеется освободить любимую от работы в кибуце.

Руководство Движения кибуцев будет готово отпустить члена кибуца Азореа Наоми Френкель для завершения романа. События говорят сами за себя.

Читатели ждут продолжения романа. В литературных кругах не перестают говорить о новой звезде на небосклоне ивритской литературы. В движении кибуцев гордятся: в мгновение ока рядовая кибуцница добился ошеломляющего успеха.

Почему же так возмутился друг ее юности писатель Моше Шамир: “Ты с ума сошла! В наше время, когда бойцы боевых отрядов ПАЛЬМАХа проявили неслыханное мужество в борьбе за создание еврейского государства, ты пишешь о диаспоре! О евреях Германии?! Кого это сегодня интересует?!”

Израиль вывел ее из затворничества, но привычка к одиночеству не отпускает.

Читательский успех пугает ее. Израиль пытается приучить Наоми к ее новому положению.

Такова ее судьба: быть писателем! Эта судьба заставит ее стоять перед читателями и привыкать к критике. Она соприкоснулась с людьми. А это все равно что ступать по минному полю.

Батия Лишански, сестра Рахели Янаит Бен-Цви, ей не чужая. Она помнит ее еще с тридцатых годов, когда училась и проходила практику на молодежной учебной ферме в Иерусалиме. Лотшин льстит уважение известной скульпторши. Они вместе гуляют по Тель-Авиву. Батия хвалит талант Наоми и приглашает сестер в кафе “Атара”на улице Алленби.

Так что же вывело Израиля из себя?

Батия приглашает Наоми посмотреть на новые скульптуры. Она приготовила для Наоми подарок – гусиное перо.

И Наоми посетила ее мастерскую – подвал на улице Нахум. Батия жила одна. Ее подруга-художница умерла от рака. Батия усадила Наоми на диван, придвинулась поближе и сказала прерывающимся голосом, что она красивая девушка. Внезапно она обняла Наоми и попыталась поцеловать. Наоми вскочила и выскочила на улицу.

Израиль возмущен. Но Наоми не хочет раздувать скандал.

“К черту твое немецкое воспитание!”.

“Я не хочу унижать сестру Рахели Янаит”.

После размолвки с Израилем, Наоми надолго замыкается в себе.

Израиль продолжает добиваться решения об освобождении Наоми от работы в кибуце для написания романа. Усилия его увенчались успехом. На собрании кибуца Азореа одна лишь Урзула выступила против:

“Она же не умеет работать?!”

Урзула никак не может ей простить, что как-то на уборке туалетов Наоми использовала вонючую жидкость лизол. Кто-то ей посоветовал это средство. Она залила лизолом все унитазы и душевые. Резкий запах доводил людей до головокружения. В конце концов, Наоми добилась чистоты. Урзула осталась довольна, но сказала: сразу видно, что это не Наоми убирала.

Наоми не обижалась.

Ведь главным было ее духовное и интеллектуальное развитие и превосходство. И за спиной у нее стоял, подобно Ангелу на страже, Израиль Розенцвайг.

Дорогая Наоми, здравствуй!

Ты сама видишь, как я оберегаю твой труд. Я работаю от всей души и с большей внутренней отдачей, и получаю истинное удовлетворение от того, как выстраивается большое повествование, и образы все время наталкиваются, как на камень, брошенный из пращи твоей личной биографии, и самой истории складывающегося на глазах нашего времени. Это очень важная книга!

Привет Израилю. До встречи.

Авраам Шлионский

Весна 1955. Она чувствовала полный упадок сил, не ела, не пила, не спала. Во сне она кричала: “Израиль, Израиль!” Мигрень не давала дышать. Она глотала болеутоляющие таблетки, но это не помогало. Израиль был в панике. Он решил, что им пока не стоит жениться.

“Наоми, это будет подлостью с моей стороны – заставить тебя, связать твою жизнь с моей жизнью. Иди своим путем. Выйди замуж за молодого человека и будь счастлива. Не связывай себя с больным стариком.

А я останусь холост. Нам следует поменьше встречаться, отдалиться друг от друга, ибо наша связь не идет тебе на пользу. Ты должна организовать свою жизнь”.

Она порвала это письмо на мелкие клочки, и написала в ответ: “Если ты хочешь меня убить, то – пожалуйста! Есть у тебя такая возможность! Нет у меня никого, кроме тебя! Любовь не стирают таким решением”.

Ее бросало то в холод, то в жар. Лотшин поехала с ней в Иерусалим. Лицо Наоми побелело, ее била дрожь. Когда они прогуливались по улице Яффо, Лотшин заметила интерес сестры к магазинам одежды. Это показалось ей признаком возвращения к жизни. Она купила ей новые платья и посоветовала уйти из коммуны. Добрая душа, она надеялась вывести сестру из глубокого кризиса. А ту преследовали слова возлюбленного: “Я люблю тебя, но наш брак будет катастрофой для нас обоих”.

Прошли две недели, и он привез ей столик, заказанный у плотника из Бейт Арбы к свадьбе. Она отшвырнула столик и сказала: “Пожалуйста, ты можешь вышвырнуть меня, а я не уйду”. Он расхохотался, обнял ее, и оба, смеясь, повалились на кровать. Они так истосковались друг по другу… Наутро он сказал: “Ты хочешь жениться на трупе? Обратись к доктору Паде. Пусть он тебе объяснит, до какой степени я болен”.

Доктор – симпатичный мужчина с телом атлета, высокий и широкоплечий. Он кричит на своего друга Израиля: “Осел! Тупица! Выбей из головы болезнь! Немедленно езжай к ней и женись! И бросай кибуц – так ты добавишь себе годы жизни!”.

Израиль отбивался: “Она хочет ребенка”.

“Она хочет ребенка от тебя, так подари ей ребенка”, – сказал доктор.

Наоми же врач сказал:

“У него действительно тяжелый порок сердца. Оно может, без всякого предупреждения, остановиться в любой момент”.

“Даже одного часа быть его женой для меня достаточно”.

“Израиль тебе так дорог. Я помогу тебе. Ты сможешь жить с ним нормальной жизнью вопреки его болезни”

Израиль Розенцвайг силой своей любви прогонял из ее памяти мрачные образы. Преследующие ее и не дающие покоя мысли уступили место нормальным чувствам и реакциям. У нее изменилось представление о самой себе. Благодаря Израилю к ней вернулся здоровый цвет лица и красота молодости, несмотря на то, что ей уже было тридцать семь лет.

Любимый мой человек,

очень жаль, что ты не поехал со мной, ибо тогда я не пошла бы к парикмахерше Ирме, которая занявшись моей прической, срезала и срезала волосы. И если бы ты меня сейчас увидел, любовь твоя прошла бы нелегкое испытание: ты бы в ужасе прикрыл двумя ладонями лицо. Надеюсь, что мы не увидимся в течение полутора недель, за это время волосы отрастут, и я снова обрету человеческий облик. Ну, что поделаешь. Я смотрю в зеркало, и меня разбирает смех.

Приближается Пурим, а я не знаю, кто я, в кого преобразилась, и какие одеяния мне выбрать. Моего воображения недостаточно. Но жаль, что ты со мной не поехал, не только из-за Ирмы. Снова встретила случайно Бумбу с женой. И все выразили сожаление, что я без мужа. В семье я уже не могу появиться без тебя. И я поклялась Лотшин, что через две недели мы приедем к ней вдвоем. Долго с ней разговаривала о том, когда будет наша свадьба. Она предлагает на Песах, ибо в эти дни не работает, и может устроить нам роскошный праздник. С Бумбой мы много смеялись, вспоминая нашу юность. Побывала в издательстве, и Охмани сказал, что есть отличные отзывы о новых двух главах, и мы почти договорились, что первая книга выйдет в двух томах. Шлионский не так уже болен. Он уже дома, и Охмани всеми силами пытался меня убедить посетить его, что, несомненно, будет способствовать его выздоровлению. Я не поехала, но была очень рада, что болезнь его не столь серьезна. В Тель-Авиве сходила в книжный магазин, купила словарь в двух томах, изданный в Швейцарии, вдобавок к собранию наших словарей. Дома нашла твое письмо и очень обрадовалась. Квартира перестала быть пустой и холодной. Пришла ко мне Веред. Разговорились. Сказала ей, что оставляю кибуц Азореа и переезжаю в кибуц Бейт Альфа. Она приняла это, как дело, давно решенное. Предложила мне свою помощь, связанную с дочерьми, объяснит Мими, находящейся в кибуце Мишмар Аэмек ситуацию. Это был душевный разговор с ней, старшей моей дочерью. Итак, Израиль, дочери мои принимают такой резкий поворот в нашей жизни. Я уверена, что это к лучшему. Когда мы увидимся, обсудим и примем решение, отбросив все колебания. В глубине души я знаю, что это лучший путь, который обеспечит нам, двоим, счастливую жизнь. Я тебя люблю. Никогда жизнь не была ко мне так щедра, как сейчас.

Сижу в своей голубой комнате, и дух расставания объемлет меня. Расстаюсь с этой комнатой, со всеми событиями моей жизни, близкими и далекими, горькими и радостными. И ты ведешь меня и отвечаешь за все повороты моей жизни, и учишь меня анализировать, отрицать, познавать, и прошлое в твоем присутствии не столь мучительно и тяжко, когда возвращаешься к старым ранам, ибо я чувствую твою руку, слышу твой голос. Мысли мои стремятся вперед, и не застревают на месте, чтобы терзать мою душу. Именно, в таком настроении я пишу тебе письмо сегодня вечером. С чувством расставания с прошлым, которое не всегда было хорошим, и с чувством глубокой радости о нашем завтрашнем дне, рядом с тобой. Я обнимаю тебя, и с нетерпением жду каждой нашей встречи. Переговорим обо всем и упорядочим нашу жизнь. Главное, быть вместе. Поцелуи от коротко остриженной и уродливой женщины, которая тебя очень любит.

Твоя Наоми

Наоми, жена моя маленькая, получил твое радостное письмо, и стало светло на душе. Захотелось немедленно увидеть твое “уродство”, погладить стриженую голову. Как было бы славно, если бы я смог взять твои руки в свои, положить голову в твои ладони, отдохнуть от массы неотложных дел, которые требуют времени и внутренней тишины. Кроме всего, предстоит мне еще две недели читать курс по литературе в двенадцатых классах.

Ночью проснулся от мыслей о тебе. В комнате моей, в Бейт Альфа, было уютно: домашнее тепло, картины, покой. Уселся за стол и продолжил работу. Круг света от лампы падал на листы, разбросанные по столу. Я устал от мыслительного напряжения, но работа приближалась к завершению, и я чувствовал удовлетворение от этого. Из гостиной почти беззвучно пришел оклик, некий зов к покою, внутреннему равновесию, радости встречи, которая никогда не насытит душу, а лишь оборачивается томлением по ощущаемой в полутьме лежащей маленькой черноволосой женщине. Волосы ее разметались по белой подушке. Она дышала во сне покоем и невероятной раскованностью. Я проскользнул в комнату. Тонкие черты ее лица в сумраке комнаты притягивали желанием – погрузить пальцы в ее густые волосы, поцеловать в губы, рожденные для радости жизни, в лоб за которым роились незаурядные мысли и образы, в прикрытые сном глаза. Но сдержался, чтобы не разбудить эту маленькую женщину с лицом молодой девушки, так тихо вдыхающую во сне воздух жизни, уверенную в том, что новый день, полный свежих творческих сил, ожидает ее по ту сторону стены ее снов, полных покоя. Вернулся на цыпочках к столу с бумагами и вновь погрузился в работу. Через несколько часов она полностью была закончена. Завтра я прочту ее тебе.

Погасил свет, и тотчас объяла нас вместе великая ночь, и не было разделения между телом и душой, и мы поплыли по великому бескрайнему морю. И “море смеялось”, действительно смеялось, как наказал вопреки всему Максим Горький – и сам расхохотался, а мы вместе с ним, до тех пор, что наш сон стал общим. И за его стеной, изнемогая, ожидал нас новый день творчества, радостный и полный света.

Это было в эту ночь, прекрасную ночь странствий, и совсем не тяжело было встать утром и начать работу.

И в почтовом ящике было твое письмо. Утро было ясное и полное света. Во вторник встретимся. Не знаю только, сумею ли поехать с тобой в среду в Тель-Авив.

Действительно жаль, что не встретился с семьей Бумбы. Благословенна ты, Наоми, что у тебя такая прекрасная и понятливая дочь, с таким тактом.

Настолько отличаются рассказы о Веред в последние месяцы от тех, которые ты рассказывала о ней год-полтора назад. Она быстро развивается и взрослеет на глазах. Ты же продолжай расти, как росла до сих пор.

Таков теперь девиз: радуйся и расти!

И этим девизом тебя благословляю, Твой в большом томлении, Твой всегда,

Израиль

“Был бы я более молодым, попросил бы тебя родить мне ребенка”, – Израиль погружен в мечты. Все чувства говорят ей, что он жаждет иметь ребенка, и она говорит: “Снова разговор о возрасте? Ты хочешь опять послать меня к доктору Падэ – узнать, можно ли мне рожать?”

“Решение в твоих руках”, – смеется Израиль.

В комнату раввината в Афуле входят самые близкие родственники жениха и невесты. Раввин благословляет их. Внутренний голос нашептывает невесте: вся твоя жизнь была подготовкой к тому, чтобы быть с этим чудесным человеком. Со священным трепетом она держит в руках врученное ей раввином свидетельство о браке. И все читает и перечитывает: сим подтверждаю, что вышеназванная пара вступила в законный брак в раввинате города Афулы тринадцатого числа в месяце Сиван года 5715 со дня Сотворения (3.06.55). Они покидают Афулу на телеге, запряженной парой коней. Теперь они – замужняя пара по всем законам еврейской веры.

Внезапно Израиль начинает хохотать: раввин уединился с ним в отдельной комнате и начал всерьез наставлять его, как вести себя в первую брачную ночь. Она же не отводит глаз от серебряного кольца на пальце, купленного женихом у йеменского ювелира.

“Я уже не сниму это обручальное кольцо”, – провозглашает она, покручивая его на пальце.

Израиль реагирует: “Красивая традиция – ощутимо передать связь двух людей”.

Идеология не позволяет сыграть большую свадьбу, но члены кибуца пришли поздравить жениха и невесту, и даже принесли угощение. Она планирует вернуться в свою башенку в Азореа, ибо лишь осенью переедет в кибуц Бейт Альфа.

В газетах – большая сенсация.

Сообщение о женитьбе популярного литературного критика Израиля Розенцвайга взволновало израильскую общественность. Новость переходит из уст в уста: известная молодая писательница вышла замуж за пожилого пятидесятичетырехлетнего человека. Лея Гольдберг послала ей личное письмо. Она написала, что в Наоми есть все то, что Израиль любит: красота, симпатия и ум. Поклонники же ее заявили, что она отвергла свою молодость. И что пожилой и больной муж разрушит ее жизнь. Другие жалели мужа, уважаемого человека, который женился на ветреной девице. А Шуламит Бат-Дори, пожилая жена Реувена Вайса высказала ей прямо в лицо: “Вышла замуж за старика, чтобы он писал за тебя рассказы, а потом хвалили тебя”.

Ее поддерживает Эмма Тальми, автор рассказов для детей, основанных на личном опыте работы воспитательницей в детском саду. Она пользуется особым авторитетом в Движении кибуцев. Но на приглашение выступить в Мишмар Аэмек заявила: “Нога моя не ступит в ваш кибуц”.

“Ты должна признать, Наоми, – сказала ей подруга по телефону, – что тебя оскорбили и очернили. Я тебя всегда защищала. Говорила, что ты сама талантливая девушка в кибуце”.

Израиль поддерживает жену: “Ты ни в чем не должна себя обвинять. Ты не мазохистка. И никаких контактов с этими людьми”.

17.7.55

Бейт Альфа

Дорогая моя Наоми.

Твое присутствие осталось в доме тонким ароматом. В одиночестве, я углубился в чтение книги восемнадцатилетней француженки, и не нашел в ней ничего особенного. Обычный рассказ. Средние писательские способности. Вероятно, он произвел впечатление в мире, ибо весьма подходит к реальности современной дикой семейной жизни в Европе и Америке. Я даже не могу пророчествовать, что из этой посредственности в будущем вырастет литературный талант. Много размышлял о тебе. Великое спокойствие опускается на меня, когда я думаю о тебе. Трудности улетучатся. Это всего лишь трудности переезда, и следует их принять с легкостью. Отнестись к ним с пониманием и юмором. Я уверен, что дни у тебя будут плодотворными. Мы сможем немного поработать вместе. Жара спала, и дни более переносимы.

Одно лишь мучает меня: ощущение, что нанес тебе обиду, не намереваясь и не подумав. Не принимай это, как оскорбление. Есть у меня в характере такие несдержанные порывы, но они пройдут. Поверь мне, я преодолею то, что таится во мне от прошлого, которое наложило на меня печать. Будь спокойна, дорогая моя, я очень тебя люблю и верю великой верой в твою любовь. Не работай так много. Ты достойна того, чтобы тебя хранили, и чтобы ты сама себя хранила от всяческих неприятностей.

Кстати, секретарь в канун субботы сообщил о твоем присоединении к кибуцу, и все внимали этому с достоинством и любовью. Когда он спросил, есть ли необходимость в голосовании, никто не среагировал, и решение о твоем вступлении в кибуц было принято единогласно, без голосования.

Видишь, Наоми, сколько раз ты беспокоишься зря. Так что и это дело позади. У тебя такая поддержка, что не стоит тянуть за собой все сомнения: они рассеялись, как дым. Привет Мими. Скажи ей, что я приглашаю ее в Бейт Альфу.

Когда ты приедешь ко мне в среду, расскажу тебе подробно обо всем, что читал и над чем работал.

Будь здорова, жду тебя с нетерпением.

Твой Израиль

И в тот же день – еще одно письмо.

Дорогая Наоми.

Чувствую себя виноватым, испытываю раскаяние, что ты из-за меня поехала в самую жару, в полдень, в пятницу, потратила силы, которых у тебя и так немного. Наоми, как передать мою большую любовь к тебе, как бы я хотел, чтобы тебе было хорошо, чтоб ты росла, когда вижу тебя в тревоге и страданиях. Не сердись и не расстраивайся, когда я бываю невыносимым, а порой даже несколько жестоким. В нашем современном мире, где ведется жестокая война мировоззрений, люди ожесточаются, думая, что только так можно выстоять в этой войне. Только теперь вроде подул свежий ветер, мир смягчился, стал больше верить в возможность личного контакта.

Острое столкновение мировоззрений обернулось мировой “холодной войной”. Но существует постоянная угроза ее превращения в войну горячую, да еще с атомной, водородной, кобальтовой бомбой, – до тотального уничтожения мира. Всякая духовная субстанция стала ощутимо материальной.

Исторический материализм стал важным в общественной жизни, да и диалектический материализм все более воспринимается, как верная система ценностей. Мы вновь начинаем возвращаться к истинно человеческим ценностям – дружбе, верности, любви, нежности отношений, даже немного к сентиментальности. Уже не стыдно и не преступно проявлять чувства, быть мягким.

Мир изменяется, литература изменяется. Помнишь речь Эренбурга на писательском съезде? Он выразил то, что вынес из своих странствий по всему свету, – в духовном отношении мир меняется к лучшему. Я так в тебя верю, маленькая моя жена. И нет у меня более сильного источника, из которого черпаю энергию и силы жизни.

Весь день занимался Шлионским, и все думал о том, что ты сюда возвращаешься полноправным членом кибуца Бейт Альфа. Твой юмор невероятно поддерживает мой дух.

До встречи,

Твой Израиль

“Сюжет приковывает. Прекрасно написано”, – сказала Наоми о романе молодой французской писательницы Франсуазы Саган “Здравствуй, грусть”

“Это настоящий пример экзистенциальной литературы, – ответил Израиль, – с точки зрения мастерства он меня не впечатляет. Понимаешь ли, есть вещи, которые приковывают к себе, но, в конце концов, от них ничего не остается. Конечно, с ними следует ознакомиться. Долг человека всё познать”.

У них состоялся долгий разговор о романе “Здравствуй, грусть”. Израиль согласился с ней, что центральная идея романа – утрата нравственности.

“Саган завоевала весь мир своим романом”, – возразила Наоми.

“Это потому, – сказал он, – что она выразила открыто то, что многие думали про себя, но не осмеливались сказать: можно убить человека без всяких угрызений совести. Человеку надо остерегаться утраты совести. Это – наследие нацизма, который не признавал никаких нравственных законов”.

Они говорят о том, что после Второй мировой войны человеческая жизнь потеряла всяческую ценность. В прошлом веке убийство или изнасилование были чудовищным преступлением. А после нацизма варварство воспринимается как часть жизни. Экзистенциализм ставит личность в центр жизни, тем самым оправдывая несдержанность страстей, агрессивность и насилие. На основе этой невероятной человеческой трагедии и возникла экзистенциальная литература.

“Есть скрытый смысл в том, – говорит Израиль, – что после разрухи, уничтожения, катастрофы писатель ставит перед человечеством философский вопрос: есть ли смысл в человеческой жизни в мире, лишенном человеческих ценностей”.

С огромным уважением и почитанием говорит Израиль о французском писателе и мыслителе Альбере Камю.

“Через абсурд, господствующий мире, через концентрацию на вопросе о самоубийстве, Камю дает читателю материал для размышления”. Израилю близка его интеллектуальная честность и мужество.

Но ему претит всеобщее преклонение перед Жаном Полем Сартром, товарищем Камю. Израиль резко выступает против позиции Сартра, который считает, что у человека нет заранее избранного им пути. Весь смысл существования человека – индивидуализм. Свобода – не подарок, не премия. Это – тяжкая и горькая дилемма. Для Израиля Розенцвайга Сартр – вовсе не выдающаяся личность. Лишь его харизма и шум вокруг его имени увлекают за ним толпу.

Нет необходимости лишний раз объяснять, что во Вторую мировую войну честь и достоинство человека уничтожены нацистской машиной убийства, газовыми камерами, атомными бомбами, сброшенными на Хиросиму и Нагасаки. Молодежь послевоенного поколения ожесточилась. Что же касается экзистенциализма, все его течения не смогли прийти к общему знаменателю, не сумели разработать единое мировоззрение: как должен жить человек.

Маленькая моя.

Сегодня получил твое письмо и понял, что тебе немного скучно там, в Галилее. И, все же, надеюсь, что ты не совершила глупость, и не уехала домой. Почему ты такая прилежная? Отдохни недельку от всех работ, для этого же ты и взяла отпуск. Очень жаль, что мы не поехали вместе, я не рядом, и не могу успокоить тебя и дочь твою, Веред. Увидишь, пройдет несколько месяцев, и настроение ее изменится, и она станет красивой девушкой, яркой танцовщицей, счастливым человеком. Темперамент ее прорывается через все отдушины души. Не тревожься, Наоми, вместе с Веред и маленькой Мими будут у нас еще прекрасные дни. Наверно, ты отрастила шевелюру, и все парни Кфар Гилади завидуют Бумбе, что у него такая красивая сестра, а мне, что у меня такая симпатичная жена.

Смотрел я фильм “Римские каникулы” с Одри Хёпборн и Грегори Пеком. Актриса почти так же симпатична, как ты, но только “почти”. Ты – более. Ты вообще маленькая принцесса, сошедшая в этот массовый примитивный мир, и оставшаяся во всем королевской дочерью. В моих глазах ты была такой с момента нашего знакомства. Хочу увидеть тебя и поцеловать,

Твой Израиль

Глава девятая

Израиль всю жизнь тосковал по великой всепоглощающей любви. Он ждал безумной страсти. И в результате влюбился в необычную женщину младше его на шестнадцать лет.

И она возникла на пороге его дома с чемоданом в одной руке и маленьким столиком, который смастерил для нее столяр из кибуца Бейт Альфа, в другой. И объявила ему, что если он не хочет с ней жить, пусть выгонит ее из своего дома.

“Жизнь Наоми погружена в лирику, и душа ее – чувствительна”, – подумал он, увидев в поле, примыкающем к его огороду одинокий белый анемон среди пылающих алым цветом своих собратьев. Анемон-альбинос вознесся над всеми остальными, одинокий и неповторимый, как его Наоми. И возникло желание устроить ей романтическое свидание. Бедуин Халед, которого ребенком усыновил кибуц, пришел ему на помощь. Прихватив лопаты, они направились к подножью гор Гильбоа. Несколько дней по утрам они рыли пещеру длиной два метра, шириной – в полтора, высотой – в метр. Халед укрепил стенки картоном от упаковочных ящиков, а пол посыпал соломой.

Этот день стал для Наоми незабываемым. С таинственным видом Израиль повел ее к подножью горы. Не переставая удивляться, она вползла вместе с ним в пещеру. Пять высоких свечей, выставленных в ряд, горели в темноте, а за ними высился белый анемон.

“Дорогая моя Наоми, прислушайся к безмолвию, оно красноречивей, чем любая речь. Обрати внимание на возникающие в связи с этим ассоциации, – прервал Израиль долгое молчание. – Вдохновившись этими свечами и анемоном, каждый из нас должен сочинить рассказ”.

Ей хотелось просто успокоиться в мистической атмосфере. Но Израиля не интересовали ее желания. Он взял два карандаша. Один – себе, другой протянул Наоми. Потом положил на стол пачку бумаги. “Мы прочитаем оба рассказа, проанализируем их и дадим себе слово – не обижаться на критику”. Она прочла короткий текст. Женщина просит своего любимого объяснить ей, как среди поля алых анемонов вырос один единственный белый анемон. Он отвечает ей, что она должна собственными силами разгадать это явление. Ей не удается это сделать. Он говорит любимой женщине: “Красота этого анемона не проникла глубоко в твою душу”. Он предлагает расстаться, ибо пришел к выводу, что чувства их поверхностны, и они не предназначены друг другу. Они смогут быть вместе только тогда, когда она разгадает тайну белого анемона.

“Ты сочинила искусственный текст. Нет в нем глубины”, – сказал он и начал читать свой рассказ о человеке, который гнался за шорохами. Однажды он шел по улице и услышал за спиной шорох, вернее едва слышную мелодию. Удивился: кто это там или что это там шумит. И тут шорох говорит ему: “Я хочу, чтобы ты повторил эту шуршащую мелодию. Человек повернулся, чтобы увидеть, откуда идут эти звуки, и ничего не увидел. Целый день он спрашивал прохожих, слышат ли они эти шорохи и звуки, но никто ничего такого не слышал.

Через пять минут Наоми сказала, что тайну анемона, меняющего окраску, дано разгадать лишь особенным людям, различающим оттенки. Он сказал, что лишь великая печаль является общим знаменателем их рассказов, но в ее рассказе эта печаль агрессивна. Любовники рассталась, потому что не созрели для совместной жизни. Но печаль в его рассказе более мягка, ибо дана мужчине одиночеством. Им надо сблизиться, стать единой плотью и единой душой, и при этом каждому сохранять свою индивидуальность. Так они лежали рядом в молчании.

“С твоим воображением и образами, ты еще долго будешь далека от меня. И я должен с этим смириться”.

Она устает и физически и духовно, работая над романом. “Молчание укрепляет силу духа. Молчание позволит одолеть слабость нервов и освободить талант от зажатости”, – сказал он ей.

И вспомнил, как в молодости он познал силу молчания, глядя на отца. В годы зрелости умение молчать очищало душу и накапливало творческие силы.

“У молчания есть множество обликов, – продолжал он, – следует различать молчание личности от молчания коллектива”.

Израиль вновь заговорил о молчании и испытаниях души, когда они сидели в пещере. Она чувствовала, как долгое безмолвие омывает и очищает ее душу.

Израиль настраивает ее на совместную жизнь.

“Когда мы это делаем что-то вдвоем, это дает нам сверхчеловеческую силу. Нельзя, чтобы ты что-либо скрывала от меня, а я – от тебя. Я ведь спускался до самого дна греха! Но не следует бояться грехов. Они входят в человеческое начало”, – сказал он, так и не объяснившись до конца.

Три дня Израиль был на семинаре в Гиват Хавиве. И вот он возвращается. Она напрягается, слыша шорох его приближающихся шагов. Она не может унять волнение, словно он отсутствовал целую вечность. Израиль вернулся без сил, с трудом волоча портфель, набитый бумагами. Она бросается к мужу. Она не может унять дрожь, не может вымолвить ни слова. Они стоят перед домом, прижавшись друг к другу. “Дорогая моя”, – слабый вздох слетает с его губ. Они всматриваются друг в друга. Их объемлет тишина. Они входят в дом и ложатся в постель. Она счастлива. Он же недоволен собой.

“Двое сумасшедших, – говорят о них, – они подходят друг другу”

Люди удивлены тем, что они открыто демонстрируют свои отношения. Израиль обнимает жену за плечи, что не принято в кибуцном обществе. Некоторые считают эту любовь болезненной.

“Они ведут себя, как будто поженились лишь вчера. Гуляют, взявшись за руки. Их любовь влияет на всех нас”.

Их небольшая квартира убрана с большим вкусом, притягивает к себе. Рисунки Израиля и вышивка Наоми украшают стены, голубые занавески на окнах, коврик на полу, мебель скатерти и салфетки. Цветы в вазах, декоративные деревца создают приятную атмосферу в доме. Наоми расцвела. Израиль счастлив. Его уже не трогают пересуды: мол, женился на молодой женщине. Они – как единое целое. Он уезжает читать лекции – и свет в доме гаснет. Он возвращается – и свет в доме вспыхивает. Радость и смех окружают их. Он, эстет, знаток иврита, шутками исправляет ее неряшливость в выражениях. Она хохочет до слез. Она подметает пол – и метла так и летает в воздухе.

“Лежи в постели, – командует он, – дай мне спокойно привести дом в порядок”.

Он складывает белье в шкаф, скребет и чистит все вокруг, она же играет с ним, как кошка с мышью:

“Убирайся, я не хочу, чтобы ты убирал”.

За смехом ее скрывается тревога за его здоровье.

“Ты меня унижаешь”, – говорит он, рассказывая один за другим анекдоты из своего детства.

Она вскакивает с постели, вырывает из его рук тряпки. Начинается суматох. Израиль не отдает ей тряпку, перебрасывает ее из одной руки в другую, подбрасывает к потолку. Ведро и тряпки прыгают между ними из угла в угол. Волосы ее взлетают, движения становятся резкими. Она хохочет. Он победно обнимает ладонями ее лицо.

“Убирать в доме я научился еще в Польше, у мачехи. Я мыл наше жалкое жилище в Варшаве”. Израиль явно хвастается чистотой квартиры. Каждую пятницу он возится в огороде у дома, выпалывает сорные травы, поливает растения, собирает для нее цветы.

Пятница. Дом сверкает чистотой, дышит ароматом. Приближается вечер. Наоми принимает ванну. Потом Израиль закутывает жену в простыню, поднимает на руки, несет в постель. В его памяти встает картина пятничного купания в корыте и отец, который нежно и осторожно несет его на руках.

Закат. Умытые, держась за руки, они идут в столовую кибуца. После трапезы в канун субботы, проводят время в бараке, приспособленном под уголок культуры. Она полна гордости: Израиль побеждает всех в шахматы и не вмешивается в политические споры. Марксизм и советская Россия отодвигаются в сторону.

Но гармония их спокойной жизни нарушается. Отец ее дочерей появляется в кибуце почти каждый четверг. Ее нервы ее не выдерживают.

Делая вид, что его интересуют дочери и переводы трудов академика Лысенко, которым занимается Израиль, он пытается выведать, как складывается ее семейная жизнь.

Израиль бережет их покой и требует от отца дочерей держаться от их семьи подальше.

“Занимайся своим делом, – говорит он жене, – Пиши о поэтике, вырвись из круга “теза – антитеза – синтез”, как из кошмара. Вырази прозой отношения между женщиной и мужчиной”.

В темноте они лежат в постели, и тени пляшут на стенах, когда лампа переходит из рук в руки. Она сочиняет стихотворение в прозе, – упражнение в чистой лирике:

Вечный змей соблазна

Гладкий скользящий на четырех

Или двух

Захватывает сердце женщины

Давшей Адаму яблоко раздора

С Древа Познания

И в нем провернулся обоюдоострый меч

В направлении Древа Жизни

В горечи и страданиях будешь рожать сыновей

Из-за этого в печали будешь есть свой хлеб

Из-за этого змея.

Вставай, проснись сын человеческий

Прислушайся к ночи шуршащей голосами

Это скользит почти беззвучно змей

Между травами —

Шепчет старый соблазнитель с Древа Познания.

Дни Сотворения, Адам, и Ева, и Змей-искуситель. Израиль оценивает ее стихотворение, и затем направляет свет лампы на свои страницы – перевод с польского на иврит стихотворения Юлиана Тувима “Апология первым дням Творения” – о первых Шести Днях, о Змее и грехопадении. Пальцы его скользят по написанным строкам, а глаза следят за пятнами света от лампы на темном потолке.

Учеба и сочинительство. Вечера и ночи он отдает ее таланту. Ловит двух птиц одним махом: приобщает ее к миру еврейства через древние литературные тексты, включая ТАНАХ, тексты из Мишны, диспуты в Гемаре на иврите и арамейском, и обогащает ее словарь языка иврит, углубляя ее познание корней еврейства.

“Не облегчай себе задачу сказками Агады. Они выглядят слишком ребяческими. Но можно извлечь из них нечто, истинно человеческое”.

Он вызвал у нее улыбку рассказом о праотце Аврааме и праматери Саре, возлежавших на ложе и прислуживающем им Элиэзере, привел пример использования Агноном этого материала из Агады.

Он вспоминает каббалистический рассказ “Юный раввин Гадиэль”, включенный в тексты великого каббалиста раввина Ицхака Лурия.

Это рассказ о днях преследования и убийств евреев. Убийцы нашли в пещере семилетнего мальчика Гадиэля, изучавшего Тору, убили его и порезали его тело на мелкие кусочки. Святой, благословенно имя Его предстал перед ребенком, поклялся построить ему дворец и открыть ему тайные глубины Торы, которых еще никто касался. Праведники в Раю жаждали узнать эти тайны из уст ребенка, которого Святой, благословенно имя Его, посадил между ними. Первым делом, они решили узнать об отце ребенка, и нашли, что он никогда не видел злого человека, не отвлекался от изучения Торы ни на миг, чтобы заняться мирскими делами, пустой болтовней. Он родил сына Гадиэля, и умер тотчас после его рождения, а вслед за ним и роженица. Ребенок остался сиротой. Он рос в горе и великой нищете, корпел над Торой и был убит, пав смертью мученика во имя Всевышнего.

Наоми изучает влияние Каббалы на творчество Агнона. Мальчик Гадиэль слыл великим знатоком Торы и священного языка иврит. Убийцы во главе со священником нашли ребенка в пасхальную ночь. Они выпили все вино, чтобы нацедить в стакан кровь ребенка. Гадиэль прыгнул в стакан, оставленный для пророка Элияу. Священник проглотил юного раввина, но тот сумел сохранить себя в желудке. Когда, во время допроса, священник хотел изречь ложь, юный раввин вошел ему в горло, и не дал ему лгать. Он открыл правду. Когда священника подвели к дереву, чтобы повесить, явился пророк и вытащил раввина Гадиэля из желудка преступника, привел его к горячим целебным источникам Тверии, омыл, одел и ввел в одну из пещер праведников. Среди них юный раввин учил Тору и записывал все преступления, которые совершали народы мира против народа Израиля, чтобы, когда настанет день мщения выйти из пещеры и свести счеты с преступниками.

Воображение Наоми разыгрывается. Израиль пытается ввести его в логические рамки. Он старается довести мысли жены до того состояния, когда их можно будет изложить на бумаге. Чтобы превратить жену в писателя большого масштаба, он должен открыть перед ней новые горизонты искусства.

“Храни меня Бог от приковывающих внимание книг, это – не искусство!” – остерегает он.

“Литература это мир ассоциаций. Писатель тем более талантлив и велик, чем больше ассоциаций он сможет создать. Ты будешь большим писателем лишь тогда, когда сумеешь овладеть энергией, заключенной в тебе, и направить ее на творчество. Выдающиеся люди искусства обладают более высокой энергией, чем люди обычные”. Он задумался, и затем добавил: “Несмотря на болезнь, я жив и работаю в полную силу, ибо не растрачиваю энергию впустую. Каждую частичку энергии я тщательно сохраняю”.

Они сидят у цветов, и он держит на поводке возбужденную собаку по кличке Ноа. Вокруг вертится свора охваченных беспокойством псов, пытающихся добраться до сучки. Израиль не в силах затащить ее в дом, ибо псы тут же ринутся за ними. В маленьком дворике идет настоящий бой между Израилем и сворой лающих псов.

“Видишь, сколько энергии я трачу на эту скотину! – он побледнел, тяжело дышит. – Такая противная сучка! Не знаю, что делать. Нет у меня больше сил”.

“Дай мне поводок. Я ее подержу”.

“Ни за что? Ты еще не готова ее удерживать. Только если научишься сохранять энергию, сможешь защищать эту псину. Только тогда станешь большим писателем”.

Очень красочно он объяснил ей, каким образом жизнь ее может измениться. Она должна научиться властвовать над сворой.

Они совершают длительные прогулки по горам Гильбоа, и птицы машут крыльями над ними. Они шагают между алыми анемонами, белыми хризантемами, зелеными колосками, сквозь заросли диких трав, встающих стеной по обе стороны дороги.

“У каждого цвета есть свои свойства”, – говорит он, – У каждого цвета есть своя сила, своя история. Не зря коммунисты выбрали красный цвет. Красный – цвет крика, вызова”.

Он покрывает полотенцем все цветы, кроме красных, и просит ее зайти в комнату и сосредоточиться, как бы слиться с красным цветом. Полчаса не отрывать взгляда от красного цвета, и затем точно определит свое настроение и свои мысли.

“Я чувствую любопытство. Я хочу узнать, какова моя судьба с красным цветом. Но любопытство это меня тяготит”.

Израиль поменял красный на розовый цвет и спросил:

“Розовый цвет вызывает в тебе те же чувства?”

“Нет. Розовый цвет меня вообще не интересует”.

“Не вызывает никаких эмоций?”

“Нет. Я вообще ничего не чувствую. Я равнодушна к этому цвету”.

Он накрыл розовый цвет и сказал:

“Любопытство – сильное чувство. Любопытный человек готов сделать многое, чтобы удовлетворить свое любопытство. Я, в общем, доволен этим упражнением. Это хорошее начало. Теперь я могу оставить тебя в покое”. После небольшой паузы, добавил: “Обещай мне, Наоми, если у тебя в уме возникнет какая-либо ассоциация, мешающая сосредоточиться на упражнении, употреби все твои силы, чтобы от нее избавиться”.

“Израиль, я хочу тебя поцеловать”.

“Нет, нет и нет!” – рассмеялся он. – “Прекрасно. Только не сейчас. Красный цвет начинает на тебя действовать”.

“Нет. Сию же минуту!”

“Агрессивность твоего голоса – начало процесса”, – Израиль счастлив.

“Как хочешь, так и принимай”, – говорит она после поцелуя. – “Теперь я – чистый лист. Табула раса”.

Он видит ее спокойной и готовой для следующего упражнения. Просит ее остаться на закрытой веранде, отключиться от всего и сосредоточиться только на красном цвете. Красный цвет связан с широким спектром ее ассоциаций. Израиль убежден, что цвет этот приблизит ее к чему-то истинно духовному. Он ушел в комнату, чтобы не мешать ей.

Рыбки в аквариуме подмигивают ей, мешая сосредоточиться. Какие-то мелкие заботы именно сейчас заполняют мозг. Изо всех она пытается отогнать все второстепенное, сосредоточить энергию. Мышцы сопротивляются до боли, то напрягаются, то расслабляются. Взгляд ее сосредоточен на красном цвете, и она всеми силами старается отбросить мысли. Чтобы ни было, она должна отвлечься от красного цвета. Но он медленно внедряется в нее. Она бежит против ветра с красным флагом. Порыв ветра резко ударяет ей в лицо, воображение опрокидывает ее.

“Израиль, спаси меня! Красный флаг меня убивает!”

Кто-то стучит в дверь. Бенци, странный их сосед, не перестает колотить в дверь. Спрашивает, что случилось. Израиль успокоил соседа, закрыл за ним дверь, вошел на закрытую веранду и сказал:

“Видишь, на что ты способна? Ты будешь большим писателем. Ты сумела максимально сосредоточиться. Истинное творчество невозможно без такого сосредоточения. Редко кто может дойти до такой высокой концентрации энергии. В первом упражнении ты сумела включить свое воображение, это ввело в действие силу творчества в тот момент, когда мир вокруг тебя был мертв. Чем больше сосредоточение, тем лучше работает воображение. Оно и привело тебя к внутреннему крику. Жаль, что сосед помешал тебе”.

“Израиль, я не могут так больше. У меня болят все кости”.

“Ты не будешь писателем, если не сможешь так сосредоточиться. Искусство – не благословение, а наказание. Это твоя судьба. Ты родилась с этим. Ты обязана жить с этой судьбой. В отличие от животных, каждый человек может рассказывать истории.

Язык – дело человеческое. Но художник переживает нечто, что ты сейчас пережила. О чем ты кричала? Ведь веранда была закрыта, и тебе ничего не угрожало. И, тем не менее, ты кричала, будто тебя режут. Но тут возник Бенци. Иначе, я бы не пришел к тебе на помощь, ибо твой крик – это результат. Ты бы сама перестала кричать, и тогда картина была бы завершена”.

Она описала ему свое видение. И вот, что он ответил.

“Обычный человек видит красивый цветок. Он радуется и продолжает идти своей дорогой. Не так ведет себя художник. Цветок, увиденный им, превращается в нечто индивидуальное, принадлежащее ему. Восхищение вызывает отклик в душе. Цветок не исчезнет, а превратится в некую воображаемую картину. Какую – никто еще не знает. Здесь открывается дверь в область творчества, но большой художник все еще не входит в нее, ибо, если он нарисует цветок на этом первом этапе, это будет натурализм. И это не искусство. Хотя люди думают, что если могут превратить беса в ангела, значит, они большие художники. Но это фальсификация искусства. В этот момент ты вскрикнула. Именно, этот крик должен был привести к искусству или тут же исчезнуть. В какой-то момент этот второй этап прекратился, и ты должна была перейти к третьему этапу – к абстракции, то есть к синтезу. Ты возвращаешься к началу, к цветку, к реальной вещи, но теперь ты видишь новый цветок. Это уже этап творчества. Мало кто из людей приходит к этому начальному этапу, к полной абстракции. Это принадлежит иудейству. Только народ, который может прийти к такой степени абстракции, смог создать Десять заповедей”.

Израиль взял в руки книгу “Шемот” и прочел Десять заповедей.

Стояла полночь. Они сидят на синем диване в теплой комнате. Бледное пятно света падает на гладкий лист. Израиль переводит стихотворения Тувима.

В зимнюю пору в зимнюю пору

Просыпаются мертвые

И восходят на гору

Нощно и денно

Собирать цикламены

Ходят они между живыми

Малыми и рослыми

Детьми и взрослыми

Им не мешают ни стар ни мал,

Восстав из тлена

Они собирают между скал

Цикламены

Никто их не видит

Никто их не слышит

Лишь я

Иду по следам их неслышным

И вижу как их поглощают горы

В зимнюю пору в зимнюю пору

И мертвые сходят не зная заботы

В ночь на субботу в ночь на субботу

В поля с высей

И собирать нарциссы

Хлещет ливень сечет их градом

Тучи клубятся горами мрачными

Они идут насквозь прозрачные

Закутаны в белые ткани ряд за рядом

Отбросив прах

Нарциссы в руках

Лишь я

Сквозь жалюзи слежу за ними

Легион им имя

И цикламены

Влажно в руках их обвисли

Возвращаются в свои могилы

Как моя память мои мысли

Клубятся над могилами

Над праотцами моими милыми

Уплывающими в рассвет

Каждую субботу на тот Свет.

Израиль продолжает раскрывать ей секреты словесного творчества. Обсуждение касается только смысла, а слово само по себе не является средством искусства. Нет у слова силы цвета и, тем более, увлекающей силы звучания. Звук – родоначальник всех искусств. Звук – Божественная основа. Язык, не раз повторяет Израиль, это музыка. Без музыки нет искусства. Что же касается литературы, недостаточно, к примеру, описать агрессивность. Литература передает ощущения, предчувствия.

“Ты должна передать читателю ощущение агрессивности так, чтобы он почувствовал ее всеми нервами. Так ты научишься судить, что есть – искусство, а что – повествование”.

Израиль показывает ученице лист желтого цвета и напряженно ждет ее реакции. Красный цвет связан с миром ее ассоциаций, а желтый откроет ее собственный мир.

Так он переходит от цвета к цвету и учит Наоми давать каждому цвету образ, форму, голос, и сочинять для каждого цвета сюжет. Плыть в цветовой гамме понятий, создавать положительную или отрицательную гармонию. День за днем, от этапа к этапу. Неосознанно выбирает цвет, с которым хочет соединиться, цвет, который первым выскакивает перед ее глазами.

В детстве она плакала от того, что думала: кусты сирени забирают ее силу. Теперь таинственный голос и цвет уже перестали давить на нее.

Израиль заглядывает к ней в комнату, ставит на ее письменный стол букет цветов, и она пишет в ритме их ароматов. Любимый воспитывает в ней музыкальный слух. Воображение обретает мелодию. Влияние цветов на ее работу началось.

Однажды он поставил перед ней в ряд десять разных цветов, и попросил ее вдохнуть аромат каждого из них. Она удивленно сказала: “У меня такое ощущение, что у цветов есть движение. Цветок не немой. Он говорит”.

“Это в тебе возникает после каждого цветка?”

Взгляд ее не отрывается от цветов.

“У каждого цветка характерное для него движение, каждый цветок обращается ко мне на своем языке”.

И она рассказала последовательно о каждом цветке.

Он ставит в вазу две розы. Одна свежа и юна, другая уже начинает вянуть. Затем оборачивает расческу прозрачной бумагой, подносит к своим губам, дует, и возникает звук, подобный полету шмеля. Другой рукой он приближает юную розу к расческе. Затем, все это повторяет с увядающей розой. Наоми просит прекратить раздражающий ее звук, но Израилю нравится это звучание. В отцовском доме не было игрушек. И мачеха научила Израиля извлекать звуки из расчески, обернутой в тонкую бумагу. Эти звуки казались мальчику волшебными. Он срывал красивые цветы и приближал их к звучащей расческе. Повзрослев, он понял, что цветы реагируют на эти звуки и пришел к выводу, что в мире нет неодушевленных объектов.

Занятие ботаникой увлекает Израиля. Он добывает профессиональную книгу о растениях, узнает о характере каждого цветка, длительности его существования, местах обитания. Израиль знает: растения обостряют ощущения и чувства человека. Никто не может соревноваться с растением в пробуждении энергии в человеке. Растения порождают ассоциации, не зависящие от того, приятно они пахнут или дурно. Не каждый аромат воспринимает человек. И именно то, что им не воспринимается, обладает силой.

На маленькой клумбе у дома Израиль посадил цветы, пользуясь ключом из книги о растениях.

“Никакое растение не появляется дважды в один сезон. То, что каждое растение расцветает в лишь отведенное ему природой время, влияет на мир ассоциаций человека”.

Так и цветы, лишенные запаха, по мнению Наоми, растут рядом с цветами, обладающими сильными запахами. Зимой Израиль поднялся в горы Гильбоа, выкопал луковицы нарциссов и пересадил на свою клумбу желтые, прозрачные, бежевые нарциссы, и даже черные, которые растут лишь в этом месте. Они наблюдают за цветами. Лицо Израиля сосредоточено:

“Здесь растения разных сортов. Взгляни на них. Уединись лишь с цикламеном. Отвлекись от всего остального. Какие ассоциации пробуждают в тебе цикламены?” И, прежде чем оставить ее, сказал: “Запомни, цвет – важнейшее качество растения, и, все же, не главное”. Спустя некоторое время обратился к ней и спросил, что она видит. Ответила – “формы”.

“Форма это энергия, растение худощавое, возносящееся вверх, пробуждает иные ассоциации, чем, растение, распространяющееся в стороны. Первое занимает небольшое пространство, второе же – достаточно широкое. Перед тобой форма и цвет. Сосредоточься на них. Есть растения разноцветные. Определи, какие это цвета. Спроси себя, почему Всевышний создал их разноцветными. Какой была Его цель?”

Взгляд его скользнул в сторону черных нарциссов. Осторожно срезал один цветок. “Жаль, но мы должны разложить его на части”, – и начал отрывать один элемент за другим. Наоми сосредоточилась на черном цвете, отличая его оттенки, и у каждого – свое содержание. Вот – густой черный цвет, вот черный – твердый, как скала, неожиданно приник к ней. Она ясно ощущает это прикосновение. Она должна добавить в рассказ нечто мягкое и нежное.

На следующий день Израиль принес дикое растение. Ствол короткий, цветы бледно-голубого цвета. Растение нейтральное, лишенное запаха, не очень красиво, но и не уродливо. Он подал его Наоми. Она сидела, сосредоточившись, и вдруг ее охватило удивление. Острый запах, и цвет как бы проникал вглубь. И это невзрачное растение на глазах обретает форму и содержание.

Израиль вернулся, увидел ее посветлевшее лицо и сверкающие черные глаза. По ее ощущениям, он понял, что она мобилизовала все свои чувства и способности, не упустила даже малейшей детали, и создала из реальности и воображения новый цветок.

“Что ты видишь, Наоми?”, – взволновано спросил он.

Вначале она говорила о форме растения, явно далекой от реальности, а затем сказала: “Израиль, я хочу тебе более подробно рассказать об этом растении”.

Когда она завершила рассказ, он зааплодировал.

“По-моему, это живет в тебе. Ты достигла художественного уровня. Я не буду бесполезно тратить свое время, если художник не настоящий”.

Израиль очень болезненно относится к современной ивритской литературе. Слишком мало молодых писателей, в которых обнаруживается искра литературного таланта. Но в жене он душу художника. Он ввел ее в мир, куда нет хода обычному человеку.

Встретив свою подругу Лею Гольдберг, спросил ее: “Знала ли ты, что у запаха, у аромата есть движение?” И не ожидая ответа, продолжал: “Запах – вот основа жизни”.

Израиль не перестает ее удивлять. Вот они поднимаются в горы. Жаркое солнце печет невыносимо. На самой вершине Израиль срезает ирисы, сплетает венок и водружает ей на голову.

“Теперь ты королева цветов”. Он сочиняет на ходу стихи для детей:

Не боясь высоты,

Соберем здесь цветы,

Хоть и дикие

Да многоликие

Мы в долины сойдем

Мы по рынкам пройдем

По широкорядным

Да по всеядным

Вновь поднимемся ввысь

Куда тропки вились

В небеса высокие

В небеса стоокие

Покорим окоем

Высоту мы возьмем

До бесконечности

До бесконечности

На высотах Гильбоа Израиль видит Наоми, какой никто еще ее не видел – исцарапанной ветками кустов, счастливой и любящей. В приближающихся сумерках он собирает венок из разных цветов. Так она сходит с гор Гильбоа. Израиль хочет развить в ней чувствительность к людям. “Подари этот букет тому, кого ты любишь, кроме меня”. Он очень хочет, чтобы она преодолела замкнутость и раскрыла душу окружающим. Она дарит букет девушке по имени Михаль. В доме Израиль вручает Наоми первый роман, написанный на иврите в 1853 году – “Любовь к Сиону”. Она сидит рядом с ним, не проронив ни звука, стараясь не вторгаться в глубокие тайники его души, где скрыта боль и тоска по Польше.

Все свое время он посвящает редактированию ее романа “Саул и Иоанна” и делам Движения кибуцев. Наоми все время на нервах, и ему никак не удается ее успокоить. Он не успевает готовить для Шлионского заказанные статьи.

Израилю Розенцвайгу.

Я все взываю к тебе – s.o.s, а ты затаился в своей бесшабашности и лени. Гевалд, караул, убийца! Издательство угрожает, что все пойдет крахом, если оно не получит следующую порцию материала. Пожалуйста, немедленно пошли им. Ведь ты несколько месяцев назад написал мне, что эссе готово, и осталось только переписать его начисто. Я также хотел бы увидеть статью, которую ты послал Цемаху. Полагаю, тебе не мешает, если я ее прочту. И прошу тебя – не исчезай!

Дружески, Авраам Шлионский

P. S. Привет Наоми. Я почти прочитал всё то, что вы мне прислали. Когда ты будешь в Тель-Авиве? Приедешь – поговорим. Полагаю, что выйдет отличная книга.

Пардес Кац

26.08.56

Дорогой мой человек,

Мы, то есть, я и все, что во мне, благополучно приехали, и тут же сели, чтобы написать тебе и выразить всю силу тоски по тебе. Малышка во мне явно беспокоится о своем отце и шлет ему привет. Машина довезла нас до дома Лотшин. Сердце же мое осталось в Неве Шаанане, в комнате с верандой. Дни там были прекрасны и полны счастья. Отдохни, дорогой мой. Не езжай в Тель-Авив. Там просто ад. Жарко и влажно Я здесь, у Лотшин, обливаюсь потом.

Как бы я хотела сидеть рядом с тобой, смотреть на тебя, положить голову тебе на плечо, и слышать о том, что я сентиментальна. Да, в этом деле я неисправима, и люблю тебя безгранично. Привет от нас двоих – малой и совсем маленькой.

Наоми Френкель,

Израилю Розенцвайгу

Спасибо за письмо и за добрые слова о стихах. Что поделаешь, мы – дети, и любим знаки доброты и ласки…

На какую дату назначила встречу жена президента у себя в доме? Я должен это знать заранее, чтобы отменить или перенести другие встречи. Учитывая время, может, вы вернетесь в лоно веры и успеете к поезду – номеру 23 нашего журнала “Часослов”(Орлогин). Ты завершишь главу вторую, а Израиль – какое-нибудь эссе или, хотя бы, небольшую статью?

В любом случае, желаю хорошей подписи к Судному дню!

Дружески,

Авраам Шлионский

Израиль пишет ей из Гиват Хавивы о последних новостях: терроре в стране, и о драматических событиях в Польше.

23.10.56

Вторник

Дорогая моя жена.

Вернулся целым и невредимым в Гиват Хавиву. Тем временем, кибуц Мизра погрузился в глубокую печаль. Погибли двое членов кибуца, а третий, специалист по взрывным устройствам, тело которого в сильнейших ожогах, в тяжелейшем состоянии лежит в больнице.

Утром передали о захвате банды арабских террористов в горах Назарета. Мы окружены серьезными врагами, которые могут причинить ужасный вред, и положение в настоящий момент ухудшается.

Думаю, что события в Польше весьма знаменательны. Это первое изменение коммунистического правления и отношений между коммунистическими государствами. Это также знак начала освобождения государств Восточного блока от единой, как по указке, внешней политики. Может, это положит начало дружбе между нами и Польшей. Она ведь ведет разную внешнюю политику в отношении Египта, в отличие от внешней политики в отношении Чехии и СССР. Может, именно с Польши начнется улучшение наших отношений с Восточным блоком?

А ты, дорогая моя, не забывай следить за собой и посещать врача.

Твой Израиль

24.10.56

Гиват Хавива

Дорогая Наоми,

Завершил курс лекций, очевидно, последний, хотя меня упрашивают продолжать. Среди слушателей есть те, кто проходил с тобой практику на ферме жены президента Ицхака Бен-Цви в Иерусалиме. Все слушатели, да и члены кибуца интересуются твоим романом.

В библиотеке нашел для тебя несколько подшивок немецких газет 1931–1932 годов. В “Дие Нойе Рундшау” 1932 интересный материал о духовном состоянии нации в том году. В “Классенкампт” важный экономический обзор. Взял для тебя книгу Георга Лукача о Гёте. Если до отъезда найду еще что-нибудь, также привезу.

Привет тебе и нашему маленькому,

скучаю,

Израиль

В кибуце Бейт Альфа приняли Наоми с распростертыми объятиями. Но вскоре оказалось, что для молодоженов главное – их семейная жизнь, а не дела коллектива. О них говорят, что они гордые интеллектуалы и индивидуалисты. Антиобщественные элементы замыкаются в своей квартире, отдаляясь от общества.

Он погружен в преподавание, в переводы статей и книг, а она завершает свой роман, который публикуется по частям. По рекомендации Меира Яари она принята в Общее Израильское Движение кибуцев на особом статусе, и не надрывается, как все на общих работах, ведет себя замкнуто. Этим недоволен Элиэзер Акоэн, ответственный за хозяйство и экономику “Ашомер Ацаир”: “Почему должны давать Наоми такую привилегию? Писатель Натан Шахам не помнит, чтобы была такая привилегия, и, несмотря на это, сочиняет романы”. Израиль уязвлен. Наоми работает сверх своих сил, до полного истощения. И вот, один из его друзей, один из важнейших лидеров Движения “Ашомер Ацаир” присоединяет свой голос к врагам.

Во всех проблемах Элиэзер ищет козни ревизионистов. Израиль говорит ему: “Ты действительно думаешь, что в ежовых рукавицах Вейцмана или, наоборот, от его ласковых поглаживаний, англичане решили покинуть нашу страну? Ты думаешь, что “Хагана” и военные организации ЭЦЕЛь и ЛЕХи изгнали англичан? Особенно после взрыва в иерусалимском отеле “Царь Давид” и казни английских сержантов людьми ЭЦЕЛя”, англичане отчаялись, истощив свои силы в борьбе с евреями?”

“Ты еще превратишь этих мерзавцев в героев. Ты забыл, какой ущерб они нанесли еврейскому анклаву – Элиэзер вспоминает трагедию корабля “Альталена. – Ты забываешь, что они везли оружие ревизионистам”.

Но Израиль оценивает это событие по-иному.

ЭЦЕЛЬ получил оружие и боеприпасы и согласился передать его армии. Руководство боевой организации требовало лишь включить его, как отдельное самостоятельное подразделение, в Армию обороны Израиля.

Но Элиэзер верит трактовке партии МАПАЙ, которое пошло на расстрел еврейского судна и гибель евреев, лишь бы оружие не досталось их политическим противникам.

Элиэзер был бойцом “Хаганы”, представляющим Рабочую партию. Он до сих пор уверен в том, что его жизни угрожают люди ЭЦЕЛя и ЛЕХИ.

Израиль настаивает: еврей не должен убивать еврея. Бен-Гуриону утверждает, что в одиннадцать часов и пять минут он дал указание офицеру Ицхаку Рабину прекратить орудийный огонь. Рабин же заявил, что не получал такого приказа. Израиль не верит этим заявлениям.

Элиэзер пользуется уважением среди кибуцников. Но Наоми видела его в иных обстоятельствах. Они ехали вместе в автобусе. И Наоми видела, с каким отвращением этот функционер смотрел на восточных евреев. Они заполнили автобус корзинами с курами, овощами, и запахи смешивались острым запахом пота. На каждой остановке в автобус втискивались новые и новые подобные пассажиры. Теснота была невероятной. Водитель нервничал, пассажиры кричали, соревнуясь, кто громче и пронзительней. Все говорили по-арабски, ругались.

“Ну, какая логика в депортации местных арабов, если привезли сюда этих новых арабов!” – Элиэзер морщил нос и тяжело дышал.

Наоми не могла успокоиться: один из руководителей Движения так говорит о евреях?! Она возмущенно рассказала об этой поездке мужу, и тот при случае сказал приятелю:

“Элиэзер, свое мнение ты можешь выложить, кому хочешь, только не Наоми. У восточных евреев такая же еврейская голова, как у нас с тобой. Еще одно поколение, и они обойдут тебя!”

Мечты Наоми о солидарности, любви к человеку, стране обществе, развеялись от соприкосновения с реальностью. Она не принимает различия между евреями. Она не может согласиться с тем, что многие считают восточных евреев менее развитыми, чем евреи из Европы. Она болезненно реагирует на любые проявления расизма.

Но окружающие ее спокойно воспринимают, когда слышат: “Дети репатриантов из восточных стран никогда не поднимутся до уровня ашкеназов”.

И что говорит Израиль об этом?

“Есть разные общины еврейского народа, и это следует принимать как нечто, само собой разумеющееся”.

Она же считает, что есть разница между интеллектом и интеллигентностью. И не вина ее учеников из Марокко, что они воспитывались в иной среде.

Отрицательные проявления в израильском обществе она относит к проблемам народа, обновляющего свое национальное бытие на земле предков.

Старожилы помогали и помогают новым репатриантам преодолевать трудности абсорбции. Постепенно патриотизм и стремление противостоять трудностям ведут к сплочению общества. Вот только как преодолеть этнические предрассудки? Но ее муж полон оптимизма. Он надеется на построение образцового социалистического общества в кибуцах. Это общество своей свежестью и своими нравственными ценностями будет влиять на всю страну.

Беременность ее продвигается и осложняется. Существует опасность для ее жизни и жизни плода.

Она подключена к инфузии, и ей запрещено сходить с постели. Она проклинала две прежние свои беременности, а на этот раз счастье кружит ей голову. Ведь это – ребенок Израиля, и он каждую свободную минуту проводит у ее постели. В счастье и страхе каждый из них погружен в себя. Оба пытаются представить себе будущего ребенка. Ожидание его рождения усиливает чувство одиночества и заброшенности старшей дочери, проходящей действительную службу в армии.

“Ты плохая мать. Нельзя тебе рожать детей. Ты не умеешь быть матерью!” – решительно говорит дочь.

Никогда она не сможет быть нормальной матерью дочерям, зачатым и рожденным в трагических обстоятельствах. Не может она любить их глубокой и чистой любовью не только из-за их воспитания в кибуце, которое лишает родителей общения с детьми и ответственности за их воспитание. Не только из-за отчужденности и невозможности вникнуть во внутренний мир ребенка, даже становящегося юношей или девушкой.

Как она объяснит дочерям, что в моменты слабости, нервы ее не могут преодолеть пережитые ею травмы. У старшей дочери ощутимы признаки истерии. Младшая же спокойна, острота ситуация не ранит ее душу, хотя чертами лица она больше похожа на своего отца.

“Ты плохая мать”, – звучит в ушах Наоми и на девятом месяце беременности. И эта горькая правда не дает ей покоя. Израиль не молчит, жестко выговаривает старшей дочери. В письме к ней обвиняет ее в мелочности и мстительности и требует встречи с глазу на глаз. Дочь оскорблена до глубины души и не торопится появиться в кибуце Бейт Альфа.

Израиль ждет рождения первенца.

“Если у нас родиться мальчик, и ты бы согласилась дать ему имя моего отца – Йегуда-Лейб, я был бы очень счастлив”, – говорит он взволнованным голосом.

“Имя его будет – Йегуда”.

Но родилась девочка.

Израиль смотрит влюбленными глазами на симпатичную здоровую дочку, а младенец отвечает ему ясным, светлым взглядом. Придет время, и девочка научит мать прислушиваться к ритму жизни, который развивается в ее тельце. Он, немолодой и больной отец, сам себя жалеет, размышляя о будущем. Но он обязан успеть вырастить ребенка.

После рождения ребенка приходит примирительное письмо от старшей дочери – молодой солдатки. Она желает матери быть счастливой, хранить это счастье, растить девочку в любви и помнить, что приносить детей в этот мир – самое важное в этом мире. Ребенок будет жить счастливым и здоровым, в достоинстве, и мать не будет его стыдиться.

Тем временем происходит скандал в детском саду, куда по традиции кибуца пришлось отдать девочку. Израиль восстает против правил. С сияющим лицом он бежит в ясли, напевая себе под нос. Девочка тоже сияет, видя отца. Воспитательницы кричат: “Ты не можешь устанавливать здесь свои законы! Больше не приходи сюда!” Израиль с их законами не согласен. Ночами он прокрадывается в ясли. Гладит ребенка, целует. На него кричат: “Это тебе так не пройдет!”

Израиль просит жену не забывать о том, что у нее есть старшие дочери. Она же не в силах преодолеть неприязнь. Израиль ошибается. Он обманывает себя, думая, что возникшая в ее сердце большая любовь к малышке, перейдет и на старших дочерей. Она знает: можно создать семью и теплые отношения, но невозможно заставить человека любить. Израиль мечтает о сплоченной любящей семье. И он сделает все, чтобы осуществить свою мечту. Он поможет любимой жене собраться силами.

Дочери не ошибаются. То тут, то там, высекутся искры теплого чувства к ним, но это вовсе не материнская любовь.

Мужу моему все мои благословения!

Ты уехал, и я вернулась в постель. Проснулась в половине третьего, и, конечно же, с сильной головной болью. Сделала по твоему совету – выпила крепкий кофе, и боль прошла. Сейчас вечер, и мне очень тоскливо. Эта тяжкая суббота оставила во мне неостывший след. Что мне делать, Израиль? Я чувствую, что дочери отдаляются от меня и подозревают меня в равнодушии. И я не знаю, как доказать им свою любовь. И это очень больно.

Как ты добрался до Иерусалима? Прошу тебя, будь осторожен! Не работай так много. Я думаю о тебе все время.

Дорогой мой человек, ты только уехал, и я уже тоскую по тебе и ожидаю конца недели. Ты ведь наделен пророческими талантами, и, несомненно, чувствуешь издалека мою любовь, и желание – быть с тобой рядом. Немного поговорить. Знаю, ты получаешь удовольствие от покоя в комнате, где никто тебе не мешает читать, и твоя любовь далеко, и ее болтовня до тебя не доходит. Тебе не холодно? Напиши мне, как можно быстрее! Я так и не смогу сдержаться и позвоню тебе в один из дней.

Жаркий ветер с гор Гильбоа врывается в дома и дворы кибуца Бейт Альфа. В аккуратном доме Наоми и Израиля царит атмосфера гармонии, привлекающей гостей со всех концов страны. Израиль вернулся из Иерусалима, и дверь в квартиру беспрерывно хлопает. Любимая старшая сестра одолевает дальнюю дорогу, чтобы отдохнуть в этом спокойном уголке. Израиль, волнуясь, ждет ее приезда. Приязнь и юмор сопровождают ее рассказы, полные забавных воспоминаний. Это помогает Израилю глубже проникнуть в душевные тайны жены.

Красавица Лотшин сидит напротив, и мыслями уносится далеко… Ее приятный негромкий голос заполняет квартиру.

Артур Френкель читает главы из романа “Странствия Вильгельма Мейстера” Гёте. Бархатная портьера, прикрывающая окно, колышется со стороны в сторону. За портьерой – смуглая девочка Бертель, нынешняя Наоми, прислушивается к высокому голосу отца. Колыхание портьеры то ослабляет, то усиливает его голос. “Бертель, выйди из укрытия”, – говорит отец. Девочка стыдливо выглядывает из-за портьеры, и медленно приближается к письменному столу отца. Старшая сестра подает ей руку, и сажает рядом. Любопытство отца заставляет спросить, поняла ли дочь услышанное из-за портьеры. Интеллектуальные способности младшей дочери удивляют отца, и он не может скрыть этого удивления. Вполне возможно, именно ум будет основой ее жизни, рассуждает он.

Лотшин рассказывает об отце, и жилки напрягаются на ее висках. Любовь и ревность сопровождали его всю жизнь. Он жаждал единолично владеть своей красавицей женой, матерью его детей, и потому отдалял ее от них. Мать подчинялась всем его прихотям, даже отказалась от общего семейного завтрака с детьми. Отец и мать завтракали вдвоем, уединившись. В комнаты детей служанки приносили каждому булочку с маслом и чашку кофе с молоком.

“Вспоминая родителей, и видя вашу любовь, я думаю о том, что свою любовь я проглядела”, – говорит Израилю Лотшин, и бросает удивленный взгляд в сторону Наоми.

Не странно ли, что именно она, неординарная и сумбурная, унаследовала от родителей талант самозабвенной любви. Хмурая и замкнутая девочка превратилась в веселую женщину. А Наоми преклоняется перед красавицей сестрой. Она стала героиней ее романа, она будет вести нити сложного сюжета, сливающего реальность и воображение.

Лотшин уехала. И к вечеру дом Израиля и Наоми наполнился новыми гостями – публицистами, писателями, политическими противниками, учениками Куба Рифтин, ярый коммунист из кибуца Эйн Шемер, почти постоянный их гость.

Красавец Куба не будет молчать, пока интеллектуал Израиль резко критикует Советский Союз и отвергает построение коммунизма в молодом еврейском государстве.

В своих лекциях и статьях Розенцвайг критикует тиранию Сталина, всю жестокость, его и коммунистических соратников, стоящих у руля страны. Израиль нетерпим к таким, как Куба и его подпевалам, оправдывающим ужасы сталинской диктатуры. Никита Хрущёв, наиболее важная личность в руководстве СССР, публично выступил с осуждением массовых убийств. И, несмотря это, мнение израильских коммунистов твердо, как лезвия тех орудий уничтожения, которыми орудовали палачи Сталина. Они не только не могут освободиться от идола, а еще больше возвеличивают его имя.

Еще один коммунист разражается речью о сочинениях Ленина. Тут же Куба восхваляет человечность вождя пролетариата. Цитирует, по воспоминаниям Клары Цеткин, слова Ленина: “Я люблю слушать музыку. После прослушивания музыки хочется гладить людей по головкам, но в наши дни надо их бить по головам, не давать им погружаться в пустые иллюзии”. Куба впадает в экстаз: “В наше время надо головы отсекать! Человек должен быть сильным, уметь сражаться. Нельзя человеку быть чувствительным, нельзя давать свободу чувству!”

“Ленин был грубым человеком, лишенным тормозов”, – объясняет слушателям, что этот человек довел до катастрофы международное пролетарское движение. Из-за него марксизм потерял статус социалистического движения. И голосом, в котором звучат жесткие нотки, добавляет: “Я не хочу иметь ничего общего с движением, которое сделало Ленина своим знаменем! Такое движение сойдет на нет, и достаточно скоро”.

Куба отрицает гуманизм, диалектическое мышление, и вообще, все, что противоречит переходу от социализма к коммунизму.

“Куба, все это окончится страшной катастрофой!”

Этой фразой Израиль завершает дискуссию со своим идеологическим противником.

Гости толкутся в доме, говорят то с Наоми, то с ее супругом. Израиль отлично знает и себя и своих гостей. Она же удивляется. Ее муж превосходит всех, но он умеет найти общий язык и с людьми не умными, а порой даже ненормальными. Ее поражает общение мужа с бездуховными, неинтересными типами.

Особенно ее раздражает Наум, который был учеником Израиля еще в польском местечке. Наум часто появляется в кибуце, чтобы посетить любимого учителя, которого воспринимает как своего духовного наставника. Насмешливые взгляды сопровождают учителя и его оборванного, покрытого пылью, ученика. Наум волочит ноги, зачерпывая пыль и распространяя запах давно немытого тела. Компания гогочущих подростков бежит за ним, как стая собачонок. Наоми всю переворачивает от брезгливости. Израиль пытается вызвать в ее душе милосердие:

“Дорогая, надо преодолеть дурное чувство. Он несчастен”.

Израиль рассказывает о том, как жестокая детвора в местечка издевалась над сумасшедшим.

“Мы обязаны преодолеть отвращение”, – уговаривает ее Израиль разрешить Науму переночевать в ее кабинете. Как ее Израиль, эстет в каждой частичке тела и души, может терпеть вонь, которую приносит Наум из южного Тель-Авива – квартала Шхунат Атиква.

“Надо руководствоваться милосердием, а не обвинять и судить, – говорит ее любимый, – Сила человечности проверяется такими случаями. Как человеку нравственному, мне следует терпеть несчастного ученика”.

Чувство долга, которое он испытывает по отношению к Науму, не знает пределов. Он не только всегда к нему улыбчив и внимателен, а еще снабжает его необходимыми для существования продуктами. Однажды, когда он стянул из холодильника в столовой двенадцать кусков курятины для Наума, разгорелся скандал. Обвинили молодежь, что она украла мясо, приготовленное для вечеринки у костра. Израиль помалкивал. Наоми не могла найти себе места от беспокойства: ради Наума ее любимый согрешил, и этим навел грех и на нее. С каждым приходом Наума, Израиль посылает ее в кухню кибуца, чтобы взять хлеб, яйца, маргарин, сахар и повидло. А потом она ругает мужа, требуя выгнать, наконец, Наума из их жизни.

Однажды в дверь постучали полицейские. Они расспрашивали о Науме, о каждом его шаге, ибо получили жалобу, что он ворует.

“Наум, – сказал ему Израиль, – У меня жена и ребенок, и я работающий человек!”

“Она тоже может работать!” – возмутился тот, видя холодное выражение лица Наоми.

И Наум продолжал появляться в кибуце. За неимением иного выхода, она смирилась и молчаливо старается преодолеть отвращение.

Наоми морщит лоб, но смеется, рассказывая о своей поездке в типографию “Девочка, не рассказывай нам байки”, – так ее встретили в типографии газеты “Аль Амишмар” в Тель-Авиве.

“Девочка, уходи отсюда, не путайся под ногами!” – выгоняли ее рабочие, лихорадочно готовящие набор ее романа “Саул и Иоанна”.

“Но я действительно написала эту книгу”.

“Девочка, ты нам мешаешь!”

“Я пришла только посмотреть, как печатают мою книгу!”

“Выйди отсюда!” – лопнуло терпение одного из рабочих, и он выгнал девочку, выдающую себя за писательницу.

Она и вправду выглядела молодо, как девочка. Теперь она пришла в типографию вместе с мужем, и рабочие извинились перед ней. Более того, хозяин типографии выказал ей все знаки уважения. Жизнь ее изменяется в корне, но страх навсегда затаен в ее душе. Она боится, что роман о еврействе Германии никого не заинтересует.

Но дискуссия вокруг романа захватывает всю страну. Кибуцы охвачены коллективной гордостью. Барух Курцвайль, литературный критик, известный строгостью своих оценок по отношению ко всему, что выходит из-под пера ивритских писателей, благословляет книгу.

“Настал день, когда не явилось еще одно “ханаанское” свидетельство израильского писателя или еще одна книга восхвалений Пальмаха и его героев. Явился настоящий природный талант. Это первое выдающееся качество книги: она не наводит на нас скуку. В нас все более разгорается любопытство к многочисленным и разнообразным образам, наполняющим эпическое пространство романа… Это подлинная попытка прорвать узкие границы израильской прозы, и опыт пока единственный в своем роде в нашей молодой литературе. В тематическом плане это большое новшество. Впервые на языке иврит изображено еврейство западной Европы изнутри”.

Кибуцы гордятся: она – наша! В журнале движения кибуцев выходит пространная критическая статья Ривки Гурфайн из кибуца Эйн Шемер. Она пишет: “Следует сказать сразу же: эта важная книга, одна в числе других, поднимающая тему прихода фашизма к власти в Германии и его столь быстрого влияния на судьбу евреев. Давайте вспомним: двадцать шесть лет прошло после событий, описываемых в романе. Большая часть этого времени писательница прожила в кибуцах в Израиле, в них она получила образование, и там же пережила события, которые выстроили ее личность, интеллектуальную и национальную. Тут мы приближаемся к решению вопроса, поставленного в начале статьи: нет ли в этой форме бытия чего-то, что дает интеллектуальное понимание еврейской жизни, направленное на болевые точки нашей истории, точнейшие исторические нужды”.

Реакция чтимой ею и Израилем Леи Гольдберг: “Это интеллектуальная проза”. Поэтесса высоко отзывается об эпической основе романа и его аутентичности судьбе автора: “Воспоминания твоего детства немного вводят тебя в заблуждение. В протестантской Германии ты много пишешь о звоне колоколов. В Берлине жило много протестантов. В пролетарских кварталах ты вообще не слышала звона церковных колоколов”. Лея Гольберг – уроженка Литвы, жила в Германии, изучала семитские языки в университетах Берлина и Бонна. И она не запомнила звона колоколов с башен церквей, тем более что в этих городах их звучание заглушалось шумом большого города. Лея Гольдберг добавляет: “Ты очень талантлива, но тебе следует быть абсолютно точной в деталях. Замечание мое может показаться мелочным и незначительным. Но уважающий себя писатель, должен относиться всерьез к каждой мелочи. Если ты не слышала звона множества колоколов, не должна об этом писать”.

Церковные колокола в Берлине звонили, звонят и звенят в ушах до сегодняшнего дня, но она не указывает поэтессе на ее ошибку. И дружеские отношения, возникшие между ними, она старается беречь. Ей важны интеллектуальные и беседы в доме поэтессы, несмотря на ее, Наоми, пассивность. Она открывает рот лишь тогда, когда Израиль или Лея задают ей вопросы или спрашивают ее мнение. Почти беззвучно Лея читает новые свои стихи, звучащие по-прежнему, как чистая лирика. Они обсуждают тайны поэтических символов. От анализа ее стихов и стихов других ивритских поэтов разговор переходит на общие проблемы литературы, затем на проблемы философии. Совпадение мнений или спорные вопросы, – все это обсуждается негромко и по делу.

Прошли недели и месяцы, а шум вокруг романа не умолкает. Читатели рассказывают, что забросили все дела и не отрываются от книги “Саул и Иоанна”. Евреи Германии, живущие в Иерусалиме, упиваются воспоминаниями детства и юности. Роман возвращает их в отчие дома до того, как их разрушили нацисты. Корни ивритской писательницы, как и их корни – из Германии. Еврейка, уроженка Берлина, свидетельствует без всякого чувства вины об их жизни начиная с детских незабываемых лет, жизни немецких евреев, что по сей день таится в их сердцах.

Литературный мир удивлен и возбужден. Современная ивритская литература как бы отрекается от всего, что связано с диаспорой, выступая лишь в двух ликах: “ханаанство” и героизм израильтян. Наоми понимает тех, которые отрицают все, что она пишет. Создание государства – несомненное чудо. Победа над превосходящим противником лишила многих покоя, но, Наоми ищет духовный смысл этого события. Она думает: большая часть еврейского народа уничтожена в страшной Катастрофе. Как можно создать страну без народа? При помощи изучения источников она хочет вернуться в диаспору – искать прошлое, корни, чтоб понять, что прошло над головами евреев за течение две тысячи лет.

14.12.56

Дорогая Наоми,

Поздравляю Вас, тебя и Израиля, с твоим новым прекрасным произведением, наслаждайся успехом.

Ты знаешь, что с моей стороны нет никакого вклада в твое творение – и вот же, каким чудесным оно вышло. Мы невероятно радуемся за вас. Найдем возможность в ближайшее время вас посетить.

Еще раз мои поздравления,

Авраам Шлионский.

Конечно же, и от Миры.

Слышал, что в твоем портфеле лежит новелла, написанная тобой в последнее время, и она весьма актуальна.

Почему бы тебе немедленно не послать в наш “Часослов”. Пошли. Может, успею его тиснуть в номер.

Муниципалитет Хайфы присудил ей престижную премию имени Рупина за роман “Саул и Иоанна”. На церемонии вручения она говорит:

“Я благодарю муниципалитет Хайфы, комиссию, присудившую мне премию имени Рупина. Я особенно рада тому, что она носит имя одного из отцов сионизма в Германии, который, можно сказать, сопровождал меня во время написания романа.

Благодаря ему и его соратникам, я сумела укорениться здесь, в стране праотцев и создать памятник на языке иврит еврейству Германии, которое лежит под плитой этого памятника. Их судьбы, их голоса звучали во мне и вели моим пером.

Моей целью было рассказать о последних часах еврейства Германии на фоне тех лет и того страшного процесса, который выплеснулся на весь мир. В книге сталкивается прошлое с настоящим и будущим. Саул и Иоанна, делающие первые шаги в своей жизни на страницах романа, переступают порог своего дома по пути в большой мир, к своему народу. Этот их путь еще долог. Он лежит перед ними, как и тот, что за их спинами – путь поколений, которые мечтали о родной земле, о свободной жизни в стране праотцев.

Евреи и не евреи вместе составляют человеческий ландшафт книги, представляя самими своими жизнями разнообразие сталкивающихся дорог, прошлого, настоящего и будущего.

Пути эти расстелены между детством Саула и Иоанны на немецкой земле и зрелостью на земле Израиля, между чужой землей и врастанием в землю праотцев, землю родины, и борьбой за ее освобождение в войне за Независимость. Нелегкую жизнь прошли люди поколения доктора Артура Рупина, которые проложили путь всем последующим поколениям.

Я хотела выразить в этой книге колебания моих сверстников, заблудившихся на своем пути и ищущих его между еврейским и нееврейским миром, выразить благодарность тем из моего поколения, кто проложил нам путь сюда, в Израиль.

Я благодарю широкую общественность, которую представляет муниципалитет Хайфы, за этот прекрасный, подаренный мне вечер, за понимание моих творческих намерений, за кредит общественного доверия к моим дальнейшим творческим усилиям”.

Она ведет себя сдержанно и даже равнодушно к такому огромному успеху. Все публикации о романе, о ее личной жизни словно бы не касаются ее. Проходят недели, долгие месяцы, а имя Наоми Френкель не сходит с газетных страниц. Боясь ее преувеличенной чувствительности, Израиль предупреждает: “Девочка моя, эта реклама осложнит твою жизнь. Но ты одарена сверх меры, и твой долг – творить. Если не будешь писать, ты рискуешь закончить свою жизнь в доме умалишенных”.

Он обнимает ее и говорит: “Даже если в одном или другом месте необходимы исправления или улучшения стиля, ты написала отличную книгу. Не дай успеху вскружить тебе голову. Ты вовсе не исчерпала своего таланта”.

Он рассказывает ей о писателях, которые взлетели на вершину успеха, но вскорости были забыты.

“Если через пятьдесят лет будут читать твои книги, и всё, что выйдет из-под твоего пера, будет актуальным, – тогда будет ясно, что речь идет о большом писателе. Таким вот масштабом измеряется величие писателя”.

У головокружительного успеха – разные лики. К поздравлениям присоединяются укоры, уколы, откровенные нападки. Доктор Нехама Лейбовиц, преподаватель ТАНАХа, к которой Наоми относится с большим уважением, не забыла отличницу из кибуца Мишмар Аэмек, которая занималась у нее до войны за Независимость в еврейском университете на горе Скопус в Иерусалиме. Она была уверена, что студентка станет религиозной женщиной. Встретив Наоми в банке, она стала ее публично распекать:

“Что ты сделала из этих марксистов, Наоми? Что ты сделала из этих преступников? Что вдруг немец-коммунист занимает такое уважаемое место в романе? Из книги твоей возникает впечатление, что лишь благодаря германскому рабочему движению преуспел сионизм! На тебя повлияли марксистские понятия, ты идеализировала рабочих”.

Из окошек банка высунулись служащие. Посетители обступили их и сверлили Наоми взглядами, полными неприязни. Преподавательница прямо кипела от негодования. И Наоми понимала причины этого гнева. Образ коммуниста Отто, владельца газетного киоска, вызывал у читателей симпатию. А его высказывания типа – “Евреи и нацисты вместе… В мире есть только два сорта людей – буржуи и пролетарии” – повышали у преподавательницы давление.

В кибуц позвонила секретарша министра юстиции Пинхаса Розена. Она передала Наоми просьбу министра – приглашение пообедать с ним в Иерусалиме. Наоми извинилась, что не сможет ответить на приглашение, даже если пришлют за ней автомобиль министра. Она – кормящая мать.

“Если так, – сказал министр, – завтра утром я сам приеду к вам”.

Когда он был ребенком, его родители-ортодоксы оставили Венгрию и перебрались в Германию. Он сталкивался с немецким ассимилированным еврейством, и хочет поговорить с автором романа, столь приковавшего его внимание.

По кибуцу Бейт Альфа разнеслась весть о приезде министра. Это же такая честь принимать в гости члена правительства, которого так почитает израильская общественность.

Цветы, печенье, фрукты, напитки, угощение за угощением несут в ее квартиру.

Но все церемонии оставлены. В доме только они вдвоем. У министра Пинхаса Розена к ней возникают отцовские чувства. Он усаживается в кресло, выпрямив спину, и сразу же приступает к делу.

“Я сейчас еду гостиницу “Волны Кинерета”. Если бы вы присоединились ко мне, я был бы рад. Мне надо поделиться с вами многим”.

“Но я кормлю ребенка, и не смогу поехать с вами”, – отвечает она, и ее черные глаза не отрываются от красивого мужчины. Все его движения, манера общения, напоминают ей отца. Все эти годы в Израиле она ищет его, и вот, наконец-то нашла того, кого искала. Мысль мгновенно проносится в мозгу: в облике министра юстиции удивительно смешиваются девятнадцатый и двадцатый века. Ее отцом завершилась эпоха, а Пинхасом Розеном, пламенным сионистом, эпоха началась.

“Если так, останемся здесь”.

“Уважаемая писательница, как возникла у вас идея написать книгу о Германии?” – голос его негромок, но взволнован.

Она рассказывает о посещении послевоенной Германии и о своем неприятии движения “ханаанцев”.

“Мне кажется, что в книге о еврействе Германии, сионизм немецких евреев должен быть поставлен во главу угла, а вы слишком много пишете о коммунистах и социал-демократах, и намного меньше о евреях”.

Медленно и негромко, с расстановкой, министр выговаривает слова.

“Уважаемый министр, главная цель книги – показать причины прихода Гитлера к власти в такой стране, как Германия”.

“Но во втором томе еврейство Германии не будет обделено”, – вмешивается Израиль в разговор. Это следует и материала, который жена его собрала в библиотеке, готовясь писать продолжение книги.

“Если так, вы должны продолжить писать роман в Германии. Я помогу вам поехать туда”.

Министр смотрит на нее пристальным взглядом. В тридцатые годы он встретился лицом к лицу с одним из героев романа, который был уполномочен доктором Хаимом Вейцманом – предостеречь евреев Германии от надвигающейся на них ужасной Катастрофы. Пинхас Розен описывает эту драматическую встречу с лидерами еврейства Германии в Берлине, где господствовал страх. Его поддерживал адвокат, сионист – доктор Филипп Коцовер, выведенный в ее романе под именем Филиппа Ласкера. Большинство на встрече вообще не интересовали сионисты, и все его доводы были ими отвергнуты. Они были уверены в том, что Гитлер – случайный эпизод и что немцы культурный народ и не сдадутся такому грубому простаку и мужлану, как Гитлер. Министр немного повышает голос:

“Даже восточные евреи, положение которых было намного хуже евреев Германии, не слушали меня. Бизнес у немецких евреев процветал, возводились роскошные дома, и никто не хотел пускаться в скитания”.

Дружеская атмосфера в доме позволяет министру открыть душу. Он говорит о своем прошлом. И она не может не сравнивать его со своим отцом. Оба неисправимые либералы, которые верили в человеческий разум, в свободу личности, в права человека и в личную неприкосновенность. Министр, как и отец, стали свидетелями исчезновения ценностей, которые они впитали с детства. Оба воевали в Первую мировую войну. Мечта прусского офицера Пинхаса Розена, воевавшего на русском фронте, отличалась от мечты ее отца, сражавшегося под Верденом во Франции. В разгар войны юный Розен мечтал о стране праотцев. Мелкими буквами, плотно примыкающими одна к другой, он писал на открытке, посланной другу с поля боя:

“Мы воюем, но это не наша война. Мы воюем за чужую страну, и даже на миг не должны забывать, что мы евреи и наше место не среди немцев”.

Отец ее и Феликс Розенблит – таким было настоящее имя министра в те годы, – оба были верны народу культуры, этики и просвещения.

Теодор Герцль считал, что сионизм – движение евреев, которым не удается ассимилироваться. До конца своей жизни ее отец жил как ассимилированный еврей, а молодой Феликс не хотел этого. Сионистское движение было тогда романтикой, независимой от научных мировоззрений в Европе тех лет. Как и германские молодые сионисты, либерал не воспринимал сионистское движение как чисто еврейское, а как общечеловеческое, важное для всех людей.

Каждый из них – отец и будущий министр – пошел своим путем. Легкие отца были отравлены во время газовой атаки, а будущий министр работал во имя евреев.

В Германии он занимался сионистской деятельностью и был юристом, а также одним из основателей молодежного сионистского движения, редактировал журнал этого движения. Делал все возможное для тех, кого преследовал нацистский режим, заставивший их бежать из Германии.

Израиль говорит, что хотел бы заниматься еврейством Польши. Министр вспоминает, какое сильное впечатление произвела приверженность польских солдат иудаизму на германских солдат-евреев, и говорит о тяжкой потере для всего еврейского народа.

Израиль добавляет, что убийство польских евреев это, по сути, уничтожение всего европейского еврейства, которое уже никогда не восстанет из небытия. Это также трагически повлияло на создание государства Израиль. Часы бегут, и беседа переходит на израильскую политику.

Только к вечеру министр простился с Наоми и Израилем. Они расстались задушевными друзьями. Роскошный служебный автомобиль покинул кибуц. А в их доме произошла крайне неприятная сцена. Кибуцники хватали остатки угощения со стола. Печенье, фрукты, напитки уносились в столовую кибуца. Хозяева были в шоке. Успешный визит министра породил зависть к семье интеллектуалов.

“Стыд и срам! – обвиняет их левак. – Они – предатели! Открыли свой дом реакционеру!”

Глава десятая

Пинхас Розен в восторге от молодой писательницы. Он рассказал своим друзьям, что есть великолепная книга о Германии, и следует обратить внимание на ее автора – Наоми Френкель.

Он заинтересовал романом и Курта Блюмфельда, бывшего главу сионистского движения Германии.

Спустя несколько недель после встречи, он послал ей приглашение на обед.

Через окно холла гостиницы “Волны Кинерета” в Тверии министр Пинхас Розен и писательница Наоми Френкель смотрят на синие и серые тона озера, слепящие солнечными лучами. Они погружены в беседу.

“Уважаемая моя писательница, – министр чувствует глубокую душевную близость с ней, – Вам, которая росла и воспитывалась в Израиле, важно сидеть здесь и любоваться озером Кинерет. До сих пор я восхищаюсь этим пейзажем, хотя в стране я с 1924 года”.

Они сидели в глубоких креслах, напротив друг друга, и министр подробно рассказывал ей о сионистских предприятиях в Германии. Он считал чудом, что когда Ницше провозгласил о смерти культурной эпохи и смерти Бога, Всевышний не умер в сердцах сионистов и, конечно же, в его сердце. В период тяжелого испытания, они углубили свое мировоззрение. И когда весь мир отбросил поучения праотцев, они вернулись в мир праотцев новым путем. В разрушающемся мире молодые немецкие сионисты относились к своему движению, как хранительнице вечных ценностей.

Она говорит об ассимиляции германской еврейской общины. И министр вспоминает. Его друзья евреи удивлялись тому, что он постился пятнадцатого числа в месяце Таммуз, в день начала осады Иерусалима.

Он сказал им, что сионизм это, в первую очередь, возвращение к иудаизму. И это возвращение предваряет возвращение в Сион. Но по-настоящему мы вернемся туда из изгнания, когда там возникнет новый тип человека, новый иудей, отличный от того, кто вырос в диаспоре. Сионизм это не только национальное освобождение, но и личное и частное освобождение каждого еврея.

“Наоми, – продолжает он, – сионистская молодежь в Германии в то время обладала здоровым чувством юности и не думала о том, как можно найти и реализовать себя и свои идеалы в чужой, можно сказать, стране”.

Ей приятна мягкость и неторопливость его речи, сдержанный и негромкий стиль беседы, доверительность разговора. И никаких трескучих фраз.

“В детстве я понял, что жизнь не следует правилам разума и даже рассудка”, – министр втыкает ложечку в торт, неторопливо попивает кофе, и его голос воспитанника великой либеральной эпохи Германии возвращает ее к застольным беседам отца.

“Разум человека не всегда проистекает из обстоятельств, и его цели не всегда совпадают с целями и намерениями человека. В отчем доме я отвечал за гусей и кур. Однажды я решил, что нехорошо гусыне столько дней сидеть на яйцах, и решил ускорить этот процесс. По всем расчетам я пришел к выводу, что перья из перины принесут тепло яйцам гораздо лучше, чем перья гусыни. Взял яйца от нее и положил под перину, которая хранилась на чердаке. Когда прошло необходимое число дней, я собрал моих товарищей на чердаке. Торжественно поднял перину и… никаких птенцов. Шесть холодных яиц”.

Министр снимает очки, и она видит в его голубых глазах веселые искорки, вспыхнувшие от воспоминаний детства.

Он достает чистый белый носовой платок из кармашка пиджака, основательно протирает стекла очков, и много рассказывает о своем отце, бухгалтере латунной фабрики глубоко верующего господина Гирша в Пруссии. На этом преуспевающем предприятии, окруженном плотной стеной кустов и деревьев, работники должны были записывать все, связанное с работой, на иврите от первой буквы “алеф” до последней буквы “тав”.

И Наоми вспоминает, какое сильнейшее впечатление произвела фабрика Гирша на ее брата. Дед рассказывал о ведении дел на древнем языке евреев религиозной семьей Гирш, и Гейнц посетил эту фабрику.

Известный израильский художник Реувен Рубин сидел за соседним столом со своей красавицей женой и не отводил взгляда от Наоми. Он поднимал и опускал голову и рисовал черным карандашом рисунки на обратной стороне меню.

“У вашей дамы очень интересное лицо”, – сказал он министру юстиции, и подал ей рисунок. Пинхас Розен просиял. Реувен Рубин вернулся к своему столу.

Невысокий элегантный мужчина приблизился к их столу.

“Познакомься с писательницей Наоми Френкель”, – министр обращается к своему другу Залману Шазару. “Френкель”? – глаза первого министра образования и культуры государства Израиль и члена руководства Еврейского Агентства – Сохнута, излучают радость. – Тот, у кого фамилия Франк или Френкель, должен проверить, есть ли у него какая-либо связь с Яковом Франком и франкизмом” Залман Шазар, как историк, занимается проповедями Франка обращенными к еврейскому народу.

“Не всегда евреи были священным народом. Иудаизм испытал много потрясений, и, все же, преодолел их. Если вы желаете понять иудаизм, есть нечто важное, что вам надо знать”.

На веранде гостиницы теплая рука поглаживает ее маленькую и нежную руку.

Множество слушателей на вечерах вызывает у нее беспокойство, и даже страх. Она непривычна к разговору с незнакомым человеком, тем более, с аудиторией, специально собравшейся послушать именно ее. Ее приглашают в Тель-Авив, публика смотрит на нее с искренним любопытством и приязнью. Она сидит на сцене с мягкой застенчивой улыбкой на лице. Ощущение такое, что зал просто преклоняется перед очарованием этой молодой женщины, но она в душе говорит себе, что сила ее не в речи и что публика, заполнившая зал от края до края, разочарована. Страх подстерегает ее в домах культуры, в городских школах, в кибуцах и мошавах. Отовсюду приходят приглашения рассказать о книге. Массы поклонников не дают ей покоя. Она хочет начать говорить, но страх не дает ей начать рассказ о создании романа. Постепенно она преодолевает смущение:

“Когда движение “ханаанцев” восторженно шумело о том, что у нас нет никакой связи с еврейскими местечками в диаспоре, я просто ощутила удушье. Поэт Йонатан Ратош основал движение “Иврим”, которое Авраам Шлионский назвал “Движением ханаанцев”, участвуя в диспуте, в кибуце Мишмар Аэмек. В своем же выступлении Йонатан Ратош вызвал обиду и боль у слушателей, потерявших в Катастрофе своих родных и близких. Без элементарной сдержанности он говорил, что потери евреев в диаспоре это их частное, а ни в какой мере не национальное дело. Ратош отрицал связь жителей Израиля с еврейской религией и с иудаизмом, и говорил о необходимости создать общую культуру народов этой части земли. Эта идея вызвала во мне резкое отторжение. Я стала искать выход и пришла к совершенно противоположному решению. Я ощутила, что я сама в диаспоре, в гибельном круговороте Катастрофы. Словно я – в концентрационном лагере. И образы прошлого ринулась в мой мозг. Их я пыталась обуздать некими конструктивными рамками”.

Она продолжает выступление, и завоевывает внимание аудитории.

“В первом варианте романа я поставила скамью на берегу моря в Тель-Авиве. На скамье сидели бойцы войны за Независимость, которые вернулись из тяжелых боев. Скамья для меня – символ людей, вернувшихся с войны и лишенных дома, духовного и душевного. Они не нашли здесь дом, ибо корни их в диаспоре. Этот “ханаанский период” после войны, вселил в меня чувство бездомности. Ведь “ханаанцы” утверждают, что мы лишены прошлого, и судьба еврейского народа, история его страданий, Катастрофа, нашего поколения не касается. И в государстве Израиль процветает идея, что мы, вообще, потомки финикийцев. В кибуце нас учат отрицанию диаспоры. Вкусила я судьбу евреев в собственной семье. Я репатриировалась из Германии, и корни мои там, на чужбине. И если в Израиле я – потомок ханаанцев, так нет у меня ни духовного, ни душевного дома, и нет у меня иного выхода, кроме уличной скамьи. Это ощущение бездомности было подавляющим в моей жизни. И я начала писать карандашом первую главу, и все время стирала и снова начинала. Примерно, три года я писала и зачеркивала написанный текст. Медленно, все же, пришла к следующему этапу. Обозначилась связь между “ханаанством” и евреями диаспоры. Все воображение и все образы облеклись в формы немцев и немецких евреев. Именно еврейство Германии – символ еврейской судьбы. С этого момента мной овладело сильное чувство, можно сказать, страсть – написать книгу. И я искала пути самовыражения. И вот начинает возникать ткань сюжета”.

Она не говорила о чувстве обездоленности, которое не отступало от нее с завершением войны за Независимость.

“В процессе сочинения, – подчеркивает она, – я прошла многие этапы, пока воспоминания не уступили место сюжету. В романе “Саул и Иоанна” я не собиралась увековечить мою семью. К примеру, мой дед вошел в роман как типичный еврей-буржуа. Невозможно представить еврейство Германии без поколения основателей, и мой дед – наилучший представитель поколения канцлера Бисмарка, которого я могла найти. Евреи получили свободу инициативы, они пошли в бизнес и подняли промышленность государства. Что же касается образа отца, то он был ранен в боях Первой мировой войны, но не это событие интересовало меня в развитии сюжета. Через его образ я представила отношение евреев Западной Европы к евреям ее восточной части – евреям Польши. Когда же хотела описать отношения работодателей к своим подчиненным, я, естественно, выбрала Фриду, экономку и гувернантку дома. Она явилась в наш дом совсем молодой крестьянкой из усадьбы, которая принадлежала нашей семье. Они жили в двух маленьких комнатах с туалетом. В нашем доме ее обеспечили всем необходимым.

Заработную плату ей каждый месяц аккуратно переводили на счет в банке. Однако, не сама Фрида важна, а связанная с ней идея!”

Выступление свое Наоми обычно завершает так:

“Семьдесят процентов сюжета – вымысел! Роман “Саул и Иоанна” вовсе не автобиографический. Детали биографии, внесенные мной в роман, призваны подчеркнуть ту тяжкую цену, которую заплатило еврейство Германии за свою ассимиляцию”.

На всех встречах ей задают одни и те же вопросы:

“Почему вы выбрали тему еврейства Германии?”

“Образ Иоанны вы списали с себя? Роман ваш, по сути, ваша автобиография?”

Охрипшим голосом она отвечает, что весь сюжет ею вымышлен, но есть и некоторые автобиографические детали. Они вторичны, хотя иногда врываются в сочинения любого писателя. Копируя реальность, нельзя создать настоящую литературу. Семья Леви в романе – типичная семья ассимилированных немецких евреев.

Она отвечает кратко, но поклонники не желают с этим согласиться. После окончания встречи читатели уверены, что она и есть девочка Иоанна.

Спрашивают об идеологии романа, и она объясняет, что всякая идеология искажает процесс творчества. Она не просто пишет о людях, она живет в них, говорит их языком, солидаризируется с их душами, даже с нацистами. Она растворяется, исчезает в стихии сочинения.

Гости из-за рубежа обивают порог ее дома, поток писем не иссякает, телефонные звонки будоражат кибуц. Она испытывает потрясение, услышав по телефону человека, представившегося врачом хайфской больницы Рамбам, на которого произвел сильное впечатление роман. Человек назвал свое имя – Фреди, и она вспомнила, что мужчина с таким именем плыл вместе с ней в Израиль. Именно он сказал, что она нормальная девушка, и даже может влюбиться в мужчину. Сказанное Фреди на борту корабля, а затем в спасательной шлюпке, сбылось с Израилем Розенцвайгом. И хотя врач Фреди не был юношей, с корабля “Италия”, он вернул ее к воспоминаниям.

“Кто написал ей роман?! Откуда у нее такой богатый образный язык?! Не может быть, что она своими силами написала такой прекрасный роман?!”

Отец ее двух дочерей распускает слухи: роман написал Израиль Розенцвайг или очень помог в его написании. Израиль возмущен – он критик, а не писатель.

Слова восхищения и поддержки со стороны читателей идут в одной упряжке со сплетнями, завистью.

Израильская элита распахнула перед ней двери своих домов. Имя Израиля Розенцвайга не сходит со страниц газет.

Она же чувствует, что задыхается. В доме ее не покидает ощущение счастья, но вне стен дома она чувствует опасность.

“Израиль, что мы тут делаем? Каждый наш шаг сопровождают сплетни. Будем честными с самими собой и оставим, в конце концов, кибуц. Есть у нас чудесные друзья в Иерусалиме. Они ждут нас”.

“Дорогая моя, в кибуце царит атмосфера созидания. Здесь жизнь богаче. Если ты себе в этом не признаешься, если это не чувствуешь, значит у тебя что-то не в порядке, а не в кибуце. Проверь себя”.

“Ты действительно так чувствуешь? – веки ее опускаются, взгляд становится задумчивым.

“День за днем, час за часом. Кибуц – великое произведение. Я обещаю тебе: если ощущение святости нашей жизни исчезнет, я буду первым, кто тебе скажет: давай, уберемся отсюда”.

По разному относятся люди к ее популярности. Она чувствует демонстративное охлаждение со стороны друга юности писателя Моше Шамира. Она считает, что причиной стала их былая дружба, особенно укрепившихся после катастрофы на Масаде в 1942.

Тогда насколько молодых людей, участвовавших в восхождении, были ранены осколками гранаты, выкатившейся из кармана парня, отвечавшего за костер. Они с Моше, инструкторы, мотались от больницы к больнице…

Она продолжает уважать Моше Шамира за бескомпромиссность, с которой он отстаивал свою правду. Его первый рассказ, опубликованный в газете “Аль Амишмар”, привел в шок Движение кибуцев. В рассказе член кибуца посещает проститутку. Язык писателя остёр, как лезвие бритвы. На него набросились с критикой, но он защищал свой рассказ.

Она оскорблена тем, что ее успех изменил его отношение к ней.

Наоми полагает, что из-за того, что Израиль критиковал его книгу “Царь из плоти и крови”, Шамир относится к критику, как к врагу. Книга была высоко оценена читателями, и лишь Розенцвайг не принял ее. В своих лекциях он говорит: “Этот роман вовсе не оригинален. Автор находится под чужим влиянием. Через пару лет восторг читателей будет забыт. И роман сойдет с книжных полок”.

Моше Шамир выступает против романа “Саул и Иоанна”, ибо он возвращает израильских читателей обратно в диаспору.

Наоми понимает, что шум, возникший вокруг ее книги, и похвала из уст Баруха Курцвайля порождает зависть у коллег-писателей. Курцвайль разносит в пух и прах произведения израильских писателей, а ее превозносит в своих лекциях и статьях за современный дух ее творчества.

“Она не наша!” – отвечает Моше Шамир Аврааму Шлионскому, который напоминает ему, что Наоми Френкель была членом ХАГАНы и участвовала в войне за Независимость. Но ее проза на была напечатана в “Сборнике друзей по оружию”, вышедшем в 1956, в издательстве “Сифриат Апоалим”.

“Моше Шамир прав, – сказал Израиль, – Наоми Френкель не принадлежит к ним. Она – классик”.

В зале “Цавта” в Тель-Авиве собралась публика на вечер, посвященный выходу в свет книги-альманаха “Дневник товарищей по оружию”. У входа в зал писатель Аарон Мегед приветливо пожал ей руку. Это крепкое рукопожатие подняло ей настроение. “Ты стоишь выше всех нас, а забилась в уголок твоего кибуца. Никто тебя не видит в писательском кафе “Касит”.

Начался вечер, и первые же слова Моше Шамира оскорбили ее слух: “Нет у народа Израиля больше такого поколения, как поколение штурмовых отрядов Пальмаха!” Все в душе ее восстало. Что за глупость! Шамир приписывает всю доблесть и славу своим соратникам, и только им! А как же быть с героями еврейского сопротивления нацистам? Куда делось мужество перед лицом смерти евреев Европы, которые поднимали восстания в гетто? Из слов Моше Шамира вытекает, что вся борьба евреев не стоит ломаного гроша в сравнении с действиями Пальмаха.

Сидя среди публики, она впервые поняла важность своего романа, как исторического повествования, возвращающего читателей в диаспору. Жаль, что его успех порождает такое сопротивление.

Она пригласила Моше на вечер, посвященный ее книге и организованный женой президента государства Израиль Рахелью Янаит Бен-Цви. В ответ услышала:

“Ты что себе думаешь! У меня только и дела, что ходить на твои вечера! Я – писатель! Я пишу книги! Я сейчас в процессе работы!”

Другие писатели также проигнорировали приглашение. Им не понравилось, что первым из писателей к Президенту пригласили не Агнона, а Наоми Френкель, автора лишь одного романа.

Отчет о вечере в доме президента был опубликован в газете “Аль Хамишмар” Нехамой Гиносар под заголовком “Встреча поколений. Вечер в доме президента, посвященный книге Наоми Френкель”. Стены и потолки из дерева, цветы в вазах создавали картину изысканной простоты. Среди приглашенных гостей были работники издательства “Сифриат Апоалим” и редакции газеты “Аль Амишмар”, писатели Авраам Шлионский, Эмма Левин-Тальми, Ривка Гурфайн, Азриель Охмани, Давид Анегби, Яков Амит, Натан Шахам. Всех их объединяло прошлое, настоящее и будущее страны.

Жена президента в своем выступлении вспомнила дни, когда она руководила учебной фермой молодых недавно приехавших репатрианток, среди которых была совсем молоденькая. Девушка обладала весьма сложным характером. Девушки хвастались тем, что у них, в Германии, были дома в одиннадцать комнат, привезенными нарядами и флаконами духов.

Шли годы привыкания к жизни кибуца и сомнений, годы врастания в новую жизнь.

Трудилась Наоми на сельскохозяйственных работах, затем была инструктором молодежи и воспитала десятки юношей и девушек из разных стран.

И вот из воспитателя превратилась в писателя, и книга пришла к нам, читателям. И мы переживаем перипетии героев романа и ждем с нетерпением продолжения истории их жизни.

В других выступлениях было отмечено, что это первый роман в молодой литературе на языке иврит, возвращающий нас к нашим национальным источникам и корням. Говорили о широкой панораме событий, об эпическом развороте еврейской и общечеловеческой темы, о новых горизонтах, которые роман открывает перед нашей культурой, добавляя ей высоту и глубину. Отмечали зрелость и цельность этого произведения, красочный стиль письма, целостность образов и сюжетов, включенных в общую структуру романа. Говорили о главной теме – судьбе еврейства диаспоры, обреченного уничтожению, и надежде на сохранение ростков, из которых вырастет новая жизнь. Роман также важен тем, что для молодежи, которая воспринимала слово “сионизм” в кавычках, он эти кавычки снял. И не случайно написан роман именно в кибуце.

Наоми сказала в заключение несколько слов: “Книгу я написала вовсе не из-за тоски по Германии, тоска у меня была по желанию, чтобы страна Израиля стала моей. Трудная борьба за нее была той силой, которая диктовала мне роман. Я писала его на иврите, и немецкий язык больше не был моим языком…”

Прошло два года. Она замыкается в своем рабочем кабинете, на первом этаже двухэтажного дома на холме, на окраине кибуца. Этот дом во время войны за Независимость был укрепленной позицией, одной из первых в Издреельской долине. Бойцы и члены кибуца гибли от огня арабских снайперов с гор Гильбоа. Стены дома укрепили, прорубили амбразуры, превратив дом в настоящую крепость. Специально для Наоми выделили комнату, несмотря на то, что она совсем недавно стала членом этого кибуца. Израиль наводил порядок в грудах ее книг, одежды, разбросанных по комнате вещей. Заботился об аромате в помещении, каждый раз, обновляя букеты роз. И, главное, старался оберегать ее настроение и внутренний покой от сплетен.

Два года она живет с ним в кибуце Бейт Альфа, и дни ее не всегда устланы розами. Главы романа “Ливень”, опубликованные в журнале “Часослов” спустя два года после ошеломляющего успеха романа, не изменили неприязненное отношение.

“Надо прийти со стороны, чтобы получить свободные дни для творческой работы! Когда же человек все силы отдает работе в кибуце, то он за это не получает никаких подарков!” – громко сетовал молодой кибуцник, считающий себя писателем. Он просил хотя бы один день для творчества, но получил отказ.

Израиль усмехается: этот юноша ходит в модной цветной рубахе и коричневых вельветовых брюках, привезенных им из родительского дома в Тель-Авиве, пытаясь закрепить за собой имидж большого художника.

Вражда его к Наоми особенно обострилась после того, как та не слишком высоко оценила его стихотворение.

“Вы тут все пигмеи рядом с Израилем”, – говорит она на общем собрании членов кибуца.

“Все знают, что ты привязана к нему, как наркотику”.

“Я горжусь тем, что такой человек, как Израиль обратил на меня внимание”.

Израиль пытается охладить ее пыл: “Дорогая, у каждого человека есть право на свой характер и свое мнение”. Обычно она пытается быть сдержанной, но не тогда, когда, уязвленный до глубины души, он возвращается домой с бледным лицом и сильным сердцебиением.

Она не забывает провокацию, которую устроили Израилю, прервав его лекцию в читальном зале кибуца. Израиля попросили прочесть лекцию о повести Эрнеста Хемингуэя “Старик и море”. Он углубился в философские вопросы, когда группа членов кибуца потребовала сравнить прозу Хемингуэя со стихотворением “юного дарования”.

“Этот стих приемлем для внутреннего употребления, для столовой, таковы его границы. В нем нет ничего художественного”, – сказал Израиль “Ты самонадеян и высокомерен. Ты не трудишься в жару. У тебя есть условия углубляться в книги. У нас же нет возможности соревноваться с твоими успехами. Наше время посвящено тяжкому труду на полях, в свинарниках и коровниках”.

Шум, поднятый вокруг любительского стихотворения говорит о том, того, что общество начинает скатываться к духовному обнищанию, перестает отличать талант от бездарности. Израиль огорчен, что кибуцники поступают в университеты без вступительных экзаменов, без аттестатов зрелости.

“Мне, как литературному критику, – говорит Израиль, – надоели патетические преувеличения в оценках литературных произведений. Многие товарищи склонны давать титул гениальности любителям, поддерживать посредственную литературу, ибо это то, что они могут усвоить и понять. Не могу желать ничего хорошего такому самодовольному бездуховному и при этом высокомерному обществу. Замкнутое в самом себе, оно культивирует в своей среде посредственность, потому что большинство его членов не способны отличить высокое искусство от низкого”.

Его вкус не выдерживает отсутствия хотя бы искорки способностей в сочинениях, которые присылает ему кибуц для оценки.

На общих собраниях Израиль вносит предложения по модернизации жизни кибуца.

С тридцатых годов принято забирать детей от родителей уже в первые месяцы их жизни. Считается, что воспитание ребенка нужно поручать профессионалам. Дети находятся у родителей только с четырех до шести часов после полудня. Почему нельзя, оставлять детей ночевать в родительских домах, чтобы те больше влияли на своих детей, и связь между ними была более близкой! Почему в кибуцах до сих пор ограничено число детей в семье: не более трех?

Израиль требовал убрать общественные уборные, строить для каждой семьи отдельные туалеты и ванные, прекратить дележку одежды. Он настаивал на том, что кибуц отстает от реальности. А его выступление против совместных трапез в общественной столовой вызвало настоящий переполох.

“Что значит, не проводить общественные трапезы?! Отменить эту традицию?”

Кибуц видит в этом знак прогресса.

“Это было достижением, когда в кибуце было немного членов, это сближало. Теперь картина изменилась. Члены кибуца обнаруживают себя среди незнакомых случайных людей, утрачен элемент товарищества”.

Враждебно настроенные произносят на общем собрании зажигательные речи, противясь обновлению жизни кибуца. Собрание отвергает его предложения, считая, что это приведет к распаду всей идеологии кибуцев.

Израиль настаивал на своем и, главное, на праве каждого свободно выражать свое мнение. Члены кибуца обвиняли его в высокомерии. А он говорит, что выдающиеся люди покидают кибуц, и остаются в нем лишь середнячки.

“Кто думает иначе, чем коллектив, – тот изменник, и кровь его разрешена к пролитию”, – вот мнение новоявленных большевиков.

Наоми видит, что каждое такое столкновение оборачивается для мужа сердечным приступом.

Противники говорят, что его мировоззрение реакционно, распускают слухи о его странных привычках, обвиняют его в эгоизме, нежелании участвовать в жизни кибуца. Он противопоставляет себя коллективу. Крикливая молодежь тянет за собой остальных, формируя “общественное мнение”. Теперь большинство в кибуце говорит об Израиле: “Он очень умный, но не совсем нормальный”. Но самое неприятное, что его и Наоми обвиняют в паразитическом образе жизни. Для члена кибуца это самое оскорбительное обвинение. Израиль унижен. Ведь он преклоняется перед идеей кибуца.

Наоми испытывает постоянный страх за его здоровье. А он все еще находится во власти иллюзий. К нему приходят за советом множество людей всех возрастов, и это продолжает вселять в него веру в свои силы и в свое влияние. С большой осторожностью она старается пробудить его от этих неосуществимых мечтаний: “Кибуц – рай для посредственностей, убегающих от всяческих забот: детей воспитывает кибуц, каждый член кибуца обеспечен работой. Люди талантливые оставляют кибуц”.

Израиль согласен с тем, кибуц страдает множеством болезней, но продолжает твердить: “И все же, дорогая, во всем мире нет более образцового общества”.

Здесь многие страдают и молчат. Израиль же молчать не умеет и не желает. В своих лекциях и на страницах журналов он излагает свои мысли острым, как лезвие бритвы, языком, навлекая на себя огонь со всех сторон.

В кибуце Азореа, среди земляков из Германии, она чувствовала себя более комфортно, чем в Бейт Альфа, основанном уроженцами Польши.

Но в гармонии с Израилем она способна преодолеть отчуждение. Она воспринимает его боль, как свою.

Она не отрывает любящего взгляда от мужа, когда он возится в их небольшом дворе, взрыхляет мягкую после дождей землю и сажает цветы.

Он старается преодолеть ее замкнутостью. Рука об руку, они идут в столовую и на общие собрания.

Его выступления пользуются неизменным вниманием слушателей.

Однажды взволнованная его речью женщина вскочила с места и, прерывающимся голосом воскликнула:

“Слушать Израиля – это же лучше концерта, театра или кино! Личность его притягивает, слова трогают тонкостью и непосредственностью!”

Наоми хочет научиться у него самовыражению, но ей это не удается. Его речь пересыпана цитатами из книг и высказываниями мудрецов.

В кибуце памятна история с юным учителем музыки Наумом Хайманом.

Он загорелся идеей – создать в кибуце настоящий оркестр. Но инструменты, доставшиеся ему в наследство, были разбиты. Руководство кибуца отказалось выделить средства на ремонт инструментов, ссылаясь на отсутствие денег. И тогда он поехал в известный музыкальный магазин в Тель-Авиве “Зоммерфельд” и купил духовые и струнные инструменты в кредит, попросив продавца каждый месяц присылать счета четырем кибуцам, детей который он обучал – Бейт Альфа, Решафим, Мсилот и Тель-Амаль. Нахума подумал, что в течение трех лет долг будет выплачен, и никто не заметит содеянного им. Вначале ему сходило с рук, но вскоре новый экономист потребовал объяснения.

На собрании кибуца преподаватель музыки Нахче был обвинен в использовании общественных денег и нарушении доверия. Все единогласно проголосовали – наказать. Только Израиль Розенцвайг встал со своего места и сказал: “Вор забрался в спальню королевы Англии и украл ее драгоценности. Все были потрясены: как вор сумел обойти всех гвардейцев, охраняющих королеву. И вот, пойманный вор не был наказан, благодаря своим незаурядным способностям.

Благодарите Нахче! Для него ничего нет важнее, чем создание настоящего оркестра в Бейт Альфа. А без инструментов сделать это невозможно. И, зная, на что идет, он не остановился. У него хватило мужества сделать по-своему”.

В наказание музыканту пришлось три месяца собирать лук. После этого он смог вернуться к занятиям музыкой.

Израиль с большим вниманием следит за развитием молодого поколения кибуца, поддерживает их стремления к переменам.

“Почему нам в принудительном порядке разрешено читать лишь одну газету – “Аль Амишмар”. Этот орган Движения кибуцев придерживается одной единственной утвержденной идеологии. Газеты “Аарец”, “Едиот Ахронот”,”Маарив” популярны по всей стране, но фактически под запретом в кибуце”

“Для того мы отделились от остальных, чтобы вы так говорили?! Место членов Рабочей партии МАПАЙ в Рамат Йоханан, а членов “Ашомер Ацаир” – здесь!”

“Нет у поколения основателей, – поддерживает молодежь Израиль, – права диктовать молодым правила жизни”.

Экономист кибуца Элиэзер Коэн отвечает жалобщикам: “Тот, кто хочет читать другую газету, должен ее покупать за свои деньги”.

В первый Судный день, который Наоми встречала в Бейт Альфа, она осмелилась не выйти на работу. Постилась и молилась вместе с Израилем дома. И не было в ее душе раскаяния за этот поступок. Оба с замиранием сердца читали молитвы. Их распев Израиль усвоил с детства. Мотивы пробуждали тайные струны души. Он не только молился, но и объяснял ей дух этих молитв, их источник и смысл. К закату солнца, к приближению последней молитвы, он, с ашкеназским произношением, завершил этот священный день словами – “Отвори нам врата в момент их закрытия”. Последние отблески дня слабели, угасая, за скалистыми склонами гор Гильбоа, подступающими вплотную к землям кибуца.

Израиль смотрел в окно на эти склоны, и ему слышался голос отца – “Исруэль, все евреи ответственны друг за друга”. С таким напоминанием обращался отец к сыну по завершению Судного дня, когда они возвращались домой из синагоги. А затем рассказывал мальчику историю раввина Меира фон Ротенбурга и верного его друга Александра Бен-Шломо:

“В наших общинах это всегда рассказывал отец сыну”.

В 1286 году возникло среди евреев широкое движение “Шиват Цион” (Возвращение в Сион”). Во главе его стоял раввин Меир фон Ротенбург. Власти знали, что отъезд евреев сильно понизит доходы в казну. Поэтому германский кайзер Рудольф фон Габсбург, принцы и епископы решили уничтожить это движение, проповедующее исход евреев из Германии в Святую землю Палестины, и посадили в тюрьму их вождя.

Евреи Германии решили выкупить его за фантастическую сумму в 23000 марок. Но сделка эта не состоялась, ибо раввин наложил запрет: ни в коем случае не поддаваться шантажу немецкой власти.

Спустя семь лет раввин умер в тюрьме и там же, в земле скверны, был похоронен. За тело раввина кайзер потребовал умопомрачительную цену, зная, что евреи ее заплатят, чтобы похоронить раввина в привезенной земле из Палестины. Но каждый раз, когда евреи готовы были заплатить, власти повышали цену. После четырнадцати лет переговоров, тело раввина Меира было все же похоронено в святой земле на старом еврейском кладбище в городе Вормсе, на юге Германии, благодаря богатому купцу из Франкфурта Александру Бен-Шломо, который пожертвовал всем своим богатством для выкупа тела раввина Меира. Была у купца единственная просьба: похоронить его рядом с великим раввином. Спустя год умер Бен-Шломо на исходе Судного дня, и был похоронен, согласно завещанию.

Перед тем, как покинуть Польшу, Израиль посетил старое еврейское кладбище в городе Вормс. Большинство надгробий было вытесано в виде Скрижалей Завета, и только у раввина Меира и Бен-Шломо они были сложены из кирпича.

Это было еврейство на пике своего величия. Невероятная по силе солидарность еврейских общин взволновала Наоми до глубины души и дала понимание сущности иудаизма. Это казалось невероятным, но движение “Шиват Цион” уже в тринадцатом веке поставило во главу угла Исход евреев из чужих земель, подобных Египту, на свою родину. В диаспоре каждый еврей был ответствен за всех остальных. И если бы не германский кайзер, исход этот совершился бы еще тогда. В наши дни, думала она, даже представить себе невозможно, чтобы кто-нибудь пожертвовал всем своим богатством на выкуп мертвого тела.

Более того, ветераны кибуца с отвращением относится к иудейским традициям, считая Судный день примитивным предрассудком. И отношение к этому дню Наоми не прошло для нее бесследно. К выходкам Израиля в кибуце уже привыкли и даже относились с пониманием: он ведь с детства учился в хедере, и отмечает все традиционные еврейские праздники. С момента своего прихода в кибуц, ведет бескомпромиссную борьбу за свое видение идеи кибуца. Еще в тридцатые-сороковые годы он доказывал необходимость укоренить во втором поколении сыновей членов кибуцев традиции и тысячелетнюю культуру народа Израиля. Отрицание иудаизма нанесет ущерб делу сионизма.

И вот, что случилось. Один и членов кибуца, выполняя завещание матери, прочел “Кадиш” над ее могилой, как предписывают законы еврейской религии, и извинился перед товарищами. Мать хотела быть погребенной по еврейским законам. Разве молитва за вознесение души матери, – предательство кибуца?! Что делал Израиль, чтобы бороться с идеалами атеистов и их отвращением к традициям? Чтобы не противопоставлять иудаизм идеологии кибуцев, он воспитывал молодых членов кибуца легендами из священных книг иудаизма, разбавляя их изрядной долей сочного юмора и собственной фантазией, байками на идише и, таким образом, приобщая к богатой истории еврейского народа, которые почерпнул у евреев Польши.

“Наоми должна отработать часы, которые пропустила в Судный день, и никому нет дела, постилась ли она и молилась!” – сказал ветеран и остальные его поддержали. Но этим дело с постом в Судный день не завершилось. Кто-то донес об этом руководителю Движения кибуцев, и ее призвали пред его очи – ответить, почему она постилась и молилась, пусть даже за закрытыми дверьми вместе с Израилем.

В кабинете Меира Яари, в кибуце Мерхавия, она сидела напротив него, и из уст ее вырвался крик: “Нет!”

Так девушкой, в середине тридцатых годов, по прибытию в кибуц, кричала она на него. Тогда она была среди молодых беженок, первых ласточек с земель еврейской Катастрофы в Германии, которых вызвали на встречу с главами Движения “Ашомер Ацаир” (Молодых Стражей) Меиром Яари и Яковом Хазаном. Встреча отпечаталась в ее неспокойной памяти. Переезд или перелет молодых ласточек из Германии в страну Израиля был быстрым, но не столь легким, как полет ласточек в небе. Все еще звучали в их ушах звуки барабанов и беспощадно били по ним, подобно камням, крики: смерть евреям! Выросшая, в ассимилированной семье, она ничего не знала об иудаизме и о том, за что ее преследуют и хотят убить. Нацисты, орущие на улицах, заставили ее начать интересоваться иудаизмом. С тех пор эта тема стала корнем ее души, как нечто пылающее и обжигающее, что следует познать, чтобы существовать. Это обернулась тяжкой душевной проблемой. Марксизм ее мало интересовал, желание исправить мир не притягивало. Более всего ее мучил вопрос: что это такое – быть евреем? Что за загадка скрыта в еврейском существовании, из-за которого ее преследуют, как собаку.

До мельчайших деталей она помнила ту встречу с двумя руководителями Движения кибуцев. Яков Хазан был высоким блондином, с прямой спиной и приятным лицом, который пленял девичьи сердца. Но ее больше тянуло к Меиру Яари, который понравился ей с первого взгляда. Он был тем евреем, которого она искала, невысоким, черноглазым брюнетом с густыми черными бровями. Спина его была согнута, словно тысячи лет еврейской диаспоры сгибали её ношей, которую невозможно сбросить. Она чувствовала, что любое еврейское дело близко его сердцу. Она была уверена, что именно он откроет ей ворота в еврейский мир.

Но оказалось, что этот человек, выросший в религиозной хасидской семье, который мог ей помочь, не захотел этого сделать, а наоборот, пытался втянуть в мир антирелигиозный, социалистический. Уже на первой встрече они столкнулись, но не в открытую. Интересно, как это происходит в жизни. Все девушки как бы принадлежали Якову Хазану, и только она одна – Меиру Яари. Начиная с ней беседу, он спросил о кибуце и том, сумела ли она там прижиться. Она пожала плечами. Он спросил, чего она желает. Сказала: учиться быть еврейкой. Он сказал: ты сейчас израильтянка. И она крикнула: “Нет!”

Чувство стыда охватило ее после этой беседы. Как Меир Яари понял ее крик? Что она не хочет быть израильтянкой и не хочет быть в кибуце? Она тосковала по отчему дому в Германии, и кибуц показался ей скучным и уродливым. Показали всей юной компании репатрианток бедуина в долине и сказали: это, примерно, праотец наш Авраам. Учили их Священному Писанию по “варианту Сегала”, в котором вычеркнули Бога, и первая Книга Торы начиналась словами: “Вначале были созданы небо и земля”. Очень много учили о марксизме и совсем мало – об иудаизме. Кибуц ей виделся, как продолжение ассимиляции в отчем доме. Именно, об этом она хотела сказать Меиру Яари, но только крикнула: Нет!

Теперь же все это приняло четкое очертание, и – никакой спонтанности. Она знает, что такое Катастрофа, она будет искать святость, и это необходимое условие поиска своих корней в еврейском государстве. Из-за квадратных очков глубокий, полный боли, взгляд следил за ней. И в нем читалось: “ эта репатриантка потеряна для кибуца и заблудилась в своей жизни”.

Никто не может сравниться с Халедом в умении выращивать овец, и ей легко пасти их вместе с ним.

Халед из бедной бедуинской семьи, живущей в долине Бейт-Шеан, был “усыновлен” членами кибуца Бейт Альфа. Арабы убили его отца за тесные связи с евреями. За оплату, он помогал им покупать земли в долине и в других местах страны, владельцы которых проживали в Сирии. Шестеро сирот были распределены по разным кибуцам в Издреельской долине и в долине Бейт-Шеан, и так темнокожий мальчик, отличный от всех окружающих, очутился в кибуце Бейт Альфа.

Он успешно прижился и быстро усвоил правила детского дома, прошел весь курс учебы детей его возраста, и выглядел, как уроженец кибуца. Говорил на иврите, как настоящий сабра, пользуясь, как и они, польскими словечками вперемежку с ивритом.

Братья его оставили кибуцы и жили с матерью одной большой семьей. Только Халед предпочел остаться. Он не хотел носить традиционную бедуинскую хламиду и чалму и, не дай бог выглядеть, как араб. Ему очень нравился рабочий синий комбинезон, и то, что его принимали за еврея.

Каждое утро дети приходили в овчарню с кувшинами – просить молоко для своих козлят, и только из рук “еврея”

Халеда. Ни за что не хотели, чтобы парень из кибуца Эйн-Шемер, “араб” из Вади Ара, наливал в их кувшины молоко.

Халед по-хозяйски расхаживает по кибуцу, а в овчарне берет на себя всю тяжелую работу. Наоми не носит пакеты скошенного сена и вообще ничего тяжелого.

Только он принимает рождающихся козлят. Халед балует ее царскими блюдами. Козленок с искалеченной ножкой ест вместе с ней. С заходом солнца, сразу же после дойки овец и коз, Халед, как мастер своего дела, гонит животных на вершину горы Гильбоа. Она за ним петляет по тропам между скалами и утесами, между дикими травами и кустами, и запах сырости влажной черной земли проникают ей в душу. Катышки роняют по дороге овцы и козы. Внезапные резкие порывы ветра поднимают прах “лысой” горы. Отара, безразличная к пыльной буре, идет себе под присмотром обоих. Подъем по крутым склонам Гильбоа пленит душу и воспламеняет воображение. До самого горизонта раскинуто зеленое море высокоствольных деревьев. Цитрусовые сады, оливки, орешники, верхушки декоративных деревьев раскачиваются волнами под ветром, над красными крышами домов кибуца, с каждым шагом уменьшающихся на глазах. Травы, цветы и щебетание птиц успокаивают боль в ступнях от осколков скалистых троп. Халед, бедуинский пастух от рождения, кличет одну лишь овцу, и вся отара поворачивается за ним.

В летние дни, пылающие жаром, когда все растения на Гильбоа иссушены, Халед и Наоми ведут отару по равнине, около бассейнов с рыбой, по пространству, где жили бедуины до начала пятидесятых годов. Они были изгнаны, и на их землях кибуц Бейт-Альфа создал бассейны по разведению рыбы.

За некоторое время до того, как бедуины переместились на юг, Израиль привел ее в Сахне – показать ей картину из прошлого. Замкнувшись в себе, он сидел рядом с ней, на скале, в тени смоковницы. Шеренга молодых бедуинок в черных хламидах, с кувшинами на головах, двигалась к источнику. Израиль, как зачарованный, замерев, следил за ними. Затаив дыхание, смотрел он на этих смуглых невысоких девушек, с тонкими гибкими талиями, становящихся на колени, чтобы зачерпнуть кувшинами воду и затянуть однозвучную арабскую песню. Уши Израиля, казалось, жадно вбирали эти звуки вместе с шорохом золотых монет на шеях девушек, раскачивающихся с каждым их движением.

Иногда его взгляд обращался к бедуинам, которые сидели в отдалении от девушек и покачивались в ритме песни.

Набрав воду в свои маленькие кувшины, бедуинки медленно, с врожденной грацией, поднимались с колен. Движения их были волнообразны и полны внутреннего спокойствия. И в том же ритме, они беззвучно двигались по тропе, почти плывя по сосновой роще.

“В бедуинках скрыта мистическая сила, и она влияет на Израиля”, – размышляла Наоми.

Серая тень, опустившаяся на его голубые глаза, и странное облако, накрывшее его ресницы, казалось, покрывали какую-то тайну. У Наоми нет и тени сомнения, что Израиль очарован бедуинками. В долине рассказывали легенды о взаимном влечении еврейских мужчин и бедуинок.

“Наоми, в природе все имеет смысл”, – Израиль вскочил с места, уперся руками в бока, словно стараясь отогнать от себя какой-то дурной сон или видение, и встал перед нею. Вгляделся в черные ее глаза, и сказал, задумавшись, – “Следует определить глубокую сущность понятий”.

Она молчала. С большим любопытством следила за его взволнованностью.

“Смотри, вся жизнь бедуинок вершится, словно в колыбели. Походка их – наследие древних времен. Быть может, дочери Израиля двигались, как они, в Синайской пустыне, в таком же беззвучном ритме, с такой же миловидностью и спокойствием”. Израиль поднял голову, выпрямил спину, и тело от головы до подошв стало гибким, подобно бедуинкам, черпавшим воду из источника.

Бедуины ушли из долины в Негев. Израиль скрывает в своей душе тоску по неповторимому человеческому ландшафту, который потеряла долина.

“Наоми”, – Халед выводит ее из задумчивости. У прудов для разведения рыб она помогает ему распутать клубок стада овец, которые налезают друг на друга на узкой тропе в этот жаркий полдень. Она старается ему помочь, но взгляд ее не отрывается от паров, поднимающихся облачком над водами. Солнце ослепляющим жаром словно бы чистит поверхность пруда. Тени, пронизанные светом, взлетают брызгами, волны света шаловливо поигрывают между небом и водами.

“Наоми”, – голос Халеда доходит до нее издалека, будто сквозь воду. Она думает о том, что зря не поехала ловить рыбу для этих прудов в Хайфу, куда ее звали молодые члены кибуца. Израиль отговорил:

“Не в твоем характере ловить рыбу, предназначенную для пищи”, – говорил он, – “если бы доктор Паде не советовал мне есть печень рыбы, я бы, несомненно, стал вегетарианцем, ибо я не переношу убийство животных”.

В долине ее преследует страх солнечного удара, а она все время следит за стадом тупых бестолковых овец и коз. Халед видит, как она почти жалуется себе, что не в силах рассеять сбивающихся в кучу животных:

“Ты писательница, и не в силах овладеть стадом овец”. Она пытается подражать его гортанным окрикам, но из горла выходит какой-то хрип, и ни одна овца или коза не повинуются этим звукам.

Халед посмеивается: “Сочиняешь книги, а не умеешь читать поведение животных”. Она думает о генах бедуинов, передающихся от поколения к поколению.

Пасти скот – их древняя традиция. Пасти предпочтительнее в горах, чем в долине. На склонах и вершине прохладно, и легче овладеть стадом. Более того, карабканье по достаточно крутым склонам особенно ей нравится. Ямы и лощины рассеяны по этим склонам.

Лавируя между ними или перепрыгивая промоины, Халед и Наоми преодолевают каждую кочку и яму. Во время подъема, они – повелители высот и, тем более, долин.

Воображение ее работает во всю силу. Чем выше они поднимаются, тем больше стелются и как бы ластятся к их ногам долины – Издреельская, Харод, Башан. На вершине горы – покой и умиротворенность. Хотя иорданское село Пекуэ соседствует с их кибуцем Бейт Альфа. Халед сосредотачивается на стаде. Она же погружается в воспоминания о царе Сауле и его сыне Ионатане, которые пали на этих горах Гильбоа в войне против филистимлян. Были дни засухи, когда, глядя на испепеленные сушью горы Гильбоа, она вспоминала плач царя Давида: “Горы Гильбоа! Да не будет на вас ни росы, ни дождя, ни полей плодоносных: ибо там опозорен щит доблестных, щит Саула, как бы он не был помазан елеем”.

Наоми словно бы ныряет в колдовскую атмосферу горы, пытаясь найти для выражения этих ощущений простые понятия или образы, как цветок или дерево, и неожиданно запутанные философские проблемы, которые раньше не давали ей покоя, разрешаются одна за другой.

Халед шагает с ней за стадом, стараясь не нарушать ее молчание.

С необыкновенной серьезностью он отнесся к словам древнего старичка из Назарета, который напророчил Наоми ее будущее. Мудрый старец напророчил ей великие свершения и посоветовал Халеду прислушиваться к ее советам, ибо они дорогого стоят. В моменты откровения, он прерывал ее размышления наболевшими мыслями: “Я рос среди евреев. Я не могу быть арабом!”

Они сидели на одной из вершин горы Гильбоа, и он раскрывал ей о внутренней борьбе, творящуюся в его душе.

Речь шла о двух арабских женщинах. Одна – молодая, красивая, но простушка. Другая – умница, образованная, но вызывает жалость своей уродливостью. У нее глубокие шрамы на лбу и щеках от оспы, которой она переболела в детстве. Но уродливая женщина мудра и может многому научить, в то время как красивая – несусветная дура.

Вопрос образования для Халеда очень важен. Он учился в кибуце, и не хочет быть простым арабом. Он считает, что состоялся в кибуце, и будет в нем до женитьбы, чтобы затем создать семью и свой дом.

У пастуха Халеда мечта – быть одним из израильтян.

Он хочет учиться, а не идти по стопам предков бедуинов. Израиль серьезно относится к его мечтам. Каждый день, в пять часов после полудня, он готовит программу обучения для Халеда. Почти, как член семьи, тот вхож в их дом, и, как старший брат, играет с дочерью.

Решающим в жизни Халеда становится образование арабской учительницы. Халед берет ее в жены в надежде, что ее мир станет близким его миру, и ее возможности приблизят его к евреям и отдалят от арабских женщин. У большинства членов кибуца, которые приехали на его свадьбу в Назарет, щемило сердце от некрасивой невесты. Но тут случилось событие, повергшее всех в смущение и стыд, и вновь возникла зависть, переходящая в ненависть.

Наоми и Израиль вошли в зал, заполненный арабскими жителями Назарета. И тут произошло непредвиденное. Мусульманский старец встал со своего стула, опустил голову перед нею и сказал по-арабски:

“В этот момент вошел в зал человек, что значит больше всех вас! Следует ей поклониться!”

Члены семьи Халеда, жители Назарета застыли на местах от неожиданности. Члены кибуца пересмеивались: “Какие глупости! Все люди равны!” Посмеивались, как и на их с Израилем, свадьбе, иногда в спину, иногда прямо в лицо. Свадьба Халеда стала началом открытой и резко усилившейся вражды к Наоми и Израилю. Члены кибуца, не стесняясь и не сдерживаясь, открыто выражали свою ненависть. Обвиняли “парочку интеллектуалов” в том, что они замыкаются в своих четырех стенах, и прервали всяческую связь с обществом. Зависть к талантливому члену кибуца, создавшему семью, и его жене – писательнице, слава о которой разнеслась по всей стране, все более усиливалась, охватив весь кибуц. Если раньше нападки на него были, все же, сдержанными, учитывая его болезнь, сейчас критика в его адрес вырвалась, как пробка из бутылки или крышка с парового котла. “Ты не освободился от привычек, обретенных тобой в диаспоре”. Идеологические противники набрасываются на него за приверженность к иудаизму. И, тем более, за его критику политики советской России, и ее вождя – “солнца народов”. Атакуют Израиля унизительно. Сплетни, открытая вражда ширятся, подобно эпидемии. Наоми считает, что члены кибуца ищут выход накопившейся в душах злости на всех и вся, естественно, зависть, на подвернувшийся раздражающий их объект шквал сплетен и злословия. Она видит в этом отрицательное влияние общей нездоровой атмосферы в израильском обществе – в городе, в селе, в кибуцах. И все это, как ужасные следы войны за Независимость.

Агрессивность, нежелание и неумение прощать, узость взглядов, жестокосердие – всё это выражение смятенных, не знающих покоя душ. Поколение страдает от тех или иных эмоциональных нарушений из-за чувства вины за то, что оно принимало участие в изгнании с насиженных мест арабских крестьян. Внутреннее неутихающее беспокойство связано у части населения с унижением арабов и после окончания войны. Деятели искусства, писатели, поэты, художники передают в своих произведениях травмирующие ощущения, которые возникли у них с наступлением мира. По ее мнению, все эти таившиеся в душах эмоции вылились на страницы книг. В альманахе “Диалог воинов” раскрывается эта затаенная горечь и боль.

Израиль читает ей целые лекции о том, что нет более качественного общества истинного равенства, чем общество кибуца. Она же сомневается, ощущая резкое общее моральное падение израильского общества. Признаки падения ценностей ощутимы и в кибуце. И отношение к тому, чье поведение отличается от общего, непримиримее, чем в городе. Члены кибуца видят свое общество, стоящим выше признанных норм, не подсудной общей судебной системе. Элита кибуца вправе судить, кто прав и кто виноват. И тот, кто отклоняется от господствующей в их среде идеологии и не подчиняется общественному мнению в кибуце, виновен и судим. Наоми не принимает товарищеский суд, который придерживается неверного психологического правила, что человек, стремящийся доказать свою невиновность, воспринимается, как лжец. Более того, товарищи не имеют понятия о профессиональном беспристрастном суде. До конца дней она не забудет обвинения, которые выдвигали против нее в кибуце Мишмар Аэмек. Все они были основаны на ложных свидетельствах. Важные члены кибуца просто не могли себе даже представить такого насилия над девушкой.

Израиль произносит перед ней целые проповеди против сомнений в прогрессивности идеи кибуца и ее развитии: “Человек должен остерегаться идеологии! Индивиду просто запрещена идеология, лишающая его свободы. Следует научно изучить изменения в мире в области экономики, политики, общественных отношений в социалистических и капиталистических странах. И, вообще, социализм должен добиваться власти парламентским путем или другими мирными способами. Надо по-новому истолковать термин “диктатура пролетариата”. В отличие от своих политических противников, Израиль не принимает диктаторский режим одной единственной рабочей партии при социализме.

Мировоззрение Израиля, считают они, разрушительно. Требования его ввести в школах кибуцев те же правила, что в государственных школах, отвергнуты общим решением.

“Нет никакой необходимости в общей столовой”, – говорит он, – “это неэкономно! Вовсе не принцип совместного питания превращает нас в равноправных членов общества. Следует создать районную профессиональную промышленную кухню, из которой будут привозить готовую еду во все кибуцы Долины. Так мы сэкономим драгоценное время дежурных смен, отменив их вовсе. И, вообще, общее питание не выполняет главной своей цели, как товарищеская встреча. Садятся на свободные места, а не рядом с теми, с кем бы хотелось пообщаться.

Кто-то иронизирует: “А ты торопишься закончить обед, только, чтобы отдалиться от какого-либо товарища, сидящего рядом”.

Другой замечает: “Все чаще мы вообще едим с чужими людьми”, – вспоминая рабочего из городка Бейт Шеан, совсем недавно репатриировавшегося из Марокко. Он отказался есть бутерброды на скамье со своими товарищами по репатриации, а вошел в столовую, и удобно уселся, не обращая внимания на реплику молодого члена кибуца. “Этот марокканец осмелился войти столовую и сидеть рядом с членами кибуца”.

Израиль же подсел к этому парню, дерзнувшему так высказаться во всеуслышание, и считающему себя будущим лидером.

“Социалисты мы или нет?!” – обратился Израиль к членам кибуца, после того, как рабочий из Бейт Шеана, наплевав на запрет ему и его коллегам купаться в бассейне, чтобы его не загрязнять, напряг тело на секунду до того, как прыгнуть в бассейн с криком: “И я тоже человек, несмотря на то, что марокканец!”

Конфликты между различными движениями кибуцев доходит до абсурда, равного истории Ромео и Джульетты. Девушке из движения “Ашомер Ацаир” запрещено встречаться с парнем из движения Объединенный кибуц, да еще с сыном одного из лидеров этого движения Ицхака Табенкина.

“Даже подумать нельзя, что можно так разрушить жизнь девушки, вступающей во взрослый мир”, – выступил Израиль.

Крики возмущения взорвали общее собрание – “Позор!” “Выгнать ее из кибуца!” “Израиль своими выступлениями разрушает кибуц!” “С таким мировоззрением и ему нет места в нашем движении!”

Они замыкаются в своих стенах. Отдаляются от всех. На них усиливаются нападки на общих собраниях. Писатель Натан Шахам обвиняет: “Израиль, один из редакторов издательства “Сифриат Апоалим”(Библиотека трудящихся), не относится с полной отдачей к своей работе, не старается, чтобы книги нашего Движения вышли в свет.

Конечно, Израиль – человек талантливый, но если бы он работал в полную силу, многие книги наших писателей были бы уже опубликованы. К книге следует относиться бережно, как к женщине, иначе книге наносят ущерб. Но Израиль с высоты своей “значительности” относится к редактированию небрежно, и в результате многие книги так и не удостаиваются публикации”.

Именно, эти слова более всего оскорбили Израиля. Ведь он без конца редактировал книги Шахама, доводя их до приемлемого уровня. По мнению Израиля, Натан Шахам мнит себя образцом писателя.

Однажды утром, Шахам появляется на веранде дома Израиля в сильнейшем волнении: “Я совершил открытие. Трумпельдора идеализировали. Он вообще был обычным человеком один из семи, поселившихся в Тель-Хае. И никогда он не говорил: “Хорошо умереть за свою землю”. Все это сказки”.

Израиль рассердился: “Кому это важно, сказал ли это Трумпельдор, или не сказал? Это принадлежит духу времени”. Но Натан не успокоился. Ведет бесконечные споры вокруг этой, давно никого не интересующей, темы.

Разоблачение мифа о Трумпельдоре собирает вокруг Шахама единомышленников, кричащих о том, что он разносит вдребезги ложь, распространяемую национально мыслящими идеологами. Изречение, приписываемое Трумпельдору, переиначили в начале пятидесятых годов двадцатого века: “Нехорошо умереть за свою землю, твою мать”.

Натан Шахам смешит Израиля. По мнению Натана, тексты Священного Писания слишком ребяческие, по сравнению с сочинениями писателей, пишущих на иврите. Израиль чувствует себя неловко от того, как реагирует Шахам на получение Наоми литературной премии в Хайфе за роман “Саул и Иоанна”. Шахам, захвативший почетное место в литературе страны, не может понять, почему такая шумиха вокруг первой книги совсем “зеленой” сочинительницы. С самого начала он выражал удивление, что нашел Шлионский в этом “галутском” произведении, не может перенести дерзости молодого автора и прямо говорит Наоми:

“Ты слишком преувеличиваешь свои силы. Ты возложила редактуру на плечи не очень здорового Израиля”.

А ведь тот не жалеет времени, редактируя прозу Шахама.

Оставаясь марксистом, Израиль резко критикует диктатуру, сжимающую в жестких тисках Советский Союз во имя классовой борьбы и слепой веры власти. Являясь одним важных теоретиков движения кибуцев, он резко выступает против коммунистического фашизма, проповедуемого его политическим противником Кубой Рифтиным, с пеной у рта защищающим коммунистическую диктатуру. Израиль уверен, что только мирное сосуществование может спасти мир от новой войны. Но враги его действуют против него по мелочам, зная, что только такие сплетни действуют на мелкие души большинства. “У Израиля личный счет в банке! Наоми получила репарации из Германии, и Израиль взял себе эти деньги!”

Короткое оповещение в ответ на все эти сплетни, сделано секретарем кибуца: “Израиль не обманул доверие членов кибуца. Наоми отказалась от предложенных репараций из Германии”.

Зловещая атмосфера сгущается вокруг их дома. Один из кибуцников, посещающих их дом, предлагает подвезти ее в Тель-Авив к сестре Лотшин. Внезапно останавливает машину на пустынной дороге между Бейт Альфа и Афулой, спускает штаны и говорит: “Сейчас я покажу тебе, что такое мужчина”. Она побледнела и выскочила из машины. Он оскорбительно рассмеялся: “Чего испугалась. Ты же не раз делала это. К тому же я уверен, что Израиль стар, болен, и тебя не удовлетворяет”.

Охваченная страхом, она бежала по полю. Прошлое преследовало, как проклятие всей ее жизни. Ее изнасиловали, и, значит, она – распущенная – доступна каждому. Это будет ее преследовать до конца ее дней. Не в силах унять дрожь, она ворвалась в дом. Израиль побагровел от гнева. Он подстерег обидчика: “Ничто не удержит меня от того, чтобы тебя пристрелить. Я могу уничтожить такую тварь, как ты. Но я же, к сожалению, культурный человек. Да и в тюрьму не хочется попасть из-за такой мрази. Чтоб ноги твоей не было в моем доме!”

В такие минуты она умоляет Израиля покинуть кибуц. Для него же кибуц – светоч, который предназначен для того, чтобы выпестовать облик всего израильского общества. Он не может избавиться от иллюзии, что они на пороге глубоких и далеко идущих изменений в кибуце.

Ночами, после дискуссий со своими противниками, он испытывает боль в груди, тяжело дышит.

“Израиль”, – она пытается успокоить мужа, – “твои противники – посредственности с большими претензиями, нападают на тебя, вообще не понимая, о чем ты говоришь. Веди себя, как я, сторонись этой компании и сохраняй свою душу”.

А его тревожит возникающий на его глазах облик молодого кибуцника, который стремиться к цели кратчайшим путем. Практицизм вытесняет всякий даже намек на духовность. Социологи, философы, писатели во всем мире трубят о том, что на арене истории вновь возникает “бунт молодых”. Но это явление, время от времени повторяемое в истории, сегодня отличается по своим целям от прежних “бунтов”, например, в дни юности отцов-основателей движения кибуцев. Столкновение поколений ныне происходят не по поводу методов изменения существующей реальности, а на основе принятия этой реальности. Молодежь не может примерить личное с общим во имя будущего.

В мировой литературе он находит поддержку своим мыслям о развитии современной молодежи. Причем, мысли эти почти тождественны на Западе и Востоке.

Американский социолог Давид Ризман называет это “культом мгновенного достижения”. Советский писатель Лев Кассиль наделяет это поколение кличкой “нибоничё” – “ни бог, ни чёрт”. Польский профессор Богдан Соколовский говорит, что “нынешнее поколение предпочитает актуальность перспективности”. Общий знаменатель всего этого – “сужение и уменьшение облика будущего” в глазах молодежи.

“Неужели человечество вновь потеряло свой вечный шанс?” – так озаглавил Израиль статью, в которой раскрывает свои философски-воспитательные взгляды на проблемы воспитания молодежи, выросшие в двадцатом веке – “веке ребенка”. Он пишет: “Психологи, педагоги и социологи объединились в том, чтобы возвести важность детского и юношеского возраста во главу угла по воспитанию и образованию человеческого общества. Не давите на ребенка – предостерегают психологи. Осторожней с молодежью, – учат педагоги.

Уважение к индивиду, вступающему в зрелость – провозгласили социологи”. В результате всех этих педагогических и психологических теорий, воспитатели боятся воспитывать, вмешиваться в процесс и требовать. Они не уверены в себе и боятся сделать движение в неправильном направлении. Так много учили и поучали родители и учителя, что, кажется им, в свете новых учений, нанесли непоправимый вред свободному развитию ребенка, и не дай бог еще нанести ущерб естественной системе душевных страстей. Так ставится под вопрос авторитет любой системы образования и воспитания”.

Израиль считает положительными все новшества в педагогике и психологии, и особенно отношение к детскому и юношескому возрасту, требование воспитывать в них самостоятельное мышление и возможности развития интеллекта. Он выражает сожаление по поводу того, что поколение ветеранов требует революционного отношения к реальности, а молодое поколение убегает от этого. Это удивительно, что молодежь консервативней стариков.

Все выкладки Израиля вызывают резкое противостояние большинства членов кибуца и воспринимаются, как предательство. Его обвиняют, во-первых, в искажении фактов, связанных с прогрессом в образовании, во-вторых, в необходимости вернуться к авторитарному образованию. Его обвиняют еще в том, что он хочет превратить образование в метафизическую категорию, в козла отпущения, в некий первородный грех, в нечто, что виновно во всем.

Закрепившись в своей позиции, Израиль обращается товарищам: “В пользу нашего образования следует сказать правду: мы привыкли смягчать противоречия, огибать столкновения, естественно возникающие между воспитателем и воспитанниками, мы не готовы к борьбе за свои принципы, и это следует внедрить в наше образование. Быть может, мы вселили в души молодежи неосуществимые надежды, касающиеся ее самостоятельности в духовном плане, что привело к более сильному в них чувственному развитию. Нам следует укрепить основы образования, чтобы они могли выдержать тяжесть современных условий.

Человек в кибуце воспитывается, главным образом, как материальный производитель. Второй ценностью является политика. Это два столпа, на которых сегодня зиждется кибуц. Отсюда вывод: те, кто верен труду и определенному политическому мировоззрению, и есть истинный член кибуца. Две цели у организованного образования – воспитание индивида, как члена коллектива и развитие самого индивида. Но в системе образования все сосредоточено на первой цели.

31.07.57

Иерусалим

Наоми, маленькая моя жена.

Получил вчера твое письмо. Вечером пошел на концерт. Все было отлично, но изводила жара, и трудно было следить за исполнением виолончелиста из Франции. Все время меня не покидало чувство, что нет тебя рядом, и мы вместе можем слушать и наслаждаться.

Сегодня последний день научного конгресса. Жаркие дни меня утомляют. К тому же, я все время думаю о тебе, днем и ночью.

Сегодня я послушаю лекцию специалиста по кабале и, вообще, мистическим учениям, профессора Гершома Шалома. Он производит хорошее впечатление. Ощущаешь глубокое знание за каждым его словом, – в постановке вопросов, в отсутствии преувеличений, в обилии источников.

Приятно было прослушать лекцию Леи Гольдберг, тем более что тема была мне неизвестна – итальянская поэзия в дни поэта Эммануила Римского.

До встречи,

Твой Израиль

16.08.57

Зихрон Яаков

Дорогая моя.

Здесь так хорошо. Каждое утро жалею, что тебя нет рядом. Лень одолевает меня, боюсь, что поправлюсь.

Прочитал некоторые статьи американских критиков и поэтов, полных оправданий. У современных молодых поэтов Англии и Америки нет даже необходимости оправдываться. И опять в вопросах поэтики ничего не изменилось со времен Платона и Аристотеля, за исключением каких-то мелочей. Зато много тумана и вещей, в которых ум заходит за разум.

С любовью,

Израиль

17.08.57

Бейт Альфа

Дорогой мой человек.

Сижу в нашей комнате и пишу одно из ребяческих моих писем, пытаясь передать свои сны, всю тоску по тебе. Но все завершается одной фразой: я тебя люблю, мы – муж и жена, и у нас чудный ребенок – Йехудит, и по сей день не знаю, как случилось со мной это чудо. И ты сейчас рассмеешься и скажешь – “Действительно, все это для меня ново”. Но мне все равно, что ты скажешь, потому что я люблю тебя. У малышки нашей есть что-то новое: она кусается всеми своими пятью зубками. Врачи говорят, что это игра от любви к тому, кого она кусает, но я замечаю ее агрессивность, и это меня беспокоит. В остальном, она ребенок, как все младенцы – хватает стакан, пытаясь сама пить, любопытна к каждому человеку, дереву, цветку, в коляске хочет лишь стоять на ножках. Вечером не хочет спать, сердится, плачет, и я вожусь с ней почти до восьми часов вечера.

Второй том романа “Саул и Иоанна” растет на глазах. Пишу об истории моей статуи в доме, о котором бабушка говорила: “В глазах ее умерла душа”. Теперь эта статуя стоит на месте языческого бога Триглава, и у его подножья течет река Шпрее и распростерся старый Берлин, и весельчак Нанте Дудль поигрывает на губной гармошке. Ты обещал мне записать негритянский ритм и забыл. Пошли мне его в письме.

В пятницу была у меня дочка Мими. Она полна любви ко мне, к тебе и малышке. Так что я зря беспокоилась.

Как твое здоровье, муженек. Я рада, что тебе хорошо в доме отдыха. В Бейт Альфе невыносимая жарища, и все тяжело вздыхают.

С любовью и объятиями,

твоя жена

18.08.57

Зихрон Яаков

Дорогая Наоми.

Я очень беспокоюсь. До сих пор не получил от тебя ни одного письма. Как ты себя чувствуешь? Как дела у Мими? Помирилась ли ты с ней? Я послал отсюда открытку ей в Бейт Азореа, открытку Веред в Тель-Авив, письмо жене президента. Выполнил все обязательства, став образцом в этом деле, а от моей жены ни весточки.

В пятницу мы группой поехали в поселок художников Эйн-Ход. Ты же знаешь, романтика меня не особенно вдохновляет, особенно, романтика арабского села, грязного по сей день, хотя художники пытаются навести какой-то порядок и чистоту. Повсюду развалины, полуразрушенные дома. Некоторые из них разрисованы в стиле израильского модернизма, не производящего на меня никакого впечатления. Не вдохновляли меня и различные скульптуры, стоящие по разным углам. Посетили “галерею” в одном из отремонтированных арабских домов. Да простит Бог мое невежество, ничто меня не тронуло. В общем-то, нельзя отрицать, что тут сделана попытка создать центр для всех израильских мастеров кисти и резца. Есть тут и дом типа общежития для художников из-за границы, которые приезжают с целью обучать наших мастеров. Мы встречались с одним из них, известным в мире мастером керамики – итальянским евреем по фамилии Луццати. Так как я уже обнаружил в себе непонимание современного искусства, не скажу больше ни слова о выставке его работ, которые он подарил поселку художников. Познакомили нас с курсом по литографии, который ведет преподаватель из академии художеств Бецалель в Иерусалиме.

Не хочется мне ездить на экскурсии. Быть может, лишь на могилу великого филантропа барона Ротшильда.

Забыл тебе сказать, что здесь каждый вечер выступают с развлекательной программой. Но это не разгоняет мою скуку. В основном, здесь публика – мелкие и более крупные чиновники Всеобщего профсоюза Израиля.

Читаю много газет. Моше Шамир выступил против принципов Бен-Гуриона. Что-то произошло с нашим “стариком”. Может, он разочарован слабой финансовой поддержкой Израиля со стороны мирового еврейства. Ведь он требовал от американского еврейства миллиард долларов в течение трех лет. Для этого он даже летал в Америку. Отсюда и разочарование.

Интересна статья молодого автора Швайда. Он выступает против забвения современности в пользу мессианских настроений, означающих, по его мнению, период распада. А мы сейчас живем в устойчивую эру. Вот тебе и явный поход против утопий.

Я был прав, когда считал, да и сейчас считаю, что надо заново определить, что такое – утопия, как созидательная сила человечества. И вот, является представитель молодого поколения, который ничего не стесняется. Оппортунист, карьерист, он придерживается им самим выдуманной идеологии, и считает, что тоска по мессианству это, по сути, признак старения уходящего поколения, ничего не достигшего в течение своего существования.

По сравнению с этой идеологией, даже идеология Бен-Гуриона, отбрасывающая всю еврейскую историю в диаспоре, оставляя только мессианство – более прогрессивна, как идеология человечества. Как видишь, вещи эти чрезвычайно сложны и запутаны.

Здоровья и счастья,

твой Израиль

20.08.57

Дорогая моя.

Вчера мы посетили винокурню и дом семьи Ааронсон – НИЛИ. Они создали подпольную организацию НИЛИ – Нецах Исраэль ло ишакер – Вечный Израиль не обманет.

Вообще-то никуда не еду, наслаждаюсь прохладным воздухом в своей комнате в доме отдыха.

Очень рад, что книга твоя продвигается. Тут рассказывали мне об автобиографиях, написанных нацистами. Запишу их названия.

Очень скучаю. Пуст день без твоего письма. Больше не буду уезжать в отпуск без тебя. Страшно тебя не хватает по утрам, когда я просыпаюсь. Общества здесь достаточно. Всегда находится какой-нибудь зануда. Одно спасение – чтение. Считаю дни до окончания отпуска.

В Иерусалиме празднуют двадцатипятилетие со дня создания движения “Алият Аноар” (Репатриация молодежи). Еврейское агентство приглашает Наоми выступить от имени ветеранов движения.

Наоми взволнована несправедливостью организаторов торжеств. Реха Фриер, основавшая осенью 1932 года в Германии движение, оттеснена в сторону. А все поздравления принимает политик Генриетта Сольд. Наоми собирается говорить об учебной ферме Рахели Янаит Бен-Цви:

“Домой! Домой!

Вот мы у входа в бывший военный лагерь британцев на шоссе, и не отрываем взглядов от белого здания. За нашими спинами краснощекие шотландские солдаты насвистывают свои песенки, с удовольствием пошучивают, глядя на испуганных девушек, беззвучно стоящих у ворот. А по шоссе тянется бесконечный поток арабов. Мы всё ждали, когда шоссе опустеет. В конце шоссе виднелся дворец верховного наместника, мрачный, с толстыми стенами, наглухо запертый.

Между воинскими лагерями и дворцом находится учебная ферма для девушек. Наш дом.

Как в него войти? За дворцом – арабское село, дикое и враждебное. Арабы всегда возникают внезапно из-за серых стен дворца, и короткая дорога от лагеря к нашей ферме полна опасностей для девушек, таких как я. И мы бежим что есть силы между арабами и их ослами. Слева от нас глубокий овраг – вади. Дальше, по пути, несколько еврейских домов. На одной из крыш стоит еврей, охранник, следящий за нашим передвижением. Мы двигаемся перебежками, прыгаем, а глаза наши не отрываются от белого здания, на крыше которого сверкают на солнце цинковые баки для нагрева воды.

Из дворца выезжает роскошный автомобиль верховного наместника. Все движение на шоссе замерло. Слышен только ослиный рев. Все живое механическое оттиснуто на обочины – арабы, ослы, мы среди них. Несколько минут тишины и покоя. Лишь проехал автомобиль, и вновь мы бежим, охваченные страхом. Добегаем до дома, тяжело дыша, лица багровы, но в сердцах – чувство облегчения. У ворот – маленькая будка охранника и шумное кудахтанье кур встречает нас. Целая оранжерея цветов растянулась вдоль полевой дороги, ведущей к дому. За оранжереей – скальный грунт. Каменистая земля Иерусалима сурово смотрит на нас. Дом наш – двухэтажный – обширный, сверкает чистотой. Наша группа первая, которая обосновалась в нем. Все мы из Германии. Год 1934. Мечта нашей руководительницы Рахели Янаит Бен-Цви – готовить нас к труду и преподаванию. Первая беседа с нами состоялась на плоской крыше белого здания – нашего общежития. Была весна. С одной стороны дома древний ландшафт, черные голые скалы раскаленные на солнце и подобные окаменевшим существам. С другой стороны дома раскинулся город Иерусалим своими домами, стенами, башнями. Старый город, вправленный в новые молодые кварталы с проплешинами пустырей. Рахель пыталась нас приобщить к своей мечте, говоря, что нашими руками можно будет одолеть пустыню. Но в эти первые дни наши сердца не очень воспринимали эти пророчества. Все еще в нас болели раны вырванных корней из мест нашего рождения и взросления. Мы были дочерьми тридцатых годов двадцатого столетия, кризисных годов. Родились мы после Первой мировой войны, взрослели, когда перед нашими глаз рухнул старый мир. Мы еще немного вкусили от старого мира, который еще дышал перед своим исчезновением. Этого немногого было достаточно, чтобы внушить нашим душам надежду и тоску по ценностям, которых больше нет. Мы были бездомными, нас мучила тоска по детству, по дому отца и матери, по ушедшему, потерянному навсегда миру, которому было такое суждено со всем, что было в нем хорошего и плохого, положительного и отрицательного. В первые годы в Израиле мы разрывались между реальностью жизни, которую еще не очень-то понимали и не врастали в нее, и между воображаемым миром, от которого еще не могли освободиться. Мы разрывались от лихорадочного желания соединить эти два мира – реальный и воображаемый.

Вечерами, когда город Иерусалим ослеплял нас множеством огней, мы сбегали из дома. Шатались по улицам, и глаза наши не отрывались от освещенных окон домов, и сердца наши скребла тоска по родному дому, по семье, по нормальной жизни. Мы ощущали себя бездомными, мы блуждали отчужденно по улицам, а затем бегом возвращались к воротам лагеря и вновь не отрывали глаз от нашего белого здания, чтобы ощутить это, ставшее родным место, дающее нам кров и пищу, дом, борющийся за наши души, и со всех сил старающийся сделать родными эти стены и улицы. Сидели мы в большом зале, где сейчас с нами Рахель, в зале, который был нам и учебным классом, и клубом. Стены его были выкрашены зеленым цветом, мебель была светло зеленого цвета.

“Кто вы?” – спрашивала она. – “Чего вам шататься по улицам? Вы что, бездомные?”

Бездомные. Слово это мы услышали впервые от Рахели. Немало времени ей понадобилось, перевести это слово на немецкий язык – Кто вы? Бездомные? Это были первые шаги по твердой почве, первое ощущение настоящего реального дома.

Глава одиннадцатая

Книги пишутся не только чернилами, но и кровью.

Наоми еще и еще раз переписывает новые страницы. Зачеркивает, правит… Мысли кажутся ей поспешными и поверхностными.

Воспоминания не отпускают.

Внезапно, как из мутной воды, возникает, казалось бы, забытая гнусная история, случившаяся вскоре после войны за независимость.

Мерзавец Йоська ворвался к ней в комнату и набросился. Она кричала и отшвыривала его.

На ее крик прибежали два охранника. Они дали показания в ее пользу. Кибуц также встал на ее защиту. Но, вопреки всему, злые языки твердили, что якобы она сама приставала к наивному юноше.

И вот теперь благодаря политикану Шабтаю эта сплетня дошла до ее дочери.

Дочь выкрикивала гнусности, а Наоми не издала ни звука, только глаза ее застыли, как две льдинки, от отчаяния и разочарования. Дочь орала, что такая женщина, как Наоми, не имеет права рожать детей. А оно не могла простить дочери, что та расшевелила давнюю травму и поверила лжи.

“Это кибуц, Израиль. Если большинство считает мое поведение преступным, так тому и быть. Никто не может оспорить коллектив”.

Работа над романом высасывает из нее все силы. Она прячется в своем уголке. Воображения внутри нее борется с реальностью. Она отчуждена от окружающих и это делает ее странной в их глазах. Она ведь несет в себе все будущие образы и все ее душевные переживания обращены внутрь.

Но ее удаление от любой общественной деятельности, конечно же, не остается без внимания. Общество ее атакует. Некоторые вообще сомневаются в том, что книга ее – выдающееся произведение, ведь оно проникнуто духом индивидуализма. В кибуце недовольны тем, что она тратит столько рабочих часов на писание.

Интуиция подсказывает ей, что только на примере личности можно восстанавливать эпоху. Она настойчиво повторяет, что ее роман – историческое реалистическое повествование, описывающее пролог к приближающейся Катастрофе. И это важно всем.

Нервы ее напряжены, окружающая враждебная атмосфера парализует ее творчество.

Дорогому моему человеку от его самой плохой в мире жены.

Благополучно добралась до Иерусалима. Хорошо отдохнула после месяца напряженной работы.

Занималась правкой. С утра сообщила в канцелярию Президента и Пинхасу Розену, что я здесь.

Как ты себя чувствуешь? Я ужасно скучаю по малышке и любимому мужу. Не думай обо мне плохо. Мое писание свело меня с ума. Напряжение таково, что я не нахожу себе места ни в каком обществе. Единственно приемлемая рамка моего существования – наш дом, письменный стол, пишущая машинка, и ты – рядом. И, честно говоря, мне ненавистен кибуц и я не могу без тебя, и я не знаю, как развязать этот клубок. Любимый мой человек, я тебя очень люблю, и меня страшно огорчает, что довожу тебя своими сумасшествиями.

Как здоровье нашей малышки. Она такая чудная, Я вижу перед собой ее личико, ее кудряшки и опять схожу с ума.

Обнимаю и люблю, твоя Наоми.

19.02.58

Бейт Альфа

Маленькая моя.

Получил кучу писем от детей, в том числе, и от Веред. Она ищет пути примирения, но гордость не позволяет ей попросить прощения. Считаю, что с ней на этот раз надо быть построже, прежде чем простить. Я очень устал в последнее время и взял себе день отпуска.

Я, в общем-то, чувствую себя хорошо, только по вечерам одолевает усталость. После того, как я укладываю спать малышку, больше ничего не могу делать.

Ну, что ты скажешь об Гамале Абдула Насере?

Настоящий фашист, работающий в стиле Гитлера.

Целую твой Израиль

23.02.58

Иерусалим

Любимый мой человек.

Я живу здесь, как во сне. В доме Пинхаса Розена со мной возятся с утра до вечера. Встречи, беседы, сердечная атмосфера. Встретила Залмана Шазара. Пригласили для встречи со мной евреев из известных семейств Германии. Услышала весьма интересные вещи. Сегодня Пинхас Розен пошел со мной в институт Бека – помочь мне в организации материала. Нашла там старые рукописные документы семнадцатого века. Здесь много материала по теме твоего исследования. В доме министра удивительно приятная атмосфера. Когда я иду спать, то нахожу у своей постели шоколад и молоко. Жена министра Иоанна следит за каждой мелочью, касающейся меня. Женщина она веселая и смешливая. Мы много смеемся с ней.

Как ты себя чувствуешь? Не работай сверх меры.

С любовью,

ужасно соскучившаяся по тебе твоя жена.

Чем шире распахивает перед ней двери иерусалимское высшее общество, тем хуже отношение к ней в кибуце. Летом Наоми и Израиль не работают в поле под раскаленными лучами солнца, а осенью не выходят в поле в ливень. Кибуц слишком всерьез относится к девизу Меира Яари: “Главное – руки”. Их обвиняют в паразитическом образе жизни.

“Фу, какой у тебя толстый ребенок, Израиль!” “Как поворачивается у них язык сказать такое отцу про его ребенка?!” – сказал он Наоми, вернувшись домой.

Дорогой мой человек.

Здесь, в Иерусалиме, не замечаешь времени.

Работа продвигается отлично. Написала пять страниц новой главы. Посетила библиотеку. Особого ничего не нашла, прочла в разных местах фрагменты, но общая атмосфера способствует творчеству. Работой заглушаю тоску по тебе и малышке. Как она? Как твоя работа? Сейчас хорошие дни. Особенно, в Иерусалиме. Чувствуется приход весны. Не только в моем романе, но и на улицах города.

Как твои дела в Гиват Хавиве? Пишу и вижу малышку: играет с кошкой и говорит ей: “Не ешь этого”.

Скоро увидимся.

С любовью, Наоми

13.05.58

Бейт Альфа

Дорогая моя Наоми.

Как хорошо думать о тебе и носить на руках каждый день маленькую Йехудит. Тебя ждет сюрприз. Она выросла и очень изменилась.

Жарко. Ты ведь знаешь, что я больше страдаю от предчувствия приближающейся жары, чем от нее самой.

Твой Израиль.

“В небольшом замкнутом поселении я чувствую себя наблюдателем обширного пространства. Я наслаждаюсь гигантским спектаклем, в котором и я играю какую-то роль. Стороннюю, но все же роль. Здесь, в небольшом кибуце, я вижу в уменьшенном виде все страсти мира. Великие исторические события здесь более понятны, когда я наблюдаю их в зеркале души личности”, – так Израиль исповедуется ей в своей любви к кибуцу.

Он сам верит в свои идеи, в некий райский сад эмоций. Но для нее жизнь в кибуце далека от возвышенного идеала. Как бы ей хотелось вывести его из узких рамок жизни. Израиль увяз корнями в кибуце, и в его границах пытается вести войну во имя развития коллектива. Наоми старается хотя бы на время прельстить его жизнью в городе. Израиль не хочет об этом думать.

“Издалека я не смогу влиять на кибуц. Я должен быть в нем и бороться за свои идеи и принципы, – говорит он спокойным, но уверенным тоном, – эта форма жизни делает человека свободным”.

Спокойным голосом он пытается преодолеть разногласия между собой и любимой женщиной.

Всю свою жизнь в кибуце он живет не в ладу с коллективом. И при этом чувствует себя хорошо. Реальность, которая давит на него и предает его, подходит ему. Время от времени он сталкивается с подозрениями членов кибуца, испытывающих страх перед новшествами.

“Примитивность человека от отсутствия потребностей, – объясняет он свою позицию, – прогресс невозможен без возникновения желаний. Без них происходит стагнация общества”.

“Ты говоришь, что мы примитивны из-за малых потребностей, которые были у нас в дни нашей юности в кибуце. Потребности, что ли, превратили нас в людей культуры? – спрашивает она.

“Голод, неустроенность, нужда – не лучшие друзья нормальной жизни “.

Таково его мнение.

Сторонники и противники читают его статьи в газетах и журналах “Эхо”, “Врата”, “На страже”. Но и те и другие не воспринимают его острую критику жизни в кибуце.

Дома он погружается в кресло и на какое-то время замирает, погруженный в свои мысли.

Она волнуется за мужа. Собственный ум отделяет его от общества. Отклонения от идеологической линии кибуца подвергаются резкой критике. И Израиль острее ощущает свое одиночество.

“Наоми, дорогая моя, что ты для меня!”

Израиль взмахивает руками, словно пытается отмахнуться от горестных мыслей.

Наоми чувствует, что ее жалости не достаточно, чтобы отогнать отчаяние мужа. Далеко за полночь тянется их разговор.

“В общем-то, мы должны, все же, радоваться, что страной руководят люди кибуца. В государственных учреждениях сидят сегодняшние или бывшие члены кибуца. Среди них даже министры. Но, к сожалению, они не являются образцом интеллекта, да и поведения”.

Израиль и Наоми сходятся в том, что история вершится в краткие периоды внезапных революционных вспышек. Как только проходит энтузиазм, массы возвращаются к повседневному существованию. Остаются учреждения, созданные во время революции силой творчества или силой войны. Но более важно созидание личности. И то, как влияют на формирование личности идеологии – общественная, то есть идеология кибуцев, классовая, национальная или какая-либо другая.

В кибуце решили строить новый Дворец культуры. Денег не хватает. И руководство решило просить о помощи у тех, кто покинул кибуц и переселился за океан.

Израиль Розенцвайг возмущен. “Где ваше самоуважение! Вы обращаетесь за помощью к предателям, которые покинули страну. Если у кибуца нет денег, построим более скромный дом культуры, но не протянем руку за милостыней”.

“Почему нет? Бывшие члены кибуца, устроившиеся в Америке, тоже евреи. Нет ничего зазорного в том, чтобы попросить у них финансовой поддержки”, – кричат ему на собрании.

Лидерство в кибуце захватывает группа молодых сионистов-коммунистов.

Меир Яари явно мстит Израилю. Его не приглашают выступить на собрании активистов кибуце Мерхавия, где обсуждаются насущные проблемы партии. Как будто он вообще отсутствует. Но зато дают слово его противникам левого толка. Ощущение такое, что Яари специально организовал это собрание, чтобы показать Израилю, каким будет его положение в дальнейшем, если он не согласует свою линию с общей линией партии.

Израиль выговаривает душу в стихах:

Сижу я шторы опустив

И не видать ни зги

Лишь вертится в мозгу мотив,

И за стеной – шаги

И душу жалит каждый звук

Вблизи и вдалеке

Но вовсе не чураюсь мук

И не сдаюсь тоске

И чую как слепец – извне

Всех тех, что мне грозят

И приближаются ко мне

Как тигры из засад

И я распахиваю двери

Призывая рок

И чувствую как дышат звери

Трогая порог

Но тут же отступают пятясь

Чтоб скрыться без следа

Лишь говоря – “Да он же спятил!”

И это так всегда.

Апрель 1958. То, что происходит движении кибуцев – сродни землетрясению. Даже самые умеренные, а не только традиционные противники, набрасываются на Израиля с обвинениями. Он предатель! Это реакция на его статью “Решение бежит за мечтой”, опубликованной в издании “Отклики”. Израиль призывает внести в жизнь кибуца революционное изменение и отменить девиз: “Главное – руки”. Он требует духовного обновления в жизни кибуца. Требует широкого доступа к высшему образованию для молодого поколения.

Кибуцники стучат по столу кулаками, выражая возмущение. Они – сливки израильского общества, а кто он, этот Розенцвайг, очерняющий членов кибуца своим сомнением в уровне образования их сыновей?

Буря вокруг статьи потрясает его. Члены кибуца чувствуют, что их предали, примитивно толкуя его выводы.

Израиль настаивает на своем: общество в кибуцах на грани вырождения. Человек в кибуце не живет в мире фактов и понятий, а в мире болтовни и иллюзий. Он находится в плену принципов, не отражающих реальность.

“Словесная диктатура (как написано в “Коммунистическом манифесте”) всевластна в этом обществе. Есть слова, которые вызывают гнев. Есть понятия, которые теряют свой истинный смысл. Есть люди, которые видят в словах лишь лозунги и пропаганду, а не понятия и проблемы”.

Розенцвайг уверен в том, что необходимы интеллектуальная честность и мужество, чтобы признать: кибуц потерпел неудачу в попытке создать всесторонне развитую личность, образец в экономическом, общественном, культурном и моральном отношении.

“Отмена личного накопления, осуществление равноправия, сотрудничество и жизнь в труде – всё это не ценности сами по себе, а лишь условия развития свободной многосторонней личности. Сельское хозяйство, общая столовая, общий склад одежды, совместное обучение – всё это существует для человека, а не человек существует для всего этого. Все без исключения учреждения созданы для одной единственной цели. Если служат ей – они хороши, не служат – плохи.

Поднятие культурного и нравственного уровня каждого – это и есть многостороннее свободное развитие личности. И это – единственное условие настоящего свободного развития человека, коллектива, страны”.

Что же так сильно беспокоит педагога Израиля? Диктат посредственности, который задерживает культурное и духовное развитие кибуца. Кричат о свободе, а фактически предают собственные идеалы. У бюрократов, принимающих решения, отсутствуют мудрость, логика здравомыслие. Они требуют единомыслия. Но это тупиковый путь! И потому в кибуце остаются лишь посредственности. Те, кому достаточно того, что кибуц покрывает их потребности в питании, одежде, кровле над головой, зрелищах.

На Израиля ополчились и те, кто раньше внимал его выступлениям.

“Он обвиняет нас в посредственности, а сам не работает. Всю жизнь была у него возможность учиться. Не такая уже это великая мудрость! Люди тяжко трудятся, нет у них времени читать книги и получать образование”.

Твердость и настойчивость его позиции привлекала к нему немало поклонников. Он открыто критиковал лидеров движения кибуцев за их узкий догматический взгляд.

“Стремление поставить сиюминутную материальную пользу во главу угла наносит непоправимый ущерб культурному, моральному, научному развитию общества кибуцев. И это относится ко всем слоям общества, без различия страны исхода, уровня образования и должности. А те, кто не согласен с общим мнением, не осмеливаются выступить с критикой. Кибуц – самое удачное изобретение в государстве, но без изменений и нововведений ему грозит опасность”.

Политический и общественный каток грозит раздавить Израиля. Замкнувшись в собственных страданиях, он молча сидит краешке постели. Трясущиеся руки говорят о его состоянии.

“Дорогой мой”, – по-матерински обнимает его жена, проклиная человеческую жестокость. Его гонители знают, что он страдает пороком сердца и всякое волнение приводит к удушью и сильным болям в груди.

“Мы вместе, и поэтому с тобой ничего не случится”.

Голос ее мягок, но душа полна гнева на врагов такого праведника, как ее Израиль. Борьба за возрождение кибуца, может стоить ему жизни. Одна у него надежда – на молодежь. Музыкант Нахче и его друзья не покидают их дом, стараясь его поддержать. А он все подкладывает под язык нитроглицерин.

“Не знаю, что скорее действует на меня, нитроглицерин или тепло твоих объятий”.

На исходе субботы назначено общее собрание. Кибуцники входят в столовую, теснятся, стараясь найти места. Впервые женщины не взяли собой вязание. В воздухе чувствуется напряжение. Покашливание, шепотки, громкие голоса. Все места заняты. Возмущенные члены кибуца едва кивают Израилю и Наоми. Некоторые вообще не обращают на них внимания. Наоми беспокоит самочувствие Израиля во все более сгущающейся атмосфере. Она боится за сердце мужа. Но ничто не может поколебать его преданность кибуцу.

Какой-то юноша говорит:

“Тот, кто считает, что в кибуце живут посредственности, должен уйти. Нечего ему тут делать”.

Глаза всех устремлены на председательствующего Эйтана Якова. Собрание в “едином порыве” обвиняет Израиля и Наоми в паразитическом образе жизни, в том, что он уделяет слишком большое внимание редактированию ее книг в ущерб книгам других авторов. А Наоми без помощи мужа не написала бы свой роман.

Главный его оппонент, “юное поэтическое дарование”, стихи которого Израиль разнес в пух и прах, берет слово:

“Этому человеку нет места в кибуце!”

Приспешники “дарования” аплодируют. Когда-то Израиль сказал, что “одно стихотворение не делает человека поэтом”.

“Наоми написала всего одну книгу, и это не превращает ее в выдающуюся писательницу!”, – кричат из зала.

Израиль молчит.

Вспоминают призывы Израиля к свободе личности “Считая себя свободным, Израиль наносит ущерб свободе пролетариата. Лозунг “от каждого по способности, каждому по потребности”, в кибуце звучит – “от каждого по возможности к каждому по возможностям кибуца”. И потому “главное – руки!”

“Вы что, сошли с ума, обижать такого человека!? Кто равен ему по уму? Израиль, помогает нам не забывать будущую цель, к которой стремится кибуц, помогает извлечь из тьмы конечные цели, забываемые в мелочах повседневности”.

Это говорит поднявшийся с места невысокий светловолосый мужчина, по профессии плотник. На него не производят впечатления велеречивые выступления. Плотник уверен, что жизнь кибуца обеднеет без такого человека, как Израиль.

“Если из-за Израиля, в котором я чувствую родственную душу, – продолжает плотник, – я должен работать еще пять часов, сделаю это с большим удовольствием, чтобы Израиль мог жить в кибуце”.

Шум нарастает, со всех сторон крики:

“Если ты не желаешь жить как все, уходи из кибуца”.

“Не знал, что так велика у нас коллекция дураков”, – негромко говорит Израиль Наоми.

Страсти накаляются.

Есть те, кто хочет избежать скандала. Яков Хазан, один из основателей движения “Ашомер Ацаир” преклоняется перед остротой ума Израиля Розенцвайга. Как и Меир Яари, он понимает, что потеряет Движение, исключив из него одного из духовных лидеров. Он специально прибыл на общее собрание в кибуц Бейт Альфа, чтобы употребить все свое влияние против возможного изгнания Израиля из кибуца.

Обсуждение длится до поздней ночи. Наоми боится, что такое напряжение может привести Израиля к сердечному приступу. Но для толпы важнее идеология и принципы, чем жизнь отдельного члена кибуца.

Ночью они не сомкнули глаз. Израиль сказал ей дрожащим голосом: “Судьба моя подобна судьбе Сократа. Подносят мне чашу с ядом”.

Она тихо ответила: “Покинем кибуц”.

“Не покину. Во всем мире нет такого создания, как кибуц.

Развития его не остановить. Следующие поколения создадут в кибуце образцовое общество”.

Сам Меир Яари приехал, чтобы защитить своего бывшего секретаря и подчеркнуть его высокие качества.

“Товарищ Розенцвайг – один из столпов общества кибуцев, пользующийся большим уважением в интеллектуальных кругах нашей страны”.

И он, Меир Яари, не может согласиться с потерей такой личности как Израиль.

Собрание умерило свой пыл, но левое меньшинство не успокаивается.

Меир Яари похлопал Израиля по плечу: “В твоем кибуце слышны другие голоса. Они понимают, что слишком погорячились и хотят слезть с высокого дерева. Многие говорили о тебе с большим уважением. Что важно? То, что говорит юный идиот или большинство?”

Никто не слышит от виновника скандала даже намека на извинение или покаяние. История усложняется. Он получает приглашение на совет Движения в кибуце Эйн Ашофет. “Это повестка в суд”, – говорит он.

Зал забит до отказа. От каждого кибуца присутствуют по два представителя.

Никто из присутствующих в зале не пожал руку Израилю. Все встали для исполнения гимна социалистического Движения. После чего Меир Яари начал свою речь. Сказал, что случилась неприятная вещь: один из наших почтенных и весьма уважаемых ветеранов, перед которым все мы преклоняемся, решил оставить кибуц.

Израиль и Наоми обмениваются удивленными взглядами.

“Извини, Меир, – белый, как мел, Израиль поднимается на трибуну, – Я не объявлял о своем уходе. Если ты хочешь, чтобы я оставил Движение, так тому и быть”.

Наоми поднялась с места: “Ясно всем, что моя судьба зависит от его судьбы. Если Израиль покидает кибуц, я следую за ним”.

Встает Теодор и с тяжелым германским акцентом говорит: “Израиль Розенцвайг человек проблемный. И мы должны втолковать ему, что такое – кибуц”.

“Не тебе, Теодор, учить меня, что такое – кибуц, – пришел в себя Израиль. – Итак, я хочу напоследок сказать, что марксизм начал развиваться в ложном направлении, относясь к любому слову критики, как к преступлению. Столь же преступно воспитывать молодежь согласно идеологии сталинизма”.

Из зала доносились выкрики, что Израиль идет против течения, не признает Ленина, не говоря уже о марксизме.

“Стыд и срам, – прошептал друг Израиля и Наоми, член кибуца Эйн Ашофет, – не может преданность высокой культуре существовать вместе со сплетнями и всяческой мерзостью” – голос его пресекся, в глазах стояли слезы.

На рассвете Израиль и Наоми оставили кибуц Эйн Ашофет. Приехав в Бет Альфу, они собрали вещи и уехали в Иерусалим вместе с малышкой.

Глава двенадцатая

Друзья Израиля Виктор Бак, врач-онколог, и его жена-педиатр приютили бездомных.

При этом они не пригласили их на свадьбу дочери, опасаясь, что кибуцники не впишутся в элиту русскоязычного еврейства. Об этом случайно обмолвилась невеста.

Но не время вести счет унижениям, когда семья лишена крыши над головой.

Проходит две недели, и товарищ Виктора, находящийся за границей в годовом отпуске, сдает им за небольшую цену квартиру на улице Пальмах. Наоми, измученная страхом за здоровье Израиля, успокоилась.

Мириам Гроссман, заведующая детским отделом радиостанции “Голос Израиля”, предложила ей работу с приличной зарплатой. Она готовит детские передачи, а малышка вертится у нее между ног. Израиль панически боится, что не сможет кормить семью. В кибуце он был относительно обеспечен и достаточно беспечен. Теперь он перебивается случайными заработками, редактируя статьи. Кроме того, он “теневой” редактор Алекса, ответственного за газету Еврейского Агентства, и еще бесплатно редактирует научные работы своего друга Левиты.

Недели проходят, а все еще не умолкает шум вокруг его программной статьи. Ведь он же официально не оставил кибуц. В марте 1958 он изливает свою горечь в статье “Нежелательная личность” и пишет стихотворение о жизни в кибуце:

Во многом терпел провалы

Ибо не ведал где я

Был наивным малым

Наивность – моя идея.

Душа не верила козням

Ранним, тем более – поздним

Все шли на меня войной

Я же – пленник идеи одной —

Быть добрым ко всем вокруг

И в каждом мне виделся друг.

Он пишет горестные стихи на языке своего детства, польском:

Дай мне быть разбитым сосудом,

Черепком, хранимым под спудом,

И пишу я, всем обделен:

“Поражен я, но не пленен”.

Черепок ковша, полного страха,

Я прорвусь, как родник из праха,

Не боясь ни воды, ни огня,

И никто не сдержит меня.

Скорбь гонит его в библиотеку университета. Он ищет литературу о польском еврействе эпохи Ренессанса и нового времени. Его работа движется медленно, а Наоми лихорадит от деятельности.

Она извлекает из памяти, как фокусник из шляпы, детские истории. Обрабатывает их для эфира. Из радиостудии она торопится в библиотеки – исследовать сионистские движения в Германии в период между двумя мировыми войнами. Встречается с сильными мира сего, интеллектуалами, активистами сионистского движения. Она собирает свидетельства о периоде, предшествовавшем Катастрофе.

В доме Пинхаса Розена Наоми встретилась с Агноном.

“Скажи мне, Нойми, ты и в самом деле считаешь себя важной писательницей?”

Классик израильской литературы был немало удивлен вниманию элиты к молодой писательницы.

А Наоми неловко в обществе таких людей, как неоспоримый знаток Каббалы Гершом Шалом, ученых с мировым именем Шмуэль Хьюго Бергмана, Натаан Ротенштрайха, Бен-Сасона, Давида Флосера, Эрнсат Симона, друга ее мужа Виктора Бака. Ей искренне рады, а она чувствовала себя скукожившейся в раковине.

Она не отрывала взгляда от Агнона. Он тоже следил за ней, изучал каждое ее движение. Агнон слегка насмешливо наблюдал за королевскими почестями, которое общество гениев германского еврейства воздавало Наоми Френкель. Немецкие евреи стыдятся своей наивной верности родине даже после прихода Гитлера к власти. И роман Наоми, о котором говорят вся страна, дает им право на тоску по земле их детства и юности, возможность, хотя бы в мыслях, вернуться в отчие дома.

Насмешливый тон Агнона объясним. Она написала одну книгу и ее, первой из писателей, пригласили в дом Президента. А титан ивритской литературы Шмуэль Йосеф Агнон, который воспринимается общественностью страны в качестве выразителя израильского духа и тысячелетних традиций иудаизма, был допущен в резиденцию Президента Ицхака Бен-Цви благодаря Наоми.

“Нойми, скажи мне правду, кибуц купил тебе это роскошное платье?!”

Агнон иронизирует. А ведь это платье сестра Лотшин купила в самом дорогом бутике. Наоми смолчала, но створки раковины раскрылись. На что тратит слова гениальный еврей, перед которым преклоняется вся страна?! Агнон, уроженец маленького бедного городка Бучач в Галиции, невоспитанный, несдержанный, не считающийся с чувствами окружающих его людей. С этого момента она стала снисходительна к причудам классика.

Рахель Янаит Бен-Цви рассказывала, как работницы-еврейки подшучивали над знаменитым писателем, когда тот застывал на месте, сняв шляпу в знак уважения перед их нелегким трудом во имя еврейского Отечества. А они продолжали покрывать асфальтом дороги столицы.

Наоми справилась со смущением. Тем временем, Агнон изменил тон. Бывший министр финансов Дов Йосеф, министр Залман Шазар, государственный контролер Зигфрид Мозес, член Высшего суда справедливости Моше Ландой, юридический советник правительства Хаим Коэн по очереди обращались к ней со словами благодарности за увековечение памяти еврейства Германии. Агнон стоял сбоку от нее и тоже сказал несколько похвальных слов в ее адрес: “Твоя книга, Нойми, лежит на тумбочке у моей постели. Я еще не начал ее читать, но завтра начну”.

Наоми про себя улыбалась. Она ведь уже приходила в дом Агнона в Талпиоте. И каждый раз он вел ее прямо в спальню и показывал книгу “Саул и Иоанна”, лежащую на тумбочке у кровати классика. Но Наоми не очень верила, что Агнон когда-нибудь перелистает ее страницы.

Агнон углублялся в священные Книги иудаизма, жемчужины мудрости. Когда при нем говорили о литературе, он отшучивался. Зачем же обсуждать Томаса Манна или Льва Толстого, когда есть Агнон!

Наоми с детства привычны этикет и церемонность, сохранившаяся в иерусалимских домах выходцев из Германии. Но они чужды простому еврейскому люду и ее мужу-марксисту. С одной стороны, его интересуют вопросы, обсуждаемые в домах интеллектуалов иерусалимского квартала Рехавия. С другой стороны, он трудно воспринимает разделение “между отжатым маслом и отходами”, отчуждение между разными пластами общества. Он вынужден одеваться в костюм, отказавшись от рабочей одежды и, главное, от шорт. Однажды, увидев свои измятые брюки, он отказался идти с Наоми на прием в доме Иоанны и Пинхаса Розен. Пришлось Наоми позвать на помощь соседку, чтобы выгладить брюки и пиджак Израиля.

Тем не менее, ее красивое и дорогое платье оттеняло костюм Израиля. Он услышал, как одна дама шепнула своей соседке:

“Посмотри, в каком виде он пришел на прием”

Израиль замолчал и вышел из дома… Наоми выбежала вслед за ним.

Отчуждение, возникшее между ними, продолжилось и дома. Только далеко за полночь напряжение ослабело.

В темноте он вновь рассказывал жене, как любимая мачеха покупала ему одежду на два размера больше. В хедере дети с удивлением смотрели на его тощую фигуру, тонущую в широких брюках. Он закрывал глаза и стискивал зубы.

Так он и рос, преследуемый нищетой. Поэтому, в отличие от Наоми, он до сих пор чувствует себя чужим в среде столичной элиты.

Лотшин удивлена и горда успеху сестры в высших интеллектуальных кругах Израиля. В последнее время ее дела идут вверх, и она может себе позволить покупать сестре дорогую одежду, за спиной Израиля помогать в оплате квартиры и покупке продуктов.

Социалистические принципы не позволяют Израилю пользоваться плодами успеха мужа Лотшин, Кальмана. Тот работает в компании по выплате репараций из Германии, и уже вложил деньги в покупку участка земли в районе вилл в Рамат-Хене. Наоми же совесть не позволяет получать компенсацию за потерю имущества.

Тем временем, Израиль экономит каждый грош, чтобы молодая жена выглядела и ухоженной.

Однажды удивил её, подарив роскошное зеленое платье и отведя к косметологу. Ведь она с детства считает себя некрасивой, несмотря на все комплименты ее уму и красоте со стороны иерусалимского окружения. Наоми цветет в этом городе, но скромность ее скрывает ощущение счастья.

У Израиля – постоянные перепады в настроении, он сторонится людей. Агнон не дождался его визита и сам пришел в гости. С тех пор как Наоми их познакомила связи между гениальным прозаиком и известным критиком окрепли. Писатель пристально изучал душу соотечественника из Варшавы, знатока тайн иудаизма, вглядывался в его умные еврейские глаза и дотошно пытался узнать у него секреты жизни в кибуце. Тихим спокойным голосом Израиль раскрывал ему свое видение будущего, внутренние трения и столкновения между политическими течениями в кибуцах.

“Розенцвайг, следующая моя книга будет о кибуце”, – торжественно объявил он Израилю. Писатель решил, что уже проник во все хитросплетения внутренней борьбы в кибуцах, не известные широкой общественности. Он с жадностью пытался выведать у собеседника подробности интимных конфликтов в элитарных кругах движения кибуцев.

“Агнон, – спрашивает Израиль, – , когда же ты опубликуешь обещанную книгу о кибуцах?”

“Исруэль, теперь у меня есть государство, и я должен писать о нем, а не о кибуце!” – усмехается классик и переводит разговор на тему новой реальности, в которой устанавливаются и укрепляются государственные, общественные, экономические законы, в то время как кибуц постепенно теряет свой особый статус.

“Розенцвайг, никто другой не понимает меня как ты”, – вопреки своему характеру Агнон хвалит Израиля за остроумие, острый язык, и глубоко проникновение в еврейское бытие. Он поддерживает его критику посредственности, распространяющейся в политическом руководстве.

“Розенцвайг, – Агнон только что прочитал статью Израиля “Без горечи беременности”, посвященную романам классика “Вчера, позавчера”, “Гость остановился на ночлег”, “Венчание”, “Со всех точек зрения”, – твоя критика в журнале “Часослов” выше всех похвал”.

Израиль действительно проникает в его душу, чувствует его тоску по Польше, по родному городу Бучачу в Галиции. Он видит, как душа романиста разрывается между разными мирами еврейского государства. С одной стороны, исполняющий заповеди Агнон много времени проводит с раввинами из квартала “Меа Шеарим” не принимающими сионизм, за чтением изречений Мишны и комментированием Галахи. С другой же стороны, высоко ценит деятельность кибуцев. Израиль в своих лекциях подчеркивает своеобразие прозы Агнона, который глубоко и эмоционально раскрыл кризис в иудаизме двадцатого века и гениально облек его в литературную форму. Особенно это ощутимо в романе “Вчера, позавчера”, критикующем еврейское общество в местечках, а также политическую элиту второй волны репатриации.

Романы Агнона – это классика ивритской литературы двадцатого века. Агнон, по мнению Наоми, все время испытывает невыносимую внутреннюю борьбу между реальностью и воображением, без которой он бы не сумел создавать шедевры. Она размышляет о тайнах души художника, удивляясь несоответствию характера Агнона и его гениальностью. Быть может, эта дисгармония проистекает от смятения, связанного с тем, что автор обнажает свой внутренний мир перед читателями. Она еще не встречала таких эгоцентричных людей, как Агнон. Ураган – его стихия, и язык его беспощадно и резко хлещет по своей жертве. Она считает, что тяжесть таланта нависает над его душой, нападая на неё, как из засады. И душевные страдания, как бы запертые в его душе, грубо вырываются из нее, отражаясь даже на отношениях с любимой женой.

“Поглядите на Эстерлайн, – сказал он гостям, когда жена поставила угощение на стол, – Когда-то была красавицей, и знаменитый художник Кокошка страстно ухаживал за ней! Она изменила мне с Кокошкой. Ну, посмотрите, как она выглядит сегодня!”

Наоми стало стыдно, Израиль опустил взгляд, но аристократка Эстерлайн даже бровью не повела и плавно удалилась.

Зима. Мороз. Израиль дичится общества. Агнон, как он выражается, вытягивает мудрого еврея на беседу. Эстерлайн возится на кухне, убирает дом, готовясь к субботе.

“Исруэль”, – Агнон помахивает бутылкой “коньяк 777”, – “ты же знаешь, что я люблю французский коньяк”. Израиль пропускает его реплику мимо ушей. Наоми с трудом сдерживается. Из-за принесенного гостями израильского “коньяка 777”, Агнон не может обуздать свои эмоции.

“Розенцвайг, если ты не можешь принести мне французский коньяк, не приноси ничего!”

Эстерлайн сказала:

“Шмуэль-Йосеф, они же из кибуца, у них нет денег”.

Он ответил:

“Эстерлайн, ты ничего не знаешь. В кибуце есть деньги”.

Агнон – польский еврей и таковым останется до конца своих дней. Высокая культура такой тонкой женщины, как Эстерлайн и утонченности интеллигенции квартала Рехавия ему чужда.

Если ему не нравится подарок, он цедит сквозь зубы:

Они должны понимать честь присутствия в моем доме и приносить соответствующий подарок”.

“Наоми, не стоит удивляться. Таковы традиции польской культуры”.

“Что это? – спросил Агнон. – Шоколад? Это я не люблю! Забирайте его домой, и поделите между детьми!”

“Это то, что у меня есть”, – коротко отрезал Израиль.

Утро. Пятница. Эстерлайн остается возиться по дому, а Агнон приходит к Наоми и Израилю с бутылкой того же “коньяка 777”. Тянется к газете “Хаарец”, лежащей на столе, быстро перелистывает ее и останавливается на черных рамках некрологов.

“Исруэль, я обязан увидеть, кто сегодня умер, давай, посмотрим”, – бормочет он себе под нос.

“Агнон, – Израиль разливает коньяк в две рюмки, – Меня не интересует, кто сегодня умер”.

“Розенцвайг, в нашем государстве важно знать, кто умер!” – гость делает глоток, газета шуршит.

Агнон громко читает имена, одно за другим. Затем откладывает газету, и байки о польских евреях заполняют комнату, развеивая тяжкую атмосферу, царящую со дня изгнания из кибуца.

“А теперь, Исруэль, пойдем, прогуляемся. Это важно для здоровья!” Половина бутылки опорожнена, Агнон встает со стула.

“О, Агнон, я так ждала этого! Я пойду с тобой!” – Наоми срывается со стула, словно укушенная змеей, желая освободить Израиля от долгой утомительной прогулки.

“Исруэль, что скажешь? Прогуляемся? – Агнон пропускает мимо ушей ее предложение. – Исруэль, возьмем по дороге Гершома Шолема, этот человек вообще не выходит из дому. Несчастная Фаня”.

“У меня уйма работы”.

“Не ленись. Здоровье в первую очередь”, – Агнон бросает быстрый поддерживающий взгляд на своего друга.

“Израиль себя плохо чувствует”, – говорит Наоми и берет в руки свою сумку. Агнон останавливается у двери:

“Каждую пятницу я прихожу к тебе, и ты – то себя плохо чувствуешь, то у тебя много работы”.

Прогулка с Агноном по кварталу Рехавия – особое событие для Наоми. Агнон снимает шляпу перед каждым человеком, проходящим мимо и приветствующим его. Спрашивает Наоми:

“Нойми, знаешь ли ты, за какого большого человека вышла замуж?”

“Да, Агнон, знаю”.

“Нет, Нойми, я думаю, что ты не знаешь”, – в тоне его возникают отеческие нотки. Она посмеивается про себя, понимая, что его эгоцентризм позволяет ему любить её только как ребенка.

“Нойми, – он обращает взгляд в пространство, – знаешь ли ты, какую честь и уважение я оказываю тебе, беря с собой на прогулку?”

“Агнон, я тоже знаменита”.

“Ах, это вообще ничего не значит”, – он взмахивает руками.

Агнон шагает и с любопытством вглядывается в лица людей.

“Нойми, у художника душа ребенка, который любит шататься в одиночестве”.

Он вспоминает, как в пятилетнем возрасте отправился из Польши в страну Израиля. Полицейские, которых вызвали родители, вернули его живым и здоровым домой после целого дня, который он прошагал мимо местечек и деревень.

“Нойми, тебе знаком такой ребенок?”

Она молчит, и он продолжает идти, погруженный в себя и влюбленный в себя.

“Нойми, нет сегодня таких детей”.

Агнон останавливается на миг. Обменивается репликами с кем-то из прохожих. Тот продолжает свой путь, а Агнон предупреждает ее: “У этого человека с характером явно что-то не в порядке. Не имей с ним дела”.

Они продолжают прогулку по боковым улочкам квартала Рехавия, и Агнон, не умолкая, плетет бесконечные истории, рожденные в местечках диаспоры.

Она внимает мелодии его голоса, красочности и метафорической образности его языка. На улице Абарбанель к ним присоединяется профессор Гершом Шалом, и заканчивается спокойная прогулка.

Следует сказать, что дружба этих двух незаурядных людей длится с 1917 года. Их познакомил молодой адвокат Макс Штраус, переводчик на немецкий язык рассказа Агнона “Конвой по пути на равнину”. Оба – Агнон и Шалом – отлично знают слабости друг друга… Даже если у них один взгляд на ту или иную проблему, они вступают в перепалку. Они переругиваются по каждому поводу, и также хвалят друг друга.

В пятницу, до обеда, Наоми шагает в сопровождении двух гигантов мысли и духа, эгоцентричных и самовлюбленных, стараясь не пропустить ни единого звука. В пути ее ожидает много неожиданностей. К примеру, ее уже не поражает, что самые тривиальные вещи вызывают у них спор.

“Шолем, – вздыхает Агнон – Эстерлайн поехала к сестре на несколько дней, и я должен сам себе готовить еду”.

“Поговори с Фаней”.

“Пять раз я сегодня говорил с Фаней. Просил твою жену научить меня готовить рис со сливами. Так рис стал слишком мягким, а сливы – слишком твердыми”.

Говорят они на идиш, и так вкусно выговаривают слово – “флоймен” – “сливы”.

“Фаня отлично готовит рис”, – говорит Шалом с вызовом.

“Ну, конечно, – усмехается про себя Наоми, – Сомнительно, что на плите у Фани когда-либо варился рис, только если профессор закатал брюки в защиту своей жены, желая представить ее умелой поварихой”.

Прошли еще немного, и тут профессор словно очнулся:

“Рис со сливами?! Только в Галиции едят такие странные блюда! С этой вашей едой можно довести себя до смерти”.

“Что ты понимаешь в польских блюдах?” – Агнон повышает голос в защиту кугеля, чолнта и мясного супа с лапшой.

“Шолем, – Агнон заметил приближающегося прохожего и тут же с тревогой сменил тему разговора. – Ты с ним знаком?”

“Он гроша ломаного не стоит”.

“Что-то у него не в порядке с характером”.

Они прошли мимо известного ученого. Тот, который поприветствовал их. Они же, переглянувшись, сказали о нем: идиот. Прошли еще несколько шагов, и Шалом начинает провоцировать друга:

“Агнон, ты уже прочел Томаса Манна? Это самый великий писатель двадцатого века”.

“Не успел его прочесть. Я занят, Шолем. Но будь спокоен, я прочту его и буду знать его лучше тебя… А, впрочем, чему я могу научиться у этих гоев. В иудаизме находишь все, что необходимо… Сын мой читает только книги гоев и его мать поддерживает его. Катастрофа: молодые читают только иностранную литературу. Наша им не нужна”.

“Кто не читал Томаса Манна, у того вообще нет образования”, – говорит профессор всемирно известному писателю. Агнон не будет тратить время на чтение беллетристики или на разговоры о ней, если речь не идет о его собственных произведениях. Такую литературу в его доме читают Эстерлайн и дети.

“Агнон, Томас Манн самый великий из всех, потому что сумел проанализировать и предсказать закат буржуазии”, – говорит профессор.

“Ах! Оставь! Этот гой! – голос Агнона хрипнет, брови подскакивают вверх, морщины от носа к кончикам рта резко углубляются, – Томас Манн не великий писатель!”

“О чем ты говоришь. Ты знаешь его сочинения?! Прочел хотя бы одну его страницу?!” – Черты лица у профессора гневно заостряются.

“Хорошо! Ты знаешь Томаса Манна. Всех гоев ты знаешь наизусть. Но иудаизм ты знаешь? Иудаизм ты не знаешь.

Так чем тебе может помочь Томас Манн?”

Прохожий почтительно поклонился Агнону.

“Ты просто обязан прочесть Томаса Манна”, – профессор не отстает.

“Шалом прав”, – молчавшая до сих пор Наоми, поддерживает профессора.

“Агнон, откуда у этой маленькой женщины столько знаний? В кибуцах “Ашомер Ацаир” много политики, марксизма, немного истории, и все это ради пропаганды. В кибуце не получают общее основательное образование, но знания Наоми широки и есть у нее оригинальные идеи”.

“Нойми, – тут же говорит с серьезным видом Агнон, – ты получила образование в коровнике?”

И тут же добавляет:

“Шолем, ты знаешь, муж Наоми большой специалист по хасидизму и еврейству Польши”.

И сосредоточив свой взгляд на прохожих, обращается к Наоми: “Ну, а что с тобой, Нойми? Чем ты интересуешься?”

Она загадочно молчит, вспоминая разговоры трех мудрых мужчин – Агнона, Шалома и ее Израиля. Она следила за ними со стороны, когда писатель и философ соревновались в толковании лежащей перед ними страницы Гемары, а ее любимый выступал в роли судьи. Профессор перечислял ошибки мудрецов, а Агнон протестовал:

“Ну, что ты говоришь, Шолем? Что ты знаешь? Не рассказывай майсы”.

“Агнон, то, что я говорю, верно”.

“Ты искажаешь смысл, – безапелляционно говорит Агнон, оборачиваясь к Израилю, – ну, что ты скажешь, рейб Исруэль?”

Агнон всегда должен быть прав. И когда Израиль согласился с его мнением, радовался и смеялся, как ребенок:

“Ну, ты видишь, Шолем, что говорит мудрый человек”. Когда Израиль считал профессора правым, Агнон печально вздыхал: “Ну, что вы скажете? Исруэль тоже не знает”.

Пятница. Они вновь гуляют по улице. Агнон садится на своего конька:

“Шолем, Клаузнер не большой мудрец”.

“Нет, он небольшой мудрец”.

“Шолем, так Амос Оз из той же семьи. Исруэль, муж Нойми, написал статью о его новом романе “Мой Михаэль”.

Агнон оглядывается по сторонам, кому-то кивает и вновь водворяет шляпу на голову:

“Нойми, в глазах твоего Исруэля все книги на иврите плохи. Только твой роман превосходен”.

“Я согласен с Израилем”, – вмешивается Шалом.

“Нойми, на следующей неделе я начну читать твой роман. Я не позволяю Эстерлайн взять его с моей тумбочки. Это, по сути, биография Эстерлайн!”

“Нет, это не биография”.

Гершом Шалом сказал Наоми, что есть Агнон до 1924 года, и Агнон после этого года. После того, как в Гамбурге сгорела его большая библиотека, он начал все более погружаться в Тору и заповеди, поставил в центр своей жизни священные еврейские книги. С тех пор он окружен раввинами – сионистами и антисионистами. Однажды, посетив квартиру Агнона, Наоми осторожно спросила о двух катастрофах в его жизни, первой – в Германии, второй – в Иерусалиме.

“Мной овладело чувство смерти”, – ответил и, помолчав, рассказал подробно о масштабах постигшей его катастрофы. Первая случилась в Гамбурге: загорелся книжный магазин под их квартирой. Он был подожжен хозяином с целью получения страховки. Огонь распространился на весь дом и уничтожил все рукописи Агнона, которые не были опубликованы, за исключением отрывков из почти завершенного романа “Роман тысячи лет” и собрания хасидских рассказов, которые он собирал вместе с Мартином Бубером. Всё остальное съело пламя. Второй раз, во время арабского погрома 1929 года, сгорела его библиотека и рукописи в Талпиоте.

Два признанных матера слова и знаменитая писательница в начале своего творческого пути спускаются к народу, вызывая нешуточное волнение среди населения города.

Полный, невысокий, смахивающий на Санчо Пансу писатель, и рядом с ним тощий, высокий, похожий на Дон Кихота профессор, и замкнутая в себе писательница гуляют по центральной улице Иерусалима. Прохожие останавливаются, увидев их.

“Вернулись в дни царства”, – бормочет Наоми, видя стайку черных лапсердаков, вспоминая ворон своего детства. Когда ортодоксальные евреи в черных костюмах натыкаются на Агнона и профессора, они останавливаются и начинают кланяться. В ашкеназийском ресторане квартала “Меа Шеарим” к ним подходили знатоки Торы, благословляя и кланяясь. Некоторые из них бывали у профессора дома. А ученики раввина Зоненфельда выказывали особое уважение Агнону, знаменитому писателю, знатоку всех шести разделов Мишны, Гемары, Каббалы и раввинской литературы. Его, как толкователя Торы, знают во всем еврейском мире.

На улице Кинг Джордж глаза профессора расширяются, пытаясь вобрать в себя и оживленную толпу, и блеск витрин. Он, словно бы впервые, шагает по этой улице. Наоми с удивлением следит за его движениями.

Вот остановился автобус, и профессор тоже застывает на месте. Автобус удаляется, а он не сдвигается с места, пока внезапно откуда-то не возникает красивая женщина.

“Профессор оказал тебе большую честь”, – говорит Агнон Наоми, и вдруг пересекает улицу Бен-Йегуда в сторону легендарного кафе “Атара”. Обращаясь к ее хозяевам, объясняет:

“Профессор просит столик на втором этаже, чтобы ему никто не мешал”.

“Ну, ты и заноза! Не выступай от моего имени. Скажи им, что большой писатель пришел в кафе и хочет, чтобы ему не мешали”.

Их уважительно ведут на второй этаж. Там ни одного посетителя. Быстро приносят кофе. Агнон отдувается и, после паузы, многозначительно произносит:

“Так ты считаешь, что Шабтай Цви, лжемессия, достоин похвалы?”

Шалом подскакивает как ужаленный:

“Ты видишь Шабтая Цви глазами раввинов”.

Наоми знает, что Агнон не признает предательство Шабтая Цви, под угрозой смерти принявшего ислам. Но Шабтай Цви символизирует тягу еврейского народа к свободе и тоску по освобождению. В самые тяжкие периоды истории мессии-самозванцы не давали евреям в диаспоре забывать о стране Израиля, и в их заблуждениях, возникших на руинах погромов, есть элемент надежды.

Шалом видит заблуждения Шабтая Цви. Но совесть ученого, заставляет его находить и положительное.

Посуда на столике в кафе “Атара” дребезжит от напряженного спора.

“Как можно говорить, что именно потому, что Шабтай Цви воспринимался евреями как царь-мессия, еврейские общины сумели избежать духовного надлома. Как можно доказывать, что без Шабтая Цви евреи потеряли бы веру в Моисеево учение и перешли бы в иную веру?!” – Агнон места себе не находит.

Но Гершон Шалом стоит на своем:

“После восстания казаков и потрясения всего еврейства, только надежда могла спасти несчастных от страшной резни. Шабтай Цви – личность харизматическая, он сумел объединить народ и вселить в него надежду в то время, когда страшнейший кризис поразил еврейство”.

В чем тайна существования еврейского народа? Каждый раз, когда эти двое спорят по поводу мессий-самозванцев, мысли Наоми обращаются к 1648 году, когда возникли эти лжеучения. Это произошло после резни евреев казаками Богдана Хмельницкого в польско-литовском королевстве. Тысячи беженцев спасались по всей Европе. И как отреагировали евреи на резню? Многие считали, что эта Катастрофа знаменует начало освобождения народа, приход освободителя-мессии. Воспоминания домохозяйки Глюкель из Гаммельна, городка недалеко от Гамбурга, которые Наоми читала, подтверждают волнение в еврейской среде. Многие евреи продавали свои дома и все имущество, в ожидании освобождения. Свёкор Глюкель оставил все, что у него было, и сбежал в Хальдсхейм. Оттуда прислал домой две огромные бочки с тканями, продуктами, сушеным мясом и фруктами, предполагая отплыть из Гамбурга в страну Израиля. Без всяких колебаний еврейские массы откликнулись на пророчество Шабтая Цви. К возвращению в Сион, сама Глюкель из Гаммельна подготовила бочки с селедкой и воблой, продуктами, которые не испортятся в длинной дороге.

Агнон и Шалом спорят. А беженка из нацистской Германии замкнулась в себе, обдумывая удивительную историю о Шабтае Цви. Две тысячи лет в диаспоре не уничтожили биение сердец еврейского народа. Страна Израиля оставалась в центре еврейской жизни и во времена изгнания.

Залман Шазар считает, что влияние ложного пророчества о приходе мессии ощущается и по сей день. В детстве, в польском местечке Рубашов, он впервые услышал имя Шабтая Цви от еврея, который считал, что Шабтай (в Европе произносилось – Саббатай), также потерпит провал, как и сионизм.

В кафе “Атара” Наоми погружена в размышления под аккомпанемент спора двух гениев.

“Гемара сохранила иудаизм”

“Нельзя считать Гемару сосредоточием иудаизма”, – решительно возражает Шалом, и Наоми ужасно жаль Агнона. Брови его скачут, лицо побагровело. Он уверен в своей правоте: ведь христиане жгли Гемару в своих странах. А установленные ею законы, система власти – защищали иудаизм. Но во времена Мартина Лютера христианами были сожжены книги Гемары вместе с остальными священными еврейскими книгами. Они видели опасность в проявлениях еврейского гения. Но именно поэтому Гемара была освящена европейскими евреями и стала центром их жизни.

А по мнению Гершона Шалома, не Гемара будет хранить иудаизм, хотя все ее диспуты и постановления интересны и обогащают иудаизм, но не всегда это их влияние положительно. Гемара может привести к серьезному кризису иудаизма.

“Отец моего мужа послал сына в хедер в Варшаву, где критически относились к Гемаре и не считали ее столь влиятельной среди европейского еврейства”, – вмешалась в их диспут Наоми после замечания Шалома, что если бы выдающийся раввин Йосеф Каро имел решающее влияние на иудаизм, его развитие было бы более успешным”.

Агнон делает глоток кофе и задумывается, в то время как его оппонент развивает свой тезис о замкнутости иудаизма в восточной Европе в сравнении с развитием иудаизма в среде евреев-сефардов.

Основатели движения “мудрость Израиля” в девятнадцатом веке – Цунц, Рапопорт, Луццатто, Гейгер, Штайншнайдер, – отвергали религиозную мистику. Выходцы из Европы вычеркнули из молитв части, введенные каббалистами.

“В отличие от Каббалы, нет в Гемаре даже малой Божественной искорки”, – восстает Шалом против Генриха Греца, автора “Истории иудеев”, который назвал главную книгу Каббалы “Зоар” “Книгой лжи”, а каббалистов – шарлатанами, тупицами и “великими в деле глупости”.

Говоря о ненависти чужеземцев к евреям, Шалом цитирует из Лурианской Каббалы великого АРИ: “рассеяние евреев завершится только с освобождением всех народов мира. Без исправления человечеством ущерба, полученного им при Сотворении, и осознания, что необходимость исправления сопровождает человеческий род”.

Чтобы уменьшить напряжение, Шалом делает паузу, и говорит:

“Агнон, как писатель, ты близок к Каббале, ты предаешь форму каждому явлению и каждому положению”.

Шалом только что закончил статью о рассказе Агнона “История раввина-ребенка Гадиеля”. Это вариация рассказа “Раввин юноша Гадиель в раю”, который входит в “Шулхан арух” (Накрытый стол) великого раввина Ицхака Лурия, АРИ. Статья Гершона Шалома будет опубликована в сборнике “Шай Агнон”, приуроченном к семидесятилетию писателя. Источником многих его рассказов служат древнееврейские тексты. И никто как Агнон не умеет обнажить суть древней притчи и облачить ее в новые одеяния. И Агнон млеет от комплиментов, расточаемых другом. Но длится это недолго.

Шалом вспоминает своего друга, марксиста-интеллектуала Вальтера Биньямина.

“Шалом, что ты все время занимаешься этим гоем?” – Агнон не может понять любовь Шалома к Вальтеру Биньямин. Он, спасаясь от Гитлера, был убит на испанской границе полицейскими в тридцатом году. Профессор пишет эссе об его творчестве и читает лекции об ассимилированном еврее-философе. В долгой переписке между ними Шалом пытался и не смог изменить его мировоззрение.

“Я люблю остроту его интеллекта”, – с запальчивой категоричностью и вызовом сказал Шалом, глядя на Наоми.

“Для меня, – думает она, – в иудаизме и заложена вся острота интеллекта. Агнон и Шалом, оба пришли к иудаизму из светского мира. Как же просвещенный, с таким острым умом, Вальтер Биньямин не нашел пути к иудаизму?“

“Ты писательница, – говорит ей Шалом, – но без проникновения в мышление Вальтера Биньямина ты не будешь большой писательницей. Ты должна знать его наизусть”.

“Нойми, – Агнон кипятится, – Не обращай внимания на то, что говорит этот сумасшедший”.

“Ты ничего не понимаешь”, – сердится Шалом.

“Ты говоришь глупости”, – упрямится Агнон.

Она помалкивает. Она прочла сочинения Вальтера Биньямина и ее охватило смятение, ибо не нашла в них гениальности, о которой твердит профессор. Израиль успокоил ее, сказав, что Шалом сильно преувеличивает. Верно, Вальтер Биньямин весьма серьезный интеллектуал, но не написал он великой литературы.

Кофе выпито. Начинается обычный ритуал.

“Шолем, ясно, что заплачу я. Я ведь все это заказал”.

“Нет! У тебя нет денег! Я плачу”.

Колени профессора нервно подпрыгивают, пальцы стучат по столу, бдительные глаза неспокойны.

“Нет! Что вдруг?! Я заплачу!”

“Нет, я”, – упрямо повторяет Шалом, в то время как пальцы Наоми шарят в кошельке. Она платит за три чашки кофе и добавляет чаевые. Все успокаиваются и троица покидает кафе.

Зима. Холод и свирепые ветра в Иерусалиме. Над счастьем Наоми нависает угроза. Представители кибуца приезжают к ним, пытаясь убедить Израиля летом вернуться. Он торопит Наоми завершить второй том романа “Саул и Иоанна”. Она посещает университет, чтобы пообщаться со своими земляками, живущими в Рехавии. Она встречается с влиятельными людьми, убеждая помочь спасти Израиля. Сердце его не выдержит идеологической борьбы, которая ожидает его в кибуце. Доктор Паде поддерживает Наоми. Израиль работает с утра до поздней ночи дома, изучает материалы, пишет статьи, и все время беспокоен.

Свою тревогу он выражает в переписке с другом, поэтом Шехной Нашкесом.

Вся моя история с кибуцем стоит у меня, как кость в горле – ни проглотить, ни выплюнуть. Все дни здесь, в Иерусалиме, я прячусь в доме, не вижу человеческого лица. Я веду себя преступно в отношении общества. Что-то отталкивает меня от людей, словно бы я снова стою перед миром, враждебным, чуждым, неверным.

Конечно же, следует это преодолеть, встать и появиться в столовой кибуца, увидеть эти физиономии, которых не хочется видеть.

Занимаюсь много, и тем временем слой пыли покрывает груды книг, которые я, как говорится, прорабатываю. Пока я отберу необходимое, а от остального освобожусь, пройдет немало времени. К тому же я роюсь в университетских неупорядоченных книжных кладах.

Вообще-то, иногда хорошо отдохнуть от общества. Надеюсь, вскоре увидимся, и я дополню то, что не написал в письме.

Спать в разных постелях?! Они привыкли спать в одной постели, и не смыкают глаз, когда не чувствуют один другого. Но доктор Израиля Барух Паде настаивает на том, что его подопечный должен получать полноценный отдых, и, главное, раздельный сон. Доктор боится внезапной смерти от физического усилия в супружеской постели. Состояние его здоровья сильно ухудшилось из-за конфликта с Движением, и пока улучшение не наблюдается. Доктор настоятельно рекомендует ему отрешиться от кибуца во имя его жены и дочери. Но Израиль словно бы затыкает уши. Наоми несчастна. Ведь Иерусалим, в отличие от кибуца, где она задыхалась, дает простор для мысли, для дыхания, простор физический и душевный.

Столица многолика. Она объемлет Наоми и вдохновляет мистическим чувством. Все исторические и духовные пласты древнего города, поставленного Данте во главу мира, придают Наоми ощущение волшебства жизни. И даже искусственно возведенная бетонная стена, шлагбаумы и колючая проволока между Израилем и Иорданией не могут стать преградой между прошлым и настоящим.

До войны за Независимость она гуляла по Старому городу, где каждый камень рассказывает о своей религии – иудейской, христианской, мусульманской. Она шагала по еврейскому кварталу, заглядывая в каждый закоулок, в каждую щель, где гнездится и произрастает жизнь ортодоксальных евреев, проходя мимо синагог, микв, школ, сгорая от любопытства и желания проникнуть в сложные тайны еврейской жизни, которой она не знала.

Она всматривается в наплывающие один на другой древние и новые архитектурные стили. Они придают городу неповторимый характер. Впечатляют ее этнические орнаменты, привезенные в страну Сиона со всех концов мира. В этой особенной атмосфере она пишет, многому учится, занимается домашним хозяйством. Израиль следит за ее развитием, направляет ее:

“Проза пересекает все границы, соединяя в себе тезис, антитезис и синтез. Именно, художественность должна быть главной целью твоих сочинений”.

Она даже сочиняет поэму в прозе о царской дочери, одинокой и печальной, ожидающей освобождения. Царская дочь, ограбленная и беспомощная, берет инициативу в свои руки, когда юноша проходит мимо. Это пастух, и она поведет его по тропам, о существовании которых он и не подозревал.

Я дошел до конца тропы.

Дальше дороги нет.

Там сидела царская дочь

Без короны

Без роскоши и великолепия

Некрасивая печальная замкнутая.

Сказал я: дошел до края

Пастух я, чье стадо рассеялось.

Ограблен до нитки.

Лишь теленок остался прыткий

Родился вчера, золотая шерстка на нем

Глазки девственны

Посижу с ним здесь напою его из родника

Ибо дальше нет пути. И солнце заходит.

И сказала она: сядь, отдохни, путник,

Напейся и теленка напои.

Я тоже дошла до границы

И сбросила корону мою и царское одеяние,

Не умывала лица много дней,

Утоляю жажду из родника,

Ем, что поле пошлет.

Сижу и ожидаю того, кто пройдет.

И вот, явился ты, сядь, будь гостем

Безмолвию моему.

И сказал он: чем дружбе поможет безмолвие,

Завершились пути,

Завершается день.

Обернулась к нему,

Был печален, серьезен и тих ее взгляд.

Ты послушай меня, пастух,

Я дошла до границы,

Но за каждой границей есть иная страна,

Есть иные пути в новый мир,

И после каждого дня новый день наступает.

И погладил я теленка, родившегося вчера,

Омыл его водой из родника,

И шерстка его посветлела в лучах заката.

И что сказать: только и осталась у меня

Шерстка теленка, родившегося вчера,

И это – от огромного стада.

И что сказать: в свете вечерних теней

Видел я скалы – преграды пути моему

И всем, кто скитается в мире.

И царская дочь без движенья сидела,

Погруженная в свои мысли,

Рождающие идею тяжкую в своем созревании,

Как беременная женщина перед раскрытием чрева.

В коротком рассказе она ведет диалог с Израилем об их положении, повторяя то, что написано стихами. Говорит о том, что новый путь открыт, если только он согласится пересечь границу между ними.

“Израиль, движение “Ашомер Ацаир” не может быть духовным домом людей, переживших Катастрофу. Даже для таких как я, которой она коснулась совсем немного”.

По ночам мысли не дают ей покоя, и она не может сомкнуть глаз. В последние недели она присоединилась к курсу по каббалистической литературе в Иерусалимском университете.

Она нашептывает ночами Израилю: “Дети наши ассимилируются, отчуждаются от своих корней. Бог изгнан из кибуца. Но, изгнанный, он забирает с собой смысл понятий о добре и зле. Исчезает граница между светом и тьмой. Но поиск святости не прекратится. От искр веры загораются медленно, но если уже вспыхивают, их больше не загасить”.

Иудаизм становится главной темой романа, над которым она работает. Гершон Шалом радуется тому, как расширяется горизонт ее познания Торы, ее символов и образов.

“Ривка Шац, Шломо Бен-Йосеф и Наоми Френкель – лучшие мои ученики”.

Человек должен быть активным на путях Бога. Эту мысль профессора она вынесла еще с той поры, когда посещала его курс на горе Скопус. Человек должен искать Бога по множеству Его путей, и все они верны. Нет одной молитвы, есть много молитв. Бог не выступает в одном лице, а во множестве лиц.

Курс Шалома, основой которого является представление и научное обоснование каббалистического мышления, языка его философских и социологических символов, понятных людям двадцатого века, дает ей глубинную основу творчества. Обладая природной интуицией, мастер слова раскрывает для себя волшебство духовного мира, родившегося из тяжкого кризиса в иудаизме. Каббалисты пытались расшифровать тайны мира, как выражение тайн Божественной жизни. Их картины и диаграммы глубинно связаны с историческими испытаниями еврейского народа. Великий вклад Каббалы в том, что она стремится к пониманию “исторической психологии” иудаизма.

Стилю мышления Наоми близко древнее учение, основанное на диалектике. Оно открывает перед ней бесконечные пути понимания еврейской души и души человечества со всеми его противоречиями. Гершом Шалом определяет еврейскую мистику, как сумму попыток истолковать смысл раввинского иудаизма, каким он был установлен в дни Второго Храма через тайну и мистические понятия, которые должны были помочь евреям понять себя.

Профессор повторяет, что в мире вершатся постоянные процессы, в которых сталкиваются противоречия. Выраженные в Каббале, они требуют от исследователя понять их, иначе мир мистики и ее символики будет перед ним закрыт. Наоми делает вывод, что все формы, связанные с Божественным началом, готовы раскрыться человеческому уму, и в них пробивается выход в бесконечность смыслов. В Каббале есть место многим сомнениям.

Так, все же, кто это – мистик? Из лекций Шалома она поняла, что мистик это личность, которая подвергает сомнению религиозный авторитет, ставя на его место личный опыт переживания. В отличие от религии, заставляющей строго подчиняться законам, предписаниям, вечным правилам, и того, кто им не следует, считающей грешником, Каббала вообще не признает понятия “грешник”.

Нет в мире ничего статичного. И, по мнению Израиля, мистик, в своем желании интимного соединения с Божественным началом, ищет помощи в религиозных традициях, в данном случае, – в иудаизме. Он пытается соединить религиозный авторитет с Каббалой. Он ищет в этом единстве разрывы, исправления, разделения и единение.

Это единение – между душевным опытом еврейского мистика с историческим опытом всего еврейского общества. Существует высшая сила в мире, руководящая этим миром, но разные действующие силы влияют на Божественное начало. Каббала оперирует космосом и бесконечностью. Иудаизм доказал, что способен открыть ворота в широкий мир.

Израиль помогает ей проникнуть в тайны Каббалы. Когда католический мир сужал границы познания, в Средневековье родилось учение, полное таинств, открывшее евреям диалектику в широком понимании этого слова. Мир полон внутренних противоречий и открывается в единстве противоположностей.

Израиль и Наоми сидят рядом на диване. Он открывает жене мир Лурианской Каббалы.

“Идет вечная борьба за исправление мира, за его существование. И борьба эта объемлет все Бытие. Миры строятся и разрушаются один за другим. В единое время совершается разрушение и гибель с исправлением и строительством. И если, несмотря на неверие и жестокость человеческого рода, исправление мира свершится, явится Мессия. И это вовсе не символическое действие. Рациональный вывод приведет человека к познанию Мессии. Речь идет не о мистике, а о реальности, в которой живет человек. Именно он приведет мир к исправлению через борьбу противоположных сил. И эта борьба ставит человека в нелегкое положение, но дает ему силу и динамичность. Каббала, как философское отношение к жизни, решительно влияет на сознание, воспитывает его, направляет саму жизнь, устанавливает ее образ. И ты, Наоми, постарайся таким образом создать образы романа, над которым сейчас работаешь”.

Ее охватывает чувство счастья. Израиль взвешивает возможность отказаться от жизни в кибуце. Цель его – завершить исследование еврейства Польши и дать ей возможность продолжить роман. Иерусалимские друзья употребляют все свои усилия, чтобы добыть Израилю работу, достойную его таланта и физического состояния. Он привыкает к жизни города, прогуливается со своей маленькой семьей по центральной улице и переулкам. Он говорит Наоми: “Все эти еврейские войны, кризисы, споры и скандалы не остановят прихода освобождения. Мы уже находимся в процессе его мучительного зарождения. Через страдания мы достигнем его”.

У витрины магазина в центре города семья останавливается. Малышка радуется, указывая на большую нарядную куклу, которая открывает и закрывает глаза. Израилю хотелось бы купить куклу для дочери. Даже имя выбрано ей – Эсмеральда.

И вот – чудо: Эсмеральда появляется в их квартире, завернутая в большой пакет. Израиль краснеет, читая приложенное к подарку письмо.

Хая спаслась из Катастрофы, Хая Эльбаум, его ученица из польского местечка, нашла его адрес и послала ему дорогой подарок с приложением письма. Она выражает надежду встретиться с ним. Израиль, что явно не в его характере, оставив все дела, встречается с маленькой полной женщиной с круглыми щеками, сердечно ее обнимает. Наоми удивлена. Что еще скрыто в Израиле, чего она не знала? Кто эта польская еврейка, вызвавшая такой непривычный всплеск чувств?

Она сидит между Наоми и Израилем и дрожащим голосом рассказывает, как по окончанию войны решила не ехать в Америку, а репатриироваться в Израиль вслед за своим любимым учителем Израилем Розенцвайгом. Образ его с большой копной волос и голубыми добрыми глазами стоял перед ней в тяжкие дни Варшавского гетто. В этом аду она помнила его милосердное сердце, его раскатистый смех. В той непроглядной тьме Израиль был светом в ее душе, он хранил в ней дух и силу, помогая не сойти с ума. Когда убийцы стояли перед ней, ее укрепляла мысль, что в мире существуют добросердечные люди. Когда она страдала от голода, то вспоминала учителя, который предложил бутерброд одной из самых бедных учениц в классе. Та отказывалась его взять, ибо сам учитель голоден. Израиль откусил от бутерброда и сказал: “Теперь я уже не голоден. Она вспоминала, как волновалась ученица, вызванная им к доске. Он попросил ее прочесть текст. И она, к удивлению всего класса, прочла этот текст, без запинки, наизусть. Израиль извлек из кармана сочное яблоко и протянул его ученице. В то время это был дорогой подарок. Девочка была счастлива. Такое яблоко получали лишь ученицы из богатых семей.

Хая принесла своему учителю написанные на идиш воспоминания.

“За дружбу не платят”, – отказался Израиль от платы за редактуру книги.

Они вместе читали рассказ, в котором соседствовали ужас, героизм и даже юмор. Израиль редактировал текст, не уставая удивляться жизненной силе этой маленькой женщины, но по ночам его преследовали ужасы Катастрофы. Хая и ее семья были загнаны в гетто по доносу соседа-поляка. Она одна сумела выжить. Ее муж, две дочери, родители и близкие друзья погибли. Собрав оставшиеся душевные силы, она создала новую семью. Репатриировалась в Израиль с мужем и маленькой дочкой.

У мужа магазин одежды в Тель-Авиве. Покупатели получают удовольствие не только от товара, но и от сочных, порой соленых сплетен и анекдотов портнихи и продавщицы. Кроме того, она терпеливо выслушивает рассказы об их бедах и радостях.

Наоми чувствовала перемены, которые внесла в его жизнь Хая. Проснувшаяся в нем сила жизни заставила его использовать все свои связи, чтобы выпустить в свет ее книгу. Израиль, предпочитавший прятаться от людей, откликался на приглашения Хаи. В ее доме, в Тель-Авиве, его принимали по-царски. Гостеприимство Хаи не имело границ. Между рассказами она носилась из кухни в салон, принося все новые вкусные блюда уважаемому гостю.

Они делились общими воспоминаниями, в которых Наоми не было места. Она лишь слушала рассказы о детях в рваной одежде, о сухой корке хлеба в школьном ранце, спрятанной, как сокровище, среди учебников… И, конечно же, об учителе Израиле, который пытался решить проблемы учеников, радовал их своим юмором и добрым настроением. И во время учебы и в играх в мяч на переменах, он старался вызвать улыбку на их лицах. Но чем лучше учились его ученики, тем сильнее его критиковало школьное начальство. Учителя видели его танцующим “хору” вместе с учениками, не сохраняющим положенную дистанцию. Его осудили всем учительским коллективом. Благодаря встрече Израиля с Хаей, перед Наоми открылся целый мир, сокрытый в душе любимого мужа.

Одна нежданная встреча следует за другой. Рыжий парень, высокий и некрасивый, в длинном, черном, измятом пальто стоял на пороге их дома и спрашивал: “Ты из семьи Кротовских?”

На глазах у Наоми выступили слезы, колени задрожали. Прежде, чем она пришла в себя, он представился:

“Меня зовут Филипп Кротовский. Я твой брат со стороны Малки Кротовской” – назвал он имя ее покойной матери. Выяснилось, что из всей семьи в живых остался лишь он, сын младшего брата ее матери. Она оглядела его с ног до головы: рыжие пейсы и рыжая борода, залатанная одежда, поверх ее – штреймл. Она решила угостить его обедом, но он даже не прикоснулся к некошерной пище, только выпил стакан воды.

Затем рассказал, что с ним случилось. Он воспитывался во Франкфурте. С началом войны движение “Агудат Исраэль” сумело спасти детей и юношей, отослав их в Англию. Британцы перевели их оттуда в Канаду. Все родственники из Польши и Германии погибли в Аушвице. Филипп сказал, что пришел к ней с просьбой: найти ему в жены религиозную женщину. Он ушел к себе, в квартал Меа Шеарим, а Наоми бросилась к телефону – позвонить Лотшин.

Кровь их матери течет в жилах парня из дома Кротовских! Лотшин спешит в Иерусалим, чтобы взять шефство над найденным братом. Она всегда страдала из-за разрыва между семьей матери и семьей в Германии. И теперь она лезла вон из кожи, хотя бы чем-то исправить ситуацию. С тех пор, как она встретила Филиппа, жизнь его в корне изменилась. Лотшин подняла на ноги всю родню в стране, чтобы познакомить с сыном дяди Ицхака. Несмотря на строгий запрет семьи, дядя Ицхак продолжал видеться со своей сестрой. Невысокий, черноглазый, в черной одежде, он появился на похоронах их матери, сидел семь дней траура – “шиву” – вместе с дедом. Лотшин старается улучшить жизнь сироты Филиппа, покупает ему новую одежду и часто приглашает в гости. Муж ее Калман не понимает, чем вызвана возня с этим парнем. И, вообще, почему он должен одевать и кормить этого чуждого и странного молодца из “Меа Шеарим”. Лотшин не обращает внимания на его сомнения. Она верна памяти большой семьи матери, уничтоженной в Аушвице. Лотшин относится к Филиппу, как к сыну. Тем временем Наоми находит красивую религиозную девушку из семьи болгарских евреев.

Но ее кузен боится красивых девиц, которые приносят лишь несчастья. Он просит Наоми найти ему некрасивую невесту. Приходя к сестре, он не прикасается к еде, только просит стакан воды. Завидев его, дочь Наоми, кричит: “Стакан воды пришел!”

Вскоре Филипп приглашает Наоми и Израиля в Яффо, чтобы представить им свою невесту.

Наоми продолжает работать над романом. Пинхас Розен предостерегает ее от ошибок в изображении исторических событий. Напоминает, что все германские раввины-ортодоксы – выходцы из Венгрии. Семья Гирш основала первую общину в Германии.

“Но у меня близкий родственник приехал из Франкфурта, и он из “Агудат Исраэль”, – упрямится Наоми.

“Верно. Это движение сумело создать очень ограниченную общину. Большинство из ее членов погибло в Катастрофу. Только дети, которые были перевезены в Лондон, а затем в Канаду, остались в живых. Повзрослев, они остались верными движению и вере своих отцов”.

Теперь Наоми сосредоточилась на драме общины, которая перебралась из Венгрии в Германию.

Меир Яари не оставляет в покое Израиля Розенцвайга. Он врывается в их дом и нарушает семейный покой. Он так и не угомонился после того, как Израиль оставил кибуц. Он предлагает компромиссное решение, согласованное с руководством Движения кибуцев. После года жизни вне кибуца, Израиль со своей семьей может вернуться.

Но теперь планы Израиля изменились. Под давлением Наоми и ее друзей, он собирается продлить свое пребывание в городе.

“Израиль, ты предатель. Движению кибуцев угрожают большие опасности со стороны власти, и ты в это время поворачиваешься к нам спиной?!”

Меир Яари убеждает Израиля, что такой человек, как он, не должен продолжать жить в городе. Он необходим для укрепления идеологических и образовательных основ Движения, особенно в период, когда их положение столь нелегкое. Правящий режим перекрывает все возможности поддержки кибуцев. Им необходимо расширяться для приема молодежи, возвращающейся с воинской службы, для помощи ей в создании семей. Не получая поддержки в приеме массовой репатриации, они вынуждены засорять свои ряды наемными работниками, что изгоняет коллективный дух, на котором зиждется идеология кибуцев. В результате всего этого, молодежь, прибывающая из диаспоры на “год работы”, не желает репатриироваться.

Яари – один из основателей движения “Ашомер Ацаир”, идеолог, ответственный секретарь Объединенной рабочей партии, депутат Кнессета от этой партии, появляется в квартире Израиля и Наоми каждую среду, в надежде вернуть их в кибуц.

“Кибуц уже не тот, каким вы его покинули! – Яари давит на слабые точки в доказательствах Израиля в пользу города. – Ты – один из основателей “Ашомер Ацаир”, один из важнейших его идеологов. Взгляды всех членов Движения обращены на тебя. Люди пойдут за тобой. Если они оставят кибуц, все Движение рухнет”.

Яари давит на совесть Израиля, повторяя, как мантру, что идеология кибуца – светоч для всех граждан страны.

Особенно это раздражает Наоми. Она не простит членам кибуца жестокости по отношению к Израилю. Они знали, что у него слабое сердце, и смерть подстерегает его в любую минуту.

“Израилю предложили руководство “Яд Ва Шем” (Музей памяти Катастрофы). Он сможет хорошо зарабатывать и содержать семью”.

Она сидит на диване, как на иголках, и голос ее повышается при виде того, что Израиль готов сломаться. Не хочет он умереть предателем! Он – один из основателей культурных и духовных предприятий, программ образования Движения кибуцев, публицист, редактор книжного издательства Движения. Все это заставляет его колебаться.

Но у Наоми совсем другие предпочтения. После нескольких месяцев изучения Каббалы и сближения с иудаизмом благодаря таким выдающимся людям, как Гершон Шалом, Шай Агнон, Залман Шазар, она другими глазами смотрит и на кибуцы и на их руководителей. Ее Израиль – гордый социалист. Но он помнит свои корни.

Израиль говорит Яари: “Ты приехал в Израиль из дома хасидов не желавших репатриироваться в страну праотцев, пока не явится Мессия. Ты приехал в Израиль, как представитель движения “Шиват Цион” – “Возвращение в Сион” и должен быть лидером этого движения. Нельзя построить страну евреев на основе только политического сионизма.

“Израиль, что с тобой? В Иерусалиме ты стал разговаривать, как ортодокс”.

Каждую среду Меир Яари обедает у них.

“Такой человек, как Израиль, не сможет жить без дела во имя будущего, его душу изъест червь совести и сомнения”.

Наоми напряжена. Израиль колеблется. Он готов сдаться.

“Возвращение в кибуц убьет его”, – говорит она Яари.

“Ты ошибаешься. Я создам ему условия жизни, достойные его таланту. Я спасаю его. Израиль не сможет обеспечивать семью в городе”.

“Но я еще существую и зарабатываю”.

“Твое предназначение – писать книги”.

“Я буду продолжать работать и также писать”.

“Ты что думаешь? Сможешь дать ребенку достойное образование в городе?! Израиль – больной человек. Ты его убиваешь. Это на твоей совести!”

Израиль встает со своего кресла. Руки заложены за спину, пальцы сжимаются в кулаки. Да, без дела и без будущего нет ему жизни. Наоми охватывает паника. Ее Израиль сдается демагогии Яари. Потребности коллектива? Есть у него необходимое и любимое дело: исследование культуры польского еврейства. Израиль не признается ей, что его терзает совесть и долг перед кибуцем.

Меир Яари – противник тяжелый. Звук его шагов по ступенькам их дома, как звук приближающейся беды. Меир разрушит все ее планы. Она обязана воевать за их с мужем существование в столице. А Яари уверен в том, что он борется за исправление мира. В полные напряжения двадцатые годы двадцатого века он и его отец стояли на перекрестке, где сталкивались ценности. После Первой мировой войны его отец присоединился к идее создания германской республики. А сын, находясь в Вене, писал, что “Шомер Ацаир” – это движение преобразователей мира. Слова его вдохновляли и зажигали сердца национальной гордостью. Теперь же он верил в социалистическое общество, завоевывающее весь мир. Наоми говорит о проблемах Советского Союза, о лжи, изрекаемой его лидерами, создавшими устрашающий режим.

“Наоми, ты – предательница!” – из-за стекол очков глаза Яари мечут молнии.

“Я беседовала с госпожой Нойман. Я знаю, что сделали с ней и ее мужем”, – негромким, характерным для нее голосом отвечает Наоми.

Ты веришь клевете какой-то….?! “.

“Эта несчастная не просто какая-то! Я говорю о лидерах коммунистического движения Германии. Я встретила ее у Шолема, и она произвела на меня глубокое впечатление”.

“Профессор подговорил писательницу очернить советскую Россию и коммунистическую партию”, – взрывается Яари.

“Шолем был другом ее мужа”.

“Наоми, она ненормальная! Она лжет!”

“Она говорит правду”.

“Как ты можешь верить этой изменнице? Наоми, ты сама изменница!”

История госпожи Нойман, коммунистки из Германии, трагична. Несколько дней назад эта женщина покинула Израиль с разбитым сердцем. Ее дочери, Барбара и Юдит, не смогли простить матери, что та оставила их в детстве. Барбара – выпускница художественной академии “Бецалель”, Юдит – бывшая воспитанница движения “Ашомер Ацаир”. Обе выросли в Иерусалиме у своего деда, знаменитого философа Мартина Бубера. Их мать оставила детей и деда во имя большой любви к Карлу Нойману. Об этом разрыве между матерью и дочерьми Наоми слышала в доме Мартина Бубера.

Нойман вернулась во Францию, а затем переехала в Швецию.

Статная аристократка госпожа Нойман нашла понимание и тепло в доме Шалома. В этом доме и произошла ее встреча с Наоми. Фаня приготовила стол в салоне, – бутерброды, сладости и питье, – зная, что им предстоит долгий разговор. Трагическая история госпожи Нойман разрушила вечерний покой. Этой ночью Наоми вернулась в свое детство. В центре их беседы была Германия в двадцатые и тридцатые годы.

“Нойман сказал, что пока он борется, он живет. И вправду он жил не жалея себя. Если бы он молчал, его бы не тронули. Но он предпочитал отстаивать свое мировоззрение”.

О жизни во имя партии она сказала: “Борьба стала самоцелью. Все было связано с партией, политикой. Партия поставила будущее взамен сегодняшней жизни. Отношение к ребенку, к мужу, к дому, все простые и привычные человеческие чувства ослабли, а затем, вообще были отброшены во имя великих революционных целей. Люди превратились в существа, лишенные индивидуальности. Карл не мог с этим смириться”.

Ее первый муж был сыном Мартина Бубера. Она влюбилась в Карла Ноймана, блестящего красавца, одного лидеров коммунистической партии Германии и слепо пошла за ним. Но в тридцатые годы она очнулась, как от дурного сна. Ее муж вступил в острый конфликт с партией. Он называл лидеров партии агентами Москвы, работающими в интересах руководства СССР в Германии. Он предложил выступать единым фронтом с социал-демократической партией против нацистов и требовал выставить кандидатуру президента от двух рабочих партий. Но товарищи по партии отвергли его предложения. Социал-демократы были названы социал-фашистами. Карл Нойман не мог идти плечом к плечу с нацистами на всеобщей большой стачке транспортников 1932 года. Он выступил против объединения нацистской свастики с серпом и молотом, против руководства своей партии, которое проповедовало, что цель оправдывает средства. И он сам осудил себя. В полный голос высказал свою позицию и поехал на суд Коминтерна, зная, что не вернется оттуда живым.

“Коммунистическое руководство организовало его поездку к собственной смерти”, – сказала госпожа Нойман о расставании с мужем.

Они загрузили в чемодан туалетную бумагу, ибо слышали, что в России ее не найти. До отъезда Карл оформил завещание. В это время нацисты уже пришли к власти. Коммунистка Нойман понимала, что ей следует бежать из Германии. Она знала, что мужа, в лучшем случае, сошлют в Сибирь, и там она с ним встретится. Может быть, он избежит расстрела благодаря ее коммунистической деятельности. Но в России у нее раскрылись глаза. Как только ее нога ступила на советскую землю, она была арестована агентами НКВД и находилась под домашним арестом в крохотной московской квартире, в которой, как загнанный зверь, металась от стены к стене. Ей разрешалось, под неусыпным наблюдением агентов, выйти в магазин за продуктами. И тогда она поняла, что случилось с ее мужем. Целую ночь рассказывала она Наоми по-немецки, сухо и деловито. Рассказ человека, прошедшего невыносимые страдания, вошел в роман.

Друг старшего брата Эрвин обрел черты Карла Ноймана. Они подружились в университете. Гейнц назвался другим именем, посетив дом Эрвина, отец которого был махровым нацистом и антисемитом. В Первую мировую войну тот потерял глаз, и не вернулся к работе плотника. Карл позже прервал с ним всякую связь.

Наоми напугана.

“Мы не подходим к жизни в кибуце, достаточно мы там настрадались. Нельзя нам отказаться от самостоятельности”.

Израиль разрывается между городом и кибуцем, ворочается ночами, стонет со сна.

“Как это ничтожно – требовать от человека идти по пути одной единственной мысли, придерживаться одного долга, и никакого отступления от линии, никакого, даже малейшего изменения”.

Он скрещивает руки за спиной, напрягает мышцы, молчит. Она пытается настаивать на том, что не следует поддаваться демагогии Яари. Только Иерусалим – залог безопасности семьи. Сможет ли она отказаться от внутренней цельности, подаренной ей столичным окружением, от литературного таланта, открывающего ей все двери. Ее постоянно публикуют в газетах, она выступает по радио. Она является почетным гостем на важных встречах и лекциях, ее порог обивают интеллектуалы, политики, известные люди. Она, перенесшая в прошлом тяжелые душевные кризисы, наслаждается внутренней свободой и финансовой независимостью, сочиняя радиопередачи для детей и юношества.

Иерусалимская элита опекает ее. Выдающиеся личности, литераторы, люди искусства дарят ей уважение и любовь. И для Израиля, контакты с иерусалимской интеллигенцией крайне важны и полезны. Но и кибуц нуждается в нем.

“Израиль, отрешись от понятий “коллектив” и “все”. Освободись от этой отравы. Оставь это. Будем жить в Иерусалиме и совершим великие дела”.

“Да, человек нуждается в личной жизни, – соглашается с ней Израиль, – но как я могу отбросить “коллектив!”

Он тоскует по просторам, по полям и долинам, по любимым горам Гильбоа.

“Ты оставляешь фронт борьбы”, – этот укор Яари хлещет его днем и ночью, – “ты прячешься за спинами твоих новых прекраснодушных товарищей – Гершома Шалома и компании – всех этих профессоров, Они не участвуют в нашей борьбе за новый лучший мир”.

Каждый визит Яари стал для нее проклятием. Он твердит от ответственности Израиля перед Движением кибуцев. Ночами Израиль не может отрешиться от обвинений Яари. “Ты – предатель! Стань перед судом собственной совести. Ты – человек, на которого смотрят. Люди жаждут услышать твои слова, и потому на тебе лежит ответственность больше, чем на всех других. Сделай выводы! Вернись в строй!”

Израиль – между молотом и наковальней. Она несчастна. Яари уходит, а Израиль продолжает его речи, поднимает руку над головой и вдохновенно говорит о духовной силе кибуца. “Осушение болот, оживление пустыни – вовсе не мистика, – сказал он Гершому Шалому, который посоветовал ему посвятить жизнь изучению и написанию историко-философских исследований в Иерусалимском университете, – в кибуцах не произошли никакие далеко идущие духовные изменения. Движение разовьется лишь в сочетании иудаизма и реальных процессов освоения земель и преобразования. В процессе строительства страны, возникнет новое еврейское государство – образец для всех государств мира”.

“Профессура преклоняется перед тобой, – увещевает она Израиля, – даже Агнон говорит, что такого мудрого человека, как ты, он не встречал. Все говорят, что нельзя такому интеллектуалу, как ты, жить в кибуце”.

Споры их длятся всю ночь и не умолкают до утра.

Яари их друг и в то же время – враг. У нее все переворачивается в животе, когда слышит его шаги по ступенькам дома. Эти уверенные шаги приближают катастрофу. А связь Израиля с Бейт Альфа не прерывается. Кроме Яари, в дверь стучатся члены кибуца, оттуда приходят письма. Предлагают Израилю посетить кибуц и убедиться в том, как изменилась в нем атмосфера. Она сжимается. Настроение ее испорчено.

“Если ты вернешься в кибуц, то разочаруешься. Разочарование сократит твою жизнь, убьет тебя. Кто, как не ты, знаешь, что все утопии кончаются ничем. Ты идеализируешь”.

“Кибуц не утопия, – Израиль вспоминает лица молодых кибуцников, с жадностью впитывающих его слова, – Дорогая, даже если немногие прислушаются ко мне, я совершу великое дело. У нас чудесное молодое поколение. И долг наш – его воспитать. Они вырастут, станут зрелыми, получат образование и воплотят в жизнь мои мечты”.

Она убеждена в том, что муж жестоко ошибается. Кибуц, который ставит во главу угла руки, физический труд, не побежит за больным интеллектуалом на седьмом десятке. Он ненавистен левым, он исповедует принципы, которые отвергаются, как устаревшие. Даже молодые, которые обивали его порог, считают, что он принадлежит ушедшему миру.

“Израиль, кибуц это утопия”, – повторяет она.

“Трудно поверить, чтобы умная женщина такое сказала. Знаешь ли ты, какое великое дело – построить здесь, в стране, новое общество”.

Израиль закусывает губы от волнения. Она потрясена его такой жесткой реакцией на ее слова.

“Наконец-то я живу полной жизнью. Не отнимай ее от меня. Сделай для меня доброе дело: останься в Иерусалиме, – просит она голосом обиженного ребенка.

“Ты хочешь иметь мужа тряпку?! – Израиль ударяет кулаком по столу. – Я не позволю тебе содержать меня оставшуюся жизнь”.

“В любой ситуации ты не будешь тряпкой”, – чувство, что он испытывает комплекс неполноценности, приносит ей боль.

“Жизнь моя обесценится. А ты из-за меня больше не будешь писать книг”.

“Чёрт подери, ты – личность. Не я. И писательство для меня вовсе не главное в жизни”.

Идея кибуца вернулась к нему и овладела им целиком. Все неприглядное и жестокое, случившееся с ним в кибуце, отброшено в сторону. Как в луче прожектора, перед ним сияет жизнь кибуца, идеал будущего израильского общества.

“Израиль, я не могу постигнуть мудрость кибуца. Я не могу выдержать высокомерие”

Она рассказывает, как в овощной лавке, в Иерусалиме, наткнулась на Ицхака. Он растолкал всех покупателей, крича: “Я из кибуца Мишмар Аэмек! Дайте мне пройти!” Он вел себя вызывающе бесцеремонно, словно говорил: “Расступитесь передо мной, я – из кибуца!” Ицхак купил помидоры и исчез.

“Высокомерие компрометирует идеалы кибуца”, – говорит она Израилю.

“Нет более великого предназначения, чем быть членом кибуца, – опять патетически восклицает он, как Яари, и голубые глаза его сверкают, – Сама динамика жизни в кибуце приведет к положительным изменениям”.

Лицо его пламенеет, когда он перечисляет преимущества кибуца. Члены кибуца воспринимаются им, как соль страны. Не смолкают рассказы о мужестве и героизме сыновей кибуцев в войнах государства Израиль. Они служили и служат в отборных подразделениях армии обороны Израиля, поднимаясь по воинской лестнице. Кибуцы приняли репатриантов из восточных стран и Европы. Неоценим их вклад в создание социалистического общества равных возможностей для всех. Кибуц участвует в строительстве страны. Половину всех сельскохозяйственных поселений составляют кибуцы. Израиль молчит о финансовой поддержке правительства, о которой перешептываются горожане, поддерживающие миссию кибуцев. Он также не упоминает об охватывающем его страхе – оказаться в долгу, живя в городе. Однажды она оцепенела от его криков, когда она накупила продукты в бакалейной лавке. Лишь позднее поняла, что его преследует судьба разорившегося отца.

Решение принято. Судьба ее, как писателя, решилась. Работа над продолжением романа “Саул и Иоанна” будет считаться, как посланническая от имени Движения кибуцев. Завершив его, она поработает год в кибуце, после чего сможет опять приступить к новому роману. Решение для нее нелегкое. Как можно писать с такими перерывами?! Израиль совершает роковую ошибку. Их творческая жизнь будет считаться личным их делом, а не частью коллектива. Возвращение в кибуц – это путь навстречу смерти.

Уважаемый господин Пинхас Розен.

В конце концов, мы пришли к завершению этой истории.

И поскольку она была длительной, письмо тоже будет длинным. И простите меня, что на этот раз центром этой истории буду я. Не в моем стиле много говорить о себе. Хотелось мне спрятаться за моими героями и говорить от их имени. Но они, конечно же, не придут мне на помощь. Оставила их там, где на какое-то время остановилось мое перо. А я снова оказалась в кибуце Бейт Альфа. И пока мои герои снова услышат меня, и начнут подчиняться мне, пройдет время. Вся проблема в том, что эта буря захватила меня в самое неподходящее время, когда я, после тяжелой внутренней борьбы, пришла к пику сосредоточенности в работе над романом. Это состояние, к которому стремится каждый творец, но добивается в редком случае. Глубина и величие произведения достигается, когда сосредотачиваются все душевные силы. Искусство письма подобно игре. Твой смех и слезы должны быть истинными. Радость и боль ты должен ощущать каждой своей жилкой. Но актер на сцене живет в одной роли в течение спектакля, а на литературной сцене ты проживаешь в течение дня жизнь разных людей в разных ситуациях, и каждый герой требует к себе особого отношения без всяких скидок. Каждое послабление в душе писателя тотчас отражается в тексте. В течение часа ты должен вникать в судьбы разных людей. Эта душевная акробатика требует больших усилий. Душа твоя становится рабочим инструментом, и ты в какой-то миг не понимаешь, какое, собственно, твое место среди созданий твоего воображения, и куда исчезли твои личные переживания, и как вернуться к нормальному состоянию любого человека.

Я была настолько замкнута в камере своего писания, что соскользнула с колеи нормальной жизни, и мое существование в кибуце сильно осложнилось. В результате, улочки кибуца Бейт Альфа обернулись улицами Берлина, и под жарким израильским солнцем я ощущала зимний холод Германии. До такой степени я была погружена в переживания тех лет и окружавших меня в те годы людей, что совсем потеряла ощущение реальности. Я как бы существовала за завесой, и она всё утолщалась, отделяя меня от окружающего меня общества.

Эта завеса между реальностью и духовной моей жизнью сделала меня отчужденной и странной в глазах членов кибуца, и я страдала от этого. И я никак не могла преодолеть этот разрыв. Хотя понимала, что, в конце концов, мое произведение послужит общественности, как и труд любого из окружающих меня людей. И, все же, мой труд отдалил меня на большое расстояние от них. Я стала чужой даже в собственном доме, среди самых своих близких людей. В этот период работы над книгой обостряется чувствительность души, и нервы откликаются, как гремящие колокола над каждым словом, взглядом, речью, которая произносится как бы помимо сознания и без всякого желания кого-то обидеть. Но в душе они отзываются сильным и тяжким эхом. В таком состоянии возникает лишь одно желание – спрятаться в уголке, как можно меньше видеться с людьми, чтобы не выглядеть странной и ненормальной в их глазах. Понятно, что в таком случае, коллектив явно не место, где можно укрыться от общественной жизни, даже если это ненадолго и для возвышенной цели. Движения духа были настолько внутренними, что я вообще не была готова отвечать войной на все нападки на меня, не получила прививки против всего этого, была слабой в этой борьбе.

Кибуц сам по себе – произведение. Весь вкус к тяжелой жизни в том, что человек отдается без всякого сопротивления делам коллектива, малым и большим, работая в поле, коровнике, кухне, всей душой, видя во всем этом творческое начало. Это одна из основ морали кибуца. У человека нет права выйти из коллектива, сосредоточенного на каждодневных делах и не думающего о завтрашнем дне, и это в коллективе, все время разглагольствующем о светлом будущем. Ему чужд человек, погруженный в творчество, которое является его личным духовным богатством, не соединяющимся с трудностями дня в кибуце. И если в какие-то минуты просветления и подъема духа у меня и у кибуца возникает понимание, что мы движемся в одном направлении, все же, нет у общественности кибуца достаточно долгого дыхания – дождаться конца пути.

Статья моего мужа Израиля была лишь поводом для кризиса. В течение долгих месяцев он прошел различные этапы, которые нам пришлось пережить. Когда же признали его право писать и выражать свое мнение вопреки общественности кибуцев, она набросилась на меня. Ведь я взяла на себя право – быть иной, чем любой другой человек, а кибуц такого права не дает. И нет возможности – встать и разъяснить свою позицию общественности кибуца, и я не могу этого потребовать от нее, ежедневно борющейся с трудностями жизни – с целью создания ее новой формы. Во всей этой истории нашло выражение положение творческого человека в обществе, где труд превыше всего. И я не видела в нашем с Израилем положении чего-то личного, а, именно, общую проблему, раскрывшуюся в нашем частном случае, можно сказать, в полном объеме. Борьба наша была за право человека жить своей индивидуальной жизнью, не похожей на жизнь коллектива, в котором ты находишься.

Проблема в том, что свою защиту я не могла ничего сказать публично. Единственно, что меня оправдывало, это мои произведения. Я знаю, что вы не любите высокие слова. Но я не могу выразить, то, что мучает меня, по-другому, и не считайте меня лишенной сдержанности. Я пишу вам, потому что верю в вашу искренность. И потому осмеливаюсь сказать, что вижу своею книгу как предназначение, и я уверена, что создается истинное литературное произведение. Если вы спросите, откуда у меня такая уверенность, я не смогу вам ответить. Я только знаю, что в процессе написания укрепляются во мне душевные и духовные силы, о которых раньше я даже не подозревала в себе. Книга увлекает меня за собой, так, что моя жизнь намертво связывается с ней. И вы знаете, что человек прижат спиной к стене, и некуда ему отступать.

Когда я была у вас, и вы сказали мне, что нельзя нарушать договоры, имея в виду мои взаимоотношения с издательством “Библиотека трудящихся”, связанные с первым томом романа “Саул и Иоанна”, но, кажется, намерение ваше имело более далекую цель. Я видела в этом договоре с рабочим Движением – договор на мою жизнь, которого нарушать нельзя, ибо не нравственно. Эта мысль не дает мне покоя. Израиль был в положении, более худшем, чем я, ведь кибуц был смыслом его жизни. Не было выхода, Надо было соглашаться на условия, предложенные нам Движением кибуцев. Книгу я буду писать вне кибуца, чтобы освободиться от тяжелого общественного давления. Это будет считаться, как некое поручение от кибуца.

После завершения романа, я вернусь в Бейт Альфа и буду работать год, после чего снова засяду за роман.

Израиль после года учебы в университете, начнет преподавать еврейскую историю на семинаре кибуцев.

Таково завершение нашей истории. Надеюсь, что и вы примете ее. Мы вышли из этой борьбы с кибуцем усталыми физически и душевно. Чтобы точно объяснить мое положение, призову на помощь молодого Вальтера Беньямина:

“Кто он, человек, видящий себя ближе, чем все живые существа, к Богу? У него не хватает сил, именно, тогда когда он особенно нуждается в них. И если он сумел возвыситься в радости или погрузиться в страдания, он остановился на краю обоих и вернулся к холодному и темному сознанию. И все это в то время, когда он ощущает себя блуждающим по свободным, бесконечным, духовным пространствам”.

Таково мое положение сегодня, но я полна надежды, что сумею снова дойти до того пика творчества, которого достигла до кризиса. Я надеюсь снова найти моих героев в целости и сохранности, готовыми меня слушать. Мне стало намного легче после того, что я раскрыла вам всё, что у меня на сердце.

С любовью,

Наоми Френкель

Глава тринадцатая

“Я не твой телохранитель, Наоми”, – Израиль устал от суеты вокруг супруги. Он уже не в силах ходить на постоянные встречи с политическими лидерами, читателями, деятелями культуры…

Растет список поклонников Наоми Френкель. Ее сложная личность вызывает большой интерес и уважение. Мужчины очарованы сочетанием детской наивности с тонким умом и серьезными мыслями.

“Я замужем”, – говорит она настырному бывшему министру финансов Дову Йосефу, который не устает рассыпать комплименты ее женственности.

“Я замужем”, – повторяет она. Но обручальное кольцо на пальце не сдерживает ухажеров.

Среди них и Государственный контролер Зигфрид Мозес… В последнее время Израиль не желает сопровождать жену на обеды в дом Мозеса. С появлением Наоми Мозес перестает замечать свою жену и погружается в воспоминания о своей юности. Жена Мозеса не находит себе места от ревности.

“Дорогая, – говорит Израиль, – если без моего присутствия ты чувствуешь себя неловко, не принимай приглашение государственного контролера, не теряй драгоценного времени”.

“Израиль, не этично отвергать приглашения уважаемого человека”.

И она педантично посещает дом чиновника и безмолвно терпит колючие взгляды хозяйки.

Еще более сложны и запутаны ее отношения с государственным юридическим советником. Розен считает Хаима Коэна блестящей личностью. Министр советуется с ним, поддерживает его, знакомит с известными людьми и интеллектуалами, но так и не сумел ввести его в дом профессора Гершома Шалома. Хаим Коэн удивляется тому, что не может войти в общество обитателей квартала Рехавия. Он просит Наоми устроить ему приглашение на встречи в доме профессора.

По мнению Гершома Шалома и его компании, советник скомпрометировал себя историей с семидесятилетним иерусалимским жителем Гринвольдом.

Гринвольд выдвинул обвинение против Израиля Кастнера. В 1944 Кастнер возглавлял “Комиссию помощи и спасения” в оккупированной нацистами Венгрии, а затем стал пресс атташе министра торговли и промышленности Дова Йосефа.

Хаим Коэн не предвидел того, что может произойти, и открыл ящик Пандоры. Кастнера обвиняли в том, что он скрыл от евреев Венгрии, что их ожидает в Аушвице. В это время он вел переговоры с нацистским преступником Куртом Бехером о “поезде спасения”, в котором должны были спастись 17000 венгерских евреев, включая близких родственников Кастнера и жителей его родного города Клуж. Ходили слухи, что Кастнер и Бехер разделили между собой имущество, отобранное у венгерских евреев, и что Кастнер помог Бехеру избежать наказания.

Гринвольда едва не привлекли к суду за клевету на Кастнера. Это шокировало израильскую общественность. И “Процесс Гринвольда” превратился в “Процесс Кастнера”. В результате судебного процесса пало правительство Моше Шарета. Гринвольд был полностью оправдан.

Иерусалимская интеллигенция не простила Коэну, что своим решением он разжег страсти в обществе. Израиль Кастнер был убит в марте 1957. Спустя десять месяцев Высший суд справедливости отменил большинство обвинений.

Что бы там не говорили о Хаиме Коэне, Наоми интересуют его рассказы об атмосфере, в которой он рос, о еврейской среде Гамбурга. Дед его был одним из основателей “Союза Израиля” (Агудат Исраэль), и все в его семье были членами этого Движения. Дом их был богатым, и помогал нуждающимся евреям и больным, лишенным возможности лечиться. В канун субботы и в праздники за их столом сидели бедные евреи. Его родители относились к ним с уважением и вникали в их нужды. Хаим Коэн учился в раввинском центре в Иерусалиме, но со временем стал атеистом. Он с охотой рассказывает об этом превращении.

“Однажды утром я вошел в класс неумытым, в домашних резиновых тапочках. Все ученики были одеты в школьную форму, а я, еврей, чуждая и странная птица, выделялся среди них. Учитель скривился”: “Что случилось?!” Я просто ответил: “Я сегодня в трауре”. Учитель выразил мне соболезнование и спросил, по кому я несу траур. Я подумал и сказал, что скорблю о разрушении Храма евреев. “Я не слышал об этом. Когда это случилось?” – спросил учитель. “Две тысячи лет назад”, – ответил я. Учитель закричал: “Две тысячи лет назад был разрушен ваш Храм, и ты все еще в трауре!” Он решил, что я надсмехаюсь над ним”.

Этот рассказ Хаима Коэна напомнил ей то, что она слышала от Израиля. Наполеон посетил еврейское местечко в Европе накануне Девятого Авва. Все улицы были пусты. А жителей местечка он нашел в синагоге сидящими на полу и обливающимися слезами при свете слабо мерцающих свечек. Наполеон спросил, в чем дело. Старейшины местечка рассказали ему о разрушении святого Храма, о своей скорби в день Девятого Авва по еврейскому календарю. “Когда Храм был разрушен?” – спросил Наполеон. “Две тысячи лет назад”, – ответили ему. “Народ, который оплакивает событие, происшедшее две тысячи лет назад, сохранится еще две тысячи лет”.

Она согласна с Израилем и Гершоном Шаломом, что мудрость Хаима Коэна поверхностна. Но она изучает германское еврейство, и поэтому мир его детства и юности ей интересен. Он рассказывает ей, что его и других еврейских мальчиков немецкие школьники в классе обзывали “грязные евреи”, главным образом, за то, что все они учились на отлично.

“И как вы себя при этом чувствовали? – спросила она. “Не обращал на них внимания. Я чувствовал себя выше их”.

“А как реагировали ваши друзья на эти оскорбления”? “Они были из ассимилированных семей, ничего не знали о еврействе, но оскорблены были до глубины души”.

Она спрашивает его о столкновениях между христианством и иудаизмом в школе. Он шутит. Рассказывает о разных течениях в иудаизме, сбивавших с толку и раздражавших учителей в городской реальной гимназии. Такие, как он, ортодоксы, не посещали школу по субботам. Дети из консервативных семей приходили в школу по субботам, но не писали. Только либералы учились по субботам и писали. А учителя пожимали плечами, говоря о странностях еврейской среды.

В доме министра Розена советник веселит гостей рассказами о своей юности.

Вот, например, история, случившаяся в дни студенчества. Девушка, готовясь принять гиюр, попросила сопровождать ее в “микву” – бассейн, где происходит религиозное омовение. Он обещал стоять за стенкой, чтобы поддержать подругу.

И тут Хаим услышал, как девушка, окунувшись в холодную воду, громко воскликнула:

“Господи, Иисусе Христе!”

Можно себе представить, какой скандал вызвал этот крик.

”Хаим, почему вы отказались от веры?” – спросила как-то Наоми.

Глаза советника блеснули. На мгновение он вновь стал юношей, соблюдавшим заповеди и распевавшим Псалмы Давида.

“Из-за Катастрофы. Бог меня разочаровал”

“Вы говорите о Боге, как о человеке. Еще немного, и отрастите ему бороду”.

“Наоми, нет Бога на небесах”.

“Верно, Он не живет на небесах”.

“Нет справедливости в религии и нет Бога. Как такая умная женщина может говорить такие глупости!”

“Бог это идея, выраженная в Десяти заповедях. В моем понимании, у вас есть свобода жить по своему желанию, при условии, что вы не нарушаете нравственную этику, Десяти заповедей. Есть в мире сила – и мне абсолютно все равно, как ее называют – и она повелевает жить по этим заповедям. Мое право им подчиниться, говорю я себе. И я все время пребываю во внутренней борьбе за истину, заключенную в этих заповедях, говорящих, как мне жить. Если не подчинюсь им – впаду в грех, потеряю ощущение цельности, почувствую ущербность. Реализация этих заповедей требует душевных и интеллектуальных усилий, потому я все время нахожусь в состоянии борьбы за мою правду. Трудно быть евреем”.

Они постоянно спорят об иудаизме и атеизме. Хаим Коэн пытается разрешить страшную проблему связи Катастрофы европейского еврейства с греховностью, преступлениями и наказаниями человека, нисходящими с небес. Она же выступает против персонификации идеи. У Бога нет формы и нет образа, в отличие от представления народов, лишенных абстрактного мышления.

Убийство миллионов – вина человечества. Это преступление не связано с идеей Бога. Во все эпохи и у всех народов были ужасные деяния. Размеры катастроф менялись в зависимости от средств убийства в руках человека.

О потере веры в Бога рассказал ей философ Шмуэль Хьюго Бергман. Как то он получил такое письмо:

“Как вы осмеливаетесь говорить о молитве после смерти шести миллионов? Так не лучше ли вернуться к идолопоклонству? Верующий еврей, сидящий в нас, говорит, что нам следует молиться и не ждать, что молитва наша будет услышана. Любить Бога надо, несмотря на страшные события. Нельзя человеку перестать бояться за жизнь тысяч детей, исходя из слепой уверенности, что Бог услышит его молитвы”.

Бергман примыкает к обществу “Доверие”, изучающему обновление религиозной жизни. Его единомышленники стараются сами жить по правилам такого обновления.

Хаим Коэн приводит Наоми в тюрьмы и знакомит с заключенными, осужденными пожизненно за убийства.

А Наоми размышляет о нетерпимости, распространенной в среде творческой интеллигенции. Государство Израиль будет светочем народов?! Она сомневается в правдивости претенциозного заявления премьер-министра Бен Гуриона. И может ли возникнуть просвещенное общество в стране, во главе которой стоят социалисты-атеисты. И вместо того, чтобы быть образцом соблюдения законов еврейской этики, выраженной в Десяти заповедях, они нарушают их.

Примером моральной деградации стал и ее младший брат. Сразу же, после завершения занятий в молодежной группе кибуца Гиват Ашлоша, он перешел в кибуц Кфар Гилади и присоединился к воинскому подразделению “Кфир”. В этом подразделении молодежь вела себя достаточно разнуздано. После их перевели в ударные отряды Пальмах. Потеря товарищей по оружию, гибель тысяч бойцов на поле боя, ожесточило их сердца. Бумба и его друзья, после жестоких сражений, изменились в худшую сторону Наоми встретилась с братом в иерусалимском кафе “Атара”.

“Не забывай традиции дома, в котором мы росли”.

Бумба сопротивлялся:

“Какая была там у меня жизнь?! В какой такой атмосфере я рос?! Что ты хочешь от меня?! Ценности морали? Высокая культура? Детство без матери и юность без отца, развал дома после прихода нацистов к власти. Не прячься сестричка за свою исковерканную жизнь”.

“А твоя измена жене Элизабет? Сиротство и распад семьи не привели к моральному падению твоих старших братьев и сестер”.

Наверное, причина дурного характера Бумбы в том, что его слишком баловали в детстве. Он любит свою жену и двух детей, но подвержен влиянию армейской среды. А там не принято хранить супружескую верность.

И все же беседа ее удовлетворила. Младший брат обещал исправиться. Но обещание, как оказалось, запоздало…

На следующий день жена Бумбы была убита его же любовницей. Женщина решила, что любовник охладел к ней…

Кибуц не простит ему позора, который он навлек на Движение.

Бумба был послан в Германию. В его задачу входило укрепление связи между государством Израиль и еврейством Германии, руководство молодежными группами, а, главным образом, помощь израильтянам, покинувшим свою страну. Как только молодой человек оказался в местах своего счастливого детства и заговорил на языке матери, он словно бы пробудился. Бумба связался с уехавшими, а, по сути, дезертировавшими из Израиля. Кибуц доверил ему деньги, а он вложил их в покупку трактира в Мюнхене вместе с каким-то местным дельцом. Туда же пошли деньги, полученные им по репарации.

Стыд душит Наоми. Ее младший брат якшается с горсткой бывших бойцов Пальмаха, оставивших Израиль в поисках лучшей жизни в Германии.

К тому же двадцатичетырехлетняя Ивон Лей родила ребенка от Бумбы и отдала его в сиротский приют. Брат потерял всякий стыд и совесть.

Наоми тихо шагает по улице Абарбанель в квартале Рехавия.

Эта таинственная улица полна притяжения и противоречий. Кажется, она создана специально для великого исследователя Каббалы Гершома Шалома. Мысли хаотично мелькают в сознании. Она с волнением наблюдает игру света и тени на стенах домов. Высокие сосны насыщают воздух запахом хвои. Птичьи хоры нарушают безмолвие. Дом профессора притягивает ее какими-то волшебными нитями. Она очарована духовной атмосферой дома и шаловливой ребячливостью его хозяина.

Она идет к старшему товарищу, и тяжелое чувство судьбоносной ошибки омрачает ее мысли. Ее муж в свои пятьдесят семь лет не может очнуться от иллюзий. Доктор Паде настойчиво рекомендует ему жить, вдыхая чистый воздух Иерусалима. Израиль соглашается. Климат столицы – и физически и общественный – благотворно повлиял на его здоровье. Круг общения необходим для творческого человека. И он здесь может заниматься сравнительными исследованиями в области литературы и языка, не опасаясь завистников и глупцов.

Она боится за его жизнь. Идеология в Движении кибуцев всегда ценилась выше человеческих отношений. Движение “Ашомер Ацаир” не знает компромиссов. Враги Израиля Розенцвайга жестоки и мстительны. Они заставили больного и пожилого человека покинуть кибуц, отлично зная, что он не сможет нести непосильную ношу, физической работы и содержать семью. У них даже не мелькнула мысль, что он – один из основателей кибуца.

Израиль, кричит она в душе, спрыгни с телеги, не оставляй круга людей, достойных тебя. Писатель Шай Агнон, поэтесса Лея Гольдберг, министр Залман Шазар, друг юности Гершом Шалом – вот люди, достойные твоего общения. Государственный контролер доктор Зигфрид Мозес, министр Пинхас Розен, Наоми Соломон, женщина с невероятным чувством юмора, из министерства юстиции. Члены академии, преподаватели Иерусалимского университета. Ученый Витя Бак, профессор Эрнст Симон, глава центра образования при университете, известные языковеды профессора Полоцкий и Натан Ротенштрайх, Давид Флосер, Дов Садан, историк Бен Сассон, молодые блестящие ученые – философ Бен-Шломо, Ривка Шац, Тухман. Многие из них не родились в Германии, но владеют немецким языком. После того, как известный философ Шмуэль Хьюго Бергман помирился с Гершоном Шаломом, они с женой присоединился к компании.

Эти дружеские встречи приносят ей чувство умиротворения. В кибуце она страдала от криков на общих собраниях, развязности, считавшуюся признаком свободы личности. А здесь резкие столкновения мнений происходят в атмосфере заинтересованности и взаимного уважения. Даже Агнону, который хочет доказать грубоватым языком провинциала, что он всегда прав, приходится вести себя в рамках культурного диалога.

Конечно, германский этикет, уважение к собеседнику, нелегко даются галицийцу. Агнон с трудом сдерживает свою запальчивость. А эгоцентризм хозяина дома сталкивается с упорством Агнона. Увлекаясь лекцией об исследованиях Каббалы, профессор забывает самого себя, и никто не в силах прервать его словесный поток. Слушатели втягиваются в этот мир, сотканный из противоречий.

Агнон слушает друга с недовольным выражение лица.

“Шолем, ты лишен чувства гостеприимства!”

А Шалом все внимание уделяет двум красивым женщинам. Недавно расставшаяся с мужем блондинка Ирена и типичная берлинка Ильзе, обладательница умопомрачительной фигуры впервые в доме профессора. Он подробно объясняет им значение понятия из Каббалы “круговорот душ. Вот уж, где справедливо выражение “метать бисер перед свиньями”. Шалом вдается в сложные объяснения, забыв, что красотки, сидящие перед ним, абсолютно ничего не понимают в тайном учении. Ильзе – любительница мужчин. Ее дети рождены от разных отцов. Сейчас она замужем за берлинским врачом, уродливым, но хитроумным. Не в силах больше терпеть тупость жены и ее бесконечные романы, он вернулся в Германию. А Ильзе, как пламенная сионистка, не поехала вслед за ним. Муж, приезжая время от времени в Израиль, рассказывает о своих бесчисленных юных возлюбленных, с которыми он путешествует по Европе. Ильзе не отстает от супруга, разглагольствуя о своих любовниках.

Стройная Ренда, секретарша одного из гостей, собирает пожертвования для научно-исследовательского института имени Вейцмана в Реховоте. Ее появление вызывает усиленный интерес со стороны мужчин. Увидев ее покачивающиеся бедра, профессор устремляется к ней и начинает ощупывать ее костюм, свитер, юбку. Красотка не сопротивляется. Ведь в одном из карманов она прячет шоколадку, которую и должен отыскать профессор. А тот ведет себя как прыщавый подросток.

Гостеприимная хозяйка дома потакает мужу.

А профессор, к всеобщему удивлению, громко объявляет:

“Довольно этих игр, Ренда, я не хочу больше твоих шоколадок!”

“Вот и хорошо, больше ты у меня не найдешь шоколад”, – спокойно ответила девица среди всеобщего молчания.

Остроумный профессор порой ведет себя, как избалованный ребенок. Вот Фаня подает к столу вкусные блюда. Профессор облизывает губы:

“Фаня приготовила соус, Фаня приготовила соус!” – напевает он.

Но если на десерт отсутствует клубника с взбитыми сладкими сливками, щеки профессора обиженно опадают.

Как писательница и ученица, Наоми с преклонением относится к учителю. И особенное ее уважение вызывает его сердечное отношение к землякам, пытающимся забыть все, что произошло на родине, и с трудом, ищущим себе путь между глубокими противоречиями настоящего.

Шалом ведет своих гостей по трудному пути между прошлой любовью и ужасом настоящего.

У многих гостей – общие воспоминания детства. От сладких бабушкиных сливок, от шоколада в ящике буфета, – бабушка хранила его до тех пор, пока он не покрывался плесенью, – до мальчика, снующего на роликах по улицам Берлина. Асфальт плавится под солнцем, и ролики застревают в тягучей черной массе. Шалом шутит, вспоминая отца, который считал себя немцем Моисеевой веры и был патриотом Германии. И каждый раз повторяет, что тот вышвырнул его из дома за сионизм.

А дальше беседа плавно переходит от сложных отношений между евреями и Германией восемнадцатого века к личной и национальной Катастрофе.

Деликатный профессор может выйти из себя.

“Не говори так много о своем маленьком городке, который не дал миру ни одного значительного человека”, – кричит он нажжены, рассказывающую о ее родной Лодзи.

“Ты был недостаточно интеллигентен в глазах моих родителей”, – обрезает его Фаня тоном принцессы.

“Я не был достаточно аристократичен в глазах твоих родителей?!” – взрывается он.

“Нет, Шолем, они надеялись, что их талантливая дочь выйдет замуж за настоящую личность”.

В юности ее послали учиться в Иерусалимский университет. Она постоянно обогащает свои знания, развивает эрудицию. Но с тех пор, как она вышла замуж за профессора, мысли ее все больше пребывают среди кастрюль.

“Получил письмо от Давида Бен-Гуриона”, – Агнон кончиками пальцев играет с поздравительной открыткой, и лицо его светится неподдельной радостью, вызывая смех всей компании. Всем известно отношение Агнона к Бен-Гуриону. Агнон – ортодокс. Он обвиняет главу правительства в том, что тот изначально направил развитие страны не туда, куда надо было. Он презрительно высмеивает его “предвидение” нового типа израильтянина, свободного от влияния диаспоры и отрицающего всякую связь с ней. Несомненно, важны репатриация, освоение земель, поселенческая деятельность, язык иврит, нравственные основы еврейских пророков. Но Бен-Гурион, противопоставляя их “книжному шкафу” еврейской литературы, оскорбляет чувства Агнона. Бен-Гуриона поддерживают писатели Миха Бердичевский, Яков Клячин и другие. А национальное сионистское Движение считает религию Израиля и его исторические традиции неотъемлемой частью еврейства, основой, связывающей судьбу еврейского народа с его культурой.

Поздравительная открытка от главы правительства вскружила голову Агнону. Хотя он уверен в том, что общество, построенное на политике и беспрерывных распрях и счетах, обречено попасть в сети коррупции. Политизация страны – катастрофа для еврейского государства.

“Пришли люди Второй алии и стерли тех, кто принадлежал к старому поселенческому анклаву, тех кто хранил религию и традиции, и создал духовные центры в своих поселениях. Во главе Второй Алии стоял Бен-Гурион и высокомерные сионисты-социалисты, насадившие в стране атеизм и пренебрежение к старожилам из “Возвращения в Сион”. На Святой земле естественно развивался иудаизм. Но в результате русской революции и еврейских погромов пришли социалисты и начали проповедовать социализм, как великую надежду человечества, несущую обновление и еврейству. С их появлением начался отрыв от еврейских корней старого анклава”.

“Какие великие достижения были у старого анклава? Они жили на деньги, даваемые мировым еврейством”, – цинично отвечали Агнону.

“Великим их достижением было то, что они покинули диаспору, чтобы поселиться на земле праотцев, которую у них отобрали две тысячи лет назад. Это и есть “Возвращение в Сион”.

“Агнон, по своей наивности они были убиты арабами в погромах”.

“Но более трехсот пятидесяти лет они продержались без оружия”.

Агнон в романе “Вчера, позавчера” (Тмол, шилшом) выражает острое неприятие всех начинаний второй волны репатриации из России, критикует Бен-Гуриона в определении пути молодого государства. Вот что говорит Ривка Шац:

“Хотя Бен-Гурион может цитировать наизусть главы из Священного писания, но он рассказывает о ТАНАХе с ребяческой наивностью. Меня пригласил глава правительства участвовать в кружке по изучению ТАНАХа, но мне хватило первого урока. Вдруг наш премьер стал объяснять Тору согласно социализму”.

Пинхас Розен возражает.

“Даже если этот кружок не отличается достаточным уровнем, все же, главе правительства важна тема иудаизма”.

Наоми промолчала, чтобы не оскорбить министра. Она всего лишь один раз посетила дом премьер-министра. Израиля обидела формулировка на приглашении – “Госпоже Наоми Френкель и ее супругу”. И она пошла сама. При входе встречали ее Давид Бен-Гурион и его жена Пола, но Наоми тут же растворилась в массе гостей. Бен-Гурион прочел часовую лекцию на тему общества и государства, и никто из присутствующих не издал и звука. На той встрече она сблизилась с Эн-Мари хозяйку знаменитой пекарни семьи Анжель, друзей Бен-Гуриона и Полы. С тех пор доходят до ее ушей темные тайны взаимоотношений Бен-Гуриона с приближенными.

Министр юстиции не вхож в доме премьер-министра, но в доме Шалома к нему относятся с большим уважением. Розену говорят:

“Ашкеназские евреи репатриировались в страну с мечтой построить здесь социалистическое общество”.

Премьера не интересует работа в пользу народа.

Розены неприятно оскорбительное отношение к премьер-министру. Он ценит его умение справляться с массой сложных государственных проблем и подчеркивает любовь народа к главе правительства.

А его собеседников волнует то, что государство все более теряет национальный еврейский характер.

“Корень всех будущих бед, – говорит Наоми, – в желании Бен-Гуриона создать государство социалистическое, а не национальное”.

“Девочка эта умна!” – профессор говорит Израилю, – Не давай Пинхасу влиять на нее”.

Еще в Лондоне Розен присоединился к Хаиму Вейцману – руководителю Сионистских профсоюзов, а затем первому Президенту государства Израиль. Работая с ним, Розен осознал его мудрость и важность его деятельности для сионистского движения. Но и ему претило слишком умеренное отношение Вейцмана к откровенно враждебной политике Британии. В конце концов, это привело к кризису и председателем Еврейского Агентства Сохнут стал Бен Гурионом.

“Для Хаима Вейцмана было оскорбительно, если его называли польским евреем. Он видел себя англичанином”, – говорит Розен. Высокомерие его друга и его жены Веры вызывало отчуждение у общественности. Хаим Вейцман не был доволен местом первого президента Еврейского государства. До последнего своего дня он жил в институте “Зив”, основанном им в Реховоте, так и не переехав в иерусалимскую резиденцию.

Ее притягивает свободная творческая атмосфера в доме Шолема.

“Агнон, я еще не закончил свою мысль!”

“И это называется гостеприимством? Шолем, ты не даешь вставить слово

“Ты в моем доме, Агнон, и должен вести себя по моим правилам!”

“Быть может, Шолем, у кого-то еще есть, что сказать, но ты не даешь ему такой возможности?!”

“Ты как кость в горле!”

Агнон хочет ему отплатить той же монетой, но Шмуэль Бергман быстро переводит беседу на мирные рельсы, коснувшись исследований науки и веры. Философ Бергман человек сдержанный. Взаимоотношению науки и веры посвящены его книги. Еще студентом математического факультета, Шалом читал книгу великого мыслителя Бернарда Больцано о теоретических основах математики. Бергмана – поклонник мистической школы теософа Рудольфа Штайнера, заложившего основы антропософии. Здесь принято считать, что в сочинениях Бергмана слишком много цитируются великие философы.

Затем спор переходит на философа Лейбовича.

Шалом ворчит: “У Лейбовича подход религиозных фанатиков из Натурей Карта! Мне не о чем говорить с Лейбовичем”.

Агнон качает головой: “Он очень умный, но очень несимпатичный”.

“Мнение Лейбовича”, – считает Бергман, – “противопоставлено ТАНАХу и молитвам. К примеру, молитва Иакова абсолютно конкретна. В ней он открывает свое сердце перед Богом, и просит о помощи. И это вовсе не коллективная просьба, а личная – желание молитвой извести эгоизм из души”.

Бергман не видит существенной разницы между молитвой индивида и его эгоистическими желаниями, или молитвой во здравие народа Израиля. Для Лейбовича же нет разницы между личным и национальным эгоизмом.

“У Рамбама слияние с молитвой…” – начинает Шалом, но опять его перебивает Агнон.

“Чёрт возьми”, – свирепеет Шалом.

“Но, Шолем, я хочу что-то добавить…”

Опять Шалом не дал Агнону возможности договорить.

“Слияние с молитвой у Рамбама – его личное неповторимое переживание, по силам редким личностям, в отличие от массы, занимающейся бренными делами мира. Слияние в молитве это исключительная форма жизни незаурядной личности, что особенно ощутимо среди хасидов”.

Речь Шалома течет гладко и быстро, как стремительные речные воды. Агнон недоволен тем, что не сумел вставить шпильку в монолог хозяина дома.

“Агнон описывает действительные процессы, которые вершатся в иудаизме двадцатого века, гениальным языком”. Профессор потирает ладонями колени, глаза его сверкают. “Это диалектика простых повествований о каждодневной жизни.

В печали слышится глубокая нота еврейства. Повествования Агнона основаны на рассказах и притчах хасидов, составляющих основу еврейской литературы, от них веет гениальностью и скромностью истинного величия”.

Агнон не остается в долгу. Он возносит хвалу двухтомнику Шалома “Шабтай Цви”:

“До сих пор я считал, что только я знаю язык иврит, но вот же, Шолем знает иврит. Думал, что лишь я знаю Каббалу. Оказывается, Шолем знает Каббалу, и еще как”.

И тут Шалом обращает взгляд на Израиля и говорит:

“Ты должен сделать, чтобы язык Наоми был, как язык Агнона”.

“Еврейство благословенно таким писателем, как Агнон, – отвечает Израиль, – гениальность его особенно ощутима в художественном изображении упадка польского еврейства и критике атеистического общества в Израиле. Но невозможно писать о Гитлере и классическим ивритом. Наоми пишет о другом обществе и другой реальности. Проблема еврейства в ее рассказах – лишь одна из линий в книге. Наоми должна сохранять равновесие между Германией и еврейством. Это как бы вытекает одно из другого, и, таким образом, возникает универсальность ее письма”.

Теперь она частый и уважаемый гость в доме профессора и его жены Фани. Она воспринимается обществом, как звезда на небе ивритской литературы.

Фаня рассказала ей о своей жизни. Она приехала из Польши в начале тридцатых годов. Начала учиться в Иерусалимском университете, и была одной из самых первых студенток в группе профессора Гершома Шалома, пока не вышла замуж за него в 1936 году. “Чтобы делить жизнь с таким ученым, надо от чего-то отказаться”. Это был намек на отсутствие у них детей. Она также отказалась от академической карьеры, чтобы заниматься домом.

Ощущая волшебную атмосферу, окутывающую ее, Наоми вступает в узкий коридор, ведущий в кабинет профессора. И книги, подобно музыке, касаются ее души.

“Это я”, – профессор указывает на картину, висящую на стене, у входной двери, – “Этот паяц умеет одновременно смеяться и плакать”.

При каждом посещении дома профессора, она замирает перед изображением мудрого клоуна, глаза которого смотрят на нее с печальной усмешкой. Разукрашенное его лицо вызывает смех, который в тот же миг замирает, и внезапно ощущается укоризна, укрываемая печалью.

В глубине, в сумраке, виден письменный стол, заваленный книгами, рядом – большая прозрачная чернильница с синими чернилами, напротив которой – ручка со стальным острым пером. Шалом придерживается привычек правописания, приобретенных в берлинской школе. С шести лет он пользуется простой деревянной ручкой. Держит ее двумя пальцами, осторожно макая стальное перо в синие чернила, чтобы не замарать белый лист, и выводя на нем готические буквы, одну к другой с особой тщательностью. В большой библиотеке ударяет в нос специфический запах старых книг, страницы которых пожелтели от времени.

“И ты думаешь: это “запах скрытого света”. Ты пришел в храм, колонны которого – книги. Все стены и полки из черного дерева, от пола до потолка, забиты книгами. И чудятся они плотью и кровью духовной субстанции человечества. Они говорят с тобой о прошлом, настоящем и будущем на языке истории, и ты отвечаешь им на их языке о том же, но о себе”

Время бурно врывается в стены профессорского кабинета, книги, подобно объятиям, сжимают тебя со всех сторон. Но одна полка свободна от книг и рукописей. Пустота ее смотрит с высоты, притягивает взгляд, словно именно она господствует над всем “святилищем книг”. На фоне книжного изобилия пустая полка видится, как нечто, несущее тайну. Итак, тайна Гершома Шалома – в этой пустой полке. Пустая полка напоминает ему, что есть еще место для одной или нескольких книг. Нижняя полка загромождена статуэтками из слоновой кости. Фигурки полны таинства и магической силы.

“Нойми, ты кошерная еврейка?” – Агнон закрывает глаза, чтобы не видеть нижнюю длинную полку.

“Еще как!”

“Если так, закрой глаза и не смотри на чужеземные статуэтки этого гоя. Это же идолопоклонство”.

“Идолопоклонство?!” – вспыхивает очередная ссора.

“Не делай себе статую и всякое изображение, – Агнон отдаляется от полки, – Фаня, как ты позволяешь этому сумасшедшему вносить в дом этих гоев?!”

Фаня равнодушна к эмоциям Агнона. Маленький бронзовый китайский пёсик – ее вклад в коллекцию фигурок. Шалом очень гордится им:

“Видите, какая у моей жены Фани вдохновенная душа. Во время Второй мировой войны, когда мы не страдали от голода, но экономили во всем, Фаня пошла пешком до Старого города с двумя кошелками и половиной лиры, что тогда было большой суммой, купить продукты, которые там были более дешевыми. И тут увидела в витрине одной лавки эту бронзовую собачку. Свою половину лиры она отдала за нее. Я удивился, что она так быстро вернулась.

Фаня поставила на стол фигурку и спросила:

“Я – преступница?”

Я ответил: “Ты женщина гордая, и не готова сдаться бедности”.

А Фаня рассказала Наоми, что купила бронзовую собачку, из чувства противоречия мужу, поглощавшему шоколад и марципаны в невероятных количествах. Часами он не отрывается от старого письменного стола, заваленного рукописями и книгами, читает, пишет и уничтожает гору шоколада из бонбоньерок, которые приносят ему гости.

Пока Фаня наводит порядок в доме, Наоми ходит из комнаты в комнату. Маленькая узкая комнатка – место, в котором профессор замыкается, как монах в келье, не оставляет Наоми равнодушной. Стены комнатки пусты. Лишь одна рамка с портретом Берла Кацнельсона, лидера рабочего движения, висит над очень узкой кроватью. Профессор не отрывает взгляда от своего покойного друга. Он говорит, что был околдован его силой духа. Об одном профессор сожалеет, что тот не сумел осуществить свои предвидения. Может быть, с таким лидером, еврейское государство выглядело бы иначе. Шалом размышляет вслух и рассказывает об их беседах на темы иудаизма. Кацнельсон говорил об опасности социализма в той форме, которая существует в СССР. Это может привести к трагедии не меньшей, а даже большей чем та, которую принесло саббатианство, если движение “Ашомер Ацаир” не прервет связи со сталинской Россией. Профессор отмечает, что за ночь до смерти Кацнельсон был у него вместе с языковедом Полоцким. И спорили они о языке иврит.

Наоми исследует еврейство Германии. Как антитезу, Израиль видит еврейство Польши, которое было полно радости жизни. На праздник Пурим он повел ее в квартал “Меа Шеарим”. Она смотрела со стороны на хоровод пьяных от вина и веселья польских хасидов, в который увлекли Израиля. Щеки его раскраснелись, и он пел и плясал со всеми. Она боялась за его больное сердце, смотрела на детей, юношей и взрослых, смешавшихся на ликующей улице, стоя среди женщин и девушек на обочине. Во всех окнах домов были видны женщины.

“Танцуя, я возвращаюсь в отчий дом. Это приносит мне радость”, – сказал он, прощаясь с кварталом евреев, живущих радостно в страхе Божьем. Духовность и истинная любовь к Нему становится настоящим мостом над бездной, разделяющей противостоящие миры, которые выросли из единого корня, думала она.

Пинхас Розен, Зигфрид Мозес, Шмуэль Хьюго Бергман, и Гершом Шалом убедили Наоми подать просьбу на получение международной стипендии имени Анны Франк, учрежденной фондом Отто Франка, по исследованию корней фашизма и нацизма. Многих исследователей остановило требование – писать работу в Германии.

Комиссия Иерусалимского университета, распоряжающаяся фондом, присоединила ее к еще трем исследователям – Шломо Ааронсону, Уриэлю Талю и Израилю Колату.

Сомнения разрывают ей душу. Как она оставит больного мужа, и маленькую дочь? Израиль успокаивает ее: “Когда любят, дают свободу любимой”, – вспоминает он слова своей любимой мачехи, и дает Наоми слово – не лениться: преподавать еврейскую историю на семинаре в Гиват Хавиве с получением заработной платы. Ребенка отдаст в дом для детей в кибуце и каждый вечер будет ее забирать. Если здоровье его ухудшится, вызовет ее в Израиль. Когда она акклиматизируется в Германии, приедет к ней с дочкой, а оттуда посетит Польшу, чтобы продвинуться в своем исследовании польского еврейства.

Скрепя сердце, она решила взять стипендию. Тем временем, она продолжает работать над первыми главами продолжения романа и редактировать повествование о городе металлургов Мессинг-Ворке, в котором рос Пинхас Розен.

Иерусалим

7.04.60

Наоми привет и благословение. Отвечаю на твое письмо. В пятницу, 8 апреля я еду в Хайфу, а оттуда, после совещания в окружном суде, уеду в Тверию.

Остановлюсь в гостинице “Волны Кинерета”. Если не сбегу оттуда, от множества людей, останусь до окончания праздника. Лучше всего нам встретиться там, на севере. Там и услышу от моей дорогой писательницы ее рассказ о Мессингбраке.

Может, найдешь меня в Хайфском окружном суде. Был по-настоящему рад твоему письму и еще больше буду рад увидеть тебя.

Большой привет Израилю и маленькой Йехудит.

С праздником.

Пинхас Розен

Как дешевая демагогия диктатора смогла повести за собой миллионы граждан Европы? Как сумели уничтожить миллионы, грех которых заключался в их национальности или вере? Как видели это миллионы людей и молчали, онемев, когда следовало вопить? Как может человечество сохранить душу, успокаивая себя, что ушел в прошлое ужас уничтожения миллионов изобретенным тоже людьми автоматическим оружием, душегубками и крематориями? Исследовательская группа должна отыскать логические обоснования этой бесчеловечности. Научное изучение Третьего рейха еще и не начиналось. Ценные исторические документы и свидетельства засекречены или зашифрованы. В государстве Израиль нет исследований европейского еврейства накануне Второй мировой войны.

Для начала Наоми решила проинтервьюировать тех, кто уцелел в Катастрофе и теперь проживал в Израиле.

Она встречается с шестидесятилетней Урсулой Леей Кахен. Высокая стройная женщина выделяется чуткостью к фальши и чувством юмора.

“Я бежала с моим мужем Эрнстом Кахеном из Германии в Голландию и он, как первый подпольщик, был в Голландии казнен, чем и вошел в память поколений. Его именем названа улица в Амстердаме, и мост 401 несет имя “Кахен и Коэн”, его и друга, двух евреев, беженцев из Германии. Друзья содержали два салона, где подавалось мороженое: салон “Коко” на улице Vann Woustraat, и на улице De Rijnstraat. Там они готовили сопротивление антисемитским нападениям в феврале 1941. Они не соблюдали необходимую осторожность, и кто-то на них донес. Девятнадцатого февраля 1941 к ним в салон ворвалась полиция. Эрнст Кахен обрызгал газом аммония нацистских полицейских. Газ он хранил на чрезвычайный случай. Друзья были арестованы. Полиция врывалась в дома евреев. Было арестовано 400 человек. Их жестоко пытали. Реакцией была общая забастовка торговцев, известная, как “Февральская забастовка 1941. Полевой трибунал приговорил Эрнста к смертной казни. И 3 марта 1941 он был расстрелян. Следователи так и не сумели от него добиться имени техника, который приготовил газ аммоний”.

А потом Урсула рассказала о том, как христиане спасали евреев. Этот рассказ определил для Наоми направление дальнейших исследований.

В музее Катастрофы “Яд ва Шем” она изучает свидетельства немецких евреев, бежавших и скрывавшихся в Голландии. В сентябре 1940, в Голландии началось преследование евреев, бежавших из Германии. Они предпочитали скрываться среди кальвинистов и квакеров, а не у тех, кто придерживался социалистических и коммунистических взглядов. Именно, они выдавали их немцам. Христианские общины шли на любые жертвы, стараясь отыскать убежища преследуемым евреям. Укрыватели евреев преследовались нацистами с той же жестокостью, как и сами евреи.

В детстве Наоми читала сагу “Кристина Лаврансдатер” норвежской писательницы Зигрид Лундст. Впервые тогда она узнала силу веры, исправляющую человека, и вечную борьбу страстей и морали в его душе. Описание пути, который прошла нордическая семья, чтобы освободиться от варварства, особенно заинтересовала Наоми.

Теперь каждая деталь прочитанного в детстве романа всплывает в ее сознании.

Наоми хорошо помнит, какое впечатление на нее произвело описание избалованной девушки из христианской семьи, которая согрешила с мужчиной-варваром. По указу церкви, она вышла в паломничество к святым местам. Трудный и долгий путь требовал от нее невероятных усилий. Но она сумела преодолеть нужду и страдания и стать истинной христианкой.

Христианская церковь, как организация, сдалась Гитлеру. Но религия была единственной силой, выступавшей против нацистского психоза. В вере, не ставшей аппаратом власти, заложена великая сила. Прививка этой силы спасает от зла, стремящегося превратить человечество в свору и стадо.

Наоми собирает все душевные силы, чтобы справиться с заданной темой. Нацисты демонстративно отвергали мораль, уважение к старости, милосердие к болезни. Фашизм поставил во главу угла красоту тела, культ молодости, политизировал все области жизни.

В связи с намечающейся поездкой Наоми в Германию, у давней ее знакомой Рехи Приер возникает идея использовать ее для изучения деятельности Второй Алии – Алии Бет – в Италии.

Соратники Приер, Израиль Либертовский, Йехуда Арази и другие основатели Алии Бет, встречаются с Наоми, и она без колебаний соглашается с их предложением. Они обязуются приобрести ей билет на самолет в Италию и покрыть ее расходы на две недели, в течение которых она соберет материал о подпольной деятельности в людей Второй репатриации. В годы войны, они покупали корабли, добывали деньги, готовили грузовые суда для перевозки людей, находили моряков, уходили от преследования кораблями британского флота. Наоми считает, что ей выпала большая честь запечатлеть героическую эпоху борьбы евреев за свою свободу.

Наоми предлагают проехать вдоль всего Аппенинского полуострова, посетить базы репатриантов, пути их передвижения. Ее гидом будет ветеран Пальмаха.

Наоми хорошо помнит ощущение несправедливости, которое испытал еврейский анклав в октябре 1938, когда опубликовали Белую книгу министра колоний Малкольма Макдональда. Британия приняла решение создать еврейско-арабское государство и закрыла ворота страны для еврейских беженцев. Сионистское руководство во главе с Бен-Гурионом отменило запрет на нелегальную эмиграцию, которую ввело, под давлением британцев, в 1934. “Хрустальная ночь” в Германии, и желание британцев действовать в пользу арабов, которые требовали от них пресечь еврейскую репатриацию в Палестину, убедили Бен-Гуриона передать дело нелегальной эмиграции под эгиду военной организации “Хагана”. В 1939 он поставил во главе Алии Бет Шауля Меирова, известного позднее под именем Шуаля Авигура, который должен был в организованном порядке начать проведение нелегальной эмиграции: спасать еврейских беженцев даже ценой прямого столкновения с британцами. У Наоми особое отношение к Алие Бет. Они спасли ее сестру Лотшин.

Когда Наоми спросила, почему именно ей поручили написать подробный отчет о спасательных операциях, ей ответили: “Ты не принадлежишь к банде Бен-Гуриона и его соратников. Мы убеждены, что ты нас поймешь”.

Люди, которых она хорошо знала, готовы были жертвовать жизнью во имя спасения евреев, избежавших гибели, уже после окончания войны. Они считали Бен-Гуриона диктатора, окруженным подхалимами.

Целью людей Алии Бет было – остановить диктатуру. Раскрывая тайны нелегальной эмиграции, они надеются подорвать доверие к Бен-Гуриону.

Шалхевет Приер сын Рехи, ведет с Наоми долгие беседы, рассказывая о встречах с учеными, занимающимися разработкой ядерного оружия, – Альбертом Эйнштейном, Робертом Оппенгеймером, Эдвардом Теллером, Ричардом Фейнманом, итальянцем Энрико Ферми, женатым на еврейке, и другими. Он сказал Наоми, что по собственной инициативе обратился к Эйнштейну с предложением стать президентом государства Израиль.

Взаимопонимание и жертвенность крепко связывают его с Наоми. Он без утайки рассказывает ей о том, как рос в атмосфере вечного противостояния родителей. Отец был главным раввином ортодоксальной еврейской общины Берлина, мать – сионистка, ощущавшая каждой своей жилкой приближение Катастрофы, и посвятившая себя сионистской идее. С приходом нацистов к власти, отец эмигрировал в Америку. Остальные сыновья уехали с отцом. Они получили религиозное воспитание, потому и связь их с братом весьма слаба. Он же стал выдающимся ученым, посвятившим жизнь развитию ядерной физики. Он – один из создателей ядерного потенциала государства Израиль, член комиссии по атомной энергии.

Реха Приер, легендарная женщина, создавшая в Германии организацию сионистской молодежи, живет в Иерусалиме, в квартале бывшей Немецкой колонии. Хозяин дома, богатый араб, сбежал в дни войны за Независимость, оставив большую квартиру, обставленную мебелью в средиземноморском стиле. В доме Рехи много грубых тканей, никаких электрических приборов в комнатах, нет кухни. На веранде, окруженной густыми растениями, Реха готовит на примусе.

“Что тебя так удивляет? – спрашивает она Наоми, продолжая варить мыло в большой кастрюле на примусе. – Я не росла в богатом доме, я приехала в большой город из деревни Норден, на севере Германии, где евреи выращивали скот и торговали им. Там всё мы делали своими руками. Все было естественно. Сами готовили мыло, продукты, одежду, ковры, украшения. И все это из естественных материалов”.

На сельскохозяйственной ферме Реха занимается общественно-культурной деятельностью, не вступая ни в какие контакты с учреждениями официальной власти. Созданная ею служба перешла в руки Генриетты Сольд и политических активистов. Главная цель молодежной репатриации “Алият аноар” не реализована.

На улицах Иерусалима легендарная женщина выделяется своими длинными и широкими белыми юбками.

Вот в таких же белых одеждах, думает Наоми, ходили по Иерусалиму пророки древности.

Реха ясно видела, к чему ведет нарастание нацизма в Германии. Она делала все возможное и невозможное во имя спасения еврейской молодежи. Она объездила множество стран в поисках людей, которые могли своим авторитетом помочь спасению европейских евреев.

Такой она и остается.

Однажды она увидела бездомного ребенка, ночующего на улице. И на следующий день подняла широкую компанию в прессе. Она дала себе слово, что не успокоится, пока хоть один ребенок не имеет крова.

На большой зеленой веранде ее дома собираются активисты общественных движений. Пианист Таль играет свои мелодии. И не умолкают споры о диктатуре главы правительства, разрушающей, по их мнению, государство.

“Если бы государство возглавлял Берл Кацнельсон, всё бы выглядело по-другому!”

В противовес левым фанатикам, Берл Кацнельсон не говорил об уничтожении старого общества и построении нового мира. Более того, с глубокой тревогой за еврейство Европы, он призывал к возвращению к еврейским традициям, к истории еврейского народа. Кацнельсон не любил общественные должности, и очень мало занимался общественными делами молодежи. Он создал издательство “Ам овед” (Рабочий народ. В 1937 он резко выступил против идеи британского правительства о разде страны.

“Отказ от репатриации”, – говорил он, – “это предательство принципов сионизма”.

А Бен-Гурион считал, что не наступило еще время бороться за всю страну и право на репатриацию, и поддерживал план разделения и ограничение репатриации, чтобы не вступать в конфликт с британским правительством.

В конце апреля 1938 комиссия Джона Вудхеда заявила о том, что трудности с создания двух самостоятельных государств – арабского и еврейского – на территории Палестины, столь велики, что это решение не может быть реализовано. Лишь после этого Бен-Гурион решил привезти десятки тысяч евреев в рамках операции “Восстание репатриантов”.

Друзья и соратники Рехи и ее сына Шалхевета не могут простить Бен-Гуриону того, что он оттеснил Кацнельсона от руководства движением.

В доме Рехи ставят под сомнение нравственность Моше Даяна, только завершившего каденцию начальника генерального штаба Армии обороны Израиля и назначенного Министром сельского хозяйства. Моше Шарет бурно реагирует на назначение Переса на должность генерального директора Министерства обороны: “Это катастрофа для государства, если Перес будет назначен министром правительства!”

Даже миролюбивый Шалхевет критикует Шимона Переса.

Руководство страны в руках политиков, лишенных интеллекта.

Израиль приводит примеры из античной истории: “Невозможна власть, если рядом с властителем не стоит философ. Когда солдаты Александра Македонского отдыхали от сражений, их обучал философии Аристотель. Идеология лишает человека свободы объективного суждения.

Преимущество практических деятелей в том, что их вообще не интересует идеология. В определенной степени и они нужны стране, но должны играть вторую скрипку, а не первую”.

Дискуссия на веранде разгорается. Кто же достоин руководить страной? Оппозиционер Моше Шарет не интеллектуал, но без достаточной мудрости, он герой множества любовных историй, но все же, корни его – в стране. И, главное, он не диктатор.

Что будет с молодым государством? Ощущение такое, что в коридорах власти разбрасывают навоз.

Шауль Авигур, основатель Алии Бет, обладающий огромным опытом в области обороны и безопасности, назначается ответственным за укрепление связей с евреями СССР. Он работал вместе с Бен-Гурионом по созданию системы обороны и даже некоторое время был заместителем министра обороны, но теперь получил второстепенную должность. Его шеф чувствует угрозу от талантливых и неординарных людей.

23 мая 1960 года Бен-Гурион выступает с историческим сообщением в Кнессете: Адольф Эйхман схвачен в Аргентине, и перевезен в Израиль. Народ Израиля требует смертной казни убийцы. В связи с этим событием Наоми посылает письмо Министру юстиции.

Дорогой господин Розен!

Я очень огорчена, что не смогла с вами встретиться. Я себя плохо чувствовала в тот день, и даже не смогла вернуться домой. Заночевала у Мириам. На следующий день поехала домой. Улица была ужасно возбуждена сообщением о поимке Адольфа Эйхмана. Атмосфера линча гнетуще заполняла воздух.

Я тоже была ужасно взволнована сообщением, по разным причинам. Во-первых, дикой атмосферой, ощущаемой мной повсюду. Насколько она понятна в данном случае, но дышит она необузданным психозом, столь характерным для двадцатого века.

Только из такой атмосферы психоза могли родиться существа, как Адольф Эйхман. Оттолкнуло меня, что такая атмосфера окружала меня и на улицах моей страны. Поимка Эйхмана породила множество эмоций, и мысли о том, что не просто один этот человек будет стоять перед судом. В конце концов, кем был этот человек? Одним из исполнителей, не более. Но перед судом будет стоять целая эпоха, в которой идеология породила эти страшные психозы, превратила людей в скотское стадо, ввела в закон: исполняй приказ, и нет у твоей совести никакой личной ответственности, потому что ты не отдельный индивид, а лишь звено в системе, которая снимает с тебя ответственность перед твоими чувствами и мыслями. Дух этот владеет нами по сей день. Как пишет в своем романе “Дни Циклага” Самех Изхар устами молодых бойцов на передовой войны за Независимость: “Придет кто-нибудь и скажет нам: сделай! И мы сделаем”.

Эйхман сделал. И, быть может, этот суд одного человека сможет пробудить сознание личности, побудить к осознанию современников личной своей ответственности за свои поступки, осознанию, что лучше тебе самому умереть, нежели посылать других по приказу тех, кто тобой руководит.

Не найдется сегодня поэт или прозаик, который воспоет или расскажет о деяниях личности, хороших или плохих. Вот, к примеру, Гёте, который был великим поэтом, посвятил стихи девушке Иоанне, спасавшей утопающих в реке. Сегодня же действия простого человека не могут служить источником вдохновения для поэта. Я чувствую ценность литературной работы, если я, с полным сознанием исполненного долга, поставлю во главу своего творчества жизнь и судьбу истинной личности, самой по себе. Как уроженке двадцатого века, мне нелегко привыкнуть к этой мысли. Вся моя надежда в том, что процесс над Эйхманом приведет к осуждению понятия: сделай! И суд этот будет не просто историческим, государственным, сведением окончательного счета, а глубоко человечным судом, усилит в нас самосознание, ибо и мы росли, как поколение людей действия, и вправду свершили все, что требовали от нас. Но мечты наши были разрушены и нанесен непоправимый ущерб нашему духу и душе.

Я убеждена, что только государству Израиль под силу придать этому суду полное значение во всех смыслах этого слова. В течение тысячелетий наш народ был всегда под судом, и Высший Судья осудил его на жизнь. И решение это – велико и неколебимо. Оно – единственное в своем роде в истории человечества. И каждый гражданин счет своих страданий привнесет в общий счет страданий человечества. Счет живых и мертвых. На фоне этого процесса вырастают, по-новому воспринимаясь, герои моей книги. У них свой счет с Эйхманом. Вот, к примеру, директор школы, в которой я училась, доктор Гейзе, немец, либерал и гуманист. Я была свидетельницей того, как его арестовали гестаповцы и вели через школьный двор во время перемены, на виду всех учеников. Я вижу его между этими охранниками, маленького, с большим животом, но гордо и высоко несущего голову. Никто его больше не видел и ничего о нем не слышал. Не знала я тогда, что ворота, закрывшиеся за ним, по сути, закрыли собой целый мир.

С момента поимки Эйхмана я слышу голос моего отца, умершего за год до прихода Гитлера к власти. Отец умер от болезни легких, которые были отравлены газом в окопах Первой мировой войны. Когда он шел по аллее к нашему дому, трудно было решить, у кого более прямая стать, у деревьев или у него. В нем сохранились все лучшие традиции девятнадцатого века, все его великие мечты и надежды, вся честь и духовность его поколения.

Сегодня я твердо знаю: все жизненные принципы, все истинные ценности в моем сердце я получила от отца. Он руководствовался главным принципом. Я – человек, и ничто человеческое мне не чуждо.

Сегодня мне пишут из Германии, что могила отца на еврейском кладбище – среди множества могил, на них одна надпись: “убит в концлагере”… В Аушвице или Терезиенштадте. Отец между обвинителями Адольфа Эйхмана.

Извините меня за столь длинное письмо. Вы сверх меры заняты этим делом, обсуждаемым всеми нами. Но такое письмо я могла написать только вам. И еще. Я позволила себе процитировать ваших два письма, из посланных мне вами, в романе “Саул и Иоанна”. Одно из них – открытка, посланная с фронта, второе – письмо о летчике, вызывавшее большой гнев у молодых сионистов, потому что вы заступились за него. И я прошу вашего разрешения воспользоваться этими письмами. При встрече расскажу вам, как я включила роман образы членов сионистского движения в Германии. Если во всем этом шуме вы захотите отдохнуть хоть немного, приезжайте к нам на субботу. Вам будет обеспечен отдых.

Ваша Наоми.

На пороге – лето.

Наоми собирается в дорогу. Она взволнована. Ведь ей предстоит встречаться с нацистами и с теми, кто их молчаливо поддерживал, чтобы понять, что произошло в Германии. Она вернется искать прошлое.

КОНЕЦ ПЕРВОЙ ЧАСТИ

Наоми Френкель, Берлин, 1960.

Content

Ципора Кохави-Рейни
Королева в ракушке. Книга вторая. Восход и закат. Часть первая

Действующие лица

Предостережение Королевы

Когда еврейская кровь потечет с наших ножей!..

Ее держала идея сионизма

Послание тем, кто далек от истории своего народа

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая