Ципора Кохави-Рейни

Королева в ракушке. Книга вторая. Восход и закат. Часть вторая

© Silvia Horwitz, Minnesota, 2017

©Tsippi (Zipora) Rainey,ציפורה כוכבי – רייני

©Эфраим Баух, перевод на русский язык, 2017

* * *

Сыну моему Йони (Йоханану) Рейни и всем моим ученикам

ציפורה כוכבי-רייני

מלכת הקונכייה

סיפור חייה הסוערים של נעמי פרנקל

Марта Френкель до рождения старшей дочери. 1902 год.

Марта и Артур Френкель. 1902 год.

Марта с подругами. 1902 год.

Мать Якова Френкеля. После 1840 года.

Жена Якова Френкеля. Около 1910 года.

Яков Френкель. 1914 год.

Артур Френкель. 1914 год.

Тетя Регина, сестра Якова Френкеля.

Марта и Лотшин. 1911 год.

Марта и дети: Лотшин, Луц, Эльзе, Гейнц, Рут. 1916 год.

Марта и Лунц. 1917 год.

Наоми полгода. 1919 год.

Наоми 2 года. 1921 год.

Бертель (Наоми) и сын подруги Марты Зиги Коэн. 1923 год.

Бумба и Бертель. 1923 год.

Лотшин. 1923 год.

Лотшин, Бертель (Наоми), Эльзе, Рут, Бумба, Гейнц, Лутц. 1923 год.

Семья Френкель. 1923 год.

Эльза и Лотшин. 1926 год.

Эльза и ее муж Герман. 1933 год.

Гейнц. 1930 год.

Наоми и Бумба (Эрнст). 1923 год.

Фузель, Наоми и Реувен Вайс. 1933 год.

Обстановка берлинского дома семьи Френкель.

Объявление о смерти Артура Френкля.

Фамильный склеп семьи Френкель.

Глава четырнадцатая

Любимый мой человек!

В эту минуту самолет взлетел. Я не почувствовала никакого неудобства. Теперь мы летим над морем. Оно выглядит, как темное болото, замершее, без всякого движения. На горизонте облака близки, и подобны горным хребтам. Солнце слепит, но в салоне жар неощутим, прохладно, приятно. Я сижу у иллюминатора, но смотреть в него можно изредка из-за солнца. Тяжело мне было расстаться с вами, и все еще болит сердце, и это будет до тех пор, пока я снова не сойду с самолета, и увижу тебя, несущего улыбку мне навстречу.

Дорогой мой, не печалься. Время проходит быстро. Еще немного, и я вернусь. Поцелуй нашу малышку и пиши, много и быстро. Крепко целую тебя,

Твоя Наоми

18.09.60

Наоми прилетела в Рим. Она приглашена в дом Ады Сирени. Там ей расскажут о деятельности движения Алия Бет в Италии. Ада – вдова Энцо Сирени, одного из основателей кибуца Гиват Бренер. Он был послан в тыл нацистов, взят в плен и погиб в концлагере. Йегуда Арази, боец «Хаганы», добрался до Италии. Ада помогала ему доставать деньги на покупку кораблей и необходимое оборудование. Они привлекали богатые еврейские семьи, агитировали в клубе перед Миланским собором. В клубе тайно собирались члены Алии Бет и беженцы из концлагерей. Отсюда устанавливали связь по радио с подпольщиками в Европе.

Наоми сопровождает в Италии израильтянин Моше. Он предупреждает Наоми о властном характере Ады. Активисты Алии Бет до сих пор осуждают ее диктаторские замашки. Говорят, что она требовала не только абсолютного подчинения, но и выполнения ее личных поручений: покупки, очередь в парикмахерскую, поездки.

Ада встречает ее с распростертыми объятиями, но вскоре становится видно ее высокомерие. Рассказывая о деятельности морского подразделения Пальмаха, она повторяет: «Что ты знаешь? Что может в этом понять, девочка?»

Наоми разочарована. Создается впечатление, что Ада одна несла на своих плечах весь сложный процесс нелегальной эмиграции, и естественно, что все награды причитаются ей. Но, с другой стороны, она благодарна Аде за информацию. Ада говорит по телефону с итальянским евреем Рафаэлем Кантони, инициатором Алии Бет, а также с итальянцами, помогавшими ПАЛЬМАХ. Она просит их встретиться с писательницей из Израиля.

Наоми приглашают в дома добровольных помощников в Риме. Ее до слез потрясает героизмом итальянских евреев. «За всю свою жизнь я не встречался с такими парнями, людьми, которые могут забыть себя, умереть в любой миг ради репатриации», – дрожащим голосом Наоми потрясена.

Перед ней открываются ворота в мир невероятной, не знакомой ей до сих пор, человечности.

На экскурсиях она впитывает волшебные пейзажи, проносящиеся мимо, и мысли ее возвращаются в сороковые годы. Она уже обдумывает новую книгу, анализирует накапливающуюся информацию.

Шалхевет Приер и его товарищи трудились круглые сутки, чтобы добыть деньги. Старые суда переполнялись беженцами. В море за этими кораблями следили самолеты и эсминцы, угрожая им, если они приближались к территориальным водам. Британские корабли забрасывали беженцев бомбами со слезоточивым газом, направляя на них орудия. Они плыли без остановок в портах. У них не было средств радиолокации. Они терпели угрозы и унижения. Их корабли ломались. Им грозили изгнанием из Израиля. Их содержали в концлагере. Но ничто не останавливали репатриацию. Их не пугали доходящие сообщения о жертвах преследований. Они готовы были на все, лишь бы добраться до земли Обетованной. Картошка, консервные банки, болты, кипяток, – все было оружием в их руках. Долгое плавание изматывало и капитанов кораблей и пассажиров, качка лишала их сил. Активисты поддерживали их дух, учили израильским песням и словам на иврите, рассказывали о еврейских первопроходцах и готовили их к жизни в кибуцах, мошавах, городах. С приближением британских самолетов или эсминцев, мгновенно все скрывались в трюме корабля. На допросе называли ивритские имена, поднимали на мачту израильский флаг, с гордостью пели «Атикву».

За четырнадцать лет нелегальной эмиграцией в Израиль прибыло более ста двадцати тысяч евреев. Значительно увеличилась численность еврейского населения страны, что сыграло немалую роль в решении провозгласить государство Израиль.

Наоми Моше, бывший боец штурмового отряда Пальмаха, привел Наоми к полуразрушенному средневековому замку на берегу моря и познакомил с удивительной женщиной, помогавшей нелегальной миграции. Это была русская княгиня, бежавшая от большевиков в Италию. Ревнительница личной свободы, она относилась с глубокой солидарностью к жертвам Катастрофы.

Продолжая свои странствия вдоль Италии, Наоми шлет Израилю открытку из Неаполя.

14.09.60

Увидеть Неаполь и умереть!

Море темное, рыбачьи лодки одолевают волны. Огни Неаполя тянутся к подножью холмов и гор. Ветром доносит звуки скрипки, и голос певца заполняет все пространство – «Санта Лючия». И это не сон, а реальная ночь в городе Неаполе на берегу Средиземного моря, и несет эта ночь тоску по тебе, усиленную нежностью песни.

Твоя Наоми

28.09.60

Дорогой мой,

Сейчас я в Милане. Несколько дней мы объезжали окрестности Неаполя. Не знаю, как для других, для меня ностальгия – тяжелая болезнь. Мы вернулись в Рим и оттуда улетели в Милан. Завтра улетаем на пару дней в Цюрих. Оттуда – в Мюнхен. Я очень устала. Долгие переходы пешком были свыше моих сил. Очень скучаю по тебе и детям.

Милан красивый город, совсем не похож на Рим. Современные небоскребы в американском стиле впечатляют. Я научилась есть спагетти, как настоящая итальянка.

Прибуду в Цюрих, тут же напишу тебе письмо.

Твоя Наоми

Она летит в самолете над Италией в Цюрих и размышляет. Многие евреи не хотят иметь никакой связи с Германией. Но мы, родившиеся там, ощущаем болезненный разрыв.

Она вспоминает обращенные к ней слова Гершона Шалома: «Мы никогда не сумеем отрешиться от переживаний нашего детства и юности, ведь Германия – это природа и язык, впитанный с молоком матери, это незабываемые впечатления начала жизни. И ненависть к Германии не будет длиться вечно. Конечно же, нельзя забыть, что сделал нам немецкий народ, невозможно стереть это из нашей памяти, поддаться амнезии, облегчить их вину. Но мы должны вести себя с ними, как гордые евреи. Мы должны глядеть вглубь общей с ними Истории и говорить с еврейской точки зрения. Призыв немецкого народа к разговору с еврейским народом – это стыд, бормотание, заикание, рожденное неуверенностью. Но, с другой стороны, это свидетельствует о положительных основах этого диалога, и его следует приветствовать».

В Цюрихе – промежуточная остановка. Она посещает санаторий для детей обиженных судьбой, инвалидов. Здесь содержится дочь их друга, философа Шмуэля Бергмана. Ребенок до смерти напугал жену Бергмана. Она так и не смогла принять это существо с большой головой на тонкой шее, худым тельцем и пеной, текущей изо рта. Бергман пытался найти новый дом для ребенка, но ему это не удалось. Перед отъездом Наоми, он пожаловался ей: «В Швейцарии правительство настроено антисемитски, но там умеют обращаться с такими детьми. У нас я не нашел ни одного еврея, который смог бы это сделать». Он один посещает ребенка, ибо жена не находит в себе силы даже смотреть на дочь. Наоми обещала сообщить ему о его состоянии. В заведении появление чужого человека взывало целый переполох. Девочка, испытывающая страх перед людьми, привязывается к Наоми и обнимает ее. Малышка чувствует глубокие и искренние эмоции Наоми по отношению к себе. Страдающие люди тянутся друг к другу.

Вернувшись в аэропорт Цюриха, она попадает в неприятную историю. Германский чиновник, увидев израильский паспорт Наоми, записал в графе национальность – «израильтянка».

«Извините, господин, я по национальности – еврейка.

«Госпожа, сегодня мы говорим – «израильтянин», а не – «еврей». Чиновник изображает радостное лицо по поводу исторического исправления.

«Вы ошибаетесь, я не израильтянка, я – еврейка. Так и запишите национальность – еврейка». Лицо чиновника выражает понимание, но он стоит на своем: «Нет, госпожа, сегодня мы пишем – «национальность: израильтянин». Она упрямо этого не принимает. В сегодняшней Германии хотят стереть слово – «Йуде»! Желтый лоскут в форме магендавида, который нацисты навешивали евреям на грудь, вызывает неприятные ассоциации, поэтому хотят сделать для нее доброе дело, называя ее израильтянкой, а не иудейкой! Первое отвратительное переживание. Слово «Йуде» все еще осталось проклятием!

Нацизм исчез, как политическое движение, но продолжает жить в соседней с Германией стране. Гитлер втянул немцев в уничтожение целого народа, превратив слово «Йуде» в проклятие.

«Я – еврейка!»

Никак она не может втолковать этому немцу, что для нее израильское гражданство – дело второстепенное.

«Но оно более элегантно, более современно, – вмешивается стоящий за ее спиной израильский турист, – Вы только раздуваете антисемитизм этими разговорами. Все смотрят на вас!»

«Причем тут Израиль? В первую очередь вы – евреи».

«Она – религиозная», – вмешивается другой германский чиновник у стойки, за которой регистрируют на рейс из Швейцарии в Германию. Была бы она менее деликатна, подняла бы крик на всю очередь израильтян, которые нервничают по поводу задержки с регистрацией.

«Почему вы не говорите, что вы – евреи. Говорите об этом с гордостью – мы евреи», – как можно сдержаннее говорит она.

Израильтяне стесняются признаться в еврействе, желая быть, как все народы.

«Из Цюриха я въеду в Германию только, как еврейка. Так и запишите»

Евреи должны начать учиться быть народом.

Германский чиновник не выдержал тяжелого взгляда Наоми. Он решил, что она побывала в ужасе Катастрофы. Он оставил стойку и зашел в боковую комнату, посоветоваться с начальством. В эти напряженные минуты нетерпеливые израильтяне в очереди пытались ее образумить, а швейцарские полицейские бросали на нее пытливые взгляды.

Чиновник вернулся к стойке, вписал в бланк – «еврейка» и прихлопнул печать.

В Германии ее ожидала открытка от Ивон Лей – христианки, которая должна была ее сопровождать. Она писала, что определила двухлетнего сына Бумбы в сиротский дом. Лотшин настаивает: никто из семьи Френкель не будет расти в приюте! Лотшин требует перевести ребенка из Мюнхена в Берлин, и вернуть самого Бумбу с сыном домой, в Израиль, несмотря на то, что полиция запретила ему покидать город. Наоми сомневается в возможности реализации этого плана. И какой будет жизнь крещеного ребенка в еврейской среде?! Но сестра требует от Наоми выкрасть ребенка из приюта, и только после этого убедить суд освободить его от опеки матери.

Какой стыд и позор! Бумба вернулся в Германию, как посланец Израиля и потерял голову. На деньги кибуца, предназначенные на сионистскую деятельность, он открыл в Мюнхене вместе с каким-то мошенником трактир. Бывший пальмаховец Шимон Адан рассказал ей, что Бумба начал пить с посетителями. Его взяли в компаньоны при условии, что он откажется от спиртного. Но приятели, видя, что тот продолжает пить, вышвырнули его из дела. Теперь Шимон Адан помогает Бумбе перебраться в Берлин. В Израиле Лотшин ищет брату жену, чтобы организовать ему устойчивую жизнь. Наоми приходится заниматься делами непутевого брата. Она вынуждена с тяжелым сердцем отложить планы по переводу романа «Саул и Иоанна» на немецкий язык.

2.10.60

Мюнхен

Дорогой мой!

Наконец я устроилась в гостинице, в Мюнхене, после серии авантюрных событий, и пишу тебе подробное письмо обо всем этом. Извини меня, пожалуйста, что письмо это напечатано на пишущей машинке. Ты ведь знаешь, что машинка приводит меня в особое настроение. К тому же, машинка эта новая. Я получила ее в посольстве, в Риме, оплатив ее израильскими лирами на самых наилучших условиях.

Начну по порядку, с момента, как рассталась с тобой. В Риме я была всего один день. Человек, назначенный сопровождать меня, уже ждал, и мы, буквально через час после моего приезда засели за работу. Позвонили Аде Сирени, и она приветливо встретила нас. Пригласила на обед у себя дома. Это женщина лет пятидесяти, невысокого роста, привлекательная лицом, умными глазами, пронзительным взглядом. Встретила нас в своей роскошной квартире, настоящая римская матрона, в которой не осталось и следа от кибуца Гиват Бреннер. В первый час встречи держалась очень сдержанно и замкнуто, откровенно дистанцируясь от меня, ибо в связи с тем, что и она написала книгу на ту же тему, что и я, и не видит необходимости в еще одной такой книге. К сопровождавшему меня Моше отнеслась с той же отчужденностью. И это потому, что, по ее мнению, он принадлежит к тем, кто очернил ее образ и снизил высоту ее личности. Лед сломался, когда Моше рассказал о своей работе, и я объяснила ей, зачем меня сюда направили: писать роман о нелегальной эмиграции, а вовсе не документальную книгу. Это сразу изменило ее отношение ко мне. Эта женщина, несомненно, интересная фигура, достойная стать героем романа. Она рассказала мне многое о своей личной жизни. Передо мной была женщина одинокая, обрадовавшаяся человеку, которому можно раскрыть свою душу. Тут же она взяла нас к итальянскому еврею, одному из активистов, который стоял у основания Алии Бет, – Рафаэлю Кантони, уроженцу Милана. Много лет он был деятелем социалистической партии, членом правительства после падения Муссолини. Сейчас он возглавляет еврейскую общину Рима. Этот человек – убежденный сионист. Даже в дни фашистской власти он общался с приближенными к этой власти, и выдающимися людьми Италии, и все свои связи использовал для помощи Алие Бет. Он добился, чтобы не было полиции на пути, ведущем репатриантов к кораблям. Он послал первые партии оружия подпольной военной организации «Хагана, из которой выросла Армия обороны Израиля. Он способствовал освобождению парней из тюрем и мобилизовал финансовые средства для поддержки репатриации из Италии. Свободно говорил по-немецки в своем римском доме. На мой вопрос, почему он это делал, рискуя своим положением и самой жизнью, посмотрел на меня с истинным изумлением и ответил просто: «Я ведь еврей. Как же я не отдам душу этому еврейскому делу?!» Вот такой простой человек, скромный, с печальными еврейскими глазами и глубоким проницательным взглядом, сидел передо мной в своем доме, полном добра и огромной коллекции античных предметов, собранных поколениями. На следующий день дали нам машину и повозили по всему Риму. Это был канун еврейского Нового года – Рош Ашана Мы посетили развалины Римской империи. Ее значение ощущаешь лишь тогда, когда стоишь перед ее колоссальными сооружениями. Ты представить себе не можешь подавляющую мощь этих зданий, и растущих из них, как из пуповины, современных домов и палаццо.

Величественные остатки древних строений говорят языком мощи с современностью. Но величественнее всех – Ватикан. Гигантское полукружие высоких колонн вводит тебя внутрь собора, увенчанного огромным позолоченным куполом. Статуи святых смотрят на тебя со всех сторон. Человек столь мал и ничтожен, столь беспомощен перед этой подавляющей мощью, что на тебя нападает страх, охватывающий с головы до ног, перед скрытой силой, которая была всегда и будет всегда, и с этим ничего не поделаешь. Пришла я в себя лишь в церкви Сан-Пьетро ин винколи – Святой Петр в цепях, – перед статуей сидящего Моисея работы Микеланджело. Эта статуя прекрасна. Моисей сидит в окружении мадонн, лицо его, столь человечное, изборождено морщинами страдания. А напротив него – распятый Иисус – символ всех страданий, перенесенных человеком на земле. И все это выражают эти две фигуры.

Ночью Рим залит множеством огней. На крышах соборов мерцают фигуры святых. В эту ночь Рош Ашана мы посетили синагогу в районе древнего римского гетто.

Рядом – здание древнего и ныне действующего еврейского госпиталя на берегу реки Тибр. Дома гетто черны, словно время окутало их траурным покрывалом. Мы ходили по этим улочкам, стараясь освободиться от тяжкого веяния духа, идущего от окружения. Посетили знаменитое римское кафе. В нем проводили время Моцарт, Гёте, Гоголь. Побывали великие личности всех поколений – художники, скульпторы, поэты, писатели, танцоры, актеры, великие политики. И все они оставили здесь что-то – стихотворение, рисунок, ноты, написанные на бумаге, совсем пожелтевшей от времени. Все это висит на стенах. Есть и гостевая книга, в которой посетители оставляли свои автографы. Вы найдете там подписи Моцарта, Гёте, Черчилля. Ребята из посольства пошутили, представили меня, как знаменитую израильскую писательницу, и потребовали гостевую книгу. Ее принесли. С большой помпой явился официант во фраке и лаковых туфлях, и принес эту книгу, в которой я оставила автограф, добавив требуемые от меня детали, и все вокруг были взволнованы, а я была в сильном стеснении.

Название кафе – Эль-Греко.

На следующий день мы поехали в Формию, заброшенное место, откуда отплывали корабли с нелегальными репатриантами. Одинокий полуразвалившийся замок стоит на скале, и в нем проживает полубезумная русская княгиня. Небольшой домик, окрашенный в красный цвет, стоит на берегу. В нем располагался штаб Алии Бет. Вдоль скалистого берега – несколько бедных деревень. Моше был взволнован и никак не мог успокоиться.

Только тут я поняла, что значит уводить корабли в безбрежную глубь моря, без причала. Если есть мужество в мире, оно присутствовало здесь. Мы встречались с итальянскими рыбаками. Некоторые из них знакомы с Моше. Радовались встрече. Они многое знают об Израиле, и отлично понимали, что происходит на берегу.

«Почему вы не сообщали полиции?» – спросил Моше.

«Это нас не касается», – был ответ, сопровождаемый раскатистым смехом. Теперь на берегу построили несколько красивых вилл. Хозяин одной виллы вышел к нам и пригласил отдохнуть. Угостил отличным обедом, и началась живая беседа. Он инженер, на государственной службе, осведомлен обо всем, что происходит в Израиле, знает, что такое кибуц и мошав, перечислил все действующие в Израиле политические партии.

«Вы, – сказал он, – совершили великое дело, оставили прежние профессии и занялись трудом на земле». Интерес к Израилю, как и поддержка, здесь велики. Поимка Эйхмана добавила нам большое уважение. Итальянцы – симпатичный, сердечный народ, культура их жизни проста и красива.

Из Формии мы поехали в Неаполь. Это был великолепный день и такая же ночь. Неаполь – чудесный город, многоцветный, шумный, смеющийся. Много жонглеров и эквилибристов на улицах, а движение просто неописуемо. Посетили судовое агентство, которое организует морские рейсы в Израиль. В агентстве сохраняется комната для служащих Алии Бет. Это был офис Моше. Даже охранник остался тот же, и радость встречи была неописуема, с поцелуями, угощением, воспоминаниями. В Неаполе мы посетили итальянца, капитана корабля, который перевозил еврейских нелегалов.

К моему большому удивлению, итальянцы отлично понимали, какое великое дело они совершают, искренне увлеклись этими событиями.

Мы еще остались в Неаполе. Сидели в ночных сумерках на берегу моря, вдоль которого множество харчевен и трактиров, и оттуда доносится все та же «Санта Лючия». Это была ночь мучительной ностальгии. Моше тосковал по своей жене, излил передо мной свою душу, рассказывая о ней, а я неотступно думала о тебе, и тоже все говорила и говорила, не умолкая, о тебе, и мы перебивали друг друга.

Из Неаполя мы вернулись в Рим, и на следующий день улетели в Милан. Это современный город с небоскребами, широкими улицами и огромными магазинами. Тут у меня была особенно драматическая встреча с человеком, ответственным за финансы, бухгалтером движения Алия Бет. Это итальянский еврей, которого воспитали христиане. Во время войны он вернулся в иудаизм, и начал самоотверженно заниматься делами евреев. Так он пришел в движение Алия Бет.

И, вообще, многое здесь открылось мне по-новому. И все, что я видела и слышала о еврейском народе, открыло в моем сердце новые горизонты, и во многом изменило мое отношение к нашей стране, к нам самими, к моему жизненному пути. Не знаем сами, какие большие дела совершили, совершаем, и еще не пришел час, когда еврей сможет подвести итог своим деяниям. Помнишь, мы долго говорили о кибуце. Ощущение было, что все эти годы мы трудились зря. Теперь думаю, наш подход к делу был неверен. И это понимание все более крепнет во мне, здесь, в этих странствиях по Европе. Это требует личного разговора между нами, лицом к лицу.

Из Милана мы поехали в портовый город Специю, к тайному месту, которое итальянские партизаны передали Алие Бет. Это огромная крестьянская усадьба с большими подвалами, в которых были устроены склады с оружием. Отсюда отплывали корабли, здесь готовили людей к специальным операциям. Это место у широкой реки выглядит весьма романтично. И тут Моше снова погрузился в воспоминания. Это была наша последняя поездка по Италии. Хотелось посетить еще много интересных мест. Но Моше получил приказ – немедленно вернуться.

Поездка в Италию была для меня очень важна. Не только потому, что я увидела страну, как ее не мог увидеть ни один турист, а потому, что я вернулась к себе во многих смыслах, к пониманию вещей, от которого хотела отказаться. Необходимо было вернуться в прошлое.

Из Милана я летела в Цюрих. Здесь, в нашем консульстве, по напутствию ребят из итальянского посольства, встретили меня с большим уважением. В Цюрихе я была полтора дня. Город мне очень понравился. Везде ощущается безмятежный покой, дома с красными крышами тянутся вверх, как маленькие готические соборы. Люди на улицах никуда не торопятся, не бегут с озабоченными лицами.

Проблемы начались в Мюнхене. Полет был ужасным. Буря с дождем сотрясала самолет, подобно судну в бушующем море. Пассажиры были зелеными и белыми, как мел. Я же держалась, как настоящая израильтянка, затянула ремень кресла, напевала про себя, и удостоилась поощрительных улыбок летного персонала.

Но это еще не все. В Мюнхене длились октябрьские празднества, и невозможно было найти гостиницу. Наконец, удалось найти что-то жалкое, и я, падала от усталости в чужом городе, в абсолютной темноте ночи.

На следующий день я пошла искать Бумбу. Не было у меня никакого адреса и, вообще, понятия, где его искать.

Утром зашла в какую-то харчевню. Неожиданно оказалась перед Германией и немцами.

Запах тесноты и дыма. Люди сидят за столами ранним утром, пьют пиво и едят жирные огромные сосиски, и запах освежеванной свинины пробудил во мне уже, казалось бы, позабытое чувство подстерегающей со всех сторон и носящейся в атмосфере гибели. Итальянцы даже выпившие или совсем пьяные, поют и, вообще, остаются людьми, дружественно настроенными к окружающим. Здесь же тебя окружают отупевшие от алкоголя физиономии, упирающиеся остекленевшим взглядом в пивные бокалы, и ты внезапно понимаешь, что здесь ничего не изменилось.

Я была в отчаянии. Где искать Бумбу в миллионном городе. Дождь льет и льет, и заливает улицы. Зашла на почту. Оставила ему письмо. Побежала в офис авиакомпании «Эль Аль». Он оказался закрытым. Совсем забыла, что это Судный день. Проехала через весь Мюнхен до места, где когда-то жил Бумба. Никто о нем не слышал и не знает. Дали мне адрес еврейской семьи, живущей в том же доме. Поднялась на лифте. Никого нет в доме. Спросила немцев, где здесь поблизости синагога. Мы не знаем, ответили весьма невежливо. В телефонной книге нет адреса синагоги. Решила дожидаться кого-либо из еврейской семьи. Прождала три часа. Явившийся хозяин знал Бумбу, но где он, ему неизвестно. Дал мне адрес синагоги. Там должны быть израильтяне. Пересекла город в обратном направление, нашла синагогу. Есть ли тут израильтяне, спросила я служку. Он позвал израильтянина, уехавшего в Германию. Говорит на иврите, но ужасно стесняется своего положения. Тоже знаком с Бумбой, но не знает, где он. Тут есть студенты из Израиля, может, они знают. Опять поехала на другой край города. Нашла этих ребят израильтян, которые учатся в Мюнхене. Уроженцы Израиля, «сабры», он тоскуют по стране и считают дни, когда смогут вернуться. Среди них есть и такие, которые были посланы официально на учебу, Радость нашей встречи и знакомства была искренней. Многие из них читали мой роман «Саул и Иоанна». Они знали, где Бумба работает. В эти дни здесь открыта международная выставка пищевых продуктов. И Бумба работает в павильоне Израиля. Они тут же побежали на поиски его, но не нашли. Они пригласили меня устроиться на ночь у них, и мы провели приятный вечер.

Бумбу я нашла на следующий день. Поехала на выставку. Что тебе сказать? Пишу тебе спустя два часа после встречи с братом. Я – в шоке. Израильтяне, которые встречаются с ним, рассказали мне о нем, расхваливая его человеческие качества, но по своей наивности он попал в ловушку. Побудешь немного в Германии, поймешь, как это случается. Он чудесный парень и ты должна его немедленно спасти, сказали они мне. Я нашла его ужасно состарившимся. Видно было, что он здесь много пострадал. Когда я только увидел его, вся неприязнь во мне к нему улетучилась тут же. Сделал он то, что сделал, и дорого за это заплатил, и сделаю все, зависящее от меня, чтобы ему помочь и поддержать. Завтра выставка закрывается, и я хочу уехать отсюда. Сначала – в Дахау, затем в Нюрнберг, и оттуда – во Франкфурт и Кёльн. Возьму Бумбу с собой и отошлю его в Израиль. Не успела еще поговорить с ним, как следует. Честно говоря, я тороплюсь отсюда убраться.

Итак, итог моих странствий до этого момента таков: я превратилась в настоящую бродяжку, странницу по дорогам. Научилась отлично устраиваться. Надо отметить, что относятся ко мне приветливо во всех местах и по-настоящему помогают. Но тоска по тебе и детям лежит тяжким камнем на душе и не спадает. Долго еще не выдержу без вас. Пиши мне, как можно больше о себе и наших детях. Я писала вам часто. Получили ли вы все мои письма и открытки? Кстати, в Цюрихе я купила тебе чудесные часы марки «Омега». Уверена, что ты будешь ими доволен.

Дорогой мой, шлю тебе всю мою любовь. Вижу тебя перед собой, идущего за ребенком, и вы возвращаетесь через поля, а я далеко от вас.

Ваша Наоми

Дорогая Наоми

Ты уже в Германии? Странной должна быть первая встреча со страной, в которой ты родилась. Язык детства окружает тебя, словно бы ты никогда не прекращала на нем говорить. И все же эта встреча каждый раз ставит в ступор. Германия, Германия. Никак я не могу освободиться от кошмара: уничтожения шести миллионов евреев. Вчера наткнулся на домашние туфли наших девочек, перед моими глазами возникли шеренги детской обуви погибших детей в лагерях смерти.

Это был спонтанная ассоциация, вроде не связанная ни с чем, некая искра из картины, которую никогда не видел, и все же глубоко врезавшейся в мою память. И это не единственная картина и не единственное чувство, порожденное страшной реальностью Катастрофы.

Убийство евреев, убийство родных и близких мне людей, уничтожение мира моего детства и моей юности будет сопровождать меня всю мою жизнь. И, все же, я не могу ненавидеть Германию, хотя знаю, что должен ее ненавидеть. Но не могу, – ни язык, ни культуру, ни страну, ни людей.

Я могу ненавидеть нацистов, но не просто немцев. С нетерпением жду твоих писем оттуда.

Что сказать, настроение мое весьма изменчиво. Никак не могу взяться серьезно за работу. Мешает мне какая-то статья, которую должен написать, и нет у меня времени, ибо должен готовиться к лекциям. Но и к ним я не готовлюсь. К началу праздника Суккот я уеду с ребенком в Бейт Альфа. Здесь, на семинаре, никто не останется. Только в пятницу все начнут возвращаться. Кстати, в тот день состоится заседание совета кибуцев. Обещает быть жарким, вдобавок к общей жаре. Ты, наверно, слышала о деле Лавона. Вчера Бен Гурион опубликовал длинное заявление, из которого, весьма запутанного, проистекает, что он вовсе не нейтрален в этом скандале. Как говорится, замешан, и не совсем чист. Что-то происходит в израильском обществе, и вообще на Ближнем Востоке, что-то пробуждается и пытается прорваться наружу. И, кажется мне, эти изменения – к лучшему. Хотя и не уверен.

Весь кибуц Гиват Хавива шлет тебе привет. И я – также. Всегда твой,

Израиль

Ночь. Видения концлагеря Дахау не дают ей уснуть. Нацисты все на одно лицо, и лицо это представляло Германию. Глаза их, как рванные черные дыры, лишенные выражения, во тьме смотрят на нее. Напряжение не отпускает ее. По концлагерю она шла за группой девушек пятнадцати – шестнадцати лет, прислушиваясь к объяснениям, которые давали им учителя.

«Политика была в центре повседневной жизни. Тех, чье политическое мировоззрение не было удобно власти, арестовывали».

Наоми прислушивалась к разговору двух учениц.

«Если бы я жила в то время, то должна была бы перекраситься в блондинку. Мама сказала мне, что опасно было быть брюнеткой». «Так что, меня бы убили, если я шатенка. Жаль, что я тогда не жила. Мне очень нравится быть блондинкой».

Кровь бросилась в голову Наоми. Значит, есть немцы, которые воспринимают Катастрофу через цвет волос! И ни одно слово не было сказано учителями о евреях. А она видит матерей с детьми, газовые камеры и крематории. Нет Израиля рядом, чтобы он обхватил ее голову и унял дрожь. Она несчастна.

3.10.60

Дорогой мой.

Посетила Дахау. Все там, как было. Только насадили деревья и дорожки посыпали мелким углем, идешь по ним, кажется, ступаешь по праху мертвецов. Я плакала как ребенок. Два американских священника пытались меня успокоить. Думали, что вся моя семья здесь была уничтожена. А разве это не так? Только побывав здесь, можно понять весь ужас Катастрофы. Кажется мне, что из моей души никогда не выветрится печаль этого места. Облака, как пепел, кажется, навечно повисли над этим местом. Я не хожу есть в столовую, не могу сидеть рядом с немцами. Покупаю продукты на улице и ем в номере гостиницы. Здесь воздух пропитан убийством.

Доброй ночи,

Твоя Наоми

Нюрнберг. После ночи, проведенной в роскошной гостинице, Наоми переехала в дешевый пансион, дабы поближе познакомиться с немцами. Хозяйка пансиона, очень полная женщина, провела ее в узкую захламленную комнату. Все ночи Наоми кусали клопы, и она, молча, это переносила. У хозяйки восемь детей, у девочек косички аккуратно заплетены, поверх платьиц – фартуки, мальчики бриты наголо, в широких черных штанах до колен. Хозяйка прижимает к широкой груди буханку хлеба, нарезая его ломтями. Каждый ребенок получает ломоть, ничем не намазанный, на завтрак в школе. Шум и суета замолкают с уходом детей.

«Вы помните шествия с факелами нацистов к замку Барбароссы?» – спрашивает Наоми хозяйку.

«О, это было великое время, великая эпоха», – восторгается хозяйка теми чудесными днями.

Наоми гуляет по улицам города и думает о том, что нацизм вовсе не был политикой. Еврей не мог этого понять, только немец. В центре города, самом позорном месте истории Германии, торчит высокое деревянное сооружение, специально возведенное к факельному шествию нацистов. Наоми поднимается по деревянным светло-коричневым ступеням. Отсюда вещал вождь Третьего Рейха, и до сих это вспоминают, как апофеоз национальной гордости. На этой сцене посетители с благоговением шевелят губами: «Здесь стоял Гитлер. Отсюда он воспламенял сердца масс».

Она видит, как маршируют шеренги людей, перепоясанных вдоль и поперек ремнями. Стучат сапоги. Хитро прищуренные щели глаз.

«Почему вы не уничтожаете эту трибуну?» – пытается она разговорить прохожих. Те бросают мимолетный взгляд на странную женщину, и ускоряют шаг.

«Это обойдется очень дорого». Один из прохожих откликается. Холодное отчуждение проходящих немцев не останавливает ее. Она найдет кого-то, кто согласится ответить ей на вопросы, касающиеся нацистского факельного шествия и речи Гитлера.

«Ты еврейка? – останавливается перед ней пожилой худой человек. – Ты хочешь очернить Гитлера. Он был великим вождем!»

«Так оно и есть, – подлаживается к нему Наоми, – Я не собираюсь его очернить».

Он соглашается зайти с ней в столовую. Она заказывает две порции свинины, стараясь убедить нациста, что она не еврейка. Она откусывает кусочек мяса и говорит, что у нее нет аппетита.

«Значит, ты знаешь, что Гитлер был хорошим человеком, и это вранье, что он убивал евреев. Американцы это придумали, чтобы овладеть Германией». Незнакомец ест и пьет, и вспоминает о великих днях. А незажившие раны не дают ей дышать. В гостинице она записывает всё, что ей наговорили жители Нюрнберга, и печаль не отступает от ее души.

Она посещает один магазин за другим и спрашивает продавцов, видели ли они факельное шествие. «Конечно, еще бы», – отвечают они, глаза их горят. Продавцы рассказывает об эйфории, охватившей их при виде незабываемого зрелища. Свет не горел ни в одном окне. Все жители вышли лицезреть это великое событие.

Был хотя бы один противник этого шествия? Она вспоминает Шпаца, художника из Нюрнберга, товарища ее сестер. Где были его родители? Скорее всего, среди зрителей факельного шествия.

Не поддавайся иллюзии, что Германия изменилась, думает она про себя. Жители Нюрнберга смотрели на шествие, как на Евангелие от Гитлера. Они вышли на улицы увидеть Гитлера, возвышающегося на древних стенах живой легендой о короле Барбароссе. Согласно народной легенде, Барбаросса вообще не умирал. В замке он спит тысячу лет. Только с возрождением Германии, он проснется к новой жизни. И она опять видит Гитлера на стенах города Нюрнберга Гордо, без всякого зазрения совести рассказывают очевидцы. Даже нищие не скрывают тоску по тогдашнему расцвету Германии. Жители Нюрнберга проклинают англичан, последними словами ругают французов. Глаза жителей Нюрнберга наполняются ненавистью при упоминании русских.

«Я прятала мою шестнадцатилетнюю дочь от русских насильников», – говорит одна женщина о катастрофе, которая охватила город с приходом русской армии. И ни полслова об изнасиловании русских женщин немецкими солдатами в их победном марше по России.

«Но мы заплатили за это. Бомбили нас. Так хватит, хватит!» – впадает в истерику одна из женщин.

Наоми наступает на больную мозоль – на исторические события, на ненавистный ей, но живучий дух нацизма к Она покупает дочке куклу и пластилин. Купила красивое пальто, но его украли из ее номера в пансионе. Покупки успокаивают ее нервы.

Она ходит из церкви в церковь, подолгу рассматривает святых, выступающих барельефами из камня, выписанных красками на картинах, отчеканенных в бронзе, высеченных в дереве. Но ни в одной из церквей Нюрнберга она не находя святости. Лики святых уродливы и грубы.

Люди замечают невысокую молодую женщину, проходящую улицу за улицей. Она ощущает опасность, но погружение в историю города и его жителей преодолевает страх. Ее преследует ощущение, что она что-то пропустила, чего-то недоглядела, так и не поняв, как вольный город Нюрнберг пошел в рабство к диктатору. Он все более убеждается в том, что Германия потеряна. За свои преступления она будет преследоваться вечно. Скверна ее будет возникать каждый раз в другой форме, в новых одеждах. Продавший хотя один раз душу свою дьяволу, навек не отмоется.

Она переезжает во Франкфурт.

Здесь ее ждет сердечная встреча. Доктор Готфрид Бергман-Фишер, хозяин известного издательства «Фишер», предлагает ей задержаться во Франкфурте. Он готов выделить лучшего редактора. Но личные ее дела не дают ей возможности воспользоваться столь щедрым предложением. Она не может заняться переводом романа «Саул и Иоанна» на немецкий язык.

Один из компаньонов Бумбы угрожает ему и ей, если они не рассчитаются с долгом. С помощью Шимона Адана она спрятала брата в Берлине до его отлета в Израиль. Она занята спасением брата и не может выполнить договор об издании романа в Германии.

Следующее место ее странствия – город Кёльн на северо-западе Германии.

Ее встречает доктор социологии Синаар, исследующая факторы, благодаря которым Гитлер пришел к власти. Она родилась в Германии, но живет в США.

Из Кёльна она едет в Оффенбах, родной город, дочери основателя секты франкистов Хавы Франк. Дом ее превращен в музей. С трудом Наоми отводит взгляд от лица Хавы Франк на медальоне из слоновой кости, осматривает мебель это неуемной женщины, рассматривает ее счета. И слышится ей голос Залмана Шазара:

«Иудейство прошло через многие потрясения и победило. Иудаизм вечен».

Залман Шазар продолжает изучать историю Якова Франка и франкистов.

«Их идеи были позитивны и реальны. Их идеал родился из тоски по Израилю. Но идеал этот переродился и обрел уродливую форму. Они, как бы, сбились с дороги, и пришли туда, куда пришли».

10.10.60

Дорогой мой.

В Кёльне ожидала меня неприятная неожиданность. Многие письма, которые прибыли для меня сюда из Рима, были отосланы обратно, и судьба их неизвестна. Доктора Синаар не было в Кёльне, и секретарша ее не знала, что делать с этими письмами.

Теперь шли мне письма в Берлин. Послезавтра я уезжаю туда.

В Мюнхене мне было нелегко. Никак не могла прийти в себя после травмы от посещения Дахау. Хотя немцы насадили в этом аду много деревьев, но они только усилили ужас этого места. У входа в лагерь высится бронзовая статуя заключенного на мраморном пьедестале. На нем высечена надпись: «Честь мертвым и предупреждение живым». При входе в музей опять надпись огромными буквами: «Никогда такое не повторится!» В музее много документов, писем, фотографий, подпольных газет, которые выпускали заключенные, их рваная и покрытая пятами крови одежда, кнуты, которыми их избивали, и орудия пыток. Закрываешь глаза, и все кажется страшным сном. Не верится, что это было в действительности. Отсюда дорога ведет прямо в газовые камеры и крематории. Человеческое воображение не в силах себе это представить. Кто это увидел, не забудет этого никогда. В парке большие братские могилы, на одних – маген Давид, на других – крест. Под высокими старыми деревьями – глубокие траншеи, и весьма простое объяснение их предназначения. Здесь нацисты убивали евреев выстрелом в затылок, и кровь скапливалась в этих траншеях. За все это время траншеи заросли травой, и осенний ветер шуршит в облетевших и пожелтевших листьях. Я же слышала там плач и вопли сотен тысяч, и шорох листьев, как шепот мертвых, и стояла там, онемев, близкая к обмороку. Это посещение ввело меня в очень сложное душевное состояние, и есть насущная необходимость вернуться в нормальное состояние, и взвесить более объективно все, что я видела и слышала там. Мюнхен, первый город, в который я приехала, весьма несимпатичный. Повезло мне: приехала туда во время осенних праздников, называемых «октобер-фест». Массы людей забили улицы, множество буйных пьяных мужиков. Запах пива и сосисок заполнял всю атмосферу. Ощущение было, что я попала в нескончаемое стадо варваров. Гитлер отлично знал, почему выбрал именно Баварию и Мюнхен первичным полем своей деятельности. Это самая худшая и дикая часть Германии.

Из Мюнхена я поехала в Нюрнберг. Здесь находилась полтора дня, посещая почти бегом церкви, дома, замки, а, завершив этот бег, начала его сначала, и весьма этим насладилась. Ведь религия была тоже мировоззрением, как любое другое. Как она сумела вдохновить человека на такие великие произведения искусства. Художники Адам Крафт, Вейт Штос, Альбрехт Дюрер спустили Бога на землю. Они дали ему образ страдающего человека, с редкими минутами радости, наслаждения, зависти, не пропустив ни одного чувства, присущего человеку, и все это – в обликах Бога, святых, ангелов и мадонн. Они сделали невозможное, дав им вечность, мгновения религиозного экстаза, но, при этом, изобразив их земными существами со всеми их чувствами добра и зла. Помнишь, однажды мы сидели в нашей комнате, в Бейт Альфа, я, ты и Натан Шахам. И ты задал этот вопрос. Как произведение искусства покупает вечность. Вот, я и нашла ответ в произведениях великих художников Нюрнберга. И рядом с этим видела дом Гитлера и народ, который, живя в тени этих прекрасных сокровищниц искусства в церквах, этих гуманных произведений живописи, пошел за преступниками, и даже искусство не сохранило и не спасло человека от страшного унижения. Видишь, я не могу побывать в любом месте без того, чтобы не свести со всеми один и единственный счет.

Из Нюрнберга я улетела во Франкфурт. Пошла в издательство «Фишер» и была там принята с большой сердечностью. Мы говорили о «Сауле и Иоанне». Если я обещаю ему, сказал он, что книга на немецком языке будет распространена в Израиле, он тут же подписывает со мной договор. Он хочет издать книгу об Израиле. Договорились, что я вышлю ему главы, написанные мной по-немецки из второго тома, а также об еще одной встрече. Он уезжал в Италию и должен был вернуться во Франкфурт в октябре. Кажется мне, что мы расстались дружески. Он дал мне в сопровождение одного их своих ответственных редакторов, чтобы тот исполнял все мои просьбы, и дал мне из библиотеки издательства все книги с документами о нацистском режиме, интересную книгу сына Томаса Манна – Голо Манна, книгу об истории Германии с 1918 по 1945 годы. Редактор уделил мне целый день, гуляя по Франкфурту, показывая мне город. Большую радость принесло мне посещение дома Гёте. Но, главное, я встречалась с молодыми немцами, – писателями и интеллектуалами. Они меня чудесно приняли, и между нами состоялась интересная беседа. Это молодое поколение совсем иной закваски, весьма серьезное. Несет на себя весь тяжкий груз прошлого, и не пытается от него откреститься, несмотря на то, что они, несомненно, не были ответственны за все, что происходило в сороковые годы. Они ищут пути в будущее, но резко отвергают диктаторский режим, каким бы он ни был. Меня заинтересовало их мнение о Бен Гурионе. Все они настроены в пользу Израиля, высоко оценивают наше государство, но отвергают власть Бен Гуриона, ибо, по их мнению, в ней явно проглядывают диктаторские нотки, резко выступают против выборов по округам и военного режима. Ты и представить себе не можешь, с каким напряжением следят эти немцы за тем, что происходит в Израиле. Но еще более интересной была встреча с молодой еврейкой, доктором социологии, написавшей книгу о факторах, приведших к власти Гитлера. Она родилась в Германии, но росла в США. Вернулась сюда, чтобы изучить общественные явления, из которых вырос фашизм. Женщина в высшей степени интеллигентная, нестандартно мыслящая, осторожная в оценках. Мы проговорили много часов. Я услышала от нее весьма важные и интересные вещи. Также и о роли церкви в те годы. Я не сказала ей откровенно о шоке, который испытала здесь, в Германии. Она помогла мне немного освободиться от напряжения, так, что в Кёльн я приехала в лучшем настроении. Здесь жители более симпатичные, весьма похожи на французов, с их веселым характером и чувством юмора. Здесь, в Кёльне, было самое сильное движение сопротивления нацистам. И, действительно, только здесь я, наконец, освободилась от атмосферы, пропитанной запахом пива и сосисок.

Забыла тебе написать. Я стала здесь вегетарианкой в знак протеста всему этому обжорству. Также забыла тебе сказать, что во Франкфурте встретила Ури Таля из Иерусалима. Помнишь его? Вообще, встреча двух израильтян здесь всегда радостна. Ури получил финансовую поддержку для учебы от фонда Анны Франк.

Встретили меня в Кёльне сердечно. Но, главное, это твое письмо. Я очень истосковалась по тебе и детям, и вообще слишком надолго затянулось мое странствие на чужбине. В Берлине я, наконец, начну свою работу. Собрала много материала, и для моего творчества очень важно это мое странствие, и все наши с тобой страдания были не зря. Получили ли вы то, что я послала? Как была принята кукла? Дити я купила чудесные игры. Пошлю их с Бумбой.

Дорогой мой, тоска по тебе сводит меня с ума. Всё, о чем мы переговорили, сопровождает меня все время. Здесь я возвращаюсь к пониманию твоей борьбы за истинный облик человека, и к давнему моему замыслу – написать книгу о мире, чья физиономия такова, какая есть, и в этом мире тысячи тысяч живут по-другому, с иным мировоззрением, иным уровнем человечности. И ведет меня твоя мудрость, деликатность, логичность, Это моя охранная грамота.

Обнимаю тебя с любовью,

Твоя Наоми

10.10.60

Гиват Хавива

Дорогая моя Наоми

Сегодня пришло твое письмо с описанием Дахау, и открытка из Нюрнберга.

Естественно, ты устала после всех впечатлений и переживаний. Твое путешествие в течение трех первых недель действительно впечатляет. Как ты успеваешь все это охватить? Я все еще не знаю, как ты живешь, достаточно ли у тебя денег, достаточно ли ты отдыхаешь. Ты написала о подарках, о часах, которые купила мне в Швейцарии. Не транжиришь ли ты много денег, которые будут необходимы тебе позже. Конечно же, я беспокоюсь, но пока вижу, что ты отлично устраиваешься.

История с Бумбой. Если она закончится, как ты об этом пишешь, возвращением его в Израиль – это будет одна из самых важных твоих операций.

Кончились праздники, и я надеюсь, что теперь смогу упорядочить все мои работы. Девочки возились с малышкой, помогали мне, но и мешали. Ты же знаешь, возня с ними берет больше времени, чем их помощь.

Сегодня мы снова скакали на деревянном коньке к маме в Германию. Но вернемся к злобе дня. Дело Лавона продолжает будоражить всю страну. Просто трудно поверить, что такое творится у нас. В этой еще такой молодой стране. Главный обвиняемый – Шимон Перес. Обвиняют его в подделке документов с целью подставить министра обороны Лавона, который занимал этот пост пять лет назад. Неизвестно, в какой степени Перес замешан в этом деле. Ясно одно, что действовал он подпольно с целью убрать с поста Лавона. Такова ситуация, в которой трудно отделить правду ото лжи. Ясно лишь одно: дело серьезное. И оно очерняет верхушку рабочей партии МАПАЙ и, главным образом, молодежь, приближенную Бен Гурионом и обслуживающую его. Бен Гурион открыто встал на защиту Шимона Переса, и это понятно: обвиняя служку, косвенно обвиняют хозяина. Создана комиссия по проверке, которую возглавляет Хаим Коэн. Какие бы ни были результаты проверки, компания «молодой поросли Бен Гуриона» не выйдет сухой из воды, как и сам он. Конечно же, он сильнее своих противников, но победа его будет аморальной. Так или иначе, дело это подорвет авторитет и моральный престиж правящей партии.

Каковы мои прогнозы. Выборы по округам под эгидой Бен Гуриона провалились. Не будут ни в этой, ни в следующей каденции, ибо эта шайка, дела которой сейчас выходят на свет, не действовала только против министра обороны, который ей не нравится и, по ее мнению, лишен талантов. В результате – власть военных над парламентом. Чиновники решают, кто будет министром, а не Кнессет или, хотя бы, партия. Отсюда открыт путь к диктатуре. Отсюда возникает подозрение, что Бен Гуриону вообще не нужны выборы по округам для укрепления его единоличной власти. Ожидать можно всего, быть может, небольшой военной авантюры. Несомненно, будут потрясения. Все ждут свидетельства Моше Шарета. Этот джентльмен способен увести от истины, слегка исказив правду во имя единства и величия партии, правительства и легендарного главы премьер-министра Бен Гуриона.

Вечером мне звонила Лотшин. Получила твои письма. Только во вторник она получит ответ относительно санатория, куда собирается поехать.

Я же много размышляю о Германии и немцах. Речь идет о подчинении приказу, о личной ответственности. Это приводит к Эйхманам. Сейчас есть много обнадеживающих свидетельств, что молодое поколение, которое называют «поколением эспрессо», не очень подчиняется лидерам с целью – услужливостью пробиться наверх, к власти.

В газетах публикуют дискуссию между Моше Шамиром и Бен Гурионом. Последний заявил, что не читает художественную литературу. Спор этот напоминает диспут в СССР между «физиками и лириками» – кто более важен и необходим.

Все твои друзья просят передать тебе привет.

С любовью, Израиль.

Глава пятнадцатая

Наоми постоянно встречает проявления чувства вины немцев за содеянное их народом. Мюнхенский адвокат недоумевает: как израильтяне могут после случившегося иметь дела с немцами. Водитель такси сказал ей, что он хотел бы поехать в Израиль, но не решается появиться среди евреев. Он был ужасно удивлен, когда она сказала ему, что в Израиле не обвиняют немцев. «Этого я не могу понять, – потрясенно сказал он, – следует обвинить всех нас. Разве это не ясно?»

И вот она прилетает в Берлин.

«Ты Бертель?»

Старик лет семидесяти, с трудом передвигающий ноги, останавливает ее. Зелло, дальний родственник деда, протягивает ей дрожащую руку, в глазах его стоят слезы. Два месяца назад она послало ему письмо из Израиля. Из лагеря смерти Аушвиц, где он убирал трупы евреев, которых задушили в газовых камерах, он вышел инвалидом. Жена его Ирма и двое сыновей, из которых старший был в возрасте Наоми, а младший – в возрасте Бумбы, погибли в Аушвице. Перед встречей с Зелло, возникла в ее памяти семейная фотография верных законопослушных немецких граждан: Ирма сидит возле стола в тихой аккуратно прибранной комнате и шьет. Дети всегда чисто одеты и хорошо воспитаны. Семья владела магазином женской одежды. Дед всегда покупал у них сумки и одежду для внуков.

«Это от Руфи», – дядя Зелло протягивает ей телеграмму от старшей сестры. Глаза ее не отрываются от его мертвого взгляда разбитого человека. Она с трудом читает телеграмму от Руфи.

«Дядя Зелло, завтра она прилетает из Аргентины. Мы не виделись более двадцати трех лет».

Водитель останавливает такси около здания, в прошлом респектабельной еврейской больницы, известной своими великолепными врачами и обслуживанием. Немцы рвались в эту больницу. Хронические больные из Палестины лечились в отделениях этой больницы, благодаря финансовой поддержке еврейской общины Германии. После войны власти вернули это здание общине в качестве многоквартирного дома. Старики, с трудом передвигающее ноги, напомнили Наоми, что здесь лечился ее отец. Дверь квартиры раскрылась, и простая добросердечная немка пригласила войти. Вторая жена дяди, младше его на двадцать лет, из кожи вон лезет, чтобы понравиться еврейке из Израиля. Угощает пирогами и кофе, рассказывает свою трогательную историю. Она оставила хорошо оплачиваемую работу на фабрике по пошиву рубах, и пошла учиться в школу медсестер, чтобы помогать больным и страдающим людям. Как сестра милосердия, отдавала всю себя самым униженным и несчастным людям. К дяде Зелло, который был доставлен прямо из Аушвица в больницу, где она работала, она отнеслась с особой теплотой. Когда он был освобожден из больницы, и отчаянно нуждался в помощи, она привезла его домой и накормила.

Наоми удивлена. Этот рассказ почти в точности совпадает с историей, описываемой ею. Клотильда Буш в четырнадцатилетнем возрасте сбежала из сиротского дома и стала «королевой переулков» Берлина. Не знала никакой нужды благодаря мужчинам, с которыми «крутила» любовь. В дни Первой мировой войны она оказалась на фронте в качестве сестры милосердия, ухаживая за ранеными. После окончания войны она поселилась в огромном берлинском подвале с множеством комнат, превратив его в приют для всех несчастных, инвалидов, калек, выброшенных жизнью. Ее сердце не знало пределов милосердия. Наоми с подозрением изучает женщину, связавшую свою судьбу со стариком, обиженным судьбой. Интуиция подсказывает Наоми, что речь идет о выгоде. В голодные годы после окончания войны еврей, который остался живым после Катастрофы, дает кров и пищу бывшей нацистке. Американское еврейство помогает продуктами и деньгами жертвам нацизма, вдобавок к солидной помощи со стороны германских властей.

«Там, в аду Аушвица я поклялся себе, если останусь в живых, стану набожным евреем. Об этом я думал, волоча трупы в крематории», – говорит Зелло, еврей, который не хотел быть евреем. После войны он не ограничивался тем, что вел жизнь религиозного еврея, а помогал восстанавливать синагоги, разрушенные в Хрустальную ночь. С упорством и большими усилиями собирал миньян – десять евреев для молитвы. Открыл в своем жилом квартале маленькую синагогу. Зелло не мог себе простить греха: насмешек над теми, кто был напуган приходом Гитлера к власти. Ведь его друг прорицатель Хануссен, еврей, пророчивший Гитлеру невероятный успех, говорил, что нацистский режим нуждается в евреях, так что настанет день, и нацизм приведет евреев к расцвету. Перед выходом из квартиры, которую Наоми сняла рядом с дядей, он подарил ей желтый магендавид который он носил в Аушвице.

Наоми хочет прогуляться по коммунистической части города. Хозяйка с радостью предлагает в проводники свою мать.

«В коммунистическом Берлине люди голодают. Каждый день я готовлю пакет с бутербродами для моей старой матери, которая продолжает жить в восточной части».

Наоми с опаской идет по улицам «коммунистической» части родного города. Она вздрагивает от каждой проезжающей мимо милицейской машины. А ее провожатая орет в сторону колонн мужчин в военной форме: «Они не коммунисты, они как нацисты! Я не позволю им отобрать у меня мое мировоззрение!»

Веддинг в двадцатые годы был пролетарским районом. Теперь он выглядит городом-призраком. Жители оставили его и бежали от Гитлера в бараки на окраине города. С того времени «красный» Веддинг пуст. Знаменитый квартал пролетариата безмолвствует, но не в памяти Наоми. Тут она гуляла с товарищами по молодежному еврейскому движению, в эту почву ложились семена, в которых до времени скрывались ростки ее книг.

Город изменился. Нищие кварталы стерты с лица земли, как стерты грани между классами. Профессор живет рядом с рабочим, пролетарий – рядом с инженером. Она возвращается на съемную квартиру с грудой коммунистической литературы, подтверждающей её и Израиля тезис: нацизм стерт, как политическая партия, но продолжает существовать под одеждой современного коммунизма.

А что происходит в еврейском государстве? В каждом своем письме Израиль дает отчет о новостях израильской политики.

15–16.10.60

Гиват Хавива

Сенсация догоняет сенсацию. Вчера сообщили о смерти раввина Толедано. Похоже, журналисты ускорили его кончину. Умер он в глубокой старости, хотя собирался начать новую жизнь. В эти дни всякие явления в жизни имеют политическую окраску, поэтому даже уход раввина Толедано из жизни дает Бен-Гуриону карты в руки, чтобы отыграть свое в министерстве религий.

Сегодня у нас сладкий день: получили две увесистые плитки шоколада, которые ты прислала из Швейцарии. Также получена коробка конфет от моей идишистской писательницы Хаи Эльбаум.

Дочь твоя Дити явилась к нам в 8 часов утра босиком, в разодранной майке. Сбежала из круглосуточного детского сада. С трудом убедил ее вернуться и отвел ее сам туда. “Мне там очень скучно» – сказала она. Очень выросла и повзрослела за время твоего отсутствия. Она очень щедра: цветные открытки, которые ты ей посылаешь, дарит детям. Говорит: у меня их достаточно.

Понимаю, что ты шокирована первой встречей с Германией. До сих пор не встречал человека, получившего такой шок. Это знак, что твоя душа вбирает гораздо больше и интенсивнее, чем обычный человек.

Сегодня получил твое письмо из Берлина. Должен признаться, что твои письма читаются точно так же, как твои романы. Какое обилие событий, какие неожиданные встречи. По сравнению с этим, письма мои скудны. Не о чем рассказывать, разве лишь о политике, и ее неожиданных поворотах в нашей маленькой стране, которые особенно шумны в последние дни. Первым делом – дело Лавона. Каждый день в нем возникает что-то новое. Столкновения между Лавоном и Бен-Гурионом все более усиливаются.

Вчера у малышки со мной был чудесный день. Она сама – чудная. Я склонен согласиться с тобой, что девочка эта необычная: талантлива в детском своем мышлении. Удивляет меня своей уравновешенностью и внутренним спокойствием. Очень помогают твои цветные картинки.

Жду с нетерпением продолжения твоих рассказов. Успеваешь ли ты что-то писать, кроме писем?

Ты отсутствуешь целый месяц. Я уже жду твоего возвращения. Здоровье мое в порядке. Только вот хамсины не прекращаются.

С любовью, твой Израиль

Гнойные раны открываются на ее теле. Никакие мази не помогаю. Физическое и душевное состояние ее плохое, но она сделает всё, для чего приехала в Европу. В центре Берлина она ищет следы одноклассницы Герды. Их магазин тканей стал лавкой по продаже шоколада. Наоми пыталась узнать о судьбе предыдущих владельцев. Новый хозяин пожал плечами, сказал, что нашел магазин разрушенным и опустошенным. Куски тканей были разбросаны. Она пошла к дому, в котором жила Герда с матерью, стучала в двери соседских квартир, спрашивала о двух еврейках, живших в этом доме. Ей сухо отвечали, что нацисты их забрали. Она бродит по улицам, вспоминая высокомерие Герды, иллюзии ее матери. С каким восторгом те отзывались о соседях нацистах! Она видит, как Герда, в бессилии, голодная, падает с ног от каторжной работы в лагере смерти, или ловит воздух в газовой камере Аушвица, или погибает от пули палача. А может быть, ее убил любовник-нацист из страха, что она его выдаст.

18.10.60

Берлин

Мой дорогой!

Что случилось? Я не получаю писем от тебя. Немедленно напиши. Я ничем не могу заниматься, только ожидаю почту. Написала тебе много писем. Получил ли ты их?

Что делает малышка? У нас много неприятностей с Бумбой. Старшая моя сестренка Руфь приехала в Берлин. Обе мы были рады встрече. Оставила ее молодой, красивой, веселой, а нашла старую женщину с разрушенным здоровьем, абсолютно разбитой. Жизнь у нее была трудной. Все так печально. И от тебя нет писем.

Пиши!

С любовью,

Твоя Наоми

Невероятный скандал разгорается на приеме, который устроил в честь Наоми глава еврейской общины. Она теряет терпение, забывает правила вежливости, все мосты между нею и евреями Берлина сжигаются. Почему она не может себя сдержать? Еврейские беженцы, среди которых и сестра ее Руфь, возвращаются в Мюнхен или в западный Берлин. Это угнетает Наоми. Но глава общины встречает ее с гордо поднятой головой, и рассказывает о новой жизни евреев в Германии после войны. Она же не знает, как смотреть ему в глаза. Душа ее не находит себе места.

«Я должна себя сдержать, чтобы не дать вам пощечину!» – ее глаза мечут молнии.

«Какая наглость, какое вы имеете право так говорить?» – лицо главы общины каменеет.

«Уважаемый господин, вы покинули Тель-Авив и вернулись в страну, которая вышвырнула вас? И вы в своей речи смеете говорить о проблемах государства Израиль! Почему вы лжете себе и общине?! Евреи пользуются большим почетом в современной Германии?! И это все, что вы можете сказать после Катастрофы. И если недостаточно вам было уроков Катастрофы, чтобы сделать выводы для будущих поколений, так вы еще пытаетесь убедить всех нас, что в Германии нет антисемитизма?!»

Глава общины кипит и переходит на крик:

«Вы что думаете, что убьете меня, как арабов?!»

«Зачем вы продолжаете врать! Стыдитесь, сотни лет не ступала нога евреев Испании на земли, с которых его изгнала инквизиция, а сотни тысяч евреев Германии полны тоски по обществу, которое ответственно за убийства их семейств и уничтожение их народа».

Женщина просит понять их. В разгар войны она сумела сбежать с сыном в Америку. Муж и трое детей погибли в Катастрофе. Так почему же она вернулась в страну, ответственную за это?

«Поймите, госпожа, – пытается она смягчить израильтянку, – немцы дают нам репарации».

Наоми не верит своим ушам.

«Извините», – у Наоми прерывается дыхание, и она выходит на улицу.

Они стыдятся сказать правду, которую она услышала от Бумбы. Они боятся признаться в том, что любят пейзажи своего детства и немецкую культуру. Ностальгия возвращает их со всех краев света. Нет выздоровления от еврейской болезни – привязанности к дому детства. Она берет свою сумку и спускается по ступеням, убегая от угнетающей ее памяти.

Эти улицы запомнились ей первомайскими демонстрациями, алыми флагами и лозунгами. На улицах восточного Берлина прорываются наружу спрятанные в потаенных уголках памяти сцены: знакомые магазины, газеты, которые она читала, вкус квашеной капусты и кокосовых цветных конфет, за которыми бежала, экономя деньги на трамваи. К центральной площади города Александерплац сбегаются со всех сторон улицы и переулки, и ветер насвистывает между зданиями точно так же, как в прошлом. Она присела на скамейку в сквере и слышит, как и прежде, гудки автобусов, звон трамваев, шаги прохожих… Это ведь не просто скамейка. На ней зарделись ее щеки от первого неожиданного поцелуя, захватившего ее врасплох. Дони уже готовился к отъезду в Палестину. Он признался ей в любви и тут же набросился с поцелуями. «Ты все испортил», – испуганно оттолкнула она его от себя и убежала. Она скрывает от Израиля то, что случилось на этой скамье…

Она долго отдыхает на скамье, предаваясь воспоминаниям. Затем отправляется на прогулку по Майнигштрассе, тихой улочке, полной бородатыми евреями в кипах и евреями бритыми, без головных уборов. До войны они приходили сюда, в дом еврейской общины. Евреи шли сюда справляться по различным вопросам религии, налогов, разводов и женитьбы, похорон и обрезания. С усилением нацистов евреи выстраивались в длинные очереди в поисках работы, за советом и юридической помощью в связи с увольнениями. Теперь она старается посетить все уголки и подворотни. Она даже заходит в публичный дом Карлы Миллер. Владельцы дома сменились, но как принято в Германии, имя первой хозяйки сохраняется.

Наоми останавливается около парикмахерской.

Кажется, что почти ничего не изменилось с того дня, когда она зашла сюда одна.

«А мама тебе разрешила?» – спросил парикмахер, когда она попросила его отрезать косы.

«Конечно», – солгала она, и сердце билось в груди.

Ведь отец просил ее оставить косы в память о покойной матери. Но ей так хотелось не отставать от своих коротко постриженных подружек!

«Жаба! «– крикнула Фрида, увидев ее.

«Фуй», – закричал Бумба.

Гейнц посмотрел на ее стрижку и сказал с грустью, что она не должна была это делать. Дед и близнецы тоже рассердились, но, главным образом, на неряшливость парикмахера.

Вернувшись домой, она продолжает работать над вторым томом романа.

– То, что ты вчера сделала, Иоанна, – говорит господин Леви, – достойно похвалы. Он хмуро смотрит на ее волосы. – То, что ты сегодня сделала…

– Вчера, отец, – отвечает Иоанна придушенным голосом, сидя в кресле напротив отца, с глазами, красными от слез, – вчера умерла «воронья принцесса», из-за этого я не пошла в поход с товарищами по Движению. Но сегодня я должна была отрезать косы. Вправду, отец, должна была!

Отец молчит, и молчание его, как всегда тяжелей любого выговора. Оголенные ветви дерева стучат в окно, как пальцы отца по креслу, и только мать смотрит с портрета на стене проницательным пристальным взглядом.

– Почему ты это сделала, Иоанна? Зачем? – спрашивает отец и вынимает из кармана записку, которую Иоанна положила вчера рядом с восковой розой для Бумбы. – Неужели твои отношения с семьей изменились до такой степени?

– Бумба – доносчик, отец, – вскакивает Иоанна, лицо ее краснеет.

– Верно, детка, это некрасиво, но не это важно в данный момент. Детка, сиди спокойно в кресле, и объясни мне необходимость того, что ты сделала.

– В моем Движении, отец, меня доводили из-за моих косичек.

– Доводили? – искренне удивляется господин Леви.

– Да отец, они причиняют мне много неприятностей… Но, отец, я сама виновата. Я все еще недостаточно дружественна, я еще не как все. Меня в подразделении сильно критикуют.

– Что это значит – «я не как все»? Какие они – «все»?

– В том-то и дело, что я сама точно не знаю, что это значит. Отец, из-за этого все мои беды», – Иоанна опускает голову, – мнение мое точно такое же, как у всех моих товарищей по Движению, я верю в цели Движения, делаю то же, что все остальные, и при этом все говорят мне, что я не как все. – В голосе ее такая печаль, что господин Леви встает с кресла, подходит к несчастной свой дочери и гладит ее по голове.

– Что тебя тянет в твое Движение? Может быть, ты им не подходишь, может, стоит отказаться от него?

– Нет, нет, отец, там все так здорово и красиво.

– Но ты же говоришь, что они досаждают тебе, Иоанна.

– Досаждают, но это неважно. Я сама во всем виновата. Движение, отец, это как дом, как теплое гнездо. И цели наши прекрасны. Они снятся мне по ночам. Ты бы должен услышать, отец, как нам рассказывают о Палестине, читают у костра легенду о бунте сына. Это так вдохновляет, отец!

– Легенда о бунте сына? Я бы действительно хотел ее услышать.

– Я могу тебе ее рассказать, отец. Я знаю ее наизусть. И не ожидая ответа, Иоанна начинает декламировать:

«И был день, и я, сын, взбунтовался против отца и матери! Я, сын, восстал против легенд отца и матери, против их законов. Хотел я создать собственную легенду. Эй, эй, эй, сын мой, не слушай отца о морали его, не внимай ухом законам матери, ибо мораль отца сомнительна, да и матери – то же самое! Эй, эй, эй, не слушай…»

Испуганный Бумба, который все время стоял за дверью кабинета отца и, прижав ухо к отверстию замка, прислушивался к разговору, в надежде узнать точно, что «получит» Иоанна от отца, бежит к Фриде.

– Фрида, слушай! Что она там говорит? Все время кричит – эй, эй, эй! Не слушай, не слушай! А отец молчит и ничего ей не отвечает.

– Да что он ей ответит? – вскакивает Фрида. – Даже он не выдерживает сумасшествия девочки. – И она бежит к Гейнцу в комнату жаловаться.

– Скажи мне, детка моя, – склоняет голову улыбающийся отец, – что во мне такого плохого, что ты хочешь восстать против меня?

Иоанна мгновенно прекращает декламацию, изумленным взглядом смотрит на отца и краснеет. Что она снова сделала? Может ли она сказать отцу что-то плохое, больному отцу, которого нельзя волновать? Но отец вовсе не выглядит человеком, которому причинили боль. Столько доброты в его взгляде и на лице, склонившемся над Иоанной, которая вглядывается в него, как будто она видит его в первый раз. Впервые видит она отца таким красивым, выпрямившимся во весь свой рост, с таким добрым взглядом.

– Отец, – шепчет она взволнованно, – отец, в тебе нет ничего плохого. Конечно же, нет.

– Так почему же ты призываешь к бунту против меня? И так решительно?

– А-а, это не против тебя, отец. Вправду, нет. Это против всего здесь. Против всех вместе.

– Против! – смеется отец. – В твоем возрасте надо быть против, Иоанна, это хорошо и чудесно. Но в меру. Ты же знаешь, что все должно быть в меру. Кто это сказал?

– Это один из главных принципов эллинского мира, – отвечает Иоанна.

– Именно, – радуется господин Леви хорошему образованию дочери. – Иоанна, через месяц у тебя день рождения, не так ли? Какая у тебя просьба ко мне к этому дню? Ведь тебе исполнится двенадцать лет.

– У меня большая просьба к тебе, отец. Сейчас пришла мне в голову. Погуляй со мной под дождем. Я всегда гуляю в одиночку под дождем, и тогда приходят мне в голову столько мыслей. Под дождем я смогу объяснить тебе еще много важных вещей.

Фрида не давала отцу гулять с маленькой дочкой в холодную погоду. Где теперь Фрида? Наоми пытается найти ее следы. Веки сами слипаются от усталости, но мысли четки и ясны. Завтра у нее встреча с сестрой Руфью. У Руфи превосходная память. Она освежит детские воспоминания Наоми, напомнит рассказы деда, вернет ей прошлое.

Фурункулы на ее груди и спине продолжают расти. Не помогают ни мази, ни таблетки. Депрессия усиливает чесотку. Еврейская кровь сочится под ногами, комната черна и полна привидений. Убийства, вопли пытаемых жертв, человеческие скелеты обдают ее дыханием гибели. Пишущая машинка выстукивает картины Берлина. Выкрики нацистов, надписи на стенах: «Христианство сотрем и скорей, ибо свинья Иисус – еврей!» Возрождаются к жизни нордический бог Вотан, славянский Триглав, бог войны и мудрости Один, крестьянский бог земледелия и плодородия Венартус. В бесконечных своих речах Гитлер возвращает немцам их древних языческих идолов под несмолкаемую музыку Рихарда Вагнера. Она отшлифовывает текст, вызывая к жизни незабываемый день детства.

1931 год. Дом погружен в сон. Гейнц запретил ей сбегать со дня рождения Бумбы. Младшему брату исполняется одиннадцать лет. Дни рождения в доме – дело священное, ибо другие праздники вообще не отмечают. Но она все же прокралась в сад, чтобы присоединиться к подразделению, готовящемуся к экскурсии в лес. «Девочка, девочка!» – окликает ее Урзула, служанка графини, живущей напротив, размахивая письмом, – «Девочка, позови садовника Зиммеля».

По просьбе старухи, которую Наоми называет «вороньей графиней», старый садовник поехал в старый Берлин, на Рыбачью улицу около реки Шпрее, передать письмо родственнику умирающей графини.

Черные вороны больше не будут есть крошки с рук графини, которая в ранние утренние часы выходила к озеру в черных траурных одеждах и разжигала любопытство Иоанны – Наоми. Все годы своего детства она сочиняла легенды о мистической фигуре странной графини, и ее тайне. Вечером она вернулась из похода в лес. Семья и гости, празднующие день рождения Бумбы в саду, не заметили, как она прокралась в дом. Настроение ее было ужасным. Она достала дневник из тайника и выложила в нем свою скорбь.

«Подняли знамя Гитлера над домом умершей графини!» – с криком ворвалась она в домик садовника. «Знаю. Это очень плохой знак, что дом графини захватили нацисты», – садовник затянулся и выпустил ароматный дым из трубки.

Он рассказал, что недавно встретил у озера служанку графини Урзулу, и она стала его стыдить, что он обслуживает евреев.

«Но почему графиня оказалась нацисткой?» – спросила разочарованно девочка. Зиммель объяснил ей, что графиня терпеть не могла кайзера Вильгельма Второго. Она боялась, что ее сына-музыканта пошлют на войну. Отец ее племянника, человек военный, заседавший в рейхстаге, высмеивал своего и ее сына за их физическую слабость. Его сын не выдержал этих насмешек и ушел на фронт. Сын ее пошел вслед за ним и погиб в бою. Горе съедало графиню, и она поставила себе целью отомстить сыну сестры, социалисту, вернувшемуся с войны живым. Она уверила себя, что если бы не он, ее сын был бы жив. Графиня и садовник происходили из древнего прусского колена вандеев, уроженцы которого никогда не были связаны с политикой.

«В моем селе, я не слышал имени Гитлера. Они чураются нацизма».

«Я не пройду мимо нацистского знамени», – сплюнула она.

«Бертель, не сдавайся этому знамени».

«Тише, тише! – беззвучно успокаивала она себя. – Тише, тише!» – разогнала она стаи ворон, которые оглушали ее карканьем.

Она хорошо помнит эти дни. Красное знамя с черным крестом в белом круге встречало ее, когда она выходила из дома и возвращалась в него.

Во времена Бисмарка Зиммель и Урзула оставили деревню и молодой парой приехали в Берлин, Они собирались пожениться, но графине не понравилось, что парень работает у евреев. Молодая Урзула ходила в шуршащих старых и, все же, элегантных платьях графини, подражала ее движениям, ее разговору, ее нацистскому мировоззрению. Она отшила парня, который служил в еврейском доме, учился в рабочей школе, созданной социалистом Августом Бебелем, вел интеллектуальные беседы с хозяином. Зиммель вернулся к себе в деревню после того, как нацисты изгнали хозяев-евреев и следы его потерялись. Садовник Зиммель играл большую роль в жизни Наоми. С любым делом, которое волновало ее или угнетало, она приходила к нему. С ним она разбирала книги писателей-социалистов. Зиммель подробно рассказал ей о своем племени ванадов или вандеев, о Триглаве, о мифе про черного медведя Иоанеса. Она даже посетили вместе с дедом их деревни.

По ночам Наоми вспоминает деревни ванадов, тянущиеся цепочкой вдоль реки. Над красными крышами клубится дым из труб. В темных Бранденбургских лесах, недалеко от Померании, лежит белый тонкий туман. Дед энергично шагает, опираясь на трость, другая рука – в кармане шубы. Дед идет по лесным тропам по направлению к лесным озерам. Внуки идут следом за ним по черной земле. Ветер развевает седые волосы деда. Дед учит внуков истории: «Превислав – последний царь ванадов, вел войну, но был вынужден отдать земли христианам. На его глазах разбили идолы бога Триглава»

Дед рассказывает о легендарном герое Йоханесе – черном медведе. В двенадцатом веке он распространяет свою власть над язычниками-славянами, силой вгоняя их в веру милосердного Иисуса Христа. Десятью заповедями он загоняет десятки тысяч язычников с женами и детьм в болота. В маленьком прусском городишке Бранденбурге разбивает в осколки идолов, а Триглава топит в реке, превращая его в собственный символ на своих знаменах – в трезубец.

В старом еврейском дворе восточного Берлина слышны горькие рыдания. Здесь, на берегу реки Шпрее, она тоже не может сдержать слезы. Она остро ощущает еврейскую судьбу. Чувство святости и тяжкая печаль охватили ее, когда она вместе с Шломо Аронсоном вошла во двор. Он сдержан и замкнут, лишь пронзительным остановившимся взглядом смотрит на знаки смерти и запустения, оставленные нацистами. Лишь застывшие слезы поблескивают в уголках его глаз. Не осталось никаких следов от домов евреев, построенных в тринадцатом веке. Кто-то повесил объявление: здесь был дом Моше Мендельсона. Нацисты гневались: как он посмел называть себя немцем? Моше Мендельсон, совершивший переворот в еврейской религии, пришел в этот старый еврейский двор в восемнадцатом веке. Тогда кайзеры открыли врата Германии евреям, поддержали их занятие торговлей и банковскую деятельность – раздачу ссуд под проценты каждому, кто оказывался в трудном финансовом положении, ибо христианам церковь это запрещала. Мендельсон верил, что евреи и христиане могут жить в едином союзе.

Как обманывали себя евреи, думая, что они смогут быть равными с христианами – гражданами Германии?!

«Это моя страна», – говорил ее отец, и пошел на фронт Первой мировой войны. Он чувствовал, что это его святой долг.

На этом историческом для евреев месте каждый камень хранит память, которую пытались выкорчевать нацисты. Эти выродки ворвались в дом, выволокли Вениамина Френкеля. Его обвинили в убийстве христианского младенца, чтобы его кровью напитать мацу на еврейскую Пасху.

И хотя она носит тоже фамилию Френкель, у нее нет родственной связи с Френкелями Берлина и Силезии. Имя это звучит, как испанское, и стало распространенным среди евреев, изгнанных из Испании и пришедших в Германию в восемнадцатом столетии. По приказу кайзера они должны были прибавить к своим еврейским именам немецкие.

3.11.60

Берлин

Дорогой мой!

Я тут совсем одна. Пишу. Долго гуляла по старым памятным местам, и искала общежитие и забегаловку Нанте Дудля. Старая часть Берлина находится в восточном городе. Она почти полностью разрушена. Но я, все же, нашла улицу рыбаков у реки Шпрее. Старый еврейский двор уничтожен подчистую, но на выставке еврейской общины я нашла много снимков старого двора. Просмотрела документальные фильмы нацистского периода. Бумба должен вернуться в Израиль 14 числа этого месяца. Надеюсь, что все пройдет благополучно. Я сняла себе квартиру. Боялась жить вблизи дяди. Руфь шлет тебе привет.

С любовью,

Твоя Наоми

27.10.60

Гиват Хавива

Дорогая Наоми, в письмах ты намекаешь на какие-то трудности. Потому я очень беспокоюсь. Пиши подробней, и не забудь прислать свое фото.

Меня выбрали в коллегию премии Шлионского. Честно говорю, я не знаю, кто из поэтов и прозаиков достоин этой премии. По-моему, никто. Дело Лавона несколько успокоилось. Престиж Бен-Гуриона на нуле. Пинхас Розен выполняет роль примирителя. По сути, это маленький скандал в маленькой стране. Никого не застрелили, никого не послали в концлагерь, но дело это отражает нравственную проблему страны, власти, банды, захватившей уздцы в партии, в демократическом обществе, что случается во многих странах.

Дити сегодня снова спросила меня: когда мама вернется.

Твой Израиль

А между тем в Израиле набирает обороты дело Лавона. В июле 1954 года израильская военная разведка пыталась организовать серию диверсий в Египте. Но операция провалилась. Были арестованы 13 агентов. Двое из них покончили собой, двоих повесили, многих приговорили к длительным срокам заключения.

Разразился громадный политический скандал, продолжавшийся многие годы и получивший название «Дело Лавона» или «Позорное дело» (XaЭсек биш). Поскольку выяснилось, что премьер-министр Моше Шарет не был поставлен в известность об операции, было начато многолетнее расследование, в ходе которого начальник военной разведки Биньямин Джибли и министр обороны Пинхас Лавон обвиняли друг друга в ответственности за провал операции. Джибли утверждал, что действовал по приказу Лавона, а Лавон отрицал, говоря, что приказа не было, и Джибли действовал за его спиной.

Президент страны назначил специальную Комиссию по расследованию. В нее вошли президент Высшего суда справедливости Ицхак Ольшан, и начальник генерального штаба Армии обороны Израиля Яков Дори. Выводы комиссии привели к отставке Лавона и Джибли.

По мнению общественности, правительство Бен Гуриона и пальцем не пошевелило, чтобы спасти своих агентов, обменяв их на взятых плен в ходе Синайской кампании 1956 года египетских солдат и офицеров.

4.11.60

Берлин

Дорогой мой,

Что-то между нами не наладилось, и я просто не сплю ночами. Ужасно тяжело на сердце. Пишу много, и ты знаешь, как напряжены мои нервы во время этой работы. Все, что вокруг происходит, находит отклик в тексте. По телевидению идет серия лекций с иллюстрациями о Веймарской республике и периоде власти Гитлера. Серия очень интересная и для меня важная.

И еще прошу, перестань подписывать письма фразой – «Не забывай нас».

С большой любовью,

Твоя Наоми

30.10.60

Дорогая Наоми

В последнее время я представлял себе, как ты там встречалась с городом твоего детства и юности. Хорошо, что ты нашла на месте дом, даже если в нем живут чужаки, нашла улицы, по которым ходила, и, вообще, добрую горсть той памяти. У меня ничего этого не осталось. Хорошо, что есть у тебя братья и сестры, дядя, который мог тебе дать уголок отдохнуть. Хорошо, что остались у тебя друзья тех дней среди немцев. У меня нет никого, и у многих таких, как я.

Весьма важно, чтобы ты завершила второй том романа. И если атмосфера тебе помогает, сиди и работай. Сможешь ли ты послать мне копии написанных страниц. Я серьезно собираюсь засесть за вторичное прочтение «Саула и Иоанны». А вообще я сильно отстал в литературе. Прилагаю тебе список нужных книг. Если найдешь их для меня на немецком языке, присовокупи свое о них мнение. Меня интересуют книги по истории и литературной критике.

Кстати, в стране тоже много интересного. И это тоже важно для твоей книги. В последнюю субботу, в газете «Давар» Натан Ротенштрайх опубликовал статью «Цена, которую мы платим». Он говорит о том, что несколько поколений мы отдали одной цели – строительству страны. Но когда эта цель стала единственным мерилом человека, возникла односторонняя лестница предпочтений, ибо строительство страны обретает форму обычной бюрократии, состоящей из лидеров и их слуг. И дело переходит в руки этих бюрократов и того, что они считают строительством страны. Они видят страну, как некий кукольный театр, которым они управляют, дергая за нити. И тут грань между строительством и разрушением проходит через души, которые живут своей маленькой, но истинной нравственностью. В этой ситуации не столько существует опасность для личной нравственности индивида, сколько для общей цели – строительства страны. Уверены ли мы, что суд поколений не обвинит нас в том, что «Возвращение в Сион» было самохвальством и бесшабашностью, испытанием, которого мы не выдержали.

Обвинение тяжелое. И если народ не сделает сейчас выводы, положение еще более ухудшится. Не понимаю, и я уже писал тебе об этом, почему Пинхас Розен должен взять на себя это дело, чтобы его замять.

Я уверен, что где-то в Германии ходит молодой парень, может, по улицам Берлина, или другого города, который в будущем станет новым Гёте или Гейне, помесь еврея и немца, или в иной форме – некий молодой Маркс, с другом, неким немцем, положим, Энгельсом. Он изгонит из Мюнхена всех упивающихся пивом и объедающихся сосисками, уберет все следы германского милитаризма, как западного, так и восточного. Я верю в то, что в течение десяти лет возникнет новый мир, в котором не будет бен гурионов и подобных им.

Ты помнишь о прямой личной ответственности человека перед Историей, без всяких дискуссий и экивоков – не организаций, не лидеров. Именно, это найдет все большее понимание в мире.

В любом случае, если спросишь, каково влияние той или иной книги или вечного произведения искусства, почему религия (в определенные периоды) создавала вечные шедевры, отвечу: личная ответственность человека за свои дела. И нет посредников между человеком и Богом, как папа римский или некий праведник. Только личная ответственность человека перед Богом, ибо от Него ничего не скроешь, и Он знает все уловки человека.

Дити очень обрадовалась итальянской кукле, присланной тобой. С Дити нелегко. Она убегает из детского дома. Опять твои письма о подарках. Наоми, не транжирь деньги, ты не у себя дома. Не сердись на мои замечания.

С любовью,

твой Израиль

12.11.60

Берлин

Дорогой мой!

Сижу взаперти и пишу. Книга продвигается быстро. Многое я изменила, многое добавила. Я бы все завершила по плану, если бы не семейные заботы. Выяснилось, что Бумба должен отсюда убраться немедленно. Его компаньон копает под него, и это очень опасно. Я отошлю его в Израиль еще на этой неделе, а ребенка привезет к вам Руфь. Не хочу помешать Лотшин поправлять здоровье в доме отдыха. Прошу поместить у нас на несколько дней Бумбу, пока Лотшин вернется к себе домой. Было у меня с Бумбой и нечто радостное. Он встретился с очень симпатичной девушкой, серьезной и очень уравновешенной. Она учится в школе для медсестер и сдает сейчас экзамены. Ей остается еще один год учебы, после чего она уедет за ним в Израиль. Она знает о Бумбе всё, и видит его, я бы сказала, в правильном свете. Но она влюбилась в него и уверена, что в ее силах вернуть его на верную дорогу. Воистину, Бумбе крупно повезло.

Со времени моего последнего письма произошли некоторые драматические встречи. Я встретилась с коллегой отца. Ему семьдесят лет. Ты и представить себе не можешь, как он расчувствовался. Он поехал вместе с Руфью в комиссию по репарациям, чтобы засвидетельствовать свою работу у моего отца. Там, от его рассказов все давились от хохота. Мы с Руфью сидели с ним два дня, слушая воспоминания, и тоже смеялись от души. Я много нового услышала об отце, и теперь вижу его в абсолютно новом свете. С ним отец вел долгие разговоры, а он их пересказывать с сочным берлинским акцентом. И еще нечто, что заставило меня расчувствоваться. Дядя в Аушвице поклялся, что если останется в живых, станет глубоко религиозным евреем. И сейчас он осуществляет свою клятву с фанатичным упорством. С невероятными усилиями собрал группу из десяти евреев для миньяна, и открыл синагогу. Он повел меня в это небольшое помещение. Сил двигаться у него не было, и он почти полз при помощи костылей, чтобы показать место, где он стоял в прошлой жизни – в самой большой синагоге Берлина. После войны извлек из-под развалин книгу Торы, молитвенники и талес. И эти вещи он показал мне. Он готов все это передать в Израиль, ибо знает, что здесь, в Германии, нет у него ни наследника, ни того, кто это всё сохранит. Я нашла там старые книги, закопанные в землю. Вспомнила наш разговор с тобой о книге, которую хотели закопать на старом еврейском дворе, в Берлине, и граф Кокс должен был ее найти. И вот, я держала в руках старые молитвенники, и была потрясена.

Дорогой мой, все моим переживания здесь очень тяжки, переносятся мной с невероятным душевным напряжением, и я не нахожу дороги, чтобы облегчить хотя бы немного свое существование. Меня преследует чувство, что пора завершить здесь свою работу и возвращаться домой. Жду твоих писем, ибо мне становится легче только при виде твоего почерка.

Как ты себя чувствуешь? Выздоровел ли? Интересует ли тебя молодая немецкая литература?

С любовью,

твоя Наоми

5.11.60

Гиват Хавива

Дорогая моя,

У меня все в порядке. Я здоров. Спасибо за письма. С моими письмами проблема. Часть их, посланная в Италию, вероятно, пропала. Часть еще находится в Кёльне. Рассказ о дяде потряс меня. Вообще, все твои рассказы на грани чуда. И о служащем отца, и о брате, – воистину роман, от которого невозможно оторваться.

Послал тебе вырезки из газет, но они, очевидно, не дошли из-за ошибки на почте Гиват Хавивы.

Иногда мне очень плохо. Никакие вещи меня не радуют. Теперь, насчет книг. Сначала поинтересуйся, потом покупай. Вот – некоторые из них: книга Вальтера Биньямина о барокко; двухтомник Блоха, вышедший в Западной Германии. Подумай, стоит ли его покупать. Интересен ли журнал «Мир и слово»?

С любовью,

Твой Израиль

Наоми решает поехать в Веймар, находящийся в восточной зоне под коммунистической властью, по следам любви «Лотты в Веймаре», героини знаменитого романа Гёте. Наоми когда-то бывала там вместе с отцом и старшим братом. Теперь она хочет побеседовать с жителями о прошлом и настоящем. Кураторы Наоми, сняли ей комнату в соседнем с Веймаром городке, но к ней не присоединились, ибо не получили разрешение на въезд в восточную Германию. Она и сама с большим трудом смогла убедить полицейских разрешить ей посетить Веймар.

Хозяин, гостиницы, старик, тут же узнал в ней еврейку, и явно враждебным тоном спросил, зачем она приехала. Ответила холодно: «Увидеть город Гёте. Появилась жена хозяина, и спросила:

«Вы еврейка?»

«Да».

«Теперь понимаю. Только евреи приезжают видеть такие города. Немцев это не интересует. Это было много лет назад, и кто вообще знает об этой истории. Это вообще может быть еврейской выдумкой. Только они на это способны».

После полудня она покидает гостиницу, чтобы расспросить прохожих, знает ли кто-нибудь о Гёте.

Два отпущенных ей дня она только этим и занимается. Спрашивает: «Близка ли я к улице Гёте?» или «Здесь ли жил Гёте?»

«Мы не знаем, где он живет». «Кто он такой? Он жив? Он умер? Нацисты его убили?»

«А-а, он был поэтом», – это был старик, вспомнивший о великом человеке, гордости Германии.

В смятении она покидает Веймар.

Жители города беспрерывно рыщут в поисках продуктов, одежды, развлечений. Их не интересует художественная литература.

«Я приехала в Веймар, чтобы встретить людей, почитающих Гёте, но ни одного не нашла».

«Мы честно признаемся тебе, – ответили ей, – если бы ты нам не рассказала о нем, и мы бы не знали о существовании Гёте».

Сегодняшняя Германия – страна, лишенная культуры. Трудно в это поверить, но это так. Наоми не в силах успокоиться. Во времена ее отца даже представить нельзя было, что кто-то не слышал о Гёте.

Глава шестнадцатая

Что случилось с немецким народом, потерявшим человеческое обличье? Наоми все так же далека от ответа на этот вопрос, как и вначале своего странствия. Она продолжает встречаться с немецкими семьями, чтобы понять появление антисемитизма в Германии.

Она видит упадок нравов в каждой случайной встрече.

Хозяйка дома, в который ее пригласили, рассказывает:

«Мы с мужем стояли на вершине горы в Баварии. Одни. Больше ни одной живой души. Легкое движение руки, и я сброшу мужа в пропасть. Но я подумала о допросах в полиции, и о том, что могу быть уличена, и я удержалась от моего намерения».

Муж ее залился смехом, а Наоми сжалась на стуле. Как может прекрасная природа вызывать мысли о преступлении? До чего довели нацисты людей. У этой женщины отобрали чувство человечности и уважение к человеческой жизни.

Ночью обостряются душевные страдания Наоми. Немцы все еще гордятся победами Гитлера и испытывают тоску по Третьему рейху. О коменданте Аушвица говорят, что он был отличным отцом, примерным мужем, любил музыку и был чувствителен к искусству.

Нервы Наоми окончательно расшатались, она расчесала все тело. Таблетки от бессонницы не могли одолеть тяжкие мысли и всё лишало ее покоя – от Издреельской долины до Берлина.

Она, живя в идеологизированной среде, оставалась противницей любой идеологии «Сионизм это не идеология! – набрасывались на нее в Движении, когда она говорила, что любая идеология опасна, – Сионизм это возрождения народа! Каждый обязан подчиниться воле партии»

В эти тяжкие ночи нет рядом с ней Израиля, чтобы успокоить ее возбужденные нервы: «Твои слова мудры и верны, но в идеологическом Движении именно это – основа основ. Не воспринимай близко к сердцу насмешки товарищей».

И опять она слышит о том, что цель оправдывает средства. Такая моралью ведет от коммунистов к нацистам, и теперь эхо той морали откликнулось в еврейском государстве.

Что произошло с германским народом? Ей необходимо беспристрастно оценить нацизм, и сравнить пути реализаций обеих идеологий: нацизма и коммунизма. Ночами она мысленно бродит по берлинским кварталам, бульварам и аллеям. Она работает новыми главами романа. Она пишет о пролетарском Берлине 1932 года. Безработица, болезни, нищета, преступность. Нацисты с помощью подкупа вербуют своих сторонников по улицам и трактирам, используя их для агрессивной пропаганды. И в это же время скульптор Оттокар работает над проектом памятника Гете. Он мечтает поставить его на месте скамьи у газетного киоска коммуниста Отто. Скульптор хочет, чтобы среди этой грязи и запустения сверкали буквы последних слов умирающего Гёте – «Да будет свет!»

На центральной улице Берлина Курфюрстендам Наоми останавливается перед небольшой афишей. Покупает билет и входит в небольшой почти пустой зал. Аполлон? Она удивлена до глубины души. Марго? Актеры из богемной компании ее сестричек-близнецов. После спектакля, когда зал опустел от зрителей, она подходит к низенькой сцене.

«Здравствуй, Аполлон», – обращается она к элегантно одетому актеру.

«Ой, семья Френкель здесь!» – куплетист Аполлон сразу узнает ее. Оглянулся на партнершу и поторопился сказать, что он уже не носит имя Аполлон. Марго молча стояла с ним рядом.

«Семья Френкель не здесь. Я приехала чтобы писать о Германии и возвращусь в Израиль», – сказала Наоми и поинтересовалась у него, что он делает в Германии, и когда вернулся из Бразилии.

«Да, я вернулся в Германию. В Бразилии я страдал от голода. Это другая Германия. Германия освободилась от Гитлера. Вы убедитесь, что это другая страна».

«Видели ли вы Шпаца?»

«Мне рассказали, что он пытался мне помочь, но я не хочу вспоминать о прошлом».

Она в гневе отворачивается и уходит, не прощаясь. Шпац использовал свои связи с нацистским поэтом, одним из руководителей гитлеровской молодежи, чтобы спасти Аполлона, своего еврейского друга, от острога, а друг этот даже не подумал отыскать своего спасителя, чтобы отблагодарить. Лотшин и Руфь, пытавшиеся отыскать Шпаца, получили два разноречивых сообщения о нем. То ли он был уничтожен нацистами, то ли бросил живопись и ухаживает за больными животными в пригородах Берлина. Наоми поехала на ферму, но никто из ее работников не помнил Шпаца из Нюрнберга.

Наоми идет по Фридрихштрассе, улице богатой богемы.

Она заходит в знакомый ресторан.

В романе именно здесь она сведет двух лидеров сионистского движения – Георга Фельдмана и Александра Розенбаума, адвоката из Палестины.

– Я вовсе не преувеличиваю, Георг, извини, что повторяюсь, но кто знает, когда мы еще сможем поговорить. С тех пор, как я прибыл в Европу, мучают меня мысли. Вы не столь чувствительны, как я, к окружающей вас европейской атмосфере. Говорю тебе, не материальный кризис меня беспокоит. Есть в настоящем кризисе нечто такое, что отличает его от всех предыдущих кризисов. Действительность стала небезопасной, действительность духовная и душевная перестала действовать по законам разума.

– Не дай Бог, Александр, не дай Бог! – громко протестует Георг. – Все еще существует естественная духовная реальность по законам, которые можно критиковать по вечным историческим и человеческим понятиям. Это переходный период, и понятно, что явление это преходящее.

– Переходный период? Между чем и чем, Георг?

– Это необходимый результат демократического развития. Завершился период индивидуального либерализма, священных прав частной собственности. Мы, воспитанники либеральной эпохи, не можем понять, что демократия, во имя которой мы воевали, означает равенство. Кончились самостоятельные единоличники. Право на частную собственность уже не священно!

– Нет, Георг, это не так, – Александр кладет свою большую ладонь на стол между стаканами вина, – говорю тебе, что действительность здесь слаба и бессильна, и вовсе не представляет просто переходной период. Это период жестокого испытания. Мы пришли к самому краю, к последней границе мира. И тут, каждый человек должен решить, по какую сторону этой границы он находится, какой стороне он принадлежит. Философствовать, стоя над пропастью, – указывает Александр в пространство набитого до отказа ресторана, – не время.

– Я во многом согласен с тобой. Согласен, что надо действовать, чтобы спастись. Но я не верю в то, что это последний час испытания. Мы живем среди народа с древней культурой в период, зависящий от международного развития. Демократия не только означает равенство равных, но и неравных. Мы, евреи, никогда не будем равны им, отсюда и наше великое разочарование. Но это логический результат переходного периода внутри древней культуры.

– Культуры тоже смертны, Георг. Не провозгласил ли Ницше о смерти всей культуры, о смерти Бога?

– Ну, да, Бог, в общем-то, еще агонизирует, – отвечает в раздумье Георг, – еще борется и колеблется между жизнью и смертью, – и наливает вино в пустой стакан.

Александр замолкает, погружаясь в размышления, затем говорит Георгу:

– Не первый раз я оставляю свою маленькую страну, и приезжаю в Германию. Но теперь я по-другому воспринимаю цели сионистского движения. Понимаешь ли, Георг, в то время, когда мир удаляется от принципов праотцев, мы совершили обратное – вернулись в мир праотцев по новой дороге. В мировом освещении, наше маленькое движение видится нам, как движение всемирной важности, сохраняющее вечные ценности во имя всего мира. В моем мире Бог не умер.

Из роскошного ресторана, она переходит в привлекательное кафе Кренцлера. Эмиль и Эдит покидают это место, минуют Бранденбургские ворота, идут по улице, ведущей к высокому обелиску Победы. Наоми в своем романе оставляет их в темноте, в широко раскинувшемся городском саду у озера.

У письменного стола она словно теряет себя, пытаясь проникнуть в душу нациста. Понимание, симпатия, волнение вырывается из ее душевной глубины, когда она пытается словами передать понимание Эмилем Рифке своего будущего, будущего офицера полиции, подчиняющегося нацистской организации и действующего в подполье ради освобождения Германии. Эмиль Рифке предает республику во имя своей возлюбленной-еврейки, но пытается вырваться из порочного круга, ибо многое знает. Клавиши пишущей машинки, кажется, сломаются под ударами пальцев, сердце колотится в ее груди.

– Разве я тебе не говорил, Эдит? Я верю в Гитлера. Ты понимаешь? Из всех идей, программ и призывов, витающих в пространстве этой страны, я понимаю лишь одно – что я немец. Гитлер дал мне чувство связи между землей, по которой я ступаю, и моей кровью и тем таинством, которое связывает меня с моими предками, с моим прошлым. Гитлер, это не партийная программа, он больше этого. Он вождь, в котором нуждается народ во время этого тяжелого кризиса. Гитлер… я чувствую его слова до мозга костей и не могу объяснить самому себе, почему это происходит. Не знаю, но ощущаю, что не слова, не лозунги, не программа партии, не они являются источником этого глубокого переживания. Эдит, я бы хотел, чтобы ты меня поняла. Когда я вижу Гитлера и слушаю его речи, в душе моей происходит нечто… элементарное, ощущаемое, как сама суть моей жизни, от которой невозможно сбежать. Пойми меня, Эдит, пойми. – Последние слова он выкрикивает в светящееся лицо Эдит, словно крик о помощи. – Гитлер это я, Эдит. Это корни, из которых вырастает моя душа.

Жаль, думала Эдит, что отец не слышал его, не видел его таким, стоящим передо мной. Он не такой, каким отец его себе представляет.

Перевоплощаясь в офицера и нациста, она пробирается в изгибы его души.

…Сейчас дни войны. Война эта завершится победой. И тогда настанут дни мира, Эдит, и тогда человек сможет построить свой дом. Никто не спросит больше тебя, еврейка ли ты, этот параграф будет вычеркнут из программы.

Не все нацисты были бесами. Наивный Эмиль не был лишен простых человеческих чувств. Наоми ставит себя на место обычного немецкого гражданина, обывателя, и картина для нее проясняется. Каким было положение в Германии до января 1933? Жестокая безработица, невероятная преступность, беспомощное правительство. Тоска по кайзеровскому режиму, спокойствию и процветанию. Буржуазия внесла солидный вклад в приход Гитлера. Они боялись коммунистов и решили привести к власти национал-социалистов. Победе нацистов предшествовало слияние двух национальных партий. Сокращение германской армии после войны, вызвало волнение среди военных. Президент Гинденбург и член национальной германской партии, которая объединилась с нацистской партией, возложили на Гитлера сформирование правительства. Нацистское правительство поддержали владельцы крупных промышленных предприятий, такие, как Крупп, сталелитейные гиганты «Крафт дореш фройде» – «Сила с помощью радости». Предприятия, поддерживаемые нацистами, купили рабочих, значительно подняв уровень их жизни, несравнимый с прошлым их положением. Каждый рабочий мог купить малолитражный автомобиль марки «Фольксваген» – «народный автомобиль». Каждый рабочий получил бесплатный радиоприемник. Рабочий ощутил поддержку власти. Создание разветвленной сети шоссе, охватившей всю Германию, давало работу массе безработных. Сознание десятков миллионов немецких граждан насиловала с невероятной силой нацистская пропаганда. Германия, раздираемая хаосом, финансовыми трудностями, жаждала устойчивой власти и созрела для диктатуры Гитлера.

Наоми вспоминает и записывает диалог между Гейнцом и его подругой коммунисткой Гердой.

– В последние месяцы, – рассказывает Герда с печалью в голосе, – Эрвин взбунтовался против партии, и ее политики. Он считает, что такая политика просто фатальна, что такие лозунги, как «Гитлер придет к власти, а за ним придем мы!», уверенно приведут к катастрофе. Он ведет пропаганду на встречах против партии. Ты понимаешь, Гейнц, именем партии он атакует ее, и…

– Но он ведь свободный человек, и имеет право выразить свое мнение, – удивляется Гейнц.

– Нет, – ужесточает Герда свой голос, – это дни предвыборной борьбы, дни войны. Не имеет права человек на частное мнение. Он должен подчиняться. Я не согласна с Эрвином.

– А если совесть ему не позволяет вести себя согласно линии партии, что он должен сделать?

– Нет у человека двойной совести, Гейнц. Человек, который занимается общественной деятельностью, должен и вести себя соответственно общественной совести, а не, согласно совести личной, надуманной.

– Но, Герда!

– Все эти вещи были тебе всегда чужды, Гейнц, я знаю.

– Верно, – с нескрываемым удовольствием смотрит Гейнц ей в лицо. От волнения у нее раскраснелись щеки, и в глаза вернулся решительный огонь, который так воспламенял его сердце. – Но, – добавляет он озабоченно, – я всегда хотел понять, как могут люди жертвовать жизнью во имя политики.

– Это не во имя политики, – прерывает его Герда, – политика только средство, и если оно порой грязно, цель это главное, а средства могут быть и нечистоплотными.

– Даже так? Все средства?

– Да, все средства! – решительно отвечает она. – Перед лицом врага, который не чурается никаких средств, и ты должен воспользоваться его же средствами, чтобы провалить его мерзкие замыслы…

Инга Леви никак не может понять, какое отношение имеет ее подружка Марго к нацистскому шествию, зарисованному Вольдемаром Шпацем.

– Ты не понимаешь, – волнуется Шпац, – я обязан был изобразить нечто типичное. Ты ведь тоже считаешь, то нацизм это идеология? Это – тип человека, а не извивающегося червя.

В двадцатые и тридцатые годы двадцатого века человек без политического мировоззрения был подобен пустому месту. Мировоззрение человека влияло на его отношение с окружающей средой.

Какова природа человека? Как немецкий народ, который в сущности своей не страдал антисемитизмом, был захвачен нацистской идеологий и с невероятной жестокостью уничтожал еврейский народ? Германия состоит из нескольких народов, и каждого свой характер. Наоми надо найти общий знаменатель у этих народов. И она пересечет Германию вдоль и поперек, чтобы получить ответ на эти вопросы. Дело это невероятно тяжелое, особенно, когда встречаешься с людьми, не ощущающими угрызения совести, и тоскующими по щедрым годам правления Гитлера.

Машинисты, перевозившие евреев в лагеря смерти, объясняют ей, что не всегда знали, что везут и в каких условиях. К концу войны, когда нацисты потеряли управление поездами, машинисты поняли свою роль в этой войне, и теперь оправдываются: «Приказ есть приказ. Что мы могли сделать?» Они выглядят нормальными людьми, семьянинами, и она не может их определить в категориях зла. Большинство машинистов поездов не могут или не хотят понять ее, или гонят от себя чувство вины. Они признаются, что видели, как умирали от духоты и тесноты в вагонах. Они знали о селекции, свидетелями которой они были в течение долгой дороги в лагеря смерти. Один из машинистов сухо заметил: «На последних станциях я видел, как пассажиры прыгают из высоких вагонов и ломают кости, и мертвецов, которых оставшиеся в живых выносили из вагонов. Приходя домой, я первым делом выпивал чашку кофе, чтобы успокоить нервы». Тошнота подкатывает к горлу Наоми. Он запивал свою совесть чашкой кофе.

Наоми поручили поговорить с бывшими эсэсовцами, выяснить их чувства и переживания во время службы в лагерях смерти и трудовых лагерях. В списке фигурирует мясник. Она приходит в огромный магазин. Между тушами, подвешенными на крюках и истекающими кровью, стоит толстый мясник с широким багровым лицом. Пар от его дыхания пропитан спиртным. Лицо опухшее, налитые кровью глаза словно глотают ее тонкую фигуру. Она напрягает все силы, чтобы выглядеть спокойной и не сдаться чванливости бывшего эсэсовца. Эта заносчивая гора мяса выпрямляет спину, отвечая на ее вопросы. Мясник с гордостью разглагольствует о необходимости очистить Германию от евреев, и в ее воображении его рука сжимает нож, с которого стекает кровь. «Я не скрываю и не отрицаю, что был нацистом. Я горжусь этим. Американцы и все народы завидовали нам, ибо из нашей среды вышел великий человек и лидер Гитлер». Он напоминает ей берлинскую старуху, которая сказала ей, что все народы завидовали немцам. Теперь этот преступник, без всякого стыда и раскаяния, нагло похваляется: «Я сэкономил государству газ».

«И вы бы сегодня сделали то же самое?»

«Да».

Она замолкает, словно потеряла дар речи. При всей готовности к этому, она не ожидала такого прямолинейного ответа. Все же, большинство немцев, интервьюируемых ею, стыдятся причастности ужасам Катастрофы, и дрожащими голосами приносят извинения.

Мази, которые она наносит на воспаленную кожу, не помогают. Изо дня в день гнойные раны все более распространяются по телу. Несмотря на бессонницу и слабое питание, она заставляет себя посещать огромные мясные магазины, чтобы отыскать более выразительные типичные черты такого героя для романа. Куски мяса, висящие на крюках вдоль стен, порождают в памяти ужасающие картины. Туши животных неузнаваемо меняют свой облик и форму. И невозможно избавиться от видения: мясники сдирают кожу с евреев. Ее внимание привлекает огромный упитанный мясник, который прохаживается вдоль туш и оглаживает ладонью мясо, истекающее кровью.

«Скажите, вам нравится гладить мясо?», – обращается она к нему.

«Привлекаю покупателей. Вы разве не видите, что это мясо высокого качества и очень вкусное. Госпожа, какое мясо вы ищете? Телятину, свинину или крольчатину?

«Не сейчас, – прерывает его она, – я лишь хочу спросить вас, о чем вы думаете при этом?».

Мясник поворачивается к ней спиной и уходит вглубь магазина.

Адвокат, занимающийся делами нацистских вдов, помогает ей с адресами семей нацистов. Так она попала к хозяйке прачечной, согласившейся поговорить с ней.

«Я вообще была вне политики. Нацисты меня не интересовали. Но когда Гитлер пришел к власти, я стала пламенной нацисткой, ибо он заботился о народе, как отец. Я освободилась от личных забот. Гитлер создал сеть домов престарелых для членов его партии. Я перестала поддерживать финансово мою мать. За детьми следили в школе. Их кормили весь учебный год, а летом брали в лагеря. Да, заработные платы были небольшие, никто не богател. Но все работали. Ели мало, но нам объясняли, что это во имя народа. Я никогда этого не забуду», – искренне призналась она.

Израиль настаивал на ее поездке в Германию:

«Возвращайся домой. Ты не можешь писать о Германии издалека. Ты должна создать динамику. Образам следует развиваться».

Теперь она должна наполнить каждый образ иным содержанием, чем в первом томе. Персонажи должны находиться в беспрерывном движении. Перед тем как приступить к написанию новой главы, она должна тщательно пересмотреть материалы: книгу доктора Иосифа Гирша, записи бесед с Пинхасом Розеном, касающиеся истории семьи Гирш и биографии семьи Розенблит. Семьи эти неразрывно связаны. Картины природы, звуки музыки, строки поэзии, пески, леса, широкая реку, несущая воды через всю страну встают перед ней. Леса обрамляют страну со всех сторон. В шестнадцатом веке в этих лесах добывали медь, создавали медную посуду, кастрюли и сковородки, художественную чеканку для крестьян, живущих вдоль реки.

В начале семнадцатого века, кайзер Пруссии отправился на охоту в леса. Он пригласил с собой министра, сочинителя веселых комедий. Добродушный министра замечтался у лесного озерца. И тут чувствительная душа наткнулась на каких-то темных людей, добывающих и обрабатывающих медь. Он и предложил кайзеру Пруссии создать здесь предприятие по выплавке меди. Кайзер принял его предложение, и между лесом и рекой была построена государственная фабрика, руководителем которой стал веселый сочинитель комедий. Довольно скоро ему надоело жить в лесу, в пламени и саже, и он вернулся во дворец кайзера. Руководители предприятия сменялись, а потом производство меди и вовсе заглохло.

Тем временем, металлурги научились к расплавленной меди прибавлять мягкий металл – олово, и этот сплав родил твердую латунь, из которой начали создавать красивую посуду. Металлургический завод привлекал людей, и на желтом песке начали возникать новые села. Ленивые воды реки несли множество лодок. Был построен мост через реку, который с двух сторон охраняли стражники. Евреи, желающие перейти мост, платили налог с головы в казну кайзера, и потому мост называли «еврейским мостом». Через много лет, в 1822, через мост проехала карета, на которой, выпрямив спину, сидел важный еврей. По обеим сторонам моста стояли плавильщики меди кланялись господину Густаву Гиршу. Семья Гирш торговала металлами в стране с времен зарождения металлургической промышленности. И Густав Гирш был новым владельцем самого большого латунного производства в Пруссии. На этом предприятии в 1887 году родился Феликс Розенблит, он же – Пинхас Розен.

Завод располагался на одной улице, вдоль которой росли каштаны и липы, возвышающиеся над крышами одноэтажных домов, тянущихся по прямой. Дом касался соседнего дома, впритык, а чердаки были связаны один с другим. Вдоль стены, окружающей промышленный поселок, как отдельно стоящий мирок, росли кусты сирени. Это был мир небольшой еврейской общины, живущей по своим законам. Обычно господин Гирш вставал очень рано и объезжал поселок на своем белом коне. Он будил своих подчиненных, созывая их на утреннюю молитву в синагогу. Перед закатом он провозглашал: «Господа, отложите ваши ручки. Сейчас начнем вечернюю молитву». Все чиновники латунного предприятия были евреями, и записи в учетных книгах велись на иврите.

Отец Пинхаса Розена, еврей из Венгрии, был чиновником на предприятии господина Гирша. Так как Феликс, будущий Пинхас, был лучшим учеником религиозной школы, его взяли работать на латунную фабрику, чтобы он в школе этого предприятия преподавал главы из Гемары. Для выдающихся учеников ешивы был отведен отдельный класс. На фабрике отец Пинхаса Розена познакомился с его будущей матерью, которая овдовела молодой, и как старшая дочь добропорядочной семьи, пошла учиться на воспитательницу детских садов. Она приехала в город металлургов, став воспитательницей детей семьи Гирш. И привила им любовь к германской культуре, литературе, музыке. Отец Пинхаса Розена взял воспитательницу в жены, и она родила ему семерых детей.

Два мира стояли у колыбели Пинхаса Розена: традиционная еврейская и либеральная германская культуры. Две разные акушерки и воспитательницы вместе создали маленькому Феликсу Розенблиту гармоничный мир, который от остального мира отделяла высокая стена. Но каждое утро приезжал на своей карете извозчик Мадель и вывозил детей работников латунной фабрики за пределы стены. Карета покачивалась на пружинах, крыша и стены тонко повизгивали, кнут Маделя свистел. Девочки постукивали нетерпеливо ногами, ожидая Феликса, который всегда приходил последним, ибо накладывал тфилин с большой педантичностью и серьезностью, характерной для юношей. Он врывался в карету и начинал пробираться между ногами сидящих подростков, и всегда находил себе наилучшее место в карете, у окна, чтобы видеть все, что происходит снаружи, по пути.

Это был большой, открытый, новый мир, куда они сбегали из-за стены религии и строго исполняемых заповедей. Мир гуманистической гимназии. Не все дети работников латунной фабрики, вышедшие за стену на скрипящей и позванивающей карете, потом вернулись в еврейство. Но они всегда хранили верность корням, из которых выросли.

На фабрике, под старым орехом, заскорузлые корни которого торчали из-под земли, сидела могучая женщина, жена извозчика Маделя госпожа Цванцер. Она была хозяйкой единственного магазина в поселке. Все свободное время она просиживала под орехом, а напротив, за низеньким забором, болтали ногами и языком парни и девушки.

Со своей скамьи христианка Цванцер следила за еврейскими молодыми людьми. И, упаси Боже, если кто-нибудь из парней легкомысленно нарушал хотя бы одну из множества заповедей. Она тотчас же являлась перед уважаемым господином Гиршем и требовала тяжкого наказания грешнику. Она досконально разбиралась во всех законах Бога Израиля, и ни один нарушитель не избегал наказания.

Однажды прибыл на латунную фабрику молодой человек по имени Лазарус Барт и принес в закрытую ортодоксальную общину весть о сионизме. Тогда Бениамин Гирш управлял латунной фабрикой и был председателем союза евреев Германии. Союз боролся против сионизма, и никому не позволял нарушать заповеди Торы, даже ужесточив строгость их исполнения. Родители боялись, что сионизм приведет молодое поколение к отрицанию веры. Потому сионистское движение в общине возникло подпольно, и первым в него был вовлечен юноша Феликс.

Вместе с Лазарусом он гулял по лесу до озера грёз, скрытого сосновой рощей. У этого озера бунтарь Лазарус Барт превратил юношу Феликса в лидера, одного из основателей сионистского движения в Германии. В 1924 он репатриировался в Израиль, затем был вызван в Лондон Хаимом Вейцманом и стал членом сионистского руководства. Затем он был избран членом муниципального совета Тель-Авива. А в 1948 стал одним из тех, кто подписал декларацию о Независимости государства Израиль и первым министром юстиции.

А пока, в романе Наоми, Феликс все еще юноша, питающийся чистейшими водами грёз юности. Он обладал силой убеждения и логики, умением серьезно, и четко анализировать.

Юные бунтовщики сбегали из замкнутой общины в ближайший город и в трактире заказывали блюда из свинины. Пиршество заканчивалось расстройством желудка…

Когда до прусского городка дошла весть о смерти Теодора Герцля, обычно сдержанный и расчетливый Феликс бросился к лесному озеру, чтобы там оплакать смерть провозвестника еврейского государства. Тогда его старший брат Мартин, который еще не присоединился к сионистской группе, сказал: «Если Феликс по-настоящему оплакивает смерть Теодора Герцля, значит есть что-то истинное в сионизме».

В университете южногерманского города Фрейбурга Феликс увлек сионистскими идеями одного из будущих лидеров, Курта Блюменфельда.

Год 1905. Идет подготовка к седьмому Сионистскому конгрессу.

Этот конгресс, первый без Теодора Герцля, прошел под знаком Уганды. Там планировали создать убежище для спасения преследуемых в погромах евреев царской России. Макс Нордау говорит об Уганде, как «ночном убежище «. Не было никакой возможности создать «дневное убежище» в стране праотцев. Не видно было никакого пути для реализации государственного сионизма, который виделся прекрасной, но неосуществимой утопией.

Студент юридического факультета Феликс Розенблит впервые участвовал в сионистском конгрессе. Не как делегат, а как один из обслуживающих конгресс. Он был очень взволнован речью Макса Нордау, посвященной внезапной смерти Теодора Герцля, но категорически не согласился с угандийским проектом. Феликс верил лишь в одно убежище для евреев – на родине праотцев.

Наоми вспоминает встречу Гейнца с господином Гиршем. Гирш решил продать все акции и ликвидировать процветающую фабрику. Господин Гирш советует Гейнцу немедленно поступить также и вывезти из Германии все ценное.

Ценности и валюта, которые Гейнц вывез в швейцарские банки, помогли семье бежать в Аргентину после прихода Гитлера к власти.

– Господин Леви, я не полагаю. Я знаю. Намерения ведущих деловых людей Германии я отлично знаю. Быть может, и появится у нас большой государственный муж, который докажет свою силу и будет крепко стоять против намерений магнатов. Но так как в данный момент я не вижу такого мужа, которому верю, то я верю намерениям деловых людей, которые, кстати, их и не скрывают.

– Но ведь правительство канцлера стоит крепко, господин Штерн. Или вы полагаете, что у Гитлера есть шанс выиграть на ближайших выборах?

– Выиграет, не выиграет, не столь важно. Более сильные правительства, чем правительство канцлера Брюнинга потерпели провал из-за всяческих интриг.

Пинхас Розен и сионисты трезво оценивали настоящее и будущее Германии. Ее же отец и его товарищи верили в прогрессивную Германию и посмеивались над сионистами. Пророчество Герцля вызывало шутки в доме. Отец, дед, их друзья и компаньоны, отбрасывали, как оскорбление, пророчества сионизма о приближающейся катастрофе. Проявления антисемитизма в двадцатые годы двадцатого века, которые усилились в тридцатые годы, не убедили их, что катастрофа стоит на пороге. Этот период минет, говорили они, в истории мы уже встречались с таким.

Отец завещал перевезти младших детей в Швейцарию, Англию, или Америку, но даже его мудрость и опыт не могли представить размах Катастрофы. Он не завещал детям продать все семейные богатства и бежать из Германии. Слабость и недальновидность отца не дают ей покоя. Евреи держится за иллюзии и отрицает реальность.

…Наконец молодой человек уяснил то, чего не мог понять его отец. Со щемящим сердцем он смотрит в лицо Гейнца: «Как жаль, юноша, что таким образом пришла к вам весть о вашем долге. Вы шокированы. Вы поняли, что капитал ваш в опасности. Но вас не шокирует душевный капитал, который давно рушится. Много поколений трудилось, чтобы обрести этот капитал. Не так бы я хотел, чтобы вы уяснили себе ваше положение. Дискуссию, которую я начал с вашим отцом, юноша, я хотел продолжить с вами, привести вас через эту дискуссию к самостоятельному национальному сознанию, к тому национальному ядру, которое в вас, юноша».

Возвращение в Германию это возвращение к местам детства. Наоми идет в гости к дочери поварихи семьи Френкелей Эмми. В квартале, где дома вытянулись в струнку, она останавливается около часового. Он требует удостоверение личности. Вдоль улицы видны еще охранники, следящие за входящими и выходящими людьми. Она подает ему израильский паспорт и напряженно ждет какого-нибудь перекрестного допроса. Охранник изучает ее лицо сухим и жёстким взглядом, тщательно рассматривает паспорт, и задает множество вопросов, например, была ли она под судом, откуда она, кого собирается посетить, какова цель посещения, и так далее. Кажется, этот кошмар никогда не кончится. Наконец, она оказывается перед порогом небольшого дома Эльфи. А вот и сама Эльфи, одетая в какую-то жалкую одежду. Вокруг нее крутятся собаки и кошки. Эльфи, высокая, все еще стройная женщина, расчувствовалась при виде дочери господина Френкеля. Эльфи хорошо помнит черноволосую девочку Бертель, с которой она иногда бродила по паркам. Много тогда говорили об ее уме и непохожести на окружающих людей. В отличие от Бертель, Эльфи училась в обычной школе и была средней ученицей.

Эльфи изумленно рассматривает непривычно элегантную Наоми.

Эльфи рассказывает, что родители ее умерли естественной смертью. Работает она сестрой милосердия. Муж ее, актер, был изгнан из театра, ибо отказался вступить в коммунистическую партию. Он исполнял главную роль в пьесе Генриха Манна «Гражданин», и полностью солидаризировался со своим героем. Понятие «гражданин» в Германии определяет человека, подчиняющегося кому-то, то есть, несвободного. Теперь он работает на скотобойне. Наоми возвращается в западный Берлин, чтобы купить продукты. Муж Эльфи, человек прямой, удивленно спрашивает: «Почему ты возвращаешься к нам? Мы ведь не очень гостеприимны». Вежливые манеры еврейки из Израиля не сочетаются с его прямодушием. Он и не скрывает, что они с Эльфи, были нацистами. Ее появление у них кажется ему подозрительным. Она же не обращает внимания на холодный прием с их стороны. Их жалкое состояние даже доставляет ей удовлетворение. Эльфи – дочь любимой их семьей кухарки Эмми, принадлежит прошлому.

«Я исследую развитие фашизма и пишу роман», – отвечает она ему, и он вспыхивает.

«Будем откровенными!» Эльфи обрывает фразу, уже готовую сорваться с его языка: «Я не знала, что делают с евреям». “Не лги! – обрывает ее муж, – мы решили говорить откровенно».

Он рассказывает, что был шестнадцатилетним парнем, когда приехал из деревни в Берлин. До того вообще не видел в глаза еврея. Поэтому верил россказням, что евреи – существа с рогами. Гитлер знал, как использовать то, что многие немцы не встречались с евреями. В 1942, когда он был мобилизован в армию, и впервые увидел евреев, они были униженными и лишенными человеческого облика.

«Как ты не знала, что делают с евреями? – спрашивает Наоми, и Эльфи взрывается: «Не знали».

«Ты не знала, что творится в Германии?! В те времена, дети играли в любимую ими игру. Делились на два лагеря. Один лагерь приклеивал себе желтые листья, а те, кто составлял другой лагерь, уничтожали их. Все дети это знали. Десятки раз я видела эту охоту, но это было делом обычным, никого не смущало и не возмущало».

Эта долгая тягостная беседа завершается существенными выводами. Эльфи признается: «Пойми, я всегда была девочкой с непростыми душевными проблемами. Не знала, как жить. Когда Гитлер пришел к власти, я неожиданно стала организованной, и все личные мои проблемы исчезли. И это длилось все годы, пока я была мобилизована. Сегодня я снова сама по себе и снова не справляюсь с самой собой. Скажу тебе всю правду – я знаю, кем был Гитлер и что он сделал. И вопреки всему этому, я скучаю по тому времени. Если бы сейчас явился новый Гитлер, я бы побежала за ним».

Наоми понимает, что Эльфи говорит правду. Большинство из ее собеседников, даже люди ее поколения признаются, что тоскуют по этому времени, считая его расцветом Германии. Каждый из них был кем-то, каждый что-то делал и у каждого был свой статус в обществе. Это был один из главных принципов гитлеровской организации, – каждый немец кем-то или чем-то командовал. Каждому гражданину давали возможность гордиться и осознавать свое величие. Все, кто прошел этот нацистский период, жили в нем, связаны с ним глубокой душевной связью. И тут не поможет никакое логическое объяснение.

Она приглашает Эльфи с мужем в дорогое западноберлинское кафе. Сестра Эльфи сгорает от любопытства увидеть Бертель, ставшую преуспевающей писательницей, и присоединяется к ним. Гости из восточного сектора, предъявив документы, пересекают границу. Они надели свои лучшие костюмы, устаревшие и довольно потертые. Они взволнованы и счастливы, попав в такое роскошное кафе, радуются угощению и посуде. Они расспрашивают Наоми об Израиле. Никакого антисемитизма не ощущается в их вопросах. Наоборот, отношение их к евреям сугубо положительное. О жизни в восточной Германии они говорят вполголоса. Здесь они могут откровенно поговорить об общей трагедии Германии и трагедии их семей. Брат Эльфи погиб на войне. Отец-инвалид умер во время войны, после бомбардировки американцами предприятий Круппа в северо-западной части Германии. Мать вернулась в Берлин нищей. Она ела траву, пока не умерла от голода. Две ее дочери тоже оказались в нищете и не могли помочь матери. Наоми слышит трагическую историю любимой кухарки, которая неожиданно покинула их дом после получения предостерегающего письма от брата, и сердце ее ожесточается. Призраки Катастрофы встают ней, и нет в душе ее милосердия к предателям, которые пошли за Сатаной.

Наоми разыскивает своего учителя географии.

Она приходит к многоквартирному дому около разрушенной при бомбежке церкви. Аккуратно одетый мужчина, типичный немец, открывает ей дверь.

«Кто вы, госпожа? Чего желаете?»

«Я разыскиваю дочь моего учителя»

«Это моя жена».

«Я приехала из Израиля. Девочкой я была ученицей отца вашей жены».

«О, да! Анна-Мари, иди сюда! Тут пришла женщина из Палестины. Девочка, о которой всегда говорил твой отец».

«Как же ты заставляешь ее стоять в коридоре?!» – высокая голубоглазая блондинка укоряет мужа. «Пожалуйста, заходите». Она оставляет ребенка на полу, среди игрушек, и всплескивает руками:

«Какая неожиданность!»

Наоми спрашивает об учителе географии, стараясь скрыть удивление бедностью мебели в квартире. В гостиной всего лишь стена, заставленная книгами, посреди комнаты круглый стол, покрытый скатертью, и четыре стула вокруг стола.

Хозяйка рассказывает, что отец был убит во время подпольного собрания против нацистов, бомбой, сброшенной с английского самолета. Наоми рассказывает об ее отце, который обычно просил ее открыть учебник. Это был знак уважения к ней, отличнице.

«Отец, как только заходила речь о евреях, вспоминал маленькую черноволосую девочку, рассказывал о том, что она была самая умная в классе, и характер у нее был своеобразный. Она, несомненно, была отмечена гениальностью, но вынуждена была оставить школу при университете и покинуть Германию из-за прихода Гитлера к власти».

Тем временем, стол приготовили к ужину, и темой беседы стала жизнь в современном мире и в Израиле. Наоми рассказала о семье, о причине ее посещения Германии, и, конечно же, идеализировала Израиль. Ни одного слова критики Израиля она не произнесет в Германии, несмотря на то, что ей там далеко не все нравится.

«По вашему мнению, Германия изменилась?» – спросил мужчина, напряженно ожидая ответа.

«Мы хотим знать правду, – уточняет хозяйка, – мы создали организацию, борющуюся против малейшего проявления нацизма. Эта борьба составляет смысл нашей жизни. Мы хотим очистить Германию от нацистской нечисти. Мы уже привлекли к суду нескольких человек за их нацистские и антисемитские высказывания».

Пришло время прощания.

«Будьте с нами на связи, – тон был дружественным и искренним, – обещайте сообщать нам, если наткнетесь во время вашего путешествия на проявления нацизма».

После встречи с дочерью учителя географии естественно было посетить саму школу. По пути она размышляла о Гете, Шиллере и о том, как расцвел фашизм в Германии. Нацисты пришли к власти, и Гёте был оттеснен в сторону. Его поэзия была чужда нацистам. А романтик Шиллер был признан великим поэтом германского народа. Каждый ученик должен был знать наизусть его стихотворение «Колокол», провозглашающее германский национализм. Почему нацисты уцепились так за романтику? В романтическом подходе, считает Наоми, можно давать нереальные ответы на все вопросы жизни. Это подходило нацистам. В их доме Шиллера не любили и даже высмеивали его поэзию. Но в восемнадцатом веке евреи, которые страдали от антисемитизма из-за своей непохожести на окружающих, приняли Шиллера, как освободителя. Идеализация, которую он придал миру, подходила тогда евреям, а позднее – нацистам. С такими мыслями Наоми пришла к воротам школы, находящейся в коммунистической части Берлина.

Никакого имперского величия уже нельзя было различить в некогда элитной школе. Не было скульптур и картин знаменитых художников в коридорах. В классах, где учились мальчики и девочки из аристократических семей, на учеников не взирают со стен портреты королей и кайзеров, военных и министров. Некогда слепящая чистотой и порядком школа, замерла, понурив голову, разрушенная бомбардировками. То тут, то там – поврежденные стены. Ничего не осталось от гимназии имени королевы Луизы. Даже лес, окружавший здание, исчез.

Голая земля лежит вокруг. После поражения Германии под Сталинградом, леса вырубали для топки печей в домах.

До войны в школе насаждался воспитательный подход по системе Песталоцци, основанный на свободе. Когда же сюда вторглась политика, требующая связи учебы с обычной жизнью, уровень образования понизился.

«Давай говорить лишь со своей душой, она всегда права», – слышит она голос Израиля. Она вспоминает проблемы, которые у нее возникли с учителями латыни и алгебры.

Иоанна сидит в классе. С красным от напряжения и беспокойства лицом она погружена в домашнее задание по латыни, заданное доктором Дотерманом, которое не успела выполнить. Она боится его. Он огромен, пузат, с широким лицом, выпяченными глазами, толстыми белыми бровями, которые ощетиниваются у него в момент гнева. Венец длинных седых волос окаймляет его огромную лысину, руки покрыты веснушками, и тяжелые его шаги слышны издалека. Когда он входит в класс, все девушки вскакивают и стоят по стойке смирно. И горе девицам, если они ранее передали свои работы в красные большие руки доктора Дотермана! Еще ни одна из учениц не сумела удовлетворить требования строгого учителя. Он швырял тетради на кафедру, сжимал кулаки и орал на перепуганных учениц.

– Это работы, уважаемые дамы?! Просто, дерьмо. Быть может, я слишком строг, но всегда прав. И не дам ни одному человеку заставить меня отказаться от моих слов. Уважаемые дамы, старость пришла ко мне с честью, и я научу вас уму-разуму. – И он скрежетал своими вставными зубами. А если были работы, по его мнению, «ниже всякой критики», прибавлял к своей речи еще одну устрашающую угрозу: «Уважаемые дамы, из-за этих ваших работ я выйду на преждевременную пенсию, и вот тогда увидите, уважаемые дамы, кто будет вас учить, если я покину это место, и появится кто-то другой.

И все ученицы сидели, потупив головы.

Тетрадь Иоанны всегда была красного цвета, как будто на нее пролилась кровь. Это доктор Дотерман всю ее исчеркивал красным карандашом. В общем-то, нельзя сказать, что Иоанна так уже плоха в латыни, но она знает много того, что ей, по мнению доктора, знать не следует. А то, что она обязана знать, она не знает. И все это из-за господина Леви, который упражняется с дочерью по латыни, ибо он большой любитель этого языка. Эти многие, но, по его мнению, ненужные знания Иоанны сердят доктора Дотермана, и он при любой подвернувшейся возможности орет ей в перепуганное лицо.

– Анхен! – к большому стыду Иоанны, он только так ее зовет. – Анхен! Что толку с того, что милосердный Бог одарил тебя определенной мерой разума, если, в противовес ему, дьявол одарил тебя непомерной мерой лени?

Иоанна усиленно пытается перевести сейчас двенадцать предложений доктора Дотермана, которые он вчера начертал на доске, решительно требуя самым точным образом перевести их дома на латынь. Иоанна в то время думала о чем-то постороннем, и теперь торопится выполнить требования учителя. Вокруг нее невероятный шум Толстая Лотхен красит губы пламенным красным цветом, и все девицы окружают ее и громко наперебой дают ей советы, как ей придать губам форму сердечка. И среди всего этого шума внезапно раздается голос Шульце:

– Иоанна Леви, немедленно к директору.

– Иоанна, что ты уже снова натворила? Что уже снова случилось? – окружают ее девочки.

Все полагают, что это связано с тем, что случилось две недели назад у доктора Хох, учительницы алгебры. Вот уже двенадцать лет она ходит в траурных одеждах по жениху, который пал на Мировой войне. Высокая лента связывает ее волосы на затылке по моде, которая была еще тогда, в дни кайзера Вильгельма. Вся она в полосах, как зебра, благодаря черному и белому цвету. Волосы ее черно-белые, лицо белое, одежда черная. Две недели назад доктор Хох забыла учебник по алгебре и попросила его у Иоанны, которая сидит на первой парте. Ничего не подозревая, дала ей Иоанна учебник, но совсем забыла, что днем раньше сидела она в своей комнате за учебником алгебры, и вместо того, чтобы делать уроки, вырезала из коммунистической газеты головы коммунистических вождей, начиная Лениным и кончая Тельманом, и вложила вырезки в учебник. Можно представить себе выражение лица доктора Хох, когда она увидела эти коммунистические головы среди алгебраических формул! И так белое ее лицо побелело во много раз сильнее, и, не сказав ни единого слова, взяла она Иоанну за руку, и повела к директору. Только там она отверзла уста, и тонким требовательным голосом рассказала доктору Гейзе о коммунистических вождях, поселившихся в учебнике алгебры! Нельзя сказать, что директор так же заволновался, как госпожа Хох. Равнодушным движением он извлек эти головы из учебника алгебры, бросил их в ящик своего стола, и, совершив некоторое усилие, строго сказал: «Политика в стенах школы решительно запрещена!» Но тут же перевел разговор на другую тему, и попросил Иоанну завязать шнурки на ботинках. Затем вернул ее на урок алгебры доктора Хох, и на этом для него и инцидент был исчерпан. Для него, но не для несчастной Иоанны. В тот же день он стала известна всей школе, как коммунистка. И учителя и привратник Шульце не раз бросали на нее враждебные взгляды. И, конечно, все они немилосердно критиковали директора школы доктора Гейзе за проявленную к девочке мягкость.

Наоми уважала директора школы и друга отца доктора Германа. На следующий день после поджога Рейхстага, социал-демократа Германа увели по коридору эсэсовцы… После чего следы его затерялись…

Глава семнадцатая

7.11.60

Гиват Хавива

Дорогая Наоми.

Не перестаю удивляться, как ты экономишь деньги, покупая столько подарков. Очевидно, ты мало ешь и на себя мало тратишь.

Что же касается писем, то посылаю тебе два раза в неделю. У меня много трудностей, о которых не стоит писать. Настроение ужасное. Надеюсь, что все это преодолею. Дити доставляет много хлопот. Забираю ее из дома ребенка в половине четвертого после полудня и возвращаю в половине седьмого вечера. Малышка проявляет самостоятельность и лишена страха. Я ужасно отяжелел. Не хочется покидать дом даже на несколько часов. Да и не хочется оставлять малышку. Много свинца накопилось в душе. Проходит это медленно. Иногда мне кажется, что свинец перейдет во мне в злокачественное заболевание. Только прошу тебя, не огорчайся.

Твой Израиль

Она оставила общинный дом, в котором проживает дядя Зело, хотя старается по мере возможности ему помогать. Старика преследует страх. Он пытается заглушать его коньяком и теряет человеческий облик. Первый раз увидев его пьяным, она испугалась. Совершенно голый, он кричал и буйствовал, ругал последними словами нацистов и все человечество. Память убитой жены и детей, черный дым, восходящий к равнодушным небесам, собственные руки, волочащие мертвые тела мужчин и женщин, младенцев, детей и стариков из газовых камер. Ад Аушвица сводит его с ума. Она преодолела шок, и старается помочь дяде, гладит его, трогает его лоб, пытаясь его успокоить. Возвращается его молодая жена, и тут Наоми становится ясно, что она поит его коньяком и убегает из дома.

«Зачем ты это делаешь? Перестань давать ему коньяк».

«Если я ему не дам, он убьет меня».

Однажды дядя повел Наоми в маленькую комнату при небольшой синагоге в Берлине, и показал потрепанные священные книги, которые были закопаны в землю и поэтому спасены. Хриплым голосом он рассказывал ей, как после войны ползал на костылях по руинам синагоги в Ораниенбауме, сожженной дотла в «Хрустальную ночь», выискивая священные книги Торы. Наоми предложила передать их в музей «Яд Ва Шем» в Иерусалиме.

Она совсем недолго прожила на летней даче дяди, но эти комнаты нагоняли на нее страх. В эти дни трудно было в городе снять жилье из-за наплыва беженцев. Супружеская пара друзей Руфи пришла ей на помощь.

«Никогда я не пускала чужих в дом», – сказала ей богатая вдова из аристократического района, сдавшая Наоми комнату по просьбе Руфи, – «но когда услышала, что ты приехала из Израиля, сдала тебе комнату без колебаний». Немка добавила, что чувствует нравственный долг что-то сделать для очистки совести.

Супружеская пара, Куно и Труда, обещают помочь ей в организации интервью с бывшими нацистами. Каждый раз они забирают ее к себе на обед, благо, живут через два дома от вдовы. Рассказывают ей о своей жизни во время войны. Христианская семья Труды, оказывается, спасла ее мужа-еврея. Все годы войны он прятался в подвале дома. Семья делала все возможное и невозможное, чтобы добыть ему еду и лекарства, ибо он страдал диабетом. Все годы они боялись сына соседей-нацистов, и потому пустили слух, что Куно забрали в Аушвиц.

10.11.60

Дорогой мой!

Не писала тебе, потому что была занята отъездом Бумбы и Руфи. Семнадцатого числа этого месяца они вместе уезжают. Настроение твое в письмах тяжелое. Холодом веет от этих писем. Понимаю, что ты не находишь теплых слов, ни по отношению к себе, ни ко мне. Живу я здесь в сильном душевном напряжении, все время возвращаясь к прошлому, ко всем проблемам, которые, казалось мне, я оставила позади. Сейчас я думаю, что жить мне надо в кибуце со всеми трудностями, которые сулит мне эта жизнь.

Получила все посланные тобой вырезки из газет, с бесконечными дебатами по поводу дела Лавона. Помнишь, мы с тобой говорили о том, что все надо видеть в рамках широкого мира. Вот, я и кручусь в том мире, и вижу: всюду высока оценка наше маленькой страны, насколько все же, изменил отношение к евреям факт, что у нас есть государство.

Насчет экономии, дорогой мой, не волнуйся, я живу очень скромно, и не потому, что так следует жить, а из внутреннего протеста к избыточной роскоши окружающей меня жизни, и из желания сохранить свою душу.

Посетила я политическое кабаре. Уровень выступлений высокий, критика острая и жестокая. На входе в кабаре надпись – слова Гейне – «Когда я думаю по ночам о Германии, то лишаюсь сна». Репертуар удивил меня своим богатством. Личная ответственность, деяния человека, мораль и политика. По сути, все о том, что мы с тобой обсуждали.

Ты спрашиваешь о восточном Берлине. Я ведь здесь, не как туристка. Я хожу по улицам, на которых росла, и знаю каждый угол. Захожу к людям, которых знала в детстве: сапожника, молочника, пекарню, где мы каждый день покупали хлеб. Те, кто меня знал девочкой, увидев меня, не знают, куда себя деть, то ли от радости, то ли от стыда, зазывают в свои дома, открывают свои сердца, развязывают языки. Узнаю много интересного. Несколько слов о финансовом положении. Зарплата рабочим колеблется в зависимости от выработки. Тяжело работаешь – хорошо зарабатываешь. Это, примерно 450 марок в месяц. Фунт кофе стоит 40 марок, фунт мяса –8 марок. Продукты стоят дорого, и нет их в изобилии. Вообще, в последние месяцы положение ухудшилось.

Обошла я книжные магазины. Пришла ли тебе книга Томсона, посланная мной? Главы романа, написанные мной здесь, вышлю тебе в конце декабря. Идет речь о завершении этого тома! Понимаешь, второй том «Саула и Иоанны» близится к концу! Кроме писания я очень интенсивно учу английский. Учитель доволен моими успехами.

Начались ли дожди? Здесь очень холодно. В один день даже шел снег. Зима явно приходит преждевременно.

С любовью,

Твоя Наоми

В тот же день – еще оно письмо.

Дорогой мой,

Благодарю тебя за письмо. Я была в ужасной депрессии. Она тотчас же прошла с получением твоего письма. Ты сидел рядом, как будто был со мной. Многое случилось за это время, что заставляет меня просыпаться посреди ночи с ощущением удушья, и я пытаюсь протянуть тебе руку, и натыкаюсь на пустоту.

Положение мое здесь действительное тяжелое. Беспокойство за тебя и за ребенка, сильнейшая тоска, и при этом лихорадка сочинения и напряжение нервов – все это ввергло меня в ужасное состояние. Вес у меня – 45 килограмм. От сильного ветра, холодного воздуха у меня сильнейшие головные боли. Это было действительно тяжелой ошибкой, что я поехала сюда в одиночку. Хотя я кончаю книгу, и с меня спадет эта тяжесть, но это требует слишком больших жертв. Поездку за границу следует готовить тщательно во всех смыслах.

Я предполагаю оставаться в Германии до середины января и закончить здесь книгу. Большую ее часть я вышлю тебе до конца декабря. В январе я хотела бы съездить в Англию на две недели, и затем вернуться домой. Если ты считаешь, что у тебя есть шансы приехать в Англию, я узнаю про условия жизни и возможность повышения квалификации для тебя. Но еще год за границей будет нелегким для всех нас троих.

Я считаю, что нам и, главное, малышке необходим спокойный год и нормальные условия жизни. Я бы предложила отдохнуть дома несколько месяцев. Вопрос денег на общую нашу поездку – не проблема. Я вернусь домой, даже если не использую всю мою стипендию. Мы должны решить о направлении дальнейшей нашей жизни. Я готова жить в Бейт Альфе без особых условий, то есть так, как живет писатель в кибуце. И это мое решение абсолютно серьезно. Находясь здесь, в этом изобилии, и видя печальные результаты этого каждый день, я сделала вывод, что следует вернуться к скромной, чистой и простой жизни. Не знаю, достаточно ли ясно объяснила тебе это, но уверена, что ты всё поймешь. Если ты хочешь продолжать жить в Бейт Альфа, мы должны начать обустраиваться.

Я знаю, что у тебя планы повышения квалификации, и это для тебя сейчас важнее всего. Я проверю в Англии все варианты и напишу тебе. Я хорошо знаю, какие тяготы возложила на твои плечи, и сделаю всё, чтобы освободить тебя от любой нагрузки, чтобы ты мог заниматься лишь своей работой.

Диктофон, который я купила, через пару ней отправлю тебе. Он прибудет на адрес моего брата Лоца, примерно, через месяц. В этом ящике будет также ковер, по-моему, очень красивый, и пишущая машинка с латинским шрифтом. Также там будет одежда и большая черная африканская кукла для Дити. Спрячь ее в шкафу до моего приезда. Диктофон просто чудо, очень помог мне в работе. Увидишь, как он изменит и облегчит и твою работу.

Пришло время написать тебе подробное письмо о Германии. Позвони Пинхасу Розену. Он написал мне очень симпатичное письмо. Такое же письмо написал мне доктор Мозес.

Поцелуй маленькую Йехудит. В следующем письме напишу о купленных мною книгах. Спасибо за книгу стихов Франческо Петрарки. Может это дерзко с моей стороны, но я очень нуждаюсь в теплых и мягких словах.

С любовью,

Твоя Наоми

14.11.60

Гиват Хавива

Дорогая Наоми,

читал твои фрагменты, включенные в письма, Лотшин, которая была у меня в четверг прошлой недели. Чтение длилось почти два часа. В глазах Лотшин время времени появлялись слезы. Дити все больше привязывается к ней. Когда мы вдвоем пошли за Дити в дом ребенка, она, увидев издалека Лотшин, бросилась к ней бежать и прыгнула в объятия. Хотя она и приносит мне немало неприятностей, но она чудная девочка, умница, полна симпатии, что все ей прощается.

Я же устал и решил поехать домой, в Бейт Альфу, на открытие нового помещения столовой. А в пятницу еще раз поехал на вечер в кибуце, взял с собой Дити. Потом уложил ее спать у нас в комнате, но она, конечно же, не дала мне ни спать, ни отдохнуть. Все последние дни я ложился поздно, и не мог уснуть до двух часов ночи. Все делал расчеты. Два первых месяца твоего путешествия по Европе. А через неделю день твоего рождения. Даже в письме не напишу, сколько тебе исполняется. Затем нашей девочке исполнится четыре годика. И мне, через две недели исполнится 58. Не особенно буду радоваться прошедшему году. Он принес мне немало разочарований.

Извини меня, дорогая моя, что ничего тебе не послал ко дню твоего рождения. Я почти не выходил наружу, кроме поездок в Бейт Альфу. Шлю тебе много поздравлений, женушка моя. Надеюсь, что мы увидимся после твоего приезда и найдем друг друга более посвежевшими, но и более постаревшими, более любящими друг друга, более веселыми и с большей надеждой глядящими в будущее.

Я слежу за тобой всеми путями по твоим письмам, слежу за каждым твоим словом. Сердце мои и мысли мои всегда с тобой. Надеюсь, что ничто не испортит нам наше будущее, нашу работу, радость нашей жизни.

Мечтаю увидеть глубину твоих черных глаз.

Твой Израиль

17.11.60

Дорогой мой,

сегодня Руфь и Бумба улетели в Израиль Трудно представить, насколько болело мое сердце, что это не я взлетаю на самолете. К вещам, которые они везут, прибавились новые вещи. Свитер для тебя, свитер для Дити, кожаная сумка для тебя и кожаный поясок для Нои, о которой ты ничего не пишешь. И, главное, альбом с фотографиями твоей женушки, снятыми ею фотоаппаратом, который я тебе купила. Послала также пленку. Прошу и вас сфотографироваться и прислать мне снимки. После суматохи последних дней, сейчас все успокоилось, и я смогу завершить свою работу.

Ты спрашиваешь, что мне купить ко дню моего рождения. У меня к тебе большая просьба. Сиди спокойно или лежи в нашей постели и вспоминай все хорошее, что было у нас, все счастливые минуты. Я такое уже сделала и верила, что ты чувствуешь то же самое. Твоя личность глубоко запечатлена в моем сердце. Знаю, без тебя личность моя не раскрылась бы, и только ты своей мудростью и утонченностью сумел открыть во мне все лучшее.

Сейчас здесь золотая осень, и я живу в районе вилл, парков, красивых аллей. Я гуляю, погружая ноги в толстый слой желтых листьев, вспоминаю стихотворение Рильке об осени, и прислушиваюсь к голосу моего сердца. Есть у меня дом и любимый человек, и душа моя стремится к тебе. И не считай меня слишком романтичной. Ты рассказывал мне о польском поэте, который сказал: когда я слышу гром орудий, я хочу воспевать розы. Тут, в громе тяжких переживаний и душевного напряжения, хорошо обращаться к приятным воспоминаниям и счастливым часам, которых не наблюдают.

Живу я в красивой комнате. Хозяйка – женщина богатая, вдова, одна живущая в огромном доме. Сегодня сказала мне: никогда и никому я не сдавала комнаты, и даже представить себе не могла такого. Но когда услышала, что вы из Израиля, согласилась сдать вам комнату без колебаний. Всегда я буду чувствовать долг – сделать для евреев все, что в моих силах.

На неделе был день, посвященный германскому солдату, под девизом – «Презрение и болтовня». Я была удивлена, увидев по телевидению фильм под названием «Приказ и совесть», главная мысль которого – первым делом – совесть, а не приказ. Сюжет, естественно, связан со Второй мировой войной, тема – солдат получает приказ расстрелять заложников и, раздираемый конфликтом между совестью и приказом, решает в пользу совести, и нарушает приказ. Помнишь ли, дорогой мой, письмо Пинхасу Розену об Эйхмане? Там ты тоже коснулся проблемы совести и приказа. У меня порой создается впечатление, что есть такие проявления духа в мире, что до Израиля не дошли, и только ты опередил всех. В следующем письме напишу о моих беседах здесь – о классовой борьбе и тому подобных темах. Кстати, упоминаемому мной Пинхасу Розену я послала с Бумбой подарок. Так что позвони ему, передай от меня привет, расскажи о подарке и спроси, как он себя чувствует.

Очень хочу знать, как ты встретишься с Руфью и Бумбой.

Береги себя и не уставай.

Целую,

твоя Наоми

17.11.60

Дорогая моя,

Завтра исполняются два месяца с момента твоего отъезда. Вечером, вероятно, прилетают Руфь и Бумба, и не знаю, поеду ли я на семейную встречу завтра. С Дити было трудно на этой неделе. Она была взвинчена после того, как я взял ее из дома ребенка. Может, это пройдет, но пока нелегко. Не обращай внимания на мои жалобы. Я рад, что книга близится к завершению.

Что же касается того, что творится у меня на душе, ты, верно, не поймешь. И нет смысла объяснять.

Для тебя эти два месяца были очень полезны. Ты собрала много материала, который должна обработать. Сестрички твои за границей, главным образом, Ильзе, в переписке с Лотшин, потрясены твоими успехами.

Я считаю, что ты должна предельно использовать время твоего пребывания там, и ни в коем случае его не сокращать. У меня же время просто протекает между пальцами. По сути, остается на работу три часа в день, и все время – хамсины. Я не становлюсь более молодым и более здоровым, и почти ничего не успеваю сделать. Что ж, так, вероятно, должно быть, и ничего не изменится до последнего часа. И есть у нас малышка, маленькая, но уже оформившаяся личность, и, возможно я не достоин – быть ее воспитателем. И она приносит мне много радости, много горечи, и много страха. Но, может, это все – преходящее настроение, но, к сожалению, оно не проходит. За окнами собирается гроза, все время – молнии. Из хамсина прямо в ливень. Плохо мне. И я ужасно огорчен, что не в силах это скрыть.

Всех благ, Израиль

Поезд выпускает клубы дыма в воздух западного Берлина, удаляясь от него. Иностранное гражданство открыло Наоми дорогу в коммунистическую Германию, к местам ее детства. Артур, бывший муж одной из сестер, использовал свои связи и организовал для Наоми разрешение на поездку в Пренслау. В восточной Пруссии, во владениях Гинденбурга, Германия была передана в руки Гитлера. Там, среди черных лесов, Шварцвальда, она попытается взять интервью у типичных юнкеров, ощутить атмосферу, окружавшую владельцев прусских усадеб накануне прихода Гитлера к власти.

В вагоне поезда, везущего ее в Пренслау, Наоми думала о судьбе Фриды. Никто ничего не знал об их домоправительнице. Быть может, Фрида сняла квартиру в Берлине и жила нормальной жизнью? Или вернулась в родную деревню недалеко от Берлина, которую покинула молоденькой девушкой в дни кайзера Вильгельма Второго, чтоб служить у деда Наоми. Может, нацисты отобрали ее капитал со счета в банке, который она скопила за годы работы. Христианка Фрида растила детей с искренней любовью и преданностью.

«Семья Френкель это моя семья. Дети господина Артура Френкеля мои дети. Я одна вырастила их и сделала людьми», – говорила Фрида каждый раз перед Рождеством, получая свою годовую заработную плату. «Конечно, я составлю завещание, и оставлю вам все мои богатства», говорила она детям.

Пренслау – красивый небольшой городок, скорее сельский поселок. Усадьба деда возникает в сумерках, среди зеленых полей с черными лесами на горизонте и черной землей.

В одну из нелегких бессонных ночей она записала:

Это было в маленьком городке, в Померании, области восточной Германии. Когда-то мы здесь проживали. Городок выглядел погруженным в глубокий сон. Все приехавшие шли по его улочкам, даже не думая кого-то будить. Стена окружала городок, исключая узкие бойницы двух высоких башен, посеревших от времени, через которые, казалось, выглядывали лики рыцарей. Вооруженные мечами, гремящие железными доспехами, пожелтевшие от старости, эти рыцари, казалось, сейчас, в любой миг, могут выйти из-за стен, цокая копытами своих коней по городскому рынку. Посреди рынка – старый колодец. Черные бородатые деревья стонут под порывами ветра. Быть может, под одним из них сидел подмастерье и вырезал на стволе имя своей возлюбленной перед тем, как уйти в дальнее странствие. Быть может, это был наш дед, который много нам рассказывал о своих приключениях, сидя в тени деревьев, среди кустов сирени сада, у дома деда. Перед домом в усадьбе тянулась аллея, по обеим сторонам которой росли высокие деревья. У дома в усадьбе деда был большой двор с курятниками, загоном для коз, конюшнями, жильем для работников, обслуживающих скотину, и большим садом, где цвели кусты фиолетовой и белой сирени. За садом тянулись просторные поля до самого большого озера этого городка…

Сочные запахи рынка распространялись по всему городку. Местные жители продают и покупают плоды своего труда. Наоми не встречает среди продавцов дружественные лица. И, конечно же, нет евреев, которых тут и до войны было немного. Многие бежали отсюда от коммунистов. В соседнем городке Штетине, взгляд ее остановился на втором этаже стоящего перед нею дома. Тут жили раввин Оскар и его жена Малчин.

«Конечно, погибли в Катастрофе», – подумала она. Воспоминания преследуют ее. Она посетила этот двухэтажный дом раввина вместе с матерью и старшим братом, и Малчин угощала их кошерными блюдами Штетина. На первом этаже была синагога и кабинет, на втором – жилые комнаты семьи раввина. Наоми не любила атмосферу этого дома из-за того, что там говорили на идиш, но сказали Наоми, что это польский язык.

Она вспоминает, как издали доносились голоса и смех брата ее Лоца и его дружков, евреев и немцев, дергающих за веревку дверного колокольчика. Жена раввина выходит навстречу гостям. И тут Лоц и его друзья, маленькие хулиганы, убегают и напевают:

Малчин и Оскар весь день напролет,

День длинный

Сидят у пианино,

Малчин играет, а Оскар поет.

Что случилось с раввином и его женой?

Она ходит среди развалин Пренслау. Синагога, в которой молилась мать Наоми, сожжена и разрушена в «Хрустальную ночь в ноябре 1938 года. На старом кладбище сохранились обломки надгробий с надписями на иврите.

Она приходит на могилу матери, и дух деда сопровождает ее. Дед хотел выкопать ее матери могилу у скамьи, на которой она любила сидеть, окруженная разросшимися дикими кустами сирени. «Вся земля Германии священна!» – кричал дед Яков на отца матери, невысокого черноглазого еврея, в черном костюме. Крика этого она не забудет. У могилы матери она неожиданно увидела букет цветов на черном мраморе. И год назад Бумба нашел такой же букет на ее могиле. Наоми разглядывает звезду Давида на надгробии и надпись большими ивритскими буквами: Марта Френкель из дома Кротовских, даты рождения и смерти. День рождения – в июле. И кто-то каждый раз возлагает цветы на могилу. Так сказал кладбищенский сторож брату Наоми. Может быть, Лотшин права: Зофи, которая замужем за немцем, все еще живет в Пренслау и посещает могилу? Сестры Наоми не хотели иметь дела с этой богатой толстой девушкой, отец которой был хозяином окружного банка в Пренслау. Толстушка Зофи бегала за молодым симпатичным банкиром. А тот отпускал комплименты Наоми, сажал ее на свою лошадь, и говорил, что она девочка красивая и умная, что вызывало гнев Лотшин. Наоми покидает кладбище, уверенная в том, что всегда будет кто-то, кто возложит цветы на могилу ее матери, но не в силах выполнить обещание, данное отцу, – перенести прах матери на еврейское кладбище в Берлине.

Беспокойство не покидает ее в здании муниципалитета. Она листает книгу со списком жителей городка 1920 года, и глаза ее вспыхивают при виде имени деда и налогов, которые он оплачивал. Что случилось с Зофи? Наоми хочет ее отблагодарить за цветы на могиле матери. Но, просмотрев весь список жителей городка, она не находит фамилию ее отца. Она покидает муниципалитет, и гуляет по улицам городка, надеясь встретить старую высокую и полную женщину. Никто в городе не знает женщину по имени Зофи.

Наоми направляется в деревню. Она отыскивает знакомые уголки, но это уже не усадьбы юнкеров. Все частное имущество перешло в руки новой власти. Большие усадьбы были ликвидированы. Весь округ потерял свой прежний характер. Лишь старые деревья, посаженные прусскими юнкерами, свидетельствуют прошлом. Она вглядывается в темную глубину леса. «Поиграем в полицейских и разбойников», – слышится ей голос деда. Высокий и гибкий, он шагает впереди всех, и громовой его голос диктует правила игры. Внуки разделяются на хороших и плохих. Гейнц, глава разбойников, исчезает среди огромных стволов деревьев. Белки скачут по суковатым ветвям, на верхушках чирикают птицы. Кукушки молчат. Разбойник Гейнц берет Наоми в плен, и маленький Бумба ликует по этому поводу. Она привязана веревкой к толстому стволу. Ужас охватывает ее. Лотшин не удается ввести ее в игру. Напуганная дикими кабанами, она вся дрожит при виде зайцев, убегающих от диких кошек из зарослей леса в зеленые поля. Смех деда немного облегчает страх от холода лесной тьмы. Смутные голоса приближаются к ней из дальних далей. Охотники, верхом на лошадях, скачут по краю болот. Посох деда Якова постукивает по тропинке в трактир, скрытый между соснами, стоящими почти вплотную друг к другу. Внуки шагают за ним. Бумба, глава победителей, восседает на плечах деда, который распевает песенки своей няни Котки:

Нет, больше ни Иисус,

Братья и сестры, кто из вас не трус,

Не пугайтесь тьмы лесной, —

Маленького Якова ведите домой.

Котка дожила до глубокой старости, но песенки, которые она пела маленькому Якову, остались в его душе. Дед и трактирщик пьют пиво из огромных бокалов, а внуки, и победители и побежденные, получают розовато-желтый лимонад. Дед берет ружье и стреляет в мишень, повешенную на стене трактира. Внуки бегают снаружи. Дед выходит к ним, оделяет всех шоколадом и начинает рассказывать свои байки.

Трактир в глубине леса предал деда. В конце 1932 дверь трактира закрылась перед евреем Яковом Френкелем. В темном лесу, в конце зеленой равнины, кончились детские игры. Теперь в трактире звучали рассказы о героях-воителях, которых предали. «Свобода дается немногим! Следует вернуться к природе и вернуть силу личности!» – кричали за столами пьяные юнкеры.

Из глуби леса слышны выкрики: «Юдке! Юдке! – догоняют ее мерзкие дразнилки из усадьбы графа. В гостиной буржуазного дома, развалившись в кресле, она пьет кофе в компании Ильштин.

«Ты еврейка, верно?!» – взрослый брат Ильштин ловит взгляд ее колючих глаз.

«Ну, да, я – еврейка. И что?»

«Я еще не слышал такой дерзости из уст еврея, – он кривит брови и обращается к своей маленькой сестре, – Попшен, ты играешь с юдке?» Ильштин дергает плечом и не реагирует.

У Инги, дочери графини и старшей сестры Ильштин, конфликт с братьями, грубиянами и антисемитами. Они насмехаются над ней, посещающей церковь. Инга любила еврейку Лотшин. В детстве они вместе ходили в школу и возвращались оттуда домой. Инга хорошо знала Тору, и свободно читала на иврите, а Ильштин все это было чуждо. Инга приходила на усадьбу деда, и у Бумбы щемило сердце. Он был любимчиком графини, и она сажала его на колени, погружала пальцы в его курчавые рыжие волосы, давала ему игрушку или красивую коробку вместе с плиткой шоколада. И Бумба, возвращаясь домой, скакал от радости всю дорогу, как козлик. Когда двери усадьбы закрылись перед ним, маленький Бумба рыдал. Не знал он, что по приказу отца, ему было запрещено посещать графиню после того, как он повторил слова сыновей графини: «Снова вернулся этот презренный еврейский мальчик получать подарки. Только евреев можно купить за подарки». Дед попросил графиню больше не принимать мальчика в своем доме. Графиня призналась, что дом ее заражен расизмом. Она сама аполитична, но ее муж и два взрослых сына – члены германской национальной партии. Графиня принесла извинение за грубое поведение сыновей.

«Юдке! Юдке! – доносятся голоса из глубины леса, из глубины прошлого, хлещут ее по ушам. Она обводит взглядом земли, охватывающие Пренслау, на которых стояла огромная усадьба графа, вспоминая деда и его друга-нациста. Оба они часами скакали на лошадях, охотясь за животными, или подолгу тайком резались в карты. Граф, потерявший много имущества и денег, был в долгах, как в шелках. Он брал в долг у деда большие суммы. Дед гордился, одалживая соседу аристократу, причем, долг превращался в подарок. Сейчас она анализирует эти странные отношения между юнкером и евреем-буржуа. Нога графа никогда не вступала в дом деда. Обычно граф лишь присоединялся в огромной беседке в воскресенье к компании мужчин, слушающих рассказы деда и смеющихся от души. Графиня, два ее сына и две дочери, тоже не бывали в доме веселого соседа-еврея. Дед не обращал внимания на такие, казалось бы, мелочи, и спокойно посещал большую усадьбу графа, иногда с внуками – Лоцем и Бумбой. Все его иллюзии, как и иллюзии его праотцев, развеялись в январе 1933. В одну ночь дед спустился на реальную почву, в одну ночь отсёк себя от хозяев усадеб в Пренслау и окрестностях. Это были верные Гитлеру люди, которые в течение десяти лет никак не могли привести в необходимое им русло власть кайзера.

Она вернулась в Берлин с твердым убеждением: «Это страна Гитлера. Германия не изменилась». В глазах ее всю дорогу стояло видение кровавого горизонта над черными лесами во время заката солнца. Ландшафты и природа восточной Пруссии лишь усиливали это впечатление. Природа диктовала ей жестокое повествование о Германии, предшествующей Катастрофе.

И некуда ей бежать. Память сжимает ее тяжкими металлическими оковами.

Ей защемило сердце. Дед не хотел признать, что покупал дружбу немцев за свои немалые деньги. Она помнит громкие споры в кабинете отца.

«Ты купил его за деньги. Я на это неспособен», – наступал на высокомерного деда Гейнц, после того, как тот купил шантажиста и нациста адвоката Рихарда Функе.

Дед кричал: «Ты думаешь, что с таким человеком, как Функе, можно говорить, как с джентльменом?! С такими типами я умею говорить, потому что знаю, кто передо мной стоит».

Она отвечает на крики, доносящиеся из прошлых лет: нет у евреев места, кроме страны Израиля.

Дорогой мой,

Я очень переживаю и уже с трудом переношу напряжение души. И я не нахожу пути облегчения. Меня просто преследует ощущение, что следует завершить этот рабочий вояж и вернуться домой. Жду твоих писем. Даже увидев твой почерк, я успокаиваюсь.

Прошлое высасывает из нее силы. Семидесятилетний Балдин, работавший мастером на их металлургической фабрике, пересказал ей с сочным берлинским акцентом до мельчайших деталей свои беседы с уважаемым господином Артуром Френкелем. Отец предстал перед ней в совершенно новом свете.

Израиль беспокоился, что она много тратит. И друзья Куно и Труда повторяли: «Береги доллары. Ценность их высока». Она в шоке: «Обманывать свое государство?!» Они удивлены ее честностью. Ведь всем известно, что евреи любят деньги! Она не принимает подарки от Артура, бывшего мужа Руфи. Но она хочет использовать его служебное положение для получения важной информации. У Артура весьма высокая должность в министерстве по выплате репараций. Он последний, кто подписывает просьбы о выплате.

«Евреи покидают Германию. Мне необходимо взглянуть на документы евреев, спасшихся от Катастрофы, это позволить мне узнать их судьбу и пути их спасения. Это поможет моим исследованиям и написанию романа»

Наоми просматривает документы и краснеет от стыда за своих соотечественников. Израильтяне требуют денег за то, что вынуждены были репатриироваться в Израиль и там жить! Граждане Израиля требуют репараций за участие в войне за Независимость, за страдания в кибуцах, за тяжкий труд, за то, что вынуждены были жить в палатках. Даже за то, что их кусали комары, они требуют повышенных репараций. Хитроумные израильские адвокаты ругают свою страну, лишь бы выудить из Германии как можно больше марок.

«Артур, государство Израиль сгорит от стыда, если однажды Германия решит опубликовать содержание просьб своих граждан. Народ, теряющий честь, подобен самоубийце. Сколько страданий и горя принесла нам, евреям, жадность к деньгам. История использует эти, ныне засекреченные, письма. Что тогда подумает и напишет историк? Евреи готовы от всего отказаться во имя денег».

Она не в силах успокоиться. И в этом замешаны правительственные чиновники, движение кибуцев и мошавов, интеллигенция, писатели. С отвращением она читала их требования. Ни одного доброго слова о своем государстве. Ни одного слова об участии сионистов в спасении евреев. Она пишет письмо министру юстиции Пинхасу Розену об этих секретных материалах.

«Однажды все это откроется, и нас спросят, зачем вообще репатриировались евреи в Израиль».

Артура спасла немецкая семья его второй жены. Все годы войны они рисковали своими жизнями, переводя его из укрытия в укрытие, расплачиваясь семейными драгоценностями. Наоми горячо принимают в их богатом доме, который он приобрел тоже на репарационные деньги.

Артур поглаживает своих породистых овчарок, говорит, что именно им останется в наследство все его имущество, то есть, оно обеспечит им уход после его смерти. Взгляд его мягок, голос негромок, но он становится жестким при упоминании о спасенных из Катастрофы.

«Артур, почему ты не завещаешь все еврейскому государству?»

«Кому я передам? Кому это все пойдет? Политическим выскочкам? Адвокатам? Они недостойны этого».

«Не все же в Израиле заражены коррупцией», – повысила она голос, и Артур удивился ее оскорбленному тону.

«Взвешу твое предложение», – задумавшись, сказал он.

На следующий день он вернулся к ней с вопросом о наследстве. Есть проблема. Передать наследство он может лишь определенному лицу в Израиле. Наоми предложила ему создать фонд «детей Тегерана». Так называли еврейских детей из восточной Европы, которые были тайно перевезены в Израиль в разгар Второй мировой войны еврейскими солдатами, воевавшими в рядах британской армии.

Она часто бывает у Артура и вспоминает, как Руфь и Артур стояли под свадебным балдахином, и главный раввин Берлина Приер вел церемонию. Бумба вел себя тихо, Наоми же не давали покоя мысли. За несколько дней до венчания она сопровождала невесту в рыбный магазин, где та собиралась купить вяленую рыбу. Она с увлечением рассказывала продавщице, что жених любит такую рыбу и вообще не могла сдержаться от переполнявших ее душевных излияний. Рассказала о том, что дальнее родство связывает семью жениха, по специальности инженера, с ее семьей. Жених – красивый мужчина, но это не женитьба по любви. Просто отец убедил ее выйти за него замуж, ибо был под большим впечатлением от его эрудиции. Руфь жаловалась на излишнюю болтливость жениха, что ее весьма раздражает. Он просто не может держать язык за зубами. Жених не очень подходит их семье.

Продавщица выразила мнение, что жена может воспитать мужа. Девочка Бертель была солидарна с сестрой. Тут возник болтун жених, и девочка ощутила к нему неприязнь. Через год у них родился сын Ганс, чудный мальчик. Но он умер восьми лет, в Аргентине от воспаления легких. Семья посчитала, что их бегство их Германии привело к его смерти. Резкие изменения в их жизни, новая страна, новый язык, новое общество, всё это требовало от ребенка душевных усилий, которых он не выдержал. Двое детей, рожденных Руфью позднее от другого мужчины, не успокоили ее душу. Они не смогли заменить ей сына от Артура.

Вооруженная твердым мнением, что немцы – народ варваров, антисемитизм у них в крови, и они способны нести гибель всему миру, группа из шести израильских исследователей определила область исследования и распределила между собой работу. Один изучит немецкие учебники, начиная с восемнадцатого века, другой – политическое положение, экономику, общество до прихода к власти нацистов. Шломо Аронсон займется ключевыми фигурами нацистской партии. А Наоми исследует членов секты «Сыны Иисуса», которые тайком занимались спасением евреев.

Для израильтян были открыты архивы, библиотеки и секретные документы. Но результаты исследований противоречат первоначальным установкам. Корни зла не вырастают из страниц учебников германской истории, как представлялось исследователям. Только нацисты ввели в учебные программы изучение мифов о нордических идолах.

С явным отвращением представил свои данные Шломо Аронсон. Рейнхард Гейдрих планирует уничтожение евреев, а его дед и бабка – евреи. Это зафиксировано в книге еврейской общины, найденной в муниципалитете Штутгарта. Отец Гейдриха принял христианство, женившись на актрисе. Их сын Рейнхард приобрел красивую внешность от матери, которая считалась эталоном арийского типа. Блондинка с голубыми глазами, красивой формой лица и точёной фигурой. Гейдрих внешним обликом представлял классический тип высшей арийской породы, и пленил сердце Гитлера, который знал о еврейском происхождении своего любимца, и сказал: «Я решаю, кто тут еврей, а кто нет», и дал в руки Гейдриха большую власть в нацистской партии. Аронсон нашел в книге еврейской общины Штутгарта имена еврейских деда и бабки Гейдриха. Оттуда следы повели на еврейское кладбище. Хотел своими глазами убедиться, что речь не о привидениях. Нашел могилы деда и бабки Гейдриха, и был шокирован до глубины души. Нацисты уничтожили с корнем их надгробия.

С продолжением исследований все предварительные теории о германском народе рассыпаются, как карточный домик. Ни один документ, попавший израильским исследователям в руки, не может четко и однозначно объяснить приход Гитлера к власти. Одно ясно: Германия была не более антисемитской страной, чем другие европейские страны! К примеру, в княжестве Саксония вообще не было еврейской общины. И миллионы германских поданных не соприкасались с евреями. Евреи в основном селились в южных областях Германии и в Берлине. Быть может, именно поэтому немцы верили всем лживым россказням о евреях, распространяемым нацистской пропагандой. Наоми и сама читала, что антисемитизм был посеян во Франции и Германии Юстином Стюартом Чемберленом, сыном британского адмирала, который родился в Англии и умер в Германии в 1927 году. Гитлер считал чудом успех Чемберлена в распространении антисемитизма. Чемберлен взял в жены дочь другого антисемита, композитора Рихарда Вагнера, перед которым фюрер преклонялся.

Израильтяне попадают в неприятное положение. Тяжкий дух антисемитизма, оказывается, царил в странах, которые считались свободными от этой заразы. Когда они стали сравнивать положение немецких евреев с положением евреев в католической Франции, то были потрясены. Оказывается, именно, во Франции, первой стране, провозгласившей эмансипацию евреев, антисемитизм был особенно распространен. Экономический кризис в восьмидесятые – девяностые годы девятнадцатого века, усилил враждебность к евреям. Антисемитские плакаты вещали об эксплуатации евреями традиционного французского общества, что привело к безработице и попытке новой общественной революции. Возникли сотни антисемитских союзов и лиг, организованные, главным образом, академическими кругами. Распространялись требования уничтожить евреев. В письмах, посылаемых гражданами в газеты, евреев называли вредными и вонючими животными, или вирусами и распространителями раковых заболеваний в стране. В 1886 опубликована книга французского писателя Эдуарда Дрюмона «Иудейская Франция», в которой автор разъясняет коренное различие между «семитами» и «ариями» и обстоятельно касается опасности еврейского засилья во Франции. Он публиковал статьи в антисемитской газете, обвиняя евреев в финансовых махинациях, приведших к кризису. Вся эта ложь и подстрекательства падают на благодатную почву ненависти и жажды мести чужеродному племени, лишенному отечества. В 1891 во французский парламент группой депутатов-антисемитов вносится предложение изгнать евреев из страны, чтобы защитить величие и духовные ценности Франции. Ассимилированные французские евреи стараются не выделяться из боязни еще сильнее возбудить страсти. Процесс французского еврея армейского офицера Альфреда Дрейфуса сотрясает всю страну. Он обвинен в передаче секретных документов вражеской стороне, разжалован и сослан на остров. Нет никаких доказательств его вины. С увеличением эмиграции евреев из Франции в Англию, и там усиливается антисемитизм. Чужаки, говорящие на языке идиш, пугают христианское население: «Эти евреи увеличат преступность и принесут неизлечимые болезни».

А что в Германии? В восемнадцатом веке в стране процветал гуманизм. Но антисемитские проявления ее не миновали.

Однако власти не использовали антисемитизм для достижения своих политических целей. Так было до появления Гитлера. Кайзер Вильгельм Первый и канцлер Бисмарк запретили священнику Штекеру антиеврейские проповеди и объявили незаконной христианскую рабочую партию.

А Гитлер превратил расизм в орудие политики.

В германских школьных учебниках особое внимание уделялось духовному развитию человека. Ведь именно Германия была первой страной в Европе, которая ввела всеобщее обязательное образование до четырнадцатилетнего возраста. Так было во всех государственных школах, за исключением религиозных, находившихся в ведении церкви.

Можно было бы объяснить антиеврейские настроения влиянием церковного реформатора Мартина Лютера, известного своим лютым антисемитизмом. Но и это предположение не стоило принимать, ибо, в отличие от других государств Европы, церковь в Германии находилась на обочине общественной жизни.

В центре политической жизни страны стояла социал-демократическая партия, созданная в 1869. Нельзя сравнивать протестантов Британии и Дании с гражданами Германии. В тех странах религия ставилась во главу угла жизни нации. Придя к власти, Гитлер обратился к Англии с призывом, что они не должны воевать между собой, ибо корни их едины.

Выводы израильских исследователей были противоречивы, а иногда неожиданны. Выяснялось, к примеру, что нацизм вырос в европейской стране, которая первой уничтожила еврейские гетто. Другой факт был еще более удивительным: в шестнадцати государствах, образующих Германию, в которых, в общей сложности, проживало около восьмидесяти миллионов жителей, евреев насчитывалось шестьсот тысяч. При этом они были сконцентрированы в отдельных городах, так что были государства, которые, вообще, не соприкасались с еврейскими общинами. Выяснилось, что командиры подразделений, уничтожавших евреев, в большинстве своем были из северной части Рейн-Вестфалии, государства, которое было присоединено к Германии при Бисмарке, и большинство его населения составляли датчане, потомки нордических варваров. Известный нацистский преступник доктор Менгеле был датского происхождения, как и множество высших нацистских командиров.

Израильские исследователи поняли, что все их предварительные предположения ошибочны. Следует выработать новый подход к фактам. Германия состоит из разных народов, которые были объединены Бисмарком, и нечего говорить о едином народе. Нечто более глубокое превратило Германию в антисемитское государство. Не согласен с ними был Шломо Аронсон, который никак не мог прийти в себя узнав, что дед Генриха Гейдриха крещеный еврей. Только спустя некоторое время он, все же нашел доказательства, что в жилах архитектора массового уничтожения евреев не текла еврейская кровь.

Тем временем, коллегам Наоми пришло приглашение на церемонию памяти немецких генералов, участников покушение на Гитлера. Церемония должна было состояться во дворце спорта. Там же награждали знаками отличия и денежными премиями немцев, спасавших евреев по велению совести. Наоми было поручено узнать имена и адреса тех, кому будут вручаться премии, и взять у них интервью. В муниципалитете она встречается с инициатором церемонии Вилли Брандтом, мэром западного Берлина. Известный социал-демократ Брандт сумел бежать в Скандинавию, а оттуда в Америку. После разгрома нацистов, он вернулся в Германию и, при поддержке американцев, был избран мэром. Она представилась Брандту. Рассказала о государстве Израиль и стипендии имени Анны Франк. Он пригласил ее снова посетить мэрию.

Наоми не стала терять время. Она пересекла Германию вдоль и поперек, чтобы встретиться лицом к лицу с мужественными людьми, не побоявшимися противостоять нацистам.

Первой, была встреча с берлинской портнихой. Худенькая женщина рассказала, что обычно стояла на перекрестке. Увидев машину гестапо, приближающуюся к их району для охоты на евреев, она бежала их предупредить. Рискуя жизнью, прятала евреев на чердаке своего дома и в подвалах. Женщина делила с ними кров и еду. Накануне падения нацистской власти, гестаповцы увезли ее в Дахау. Ей удалось уцелеть. На вопрос Наоми, почему она рисковала жизнью во имя евреев, она ничего не ответила. Наоми настойчиво продолжала спрашивать. В конце концов, та ответила с потрясающей прямотой и простотой: «Вы знаете что? Гитлер этот не нравился мне, был не в моем вкусе. Он мне не подходил. Просто я его не любила».

На сцене дворца спорта сидит мэр и представители муниципалитета. Вилли Брандт объявляет, что в зале находится гостья из Израиля.

«Госпожу Наоми Френкель просят на сцену».

Брандт открывает вечер подробным описанием положения Германии в нацистский период. И отблески событий 1932 года встают перед ее глазами. Речь Гитлера, факелы, грохот барабанов, рев труб и толпы и ее бегство домой. Брандт говорит, что необходимо было личное мужество, чтобы вести себя нормально и не сдаваться Гитлеру, и вызывает на сцену ту самую берлинскую портниху.

«Гитлер ей не подходил, так она ответила госпоже Наоми Френкель».

Брандт благодарит портниху и вручает ей от имени муниципалитета премию в тысячу марок.

Типичная немка, на лице которой глубокая печаль, привлекает внимание Наоми. Чувства ей подсказывают, что у этой, стоящей отдельно от всех, высокой и худой блондинки, в прошлом случилось что-то тяжкое. Она подходит к женщине.

«Меня зовут Наоми Френкель. Я занимаюсь исследованием Германии. У меня такое впечатление, что и вы должны были получить награду. Я приехала сюда, чтобы искать тех, кто был против нацистов. Буду вам очень благодарна, если вы расскажете о себе».

Они усаживаются за столик в кафе, недалеко от дворца спорта. Наоми, стараясь не быть назойливой, изучает лицо собеседницы, которая, несомненно, в молодости была красавицей.

«Я помню это кафе с детства», – делает Наоми первый шаг, чтобы вызвать немку на разговор, следит за ее движениями.

«Я беженка. Мои братья и сестры сумели бежать, но все дяди и тети были уничтожены в Аушвице. Нацисты схватили моего любимого человека. Он был очень образован. Увезли его в Аушвиц. Я знала, какова судьба еврея, взятого в концлагерь, и решила его спасти».

Немка рассказывает, что проникла в Аушвиц, одевшись в форму женщин, служащих в СС. Обнаружила, что любимый – в списке осужденных на смерть. В порыве отчаяния, она напала на эсэсовца, попавшегося ей на дороге: «Я не хочу иметь с вами никакого дела! Я не хочу вас знать! Отойдите в сторону. Дайте мне дорогу!»

«Я вырвана с корнем. Ни немка, ни еврейка. Нет у меня места в этом мире».

«Поезжайте жить в Израиль. Ваше право – жить с еврейским народом в государстве Израиль».

«Нет у меня права жить в Палестине. Я не прошла все ужасы, которые прошли евреи. И ничего не сделала, чтобы их спасти. Только искала своего любимого человека».

Наоми продолжает скитаться по Германии, и ее гнойные раны кровоточат. Она интервьюирует десятки людей, которые получили награду за спасение евреев. Большинство спасителей были простыми людьми. Как и портниха, многие из них затруднялись объяснить, почему рисковали жизнью во имя спасения евреев. Она приходит к выводу, что ни идеология и ни мировоззрение стоят за их решением. Они обычно повторяли, что Гитлер им не нравился. Большинство из них были верующими христианами и преклонялись перед Иисусом Христом.

Она размышляет над силой религии. Она вспоминала германскую мифологию. Варвары проповедовали убийства, войны, разврат. Германский эпос брутален. И Гитлер думал о том, чтобы вернуть потомкам нордических племен их древние символы. Нордические племена, и среди них варварские германские, не прошли внутренний процесс культурного развития. С помощью меча римская империя навязала христианскую веру германским племенам, но они и их потомки не впитали нравственные ценности. С этими мыслями она снова прочитала книгу «Поэзия нибелунгов».

В германском эпосе, обнаруженном в восемнадцатом веке, она нашла атмосферу язычества, в которой властвует месть, жестокость, безумие. Она углубилась в исследования распространения христианства в северной и центральной Европе. Она рассматривает еврейство как противопоставление язычеству. Еврейский народ, в отличие от язычников, не знал периода варварства. Величие еврейского народа в том, что он хранил народы от варварства. В двадцатом веке «Поэзию нибелунгов» берут на вооружение нацисты. Рихард Вагнер в своей книге «Евреи и музыка» пишет, что евреи – народ чужеродный, лишенный музыкального таланта. Композитор Вагнер, убежденный в своей гениальности, вдохновлен нордической мифологией. Вагнер стилизует нордическую музыку, используя функциональные и весьма необычные формы гармонии с небольшим выбором музыкальных средств. Эта музыка возбуждает публику. Гитлер и его приспешники видели в музыке Вагнера выражение истинно арийского, германского духа. Гитлер поддерживал театр в Байрейте, выстроенный Вагнером, в котором шли все его оперы, соединенные в «Кольцо Нибелунгов».

Наоми пишет и днем и ночью, часами ходит по улицам и переулкам бывшего рабочего квартала.

А в это время израильская спецслужба МОСАД захватил в Аргентине Адольфа Эйхмана.

Немцы, с которыми говорит Наоми, его оправдывают.

«Он получил приказ, а приказ надо выполнять», – говорят ей.

«Госпожа, поговорим откровенно. Женщина его привела к позорному концу. Ева Браун виновна в его падении».

Она слышит это в кафе, ресторанах, в беседах за обеденным столом.

«Госпожа», – говорят ей, – скажу вам правду. Гитлер сделал для Германии много хорошего. Только в самом конце у него был нервный срыв».

«А ведь сколько полезного он сделал», – восторгался вождем в 1936 отец Эльфи, муж поварихи Эмми. Этот новоиспеченный нацист, совсем недавно социал-демократ, с гордостью смотрел на дочь, истинную арийку в форме гитлерюгенда. Он говорил о новой Германии, как о чуде творения. «Нацисты восстановили государство, дали всем обеспеченную жизнь, вернули закон и порядок, – говорил он, и лицо его светилось удовлетворением. Гитлер – нужный человек в нужное время!»

Так считало большинство немцев.

Нацисты ограбили всю Европу. На какое-то время завалили трофейным добром Германию. Многие из ее собеседников словно бы забыли страшную катастрофу страны, и тоскуют по изобилию Третьего рейха. От этих разговоров, Наоми начинает тошнить. На вечеринке у ее друзей Куно и Труды, пристал к ней однорукий инвалид войны. Пригласил ее на танец. Она ответила, что вообще не танцует. Он сидел напротив нее, сверлил ее взглядом, пытался с ней флиртовать, сказал, что только еврейские женщины так красивы, как она. Навязался ее провожать, сказал, что во время войны был офицером.

«Нацистом!» – громко сказала она.

«Да. И знай, что тот, кто был нацистом, никогда не освободится от нацизма. Нацизм это сама сущность жизни».

«Так чего же ты прилип к еврейке?»

«Ах, еврейский вопрос снят с повестки дня. Они потеряны. Гитлер сумел сбросить их со сцены Истории. Я сегодня готов на тебе жениться, и никто мне не скажет: она – еврейка. Я готов тебе доказать в постели, что нет разницы между евреями и христианами».

Она возвращалась домой и думала, что есть правда в его грубости. До войны немецкое еврейство играло определенную роль. Сейчас же, после войны, с кем бы она ни говорила, и куда бы ни обращалась, все говорят о евреях, как о чем-то незначительном. Евреи, оставшиеся в Германии, не придерживаются иудаизма.

Она приходит в семью, которая в тридцатые годы проголосовала за нацистскую партию. В гостиной сидело около двадцати человек разных возрастов, специально приглашенных на встречу с израильской писательницей. Она пришла с набором пластинок речей Гитлера, от первой и до последней, в которой он прощался с народом, и сообщал, что кончает жизнь самоубийством, ибо германский народ не достоин его. Пластинки пользовались популярностью и быстро исчезли с прилавков. Только с помощью Артура ей удалось достать комплект, который она намеревалась подарить институту современного иудаизма при Иерусалимском университете. Она сказала собравшимся гостям, что хочет поставить пластинку с обращением Гитлера к молодому поколению. Тишина воцарилась в гостиной.

«Как мы сдались этой глупости!», – выкрикнул кто-то из присутствующих. Патефон гремел голосом Гитлера, который без конца возвращался к одним и тем же предложениям. Гости же занимались своими делами: ели пирожные с кремом, запивая их кофе. И, все же, Наоми не могла избавиться от впечатления, что равнодушие слушателей напускное, словно они совершенно не интересуются Гитлером. Она видела в их лицах отсвет тоски по улицам с праздничными толпами тридцатых годов, по национальной гордости, по великим надеждам, которые им внушал фюрер.

«И эти глупости вас воодушевляли? Как вы могли?!» – какой-то парень разражается смехом. Молодежь не понимает родителей. Однако Наоми видела своими глазами, как каждый день по городу маршировали колонны людей всех возрастов и слоев населения в отутюженной форме. Колонны шагали по улицам, вызывая восторг толпы, стоящей по обе стороны улиц. В огромном дворце спорта она видела, как Гитлер приводил в безумие массы слушателей своими истерическими речами. Сверкающие значками мундиры, кинокадры, грохот барабанов, пронзительные звуки медных труб, полыхающие знамена, пылающие факелы, – все это возбуждало надежды в сердцах немцев, – и вот к чему это привело.

Глава восемнадцатая

Она не узнает мест своего детства. Квартал дорогих вилл разрушен. Гуляя вдоль улицы Гётештрассе, она останавливается у дома номер 16. Второй этаж некогда роскошного особняка снесен.

Чужаки захватили бывший дом Френкелей на круглой площади в Вайсензее. Наоми растеряна, сердце бьется сильнее. Здесь она росла. В этом тихом квартале проживало не так уж много еврейских семей. Дом отца и еще несколько домов сохранились. Остальные разрушены, и на их месте возвышаются уродливые многоэтажные здания, окрашенные нелепой розовой краской. В них живут семьи рабочих. Бомбардировки союзников разнесли ее родной квартал в пух и прах. Наоми взволнована хаосом разрушения. У их дома стоит охрана в полицейской форме, и она не решилась приблизиться к нему. Теперь тут живет один из вождей восточного Берлина. Ощущение такое, что ее отхлестали жестоким кнутом.

Отсюда она поехала на Гроссенплац чтобы увидеть дом номер 56–58, в котором заседала «комиссия Ванзее» 20 января 1942. Гейдрих, возглавивший план «окончательного решения еврейского вопроса», собрал представителей нацистской партии и ответственных уполномоченных власти, обсудить «еврейскую проблему», план организации всеобщего и окончательного уничтожения евреев на всей территории, контролируемой нацистской Германией.

На следующий день она снова подошла к дому. Разрушенный бомбой второй этаж терзал ее, как гнойный нарыв. Долгие часы проводит Наоми перед домом, не в силах отойти, словно ноги приросли к остаткам мостовой, вымощенной когда-то цветными камнями. И не может оторвать взгляда от оставшегося нетронутым, хотя и потерявшего прежний блеск цветного витража над входной дверью. Она видит весь прежний дом, ряд комнат на этаже детей, бассейн, наполненный молодыми голосами. По комнатам, словно бы заново сотканных воспоминаниями, бродят дед, отец, братья и сестры, Фердинанд и Фрида, старый садовник Зиммель и повариха Эмми, служанка Китшен, и две сельские прачки… Они проходят вереницей теней, наваливаясь печалью на ее душу.

Комнаты родителей, комнаты детей, гостиные, комнаты служанок, читальный зал с огромной библиотекой, захлопывающиеся перед ней двери, вместе с Бумбой она скатывается по перилам лестниц, они бегают вдоль дубовых полок, загруженных тысячами книг, и из глубины прошлого доносится уже ослабевающий голос воспитателя: «Бертель, ты умная девочка, не подобает тебе вести себя, как он».

Друзья не советуют ей так часто посещать коммунистическую Германию. Но неодолимая сила магнитом влечет ее к отчему дому.

«Госпожа, – она набирается смелости и обращается к женщине, вышедшей из дома и направляющейся к автомобилю, – это бывший дом моего отца. Мой дед купил его еще в прошлом веке. Я выросла в нем». Она держит в руках израильский паспорт, как некую гарантию безопасности, говоря женщине: «Я приехала из Палестины. У меня к вам просьба – разрешите мне увидеть дом, в котором я родилась».

У жены коммуниста приветливое лицо. Она отменяет запланированную поездку и заводит израильскую гостью в дом. Наоми покрывается холодным потом. Она приближается к библиотеке отца, усилием сдерживая слезы, но ком стоит в горле. Взгляды жены мэра, ее спокойный голос, указывают на то, что она понимает состояние гостьи. В кабинете мэра сердце Наоми стучит, как молот. Ноги окаменели. Единственно, что осталось от особого стиля отцовского кабинета, это сейф. Исчезли кожаные кресла отца и мебель красного дерева. Сменили обои. Она поднимается по ступенькам, и руки ее дрожат, держась за деревянные перила в стиле рококо. В бывших детских комнатах погребена радость молодых жизней их обитателей. Спасаясь, они разбрелись по всему свету. Дом коммунистического мэра холоден, словно его заморозили. Нет в нем ни радости, ни любимых.

В опустевшем бассейне остались лишь покрытые изразцами, заказанными дедом и Гейнцем в Голландии, стены. Только шум и радость прошлой жизни все еще оглушают ее, шутки, песенки, споры, которые знала эта комната, исчезли навсегда. Жена мэра провела ее через весь дом, и по ходу этой печальной экскурсии воскресали на миг все, кто посещал этот дом, соседи, друзья, знакомые и незнакомые, которые рассеялись по миру или ушли на тот свет. Женщина угостила ее кофе и печеньем, и пригласила посетить их семью в воскресенье, познакомиться с ее двумя дочерьми-учительницами. Коллеги продолжают призывать ее к осторожности, видя, в каком состоянии она вернулась. «Это было возвращением на кладбище», – сказала она. Но ей очень хотелось взять интервью у партийного бонзы и попытаться узнать, как чувствуют себя люди, живущие в доме, отобранном у евреев.

22.11.60

Берлин

Дорогой мой!

Конечно, ты хочешь знать, как я провела свой день рождения вдалеке от тебя. Рут, несомненно, рассказала тебе, что в родительском доме проживает партийный босс, обладающий большим влиянием. По табличке на входной двери я тотчас узнала, кто он. Имя его – Болерьян, и он был членом социал-демократической партии в дни Веймарской республики, после войны долго проживал в западном Берлине, как действующий член партии, и неожиданно переехал в восточный Берлин, получив здесь высокую должность. Приняли меня в доме со всеми почестями. Стол был уставлен роскошными блюдами. Вся семья встречала меня. Просто не могу описать того, что я почувствовала, войдя в дом, в котором росла. Хотя очень многое изменилась. Второго этажа нет вообще. Исчезла мебель и люди, и на первом этаже я видела лишь отца, сидящего за большим письменным столом в своем кабинете, и на столе стояла фигурка совы, и нам, детям, говорили, что она оживет, если мы будем себя плохо вести.

С господином Болерьяном я тут же вступила в спор. В моем доме я увидела другую сторону восточного Берлина. Квартира выглядела роскошной: современная мебель и все новое. Я рассказала ему об Израиле, и том, что наши министры были членами кибуцев, и после высоких государственных и партийных должностей, через некоторое время возвращались в кибуцы – к простой работе.

Он: в России тоже так.

Его жена с ним не согласна: что? В России это тоже так?

Он: Конечно, Молотова, Кагановича и Маленкова перевели на более скромные места.

Я смотрела на него, словно неверно поняла, что он сказал, но он тут же перевел разговор на другие темы, и вдруг спросил меня: как вы относитесь к тому, что немцы ворвались во Францию, а мир молчит?

Что – закричала я. Подумала, что действительно объявили войну, а я так спокойно сижу с господином Болерьяном за обеденным столом. Выясняется, что он имел в виду маневры НАТО во Франции, куда немцы направили 2000 солдат. Я говорю ему – господин Болерьян, но это же только маневры, и они далеки от войны. Если бы так, – отвечает он мне, – но это лишь камуфляж. И тут он неожиданно приглашает меня в свой рабочий кабинет, который в прошлом был кабинетом моего отца, и говорит мне: я бы хотел с вами нечто выяснить. Он распахивает шкаф, полный папок. Не знаю, помнишь ли ты, что в 1932 происходил большой судебный процесс. Обвиняемый – офицер Гротерьян. Обвинение: передавал секретные военные документы враждебному государству. Если я не ошибаюсь, речь шла о России. Процесс не был завершен, ибо нацисты пришли к власти и расстреляли офицера, который был коммунистом. Процесс этот возбудил всю Германию. Господин Болерьян – родственник этого офицера, и все папки с документами, фигурировавшими на процессе, хранятся у него. Одну из папок с документами я взяла. Материал весьма интересен. До этого места все в порядке. Вдруг мой собеседник мне говорит: я бы хотел весь этот материал передать какому-нибудь историческому учреждению. Есть тут какая-то трудность? Я говорю ему: есть же, наверно, и в восточном Берлине многие учреждения, заинтересованные в таком материале?

Конечно, конечно, говорит он, но… И смотрит на меня со стороны. Я заинтересован, продолжает он, продать эти документы за границей, я нуждаюсь в долларах. Вот тебе и важный государственный чиновник, член партии. Ответила ему, что в финансовых вопросах я совсем не разбираюсь, и, честно говоря, не знаю, что ему ответить.

Но сама бы с большим интересом прочитала эти документы. Для моей работы это очень важно. Именно такой материал я искала.

Обращусь к нему еще раз, но сердце мне подсказывает, что следует быть более осторожной.

Встречался ли ты уже с Руфью? Получил ли ты подарки?

Ты и Дити очень меня беспокоите. Я тебя понимаю и знаю, что смогу вернуть тебе силы гораздо быстрее, чем раньше. Ты только должен верить в наше общее будущее. Вернусь и посвящу тебе всю свою жизнь и все свое время. Я тяжело работаю, пишу, читаю, и много учу. Звонил ли ты Пинхасу Розену?

Жду письма, целую много раз,

твоя Наоми

29.11.60

Гиват Хавива

Привет, Наоми.

Вчера вернулся из Тель-Авива, с семейной встречи у Лотшин, и нашел твое письмо. Тороплюсь, стоя на одной ноге, ответить, между двух лекций, и мне кажется, что ты должна остерегаться общения с господином мэром восточного Берлина, не открывай этих его папок, и вообще держись подальше от его дома. Никогда нельзя знать, что этот тип задумал. Быть может, он с истинной наивностью обратился к тебе. Но опыт общения с такими типами слишком горек. Берегись оступиться и отступить хотя бы на йоту от рамок вашего визита.

У меня нет новостей. Сестра твоя немного нервничает, но она мне, как всегда, в высшей степени симпатична.

С Бумбой я встретился, но старался не говорить о его прошлом. Встреча была по-настоящему дружеской. До сих пор не могу прийти в себя от массы подарков. Дити я оставил у Лотшин. Бумба и его сын Йорам в стране. Дом Лотшин не спокоен. Она приблизилась к пятидесяти двум годам и жаждет усыновить красивого малыша. Кальман решительно сопротивляется ее желанию.

Дорогой мой!

Ты опять не получаешь мои письма. Я пишу тебе каждую неделю. Нет ответа на мое письмо с поздравлением ко дню твоего рождения. Также нет ответа на письмо, в котором я обсуждаю наши планы на будущее. Я немного болела. Сильная простуда, от которой трудно было избавиться. Голова все время болит. Трудно начинать писать книгу и трудно ее завершать. Ты действительно думаешь, что я не хочу тебе писать? Немедленно ответь. Немедленно! Тяжко у меня на душе. Не оставляй меня в таком состоянии.

С любовью,

Твоя Наоми.

8.12.60

Гиват Хавива

Дорогая Наоми!

Не принимай близко к сердцу, что в последнее время я мало пишу. Поверь мне, что после возвращения от девочки нашей в 9 часов вечера, я настолько устал, что не могу собраться мыслями. Надоело мне жаловаться тебе о безумном распорядке дня, выматывающем все силы. Сегодня впервые засветилась надежда – после многих тяжелых недель – настроение у девочки медленно улучшается. Необходимо много терпения в ситуации, в которой я нахожусь, трудно сохранять присутствие духа. Иногда я предпочитаю молчать, и ничего тебе не писать.

После многих нелегких недель, я надеюсь, что завтра смогу говорить с тобой более спокойно и логично.

Завтра продолжу письмо.

4.12.60

На этот раз девочка вела себя нормально. Она и сегодня хотела сбежать из дома ребенка. Но одна из девушек, которая добровольно помогает воспитательницам, и Дити ее любит, задержала ее. Нелегко мне было оставить ее ранее у Лотшин. Но она на этом настаивала. Дити долго не засыпает, и никому не дает спать, что меня очень беспокоит. Кроме того, она умело манипулирует окружающими, чтобы добиться своего. По тебе она очень скучает. Вчера, по дороге, она сказала: «Я очень сильно люблю маму. Она посылает мне много подарков из Рима и Германии. Даже когда она сердится на меня, я все равно ее люблю».

Девочка стала важной частью моей жизни и состояния моего здоровья. Честно говоря, если бы знал заранее, что будет так тяжело, не согласился бы на твою поездку. Я все еще считаю, что было ошибкой ехать одной. Подождала бы немного, и мы бы поехали вдвоем. Я вовсе не требую, чтобы ты прекратила поездку. Наоборот. Коли ты уже находишься там, оставайся как можно больше, даже год. Может быть, второй такой возможности не будет.

Меня все время преследует ощущение слабости. Я даже еще не позвонил Пинхасу Розену. Порой накатывает на меня такая беспомощность, что я не могу сдвинуться с места. Слава Богу, закончились хамсины.

Все твои красочные открытки малышке, она аккуратно собирает, и помнит до удивления все имена, которые ты дала коту, собаке, ребенку.

Я хорошо понимаю причины твоего душевного напряжения. Считаю, что работаешь слишком много. Я знаю стиль твоей работы: не всегда он дает положительные результаты. Следует делать перерывы и отдыхать. Бумба рассказывал мне, что ничего не ешь. Прекрати эти эксперименты. Это стоит здоровья. Ты, верно, экономишь на еде, чтобы покупать подарки. Кстати, присмотри, можно ли купить новое издание сочинений Маркса и Энгельса в западном Берлине. Если увидишь новое издание словаря Вебстера или «Словарь иностранных слов» на немецком языке, купи. Это пригодится нам обоим. Напиши мне вообще о книгах и книжных магазинах в Берлине. Также напиши, насколько ты еще собираешься остаться в Германии. Об этом ты вообще не писала.

Уже поздно. Дорогая моя, подумай обо мне. В последние недели я сплю плохо. Напиши, какое впечатление от Израиля осталось у Руфи. О тебе она говорила с удивлением. Она, несомненно, очень хорошая женщина.

Всех благ. Скучаю по тебе,

Твой Израиль

8.12.60

Гиват Хавива

Дорогая Наоми,

У нас тут собачий холод, ужасный ветер. Дня два назад в газетах были сообщения о страшных снежных бурях и ливнях в Европе. Как там твои дела? Как было бы хорошо, если бы мы сейчас были вместе, в нашей комнате, где тепло и приятно. От ребенка я вернулся в хорошем настроении. В такие вечера меня снедает тоска по тебе.

Девочка действительно стала более послушной и заявила, что будет «хорошей». Звонил Пинхасу Розену, но не нашел его дома.

Продолжать посылать тебе вырезки из газет? Такое впечатление, что тебя это не очень-то интересует.

Жду твоего письма,

Твой Израиль

18.12.60

Берлин

Дорогой мой,

Получила твое письмо. Увидела перед собой нашу маленькую комнату. Положила голову тебе на плечо, и вдруг напал на меня великий страх, что я никогда не вернусь в это прежнее состояние покоя рядом с тобой. Я знаю, что это всего лишь игра нервов, но очень страдаю из-за этого. Помнишь, что последние главы первого тома я писала в больнице, в Афуле? Здесь все намного хуже. Может, не следовало тебе это писать, но очень тяжело все время молчать. Здесь, в квартале моего детства, разнеслась весть, что я израильская писательница, и я сейчас прохожу на глазах у всех, истинно, как «королева». Молочник, пекарь, почтальон, жильцы домов и улицы – все, буквально носят меня на руках, и мне это дается очень тяжело, действует на нервы.

Несколько дней назад сюда приехал сюда человек, сопровождавший мен в качестве гида по всей Италии. В один из дней позвонили из консульства в Риме, спросили, как мои дела. Им не понравился мой голос, и они специально послали своего представителя, посмотреть, что со мной происходит воочию. Что скажешь на это? Предложили мне оставить Германию и выбрать более симпатичную страну для работы. Я отказалась. «Роман «Саул и Иоанна» я должна завершить здесь. После этого я вернусь домой.

Тут сейчас праздничная атмосфера? Готовятся к Рождеству. Улицы сверкают. Ненависть моя к этому народу до невозможности глубока. Кажется мне, что я везу домой не только литературное произведение, но и некоторое важное осознание Истории. Поцелуй наших деток и особенно нашу малышку, и пошли их фото.

С любовью,

твоя Наоми

Израиль не находит себе покоя. Долгие месяцы разлуки вытянули из него все силы. Он падает с ног под грузом тяжелой работы. Они думали, что Израиль сможет поехать с Наоми и малышкой из Германии в Польшу, сосредоточиться на исследовании польского еврейства. Но состояние его здоровья ухудшается. И тут она пишет, что не вернется домой, пока не завершит роман «Саул и Иоанна». Она жалуется на тяжелое душевное состояние, и даже не спрашивает о его здоровье и здоровье малышки. Что там с ней происходит? Дома они строили планы, как использовать довольно значительную стипендию, получаемую ею на исследование в Европе. Он чувствует, что Наоми отдалилась от него и от дочки.

Она занята поисками типажей. Чужие люди окружают ее в Германии. Она изгнала мужа из своей жизни, и не приглашает продолжать вместе исследовательскую поездку. Оскорбленный до глубины души, он не ответил на ее последнее письмо.

Праздник Рождества она встречает в семье католиков из южной Германии, которая ее очень заинтересовала. Эта семья отослала двух своих сыновей в Швейцарию с приходом Гитлера к власти, чтобы удалить их от нацистского воспитания. Младший сын стал монахом. А старший вернулся из Швейцарии в Германию после войны и глубоко презирал своих соотечественников.

«Ты хочешь узнать сегодняшнюю Германию? – спросил ее старший сын, – Идем со мной к мясникам, но не говори, что ты из Израиля. Предоставь мне говорить с ними».

Мясники, собравшиеся в одном из залов огромного здания, были уже в изрядном подпитии. Музыканты в воинской форме времен кайзера исполняли музыку, которая, в общем-то, не была нацистской, но вполне соответствовала националистическим идеалам. Например, «Стража на Рейне». Мясники каждый раз заводили песню «Мы хотим возвращения нашего доброго кайзера Вильгельма».

Парень, с которым пришла Наоми, тут же затеял разговор: «Сколько еще времени мы будем терпеть разделение между востоком и западом страны? Когда мы выйдем на войну? Когда вернем территории, грабительски захваченные у нас?»

Тут же вокруг него сгрудились мужчины. Слова, произнесенные на великолепном немецком языке, задели души слушателей. Националистические призывы быстро приняли антисемитский характер.

«Евреи были нашими врагами, и мы поступили с ними, как следует поступать с врагами». Омерзение подступило у нее к горлу. Мясники орали, что Хаим Вейцман подписал договор с англичанами, французами и американцами, чтобы уничтожить немцев.

«В чем нас обвиняют? А что совершили англичане в Индии? Они привязывали немецких детей к стволам орудий и выстреливали ими в воздух».

Со всех сторон кричат о военных преступлениях союзников. И пьяные мясники без конца заводят песни «золотых дней» нацизма. До четырех часов утра парень переходил из зала в зал, собирая вокруг себя разгоряченную публику. И все хвастались заплетающимися языками своими подвигами в дни войны. Каждый из них был по чину не меньше генерала, каждый властвовал над чем-то, командовал кем-то, даже если речь шла об одном или двух людях. Для каждого из них это было великое время, освободиться от влияния которого не было, и нет никакой возможности.

«Ты хочешь узнать, что такое сегодняшняя Германия? Вот она!»

Невыносимо тяжко у нее на душе. Наоми идет по улице, и ужас, охвативший ее в Дахау, сопровождает на каждом шагу. Воспоминания преследуют ее так настойчиво, что порой она боится сойти с ума.

27.12.60

Дорогой мой!

Давно не было от тебя писем. Каждое утро стою у окна в ожидании почтальона. Сегодня пришло письмо от Руфи с твоей фотографией и фотографией Дити. Ты очень похудел. Чувствуешь ли ты себя лучше? Дити сильно выросла. Говорят, когда долго смотришь на фото человека, о котором часто и подолгу думаешь, в ушах начинает звенеть. Тоска способна заставить тонко звенеть колокольчики в ушах и в сердце.

Миновал праздник Рождества, такой, каким я его описала в романе. Снег покрыл весь город. Старики говорят, что праздничное настроение ушло из этого мира, никакой святости. И это правда. В сегодняшнем мире нет святости, ни во что не верят, и старые легенды бессильны привлечь человеческие души. В центре жизни стоит стиральная машина, меховая шуба, и так далее. Мир весьма и весьма печален. Праздник я провела в семье друзей, о которых тебе еще подробно не писала. Он наполовину еврей, который воспитывался христианином, она – христианка. Есть у нее какая-то тайная тяга к иудаизму и государству Израиль. Эти люди много мне помогают и верны мне всем сердцем. Они живут недалеко от меня, и каждый полдень молодая жена приходит и приглашает меня на обед. У меня к тебе просьба, Израиль, напиши им несколько слов благодарности. Напиши на иврите, а я им переведу. Он будет счастлив – получить письмо на иврите, и будет его хранить, как священную вещь. В первый день Рождества я пошла с ними на встречу мясников. У мужа дело с рассылкой мясных продуктов. Встреча с мясниками была весьма полезной для впечатления о сегодняшней Германии. Это были маленькие люди, обогатившиеся после войны. Этот варварский праздник длился до утра. Все, кроме нас, были пьяны в стельку. Как в ивритской пословице: входит вино – выбалтывается тайное. Они орали нацистские песни, как настоящие солдафоны армии Третьего рейха. И, конечно же, не обходились без проклятий в адрес евреев. Я думаю, что от живущих здесь немецких евреев стоит отказаться. Живут они здесь только из материальных соображений, и погружены в свое болото. Я побывала на собрании евреев. Впечатление от речей и самих людей было тяжким.

Все это не прибавляет мне здоровья. Надеюсь выздороветь дома.

Доброй ночи, дорогой мой.

С любовью,

Твоя Наоми

Она соберет остаток своих сил, чтобы рассказать Израилю об унижениях, испытанных ей в последние месяцы. Муж требует от не ответа: состоится ли запланированное ими совместное путешествие в Польшу.

Тем временем, гнойные фурункулы распространяются по всему ее телу, как знаки серьезного предупреждения. Обратиться к врачу? Ни за что! Тот, кто служил нацистскому режиму, не прикоснется к ее телу.

Ей одинаково противны и немецкий врач и даже израильский, покинувший страну. С отвращением она относится, к этим «оправдывающимся беглецам». Один из них дал интервью популярному немецкому журналу «Шпигель». «Возвращенец» удивляется шуму, поднятому вокруг тех, кто покидает Израиль, отправляясь за лучшей долей в Европу. «Израиль такое же государство, как другие». Наоми возмущена. Этот израильтянин не может понять того, что понимают иностранцы. После двух тысяч лет произошло чудо – возвращение еврейского народа на свою исконную землю. И сам этот факт обязывает новое государство стать нравственным примером для других народов.

9.1.61

Берлин

Дорогой мой!

Я долго сдерживалась, но решила, в конце концов, написать правду о моем положении и состоянии моего здоровья здесь. Чувствую угнетенность твоего настроения. Потому не хотела его еще более усугублять. Чума, которой не удавалось все эти годы коснуться моей души, тут дорвалась до моего тела. Напал на меня жесточайший фурункулез. К врачам не обращалась, надеясь вылечиться доморощенными способами. Еврейские врачи здесь, в основном, покинувшие Израиль в корыстных целях. И я твердо решила: умру, к ним не обращусь. К немецким врачам отношение мое болезненное, которое я не могу преодолеть. Пользовалась советами аптекаря и рекомендуемыми им лекарствами. Когда у меня температура подскочила до 40, я по-настоящему испугалась, и бросилась к первому попавшемуся врачу. Он вскрыл фурункулы, и на какое-то время мне стало легче. Но по потом фурункулы появились снова. Все это началось еще в ноябре. Кроме этого, с первых дней в Европе меня преследует простуда, от которой я не могу избавиться. Сильнейшие боли после вскрытия фурункулов, я, которая от малейшей боли раньше криком кричала, здесь беззвучно переношу. Все это, конечно же, мешает работе. А тут еще история с Бумбой. С его проблемами пришлось повозиться, пока он не улетел в Израиль.

Издатель во Франкфурте доктор Фишер принял меня хорошо, предложил остановиться в городе и поработать с выделенным мне редактором над переводом романа на немецкий язык. И если бы я так сделала, дела мои здесь пошли бы более успешно. Но дела Бумбы в Берлине спутали все мои планы. Доктор Фишер явно был оскорблен моим отказом от его предложений, а объяснить причины я ему не могла.

Даже если бы я захотела сейчас покинуть Германию, мне это не удастся из-за фурункулов. Я должна завершить курс уколов до двадцатого января, после чего отсюда уеду.

Теперь несколько слов о романе. Пятнадцатого числа этого месяца я вышлю тебе 300 страниц текста – 14 глав. Новый том завершится рассказом о смерти отца, господина Леви. Общий объем романа – 500 страниц. По прочтению посланного тебе текста, напиши мне свое мнение. Если в Израиле я сомневалась в необходимости такого разворота романа, здесь, в Европе, я убедилась, что роман следует продолжать, даже если на это уйдет вся жизнь.

Честно говоря, если бы я знала, поездка за границу потребует стольких сил и страдания, я бы от нее отказалась. Поэтому не принимай в штыки мой совет, и не ищи в этом никакого подвоха: не езжай за границу. Но я готова принять любое твое решение. Ты умнее меня. Может, я даже недостойна жить в тени такого необыкновенного человека, как ты. Многие вещи я не поняла или поняла неверно. Человек должен пережить сильный душевный кризис, чтобы ему открылась правда. Вполне возможно, что ты меня больше не любишь. Ведь я принесла тебе столько бед. Я готова принять всё это, но буду бороться за свое право вернуть твою любовь и веру в меня.

С любовью,

Твоя Наоми

Она пересекла Германию вдоль и поперек, выступала всюду, куда ее приглашали, брала интервью у немцев, пытаясь вникнуть в их мысли и чувства в черные дни Третьего рейха, в их жизнь под властью нацистского чудовища. Но большинство из этих людей, явно стараясь быть искренними, жаловались на ужасы вторжения русских в Германию. Одна молодая женщина рассказала, как пряталась в незнакомой семье, чтобы спастись от массового изнасилования германских женщин русскими солдатами. И ни один германский гражданин и словом не упомянул страшную трагедию, которую Германия принесла человечеству. Все только твердили: «Вы и представить себе не можете, что с нами делали англичане, американцы и остальные народы».

В начале шестидесятых годов, спустя более пятнадцати лет после окончания войны, немцы, в своем большинстве не могли признать свою вину за то, что привели к власти нацистов. Гитлер в конце сделал несколько ошибок, говорили они, а, в основном, он был в порядке. Это была своего рода искусственная амнезия, болезнь забвения всех ужасов, которые принесло их государство человечеству.

Стремление Наоми раскрыть правду о том, что произошло с немцами, превратилось в навязчивую идею. Владелец всемирно известного издательства «Фишер» и попечитель фонда стипендий по изучению нацистской диктатуры в Германии от имени господина Отто Франка помогал Наоми в поисках необходимых материалов, организовывал ей встречи с бывшими нацистами. На одной из встреч с Фишером возникло имя лорда Руппера Тревора, профессора истории Оксфордского университета. Во время войны он служил в разведке британской армии. Он был ведущим специалистом по истории Германии двадцатого века, а также Европы семнадцатого столетия.

Наоми обратилась к нему с письмом, в котором просила его помочь ей в выяснении некоторых фактов из истории Германии. Это требовалось ей для романа. Письмо было послано от имени издательства «Фишер».

Исследование истоков фашизма и работа над следующим томом романа повергает писательницу в скорбь. Бессонница, не отпускающие воображение картины уничтожения людей, сильнейшая тоска по семье, доводят ее до полного бессилия. Израиля нет рядом, чтобы успокоить.

Январь 1961. Густой снег покрывает огромное еврейское кладбище в квартале Вайсензее. Ни одной живой души нет среди старых запущенных надгробий. В безмолвии она бредет между могилами, держа в руке букетики алых анемонов, чтобы положить цветы на могилы своих близких. По обе стороны протоптанной в снегу тропы высятся мраморные надгробия уважаемых людей Берлина.

Из евреев Германии остались в живых девяносто тысяч. Она идет к могилам отца и деда. Шорохи, как шепот голосов ушедших, звучат под огромными вековыми хвойными деревьями. Нацисты с корнем вырвали мраморные памятники богатых еврейских семейств, могилы сравняли с землей. Нет даже памяти от могил семьи Френкель. По старым фотографиям Лотшин, с помощью немцев, сумела восстановить надгробие деду с надписью, которую он просил выбить на могиле – «Годы, полные веры, годы, полные любви». Наоми слышит голоса, прилетающие слабым дуновением из прошлого: «Бертель, будь осторожна на улицах. Нацисты бесчинствуют».

Отец смотрел на ее коротко остриженные волосы и еврейские черты лица, и напряженные морщины обозначались на его лбу. Старшая сестра Руфь была потрясена могилами отца и деда. Она специально приехала из Аргентины, чтобы перезахоронить сына на участке семьи Френкель, решив вернуться в Берлин. Со временем она перенесет могилу сына на новое еврейское кладбище в Берлине. Из прошлого продолжает доноситься голос деда, его громкий смех: «Что за волнение! Бесчинство и хулиганство нацистов пройдет! Не стоит к ним относиться всерьез».

Она стоит у могилы деда, и горечь душит ее. Она вспоминает, как отец хотел перенести прах любимой жены из Пренслау в Берлин. Дед, преклонявшийся перед красавицей женой сына, считал, что не пришло еще время для этого.

На некоторых плитах бросалась в глаза надпись – «Семья уничтожена в Аушвице». Какие мысли проносились в головах германских евреев по дороге к смерти? Многие из Френкелей погибли в Катастрофе из-за слепой веры в то, что они такие же граждане Германии, как остальные, верные и гордые ее патриоты, имеющие равные права с немцами. Эта сладкая иллюзия лишила их чувства самосохранения. И они были жестоко уничтожены страной, перед которой преклонялись.

У входа на кладбище возникают две согбенные старухи. У них впавшие щеки, открытые рты, обнажающие беззубые десны, тонкие, редкие белые волосы. Глубокие морщины на лицах говорят о перенесенных страданиях и ясно выраженном безумии. Они были выброшены из ада. Она пытается затеять с ними разговор. Выясняется, что они были в лагере смерти Аушвиц. Теперь они следят за порядком на еврейском кладбище. Но запустение этого жилища смерти говорит само за себя. Несчастные старухи не в состоянии как-то улучшить вид еврейского кладбища. Старухи рассказали Наоми, что страдают от голода, ибо не могут упорядочить получение денег, полагающихся им, как людям, спасшимся из Катастрофы, от германского правительства. Наоми порылась в своей сумке и дала старухам довольно большую сумму.

Наоми, с трудом передвигая ноги, бродит по кладбищу и размышляет о том, как сошлись в ней ассимилированная семья отца и религиозная семья матери. Она вспоминает, как брат ее матери, занимавшийся торговлей, уехал из Кротошина в Германию, а спустя годы Филипп Кротовский постучался в дверь их квартиры в Иерусалиме. Она обрадовалась неожиданному родственнику. Особенно радовалась Лотшин. Филипп воспринимался ею, как наследство покойной матери. Она поддерживала его, пока он не устроил свою жизнь в Меа Шеарим.

Наоми покидает кладбище, вспоминая рассказы Филиппа о семье ее матери, уничтоженной в Катастрофе. Несчастные польские евреи. В еврейских местечках, живущих обособленной жизнью, притуплялось чувство реальности. Мир менялся, а они этого не хотели замечать. Они, подобно слепцам без поводыря, не различили силы, которая готовилась стереть их жизни. Богатая еврейская культура была уничтожена. Евреи Польши и Германии, были зарыты в чужих землях. Их праотцы обладали способностью видеть происходящее со всех сторон и разумно анализировали ситуацию. Немногие из евреев польских местечек вырвались в иной, новый мир, к сионизму, к активному труду, и спаслись.

Богатые евреи их предали. Бедняки вдохнули жизнь в идею возвращения на историческую родину. А ее близкие, дед и отец, дяди и тети – весь тонкий слой еврейской буржуазии, – наивно отрицали свои корни и не признавали идеи «Возвращения в Сион».

Наоми думает о повторяющихся еврейских судьбах. В средние века евреи были изгнаны из Испании. Только двести тысяч из них остались евреями. Изгнанники скитались по миру в поисках пристанища и везде натыкались на закрытые ворота. Вплоть до Французской революции, их, даже принявших христианскую веру, не впускали в европейские государства. Лишь Турция и Голландия дали им право селиться на их землях, что привело к расцвету этих стран. Буквально по каплям просачивались евреи из Испании в Германию. В семнадцатом веке в германских княжествах большое влияние имели финансы. И главы княжеств поддерживали желание евреев селиться у них. Травма изгнания и страх инквизиции впитались в кровь. И они всеми силами старались влиться в народы приютивших их стран. Неужели из-за того, что пережили евреи стран рассеяния, им следует сохранять верность странам, давшим им приют, отказаться от свободы и самобытности?

Она бродит по старым улицам Берлина, и размышляет о том, что евреи отличаются в корне от других народов. В их сознании жизнь и смерть, война и мир, история и судьба человечества воспринимаются и переживаются по-иному, чем в сознании остальных людских сообществ. Мессианские движения, постоянно возникающие в среде еврейского народа, восставали против слепых законов Истории. Даже согбенный в три погибели еврейский народ не сдавался и не подчинялся общим правилам. Где же та страна Израиля, о которой она мечтала? Мечта эта вынашивалась под властью Британии, в период Мандата. Давид Бен Гурион своей политикой нанес ущерб мыслящим людям.

«Израиль Бен Гуриона разочаровал интеллектуалов», – говорил Шалхевет Приер.

Мужественные бойцы Пальмаха, такие как Натива Бен-Йехуда, были выброшены за пределы политического истеблишмента.

Наступила зима, улицы покрылись снегом. Ноги сами несут ее в потаенные уголки детства. Путь в детство, как путь искупления. Она размышляет о том, что человеку свойственно искать шансы, упущенные в течение долгой жизни.

Она вспоминает, как личный врач Гитлера, доктор фон Айкен в 1936 году оперировал ей гланды. Она приехала уже из Палестины для решения семейных дел. Во время Олимпиады в Берлине ненадолго смягчилась атмосфера. Наоми могла получить деньги из специального фонда помощи сиротам, и доктор для этого в несколько раз увеличил счет за операцию. Она купила роскошный букет цветов и направилась в санаторий доктора Айкена. Но ее ждало разочарование. Сестра милосердия, монахиня, сказал ей, что доктор Айкен умер неделю назад.

Ощущение скверны влияет на состояние ее здоровья. Она посещает древнее еврейское кладбище в городе Вурмайзе, сейчас это город Вормс. На холме высится церковь. Звонят церковные колокола. Но безмолвствует еврейское кладбище. Внутренний голос нашептывает: скверна властвует над святостью. Она находит одинаковые надгробия легендарных друзей: раввина Меира фон Ротенбурга и купца Александра бен-Шломо Вимпана. О них ей рассказывал Израиль. И дрожь проходит по ее телу.

Наоми идет в театр. На Курфюнстердам она встречает невысокую сморщенную женщину в меховом капюшоне. «Элизабет!» – окликает ее Наоми. «Ты тоже вернулась в Берлин?», – удивляется Элизабет.

«Нет, Элизабет, никогда я не оставлю Палестину. Это моя страна. Я люблю ее».

Память возвращает ее в модное кафе, где она встретилась со знаменитой актрисой. Как сложилась судьба Элизабет Бергнер? Тогда, в театральном мире говорили, что в Германии нет актрисы, равной ей по таланту и своеобразию. Публика заполняла спектакли с ее участием, среди ее почитателей были даже священники. С большим трудом можно было достать билеты. Газеты не уставали ее нахваливать. Такие писатели, как Томас Манн и Франц Верфель, преклонялись перед ее талантом.

В молодости Элизабет была светловолосой миниатюрной женщиной. Красавица Лотшин обратила на себя ее внимание в ночном клубе. Элизабет с мужем Хельмаром стали часто бывать в доме Френкелей, а Лотшин у нее в театре, хотя актриса обычно никого не пускала на свои репетиции.

С приходом актрисы в их дом наступал праздник. Отец и дед радовались. Гейнц преклонялся перед ней. Бумба сидел у нее на коленях, а ей, девочке, казалось, что Бумба вырастает в объятиях этой маленькой женщины. Она смотрела на актрису, как на нечто сверхчеловеческое. «Элизабет – сплошное лицо», – говорила она.

Гитлер пришел к власти, и Элизабет забыла дорогу в дом Френкелей. Перед бегством в Англию, она сказала, что муж ее Хельмар не хочет подчиниться новой власти. Но она и за границей будет выступать на сцене. Гитлер ее не победит. Прощаясь с Лотшин, она сказала: «Беги из Германии».

Она помнит, как толпа поддерживала рев репродукторов и громкоговорителей: «Элизабет Бергнер – в огонь». Пламя пылает в ночи 10 мая 1933. На запруженной толпой площади нацисты и их приспешники празднуют победу, сжигая культуру. Всю ночь пылал огромный пожар. Вместе с товарищами по еврейскому движению скаутов Наоми стояла и смотрела на огонь, и с каждым выкрикиваемым лозунгом нацистов тяжко вздыхала. Глаза ее были полны слез. Имена Стефана Цвейга, Франца Верфеля, Томаса Манна, Генриха Манна, Зигмунда Фрейда, Эйнштейна, Стейнбека, Цукермана, Энгельса, Маркса, Ленина, Брехта, и еще многих – теснились в ее памяти. В ту ночь языки пламени сожгли германскую и мировую литературу, книги, написанные евреями и теми, кто придерживался марксизма. Немцы забыли предостережения Генриха Гейне: «Там, где сжигают книги, будут сжигать людей».

В Англии Элизабет Бергнер присоединилась к кругу людей, которые занимались спасением преследуемых немецких евреев. Среди них был и Альберт Эйнштейн и журналист Курт Тухольский, который не смог смириться с властью нацистов и покончил собой в Скандинавии.

В начале пятидесятых Элизабет приняли в Израиле с большим воодушевлением. Выходцы из Европы и Германии толпами шли на ее единственное представление. Поселили ее в гостинице, но больше времени она проводила у Лотшин. Муж ее Хельмар погиб в Катастрофе, но она ничего не знала о подробностях его смерти. И что она говорила о молодом еврейском государстве? Жаловалась на крики, на отсутствие эстетики в одежде… Сказала, что никогда не приспособится к жизни в пролетарской стране. Сионизм вообще не коснулся ее. В письме к подруге она написала, что Израиль ей чужд. Лотшин, деликатно отвечала ей: «И мне страна чужда, но у евреев нет иной страны, только эта – одна».

Она смотрит на афишу мюзикла «Трехгрошовая опера» драматурга Бертольда Брехта, большого друга сестер-близнецов. Но в 1961 году атмосфера в театральном мире иная. Теперь Брехта поддерживает официальная коммунистическая власть. Исчез прежний бешеный успех.

Совсем иной была атмосфера на поэтическом вечере Райнера Мария Рильке. Звуки немецкого языка, впитавшиеся в ее душу в детстве, вернулись и вызвали душевное потрясение. Публика неистовствовала. Аплодировали стоя. Стихи великого поэта, от которых веяло вечностью, вызывали слезы, возвращали ее в отчий дом, где часто звучали волшебные поэтические строки обожаемого поэта.

Душевные переживания девочки и взрослеющей девушки, становятся темой новых глав романа. Она пытается объяснить читателю, что с ней случилось, благодаря ее необычному характеру. Любое событие волновало ее сверх меры. Каждый душевный кризис приносил жестокую боль. Ей хотелось умереть, ибо ее никто не понимал. Ей было нелегко в молодежном движении. Командир ее подразделения Бедольф обнимал ее, гладил по щеке, выказывал приязнь и уважение. Но вдруг повел себя по отношению к ней так, как будто она вообще не существует. Временами у нее не было сил встать с постели, то ли из-за того, что на нее не обращают внимания, то ли из-за тяжких мыслей, от которых она ощущала слабость, то ли от того, что ее называли мечтательницей. Доктор Цундак сказал, что она нормальная девушка, просто нуждается в отдыхе, и рекомендовал изменить образ жизни. Но ничего не помогало. Опять и опять ее преследовали кризисы, и она не хотела ни есть, ни и пить. В молодежном движении было ясно всем, что ее изберут в руководство нового подразделения. Но это не случилось из-за неожиданной любви Пузеля к красавице Ирме, которая только перешла с группой девушек из движения «Маккаби» в движение «Ашомер Ацаир». Пузель требовал, чтобы Ирму, выбрали в руководство.

Она описывает отношения Эмиля Рифке и Эдит, Иоанны и Оттокара, Беллы и Филиппа, Беллы и доктора Блума, Филиппа и Кристины. Наоми пытается распутать любовные узлы и представить само понятие любви в двадцатом веке. В девятнадцатом столетии это понятие казалось ясным. Двадцатый век пришел со своим отношением к любви, запутанным и неоднозначным. С тех пор, как Наоми себя помнит, различные проявления любви владели ее мыслями. Но она так и не сумела сформулировать для себя определение любви. Страсть движет миром.

В молодежном движении воспитатели цитировали Фрейда и психоаналитика Вильгельма Райха. Гораздо меньше упоминали скандальную теорию коммунистки Александры Коллонтай о половых отношениях, как о «стакане воды». Коллонтай, которую считали любовницей Ленина, любила его цитировать: «открылась новая эра в жизни человечества. Сейчас время бороться и сражаться, а не гладить людей по головкам».

Романтика девятнадцатого века уходит. В двадцатом веке процесс изменения и разрушения вытесняет любовь. В духе мировоззрения Коллонтай и Райха строятся отношения между полами. Студентка юридического факультета Кристина и адвокат Филипп представляют свое понимание понятия любви.

– Любовь – потребность, как и другие потребности, – объясняла она ему деловым, столь неприятным Филиппу, голосом.

Он читал ей стихотворение Рихарда Гофмана, колыбельную Мирьям, но это не произвело на нее большого впечатления. «Музы не поселились в ее нетронутой душе. Она ведь обучалась в спортивных залах и по учебникам юриспруденции. Дедушка Вильгельм выпестовал ее душу, а бабушка Мария завещала ей слепую тягу к евреям, мужчинам темноволосым и нервным, как он, Филипп. Эта тяга – единственная непонятная вещь в ее душе». Филипп улыбается. Кристина приносит ему много счастья. Если однажды он пойдет по ее пути, быть может, будет огорчен, но боли не ощутит.

Взгляд Филиппа не отрывается от изящной спины девушки. С тех пор, как Кристина научила его простой любви без страданий и душевных осложнений, а лишь для наслаждения телом женщины, он тянется за каждой красивой девицей, встречающейся на его пути.

У Филиппа есть уже опыт любовных страданий. Безответная, изматывающая душу, любовь к Эдит, привела его в объятия Беллы, к которой он тянулся духовно и физически. Из-за романтической связи Эдит с нацистом Эмилем, Филипп завязал ни к чему не обязывающие сексуальные отношения со студенткой Кристиной. Они живут под одной крышей, и связывает их лишь одна похоть. Кристина научила его простой любви, без страданий, без душевных осложнений, лишь наслаждению прекрасным женским телом. А ее муж, Израиль, видит в любви важную основу человеческой жизни и духовного развития женщины, источник семейного тепла и нравственности.

Наоми противопоставляет Кристину образам на полотнах голландских художников. Тихие и чистые женщины, сидящие у столов, занимающиеся домашними делами, их глаза светятся покоем. Они любуются своими ухоженными детьми. Порядок и чистота, умиротворение и уверенность, искусно изображены художником. Миновала эпоха наивности, суматоха и беспорядок охватили города Германии. Она предполагает, что Филипп предлагает Кристине замужество, но подруга выступает за свободную любовь, она отрицает всяческую романтику и официальность в отношениях между мужчиной и женщиной. Наоми стучит по клавишам пишущей машинки, и строки бегут по бумаге:

Кристина вступила в союз «культуры нагого тела», и каждое воскресенье вместе со своими друзьями ходит купаться нагими – зимой в городской бане, летом в одном из прудов. После этого от нее идет запах речной воды. А Филипп удивляется самому себе. Его не трогает даже то, что его подруга на виду у всех ходит обнаженной, так все у нее просто и откровенно.

Чувство неудовлетворенности, ощущение, того, что она что-то упустила, овладевает Наоми. Она испытывает угрызения совести, что так и не побывала на родине матери, в маленьком городке Кротошин на польской границе.

Она вспоминает поездку вдвоем с отцом к дяде Альфреду в Карлсруэ и хочет повторить ее.

Сердце дяди было добрым, и оно целиком было моим. Это сердце было наполнено милосердием и любовью.

И вот Наоми едет на юг, чтобы отыскать дом дяди Альфреда, брата отца.

Незабываема была эта поездка вместе с отцом в вагоне первого класса. Фрида уже паковала вещи в чемоданы, когда отец, как бы мельком, сказал, что Бертель поедет вместе с ним в Карлсруэ. Фрида недоуменно посмотрела на отца. Все домочадцы были удивлены этим решением. А дочка преисполнилась гордостью.

Это был единственный случай, когда отец приблизил ее, посадил к себе на колени. Память такой редкой, отцовской теплоты и его объятий по сей день хранится в ее сознании и чувствах. И сейчас она думает, что тогда отец предчувствовал, как коротка человеческая жизнь. Ведь уже через несколько недель после этой поездки он слег и уже больше не встал. Он ехал прощаться с братом. Но почему он взял ее с собой? Быть может, из-за того, что своим характером она во многом походила на дядю. «Бертель похожа на дядю Альфреда», – эта фраза часто повторялась в доме.

В тихом городке дяди Альфреда стоят низкие домики. Небольшие огражденные огороды и садики окружают каждый дом. Пустые улицы, кажется, погружены в дремоту.

Она сняла номер в гостинице «Эксельсиор». Старый холл и тени прошлого тревожат Наоми. С портрета на стене смотрит на нее Наполеон, под которым написано: «В этой комнате останавливался Наполеон». Одиночество откликается в ней усиленным сердцебиением. В большом зеркале отражается ее бледное похудевшее лицо, испуганные глаза и не расчесанная черная шевелюра.

«Город наш вычерчен в форме раскрытого веера», – сказал дядя отцу и ей, и в ее детском воображении нарисовался целый сказочный городок из балетного спектакля. И в нем балерины обмахиваются веерами из слоновой кости, лица их пылают, и дамы в кринолинах танцуют под музыку.

Что делать, воображение – проклятие ее жизни. Кто-то что-то обронит в разговоре, и она, уже не может остановить полет фантазии, не слышит, что ей говорят. Некто выскажет мысль, и воображение ее тут же становится на пуанты или просто начинает плясать. Всю жизнь она борется с картинами и голосами, приходящими неизвестно откуда. Эти приступы фантазии атакуют ее неожиданно, и она тут же отключается от собеседника.

«Наоми, где ты?» – Израиль хочет освободить ее из плена воображения. «Скажи мне, это тебе поможет?» – пытается он вызвать ее на разговор. Она молчит, но он упрям. «Ты не встанешь, пока не скажешь мне». Он знает, в чем ее проблема. Вся ее жизнь наполнена картинами, которые внезапно, без всякого предупреждения, захватывают ее мысли.

Прошлое наплывает на нее со всех сторон. В той поездке с отцом в Карлсруэ все в ее глазах выглядело странным, чуждым, колдовским и таинственным. «Ашомер Ацаир» в Она вспоминает, что дядя Альфред показался ей странным, да и отец ее здесь выглядел незнакомым, иным, чем всегда. Они с дядей говорили о драгоценностях какой-то покойной тети Гермины. Дядя Альфред дал Наоми шкатулку с драгоценностями, наследство тети, поскольку Бертель-Наоми была самой младшей из девочек. Она же вовсе не тянулась к драгоценностям, объясняя это тем, что в молодежном движении запрещено их носить. Это считается буржуазным предрассудком. Отец передал драгоценности в руки старшего сына. Их присоединили к семейным ценностям в сейфе швейцарского банка.

В романе она меняет некоторые детали, Шкатулка с драгоценностями становится наследство, которое получила бабушка, дочь профессора и жена деда Якова. Этой коробкой драгоценностей, которые дед называл «драгоценностями тети Гермины», она с Бумбой играла в детстве.

Странные ощущения приходили во время работы над романом. Они не улавливались, исчезали, ей не сразу удавалось облачить их в четкие слова. Но рука знала свое дело. Рука писала, рука говорила ясно то, что чувствовала душа. Рука сохраняла равновесие между воображением и реальностью и отлично выражала коснувшееся ее волшебство, свалившееся на нее неизвестно откуда. Тайные уголки души наполняются ранами и тоской, обретающими имя.

Она предполагала провести в Карлсруэ всего лишь день, но осталась на неделю. В дремотном городе дяди Альфреда она чувствует прошлое. Наоми пишет об иудаизме и вновь возвращается к конфликту между семьями отца и матери.

Отец ее был далек от традиций предков, а мать выросла в традиционной семье, в городке, где половина жителей была поляками, а другая половина – немцами. Родители матери говорили на языке идиш и молились на древнем иврите. Наоми чувствовала, что отец находился в разладе с самим собой. Мать отрезала себя от своих родителей, от их культуры и окружения, решившись выйти замуж за отца. В глубине души, Наоми была уверена в том, что отец чувствовал свою любовь к жене, как вину. И он жаждал ее искупить.

Днем и ночью трудилась Наоми над этими главами, самыми впечатляющими во втором томе романа. Она создает образ дяди Альфреда, профессора, одиноко живущего в Карлсруэ и размышляет о величии иудаизма. Наоми дает волю воображению. Что-то мешало совместной жизни отца и матери. Наоми уверена, что разрыв со своей семьей висел тяжким грузом над жизнью матери. Она рассказывала детям о деде и бабке, братьях и сестрах, которых она оставила в прошлой жизни, взяв с собой лишь душевнобольную сестру Бианку. Девочка все время спрашивала о дедушке и бабушке. И то, что на похоронах матери присутствовал лишь ее отец и один из братьев, тяжело переживается Наоми.

Отец Наоми, так и не простил родителей жены. Спустя несколько лет после ее смерти, он послал им примирительное письмо, но не получил никакого ответа. Наоми старается в романе привести к примирению мертвые семьи. В письме отец Наоми пытается повиниться за побег старшей дочери из отчего дома.

Рассказ о Карлсруэ соединяется с рассказом о порванном и обветшалом молитвеннике, найденном ею у синагоги на улице Рикештрассе. Учитель иврита раввин Хаймович читал обрывки молитв и объяснял, что по еврейской традиции старые священные книги хоронят в земле. Она решила похоронить молитвенник в день своего рождения, в надежде, что Бог принесет выздоровление больному отцу. Реувен сопровождал ее в старый еврейский двор, где они и похоронили молитвенник.

В романе она ищет закопанный евреями клад вместе с немцем по прозвищу «граф Кокс». Они находят ветхую книгу на иврите и решают, что в ней описаны спрятанные сокровища.

Она привозит «клад» с собой и просит дядю Альфреда расшифровывать найденную «графом Коксом» погребенную в старом еврейском дворе священную книгу.

Иоанна вскрикивает: «Что? Так это молитвенник, дядя Альфред, а не книга о потерянных сокровищах евреев?»«Сокровища не потеряны. Сокровища вечны».

Дядя Альфред учит ее, что погребенные в землю книги живы. Значит и мама, погребенная в землю, жива и существует рядом с ней, точно так же, как священные книги и молитвенники. Всё у евреев наоборот: погребение дает жизнь.

«Слушай Израиль, Бог наш един», – дядя Альфред читает по выкопанной из земли священной книге, и огонь древней истины обжигает девочку. Ясная картина встает перед ней. Но этот «клад» противоречит принципам ее молодежного движения. Реальность и воображение соединяются в великой мощи иудаизма. Тетя Гермина была одинокая богобоязненная женщина. Всю свою жизнь она помогала верующим евреям – хасидам, и свои драгоценности передала в наследство дяде Альфреду на сохранение, как сохраняют веру – от поколения к поколению. Иоанна еще мала, чтобы ощутить величие иудаизма. Она не знакома с традициями и сокровищами предков, и потому еще не готова принять драгоценности, переходящие от поколения к поколению.

Иоанна поворачивает ключик в замке шкатулки, и глаза её расширяются. Кольца и ожерелья, серьги, колье и браслеты, жемчужные обручи для волос и перламутровые заколки. Словно пещера чудес раскрылась перед ней. Иоанна уже не чувствует темноту дома и уличную пустыню. Она надевает на шею красное коралловое ожерелье, подвешивает к ушам золотые серьги с бриллиантами, и скрепляет свои лохматые волосы перламутровым обручем Господи! Как сияет ее лицо. Большими глазами взирает она на свое чуждое ей сверкающее отражение.

– Все это будет твоим, – шепчет дядя. Нет, это голос не дяди, а тети Гермины доносится к ней из кресла, стоящего возле окна. Иоанна поднимает крышку верхнего отделения шкатулки, обтянутого тканью фиолетового цвета, и вот… веер из слоновой кости на дне! Веер тети Гермины обмахивает лицо Иоанны, и сонный город-веер просыпается. Молодые дамы с румяными лицами танцуют в кринолинах под музыку оркестра, и с ними – Иоанна. Ей жарко, голова у нее кружится в ритме вальса. «Танцуй, – шепчет тетя Гермина, – танцуй, дочь моя, веер замкнул тебя, и ты отсюда не выйдешь». Веер закрывается над ее головой и глаза закрываются.

Голоса! Всегда эти голоса! Голоса, которые приходят к ней неизвестно откуда и обращаются к ней. Эти странные голоса говорят, что ей делать. И она им всегда подчиняется. Она слышала их еще малышкой, и подчинялась им, из-за них у нее было много неприятностей. И была история с учебником географии. Ей было тогда семь лет. В учебнике было написано большими буквами «Главным продуктом питания в Швейцарии является мелкий и крупный рогатый скот». И она видела перед собой чудовище, глотающее и глотающее овец, и коров, и коз. И голос ей сказал, не открывать больше никогда эту книгу. И она ее не открывала. Сидела перед закрытой книгой, и учитель отчитывал ее, наказывал, вызывал отца в школу, и все сердились. Иоанна хочет открыть книгу с тем чудовищем, но голос говорит: нет! Иоанна ему подчиняется.

Не всегда эти голоса были добрыми. Иногда они приказывали ей совершать большие грехи. Но когда она вошла в Движение, многое изменилось. Не то, чтобы исчезли голоса. Наоборот! С тех пор не оставляли ее в покое. Но они были добрыми, нашептывали чудесные вещи и уносили ее душу в изумительные края. До того, как она встретила графа-скульптора. С этого момента прекратились добрые голоса. Больше она их не слышит, словно они рассердились на нее, что она их предала. И сколько она не призывает их и просит, чтобы они с ней говорили о чудесных вещах, они не приходят.

– Ты отсюда никогда не выйдешь! Ты отсюда никогда не выйдешь! – слышен голос тети Гермины.

Жарко и душно под тенью веера. Свет мигает. Неожиданно сотрясаются стекла. Над городом возникли облака, и вот уже капли стучат в окно.

– Нет! – кричит Иоанна на свое отражение в зеркале. – Меня не заточат здесь, в этом заколдованном доме!

Торопясь, она срывает с себя драгоценности тети. Шкатулка со стуком захлопывается. И снова она, Иоанна, в синей юбке и белой рубашке. После того, как она спрятала шкатулку глубоко под перину бабкиной кровати, наконец, вздохнула с облегчением. Там же, под периной, спрятана книжка «графа» Кокса, привезенная ею с собой.

Девочка Иоанна мечтает уехать в страну Израиля, восстановив связь поколений.

Встреча с дядей Альфредом, знатоком Священного Писания и Талмуда, производит неизгладимое впечатление на девочку. И еще сыграет большую роль в ее жизни.

Наоми никак не может унять зуд, до крови раздирает ногтями кожу. Чем сильнее переживания детства, тем более воспаляются гнойные раны. Мешки под глазами набухают и чернеют. Она без конца ходит по комнате, размышляет, вспоминает, обдумывает.

Юнкеры-землевладельцы требовали спасения и освобождения Германии. Во имя Германии они призывали к уничтожению всех политических партий, к возвращению традиций немецкой честности, прямоты, самопожертвования и воинской силы. Юнкеры вспоминали войну, ударные батальоны в Арагоне, отборные подразделения, воевавшие на Балтике, генерала Гинденбурга, который вел к победам в восточной Пруссии. Они вспоминали имена прославленных героев, воевавших против Веймарской республики, опозорившей Германию подписанием Версальского соглашения. Тяжелые мечтательные глаза юнкеров окидывали широкие поля до горизонта, яркие пятна зелени лесов.

Веки Наоми опускаются на глаза, красные от недостатка сна. Мозг ее лихорадят картины: с высокого холма, в середине равнины, спускается группа землевладельцев. Они разного роста, но все одеты в меховые шубы, опоясанные широкими поясами. К ним приближаются светловолосые прусские офицеры. За плечами юнкеров охотничьи ружья: они возвращаются с охоты.

Еврейство Германии было либеральным, и его молодежь воспитывались в духе либерализма. Их идеалом был человек положительный во всех смыслах, целостный духовно и физически. До прихода Гитлера к власти, немецкие евреи не испытывали необходимости покидать Германию. Они пустили глубокие корни в германскую культуру, и в значительной своей части были весьма далеки от иудаизма и всего еврейского. Внезапно, еще до Первой мировой войны, когда еврейство Германии было на вершине своего расцвета, появились евреи, которые почувствовали, что они чужие в этой стране. Отчужденность, но теперь уже между евреем и израильтянином, пришла в молодое еврейское государство.

Наоми приступает новым главам. Германия скатывается в бездну. Гейнц, коммунист Эрвин и священник Фридрих Лихт, едут в восточную Пруссию чтобы отдохнуть и подумать о будущем в пасторальном городке, в усадьбе Якова Френкеля.

Гейнц впервые сталкивается с антисемитскими насмешками со стороны некогда доброжелательных соседей по усадьбе. Впервые, чувство унизительной вторичности охватывает его. И это – чувство еврейской судьбы.

Охотничий азарт усиливается с минуты на минуту. Охотники приближаются к болотам и озеру. Лай псов и залпы учащаются. Крики охотников становятся все более ясными. Друзья различают голос графа Эбергарда, вовсе не такой спокойный, каким был раньше. Азарт погони слышен в нем. Сейчас они уже в самом центре охоты. Неожиданно проносятся между деревьями всадники и тут же исчезают. Эрвин вдруг ударяет рукой по корявому стволу дерева, словно собирается с помощью боли вернуть себе ясное сознание. Только лицо Гейнца безразлично.

– Сегодня отличная охота, – говорит граф гостям.

Никто ему не отвечает. Только псы бегут за ним с высунутыми языками. На миг возникает темная гибкая фигура – и ее уже нет. Праздник убийства в замершем безмолвно лесу. Вероятно, граф Бодо со своей братией завершили истребление живности восточной Пруссии.

– Почему вы не участвуете в охоте? – спрашивает Гейнца граф Эбергард, удивленно взирая на ружье деда, обвисшее у того на плече, – вероятно, вы давно не охотились?

Граф явно насмехается над ним. Граф знает, кто он. Несколько юнкеров появляются из-за деревьев, и граф знакомит их с гостями.

– Леви, – представляется Гейнц жёстким голосом.

Юнкеры почтительно здороваются. Они рады, что граф привез в лес молодых охотников, они даже очень рады. Они смотрят на ружье Гейнца.

«Теперь они знают все, кто я. Чего они так на меня смотрят?!» – и кровь стучит в висках Гейнца.

Охота была удачной, и настроение юнкеров приподнято. Гейнц слышит смех графа Эбергарда, стоящего рядом с ним с одним из своих товарищей, и ему кажется, что в этом радостном смехе тысячи колющих шампуров, на которые насаживают живое мясо. Он всаживает патрон в ствол и щелкает затвором. Все поворачивают головы на этот звук.

«Что они все уставились на меня? – гнев загорается в душе Гейнца. – Я их проучу…»

– Я присоединяюсь к охоте, господин граф.

– Браво! – радуется граф и добродушно кладет руку на плечо Гейнца.

У Гейнца были с юнкерами деловые отношения. В романе гордый еврей Гейнц удивил своих друзей, присоединившись к охоте, дабы показать этим антисемитам, что и еврей может за себя постоять.

«Пора проснуться и убираться отсюда», – говорит священник Гейнцу и Эрвину.

Эрвин почти заснул. Гейнц задремал, но и во сне думал о том, чтобы схватить ружье и показать силу еврея. И где-то на краю сознания, в глубине души звучало: «как еврей, как еврей».

Граф Бодо встал со стола и подбросил в камин дрова. Это был знак охотникам встать и немного размять кости. Охотники встают, чтобы занять места на скамье, протянутой вдоль стен, свалиться на медвежью шкуру, рассеяться по комнатам. Около камина граф Эбергард поет со своими друзьями песни юности и времен войны, и никто не обращает внимания на гостей из Берлина.

– Теперь самое подходящее время, чтобы убраться отсюда, – толкает Гейнц под локоть Эрвина.

– Ты не очень-то слушал их, а, Эрвин? – спрашивает священник.

Эрвин смеется.

– Я достаточно их слушал. Человек не должен полностью бодрствовать, чтобы услышать голос судьбы.

«Как еврей, как еврей», – упрямо повторяет внутренний голос в душе Гейнца.

– Пошли отсюда, – и голос его жёсток, – пора отсюда уходить.

Наоми хочет показать, как ноль, соединившись с единицей, становится десяткой. Как мелкая нацистская партия обрела поддержку широких слоев населения Германии и пришла к власти. Писательница сводит счеты с нацистской элитой, с юнкерами, которые привели Гитлера к власти. Она заостряет и укрупняет конфликты, возникающие в еврейской среде Германии 30-х годов.

С антисемитскими проявлениями уже можно столкнуться на улицах Берлина. А в это время немецкие евреи отвернулись от евреев Польши. Польских евреев считают чужаками, с которыми нельзя иметь дело. А ведь беженцы промышляли мелкой торговлей, были старьевщиками, жили в нищете, в подвалах, тайком приторговывали наркотиками. Нищета заставляла молодых евреек заниматься проституцией. Немецким евреям казались смешными попытки беглецов приобщиться к их немецкой культуре.

Отец Наоми поддерживал студента, польского еврея Филиппа Коцовера. И все же, в большинстве случаев, еврейским семьям из восточной Европы были закрыты двери в богатые дома их германских соплеменников.

Это отношение злило Наоми, а в романе – Иоанну. Девочка испытывала глубокое уважение к их верности древним традициям. Ведь Польша была колыбелью сионистского движения. Ее товарищи из бедных домов на улице Гренадирштрассе принимались в клубе «Ашомер Ацаир» с почетом и уважением.

Наоми видит угнетающую ее картину положения евреев из восточной Европы. С одной стороны – ненависть и безразличие немцев, с другой – высокомерие и равнодушие «коренных» евреев.

– Минуточку, Георг, минуточку, – Александр кладет свою руку на руку друга, обращая его внимание на юношу, через черные волосы которого расчесаны на строгий пробор. Это известный молодой куплетист. Вот он поднялся на сцену, садится к роялю.

– Он еврей, – шепчет Георг Александру. – И такие как он, худшие из худших. Они-то и возбуждают ненависть к евреям. Он из восточной Европы, еще основательно не выучил немецкий язык, и уже представляет себя частью германской культуры.

Артист поет веселые куплеты, Публика аплодирует. Три нациста входят в ресторан. Две девицы присоединяются к ним. Они сильно шумят, не обращая на остальных посетителей никакого внимания. Никто не делает им замечания. Куплетист продолжает петь, тоже не обращая внимания на нацистов, а те намеренно стараются помешать еврею.

– Они ассимилянты из ассимилянтов, – продолжает шептать Георг Александру, – чувствуют они себя немного более уверено на земле Германии, и уже отрицают свое прошлое и свое происхождение. Эти типы мне отвратительны!

Выстрел пробивает стекло, и мужчина, проходивший по улице мимо окна ресторана, падает мертвым. Полицейский достал из кармана молодого артиста пистолет, обвинив его в убийстве.

Куплетист Аполлон – друг дома Леви. Семья Леви уверена в его невиновности, ищет пути для его спасения. Гейнц просит Александра взять на себя защиту Аполлона. Адвокат удивлен.

– Утром мой отец позвонил адвокату-еврею, одному из самых известнейших в Берлине. Просил его взять на себя защиту нашего друга. Адвокат отказался, объясняя свой отказ тем, что не будет защищать человека по имени Ицхак Меир, который еще имеет сегодня наглость выходить на сцены Германии и усиливать антисемитизм в этой стране.

Она вспоминает свое посещение «Израильского бара» в Мюнхене, ночного клуба, соседствующего с развалинами зданий, пострадавшими от бомбежки. Она спустилась в этот подвал вместе с Бумбой. С каждым порывом ветра или резкими звуками оркестра, позванивают мигающие китайские лампочки, освещая огромные абстрактные картины с кричащим хаосом разных цветов. У входа в каждый коридор стоит черная фигура картонного чёрта, вместо глаз у которого два маленьких фонарика пылают красным светом. Они входят в большой слабо освещенный зал, в середине которого пылает огонь на камнях, огромных, как жернова. Это жертвенник Ада, пламя которого взметается под ритм ударника, звуки фортепьяно, завывание саксофона. Внезапно раздается тонкий стон скрипки, и тут же поглощается общим шумом. Развеваются волосы женщин, пляшет кисея пламени.

На каждом столике стоит телефон для обслуживания клиентов и вызова проституток, которыми кишит подвал.

Израильтянин Шимон Адан поднялся на сцену и запел боевую песню израильских штурмовых отрядов ПАЛЬМАХ. Словно ужаленная змеей, она прыгнула на сцену и закричала: «Ты что делаешь?! В стране нацистов поешь песни ПАЛЬМАХа!» И гневно обратилась к веселящимся посетителям клуба: «Не слушайте его! Он очерняет священное для нас дело!» Раздались жидкие хлопки. Братец ее Бумба строго сказал ей: «Наоми, не мешай! Ты лишаешь его заработка».

«Бумба, тебе не стыдно?! Израильтяне неплохо живут на чужбине, но сладкая жизнь не так уж сладка, чтобы продавать на родину за право открыть здесь бордель»

Человек не будет спокоен, если порвет со своими корнями. Наоми вспоминает еврейского мальчика Георга. Он видит своего отца, внезапно замолкающего, и мать, опускающую голову, при виде высокого худого мужчины с бородой, спускающейся на грудь. Он одет в длинное черное пальто, на ногах блестят черные сапоги. На голове его черная шляпа, темное лицо с черными бороздами теней. Такими приходят беженцы в Германию. И таких – много. За спиной каждого – мешок. Они смотрят на окружающих подозрительно. Маленький Георг, видя, как относятся к пришельцам родители, забывает о вежливости и плюет в сторону еврея. Эти бородатые евреи бежали от нищеты и притеснения, они прокрадывались через границу между Польшей и Германией и исчезали в германских землях. Георг не придавал этим людям никакого значения. Когда он случайно упоминал об этих встречах, отец замолкал, а мать опускала голову. Но в один прекрасный день этот высокий черный мужчина упал тенью на зеленую аллею и рассердил маленького Георга. И когда мужчина прошел мимо них, забыл подросток всякие правила приличия, и плюнул. Маргарет, немка, певица кафешантана, которая любит гулять с Георгом, и воспитывать его, удивленно спрашивает:

– Как ты себя ведешь? – поразилась красавица Маргарет.

– Эти плохо пахнут, – покраснело лицо Георга.

– Эти, – мягко сказала Маргарет, – такие же евреи, как ты.

– Я не такой, как они, – оскорбился подросток, – если я еврей, то не такой.

И светловолосая Маргарет, окутанная тайнами, склонила голову над маленьким Георгом и сказала со странным раздражением:

– Тебе надо решить, к кому ты принадлежишь, Георг. Или к этим чернобородым людям с той стороны реки или к живущим по эту сторону. Ты не можешь, мальчик, провозгласить, что ты еврей, но не такой как они. Это нечестно.

И они замолчали, пока черный мужчина не дошел до конца аллеи и не исчез.

– К кому я принадлежу? – пристал маленький Георг к отцу. – К черным евреям, что приходят из-за границы, или к нашей стране?

Лицо отца побагровело. Впервые подросток видел отца в таком смятении.

Отец происходил из богатой и многочисленной семьи. Семья гордилась предпринимателями и учеными с гордыми лицами и высоким положением в обществе, немцами по духу и патриотами Германии, верными кайзеру. Но где-то там, в сложном, порой запутанном родословном дереве, высоко-высоко, скрытые за множеством поколений врачей, ученых, адвокатов, банкиров, сидели раввины, склонив головы над книгами Талмуда, в домах по ту сторону границы. И они, или их сыновья, или сыновья их сыновей, прокрадывались через границу в германские земли, не взяв оттуда с собой ничего, кроме острого ума. И каждый раз, когда хмурый господин извлекал из ящика своего письменного стола родословное древо своего почтенного семейства, лицо его становилось особенно серьезным, когда палец его доходил до бородатых раввинов с того берега.

Пинхас Розен любил рассказывать о верности членов его семьи Гирш иудаизму. Два брата получили от властителя Пруссии степень советников по торговле. Один из сыновей семьи Штерн, выступающий против сионизма, предпочел остаться в Мессингворке, и был убит ударами молота. На самом деле это произошло в другом месте, и было пересказано ей. С разрешения Розена, она использовала исторические причины его развода с красавицей женой, молодой девушкой с огромными глазами, которая играла на мандолине и пела низким контральто песни о Сионе. Но их семейная жизнь не выдержала испытание временем. И молодая жена стала фанатично ненавидеть сионизм из-за того, что муж предпочел его семье… Днем он занимался судебными делами, по вечерам участвовал в заседаниях и собраниях. Пинхас Розен, основатель «бело-голубой» молодежной сионистской организации, отдал все ей силы и дорого заплатил за свою деятельность.

«Идея может сделать человека бесчеловечным», – сказала молодая жена и оставила мужа, забрав с собой сына и дочь.

Она описывает рассказ отца. Во время одного из дежурств он захватил двух французов, которые заблудились и пересекли по ошибке линию фронта. Но оказалось, что они – французские евреи и офицер Френкель отпустил их. Всю жизнь он переживал из-за того, что изменил Германии.

Наоми приходит к выводу, что у нацистов, которых она интервьюировала, не было вообще никакого мировоззрения. Большинство из них участвовало в Первой мировой войне. Им было легко верить в то, что Германия по-прежнему сильна и крепка. И вообще не проиграла войну. Но была ограблена, главным образом, евреями. В дни социал-демократической власти, в дни инфляции и глубокого финансового кризиса, многие стали голодными и безработными. Они мечтали о том времени, когда у них была и работа, пусть даже тяжелая, и уважение, о возвращении кайзера. Зиг Хайль! Несомненная победа! Они так кричали до мировой войны, и продолжали кричать на нацистских сборищах. Они и не скрывали своего антисемитизма. На автобусных остановках, на вечеринках, в кафе они выражали свое неприятие Веймарской республики.

Наоми пытается понять причины того, что во всех своих бедах, немцы, да и не только они, обвиняют евреев. Может быть причина в том, что социал-демократы поддерживались американцами, а это были, в основном, евреи. Они сумели выстоять во времена экономического кризиса. В период инфляции евреи – бизнесмены, банкиры, ученые, люди искусства – продолжали процветать. Евреев из восточной считали обманщиками, жуликами, которые обосновались в больших городах. И пока евреи обогащаются – народ нищает. Евреи выкупают у немцев имущество, дома, магазины.

Наоми продолжает описывать роман Эдит с Эмилем Рифке. Кажется, они погружены в мечты и стараются воплотить эти мечты в реальность. Эдит подолгу сидит на зимней веранде в шелковом японском халате. Эдит стремиться помочь отцу. А Эмиль увлечен Гитлером. Но вот впервые Эмиль открывается возлюбленной. Эдит своими глазами видит Адольфа Гитлера, ощущает сильнейшее возбуждение толпы от его истерических грубых речей. Она понимает, что не сможет выйти замуж за Эмиля. Приходит отрезвление. Напуганная и преследуемая истерикой речей Гитлера, она бежит из дворца спорта…

В магазинах продаются пластинки с отредактированными речами фюрера. Во многих домах хранятся газеты времен войны. И все же она не может уловить типичные черты немцев начала шестидесятых, найти нечто общее, объединяющее их. В поезде она с удивлением видит блондинку с голубыми глазами, обнимающую и ласкающую чернокожего ребенка.

«Его отец чернокожий американский солдат», – мать ребенка удовлетворяет любопытство Наоми. Мысль молнией проносится в мозгу Наоми: такое теплое материнское чувство не характерно для немецких матерей.

«Его непохожесть на окружающих не осложнит ему жизнь?»

«Германия изменилась. Это не Германия Гитлера».

«Ты не считаешь, что лучше было бы его растить в Соединенных Штатах?»

Наоми пропустила свою станцию. Может быть, немка расскажет подробнее о своем романе.

«Отец ребенка хотел вернуться с ним в Америку. Я не согласилась. Это мой ребенок».

«У него будет нелегкая судьба. Что ты сделаешь, если дети в школе на него нападут?»

«Пусть попробуют. Я защищу его от любого, кто осмелится на него напасть». Решительным голосом она говорит о разных путях борьбы с ненавистью и враждебностью.

«Вы мужественная женщина», – рассталась она со случайной попутчицей, горячо пожав ей руку.

Наоми не нравился фанатизм ее друга Реувена Вайса (Саул в романе), его преклонение перед Россией и коммунистической партией.

И вот Саул пойман полицейскими за расклеиванием на стенах домов коммунистических прокламаций. Полицейская машина увозит его в участок на Александерплац.

Наоми хочет восстановить впечатления тех дней, и она входит в огромное серое здание центральной полиции Берлина на Александерплац.

Она показывает следователю письмо от издательства «Фишер», которое, вместе с ее израильским паспортом, позволяет входить в любое учреждение. Объясняет ему, что она – писательница, и послана Иерусалимским университетом, чтобы исследовать период нацизма, и ей необходимо познакомиться с тюремными подвалами. Двое полицейских ведут ее в подвал, в большую камеру. Ужасный запах экскрементов, алкоголя, пота прижатых друг к другу человеческих тел, сырость и плесень стен камеры. Вдоль стен дремлют люди, лежа на каменном полу или деревянном настиле. Крики, проклятия, борьба с комарами, кашель. Из камеры она вышла на улице с омерзением и ощущением тошноты.

Но теперь она может подробно описать камеру, в которую поместили ее друга.

Коммунист Отто когда-то сказал девочке Бертель:

«Есть частная, личная совесть, когда человека всю его жизнь дрессируют на сторожевого пса. Но есть общественная совесть, партийная, и эту совесть человеку навязывают опытные дрессировщики. Человек живет в борьбе между этими двумя формами совести».

Впечатления от болезненных писем Израиля о политических дрязгах еврейского государства, находят отражение в споре между Гейнцем и Эрвином. Эрвин говорит другу:

«Партия была моей семьей, моей жизнью, партия создавалась мной самим в соответствии с духом времени. Представь, что ты создаешь великое творение для народа, для себя, для любимой женщины. И вдруг пробуждаешься ото сна и видишь реальность совсем иной. Фауст говорит тебе, что то, что ты принимал за дух времени – на самом деле только воля вождей, партийных руководителей. Они дули в твои паруса. Они – эти товарищи без особых способностей, но с огромными амбициями…

Наоми вставляет в их разговор слова отца, сказанные Гейнцу, слова предостережения. Так же говорил и ее муж.

«Гейнц, тяжело тебе будет отличить добро от зла. Наше время стирает различие между ними. Но одно я хочу тебе сказать: всегда остерегайся людей с мизерным умом и большими амбициями. Они не могут реализовать свое честолюбие силой таланта, потому идут извилистыми, кривыми, лживыми путями. Потому они всегда способны на любую подлость во имя удовлетворения своего честолюбия. Храни от них свою душу, Гейнц, они всегда будут стараться подставить тебе подножку!

Как говориться, скажи мне, кто твой друг, и я скажу, кто ты. Я добавлю: хочешь знать, что такое партия, покажи мне человека, которого она воспитала. Моя партия потеряна. Она уже не сможет встать на пути злу, которое приближается.

– Приближается? Ты настолько уверен, что оно приближается, Эрвин?

– Я пытался бороться. Я пытался вырывать руль из рук этих господ, и не преуспел. Только рабочий фронт может еще нас спасти. Все мелкие счёты между партиями, это счёты мелких политиканов, жаждущих большой власти. Они поведут нас в бездну».

И вот она в Аушвице. Трое израильтян, и среди них Наоми, присоединяются к организованной экскурсии. В музее, который был основан в 1947 и во всем пространстве бывшего концлагеря смерти их ждет разочарование. Ужас происходившего здесь выхолощен. Бросаются в глаза информационные щиты, упорядоченная экспозиция. Превращение лагеря смерти, где произошла невероятная человеческая катастрофа, в выставку бросается в глаза. Немец-гид ведет смешанную группу евреев и немцев между огромными кучами детской и взрослой обуви. Не стоят на рельсах те поезда, которые привозили жертв в газовые камеры. Наоми не видит истоков ужаса, которые она ощущала при посещении Дахау. Она напрягает все свое воображение, все свои чувства, чтобы ощутить этот ад, весь ужас его жертв.

Кошмар Катастрофы застилает ей глаза. Она видит тела евреев, превращающиеся в пепел в крематориях. Еврейство погребается в землю.

Она возвращается в Берлин опустошенная. Эту ночь она посвящает отцу. Ночью она подводит итог спору с отцом, считавшим сионизм катастрофой. Так относилось к сионизму германское еврейство, отрицавшее возвращение евреев на родину праотцев. В эту ночь она будет бороться с немецкими евреями, которые считали это возвращение порочным, с помощью своих героев – Георга и Александра.

– А от тебя я научился пониманию, Георг, что для евреев Германии сионизм это дело частное, личное. Они оскорбляются, когда им угрожают массовой финансовой катастрофой. Они ищут выход отдельно для каждого. Георг… лишь сейчас я понял…

– Что ты понял лишь сейчас?

– Понял, почему в нашей юности я так и не смог привлечь Артура Леви. Я ведь его знал до тебя. – Александр делает резкий жест и чуть не опрокидывает чашку с кофе. Он делает большой глоток, словно его мучает жажда. – Я говорил ему все время о еврейской нации, о самостоятельном государстве. Но все это было ему чуждо. Он был либералом, типичным индивидуалистом, который верил в государство разума, в равенство всех в этом мудром государстве, и в право каждого идти своим собственным путем. Массы, нация, государство для масс, для новой или обновленной нации – этого он не принимал. Он был патриотом страны, такой, какая она есть. Он мечтал о государстве аристократов духа.

– А что бы ты сейчас ему сказал?

– Сейчас? Сейчас я понимаю, что должен был начать с его мечты. Должен был объяснить, как я представляю мое государство – пример для других народов. Все мы чему-то учимся, разговаривая друг с другом.

– Интересно, – посмеивается Георг, – то, что я учил, мне известно. Но что вы учили вдвоем?

– Я понял, что проблемы евреев Германии, точно такие же, как у евреев во всем мире. Это не только личная проблема и не только проблема масс, но и то и другое вместе. Если в юности я выступал от имени еврейских масс, теперь я воочию вижу, что такое власть толпы. Она сразу же скатывается к власти вульгарной, власти черни. Артур Леви, несомненно, за это время понял, куда может скатиться его государство аристократов духа, видел, как они преклоняются перед кованым шагом сапог. А ты, Георг, понял, что проблема не в том, как избавиться от ненависти к самому себе, а в том, как ты сказал, что демократия наших дней, выступая под лозунгом всеобщего равенства, становится государством для избранных.

– Но что бы ты сказал Артуру Леви?

– Я бы сказал ему: спаси свою личность от вульгарной власти толпы и присоединись к избранным. Сегодня, быть может, он бы меня понял, и присоединился бы ко мне, чтобы спасти себя и своих детей в царстве не равных, желающих создать государство, которое станет примером другим.

– Государство для избранных?

– Да, Георг, только такие люди понимают, что такое истинное равенство между личностью и коллективом, – это, по сути, возвращение в мир наших праотцев. И это не касается только евреев. Получается, Георг, что наше маленькое сионистское движение видится мне сейчас наиболее важным национальным предприятием.

– Об этом я им толкую все время, но они не прислушиваются ко мне.

– Я пытаюсь объяснить им, Георг, до какой степени мы не равны. Я скажу им, что другие по самой своей сущности привыкли мыслить по иному о жизни и смерти, о войне и мире, об истории человечества и судьбе человека. В течение многих поколений мы привыкли к этому. Евреи никогда не знали рабства, никогда не сдавались слепой судьбе и слепым законам истории. Вся история народа Израиля полна мессианскими движениями. Мессианство, это, по сути, восстание против судьбы, бунт против слепоты исторических законов. Я скажу евреям Берлина: не сдавайтесь привидениям, марширующим по миру, и, главным образом, по этой стране. Восстаньте против судьбы!

– Да, Александр. Ты абсолютно прав. И я думаю также. Но я не сумел сформулировать ее до конца. По сути, в период Веймарской республики, евреям дали всё, что они просили, равенство и даже более того, а каков результат?

– Если бы я только мог объяснить им, – вздыхает Александр, – что отсюда и далее – бездна, что нет больше времени дискутировать. Надо встать и уйти.

Теперь мы знаем, как сложилась судьба еврейства, не желавшего принять свое национальное своеобразие, уехать из чуждой среды. Евреи были уничтожены.

Наоми торопится завершить роман. Она пишет новее главы. Глубокий разрыв происходит между Гейнцем и отцом. Гейнц считает, что отец предал память их любимой матери и осиротевших детей. Похоронив жену, он оставил сирот и уехал в легочный санаторий в Давос. Спустя год он явился с новой женой, тридцатилетней мачехой, которая ухаживала за ним после ранения на фронте. Дети продолжали жить своей отдельной жизнью на своем этаже. Когда новоявленная мачеха ушла, ее тут же забыли, как будто ее вовсе не было. Но обида и злость накопились в душе Гейнца. Лотшин рассказала Наоми, что новая жена отца Дорис оставила их дом не из-за того, что отец был ею не доволен. Просто ее никчемность усилила его тоску по женщине, которую он любил. Он окружил себя ее фотографиями, закрылся в своих комнатах, и все эти годы не приближался к детям. И спустя восемь лет после смерти любимой, он умер в возрасте пятидесяти лет.

Наоми, как и старший брат, ревновала отца к памяти матери. Эта ревность преследует ее с детства. Она помнит, как из своего укрытия в нише для хранения угля, увидела отца с другой женщиной. С тех пор ее преследовали видения. Вот она увидела на улице, как мужчина погладил рукой щеку женщины, и представила отца, гладящего щеку чужой женщины. И девочка зарыдала, да так, что прохожие останавливались возле нее, спрашивали, чего она плачет.

«После этого мое обожание отца куда-то ушло», – говорит она Израилю. – «Мне так хотелось вернуть время, когда я видела его честным, совестливым, абсолютно идеальным человеком».

Израиль пытается оправдать поведения отца Наоми: «Внезапная смерть жены сломила его дух, ослабила. Он не смог справиться с горем».

Но стыд за отца продолжает преследовать Наоми.

В Германии Наоми ходит в кабаре, клубы, рестораны. Под звуки оркестра она наблюдает за движениями танцоров. И опять, как в юности, ей кажется, что один из танцующих – ее отец. В баре на Фридрихштрассе он обнимает за талию рыжеволосую девицу, и лицо его искажено болью.

Она возьмет на себя право осуществить мечту детства – помирить отца и родителей матери. В романе родители матери будут идти за гробом отца. В реальности этого так и не произошло. Она никогда не видела бабушку из Кротошина. Дед со стороны матери сказал на идиш: «Вир зинт асимилирте иуден» – «Вы ассимилированные евреи». Старик не хотел взять Наоми с собой, ссылаясь на то, что она еще мала. Но отец обещал, что когда ей исполнится четырнадцать лет, он сам пошлет ее к деду и бабке. Отец так и не исполнил это обещание. Его не стало, когда ей исполнилось тринадцать. Так и не выпало ей познакомиться с семьей матери, ибо все погибли в Катастрофе.

В воскресенье она вновь приходит в бывший дом Френкелей. На столе в гостиной – традиционное угощение в полдень – офе и печенье. Стараясь быть как можно более спокойной, Наоми задает вопросы.

«Почему, после войны, именно, этот большой дом был выбран для мэра города?»

Новый хозяин объясняет причину такого выбора и добавляет:

«Жаль, что разрушают этот роскошный квартал. Собираются снести и этот дом и на его месте построить многоквартирный жилой дом для рабочих».

«Как вы себя чувствуете в этом доме?»

«Дом очень красивый», – говорит глава города, и это подтверждают его жена и дочери. Видно, что им неприятен этот разговор и новый хозяин дома пытается перевести беседу на другие темы.

Он спрашивает Наоми о цели ее поездки, и взгляды домочадцев уставились на нее. С любопытством они слушали рассказ о группе исследователей из Иерусалимского университета. Особенно их заинтересовала жизнь в израильских коммунах. Так они называли кибуцы.

«Так чем вы занимаетесь?» – спрашивает ее мэр, когда они остаются наедине. Она рассказывает о цели исследования, и говорит, то их особенно интересуют подлинные документы эпохи.

«Идемте, я вам что-то покажу», – говорит мэр.

Из гостиной они переходят в рабочий кабинет мэра, который был кабинетом ее отца, и мэр вынимает из сейфа папку с делом молодого немецкого инженера, который, работая в германской электрической компании, шпионил в пользу русских.

«Вы заинтересованы в таком материале?»

«Да, очень».

«Я готов продать вам эту папку, но за доллары».

На миг она окаменела. За незаконные операции с валютой в коммунистической Германии положена смертная казнь.

«Господин мэр, я не смогу это решить сама. Я должна посоветоваться с товарищами».

«Встретимся на следующей неделе. Вы даете мне доллары, и я отдам вам эту папку».

Она выходит на улицу. Едет на Гренадирштрассе. Стоит в переулке, в котором жили ее друзья по молодежному движению, и воспоминания ее пропитаны запахом плесени отсыревших стен, свиного жира, кислой капусты и подгоревшего молока. Она слышит выкрики уличных торговцев тех лет, плач младенцев, и перебранку толпящихся женщин. Много домов было стерто с лица земли, на их месте строятся новые.

«Немедленно оставь Берлин! Садись на ближайший самолет в Израиль! Если он втягивает тебя в дела с валютой, твоя жизнь в опасности!» – советуют ей товарищи. Они связываются с израильским консульством в Кёльне. Консул предостерегает Наоми от долгого пребывания в Берлине и предлагает срочно встретиться с ним в Кёльне. История доходит до министра юстиции Израиля Пинхаса Розена, и тот звонит в Берлин: «Наоми, поторопись и оставь восточный Берлин. Эта история опасна для твоей жизни. Этот партийный товарищ может сделать все, чтобы заставить тебя замолчать».

Активисты «нелегальной эмиграции» требуют от нее вернуться в Италию и завершить исследование о них. Но душевные и физические силы ее истощились. Дальнейшая ее цель – Лондон.

Дядюшка Зело слишком пристрастился к спиртному и получил инсульт. Как же быть с его завещанием? Члены берлинской еврейской общины все как один выступают против нее. И следы разрушенной в «Хрустальную ночь» роскошной реформистской синагоги, в которой молились в Судный день ее дед и отец, не будут храниться в музее «Яд Ваш ем», в Иерусалиме. Шесть книг Торы и священные предметы, откопанные дядей Зело и несколькими его товарищами, спасшимися из Катастрофы, среди обломков реформистской синагоги, не прибудут в Израиль.

Глава девятнадцатая

Лондон, 1961 год. Позель, ее друг со времен молодежного движения в Берлине, встречает Наоми в лондонском порту. Он находит, что она бледна, худа и душевно вымотана после всего, что пережила в Германии. Позель женился на венгерской еврейке и репатриировался в Израиль. Он не смог там акклиматизироваться и выбрал Лондон. Он привозит Наоми к себе домой, и два дня она оттуда не выходит. Она отсыпается. Два дня в Англии излечили ее от фурункулеза. Позель с женой возят ее по городу, и душевные потрясения, измотавшие ее в Германии, проходят.

11.01.61

Лондон

Израилю моему, с любовью!

Беспрерывно хлещет дождь. Глубокая ночь. В доме все спят. Я же не могла заснуть и встала писать тебе письмо. Твои письма создавали впечатление, что я больше не смогу запросто положить к тебе голову и сказать, что я тебя люблю, и очень по тебе скучаю, и всей душой надеюсь, что все у нас будет хорошо. Ты мне больше не будешь верить, и, быть может, в твоей душе есть боли, которые я не смогла излечить. Но этой ночью исчезли все мои сомнения, и если даже ты не принимаешь мои слова, я все равно их выскажу. Последние дни в Германии были невероятно тяжелы. Дороги к могиле отца и в места детства, были, как пути бесконечного душевного суда над собой. И все время я лишь искала то, что дано каждому человеку, и то, что мы теряем на длинном пути жизни. И я просила лишь о счастье жить с одним человеком в тишине и покое и отдать ему все, что есть во мне. Я понимаю сейчас больше, чем когда-либо понимала вкус счастья в совместной жизни с человеком, которого любишь. И если еще не поздно, Израиль, не сопротивляйся моей любви, открой ей сердце, если ты еще можешь. Я уже неделю в Англии, и здесь очень интересно. Быть может, я более открыта этому народу, ибо приехала из Германии. И тот факт, что я нахожусь среди людей, которые не причастны к невероятной Катастрофе моего народа, дает ощущение, что, после пребывания в грязной засасывающей трясине, я отмылась в чистых водах. Только сейчас понимаю, до какой степени я страдала в Германии. Это не только прошлое, что доставало меня в любом месте. Странные процессы в этой стране. Помнишь, мы много обсуждали мелкобуржуазный класс в Германии, который, по сути, привел Гитлера к власти, и он обещал им немало привилегий, особо выделив среди всех остальных классов. Странно то, что статус мелкой буржуазии высок и сейчас, после падения и смерти диктатора. Они весьма обогатились и превратились в самый широкий общественный слой нуворишей, новых богачей, как их называют в Германии. Они являют физиономию страны во всех смыслах. Это класс дикий и низменный в культурном смысле. Они несдержанны в своем поведении и опасны своими взглядами. Они верны власти, пока она гарантирует им их финансовый статус точно так же, как это им гарантировал Гитлер, и побегут за любым правителем типа Гитлера. Крупная буржуазия, которую я знала в детстве, больше не существует, и вместе с ней сошла в пропасть культурная традиция. Я занималась, главным образом, нуворишами, посещала дома пекарей, торговцев, мясников, была на их сходках, и мне было очень трудно пребывать в их атмосфере. Такое было ощущение, что я все время хожу по обочинам пропасти Я везу домой планы новых книг. Сюжет остается таким, каким мы его с тобой наметили, но я увидела необходимость написать более подробно об этом слое мелкой буржуазии.

Но не о Германии я хотела тебе рассказать, несмотря на то, что эта страна засела глубоко в моих костях, а об Англии. Всего за неделю я здесь, многое увидела, но, конечно, недостаточно для того, чтобы разобраться в здешних процессах и настроениях.

Была я в английском парламенте, в палате лордов и в нижней палате общин. Все это произвело на меня большое впечатление. Все пахнет стариной. Не меняют красную обивку кресел у лордов. Ощущение истории, преклонение перед традицией и прошлым. Конечно же, я посетила Вестминстерское аббатство и прошла мимо могил великих людей, до Бернарда Шоу. Была также у могилы Карла Маркса. Надгробие достаточно уродливо: огромная бронзовая голова Маркса водружена на большую высокую глыбу мрамора, на котором высечено – «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» Знаменитое изречение. Философы его истолковали: мир следует изменить. Многие посетители кладбища кладут на этот мрамор цветы. На многих букетах ленты с надписями по-русски. И на концерте успела побывать. Дирижировал знаменитый Йон Барбароли. Играли Моцарта. Мюзик-холл в Лондоне – роскошное здание, построенное со вкусом. В нем много залов. Часть их используют под художественные выставки, часть – под концерты. И что мне особенно нравится: известные актеры читают произведения поэтов и прозаиков, перемежаемые музыкальными фрагментами.

По вечерам улицы заполняют массы гуляющих людей. Такого количества я еще не видела. Автобусы и метро полны, магазины забиты, но все проходит в тишине. Никто никому не мешает, у всех есть время. Небольшой факт говорит о культуре поведения в Англии. Позель отдал пальто в чистку, и вещь вернулась вся в пятнах. Я спросила его, почему он не возвращает пальто в прачечную. Ни в коем случае, ответил он мне, такого в Англии не делают. Что-то неприятное случилось, прими это спокойно, без криков. Неудачно сложилось, ничего страшного. Не имей претензий к себе подобному. Значительное место в школьном образовании занимает обучение правильному и хорошему поведению. Маленькие дети весь день находятся в школе, с 9 утра до половины пятого. Естественно, не все это время они учатся. Много часов посвящается воспитанию и правилам жизни.

У Лондона особенный международный облик. Людей всех национальностей встречаешь на улицах, много негров. Здесь много организаций добровольцев, которые ими занимаются. Жена Позеля – скульптор, и очень активна в одном из самых больших движений против атомного оружия. Весь Лондон обклеен прокламациями, требующими запрета атомного оружия.

Прошел у меня насморк, мучавший меня с момента, как я ступила на землю Европы, и, вообще, исчезли все болячки.

Здесь, в Англии, я вернулась к делам в Израиле. Газеты в Германии обо всем молчали. В английских же много пишут о деле Лавона. Получила я письма от Пинхаса Розена и Хаима Коэна. «Парни» из нелегальной эмиграции настаивают на том, чтобы я продолжила путешествие по Италии. Даже государственный контролер меня не забыл и прислал мне симпатичное письмо. Кстати, вырезки из газет, которые ты мне присылаешь, очень помогают мне в моих выступлениях. Продолжай мне их присылать.

Заканчиваю письмо. Дождь продолжает стучать в стекла окон.

Очень надеюсь, что есть у тебя для меня еще доброе слово.

С любовью,

твоя Наоми

1.02.61

Гиват Хавива

Дорогая Наоми,

Вчера получил сразу три письма: одно из Германии и два из Англии, а то я действительно начал беспокоиться, приехала ли ты в Лондон или нет.

В последнее время я очень много работаю, и нет у меня времени даже дышать. На этой неделе были у меня дети – Мими и Веред. Для Дити это был настоящий праздник, побыть с сестрами.

Я вижу, что поездка в Англию принесла тебе пользу, и надеюсь, что следующие недели принесут тебе выздоровление, духовное и физическое. Купи детям, Лотшин и Калману подарки. Мне ничего не покупай. У Лотшин настроение неважное. Калман не дает ей покоя из-за ребенка, из-за Бумбы, и она постарела в последние месяцы.

Только что закончил лекцию в кружке по еврейской истории, еще немного и прибудет почтовая машина, и я тороплюсь закончить письмо.

А ты, пожалуйста, пиши, храни себя, работай над книгой и не забывай развлечься. Ты много работала, успела много сделать, и тебе полагается немного отдохнуть.

Твой Израиль

3.02.61

Дорогая Наоми!

Прочитал полученное мной от тебя сегодня письмо. И во мне все более укрепляется мнение, что ты не должна была столько времени находиться в Германии. Сомневаюсь я, что в своей книге должен занять столь обширное место мелкобуржуазный класс. Верно, что на его основе Гитлер построил свою власть. Но в том, что класс этот бежит за каждым, кто обещает ему финансовые и политические преимущества, нет ничего нового. Это его естественное состояние. Гораздо интереснее состояние умов в среде рабочего класса, интеллигенции, финансистов, промышленников. Именно на это ты должна обратить особое внимание. В книге обязан быть тот, который сам не восстанет, но передаст идею восстания какому-нибудь молодому человеку, который был ребенком в 1932, двадцатипятилетним по окончанию войны, и сейчас ему 40, и он может познать общие исторические уроки в среде масс или избранных одиночек, и понять, к какому будущему идет немецкий народ.

Постарайся встретиться с Тревором Ропером, одним из самых больших специалистов по нацизму.

Постарайся посетить театры. Я уверен в том, что у тебя есть талант драматурга. Изучи эту профессию. Также и кинодраматургию. Обрати внимание на «Новое левое обозрение» (Нью Лефт Ревью). Если возможно, подпишись на это издание. Кто эти художники, посещающие жену Позеля? Евреи? Или, также, не евреи? Тебе следует более длительно изучить интеллектуальную жизнь Англии. Это даст тебе намного больше, чем то, что ты узнала в Германии. Я повторяю, не торопись возвращаться. Если тебе предлагают вторично вернуться в Италию, сделай это. Италию ты недостаточно изучила, не видела ни Флоренции, ни Милана, всего того, что достойно изучения.

Я Англию, как тебе известно, очень люблю, и весьма огорчен, что должен отказаться от идеи еще раз там побывать. Именно, сейчас время – увидеть мир. В нем происходят невероятно быстро важные изменения. В Израиле, взамен тому, что вершится в мире, свои весьма интересные события. Что-то серьезное и решающее. Общественное мнение чрезвычайно возбуждено. Все мои симпатии – Пинхасу Розену. Он, несомненно, сильно разочарован. Он делал все, чтобы защитить Бен Гуриона в создавшейся ситуации. Но тот, в благодарность, унизил его больше всех. И когда Розен удовлетворился самым малым за это унижение, Бен Гурион вдогонку дал ему пинка.

Ты знаешь, моральный облик Б.Г. для меня всегда был сомнителен. Сейчас он встал на некую решающую позицию, которая в будущем может изменить общественное и политическое лицо нашего государства. То, чего он не достиг парламентским путем, он хочет достичь необычным коротким путем, и неизвестно, является ли это путь парламентской демократии. Шахматная партия его и его товарищей – как в блицтурнире, очень агрессивная и нервная. Центр его и партия сдались ему, в секретариате, все же, осталась большая и серьезная оппозиция.

Сто членов центра голосовали против увольнения Лавона, сто пятьдесят – за. Меньшинство – серьезная преграда Б.Г. Атмосфера в стране наэлектризована до предела. Весьма возможно, что скоро может произойти взрыв. Борьба идет на разных площадках в одно и то же время, и представляется сложной, жесткой, но, именно, она определит будущее государства и всей еврейской нации. Я слежу за всем этим, затаив дыхание. Жаль лишь, что уловки Б.Г. удаются. Ему удается отдалить от политики всякого независимо мыслящего человека.

Твой друг, государственный контролер, подал в отставку.

Б.Г., по-моему, хочет отправить в отставку с поста министра юстиции Пинхаса Розена и поставить своего человека, который наведет порядок в юстиции.

Поздний час – полночь. Я немного устал.

Доброй и спокойной ночи.

И при всем, при этом, есть у нас серьезный атомный реактор с возможностью создавать атомные бомбы (об этом шепчутся вопреки официальному отрицанию), и новый спутник. Неизвестно, сидит ли в нем космонавт или нет. И есть новый энергичный президент США, и новая Африка, и очень напряженное положение на Ближнем Востоке, и возможность новой встречи в верхах, и различные уступки за наш счет.

Присоединяю к письму чек на твое имя – гонорар за радиопередачи по роману «Саул и Иоанна» и рассказ «Габриела», за прошедший год. Ты можешь вынуть деньги в Англии. Если хочешь их использовать в Израиле, подпиши чек и верни мне. И я сделаю с деньгами то, что ты прикажешь.

13.02.61

Лондон

Израилю, с любовью от всего сердца!

Посланные тобой критические статьи уже переводятся на английский, и уже принесли пользу. И есть еще радостные вести. Предложили мою книгу Фредерику Варбургу, в уважаемое и весьма серьезное книжное издательство. Он проявил интерес к книге и приступил к ее изучению. Передал ее для ознакомления какому-то профессору в Оксфорде, еврею, который перевел Платона на иврит. Литературный агент и работники нашего представительства говорят, что создалась благоприятная атмосфера вокруг этого дела, и есть у меня все шансы на успех. Если книга будет принята издательством, нам обеспечен год учебы в Англии на хороших, удобных условиях. Дорогой мой, никогда мы еще не были так близки к осуществлению нашей мечты, чем сейчас.

Подняли здесь вокруг меня большой шум, и в консульстве решили, что я самый успешный продукт, прибывший из Израиля в последнее время. Я уже выступила по радио, и мне организовали встречу с журналистами, и на следующей неделе я приглашена на званый обед к миллионеру Вольфсону, который возвел в Иерусалиме дворец Соломона. Там я встречусь с владельцами сети магазинов «Маркс и Спенсер» и семьей Зив, и всеми большими богачами Англии. На этот обед я пойду с Эзером Вейцманом и консулом Артуром Лурье. Сбивают меня с толку каждый день бесконечные телефонные звонки. Но потому, что я веду себя правильно и, можно сказать, мобилизована вести пропаганду во имя государства Израиль, все ведут себя со мной с большим тактом, возят меня в любое место, куда я хочу. Я многое посмотрела в самом Лондоне и в его окрестностях. Организовали мне журналистский пропуск в парламент. И вечером я пойду послушать политические дискуссии в палате общин. Я попросила связать меня с лордом Расселом. Ты ведь знаешь, с каким пиететом я отношусь к его книге. Лорд написал мне в ответ письмо. Через два дня он уезжает в Германию, оттуда в Израиль, участвовать в процессе Эйхмана. Он предложил мне встретиться в Иерусалиме.

Я попросила также связать меня Тревором Ропером. Они в консульстве это сделали, и я жду ответа. В доме Позеля я встречаюсь со многими английскими интеллектуалами, примерно, моего возраста. Встречаются среди них и коммунисты. Интересно то, что и они верны королевскому дому. Спросила одну из них, и она удивленно спросила в ответ:

«Почему нет? Королева – женщина добрая, прекрасный пример для всех». Многие из них религиозны. Побывала я и среди квакеров. Нет у них никаких религиозных церемоний. Ты входишь в зал, и каждый молится Богу в своем сердце. Но главное, они очень симпатичные люди.

Не видела больше таких людей, как квакеры.

Позавчера была на вечеринке у друзей Позеля. Она, доктор истории, предложила мне подписаться на газету «Современная история» (Хистори тудей). Тебе это интересно? Газета занимается актуальным и не актуальными вопросами истории, новейшими исследованиями. Впечатление, что газета очень популярна, но, в общем-то, не научна. Муж докторши истории высокопоставленный чиновник в нефтяной компании «Шелл». Поэтому там были члены парламента, и еще доктор истории, написавший работу о марранах, крестившихся евреях Испании. Он предложил взять меня в древнейшую сефардскую синагогу в Лондоне. Был там англичанин, который написал биографию Бен-Гуриона. Имя биографа – Бернат Литвинов. Отлично разбирается в «деле Лавона». Ему больно, как и мне, за этот скандал. Сегодня здесь все газеты сообщают о демонстрации студентов против Б.Г. в Иерусалиме.

Мне столько нужно тебе рассказать. Столько я видела и слышала. Человек, с которым я должна встретиться, как со знатоком Германии, – Дизек Мендельсон. Знаешь ли ты что-то о нем?

Скоро увидимся. Все время я думаю о возвращении. Несмотря на то, что призываешь меня оставаться здесь, я более не могу прислушиваться к твоему совету. Я больна ностальгией, и просто не могу больше оставаться на чужбине. Кстати корабль прибудет в Хайфу 12 марта, в пять часов после полудня.

С любовью,

Наоми

19.02.61

Дорогой мой,

Только вернулась из суда. Убийца, не достигший 21 года, осужден на смертную казнь. Лейборист Сильвермен задавал вопросы и требовал отмены приговора. Спор возник между Нистенгейлом и Макмилланом. Вообще целая церемония предшествовала заседанию парламента, как и всё здесь, в Англии. Ведущего, спикера, с большой помпой вели через зал заседаний. Перед ним шагал человек в средневековых одеяниях, с вымпелом королевства. За ним шел сам спикер, в черной одежде, с высоким, кудрявым париком белого цвета. За ним – двое слуг, тоже в длинной черной одежде и таких же париках. Они поддерживали концы его одежды. Всё это кажется ужасно смешным, но я говорю тебе, столько чести и уважения в этой картине, что чувствуешь особый вкус в сохранении древней традиции. Спикер садится под роскошный балдахин и ведет всё заседание. Когда приподнимается со своего сидения, все садятся. В середине бурной дискуссии каждый член парламента может выйти, и, проходя мимо спикера, низко кланяется. Нистенгейл и Макмиллан сидят напротив друг друга. Около Макмиллана сидит Батлер, производящий впечатление очень умного человека. Вообще, дорогой, я вижу здесь невероятные вещи. Я была в Виндзоре и в Итоне, во дворце Генриха Восьмого и в Тауэре, видела почти всё, что можно увидеть в Лондоне. Встречалась с лейбористом, специалистом по Германии. Кстати, он много писал в «Стейтсмене»(«Гражданине»). Записи мои о Германии очень точны, и нигде я ни в чем не преувеличивала. Здесь ненависть к Германии велика, и ты не можешь себе представить, сколько ущерба нанесла нам продажа оружия немцам.

Через две недели я вернусь домой. Всё еще жду от тебя хотя бы малого знака радости по этому поводу.

Сегодня поучила длинное и грустное письмо от Хаима Коэна о «деле Лавона». В нем много деталей, связанных с моим Пинхасом Розеном, и все мое сердце с ним, и со всеми неприятностями, которые выпали на его долю. Написала ему длинное письмо, полное любви и приязни. Прошу тебя, напиши ему дату моего приезда и попроси, чтобы он сделал мне подарок – приехал встретить в порту. Он очень обрадуется твоему приглашению, и, быть может, даже ждет его. Даже если он не явится, очень обрадуется приглашению. Сделай это и напиши ему, что мне это очень важно. В последнем письме он писал с грустью, что не мог себе представить такое: найти женщину, которую так полюбит, как меня. Я пытаюсь повлиять на его дочь Дину, чтобы она была с ним, но она человек с характером, и ее отношения с отцом сложны.

Кстати, забыла тебе написать. Клуб прессы в Лондоне находится в доме, где сидел в заключении Томас Мор. У входа в дом висит памятная табличка. Меня интервьюировал корреспондент газеты «Джуиш Кроникл» (Еврейская Хроника). Он рассказал мне, что каждый год в день рождения Мора незнакомые люди приносят сюда большие букеты цветов.

Жду письма,

С любовью,

Наоми

Наоми в отчаянии. А Израиль считает, что сам во всем виноват. Как можно, даже в шутку, говорить о разводе? Она даже не могла представить себе, что муж припомнит ей того, кто сопровождал ее в Италии. В одном из писем она сообщала о приезде этого человека в Берлин, чтобы проведать ее, не подозревая, что это даст повод для ревности. Израиль просто кипит от гнева. В письмах они договаривались, что он приедет в Берлин, и оттуда поедет в Польшу – искать материалы для исследования. Теперь ему приходится проглотить горькую пилюлю. Он считает, что, Наоми напрасно не добилась перевода романа для издательства «Фишер». Но хуже всего то, что Израиль подозревает ее в охлаждении и ослаблении любви к нему.

24.02.61

Лондон

Дорогой мой!

Как ты мог так понять и истолковать эту маленькую легенду, которую я написала для нашей Йехудит? Она взята из романа «Саул и Иоанна». Гейнц рассказывает ее священнику Фридриху Лихту, как одну из легенд, которую его мама рассказывала ему в детстве. И все это происходит на лесной дороге, по пути к барону, исследующему души растений. Эту легенду я не придумала. В ее основе лежит старая германская легенда. Я только добавила финал с возвращением в лоно религии, не имея в виду никакой ассоциации. Лишь для того, чтобы направить беседу между Гейнцем и священником к твоей идее, как примеру пророка Моисея, который вернулся с горы Синай с заповедью – не убий, и тут же убил всех преступников, плясавших вокруг золотого тельца, вместо того, чтобы вернуть их в лоно религии. Так он дал пример тому, что всё относительно.

Ты написал мне о возможности развода. Извини, если я возьму на себя право сказать тебе, что никогда не соглашусь с этим. Есть у тебя возможность, еще взять в руки нож и меня уничтожить. Нет у меня ничего в мире, кроме тебя, и я не проживу и дня без тебя. И даже если будешь силой требовать развод, не пойду на это. Наша Йехудит не будет расти в ненормальных условиях. И даже если ты меня ненавидишь глубокой ненавистью, я верю в силу любви, которая раскрылась и повзрослела. И в ее силах одолеть все раны. Мы будем вместе и так, как ты считаешь это верным, но будем вместе.

Всегда твоя,

с любовью,

Наоми

25.02.61

Гиват Хавива

Дорогая Наоми,

Через час после получения твоего письма от 19.02.61 явился ко мне Абба Ковнер. Его визит заставляет меня тебе немедленно написать. Дело вот в чем. Не знаю, какая причина заставила так срочно пробудиться от спячки наших партизан, после стольких лет, как был создан центр по увековечению участия наших товарищей в борьбе за освобождение из гетто! Вдруг они вспомнили об этом. Как говорит их легендарный командир Абба Ковнер, есть у них бюджет – четверть миллиона лир. Дом должен быть воздвигнут здесь, в Гиват Хавиве. Абба Ковнер, очевидно, будет руководителем этого дома или одним из его руководителей. С этим делом Абба явился ко мне, и попросил обратиться к тебе через меня, чтобы ты задержалась в Германии. Речь идет о том, какие документы можно там добыть – дневники, копии судебных документов, письма, книги, брошюры, касающиеся Катастрофы. Конечно, он знает, что они опомнились слишком поздно, и трудно будет сейчас добыть какие-то важные и не очень важные документы, но в любом случае следует начать. Сейчас каждый день уменьшает количество материала. Он рассказал мне, что здесь, у нас в стране, трудно добыть даже небольшую брошюру, и даже не очень важную, касающуюся Катастрофы. Всё в единый момент невероятно подорожало. Хватают все. Процесс Эйхмана пробудил невероятный интерес, и люди начали здесь читать всё. Происходят непонятные вещи. Сенсация неожиданно переводит внимание на важные исторические дела, которые каждый хотел бы забыть. Потому он считает, что важен каждый день, а ты находишься за границей, и интересовалась этой темой. Ему важно, чтобы ты посетила связанные с этой темой учреждения в Англии. Может, они готовы продать или передать книги, брошюры, фотографии, микрофильмы.

Я разъяснил ему твое положение, сказал, что мне трудно поверить, согласишься ли ты взяться за такую работу, но обещал ему сейчас же написать тебе. В смысле оплаты, сказал он, нет никаких проблем, и все зависит от твоего решения. Надеюсь, что это письмо ты получишь, еще находясь в Англии. Решение в твоих руках. Я не хочу высказать свое мнение по этому поводу, так, во всяком случае, обещал Аббе Ковнеру.

Спасибо за фотографии. Очень красивые лица. Обратил внимание, что ты сейчас причесываешься по-другому. Решила открыть лоб. Тебе это очень подходит. Но лицо выглядит не очень хорошо. Девочка тебя сразу же узнала. Она считает дни, разделяющие вас. И каждый день твоего приближения пробуждает здесь сенсацию.

Дело Пинхаса Розена одно из самых трагических в этом деле, называемом «скандалом». Отомстило Розену его преклонение перед личностью Бен Гуриона. Твой министр один из тех людей, верность которого политической службе – государству или сионистскому профсоюзу – главное его дело. Потому он, очевидно, забросил жену и детей. Он считал, что все должно быть подчинено главной цели. Но, все же, он служил определенной личности. Я полагаю, что для него сионистским профсоюзом был Вейцман, а государством – Бен Гурион. Для него он был тем, что мы сегодня называем – культ личности. И это одна из форм наркотической зависимости, когда он переводит отношение к общественной организации – к нации, партии, государству, статусу – на определенную личность. Пинхас Розен не хотел верить, что величие Бен Гуриона это величие маленького человека, умело использующего верность ему других людей, и знающего все уловки и маневры аппаратчиков, беззаветно ему преданных и разделяющих с ним ответственность за все дела, порой достаточно мерзкие.

Защита офицера, ответственного за шпионскую сеть в Египте – все знают его имя – Джибли, – это, по сути, защита Б.Г. своего аппарата, который провалил дело. Если он даст кому-либо из аппаратчиков оказаться под следствием, пойдут под следствие и другие, и окажется, что аппаратчики прикрывали провал Б.Г., и согласились, чтобы вину возложили на них. У меня нет сомнения, что Б.Г. знал о деле шпионской сети, знал о намерении уволить Лавона, подделав его подпись и приписав ему признания, которых он не давал. Знал и не вмешался, предал Джибли, к чему был заранее готов. Б.Г. дважды пнул Розена, несмотря на то, что просил у него прощения. Моше Шарет предупреждал: независимая судебная комиссия может превратиться в братскую могилу, где похоронят многих, главным образом, из партии МАПАЙ.

Но Пинхас Розен не верит, что Б.Г. замешан в «скандале». Передавая ему твой подарок, я сказал об этом. Он тут же прекратил разговор и ушел. Он верит в полную невиновность Б.Г., и тут сам всплыл, как фигура в маневрах своего шефа.

Но Пинхас Розен ни за что не верит, что некая доля Б.Г. есть в этом скандале.

В любом случае, израильская общественность проявила высокое сознание: она не захотела поддержать премьер-министра Б.Г. Не было еще такого случая, чтобы ни одна партия не захотела вступить в коалицию, если Б.Г. снова будет возглавлять правительство. Говорят, что он пребывает в глубокой депрессии. Он себе и представить не мог, что реакция будет такой тяжелой. Он верил в то, что авторитет его велик, и ему позволено делать всё.

О Хаиме Коэне у меня неизменное мнение. Б.Г. видит в нем своего слугу. Он весьма несамостоятелен. На этот раз обнаружились факты, настолько открытые, что даже он не может их замять. В любом случае, Б.Г. видит в нем того, кто заменит Пинхаса Розена, если тот не вернется к Б.Г.

Посылаю тебе интервью Розена с корреспондентом газеты «Маарив», из которого тебе откроются многие и разные вещи. Пинхас Розен, первым делом, джентльмен. Но джентльмены, по моему мнению, не должны верить шарлатанам. А главная суть Б.Г. – шарлатанство. Что же касается Хаима Коэна, извини, что я наношу ущерб твоему другу, но я не верю в его моральную чистоту и прямоту.

Пинхасу Розену я решил написать что-либо по поводу его отставки. Мне и вправду жаль этого человека. Он вел себя в этом «скандале», как настоящий джентльмен. Жаль мне, что он пал жертвой. Напишу ему о твоем приезде и приглашении встретить ее в порту.

В Израиле ты найдешь много добрых знаков. Израильское общество словно прозрело и повзрослело в единый миг. Всё, что ты пишешь об Англии, в высшей степени интересно, хотя я об этом слышал не раз. В любом случае интересно услышать свежие впечатления. Главного ты не пишешь: что с переводом книги на английский и на немецкий языки. Каким было последнее интервью с Фишером, каким был вечер у Вольсона. Всё это ты обещала написать, и не сделала этого.

Извини меня за бестолковый стиль этого письма. Уже поздно, а я сегодня не отдыхал ни минуты. Была суббота, и девочка не давала мне покоя. И после большой стирки я сел писать тебе это письмо. В последнее время я много тружусь. В пятницу, к примеру, я читал лекции четыре часа, затем меня доставал Абба Ковнер. Завтра, в воскресенье, у меня снова четыре часа лекции, а затем литературный кружок.

Будь здорова.

С надеждой на скорую встречу,

Твой Израиль

Куда катится ее образцовое государство? Две тысячи лет еврейский народ ждал возвращения в Сион, и вот, судьба еврейского государства попала в руках политиканов, которые преследуют свои узкие интересы. Новости из Израиля вгоняют ее в депрессию. Под давлением главы правительства Бен Гуриона Лавон вынужден подать в отставку, несмотря на то, что комиссия из семи министров, во главе которой стоял Пинхас Розен, определила, что Лавон не давал приказа об израильских шпионах в Египте. Давид Бен Гурион отказался принять такое решение, и сам подал прошение Президенту об отставке с поста премьер-министра. Сам Пинхас Розен верит, что Б.Г. никак не замешан в этом деле. Государство Израиль в кризисе.

28.02.61

Привет, Наоми,

Получил твое сокрушительное письмо по поводу развода, и смеялся от всего сердца. Согласно закону, мне кажется, если ты отказываешься от развода, я не могу тебя выгнать. Твоя любовь, которая «раскрылась и стала зрелой», висит надо мной, как обоюдоострый меч, не дающий мне выйти из райского сада. Признайся, Наоми, что процесс зрелости любви неимоверно долог и медлителен. И порой у меня нет терпения. В общем-то, еще немного, и мы сможем увидеть лицом к лицу эту твою любовь, и поговорить.

До сих пор мне кажется, что все разрушено, разбито и разъято. В квартире всё сломалось или потерялось. Постельное белье застряло где-то в Гиват Хавиве, полотенец я не могу найти. Рубашки украдены, стол разбит, кресло доконала Ноа, и даже твои красивые подарки испортились. Портфель, который ты мне прислала, сгорел, фонарь, тоже посланный тобой, испортила Дити. И все было ни к чему, все было недостойно, все надоело. И в правду, лучшим выходом казалось – сбежать в какой-нибудь угол от всей этой жизни, и сосать лапу, как медведь в берлоге. Был бы я человеком религиозным, как ты, например, несомненно бы, ушел в монастырь. Но вот же, ты снова вернешься, и, быть может, это всего лишь мимолетное настроение, хотя, кажется, во мне что-то неисправимо закаменело.

Привези, что ли, немного крепких напитков – джин, английское виски, французский коньяк. Говорят, что несколько литров можно бесплатно провезти через таможню.

Несколько срочных дел. Агнон сообщил, что не приедет в порт. Мне кажется, если нет специального пропуска, приходится ждать выхода пассажиров у ворот порта. Попробуй договориться с твоими ребятами, чтобы они нас впустили.

Наоми не беспокоится. Розен сообщил ей, что будет рад ее встретить в хайфском порту вместе с Израилем. Их не будут задерживать на паспортном контроле.

Она дорожит дружбой и доверием Пинхаса. Только с Наоми он может говорить о личной драме. Его первая жена с дочерью и сыном живет в Лондоне. Они расстались, потому что она резко выступала против сионизма. В Израиле он влюбился в очень красивую, но замужнюю женщину Адасу Калвари. Адаса пошла за любовью и вышла замуж за Пинхаса Розена. Счастье их было прервано смертельной болезнью красавицы дочери. И только он немного пришел в себя, как любимая жена Адаса заболела и умерла от рака. Пинхас Розен женился третий раз на Иоанне, но ее подстерегала болезнь сердца. Он старается быть мягким и приветливым с окружающими, скрывая боль.

Оксфорд. Улыбчивый и приветливый привратник в аккуратной ливрее сердечно встретил ее у ворот. На миг она даже приняла его за профессора, с которым должна была встретиться. Они договорились на 11 часов, но его все еще нет. Сорокасемилетний профессор лорд Тревор Ропер приобрел всемирную известность благодаря книги «Сто последних дней Гитлера». Привратник взял из ее рук чемоданчик, чтоб облегчить ей ожидание. Примерно через два часа появился высокий худощавый мужчина с острыми чертами лица.

«Добрый день!», – раздался приятный баритон.

Она посмотрела на профессора, удивленная его опозданию, и заметила:

«У нас не принято опаздывать. Зовут меня Наоми».

Профессор громко рассмеялся. Это означало, что израильтянка пришлась ему по душе. Он извинился за опоздание. А она заметила несвежие манжеты, вылезающие из рукавов его черного жакета. Профессор более походил на студента-хиппи.

«Вы хотите знать, как я представляю Германию? Это народ, которого нельзя выдержать. Сам не знаю, как я это сумел. Даже слово «Германия» меня коробит. Есть что-то в германском характере, что подходит нацизму, но это может случиться и в других странах. Мир быстро не излечится от нацизма. Не нужно строить иллюзии. У войны всегда далеко идущие последствия. Англия после войны не та, какой была».

В беседе время идет незаметно. Коммунизм и нацизм – тема интересов профессора. Собеседники постоянно возвращаются к одному и тому же вопросу: как можно объяснить нацизм. И как целый народ молчал, позволив осуществиться злодеяниям нацизма.

Профессор Тревор Ропер приглашает ее к себе домой, подкрепиться домашним обедом. Хорошо воспитанная израильская писательница вызывает у него удивление. С первого взгляда ее умных и печальных глаз, англичанин почувствовал душевную близость. Ранимость и мягкость собеседницы вызывают желание ее защитить. И Наоми чувствует эту, почти родительскую, опеку так сильно, что ком стоит у нее в горле. При первой встрече, еще до того, что они начали беседу о нацизме, войне и ее последствиях, он спросил: откуда печаль в ее глазах. Такая искренняя непосредственность позволила ей признаться в одиночестве и долгой разлуке с любимым человеком.

Но они не отклоняются надолго от главной темы своих занятий. Обоих интересуют причины, по которым немецкий народ пошел за Гитлером. А это привело к механическому истреблению такого количества людей, которого не знала история. Тревор Ропер присутствовал на «процессе врачей» в Нюрнберге, на котором были раскрыты чудовищные опыты на узниках концлагерей и военнопленных, совершаемые нацистскими медиками.

«Садизм нацистов просто не воспринимается человеческим сознанием», – профессор рассказывает немногое из того, что слышал в зале суда. Жертвы стояли нагими на снегу, на сильном морозе, в течение ночи. Некоторые погибали в ледяном панцире. Жертвам впрыскивали большие порции вирусов, заражая их тифом и желтухой. Пробовали на них горчичный газ. Делали «опыты» с кастрацией и искали другие пути сокращения размножения, резали живое мясо без наркоза.

«Нордическое варварство. Нам понадобится много времени, чтобы проникнуть в суть мышления нацистов». Тревор Ропер ищет ключ к германскому характеру. Показывает ей свою книгу «Застольные беседы Гитлера», опубликованную в 1953, и добавляет, что монологи Гитлера основаны на свидетельствах тех, кто спасся из его бункера в Берлине. В 1945 Ропер допрашивал их по заданию британского правительства. Тревор Ропер рассказывает о самоубийстве Геббельса, его жены и шестерых детей.

«В наших руках имеются факты, говорящие сами за себя. Нацисты использовали людей проблемных, душевнобольных. Алкоголики, инвалиды, гомосексуалисты, садисты посылались нацистами командовать в лагерях смерти».

«Можно ли распространить вину на весь немецкий народ?»

«Конечно же, никогда нельзя винить всех. Я могу лишь сказать, что, по сравнению с другими народами, легче всего разбудить жестокость у нордических народов».

«Но ведь датчане были другими. Они спасали евреев».

«Кто вам рассказывал эти сказки? Евреи заплатили им огромные деньги за спасение. Не знаю, быть может, отдельные семьи помогали евреям безвозмездно».

«Так говорят!».

«Датчане сумели скрыть правду. Они придумали сказочку про то, что они единственный народ, который спасал евреев. Я дам вам адреса датских евреев, которых сам опрашивал».

Так что же случилось с германским народом, пошедшим за Гитлером? Они возвращаются к этому вопросу вопросов. Профессор говорит, что Гитлер напугал немцев. Простой народ пошел за ним. Правда, профессор вспоминает случай проявления милосердия со стороны водителей берлинских такси. В период военных побед нацистов, когда у народа было головокружение от успехов Третьего рейха, усилилась погоня за евреями. Тогда находились таксисты, которые сажали преследуемых евреев в свои машины и возили взад и вперед бесплатно, чтобы их не поймали.

«Много лет пройдет, пока исследуют засекреченные документы. Много лет пройдет, пока докопаются до правды. В Европе и Америке рассеяны десятки тысяч документов, которые должны пролить свет на сатанинские дела, происходившие во время Второй мировой войны. Мы предложили американцам работать вместе, но они отказываются. Думаю, что они стыдятся: ведь будет раскрыто сотрудничество американских бизнесменов с нацистами».

Она замечает, что он прячет некоторые зашифрованные документы у себя в доме. Положение известного историка и офицера британской разведки дает ему право знакомиться с секретными материалами Нюрнбергского процесса. Эти документы помогли понять, как распространился фашизм в Германии. Еще в Швейцарии Ленин пришел к выводу, что Германия не созрела для настоящей социал-демократической формы правления, и пытался наладить связь с немцами. Профессор подробно объясняет ей развитие связей коммунистов с немцами. Вначале возникла серьезная связь между коммунистами и германскими офицерами из организации «Дойч Национал». Они бежали из Германии, когда была провозглашена Веймарская республика. Из секретных материалов она находит информацию о связях коммунистов с нацистами, которые развивались поэтапно в двадцатые годы. Так коммунисты и нацисты вместе организовали забастовку транспорта в Берлине. Документы также свидетельствуют о связи крупных промышленников с приходом нацистов к власти.

Почему нацисты выбрали для своих маршей Нюрнберг, свободный и тихий город? Почему в этом маленьком и спокойном городе курьезное движение, только возникшее на обочине политической жизни, начало свою компанию? Она рассказывает профессору, что исходила вдоль и поперек этот город. Она видела, что художники Нюрнберга, Файт Штос, Адам Крафт и другие, писали лики святых, с лиц простых людей. Большие художники низвели Бога на землю, облекли святых в простые одежды живых людей. В их творениях люди страдают, любят, ненавидят, дерущиеся и есть святые! Все страсти человека – на их лицах.

Тревор Ропер вынимает из ящиков репродукции картин художников Нюрнберга, которые собрал во время своего участия в Нюрнбергском процессе. Он удивлен, насколько точно Наоми написала, что художники Нюрнберга вели классовую борьбу против закоснелости и обжорства богачей Нюрнберга, еще не ставших аристократами. Их скотство увеличивалось с ростом их богатства в узких готических стенах города.

Они рассуждают о возникновении древней легенды о короле Барбаросса. Англичанин считает, что эта легенда возникла в средние века и свидетельствует об уровне развития германцев. С отвращением он добавляет, что в народной литературе других народов, в их легендах, он не встречал такого варварства. «Эта говорит о том, до какой степени германцы были в плену мифов. И в этом тоже – секрет успеха Гитлера. Фюрер знал, как завоевать преданность простого народа».

Они говорят, как старые друзья.

«Я ведь специализировался по семнадцатому веку, в общем-то, не очень отличавшемуся покоем и безопасностью, но я бы предпочел его этому двадцатому проклятому веку».

Тревор Ропер просматривает документы, попавшие в руки британской разведки.

«Сразу же после прихода Гитлера к власти, еще в тридцатые годы, нацисты приступили к опытам с газами. Цель была – освободить Германию от евреев массовым отравлением. И если бы нацисты не получили помощи от советской России, не очень бы они преуспели в этом деле. Материал, полученный профессором, превратил его во врага и нацистов и коммунистов. «Оба сделаны из одной кожи», – добавляет он, – «Сталин дал указание обучать нацистов Гитлера». Основываясь на совершенно секретных материалах, Ропер однозначно доказывает, что без поддержки обходными путями русскими коммунистами нацистов, последние бы не сумели захватить власть в Германии и превратить мир в ад. Ропер рассказывает ей о книге «Беседы с Гитлером» Германа Раушнинга. Он симпатизирует автору, порвавшему с нацизмом, и со сверкающими глазами цитирует из книги слова Гитлера Раушнингу: «Мои учителя – коммунисты. От них я получил уроки, построения диктатуры». Для коммунистов нет личности, есть общая масса, с помощью которой Ленин и его продолжатели проложили путь к приходу диктатора. Коммунисты получили абсолютную власть, когда лишили человека права на индивидуальность.

Наоми помнит красные знамена, на которых перемежалась свастика с серпом и молотом. Они развевались по всему городу в 1932 году, во время забастовки транспортников.

«Гитлер был марионеткой», – сказал профессор к ее удивлению. – Республика была слаба. Юнкеры и крупные владельцы капитала боялись усиления коммунистов и потому поддержали приход Гитлера к власти. Конечно, это лишь один из факторов его возвышения».

Профессор приводит несколько штрихов, позволяющих немного разобраться в облике диктатора. Он мог возвысить кого-то, приблизив к себе, чтобы через какое-то время в порыве гнева унизить и уничтожить. Это мог быть и человек и животное.

К примеру, Гитлер делил квартиру с молодой родственницей, которую любил до безумия. Когда такая жизнь ей надоела, она решила с ним расстаться. Он избил ее, и она покончила собой. А когда его любимый пес не услышал хозяина, он задушил его цепью. И с Евой Браун, женщиной недалекой, дочерью фотографа, Гитлер обращался как с цепной собакой. Отрабатывал на ней свои выступления. Командовал ей, требовал, чтобы она на четвереньках, как пес, ползала по полу. Она впала с сильнейшую депрессию и пыталась несколько раз покончить с собой. Не было предела его диким выходкам. Только один раз она взбунтовалась. И в последний день приняла яд вместе с Гитлером.

На одной из вечеринок у Геринга Гитлер попросил организовать нечто необычное. В большой гостиной поставили высокие сани и попросили женщин снять нижнее белье. По требованию Гитлера женщины скользили, под смех мужчин, которые пялили глаза на развевающие платья. Одну женщину, которая отказалась участвовать в этой игре, унизили: по приказу Гитлера два дюжих эсэсовца вышвырнули ее из дома. Все гости были словно под гипнозом, и никто не пришел ей на помощь.

Как такой мерзкий человек повел за собой миллионы граждан? Ропер рассказывает многое из услышанного на Нюрнбергском процессе о характере Гитлера.

Диктатор был вегетарианцем, ибо страдал болезнью кишечника. Дурные запахи, которые он распространял вокруг себя, ставили окружающих в неловкое положение. На заседаниях были те, кто покидал помещение с отвращением. Гитлер, который видел себя сверхчеловеком, не прощал и мстил тем, кто осмеливался выйти. Люди, которые не выдерживали запахи, испускаемые им, исчезали бесследно. Вероятно, он приказывал их уничтожить.

Ропер говорит о ближайших сподвижниках Гитлера. Слабым местом Геринга была его болезненная погоня за удовольствиями, а слепое преклонение Геббельса перед этим недалеким человеком остается загадкой. Почему человек интеллигентный, женатый на красавице и отец шести детей, продал душу этому отвратительному типу? Может, это было связано с его инвалидностью, короткой ногой?

Геббельс и Шпеер были интеллигентами среди нацистской верхушки. По внешнему виду Геббельса казалось, что в нем есть что-то еврейское. Низенький, черноволосый, он явно не походил на типичного арийца. Но тут же профессор замечает: «Не делай таких поспешных выводов без доказательств».

Профессор глубоко вздыхает, словно взвешивая, продолжает: «В определенной степени можно сказать, что некоторые отклонения этих людей отнимают у них силу сопротивления таким извращенным типам, как Гитлер. Это, конечно, слабое объяснение, но в нем есть определенная логика. Дикие поступки Гитлера можно еще объяснить наследственностью. Отец его был алкоголиком, от которого четыре жены родили детей. Он наводил страх на соседей».

Ропер рассказывает о случае, который обсуждали на Нюрнбергском процессе. Речь шла о царе Болгарии. Нацисты пригласили его в Германию. На обратном пути, почувствовав себя плохо, он сказал, что его явно отравили нацисты. По мнению Ропера, это сделал Геринг. Он угостил царя на прощанье шнапсом. Они рассуждают о том, почему гиганты духа – в литературе, музыке, живописи, скульптуре – во всех областях искусства – возникли на пороге двадцатого века. И куда исчез этот великий дух, когда силы тьмы подняли голову?

Адольф Эйхман был схвачен в Аргентине израильской секретной службой – Моссад. Суд над ним, в Иерусалиме, – в самом разгаре. Мир не может успокоиться. Израиль обвиняют в преступлении, а граждане Израиля ликуют. Спасшиеся в Катастрофе нарушают молчание. Израильская общественность, которая до сих пор не занималась серьезно Катастрофой, в шоке от обнародованных преступлений. Самые блестящие мозги приступили к изучению способов массового уничтожения. Зло, рассчитанное до деталей законопослушными интеллигентами, привело в действие совершенные машины убийства. Человеческое воображение не в силах принять факты. Среди высших руководителей были и те, кто наслаждался музыкой Бетховена и Баха, книгами Томаса Манна. И они убивали детей и их родителей с ненавистью или из слепого подчинения приказу, или из полного равнодушия к судьбам людей. Герои-одиночки добровольно рисковали жизнью, спасая евреев.

«Человеческое воображение не в силах переварить ужасы этой войны. Человеческое сознание не может разгадать загадку нацистского безумия. Только через много лет люди, быть может, поймут этот ад, который бесчинствовал в дни войны. Не только отказ от своей веры и врастание в чужое общество, вызвало у евреев сопротивление расовой теории. Приговорили к смерти древний народ. Развитое производство смерти было поставлено в Европе на конвейер. Нацисты построили фабрики смерти, чтобы освободить Европу от евреев. Европейские государства знали об этом, и не укоротили руки этих дьявольских ратей. Человечество просто не в силах по сей день вникнуть в преступления нацистов. Потому их влияние не исчезло из мира. Чудище фашизма живет и дышит».

Гитлер уничтожил существующие понятия и породил новые, такие, как преклонение перед силой и мощью, культ молодости и неприязнь к понятиям красоты старого мира. Не стало моральных ценностей и понятий чести.

Август Бебель сказал, что антисемитизм это социализм глупцов. Миллионы германских граждан, которые в глаза не видели евреев, стали антисемитами. Как народ, в основе своей не зараженный антисемитизмом, превратился в народ-антисемит? Почему немцы заразились нацистской идеологией, тогда, как в других странах антисемитизм увлек лишь малую часть населения и вызвал массовые протесты? Может быть, по ее мнению, это случилось, потому что религия в Германии находилась на обочине общества. Ведь религия обладает сильнейшим влиянием на душу человека. В подпольном сопротивлении нацистам было много религиозных людей, главным образом, католиков, и в Германии, и в Польше, и в Литве. Есть разница в поведении приверженцев официальной и неофициальной религии. Среди тех, кто сопротивлялся нацизму и участвовал в спасении евреев, были кальвинисты и квакеры. В Голландии они спасали евреев, исходя из глубокой религиозной мотивации. Религия обращается к каждому человеку и требует от него личной ответственности за свои дела и поступки. Религия учит, что наступит суд всех его деяний. Но коллективизм, одна из характерных черт идеологий двадцатого века, позволяет члену движения или партии, спрятаться за ними и снять с себя ответственность. И так политики, спасая свою жизнь, передавали евреев в руки нацистов. Такого не делали религиозные христиане.

«Конечно же, это глупость», – говорит профессор, – думать, что каждый народ может совершать подобные злодеяния. Это могло лишь случиться у германских народов, которые возникли из нордических колен, как шведы и норвежцы».

Это противоречит факту, от которого нельзя отмахнуться. Народ Дании в едином порыве спас своих евреев. По мнению Наоми, это вызвано тем, что религия стояла в центре жизни датчан.

Ропера не очень впечатляет отношение датского правительства к своему восьмитысячному еврейству. Руководители датского подполья организовали операцию по переброске всех евреев на больших рыбацких лодках, с опасностью для жизни. Но речь идет о коротком пути до нейтральной Швеции.

Наоми рассказывает профессору Роперу, что, по ее мнению, нынешняя германская пресса пытается представить нацистский период, как бы, объективно. Но, все же, есть интеллигенция, которая борется с пережитками нацизма. Существует целая плеяда талантливых писателей, которые, к сожалению, не переведены на другие языки. В своих книгах они резко выступают против нацизма, но не пользуются большим влиянием. Существует значительная эмиграция молодежи из Германии в Америку, в Англию и другие страны. Книги молодых писателей в Германии не читают, за исключением Гюнтера Грасса. Его роман «Жестяной барабан» стал бестселлером. Грасс занял почтенное место в «группе 47» германских писателей-авангардистов благодаря антивоенной риторике.

Молодые немцы занимаются бизнесом, покупают имущество, быстро обогащаются. Молодежь ничем не интересуется, кроме экономического положения. Высшие школы пусты. Существует лишь одно религиозное движение – «Сыны Иеговы», ненавистное большинству немцев, ибо члены его организованы по образцу английских квакеров, проповедуют нравственность на улицах, стараясь исправить нравы Германии.

«Теперь, те, кто преследовал сами, чувствуют себя преследуемыми, считая себя жертвами нацистской идеологии», – несколько цинично говорит профессор.

Тревор Ропер – глубоко верующий христианин из числа тех, кто горячо поддерживает возвращение евреев на землю праотцев. Он говорит о своеобразии и величии еврейского народа, который сумел сохранить себя в течение тысяч лет. И он не понимает позицию высокоинтеллектуального еврейства в Европе. Если бы эта элита германского еврейства разглядела опасность, она могла бы спасти еврейские массы от гибели. Но лидеры общины не собирались спасться бегством, и остальные, глядя на них, тоже оставались на месте. Что случилось с, казалось бы, выработанным за века преследований ощущением опасности у евреев диаспоры? Прошлое было легко забыто? Евреи – патриоты Германии отвернулись от реальности.

«Следует различать между иудаизмом и евреями, – говорит она, – идейный костяк иудаизма вечен, хотя евреи бывают разные. Господин Ропер, я – не религиозная, но я верю в то, что образ Бога предостерегает от страшной Катастрофы».

Британский историк, противник марксизма, во время последнего разговора, коснулся темы кибуца. Его интересовало, насколько кибуцная идея соответствовала теории Маркса. Ропер считает Маркса плохим аналитиком. По его мнению, невозможно строить теорию развития общество исключительно на классовой борьбе и на власти рабочего класса. Марксизм наносит ущерб и, по сути, сгибает дух и свободу человека. Марксизм способен породить чудовище. Что и произошло, как мы видим на примере СССР и нацизма.

Профессор приглашает гостью в театры Оксфорда и Лондона, ходит с ней по музеям и выражает желание приехать в Израиль. Он намерен посетить молодое еврейское государство, познакомиться с ее семьей и с жизнью кибуца Бейт Альфа.

Из Оксфорда она вернется в Израиль с ясным пониманием: ее исследования дают ей возможность значительно расширить полотно романа.

Исследование подъема фашизма в Германии пока только начинается. Тема эта будет еще долго не давать ей покоя. Теперь она знает, что нацистское движение не было, главным образом, политическим. Нацизм открыл новый период, создал другой тип человека, смешал понятия и моральные ценности. Нацизм, как политическое движение, в сущности, не исчез из общества. Звериные инстинкты могут пробудиться в любом месте мира и в любом народе.

Вопросы изводят ее: каждое борющееся поколение, выходит несколько ущербным. Судьба государства Израиль зависит от пробуждения сынов поколения войны, которые постепенно, но твердо, возьмут в свои руки тяжелую ответственность управления государством. И эта ответственность возложена на ее поколение.

На причале Хайфского порта Израиль и Наоми бросаются в объятия друг другу, и страдания долгой разлуки отпечатываются на их исхудавших силуэтах. Она отдает ему плод своего писательского труда – объемистый пакет, обернутый в бумагу – все главы второго тома трилогии – роман «Смерь отца».

Глава двадцатая

«Наоми, ты писатель. И должна знать все подробности процесса Адольфа Эйхмана», – говорит министр при первой же встрече.

Он знакомит писательницу с засекреченными данными о процессе. «Люди недалекие, получив власть, становятся опасны», – сказал он ей, сообщая о результатах психиатрических проверок Эйхмана, маленького человечка, который неожиданно стал важным звеном нацистской иерархии.

Утром 11 апреля шестьдесят первого года открылся процесс Адольфа Эйхмана в зале народного дома в Иерусалиме. Еврейский мир затаил дыхание. Судья Высшего суда Моше Ландой начал читать обвинительное заключение часть за частью, параграф за параграфом, и трагедия истребления еврейского народа начала раскрываться во всей своей ужасающей глубине и непостижимости. Диктор по радио описывает Эйхмана: черный костюм, галстук в полоску, наушники в ушах и недвижно повернутая к судьям голова. Обвиняемый сидит, замерев, в бронированной стеклянной кабине, в левой части сцены. Эйхман подтверждает, что понял обвинение, и тут же его защитник адвокат доктор Серватиус встает и заявляет о невозможности судить его подзащитного, ибо суд изначально настроен враждебно. Адвокат отвергает закон против нацизма, существующий в Израиле.

Только дважды Наоми использовала знакомство с Пинхасом Розеном, чтобы присутствовать на процессе. Каждый раз отводила взгляд от кривой физиономии этого зверя в человеческом обличии, простого и жалкого чиновника государственного учреждения. При выкрике служащего – «Суд идет!» она была потрясена. Нацистский преступник вскочил со стула, стукнул каблуками, как вымуштрованный офицер, выпрямил спину, вытянувшись по стойке «смирно», руки по швам. Зал ошеломленно вздрогнул. Прокурор Гидеон Хаузнер устремил прямой взгляд на стеклянную кабину, и дрожь его голоса была как трепещущее эхо погибших в Катастрофе. В дома Пинхаса Розена она ощущает себя в центре тайфуна, слушая из уст охотника за нацистами Эли Визеля прямое свидетельство об ужасах Катастрофы. Визель рассказывает о том, как обвиняемый планировал сеть железных дорог в Европе, которая помогала нацистам осуществлять окончательное решение еврейского вопроса. «Человеческий мозг не в силах понять садизм этого человека». Визель описывает, как Эйхман стоял перед вагонами для скота, в которых везли евреев в лагеря смерти, и аплодировал каждый раз, когда старуха или любой другой человек, погибали, прыгая с высокого вагона. Визель помнит день, когда Эйхман приехал в еврейское местечко, в котором рос. Он выглядел разочарованным, решив, что слишком мало евреев, оказавшихся в местечке, было послано в Аушвиц.

Из закулисных разговоров она слышит, что обвинитель Гидеон Хаузнер просил министра юстиции в его присутствии встретиться с Эйхманом, ибо было мнение, что это заставит обвиняемого передать важную информацию. С отвращением цитировал Розен слова Эйхмана, которые были сказаны с чувством большого удовлетворения: «Я и представить себе не мог, что окажусь в таком положении, когда» весь мир мной заинтересуется». Министр юстиции ударил ладонью по столу, и сказал, что эта мразь уверена в справедливости своего дела. Обвинитель спросил обвиняемого, откуда у него были деньги на существование в Аргентине. И тот равнодушно ответил: «О нас беспокоились. Деньги никогда не были для нас проблемой». Во время допроса он, без конца, возвращался к тому, что, как солдат, выполнял приказы: «Я действовал, как солдат. Только исполнял приказ, только исполнял приказ». Он отвергал всякое обвинение.

«Не возникала у вас мысль, что можно не выполнять приказ, если он противоречит вашей совести?» – спросил министр юстиции. «Это не возможно. Приказ есть приказ», – отрезал обвиняемый без малейшего угрызения совести. Пинхас Розен вышел из камеры потрясенный. Убийца миллионов интересовался лишь техническими деталями обвинения.

Процесс вызывает широкий резонанс и в Израиле и во всем мире. Слова поддержки и гнева приходят в Иерусалим со всех концов мира. Процесс передают по радио. Большинство израильтян уже осудило нациста на смерть за преступления против человечества и прямую ответственность за уничтожение евреев Европы. А вот известная писательница Ханна Арендт в гневе присоединяет свой голос к тем, кто отрицает право государства Израиль на захват Эйхмана и привлечение его к суду.

«Она сошла с ума», – говорит Гершом Шалом, который в эти напряженные дни ведет переписку с Ханной Арендт. Он был с ней знаком еще в Германии и высоко ценил ее интеллектуальную честность. Он против обвинений Ханны в адрес глав юденрата, еврейского самоуправления при нацистской власти. Он считает, что в тех условиях они не могли противостоять нацистам. И среди членов комитета были не только те, кто вел себя подло и трусливо, были и истинные праведники.

«Не знаю, были ли они правы или ошибались. Я там не был».

Процесс в разгаре, и Гершом Шалом, как и премьер-министр Леви Эшкола, склонен к осуждению Эйхмана на пожизненное заключение, а не к смертной казни, ибо это против законов иудаизма.

Общество возмущено и требует стереть обвиняемого и других, таких же, как он, с лица земли.

Хаим Коэн тяжело принял то, что не его избрали обвинителем. Назначения Гидеона Хаузнера вызвало у него нервное заболевание. Хаим Коэн уверен в том, что его участие в поимке Эйхмана дало ему право быть прокурором на процессе.

Фриц Бауэр, окружной прокурор земли Эссен в Германии, специально прилетел в Израиль. Он просит Хаима Коэна: использовать свое влияние на главу государства и установить личность аргентинца Клемента. Фриц Бауэр получил информацию, что Эйхман все еще находится в Аргентине. Бауэр решил сообщить об этом израильской секретной службе, потому что не доверял ни министерству иностранных дел Германии, ни германским представительствам в мире, и даже собственному аппарату. Хаим Коэн рассказывает Наоми, что глава израильской внешней секретной службы Моссад Иссер Харель не очень доверял слухам, что Эйхман в Аргентине, ибо в 1957 его агенты вернулись оттуда с пустыми руками. И, все же, глава правительства потребовал от Хареля вернуться к делу и продолжать искать следы Эйхмана.

После того, как агент Моссада Цви Аарони, нашел, что под фамилией Клемент скрывается Эйхман, Иссер Харель обратился к Хаиму Коэну, как юридическому советнику правительства, обсудить вопрос законности планируемой операции похищения. Хаим Коэн спросил министра юстиции о законности похищения человека с иностранным гражданством и проведении суда над ним в стране, в которой он не совершал своих преступлений. Министр юстиции, известный своими либеральными взглядами, сказал, что в данном случае можно судить Эйхмана в государстве Израиль. И Хаим Коэн тут же дал зеленый свет операции похищения.

Наоми продолжает обсуждать с Розеном вопросы, которые не давали ей покоя в Германии. Почему союзники не останавливали поезда смерти, почему не бомбили железнодорожные пути, ведущие в лагеря смерти? Министр открывает ей тайну, которую она должна похоронить в памяти. Было бурное совещание в руководстве сионистского движения по вопросу массового истребления евреев. Члены правления хотели потребовать, чтобы британцы бомбили железнодорожные пути, ведущие в лагеря смерти. Вейцман возражал, объясняя это трагическим положением британцев.

Герцль верил в то, что политическими средствами можно достичь главной цели еврейского народа – создания своего государства. А Вейцман мечтал о том, чтобы достичь независимости еврейского анклава в Палестине с помощью создания культурной основы, учебных учреждений. Хаим Вейцман, ученый с мировым именем, ушел из президиума сионистского профсоюза, чтобы мобилизовать средства для создания научного института в Реховоте, «Института Даниеля Зива», который в конце сороковых годов был открыт и назван «институтом Вейцмана». Первого президента государства Израиля в народе называли «царь евреев». Но и он, и его жена Вера вели себя, как королевская чета, были далеки от граждан государства. Они жили в институте Вейцмана, в Реховоте, а не в столице государства, как полагается во всех странах мира.

Политические скандалы в Израиле следуют один за другим. И Наоми, благодаря тесной дружбе с министром юстиции, находится в эпицентре событий.

«Бен Гурион принял единоличное решение и приказал мне не вмешиваться в «дело Лавона», – рассказал он Наоми, – и после «операции Синай» не заниматься темой освобождения пленных. Это дело военных и оно не относится к министерству юстиции».

Бурные дебаты в правящей партии МАПАЙ, завершились подтверждением требования Б.Г. – снять Лавона с поста министра обороны.

«Постыдное дело» будоражит всю страну. И «правые» и «левые» стараются влиять на общественное мнение. «Государство это политика, а политика – грязное дело», – говорят на улицах. Постепенно в обществе наступает понимание того, что не следует видеть в еврейском государстве нечто особенное. Мораль еврейского народа точно такая же, как и мораль любого другого народа. Следует вести войну с коррупцией без всяких скидок! Мечта о единстве нации – отдельно, а реальность – отдельно.

Министр юстиции Пинхас Розен, судья Высшего суда справедливости Хаим Коэн, и юридический советник правительства Зигфрид Мозес, каждый по своему, говорят Наоми, что государство Израиль не будет требовать репараций от Германии. Но есть такие, кто считает, что за все преступления нацистского режима против еврейского народа следует выдоить из Германии все возможное. Их не волнует содержание засекреченных документов, с которыми ознакомилась комиссия по репарациям в Берлине.

«Когда-нибудь раскроется содержание этих документов, и государство Израиль покраснеет, – предупреждает Наоми. – И тогда у многих станет черно в глазах от рассказов спасшихся в Катастрофе. Ей больно видеть притупление нравственных чувств у руководителей еврейского государства. Израиль позорят адвокаты, у которых одно стремление – увеличить сумму репараций, от которых им полагается гонорар. В Германии она встречала тех, которые говорили, что нечего евреям являться с претензиями. Они и так получают репарации.

Возвращение домой – это возвращение в бурную общественно-политическую жизнь. Меир Яари сделал выговор Израилю за то, что тот посоветовал ему быть осторожным с коммунистами и не открывать никаких секретов Беру.

«Почему следует бояться связей с ним?» – отвечал Яари. – Даже Давид Бен Гурион находится под впечатлением от знания Бером истории войны за Независимость».

«Он подозрителен», – упрямился Израиль.

Израиля Бера арестовали за шпионаж 30 марта 1961, и осудили на десять лет тюрьмы.

Но Розенцвайг не принимает доводы судей.

«Мы склоняемся верить тому, что факторы, которые склонили обвиняемого к тому, что он сделал, были продиктованы с его стороны страхом и беспокойством за судьбу нашего государства, в котором он занимал важные должности. Но не может гражданин ставить под угрозу безопасность государства. И беспокойство, и страх за него не спасут человека от наказания, если он вовлечен в деятельность, угрожающую государству».

Значит, речь идет лишь о деньгах, а не о пользе государства! Израиль убежден, что именно в этом истинная причина, и прочные связи осужденного с главой правительства и его людьми, а также с членами партии МАПАМ, коммунистами, облегчили наказание. Правительство Израиля не хочет портить и без того напряженные отношения с СССР на пике холодной волны. Тем не менее, Высший суд справедливости продлил наказание Беру до шестнадцати лет заключения, к великому неудовольствию израильских коммунистов. Многие в кибуцах считают, что вся эта история – навет, и несут еду и одежду коммунистическому шпиону в тюрьму «Шатэ», около Бейт Альфы.

Преступления Сталина и КПСС отдаются эхом по всему миру, а в государстве Израиль все еще сильна вера «солнцу народов» в сердцах коммунистов. «Россия – наша вторая родина!» – провозглашает лидер движения кибуцев Яков Хазан с трибуны Кнессета. В кибуце висят портреты Сталина. И фанатичное преклонение перед ним застилает все его преступления.

«Говори всю правду. Не бойся острой реакции товарищей». Израиль сопровождает Наоми в переполненный зал на семинар в Гиват Хавиве, ясно понимая, что ее слова возбудят публику. Историк Тревор Ропер усилил ее антимарксистские настроения, и она тверда в своем стремлении сказать правду, несмотря ни на что.

«Коммунисты просвещенные?! Отбросьте эти иллюзии. В двадцатом веке коммунизм не выдержал испытание. Коммунизм потерпел решительный провал. Идея проверяется вовсе не военными победами, а человеком, воспитанным этой идеей. И если уже подводят счет, то надо его сводить не только с коммунизмом, а со всем рабочим движением. Социал-демократическая партия Германии была партией масс, которая воспитывала их сто лет. Как же случилось, что вопреки этому народ побежал за Гитлером?! «Шум в зале не останавливает ее речь. Она говорит о том, что рабочее движение не прислушалось к опыту социал-демократического движения. Она говорит о нацистах, о коммунистах, о социал-демократах и об опасном подчинении идеологии, о том, что цель не оправдывает средства.

Она чувствует нарастание ненависти в зале. Говорить одновременно о коммунизме и нацизме, о Сталине и Гитлере, о нацистских лагерях смерти и концентрационных лагерях коммунистов?! Какая-то кибуцница пробивается к писательнице с явным желанием ударить ее. Мужчины перекрывают ей дорогу. Она кричит, что коммунистическое учение еще принесет освобождение всему человечеству. Наоми не пугается.

«Коммунисты обучали эсэсовцев! Я своими глазами видела секретные документы – доказательства сотрудничества коммунистов и нацистов. Прочтите политический документ Германа Раушнинга, который был другом Гитлера, входил в его ближайший круг. Когда Раушнинг понял, что Гитлер и его люди планируют уничтожение мира, он оставил Германию и опубликовал свои беседы фюрера со своими сообщниками».

Наоми объясняет свою антикоммунистическую позицию тем, что коммунисты сотрудничали с нацистами. Члены кибуца возмущены. Но она не отступает и цитирует слова фюрера, приведенные Раушнингом в книге «Беседы с Гитлером»: «Я многому научился у марксистов. И открыто признаюсь в этом. Не их скучному общественному учению и их подходу с точки зрения исторического материализма… Но учился их способам работы и убеждения. Все эти новые способы в политической борьбе в основе своей марксистские. Я только взял у них эти способы, развил и приспособил к нашим нуждам».

Она говорит, что Гитлер взял у коммунистов идею создания концентрационных лагерей. Из зала выкрикивают:

«Ты врешь!».

«Прочтите в «Майн Кампф» Гитлера. Он отмечает Ленина и большевиков, как своих больших учителей. Просто откройте и прочтите».

«Что? Еще читать книги о Германии?!

«Нечего сравнивать Гитлера и Сталина! Концлагеря, которые создал Сталин, были предназначены для перевоспитания заключенных в духе социализма. Правда, миллионы людей там были убиты. Но цель оправдывает средства».

Она морщит лоб. Мир был в шоке от способов, которыми Сталин руководил страной. Сталин и Гитлер два диктатора, которые без всякого милосердия уничтожили миллионы людей. Но нельзя сравнивать истребление еврейского народа в Катастрофе, когда некуда бежать от своего еврейства, с уничтожением русских их лидером. У нацистов и коммунистов разные мировоззрения, построенные на разных основаниях. Идеология – дело гибкое.

Слух о том, что Наоми Френкель вернулась в Израиль ревизионисткой дошел до Меира Яари. С того времени, когда он читал роман «Саул и Иоанна», Наоми была у него примером для израильского общества, представляющим идеальную трансформацию дочери миллионера, иудео-германской капиталистки, превратившейся в социалистку. Во всех своих выступлениях он вспоминал, как чудо, идеальный переворот, совершившийся в ней, подтверждавший слова Герцля – «если захочешь, это не будет былью», хотя она его все время поправляет, что он ошибается. Она говорит, что действительно, выросла в очень состоятельной буржуазной семье. Он же упрямо видит в ней берлинскую миллионершу, которая изменилась благодаря социалистическому воспитанию в движении «Ашомер Ацаир». В Рехавии спор между ними обострился. Она сказала ему, что это ошибка – считать религию опиумом для народа. Испытанием для каждой идеи является тип человека, которого эта идея воспитывает. Идея лишена ценности, если она воспитывает человека, способного совершать варварские поступки. Она цитирует слова Лили Браун, активистки социал-демократической партии Германии, которая сказала пятьдесят лет назад: «Забрали у народа религию, но не дали ему вместо этого никаких этических и нравственных ценностей. Планировали только стремление к богатству, а не к исправлению души. Я испытываю жалость к миру, в котором властвовать будет человек, которого мы воспитали»

«Израиль, как ты позволяешь ей выступать против марксизма». Меир никак не хочет смириться с тем, что Наоми покинула ряды социалистов. Он принимает самостоятельностью мышления Израиля, который, все же воспитывался в традиционной среде, а традиции иудаизма близки и сердцу Меира. Но как можно простить своей любимице переход в правый лагерь.

«Наоми достаточно умна, чтобы самостоятельно прийти к верным выводам», – спокойно отвечает Израиль.

«Абсолютная глупость подозревать коммунистов в том, что они сотрудничали с нацистами!» Меир хочет сказать, что Наоми заблуждается, слушая буржуазного профессором. Показал ей фальшивые документы и поймал в ловушку. Яари требует от Израиля заставить жену прекратить распространять ложь, источники которой в Европе.

«Все это как-то может плохо кончиться. Снова нас выгонят из кибуца».

Наоми встретили на родине по-разному. Шалхевет Приер и его товарищи, которые создали Организацию второй репатриации – Алии Бет, взяли у нее собранный материал. Записи оценил Шалхевет, но товарищи разочарованы материалом, не найдя в нем ни одного плохого слова об их враге, премьер-министре Бен Гурионе. Литературные достоинства написанного Наоми несомненны, но не этого они ожидали. Наоми обрадовалась, узнав, что они избрали иного кандидата для травли Бен Гуриона.

Теперь она читает лекции в музее Катастрофы «Яд ВаШем» о выводах исследования в Германии и Англии, и продолжает лихорадочно работать над завершением романа.

Тем временем, Авраам Шлионский, главный редактор издательства «Рабочая библиотека» взволнован. Он говорит, что в его руках талантливейшее произведение, превосходящее прежнее. Шлионский не дает никому приблизиться к роману. Охмани, член кибуца Эйн Шемер, редактор прозы в издательстве, восстает против диктата своего шефа. Новый том обещает невероятный успех, больше, чем был у любого исторического романа на иврите. За спиной Шлионского Израиль следит за редактированием, вычеркивает из текста редкие слова на иврите или выражения на арамейском языке. Шлионский же видит в них украшение особого стиля автора.

«Понизим уровень, – говорит Израиль, – будем сидеть тихо, окажем поддержку кибуцу». Она же неспокойна. Ее мучают плохие предчувствия. Она не верит в величие идеи кибуца. Она реалистка. Нацистская Германия дала ей урок открытого взгляда на Историю. Но Израиль все еще верен этой идее. Что касается дочки, он считает, что она с малых лет должна привыкать к жизни в организованном и упорядоченном обществе, учиться быть самостоятельной, но и ответственной перед окружающими и сотрудничать с ними. Более того, он скучает по ландшафтам и природе долины Бейт Шеан, он говорит о том, что сердце его и чувства пророчат ему плохое. Ее Израиль сам себя вводит в заблуждение, считая, что такой интеллектуал, как он, должен поставить себя на служение общества. Он не пришел в себя от унижения изгнания из кибуца. В ее отсутствие состояние его здоровья ухудшилось. Она же верит в силу любви и в его силы.

Фабрика слухов работает в кибуце. Левые уверены в том, что Израиль и Наоми скрывают от кибуца деньги германской ренты на отдельном банковском счету. Они требуют эти деньги перевести на счет кибуца. Член правления кибуца, имеющий связи с банками, сообщил, что нет никаких оснований для подозрений.

Израиль теряет спокойствие духа. Мечется, как ненормальный, по кибуцу. Эти «сыны дьявола» коснулись его духовных сокровищ, которые кибуц укрыл в подвале, под кухней. Редкие книги его библиотеки исчезли или выброшены, часть их разбросана в беспорядке по ящикам. Наоми напугана. Лицо Израиля окаменело. Он задыхается от кашля, зрачки его расширились. Оригинальные старые книги раввинов и еврейской литературы, инкунабулы на русском языке, часть которых он привез из Польши, часть купил в Хайфе и Тель-Авиве, исчезли. Он сидит в подвале, на груде книг, и руки его листают тетради и книги. Она обнимает его голову. При виде его белого, как мел, лица, в груди ее застывает беззвучный крик: Боже, злой Бог, почему с таким хладнокровием ведет себя мир в лицах некоторых людей? Это хладнокровие убийственно.

«Я подам в суд на кибуц! Обвиню его в воровстве! И пусть будет то, что будет! Мне наплевать на то, что я не смогу появляться среди них», – угрожает Израиль, и покрасневшие его глаза мечут огонь.

«Ты, что думаешь – мы можем дать тебе отдельное помещение в кибуце? Мы дали тебе место в подвале», – секретарь кибуца дает ему ключ от квартиры.

Меир Яари срочно посылает Израилю письмо с извинениями и обещает, что Движение кибуцев восполнит ему все потерянные и сворованные книги.

Он покидает выделенную ему квартиру, и спокойный, негромкий тон его разговора резко меняется: «Пошли все к черту! Ничего я от вас не хочу!»

Кто бы мог поверить? Воры в кибуце, и никто их не ищет! Украдена и продана часть духовных сокровищ под видом старых истрепанных книг. Продавец на улице Алленби в Тель-Авиве хорошо знаком со знаменитым литературным критиком, ученым и верным покупателем редких книг. Увидел Израиля, затрепетал и извинился. Он и представить себе не мог, что члены кибуца продадут ему редкие книги с подписью владельца и без его разрешения. Израиль закрылся в своей комнате, и сердце его разбито. Потерянные книги нашлись и в книжных магазинах Хайфы.

Все его мечты разбились вдребезги. Он не посещает общие собрания. Свернулся на диване, руками держится за грудь, чтобы ослабить колющую боль. К ней прибавляется онемение кончиков пальцев. Наоми дает ему лекарство, обнимает и успокаивает его. Израиль с усилием пытается вытянуть руки из-за головы. Руки не реагируют. Она шепчет ему, чтобы он лежал, не двигаясь. Губы его тоже онемели.

Без возвращения к природе, без утреннего пения птиц, без негромкого бормотания желтых вод Яркона и перешептывания роз на грядках, без гор Гильбоа и видов долины в окне их дома, без всего этого, не может он освободиться от депрессии. Иллюзия, что он сможет открыть новую страницу в кибуце, сменилась верой, что бой за идеологию кибуца труден и горек. Динамика, развивающаяся в кибуце, не приведет ни к каким значительным культурным успехам.

Она беспомощна. Израиля все еще питают мечты. Он отсечен от действительности. Ее Израиль хочет влиться в творческую работу. И, по возможности, не изливать свою горечь в учебных занятиях, в преподавании, в написании статей и редактировании книг.

Он вернулся в кибуц в период промышленной революции. Подобно другим кибуцам в стране Бейт Альфа находится в разгаре обновления. Ищут новые прибыльные отрасли, с целью скопить капитал для покрытия накопившихся расходов. С шестидесятых годов, земли кибуцев снимаются промышленными предприятиями. И в этом процессе нет места интеллектуалам, с их своеобразным талантом. Нужны лишь простые рабочие, продуктивная рабочая сила, без особой глубины мышления. Меир Яари и Яков Хазан просят его вернуться в издательство кибуцев. Он возражает. Члены кибуца не вели с ним серьезные дискуссии. Они доказали, что не могут выдерживать созидательную критику. Они видели в ней личное оскорбление, и изгнали его из кибуца. Травма 1958 не вернется. Израиль возвращается в кибуц с твердым намерением не демонстрировать свой интеллект. Он не хочет вернуться ни к преподаванию, ни к работе редактора. Он хочет работать руками.

Израиль работает в цехе завода «Амкор», выпускающего холодильники. Он собирает термостаты. Рабочие смеются над медлительностью его движений, говоря, что у него обе руки левые.

«Израиль, кибуц не для нас. Мы теряем здесь нашу жизнь».

«Молодые совершат революцию. Кибуц не останется таким, какой он сейчас». Он смотрит на товарищей, обожженных солнцем, возвращающихся с полей.

«В кибуце они строят страну, и вклад их огромен, несмотря на то, что нет у них выдающихся талантов. Жили бы они в городе, сидели бы на балконах и играли бы в карты. Я прохожу по кварталам Иерусалима, Тель-Авива, Хайфы, Афулы, и вижу простых людей, возвращающихся с работы, и жизнь их пуста. Убивают время. Жажда творчества не наблюдается в пустых взглядах».

Но и в кибуце относятся к нему насмешливо. Вещи его из прачечной возвращаются вовремя, но из вещевого склада приходят старые носки с дырами, рубашки, штаны и белье чересчур больших размеров. Израиль помалкивает. Лотшин покупает ему новую одежду. Но каждый раз возникают проблемы.

«Я не в силах нести эту тяжесть», – сказал он экономке кибуца Густе.

«Но у тебя есть силы работать на личном огороде!» – Густа грубым голосом приказала ему взять мешок муки, мешок сахара и мешок соли.

«Боже, сколько одиноких душ тебе нужны в этом кибуце, которых ты не любишь их, одиноких, печальных, отличающихся от обычных людей из-за своих несчастий», – требовательно она обращается к Создателю.

Даже совсем невинное увлечение Израилю не прощают! Небольшой садик около дома колет глаза окружающим. День за днем, в пять часов после полудня, он выпалывает сорные травы, разрыхляет землю, высаживает цветы и с наслаждением поливает их, вызывая радость у малышки, присоединяющейся к его копанию в саду и с особенным удовольствием наблюдающей за работой отца.

21.10.61.

Цфат

Дорогая моя Наоми,

спасибо тебе большое, что ты посоветовала мне поехать отдохнуть, несмотря на мое плохое самочувствие. Неожиданно от меня отдалились все мелкие дела, которые меня так сердили. Они оказались такими мелочными и недостойными моего внимания. Жаль, что мы не поехали вместе в Нетанию. Но и здесь я наслаждаюсь покоем и прохладой, и намного реже пользуюсь нитроглицерином. Получил я здесь неплохую комнату, правда, с нудным соседом, который, к тому же, храпит. Он врач и потому все время дает мне советы – когда принимать душ, когда глотать таблетки – до еды или после – когда ложиться спать, когда совершать прогулки.

Я уже посетил с гидом старый и новый Цфат, поселок художников, прочитал все субботние газеты, побывал в нескольких кафе, пил эспрессо, успел услышать от соседа о его жизни в Лондоне, Голландии и Бельгии, главным образом, о проститутках и преступном мире.

Все это ужасно скучно, за исключением его рассказов об отчем доме в Лодзи, о еврейских традициях и еврейском воспитании, которые разбудили во мне тоску об этом мире, исчезнувшем под «водами многими».

Совсем забыл спросить тебя о политике. Каково твое мнение о съезде коммунистов? Все спрашивают: что вдруг Хрущев атаковал Маленкова и товарищей? Что скажешь? Мое мнение: это просто подготовка к тому, чтобы возложить всю ответственность за провал в восточной Германии на посла СССР там Первухина и присоединить его к антипартийной группе. Медленно проявляется глупость Хрущева и всех его мелких уловок, используемых им для укрепления своей власти. По-моему, дни его сочтены. Молодое поколение не потерпит такого лидера. Поживем – увидим.

Что слышно с корректурой? Можно ли еще внести исправление в собрание памяти Гёте в доме господина Леви. Если возможно, пришли мне эти страницы, я постараюсь их поправить, если это понадобится.

Будь здорова добрая моя женушка. Я уже жду завершения отдыха, чтобы тебя увидеть.

Целую,

Твой Израиль

Декабрь 1961. Второй том романа «Саул и Иоанна» – «Смерть отца» – произвел сильнейшее впечатление на читательскую массу и самих литераторов. Люди рассказывают, что заперлись в квартирах, чтобы никто не мешал чтению романа и боязни что-либо важное пропустить. 2 мая 1962 в молодежной газете, выпускаемой движением «Ашомер Ацаир», появляется статья.

Книга Наоми Френкель выделяется из всей литературы, написанной до сегодняшнего дня и знакомой нам, литературы того периода. Она выделяется тем, что пытается показать нам вещи с пониманием и эмоцией, а не только с пониманием, как это делают книги по истории, и не только эмоционально – что мы находили во многих книгах на ту же тему.

Именно это своеобразное сочетание вводит нас в атмосферу Германии, в начале расцвета нацизма, дающую нам завершающую картину положения евреев в те судьбоносные дни, которая нам была незнакома. В привлекательной форме, на прекрасном языке, с сюжетом, от которого невозможно оторваться, полным внутреннего напряжения, – эта книга, несомненно, является вкладом в ивритскую литературу – она больше, чем еще один том среди томов. Она – сокровище.

Блаженны мы, что среди нас выросло такое сокровище.

В статье сказано несколько теплых слов о движении «Ашомер Ацаир». Но потом подчеркивается, что и в движении Иоанна также отчаянно одинока, нелюбима, не имеет никакой поддержки, но там говорят об иудаизме и о евреях, там раздражаются от ее разговоров о сионизме и репатриации в Израиль. Иоанна обманывает саму себя, говоря, что нет лучшего места, чем в движении. В газете цитируется отрывок из второго тома «Саула и Иоанны», который, по мнению газеты, полезен для социалистического воспитания израильской молодежи.

Критика нового романа восторженна. Успех головокружительный. Проявления любви, букеты цветов со всех сторон, объятия – все это несравнимо с атмосферой после выхода первого тома. Тысячи писем со словами преклонения приходят по ее адресу. Бесконечны приглашения – выступить: в университете, в средних школах, в домах культуры кибуцев, городов. Известный критик литературы Барух Курцвайль пишет:

Еще при выходе в свет первой части «Саула и Иоанны», в 1956 году, я видел в интересном повествовании Наоми Френкель важное пространство узкой тематики, в котором был скрыт клад прозы, касающейся Израиля. Тогда еще мне было ясно, что утомительные возвращения к темам Пальмаха, войны за Независимость, жизни в кибуцах – не достигают эпических высот настоящего романа. К тому же, в этих современных повествованиях абсолютно отсутствует чувство и осознание времени. И вот явилась талантливая рассказчица, знающая, что существование и смысл нового мира невозможно понять без глубокого слияния с прошлой реальностью, которая разрушена, ибо эпика невозможна без исторического чувства. И ситуацию не меняет, если считают, что история – объективное данное, или только – конструкция.

Курцвайль, приглашенный в Хайфу, прочесть лекцию о втором томе романа «Саул и Иоанна», поднялся на сцену и сказал: «То, что я согласился говорить о книге дважды, объясняет всё». Не добавив ни слова, спустился со сцены и уселся в первом ряду.

С большой статьей о втором томе «Смерть отца» выступает в газете «Аль амишмар» (На страже) сам лидер движения кибуцев Меир Яари. Более того, он приезжает в кибуц Бейт Альфа, помириться с товарищами, с которыми конфликтует много лет, затем выступает с взволнованной речью о первой ивритской писательнице, члене кибуца.

Для меня книга и ее автор были, прежде всего, источником личного необычного переживания. В год прихода Гитлера к власти, когда Катастрофа уже нависала над всеми, в 1933, предстала передо мной группа детей движения «Ашомер Ацаир», которая репатриировалась из нацистской Германии в страну Израиля. Дети были из образованных, обеспеченных слоев в среде репатриантов. И среди них Наоми Френкель, маленькая девочка, стояла передо мной. Я смотрел ей в глаза, и у меня было уверенное ощущение, что взгляд ее выдавал скрытый дух ее души. Если глаза это окна в мир, то глаза ее были подобны колодцу, тайны которого неисчерпаемы. В этом глубоком колодце и в мягкой ее душе ребенка скрыта была историческая память. В ней были свернуты корни, ствол и вершина дерева, несущие в себе начало и трагический конец огромного израильского колена по имени еврейство Германии.

Яари говорил о прошедшем, и в ее памяти возникла картина встречи через некоторое время после ее прихода в кибуц. На его вопрос, чего она желает, ответила: научиться быть еврейкой. Он сказал: теперь ты израильтянка. И она закричала: «Нет!»

Тогда кибуц выглядел в ее глазах уродливым продолжением отчего дома. Теперь она расчувствовалась. Из его речи ей ясно, что он понял этот ее крик. Он почувствовал ее боль, связанную с тем, что ее лишили гражданства Германии и не дали еврейского. Она же подумала, что ее тяга к еврейству разбудила в нем ностальгию по хасидскому двору, в котором он воспитывался, по традиции праотцев, по тому Богу, которого он решил оставить. Политическая концепция и социал-демократическое мировоззрение встали между ним и традициями праотцев. В течение всех этих лет он делает бесполезные попытки втянуть ее в свой мир. Но теперь, после ее встречи с британским историком Тревором Ропером, ширится пропасть между ней и такими, как Яари.

Но она не забыла его крик – «Наоми, ты предательница!»

Она не может простить себя, что поверила в предательство жены Карла Ноймана, одного из руководителей коммунистов Германии. Но она верит матери ее бывших воспитанниц, внучек Мартина Бубера. Несчастная женщина была приглашена в Россию, приехала в Москву и была арестована агентами НКВД, будучи абсолютно безвинной. Эта ужасная история потрясла Наоми до глубины души. В процессе работы над вторым томом романа «Саул и Иоанна» образ германской коммунистки, доброй приятельницы профессора Гершома Шалома, не отставал от нее. Под впечатлением этой истории она сочинила диалоги между мужем и женой, коммунистами Эрвином и Гердой.

Герда предполагает, что судьба мужа будет трагической, если он попадет в ловушку, расставленную ему русскими.

Но были явно недовольные книгой. Реха Приер, руководительница движения «Молодежной репатриации», чувствовала себя униженной тем, что Наоми исказила ее образ. Боже правый! Генриетта Сольд создала из себя политического деятеля, и оттеснила Реху в угол, прилюдно постаралась стереть ее со страниц Истории, как вдохновительницу движения спасения еврейской молодежи Германии и организатора «Молодежной репатриации». И вот, любимая ее писательница Наоми Френкель добавляет огня в костер. Как она осмелилась назвать деятельную женщину – мечтательницей?! Наоми ей объясняет, что в третьем томе Реха будет изображена с подобающим ей уважением. Реха Приер, мечтательница, особенный человек, умеющая превратить сказку в реальность. В глазах Наоми она – пророчица. Она предвидела приход нацистов к власти и послала еврейскую молодежь в страну Израиля, в то время как многие вообще не видели приближающегося уничтожения. Реха не из мира реальности! Потрясающая женщина, задолго до Катастрофы ощутила ее приближение, и решительно действовала без всякого колебания во имя спасения еврейской молодежи от смерти. Она все время носит только белые, облегающие ее фигуру платья. Она действительно образ мечты, а не реальности. Потому Наоми и назвала ее мечтательницей, и объяснила ей глубокий смысл этого слова. Но «мать молодежной репатриации» не приняла эти объяснения, в глубине душе убежденная, что ее снова обошли. Они случайно встретились на центральной автобусной станции в Иерусалиме. «Наоми», – сказала она, – «ты раньше была иной».

Доктор Нехама Лейбович не находит в романе влияние киббуцной идеологии. Она хвалит верность изображения процесса овладения нацистами германской улицей и, главное, пролетариатом. Она обращает внимание на антимарксистскую направленность романа и впечатлена ощутимой в книге тягой к иудаизму.

Наоми прислушивается к похвалам своей учительницы ТАНАХа. В свое время именно Лейбович спросила ее, является ли строка «Слушай, Израиль, Господь Бог, Господь един» религиозным выражением. В книге ей отвечает дядя Альфред:

– Синагогальный стих, ты говоришь, детка, – останавливается дядя. – Религиозный стих? Нет, детка. – И снова начинает ходить по кабинету.

– Слова эти намного сильнее напевов и любого предложения, произносимого в синагоге. Смысл их выходит за рамки любого определения. Все выстраданные желания, муки и надежды истязаемого в течение тысячелетий народа вложены в этот стих. Это был, детка, первый крик души колен, собранных в один народ. Это был последний крик мучеников, жертвующих жизнью во имя Бога. – Этот стих, – говорит он, стоя между портьерами, – клятва. Клятва, от которой человек никогда не отречется. Религиозный он или нерелигиозный. Стих, который гарантирует существование народа, у которого нет своей страны и нет…

– Детка, – снова слышен голос дяди, который еще не высказал свое мнение по поводу короткого диалога между братом и его дочкой. – Если бы у твоего доктора Герцля было бы истинное чувство истории, он вписал бы между звездами этот стих. Да, детка, если есть еще настоящая сила у этого народа превратить вопль отчаяния в девиз жизни. Если действительно длится историческая непрерывность от дарования Торы на горе Синай до государства доктора Герцля, которое будет примером всем народам, – это будет великое дело!

Еще до выхода полной версии второго тома, Наоми присуждена премия Довом Саданом, главой еврейского Агентства.

Министр Розен смотрит на нее с отеческой любовью. Именно он стал прообразом адвоката Александра Розенбаума, человек, способного предвидеть развитие событий.

Изучение документов и литературы, разговоры с учеными, немцами и евреями, пережившими Вторую мировую войну, – все это помогло Наоми создать отличную литературу. Несмотря на всю ее скромность, Израиля беспокоит, что у жены начнется головокружение от успехов. «Наоми», – вновь и вновь он предупреждает жену, – «помни, твои книги должны пройти испытание временем, только если их будут читать спустя пятьдесят лет, ты сможешь сказать себе, что ты большая писательница. И если «Саул и Иоанна» – весомое и ценное литературное произведение, читать его будут и в двадцать первом веке».

Буря успеха, и почет словно бы не касаются ее.

Скромное поведение писательницы только усиливают ней внимание, к которому она непривычна. Телеграммы и письма почитателей нагромождаются в кибуце Бейт Альфа. Молва присваивает ей титул «королевы литературы». Пинхас Розен не устает о ней говорить. Израиль предупреждает ее: «Ты очень талантлива, но даже в этом отличном томе ты не дошла до пика своих возможностей. Ты способна на большее».

Германская еврейская община проявляет к ней особое внимание.

«Это дочь Артура Френкеля», – Розен представляет Наоми известному врачу Герману Цондеку. Доктор порывисто обнял дочь своего ближайшего друга, и осторожно расспрашивал ее о судьбе членов семьи Френкель. Когда он узнал, что все дети его друга вовремя сбежали из Германии, облегченно вздохнул и рассказал, какое удивление вызвало его собственное бегство среди берлинского еврейства. Когда он уехал в Палестину, многие недоумевали, почему знаменитый на всю Европу врач испугался нацистов.

Доктор Цондек интересуется ее жизнью в стране. Она же использует встречу для того, чтобы поговорить о здоровье мужа. Профессор соглашается осмотреть Израиля в удобное время.

Доктора хотел бы встретиться и со старшей дочерью Френкеля, с красавицей Лотшин. Но та не согласилась, боясь, что эта встреча вызовет у нее истерику.

Смешанное чувство вины и греха сопровождает Наоми при каждой встрече с земляками.

Она пережила глубокий внутренний переворот в процессе написания «Саула и Иоанны». Она вновь тяжело переживает проблему своей идентичности. Как еврейке, ей следует жить по законам Торы. Это тяжело, потому что людям нелегко выполнять заповеди. По дороге на старое еврейское кладбище в Вормсе она внезапно ощутила этот невероятный грех. Остановилась и прислушивалась к ударам колоколов церкви, стоящей впритык еврейскому кладбищу с ощущение греха и вины в сердце. Израиль рассказывал ей, что в детстве, в Варшаве, отец тянул его за руку, стараясь ускорить шаги, когда они миновали гудящие колокола католической церкви. Отец чувствовал, что малышу нравятся медные звуки колоколов и торопил его. «Ты еврейский мальчик», – говорил он.

Наоми же воспитывалась на общей культуре: «Я не могу одновременно находиться в двух мирах», – говорит она себе, отстраняясь от эстетики христианства.

Проходят долгие месяцы со дня их возвращения в кибуц. Она говорит на общем собрании о своих личных проблемах.

Товарищи, мое пребывание в кибуце Бейт Альфа достаточно короткое, чтобы говорить о моих проблемах свободно, без внутреннего сопротивления. Я не собиралась их приводить сейчас, потому что знаю, – это не главное в нашей беседе. Два года пребывания в кибуце недостаточны в сравнении с тридцатью годами жизни в нем Израиля.

Несмотря на это, я чувствовала необходимость встать и говорить, ибо между нами возникло непонимание.

Это неверно, что всякие сплетни, обвинения и наша преувеличенная чувствительность привели к нашему решению. Это не вопрос определенной критики в наш адрес, приведшей к определенному общественному состоянию. Наслоение наших личных проблем на общие приводит к безвыходному положению. Мы видим, что наше положение в кибуце неразрешимо на ближайшее время. И в этом не виноваты не мы и не кибуц. Поэтому речь не идет об очищении атмосферы.

Теперь я хочу говорить о моем личном положении. Процесс творчества и все, что с ним связано, сопровождают меня много лет. Все осложнения в этом деле проистекали из того, что внутренний порыв заставлял меня, как человека поколения, нашедшего цель в жизни кибуца, жить по его законам.

И, все же, я считаю, что столько лет работы и внутренней борьбы дают мне право писать, даже если это продолжалось пять лет. В общей жизни кибуца это, конечно, небольшой отрывок. Но я пришла в кибуц, как не работающий, а пишущий человек. Теперь вопрос перестал быть формальным, а превратился в вопрос жизни. Такое лишь дается при взаимопонимании и взаимной вере, и оно не измеряется формальным счетом и днями работы. Тут все как будто в порядке. Не в порядке же настроение общества, отношение между личностью и обществом, которое дает личности веру, что то, что он делает, будет обсуждаться не из подозрительности и неверия в его искренность. Это не будет подозрение, что он использует веру в него общества во вред этому обществу и уклоняется от выполнения своего долга. А это будет вера в то, что все, происходящее с ним, вытекает из внутреннего порыва, из общей жизни и общего творчества. Я долго не могла понять, и мне и сейчас непонятно, почему расстояние между нами увеличивается. Характер моей работы требует от меня максимальной концентрации. Не было у меня иной цели, кроме того, чтобы завершить написание книги в течение года, но эта работа не может пресекаться на какие-то перерывы, а продолжается всю жизнь. И невозможно все начать сначала.

На такую работу дает право любое общество. И формально мне оно тоже дает, но реально многие товарищи считают, что лучше бы я не писала книг, ибо здесь я новая, и это после двадцати лет жизни в кибуце, считая переход их одного кибуца в другой. Я же считаю, что мне нельзя оставлять мою работу по написанию книг. Это – общественный долг точно такой же, как и любая другая работа.

Собрание не удовлетворило ее просьбы. Но всеобщее движение кибуцев встало на сторону Наоми и будет оплачивать кибуцу Бейт Альфа за ее освобождение от работы до завершения трилогии «Саул и Иоанна».

Осень 1962. Наоми приглашают выступить на юбилее движения молодежной репатриации.

Юбилей молодежного движения «Алият аноар» это юбилей поколения первых детей, прибывших в страну Израиля из Германии после прихода Гитлера к власти. У каждого человека две судьбы – судьба личная и судьба эпохи, в которой он родился. Были поколения счастливее нашего, которым было дано прожить свою личную судьбу без того, чтобы события их эпохи активно вторглись в их личную жизнь. Нам такое право дано не было. Наша личная судьба это судьба нашей эпохи. Каждый из нас не только он сам, а все мы вместе. У каждого из нас право говорить от имени всех и поставить свою судьбу как истинное выражение судьбы целого поколения, целой эпохи.

В 1932 году мы впервые услышали это имя «Алият аноар” (Молодежная репатриация). Мы были детьми на пороге зрелости. Мы не представляли себе тогда, что это понятие – «Алият аноар» – превратится в понятие, которое будет сопровождать нас, как отец и мать, брат и сестра, как понятие, которое вкоренится в наши души, и корни эти войдут в самую сущность нашей жизни. В том году мы сопровождали первых детей к поезду. Это были только одинокие парни, которые уезжали в Бен-Шемен. Мы и представить себе не могли, что всего через год мы тоже сядем поезд, который повезет нас в порт Триест, мы будем большой группой репатриантов. В 1932, когда уплыли первые дети, была эта репатриация в глазах германской еврейской молодежи нереальной мечтой. Отчие дома наши еще стояли на месте, и отцы наши еще ходили по, более или менее твердой устойчивой почве. Взять ребенка из упорядоченного дома, из-под призрения отца и матери и увезти его чужую дальнюю страну, без семьи. Это представлялось безумием, как вещь, не воспринимаемая сознанием и абсолютно не реальная. Дух пророчества витал над теми, кто в 1932 предвидел в безмятежном окружении страшную реальность, которая надвигается в будущем. Уже через год мы после этого мы наблюдали из окон вагонов цепочку эсэсовцев, одетых в черные мундиры. Это было расставание навечно. Не знали мы, что ту черную черту, пограничную линию, мы никогда снова не пересечем, и что целый мир за нами погрузился в пучину, когда с наших глаз исчез вокзал Берлина, и что тех, которые махали нам на прощание вслед уходящему поезду, мы уже никогда не увидим.

Мы были провозвестниками Катастрофы. Мы были детьми, которых неожиданно оторвали от наших родительских домов. Из детей избалованных мы в один миг превратились в сирот. В таком раннем возрасте мы стали свидетелями распада мира, жестоко растоптанных понятий морали. У нас были все шансы превратиться в беспризорных, в бродяг, лишенных всякой нравственности. И без призрения и поддержки движения «Алият аноар», мы бы навсегда остались эмигрантами. Мы были вырваны из почвы и опять посажены – из одной системы жизни в другую систему жизни, посажены в плодотворную почву трудовых поселений. Мы сразу включились в напряженное строительство и защиту. Это напряжение оздоровило наши раненые души. Кибуц не был убежищем. Он был защитным домом. Не потому, что тут было у нас, что одеть. В те дни было мало еды и не особенно роскошная одежда. Кибуц стал нашим домом, потому что вернул нам то, что у нас отняли – крепкие понятия жизни и нравственности. Старый мир, от которого нас оторвали, угрожал избиением ни за что, за душевную и духовную опустошенность, и новая жизнь укоренила нас в новой душевной и духовной плодотворной реальности. Народ спас своих сирот еще до того, как они физически осиротели, он оживил их души и вернул к новой жизни. Жизнь наша не была легко, это была постоянная и трудная борьба. Много теней легло на наши души. Но сегодня, когда я прошу оглянуться назад и вспомнить прошедшие тридцать лет – память всех трудностей воспринимается, как возрождение. И я знаю: именно такое сочетание разгромленной прошлой жизни и новой – здесь, в Израиле, закалило нас, ибо мы быстро акклиматизировались в стране и стали израильскими детьми, говорили на иврите, стали, как вся молодежь страны, но память тяжкой Катастрофы не стерлась из наших сердец. Это сочетание сделало нас защитниками, бойцами штурмовых отрядов ПАЛЬМАХа, первооткрывателями во всем, оно подарило нам глубокое историческое чувство причастности к преследуемому народу. Мы никогда не забудем того, что ощутили на своей шкуре. Не дано нам было о многом мечтать, мы сразу были осуждены на реальность. Мы были слишком молоды, когда устало возвращались с полей, слишком молодыми, когда держали винтовку в руках и защищали хозяйства от арабских погромов 1936 года. Нам было жарко летом и холодно зимой, и мы были немного голодны. И скажу я вам: не очень было нам важно, что юность наша нелегка. Но важно то, что мы не были серыми. Мы всегда были озарены светом легенды. Легенда – ласточка, прилетевшая из сказок, услышанных нами от матери и отца. Это была легенда новой жизни, строящейся в стране, легенда о будущем, сливающаяся с реальной жизнью, легенда наших физических и духовных успехов. Была еще легенда, принадлежавшая каждому лично, и были необходимы трудности и боль, чтобы душа научилась взлетать в поднебесье, чтобы найти себе утешение в предвидении и вере.

В течение тридцати лет «Алият аноар» сопровождала все репатриации в Израиль, и была верным зеркалом всего, что происходило в стране. История любит пространство, дистанцию. Верное описание событий истории почти невозможно, но я верю в то, что в будущем появится историк, поэт, прозаик, и они опишут еврейскую историю наших дней. Напишут, как преследуемый тысячелетиями народ, живший в муках и в изгнании, находящийся буквально на дне жизни, найдет в движении «Алият аноар» один из ясных и чистых мотивов возрождения. Это будет один из, в высшей степени, примечательных примеров не только еврейской, а всей мировой истории.

И еще несколько слов я скажу о спасшихся еврейских детях Германии. Еврейство Германии погибло. Отчие дома уничтожены. Кажется, это еврейство не оставило за собой ничего. Оно не восстало, не сопротивлялось судьбе, сдавшись ей заранее. Нет у него продолжения. Но это не совсем верно. Мы видим себя его продолжением. Мы, ставшие израильтянами, привезли с собой многие ценности германского еврейства. Отцы наши пали жертвами страшной иллюзии, пустой мечты, которая сопровождала поколения надеждой победы человеческой чести и свободной жизни на чужбине. Мы хотим это осуществить здесь. Тридцать лет прошло, и из детей, обиженных судьбой, мы стали людьми, живущими по законам свободы и чести.

Тридцать лет прошло, и у нас уже выросли внуки, несущие службу в Армии обороны Израиля. И мы, лишенные дома, построили для них дом. Многие из них были инструкторами движения «Алият аноар», и они – наше продолжение. Так будут же благословенны все те, кто создал это движение. Благословенна Реха Приер, создавшая это движение в Германии, Генриетта Сольд, Ганс Бит, и все работающие в отделе «Алият аноар», живущие рядом с нами, да будут упомянуты с благословением. Они отдали и отдают этому предприятию все свои силы и саму жизнь.

Наоми приступает к третьему тому, в центре которого Германия и судьба евреев. Новые идеи, противоречащие духу социал-демократического движения, врываются в ее сочинение. Разрыв между идеологией левых лидеров кибуца и мировоззрением Израиля и Наоми проникает и в текст. Она боится только одного: чтобы не ухудшилось и так слабое состояние Израиля. За это время она преуспела. Ее знают и чествуют в Иерусалиме, Тель-Авиве, Хайфе и провинции. Ее литературные достижения впечатляют, она окружена славой и премиями, она замужем, у нее прекрасная дочь. Все это возбуждает зависть, переходящую в ненависть.

Группка левых товарищей, которая злорадствовала по поводу ухода Израиля из кибуца, относилась к ним бесчеловечно. Идеология и уровень суждения в кибуце ошеломляют ее. Как будто ты стоишь перед судом злобных сектантов. Они судят на основании чужого мнения. Это приводит к атмосфере интриг и сплетен. Она помнит свое решение – не защищаться. Кроме этого она открещивается от резких изменений, прошедших в кибуце. В последние годы члены кибуца замкнулись в своем маленьком мире.

В своей квартире, в Бейт Альфе, Израиль – человек духа, хранит далеко от всех богатство своих идей. Он, как и все, занимается физическим трудом, собирает термостаты. Присуждение премии имени Усышкина за второй том «Саула и Иоанны» возвращает свет в его темный угол.

Уважаемая публика,

Я радуюсь радостью героев книги, удостоенных этой премии. С того момента, как они перестали принадлежать мне и стали достоянием читателей и критиков, я следила за ними с беспокойством. Я боялась, что, не дай Бог, они что-то утратили, после того, как из тенет воображения превратились в реальных персонажей. У них появились имена, их помнят, о них пишут в прессе. Теперь я радуюсь тому, что они нашли такую поддержку, как сегодняшний вечер. Мои герои принесены мной как некий груз воспоминаний и личного опыта. Они родились здесь, в Израиле, а не в Германии. Источник вдохновения, приведший меня к написанию моих книг, – мы, поколение израильтян тридцатых и сороковых годов. Я старалась заставить героев, первым делом, следовать за истоками моего поколения, и увидела, что невозможно ухватить эти корни без необходимости вернуться в духовный мир той эпохи, что, можно сказать, была источником великих мечтаний наших отцов. Я стремилась вернуть себе те мечты, которые мы не сумели получить в наследство естественным путем из-за цепи катастроф, выпавшим на долю нашего поколения. Катастрофы эти вырвали нас из отчих домов, сделали нас одинокими, погребли под обломками следы предыдущей эпохи. Под этими развалинами живет и существует наследие великих мечтаний. «Саул и Иоанна» и есть попытка извлечь эти традиции из-под развалин, вернуть разорванную цепь истории поколений.

Я изучала историю сионизма и жизнь его основателей и это сухое изучение материала имело для меня глубокое значение. Я видела себя человеком, который неожиданно оказался перед миром, обязывающим его изменить многие понятия. Внезапно некое безымянное ожидание возникло в глубинах души. В первый раз я почувствовала, что из глубин времен поколение за поколением принесло дар, и это был талант наших отцов – хранить чистоту мечты в процессе ее осуществления. Эта чистота помыслов, к которым с таким пренебрежением относятся государственные деятели, считая, что сама их деятельность очистит все огрехи, связывает меня с теми давними традициями. Неповторимость Менахема Усышкина была еще и потому, что он был инженером, человеком дела, человеком точных знаний, и был не похож на других людей дела наших дней. Именно это поставило его во главе сопротивления плану Уганды. Было такое глубокое ощущение, что следует хранить мечту и не искажать ее разными уловками и отходами от главного пути. Его умение и талант хранить чистоту и цельность мечты меня потрясли.

Когда мне сообщили о присуждении премии, я как раз писала главу из третьего тома, описывала детей из молодежного еврейского движения, гуляющих по улицам Берлина накануне прихода Гитлера к власти. Дети шли с коробками фонда, собирающего помощь Израилю, и объясняли немецким евреям, что собирают деньги во имя национального освобождения.

И вот нам, которые хотели освободить страну плугом, выпало освобождать ее кровью и мечом. Нам не дано было время – думать о способах этого освобождения, и это наполняло нас смятением и страхом. Это ли наш путь? Все герои книги выражают этот страх и тоску по поколению чистых и великих мечтаний.

Я радуюсь вместе с ними и уверена, что настанет день, и они выйдут из испытаний чистыми и цельными. Первая книга удостоена была премии имени Рупина, вторая – премии Усышкина. И я надеюсь, что этот союз позволит мне завершить дело и вывести героев из смятения к великим еврейским человеческим традициям. От их имени и моего я благодарю комиссию, которая нашла нас достойными этой премии.

Глава двадцать первая

Она беззвучно сидит за письменным столом, а смотрит на Израиля. Он пишет статью. Вытирает пот со лба и продолжает писать. Она собирается выразить свое мнение. Израиль просит ее сидеть молча и не двигаться с места. Он чувствует бессилие и нуждается в ее присутствии, особенно, когда его охватывает гнетущая тоска. Для него она и сидит без движения уже два или три часа, не издавая ни звука, несмотря на боли. Она хочет упорядочить чувства в себе самой, остаться наедине со своими мыслями. В отчаянии она произносит: «Я хочу полежать в постели возле тебя, сомкнуть глаза и больше их не открывать».

«Наоми, это предательство».

Израиль сосредоточен на статье. Он не нападает на членов кибуца, но и не встречается с ними, и не завязывает с ними отношения. Жизнь его абсолютно изменилась. Он не посещает собрания, мало публикуется, не преподает в Гиват Хавиве из-за слабого здоровья. Он больше не возглавляет союз писателей движения «Ашомер Ацаир», так как не выдерживает низкий уровень их литературных опытов.

Одиночество – участь гениев, говорит она себе и продолжает сидеть, преодолевая физические и душевные страдания. Она продолжает размышлять о развитии кибуцев, позорящих страну. У лидеров движения раздутое самомнение. Они выразили недовольство тем, что лорд Тревор Ропер, приехав с частным визитом в Израиль, не захотел с ними встретиться. Хотя Наоми честно сказала лидерам кибуцев, что историка не интересуют марксисты.

Наоми постоянно тревожит состояние мужа. Он поверил всем сердцем в то, что кибуц освободиться от болезней роста, изменится, сойдет с неверного пути. Он надеется на большую группу молодежи, которая приходит к нему домой и видит в нем своего духовного лидера, с помощью которого они смогут изменить кибуц. Наоми видит, что муж ошибается. Все более усиливающийся левый лагерь притягивает молодежь. Израиль одинок, замкнут в себе. Сидит на работе под навесом и собирает термостаты для холодильников. Домой возвращается обессиленным. Она его укоряет: «Обещай мне, что если почувствуешь себя плохо, вернешься домой».

Сил у него мало, но он не хочет следить за собой. Однако мыслями своими он громко делится с нею:

«Какая-то незнакомая сила нависает над нами, что-то вытекает из самой сущности нашей жизни, что-то действует на нас, как огромный глиняный идол, Голем, который перемалывает нас между своим зубами без всякого милосердия, Голем, которого мы сами породили. Все годы Израиль не принимал лозунг Меира Яари, которым тот открывал заседание совета: «Товарищи, первым делом – руки. Не забывайте этого!» Продолжатели его пути фанатично придерживаются девиза, оттесняя интеллект и уважение из закрытого ими общества.

Эра маленького холодильника, шумящего по ночам, постепенно вторгается в дома кибуца. Его приходится ставить вместо хозяйственного шкафчика. Куда теперь складывать мыло, щетки, зубную пасту, шнурки для обуви, метлу, ведро, тряпки? Почему то, обвиняют Наоми. «Я, что ли, виновата, не я планировала квартал ветеранов, и вообще, кто мог подумать, что в каждом доме кибуца будет личный холодильник?» Израиль видит в этом знак изменения жизни в кибуце, реализацию его давнего плана – исчезновение общественной столовой. «Реальность меняется с головокружительной быстротой, мысль же отстает. Пока осознаешь новую реальность, опять изменение. Тяжело быть всегда ребенком, отстающим от течения жизни».

Послеполуденные часы отданы учебе и сочинению. Израиль уединяется с книгами.

Только жену он впускает в свой мир. Она стоит на его страже, как сестра милосердия. На нее нападает сон. Рука соскальзывает на письменный стол. Израиль опирается спиной в спинку стула и делает глубокий вдох. Когда Наоми просыпается, то он подает ей новое стихотворение:

Засыпай, моя дочь, вернулся вечерний воздух.

Знать не дано нам, откуда он. Да уже поздно.

Пути его скрыты от нас

В таинственный этот час.

Мы одни, ты и я, дышим полною грудью,

И никто провожать нас не будет,

Засыпай, моя дочь, засыпай.

Молодое лицо спокойно. Черный шелк волос разметался по подушке. Заваленный книгами стол оставлен. Он сидит на краешке кровати, смотрит на жену. Даже в глубоком сне тело ее напряженно. На листе бумаги рассыпаны слова страсти.

Тело твое пылает ко мне

Наперекор всему

Тело твое танцует ко мне

Ко мне одному

Тело твое сияет ко мне

Тело твое дышит ко мне

Тело твое вздыхает ко мне

Оно – во мне

Сверкающие глаза

Тянутся ко мне

Ищущие руки

Тянутся лишь ко мне

Жаждущие губы

Ищут лишь меня

Ее муж – личность свободная, многосторонняя – его сложность отталкивает окружающих. Он боится напугать детей и, чувствуя приближение сердечного приступа, смеется и шутит с ними. Говорит Дити: «Нитроглицерин – чудо-слово для здоровья», и посылает ее обогнуть пятьдесят раз дом, пока нитроглицерин под его языком. Израиль стонет, не находит себе места от боли, но в ушах звучит веселый голосок бегущей Дити – «нитро-гли-церин, нитро-гли-церин».

Израиль госпитализирован в больнице Тель Ашомер. Рядом с ним лежит Ицик Мангер, поэт, драматург, писатель на языке идиш, научивший доктора песенке «В печке горит огонек…» – «Ойфн припечек брент а файерл…)

Доктор Падэ говорит, осматривая Израиля: «Лучшего лекарства, чем любящие жена и дочь, нет».

Израиль создал для дочери целый зоопарк, даже купил огромный аквариум.

В кибуце царит большая суматоха. В пасхальные дни Агнон обычно посещает в Бейт Альфа своего друга детства, старого Ноймана, и обязательно заходит в дом Наоми и Израиля. Писателя привозит сюда его почитатель, владелец горячих источников Тверии. Агнон испугался собачьего лая. Пришлось звать на помощь Израиля, признанного специалиста по дрессировке собак. Но и он замучился с овчаркой, которая днем и ночью лежит во дворе, равнодушно, но при виде Агнона покидает свое привычное место и нарушает тишину громким нервным лаем.

Агнон отдыхает в кресле, листает страницы газеты, пока не добирается до некрологов, попивает крепкий чай и говорит: «Очень важно в нашей стране знать, кто умер»

Затем Израиль сопровождает его к товарищу, большому знатоку книг Священного Писания, старику Нойману. Там они втроем погрузятся с головой в эти тексты, пытаясь истолковать сложные места.

Кроме Агнона, дом навещают и другие гости из Иерусалима. Профессора Гершом Шалом и Бен-Сасон, министр Пинхас Розен – их визиты повышают супругам настроение. С тех пор, как Хаим Коэн встретил Наоми в доме министра юстиции, он при каждой встрече с ней, забывает самого себя, не обращая внимания на ее равнодушное отношение к его ухаживаниям.

Страстные письма Хаима Коэна, судьи Высшего суда справедливости, она уничтожила. Умеренные его письма исчезают сред и сотен писем поклонников ее творчества.

23.01.62

Милая Наоми,

после того, как все было хорошо и красиво, во имя этого я жадно пью твои слова и принимаю все твои советы. Но кажется мне, что желательно было бы несколько расширить мир – только ли письмо должно быть хорошим и красивым? Чем грешна беседа? Только лицезрение букв принимается тобой? А как быть со взглядом?

Если тебе это трудно в Иерусалиме, рад буду тебя встретить в середине пути, в Хайфе ли, в Тель-Авиве. Надо лишь сообщить мне за неделю, чтобы я мог освободиться от дел.

Я дал твой роман «Саул и Иоанна» своей дочери Йехудит, и она полна восторга (почти как я).

Что тебе рассказывают на твоих встречах в каждый вечер? И что ты рассказываешь им?

У меня пока все, или почти всё – в порядке. Не помню, говорил ли тебе, что готовлю юбилейное издание к 75-летию Розена, и корректура меня убивает. Может, есть у тебя какой-то текст для этого издания? Добавил некоторые курьезы Агнона, ибо считаю, что без юмора издание не понравится самому юбиляру.

Целую,

Хаим

26.07.62

Дорогая Наоми,

как твое здоровье? Почему я не вижу и не слышу тебя, словно земля, не дай Бог, проглотила твой язык, и нет от тебя разумного совета, нет понимания. Если ты не поторопишься меня проведать, я приеду к вам в Бейт Альфа – и это не пустая угроза.

Я вернулся из Женевы месяц назад. Подхватил там простуду, сильный кашель, ангину. Пришел в себя только несколько дней назад. И к этому еще одна радость – каникулы в суде. Так что освободилось время для написания вовсе не судебных бумаг, а того, что я давно собираюсь написать и реализовать давно задуманный план книги. Но еще я собираюсь поездить по стране. Стоит ли уже объявлять дату моего приезда?

Как здоровье детей? Израиля? Как работается? Видишь, сколько вопросительных знаков? Так что выхода у тебя нет: должна сразу ответить.

До скорой встречи,

Твой всегда,

Хаим

11.1.62

Дорогая Наоми,

Если я, все же тебе еще не надоел, приеду во вторник 16.10, после полудня в Бейт Альфу – увидеть тебя, но если ты захочешь, я могу явиться официально, прочесть лекцию или ответить на вопросы публично. Я нашел добровольную помощницу, готовую на своей машине подвезти меня. Это Лея Бен-Дор, редактор в газете «Джерусалем Пост. Обещаю тебе, что вы найдете общий язык. Я думал остановиться в доме для приезжих в Эйн-Хароде, ибо не хочу быть незваным гостем в кибуце. Но я оставляю на твое усмотрение место моего отдыха и место для сопровождающей меня Леи.

Радуюсь нашей будущей встрече,

Твой всегда

Хаим

Сердечный привет Израилю и детям.

«Судья Хаим Коэн видит себя, наместником Бога на земле», – ворчит Израиль. Наоми достает чистое постельное белье для высокого гостя и его любовницы.

Она долго была в Германии. Возвращение к отчему дому вернуло ее в привычную с детства атмосферу духовности и культуры. Иудаизм укоренился в ее сознании. Возвращение к корням позволяет ей глубже прояснить внутреннюю сущность еврейской проблемы, понять свою общечеловеческую и еврейскую идентичность. Третий том, над которым она сейчас работает, начинается после смерти отца. Она ищет нейтральную тему, связанную с изменой целого народа самому себе. Поток сменяющих друг друга картин жизни выстраивается в ее сознании камнями, закладывающимися в основание третьего тома, имя которому – «Дети».

«Надо вышвырнуть, и, как можно быстрей, мусор поколений. Еврею с разрешением на репатриацию в страну Израиля запрещено колебаться». Так говорит сионистка Белла.

«Медленней-медленней, Белла!» – умеряет ее прыть доктор Блум.

«Начинай жизнь заново», – уверенным, но более умеренным голосом говорит она, впрягаясь в дело распродажи наследия отцов.

«Продать всё?»

«Всё!» – голос человека, уверенного в себе.

Наоми приносит существенный доход кибуцу. Касса кибуца прилично пополняется, благодаря ее книгам, стоящим во главе списка продаж. Все дни недели посвящены творчеству. Израиль бдительно следит за тем, чтобы никто не отнимал у нее время работы над романом. И возникают Иоанна, и Саул, и доктор Блум, и Ганс, и Дики, и Эрвин, и Герда, нацист Эмиль Рифке и Эдит, священник Фридрих Лихт и Гейнц. Израиль заходит к ней в комнату, лишь для того, чтобы принести обед или букет цветов.

Она размыкает и замыкает круги, выделяя в каждой главе некий концентрирующий центр.

Слова дона Ицхака Абарбанеля врезались в ее сознание. Он сказал, что нам свыше указано хорошо обращаться с «герами», теми, кто принял иудаизм. И еще он сказал, что только через одиннадцать поколений» гер» может видеть себя родившимся евреем.

Конфликты немца, переходящего в иудаизм, и еврея, принимающего христианство, описаны под впечатлением слов Дона Абарбанеля. Она вычерчивает сложную и запутанную историю жизни Дики и Ганса. Еврейская и христианская кровь течет в их жилах. Мать Ганса уходит от мужа, доктора Блума, и возвращается в лоно католичества. Отец Дики вырос в религиозной еврейской семье. Он решает вернуться к своему предку, протестантскому пастору, чей сын в шестнадцатом веке создал в Венгрии династию религиозных евреев. Иудаизм изводит душу отцу Дика, и он принимает христианство.

Судьбоносная встреча христиан и евреев вызывает у Ганса и Дика вопрос их идентичности. Два студента спорят, кто из них больше еврей.

Дик Кель хочет отдалиться от Келей евреев и прусских протестантов. Только наука, по его мнению, может открыть ему правду жизни. Только наука позволит ему существовать духовно и по-человечески. Народ, религия, еврей, христианин, партия, мировоззрение – всё это лишь абстрактные понятия.

Роман развивается в сторону персонификации идей. Каждая идея соотносится со своим персонажем.

«Наоми, на этот раз нас выгонят из кибуца не из-за меня, а из-за тебя», – радуется Израиль.

Коммунисты, не могут простить Наоми, что она все глубже развивает тему сотрудничества коммунистов и нацистов. В коричневой форме, одни – со свастикой на рукаве, другие – с серпом и молотом, – вместе выступают против германского правительства, организуя забастовку работников транспорта.

Размышления Эрвина так напоминают слова, сказанные Израилем Меиру Яари: «Каким ничтожеством вы делаете человека, чтобы вся его жизнь совершалась по единственно верному мышлению, с единым долгом, без изменения. Какой никчемной вы делаете личность».

Тогда он вернулся в Бейт Альфа с твердым решением – не заниматься умственным трудом, а лишь физическим, ибо движение запрещает ему выражать себя. Меир Яари разгневался: «Ты оставляешь фронт борьбы, чтобы спрятаться между прекраснодушными профессорами. Ни Гершому Шалому, ни Бен-Сасону нет никакого дела до нашей борьбы за новый и лучший мир! Для такого человека, как ты, слов которого жаждут, как манны небесной, должна быть большая ответственность, чем у обычного обывателя. Возвращайся, чтобы шагать в общем строю!»

Отдаление Израиля от активной деятельности, отбрасывает его на обочину общества. На общих собраниях, которые организует Яари в кибуце Мерхавия, он демонстративно не дает слова Израилю, а только его идеологическим противникам, коммунистам.

А Наоми пишет диалог между коммунистами Эрвином и Гердой.

Осталась нам лишь сила души. Силы, которым вручены наши жизни, не в силах отобрать наши души. И душа моя любит тебя, Герда. Странно, что теперь, когда все разрушено, именно, в эти страшные дни я ощутил в себе любовь. Это талант души, как любой талант, и он обладает великой силой, если хочешь знать. Давай держаться друг за друга.

Наоми навсегда запомнила то, что слышала от жены коммунистического лидера Карла Ноймана в доме Гершома Шалома. И хотя она рассказывает о разрушении семьи коммунистов Герды и Эрвина, речь идет о разрушении подлинной чистой Германии. Отношения между Гердой и Эрвином осложнены. Герда надеется, что если Эрвин будет молчать, не будет выступать против совместной забастовки нацистов и коммунистов, она сможет смягчить позицию партии.

– Эрвин! – кричит Герда, – Если ты меня любишь, почему оставляешь меня на произвол судьбы?

– Я оставляю тебя, Герда? На кого?

– В их руки! Я остаюсь у них заложницей, Эрвин. Не только потому, что, по-моему, нельзя оставлять воюющий фронт, не только потому, что оставлять его я считаю предательством. Не из-за всего этого я осталась с ними. Я не хочу потерять свой дом. Но пока еще я с ними, я их лидер, я сумею защитить твою жизнь.

Израиля госпитализируют из-за часто повторяющихся сердечных припадков. Положение ее тоже нелегкое. Она с трудом пытается проникнуть в психологию нацистов. А это необходимо ей для создания правдивых образов врагов.

«Ты возвращаешь меня к жизни. Даришь мне подарок, – такой политико-литературный документ я еще не читал. С железной логикой ты выстроила целостную картину агрессивной пропаганды против социал-демократов и большой забастовки, вымостившей дорогу Гитлеру к власти».

Мать убитого Хейни, негромко отвечает коммунисту Отто:

– Когда дают расти на свободе, прорастает много сорняка и ядовитых грибов. Но лучше такое произрастание, чем острый нож, уничтожающий любое растение, которое кому-то не по вкусу и запаху. Это справедливо, чтобы произрастали сорняки? Вот, вы и есть эти сорняки. Вы, да-да, вы.

Граждане Германии сбиты с толку совместной забастовкой нацистов и коммунистов, оттеснившей социал-демократов в сторону.

Гейнц так и не сумел навести порядок в доме. Его пути с покойным отцом разошлись. Кухарка Эмми оставила их. Машина, развозящая молоко, демонстративно перестала останавливаться у единственного на площади еврейского дома. Старый садовник пошел в продуктовую лавку Краузе чтобы купить молоко. На улице ощущается приход власти Гитлера, а в доме усиливается напряжение. Гейнц запирается в своей комнате с сигарами, бутылкой коньяка и газетами. Наоми убегает в молодежное движение.

Ослабевший Израиль путешествует из больницы в санаторий. Он держится за шедевр, создаваемый женой, как за источник жизни. Это помогает ему пережить повторяющиеся приступы. А Наоми старается довести каждую сцену до совершенства.

«Каждый поймет твои книги в силу своего умственного уровня, но найдется ли тот, кто проникнет постепенно в необыкновенную художественную глубину написанного»

Она продолжает роман, стараясь своим творчеством продлить жизнь любимого человека. С момента изгнания из кибуца, он так и не вернулся к самому себе. Она пишет и думает, как будет радоваться Израиль рассказу ее деда о своем дяде Аароне, торговавшем коврами и игрушками. И рассказам о других Ааронах, которые разгоняли плохое настроение в доме и веселили домочадцев. Дед едет от одного Аарона к другому Аарону по кварталам Берлина, и вслед за колесами коляски, бегут ее пальцы по клавиатуре.

Когда он хотел узнать, как обстоят дела в бизнесе, он приезжал к Аарону. Все политические новости и сплетни передавал ему другой Аарон, вхожий в коридоры парламента. Все подробности громких преступлений до мелочей, знал Аарон, имевший связи в полиции. Если он хотел посетить новый спектакль, и все билеты были проданы, третий или пятый Аарон доставал ему желаемое. И даже для покупки нового модного пальто он даже пальцем не шевелил, без Аарона, специалиста по пальто и костюмам Кайзер Вильгельм Второй, который был известен тем, что щедро раздавал титулы, выдал каждому Аарону титул советника: по торговле, тайного советника, правительственного советника. Но настоящие взрывы хохота вызывал рассказ деда об Аароне-мудреце, короле биржи. Он попросил всех своих братьев-советников прислать ему свои фотографии. Он их расставил по порядку в роскошный альбом и дал его привратнику.

«Когда ты выучишь все эти лица, сообщи мне», – сказал он ему.

Тот пришел к нему через некоторое время сообщить, что запомнил все лица.

«Так вот, никому из них не давай войти ко мне в дом!»

Когда смех затих, дед продолжил:

Аарон-мудрец рано ушел из жизни после убийства министра Вальтера Ратенау. Он сразу стал себя странно вести, заперся в доме, устранился от дел. Как говорится, кончен был бал биржевого короля! У него были очень близкие связи с семьей Ратенау многие годы. Аарон был так мудр, что слышал рост трав в поле… Именно к нему пришел отец Ратенау и развернул перед ним план электрификации Берлина. Другие банкиры и бизнесмены надсмехались над ним и сомневались в успехе этого плана. Но Аарон тут же предложил щедро инвестировать капитал в этот проект. Он оказался прав и с большой прибылью.

Старый Ратенау встретился с дедом на каком-то общественном мероприятии. Его сын, министр иностранных дел Вальтер Ратенау, был убит националистами. На его похороны дед поехал в сопровождении сын Артура и молодых внуков – Гейнца и Лотшин. Дед почитал Аарона-мудреца. Он открыл свой дом интеллигенции, художникам, писателям, коллекционерам. Задолго до появления в Берлине музеев, он собирал картины художников-модернистов. Дед был превосходным рассказчиком, но он отсылала внуков из комнаты, когда говорил о женщинах, которых сватали Аарону-мудрецу. Иоанна, сгорая от любопытства, пряталась в складках штор. Она слышала рассказ о худой женщине, которая появилась перед женихом с большим декольте, чтобы ему понравится. Аарон-мудрец сказал: «Нет! Нет, я не смогу покрыть эту недостачу». В конце концов, он взял в жены красавицу, еврейку, обладательницу острого язычка и такого темперамента, что вскоре она завела любовника.

Узнав об этом, Аарон-мудрец сказал: «Нечего делать! Лучше пятьдесят процентов в хорошем деле, чем сто процентов в деле плохом».

Наоми помнила историю Аарона-старика, дяди и брата матери деда Якова, который с давних времен занимался железными дорогами. Тогда многие бросились покупать акции фирмы Аарона, который строил железные дороги по всему миру и в отдаленных районах Германии. Но этот Аарон разорился и пустил себе пулю в лоб. Его сыновья его эмигрировали в Аргентину. Прошли времена путешествий деда от одного Аарона к другому Аарону. Одни умерли своей смертью, другие пали на войне или вернулись инвалидами. После войны многие из них потеряли свое состояние от инфляции, вспоминали золотые денечки и очень себя жалели. Дед сам не любил жаловаться и почти полностью перестал встречаться с ними. Дед, человек без возраста, был центром общества на любых встречах. Даже на собраниях любителей Гёте он развлекал ученую публику шутками и анекдотами.

Наоми вспоминает свое детство.

Она пела песню, и мелодия этой песни была ее. И ее голос действительно не подходил для хора. Она и впредь не будет следовать чужой мелодии. Она всегда будет сама для себя сочинять музыку, и голос ее будет звучать фальшиво в любом ансамбле.

Под влиянием Тревора Ропера, она создает вымышленный образ лорда Аарона. Он открыл в Лондоне производство и продажу одежды и не ладил с остальными Ааронами, ибо хвалил Лондон и ругал Берлин.

Ни красоты в нем, ни культуры, ни искусства – короче, ничего для развития ума и чувств человека.

Лотшин вспоминает о Берлине, и голубые мечтательные ее глаза смотрят в дали, известные лишь ей и младшей ее сестре Наоми. И вот на страницах романа возникает просторный бассейн, в нем собрались все ее братья и сестры, и домашний учитель Фердинанд. Они проходят перед ней, как кинолента. Маленький Бумба поднял к ней свою рыжую кудрявую голову, и веснушки на его лице пылали. «Что ты за тип?!» Гейнц кипел: «Не смей называть твою сестру типом!». Ладонь старшего брата ударила по щеке младшего. Так слово «тип» стало в доме бранным и запрещенным.

Иоанна взрослеет.

– О-о!

Иоанна вскрикивает. Вот и у нее случилось! Наконец! У всех девушек в классе и в Движении это уже случилось. Фрида всегда говорила ей, что у нее это случится позже, потому что она такая… ну, зеленая. Ну вот, случилось! Чувство облегчения в сердце, минутная радость, именно, минутная, ибо возникает много проблем, столько проблем набрасывается на нее. Рассказать? Фриде? Нет! Эдит? Нет! Только в Движении, девочкам, вожатой Белле. И спросить? Конечно! Саул этим интересуется все последние месяцы. Это все не так у, ей стыдно. В Движении отношения между девушками и парнями должны быть открытыми. Если она не скажет, выйдет, что она не придерживается неписаных правил Движения. Но кого спросить? Кто даст ей все необходимое в таком случае сейчас? Фрида? Нет. Может, вообще не входить в воду. Иоанна бежит к настенному шкафчику и прячет за лекарствами трусики на место «Коммунистического манифеста» и снова всматривается в зеркало. В сердце – чувство гордости! Теперь и она – женщина! Но в зеркале не видно изменений. Грудь не выросла. Она самая худая из девушек. Ничего в ней нет из того, что нарисовал Оттокар. Только под глазами черные тени, и лицо ужасно бледно. Иоанне кажется, что никогда еще не была такой некрасивой. Она разочарована собой и тем, что с ней случилось. Сколько она мечтала об этом дне, когда, наконец, случится то, что случилось. Она сильно страдала от того, что осталась последней среди девушек. Как всегда у нее: случилось, но страдания не исчезли. Она не стала другой. Все та же Иоанна – худая, плоская, уродливая, и колет в животе, и неприятные ощущения в голове. И вообще… как будто ничего не случилось. Она сама по себе и это – само по себе, отдельно от нее и ее несчастного сердца. Настроение! Какое там еще настроение? Она кладет руки на напрягшийся живот, словно хочет ощутить там нечто новое. Разочарованно руки соскальзывают с живота на бедра, движутся вверх, к соскам едва выдающейся груди. Соски живы! Встали торчком от прикосновения пальцев. Вздрогнули легкой дрожью. Дрожь проходит по всему телу, до колен. И так приятно! Прикосновение к соскам, живущим собственной жизнью, подобно прикосновению к мечтам. Чудесную цель обнаружили ее пальцы. Наконец, сердце ее наполняется гордостью, в душе возникает уверенность в себе, какой в ней раньше не было.

Ей не дает покоя разрыв между мечтой о еврейской стране и реальностью. Например, среди германских евреев есть такие, которые борются за право встречать Рождество. Его празднуют в Нагарии. В Тель-Авиве, на улице Бен-Йехуда, рассказывают о семьях из центральной и западной Европы, тоже борющихся за право отмечать христианский праздник, как они его праздновали в диаспоре. Хотя елок достать невозможно, люди украшают вазоны искусственными цветами. Светские евреи укореняют в стране чужую культуру. Внутреннее сопротивление ассимилирующемуся еврейству возвращает ее к спорам в отчем доме.

Она выскочила из-за шторы с криком: «Гейнц, ты негодяй!» Это была ее реакция на ироническое по тону выступление старшего брата на собрании любителей Гёте после смерти отца: «Кому нужны эти страдания евреев из поколения в поколение. Почему не встали еврейские лидеры в этих поколениях – провозгласить, что евреи должны встать и рассеяться между народами, и быть, как все?» Ей стало ужасно стыдно слышать эти слова, как ей стыдно по сей день. И она описывает диалог сиониста Александра с Гейнцем:

– С рутиной, Александр. Случай избрал нас евреями, рутина наложила на нас необходимость ими оставаться. Рутина! Точно так же, как умащение волос касторовым маслом. Почему кто-нибудь не встал и не освободился от этого масла и его запаха.

Вильгельмина Фогельбауэр – имя придуманное, но образ ее и рассказ о ней – правдив. Повариха Вильгельмина внесет дух нацизма в их дом. Из этой тяжелой атмосферы Иоанна сбежит в еврейское молодежное движение и займется сионистской деятельностью. Она любила работать в еврейских домах. Она рассказывала о Герцле, о фондах в поддержку страны Израиля и долге репатриироваться в Израиль.

Она описывает несчастную семью, которая пожертвовала последние гроши в фонд Израиля: слепая бабка, дочь-вдова, муж которой погиб в Первой мировой войне, больная внучка… Им нельзя репатриироваться, ибо семья неработоспособна. Были бы у них средства, они могли бы осуществить мечту – уехать в страну Обетованную. Напишет она об исповеди Реувена Вайса (Саула) о своем большом согрешении. Вопреки законам еврейского молодежного движения, он жил с девушкой, которая соблазнила его в столярной мастерской. Он сойдется и с Эльзой, живущей в подвале, на еврейской улице, и занималась проституцией в питейном заведении.

Она – в своей рабочей комнате. Израиль в своем кабинете. Он погружен в книги Каббалы, в проблемы морали, в учения о диаспоре и освобождении. Он отталкивает от себя окружающую гнетущую действительность. Он медленно приближается к образу необычайного в иудаизме рабби Йехуды Арье из Модины. Идя по следам мудреца-скептика, жившего в шестнадцатом и семнадцатом веке в Венеции, Израиль не находит себе покоя. Тонкий комментатор зашифровывает в своих текстах оригинальные философские религиозные идеи. В духе позднего Ренессанса, он отрицает выводы раввинов ашкеназов, а они накладывают запрет на его учение. Израиль погружен в эти хитросплетения мысли.

Скепсис, выраженный в книге рабби Арье из Модины «Иудейская пустыня», собирает первые искры, указывающие на начало перехода от средних веков к новому времени. С тонкой иронией рабби Арье критикует раввинов, которые доводят до нестерпимой строгости выполнение заповедей. Он обвиняет их в том, что они множат запрещающие заповеди, и тем самым мешают распространению истинной Торы. Израиль читает Наоми одну из проповедей рабби к празднику Шавуот:

«Заповедь похожа на свечу, теряющую свет из-за легкости пылающего материала, но Тора никогда не погаснет… И потому эхо каждый день выходит с горы Хорив и говорит, горе вам, люди, от обвинений Торы, возвысь свой голос, ибо гора Хорив далека от этого города, и там не услышат, возвысь свой голос, выскажи свои слова, чтобы услышали евреи и крепко держали свет Торы, и мы услышим возвещающий голос Всевышнего».

Без обновления иудаизм погибнет. Из отрицаний старого возникнет новое. Говоря об обновлении, он упоминает великого еврейского реформатора Баруха Спинозу. Силой разума он дал свободу своим сомнениям. Сын насильно крещеной семьи испанских евреев говорил, что Священное Писание написано человеческой рукой. Он считал, что Бог – это природа, а человек – ее часть. Меч отлучения витал над его головой. И его изгнали из еврейской общины.

Семнадцатый век воспринимается Израилем через любимого голландского художника Рембрандта. В его полотнах он нашел выражение нового времени. Глаза его героев углублены игрой света и тени. Образы из еврейского гетто полны теплоты, сочувствия, глубокой человечности.

В эпоху бунтовщика-раввина происходит борьба понятий добра и зла. И в духе эпохи он написал легенду:

Сказочники говорят, что в древние времена человек тянулся за добром и убегал от зла. Однажды он шел и нанес ущерб добру, и пожаловалось ему, прося обменяться одеждой. Они обменялись, ибо добро не могло отказать. И так добро и зло обменялось одеждами, с тех пор добро носит одежду зла, а зло – одежду добра.

Сбрось одежду зла, и обнаружишь добро, сбрось одежду добра – обнаружишь зло. Аскетизм и страсть смешиваются между собой. Скромность с наглостью и жадность к богатству со справедливостью. Так, согласно Каббале, не существует разделение между добром и злом, по сути, между диаспорой и освобождением. Скверна, распространившись в мире, смешается с чистотой, и освобождение уже стучится в дверь. Пока сладость не сбросит с него горечь, Мессия, то есть освобождение, не придет.

Диаспора и освобождение, литература Каббалы и ее символы заполняют мысли Наоми. Перед ней встают картины природы и образы людей. Она слышит отголоски философских споров двадцатых годов. «Растоптанный голос собственного «Я» не давал покоя новым философам. Единство мышления, а также единство переживания, занимавшее все мысли философов, рухнуло. «Я» вышло из крепости всеобщего, откуда вышел и Бог. И между осколками разбившихся от дыхания Божьего «сосудов» философия ищет свой путь. Бог, который отделен от человека, не захотел больше сидеть в небесах, сжал себя до почти полного исчезновения. Быть может, в этом и была необходимость. И только в этом сжатии и исчезновении Бога и возникнет царство Его?

Молодой Гершом Шалом писал, используя каббалистические символы, о своем друге, еврейском мыслителе Франце Розенцвайге. В конце двадцатых годов, когда Германия была полна духовного, общественного и политического напряжения, молодой интеллектуал изобразил человека стоящего перед разверстой свежей могилой еврейского философа. В это время Адольф Гитлер призывает к новому порядку под рев нацистского сброда. А Гершом Шалом на еврейском кладбище в Германии говорит о «разбитых сосудах» – понятии из каббалистической литературы.

Каждый персонаж романа представляет какую-либо философскую идею, идеологию или историческое явление. Его мировоззрение и душевное состояние, его поступки и его борьба, становятся неким символом: государственным, экономическим, культурным или общественным.

Образы романа несут три противоборствующие идеологии: сионизм, коммунизм и нацизм. Она вдыхает в героев романа живые души. Дает каждому имя, строит ему биографию и психологию, характер, внешность и внутренний мир, чувства и переживания, мечты и колебания, время и географическое место. И каждый образ дышит в ней, живет в ее сердце и разуме. Она подчинена живущим в ней образам.

Израиль следит, чтобы никто не мешал ее работе.

Наоми ненадолго отвлекается от романа только во время визита профессора Тревора Ропера. Она с удовольствием показывает ему страну. Профессор обрадован, когда узнает о том, что в своей книге Наоми рассказывает о союзе между нацистами и коммунистами.

Исследования в Европе помогают развитию сюжета. Она сама воплощается в каждом образе романа, будь то коммунист или нацист, молодая сионистка или богатая красавица, свободный художник или безработный.

Герои романа становятся инструментами в поиске ответов на философские вопросы, поводом для высказывания собственных мыслей о человеческом роде. Ее не оставляют размышления о том, каким образом целое поколение было погружено в бездну насилия, подчинено культу личности, попало в плен завораживающих символов.

Она сводит в романе Артура Леви, прототипа отца, и его университетского друга доктора юстиции Александра Розенбаума.

Александр был воспитан в еврейском доме, помнящем о своих корнях. Молодой Артур воспитывался германским патриотом, мечтая о государстве аристократов духа. После войны, Александр репатриировался в страну Обетованную. Спустя несколько лет он вернулся в Германию как сионистский посланец в германскую еврейскую общину.

В доме друга юности он знакомится с художником Вольдемаром Шпацем.

Наоми описывает историю, которая происходила на ее глазах.

Ицхак Меир, по кличке Аполлон, приехал в Германию из Польши после войны. В шикарном ресторане, где поет Марлен Дитрих, Аполлон исполняет песни, высмеивающие нацистов. Эсэсовцы устраивают провокацию. С помощью Марго, подруги Аполлона, они всовывают в его карман пистолет. Выстрелом из окна ресторана убивают прохожего. Аполлон арестован, но суд все время откладывается. Господин Леви просит одного из известных берлинских адвокатов защитить его друга. Адвокат отказывается: не собирается защищать человека из восточной Европы, у которого достает наглости подниматься в эти дни на сцену в Германии. Имя его – Ицхак Меир – усиливает антисемитизм. Товарищ Аполлона Вольдемар Шпац потрясен. Он рассказывает сионисту Александру о том, что собирается зарисовать марш нацистов в Нюрнберг. Это, по его мнению, должно стать важным историческим документом. Когда в газетах было опубликовано сообщение о плане Гитлера – посетить этот город, спросили господина Леви: «Что сделает ваш отец в день этого марша?» – он уверенно ответил: «Закроет все окна и двери, опустит жалюзи на стекла, чтоб дом не запачкали взгляды жлобов».

На фоне воспоминаний об исторических событиях тридцатых годов двадцатого века, происходит развитие сюжета. Юноша Саул становится коммунистом, поклонником Будённого. Он уже не согласен с тем, чему учат в сионистском движении «Ашомер Ацаир». А Иоанна восхищается книгой Теодора Герцля «Старая новая страна». Даже повесила его портрет над своей кроватью. Саул и Иоанна слушают выступление доктора Розенбаума из Палестины. Саул разочарован. Лектор даже не упомянул великую революцию, которую следует совершить, чтобы создать государство, как пример всем народам мира. Иоанна восторженно воспринимает слова сиониста.

Израиль следит за развитием сюжета романа. Она вводит в роман легенду о мальчике и девочке. Дети росли в Германии. На высокой горе в Нюрнберге живет вечной жизнью кайзер Барбаросса. Этот царь с длинной красной бородой заперт внутри горы. В один из дней он проснется, и тогда гора взорвется. И тогда Германия избавится от всех своих бед. Она соединяет эту легенду с реальным событием, случившимся в 1931 году. Шпац рассказывает Александру:

Вечерело, но Нюрнберг сиял передо мной, как в зените солнечного дня. Нацисты устроили факельное шествие к замку Барбароссы. Там, на древних стенах, встал Гитлер, окутанный, словно бы фатой, алым мерцанием, как древний бог, окруженный огнем тысяч факелов. Я, верный ваш слуга, сидел в темноте. Богатые дома вдоль реки были темны, и только у входов в них слабо светили фонари, и на фоне темной реки, выражали беспомощность, как искры, вслепую летящие во мгле.

Впечатляющие описания усиливают центральную идею. Шпац, художник, чувствительный и высоконравственный, полагает, что его родители прошли небольшой путь с солдатами, несущими факелы. Он надеется, что: они не дошли до замка Барбароссы. К речи Гитлера, который представил себя воплощением кайзера Барбароссы из старой легенды, вовсе не умершего, а дремлющего заколдованным в своем замке тысячу лет, пока не вернется он в жизнь вместе с возрождением Германии, к речи Гитлера-Барбароссы родители мы не прислушались. Несомненно, вошли в одну из многих церквей по пути.

Но Шпац ошибается. Его отец и мать были среди восторженно аплодирующих. Наоми, исходя из исторических причин, объясняет причину восторга жителей Нюрнберга. Шпац несчастен. Крики родителей разбивают его сердце.

Великие патриции вольного города Нюрнберга умерли до того, как и вправду стали великими. Буржуа великими так и не стали. Они были откормлены своими жирными богатствами, заперлись в узких готических стенах их богатого города и превратились в тяжеловесных, неповоротливых, толстошеих, не умеющих работать, как этот бык. Корабли бороздили моря, открывались новые земли, расширялся мир, совершались революции, возникали новые теории, человеческий дух достиг невероятных высот. И только патриции Нюрнберга, и горожане остались привязанными к ломящимся сытостью горшкам с мясом, и не устремляли своих взоров в дали, а лишь на пузатые бочки с вином в своих подвалах.

Шпац, известный художник, перестал рисовать. Он одинок в Берлине. Лучший его друг Аполлон сидит в остроге в ожидании казни. Бено, нацистский поэт и руководитель гитлеровской молодежи, предлагает сделку. Если Шпац проиллюстрирует его поэму о нацистском марше, Аполлон выйдет на свободу.

Шпац пытается спасти свою душу, ухаживая за больными животными…

Израиль обнимает жену, пытаясь успокоить.

Она все больше ощущает любовь и привязанность мужа.

Глава двадцать вторая

Что случилось с Наоми? Скоро час дня, а дверь в ее комнату все еще закрыта. Она не выполняет предписания доктора Падэ по уходу за мужем. Она не готовит для больного печень или рыбу.

Израиль осторожно заходит к ней и видит, что в таком состоянии ее лучше не беспокоить. Он уходит, и через некоторое время приносит ей завтрак. Осторожно ставит поднос на краешек стола. Она погружена в работу. Он оставляет ее, не пускает к ней даже дочку. Она никого не видит и ничего не слышит.

И опять перед ней возникает художник из Нюрнберга. Он любил и ценил ее отца. И после его кончины нарисовал по памяти несколько портретов Артура Леви – Френкеля.

Она описывает госпожу Маргот Клаузнер. Все в ней огромно – рост, нос, лицо, плечи. Но сердце у нее золотое. Она – богатая владелица сети обувных магазинов, расположенных по всей Германии и в больших европейских городах. Маргот – пламенная сионистка – отдала обувные склады компании «Лайзер» еврейскому молодежному движению. Сионистские клубы она снабдила книгами и оборудованием для экскурсий и походов – одеялами, посудой, консервами. Она всегда ходила в рабочей одежде, носила простую юбку из грубой материи, не признавала украшения. Маргот закрыла все свои дела в Германии. Она репатриировалась с огромным капиталом в Палестину, привезла театр «Габима», и управляла им, пока ее не вытеснили актеры-социалисты.

Реувен Вайс (Саул), который был близок к госпоже Клаузнер через свою жену Суламифь Бат-Дори, знал о ней многие детали еще в Германии. Выяснилось, что она наняла в Берлине управляющего ее бизнесом, а сама занялась сочинением стихов, рисованием и музыкой. Но однажды исчезла. В еврейской общине распространился слух, что она заболела душевно из-за перенесенных ею унижений. Годами вела переписку с одним бедным поэтом. Он посылал ей стихи, полные скорби по горькой своей судьбе, она же отвечала ему стихами, внушающими надежду. Переписывались они, как пара влюбленных, пока он не захотел увидеться с ней. Женщина испугалась. Несмотря на свои миллионы, она никогда не следила за собой, не носила красивую одежду, не делала прическу, подходящую к ее большому лицу и вообще не заглядывала в зеркало. Она знала, что встреча лицом к лицу с любимым поэтом оборвет их связь. Он ей ответил: «У нас единая душа», после того, как она во всем призналась ему. Она пригласила его в дом своих родителей. Готовилась к встрече, как к свадьбе. Сделала прическу, наложила макияж, купила новую одежду…

Настал великий день. Слуга ввел поэта в гостиную. Она же не торопилась туда войти. Медленно сходила по ступеням. Поэт увидел ее и… испугался. Бросил шляпу на стол и сбежал. Маргот остолбенела. Не разговаривала, не ела, не выходила из дому. И женщина с золотым сердцем запила, погружаясь в черную меланхолию.

Рассказывают, что когда грянула Вторая мировая война, она встретила во Франции глухого еврейского беженца. Он пересек границу Германии. С усилением нацистов он взял германскую фамилию – Клаузнер. Маргот использовала все свои связи, чтобы найти ему убежище. Католическая семья во Франции прятала его все дни войны за значительную сумму, полученную от нее. После войны Клаузнер приехал в Израиль и на полученные по репарации деньги построил себе роскошную виллу в Германии.

Маргот Клаузнер завещала все свои богатства государству. Она стала знаменитой не только благодаря филантропической деятельности. Она выступила против осуждения израильским обществом однополых отношений. Эта тема стала актуальной после выхода на иврите романа «Сафо с острова Лесбос Попытка добраться до сущности характера германского народа обессиливает Наоми. Материал, который она собирала в течение многих лет, складывается в ее сознании в острую сатиру на германский народ накануне прихода Гитлера к власти.

С характерной для него тщательностью, Гершом Шалом развернул перед ней историю каждого германского колена, снабдил ее профессиональной литературой по истории Германии. Но вопросы остались без ответа. Как можно объяснить антисемитизм у немцев, которые никогда не соприкасались с евреями? Мог ли возникнуть такой изощренный антисемитизм у других народов? Тут ее мнение совпадало с мнением профессора Тревора Ропера. Во-первых, существует связь генетическая между германскими коленами, выражаемая в их поведении. Во-вторых, следует различать поведение между разными коленами в Германии. Среди праведников мира были потомки гугенотов, которые бежали из Франции от католиков и собрались в Берлине. Они прятали евреев от нацистов. И потомки славян спасали евреев. Нельзя идти на поводу легковесных выводов, говорит она себе. Были известные люди, которые высоко оценивали евреев. Писатель Лессинг видел в Спинозе величайшего философа всех времен. Горячие отношения существовали между Лессингом и Моше Мендельсоном. Были христианские философы в Германии, которые видели в иудаизме нечто мистическое и принимали иго своеобразие.

Израиль внимательно прочитывает новые главы. Он требует от Наоми не только развития сюжета, но и стилевого совершенства. Особое внимание уделяется описанию природы.

Пренслау – «холмы вздымаются из плоской равнины, они в миниатюре повторяют отдаленный хребет гор». Вместе с изменением ландшафта меняется и настроение, словно жива душа окружающей природы.

Можно ли еще спасти Германию? Прочные горы с острыми вершинами стоят на подвижном, неустойчивом песке. Человек постоянно борется с окружающей средой. Взбирается на высоты, с которых можно легко свалиться в бездны. Такова жизнь. Для того чтобы подняться на вершину, человек вначале должен спуститься в бездну. Иначе, он не целостный человек.

На подступах к городу тянется гряда холмов, гордо называемая горожанами «Берлинской Швейцарией». Холмы вздымаются из плоской низменности, словно природа желала убедиться, можно ли построить тяжелые горы из легкого песка. Эта гряда как бы представляет миниатюрный хребет высоких гор: те же отсеченные друг от друга вершины, глубокие долины и скалистые утесы, зеленые лесистые возвышенности и узкие петляющие тропы, которые всегда полны туристами. Леса же всегда кишат отдыхающими. «Берлинская Швейцария» – любимое место отдыха и развлечений горожан в будни и в праздники.

К востоку петляющая дорога ведет на последний холм. Тут крутая скалистая стена всей гряды обрывается в озеро, воды которого собрались из болот, некогда распростертых по всей низменности. Узкая полоса возвышается со всех четырех сторон озера, как бы охраняя безмолвие темных вод. Дюжина старых искривленных елей стоит у озера, и запах гнили разлит в воздухе. Это озеро называют Чертовым озером. Святость упала в эти гнилее воды, и лежит на дне.

И Наоми включает в текст легенду из собрания братьев Гримм, полную ужаса и страха. Легенда о принцессе, которую поглотила бездна вместе с дворцом.

В древности – рассказывает легенда – стоял здесь роскошный дворец, и стены скалы, единственное, что осталось от этой роскоши. Красавица принцесса жила в том дворце. Бес пылал к ней страстью, но она не подавалась его чарам. Отомстил ей бес: пропасть открылась и поглотила ее вместе с дворцом. Черные подземные воды поглотили их, болото покрыло, и безмолвие смерти воцарилось навеки. Но в лунные ночи, при полной луне, огромной, сияющей серебряным светом, встающем из-за холмов и освещающем черное озеро, красавица просыпается от заколдованного сна, выходит из волн, украшает волосы и кисейное шелковое платье желтыми кувшинками. И тогда луна выстраивает лучами серебряный мост над поверхностью болота. И прекрасная принцесса совершает прогулку между елями, и шелковая кисея на ней, подобная легкому дуновению ветерка, шуршит и вздымается до вершин. И все полевые звери, и птицы собираются между деревьями леса, бегут и летят, чтобы поклониться ее красоте и чистоте сердца. И просыпается этот темный уголок с обновленным чувством радости, и выпрямляются старые искривленные ели. Возвращается красавица во тьму своего жилища. Воды и безмолвие вновь покрывают ее, покрывала траура восходят из болота и окутывают все вокруг. И только желтые водяные лилии колышутся на поверхности последним свидетельством исчезнувшей красоты.

Свет восходит из темноты, и старые согнувшиеся ели выпрямляются. Ели – возвращающийся мотив. И это не удивительно. Ель связана с ее детством. Она ненавидела огромную ель посреди двора. Слушала рассказы тети Ривки о стране Израиля, и хотела освободиться от христианских символов. В Германии она все время находилась в конфликте. Она, еврейская девочка в христианской стране, страдала, когда должна была в школе исполнять роль ангела в рождественском спектакле.

Безмолвие, темнота, свет, красота и уродливость, пробуждение к жизни и исчезновение красоты. Волшебные пейзажи таят в своей глубине каббалистические секреты. Что-то интимное, что-то из ее жизни высвечивается в вариациях, которые она выплетает из каббалистических знаков. И все это принимается, как общая идея. Ассоциации связаны с событиями, которые она пережила в Германии и здесь, в Израиле.

Одиночество и святость смешиваются. Одиночество приносит очищение. Воды отдаленного и отделенного от всего озера изливались из болот. Из чего-то ужасного! Крутая вертикальная стена скалы продолжением хребта спускается в озеро. Это падение вниз – как символ чего-то плохого. От болот осталась лишь узкая полоса, окаймляющая озеро со всех сторон – каббалистический символ, связанный с Сотворением мира. Все, что не смогло выдержать тяжесть веры, взорвалось. Искры святости разлетелись во все стороны. Тут они упали в болото. Сейчас в скверне находится чистота. В тот момент, когда человек узнает о существовании этих искр в болоте, он спуститься в него – собрать эти искры, то есть придет освобождение. Но только одиночки, обладающие особыми качествами и талантами, способны спуститься вглубь болота, чтобы спасти святость. Только смельчаки, обладающие разумом и шестым чувством, видящие нарождающееся будущее, способны приблизить освобождение.

«Наоми, – говорит Израиль, – ты состоишь в переписке с Богом?!»

Язык символов и образов и таинственная атмосфера притекают из смысловых глубин слов. В картинах природы сливаются сияние и тьма, подъемы и спуски.

Интимные переживания выявляются порой из глубины ее души, порой – из окружения. Каждое реальное явление и переживание меняет облик и сливается с общей идеей. Источником вдохновения Наоми являются книги Каббалы и сочинения рабби Арье Модина, который считает, что «добро и зло – из одного источника». Израиль принимает это всей душой.

Он говорит, ударяя кулаком по столу: «В нашем совместном изучении Каббалы я вижу вершину общности, которая может быть между двумя людьми. Такую общность с женщиной я искал всю жизнь».

Такие идеи и такие универсальные человеческие явления требуют зашифрованного языка. Нет предела персонификации идей. Явление нацизма привело к изменению ценностей. Красота и сила были главными ценностями нацистов. Они подняли на уровень чуда культ молодости, отвергая старость и ущербность. Физические и нравственные калеки были обречены на уничтожение. Наоми посылает интеллектуала и художника Шпаца заниматься брошенными животными. Не в силах выдержать политическую и общественную атмосферу, он бежит от толпы в глубокое одиночество. На фоне скалистой возвышенности, крутого спуска к черному озеру, белеют длинные, покрытые известкой, навесы, краснеют черепицей крыши конюшен. Выстроились в ряд коричневые жилые бараки, между которых чернеет железными прутьями множество клеток. Высокий забор из колючей проволоки окружает строения. Тут милосердные женщины собрали старых животных, больных собак и кошек, выброшенных городом. До них никому нет дела. Здесь много ковыляющих на ослабевших ногах лошадей, от которых больше нет пользы. Тут – новое жилье Шпаца.

Голова Израиля почти вплотную прижата к голове Наоми. Он тяжело дышит. Каждый раз она прерывает чтение, чтобы успокоить его. Круг ассоциаций в ее сознании на этот раз вращается вокруг символов германского фольклора. Власть страха являлась неотъемлемой частью образовательной системы. Характер германского народа, который воспитывался на жестокой детской литературе, привел к тому, что этим народом владели и управляли иллюзии. «Гензель и Гертель», злая ведьма, пекущая детей в печи, и вообще, жестокое обращение с детьми, вызывали у нее страх и отвращение в детстве. Гувернантка Фрида упрямо пыталась рассказывать Бертель сказки «Красная шапочка», «Белоснежка и семь гномов». Последняя особенно пугала ее, и она боялась даже взглянуть на них, помня, что и у нее на голове росла шишка.

В романе Шпац с утра идет к зеркалу.

Шпац стоит в окне перед зеркалом, повешенным им на раме, и бреется. Глазами он сопровождает Биби, суетящуюся между клетками, следящую за голубями, издающую кудахтанье вместе с курами, гоготанье весте с гусями, издает ржание с лошадьми, и окликает придуманными ею странными ласкательными именами собак и кошек. И Шпац обычно обращается к зеркалу, как Белоснежка:

– Свет мой, зеркальце, скажи, где находится жилище красавца из мужчин?

И зеркало отвечает Шпацу из Нюрнберга, лицо которого в мыльной пене для бритья: «За семью горами, среди семи гномов!»

Тотчас же он упирается взглядом в холмы, поглощающие утренний свет, на скалистую стену, закрывающую ему дали.

Израиль грустно улыбается. Слово тут, слово там, и все они пишутся ею для него. Он также заключен, как Шпац, и ему чего-то не хватает в жизни. С присущей ей тонкостью, как бы, между прочим, критикует его упрямство, заставившее их оставить духовную атмосферу Иерусалима и вернуться в кибуц, прижавшийся к самонадеянным горам Гильбоа.

И по рассеянности всегда ранит бритвой лицо. И несколько капель крови выступают среди мыльной пены, как написано в сказке: черный, как ворон, красный, как кровь, белый, как снег.

Израиль учил ее, что черный символизирует смерть, красный – жестокость, белый – небытие. Но это же три цвета нацистского флага!

Шпац ищет свет. Но скалы свет поглощают. Это унижает его.

К счастью не всегда Шпац стоит окна, и не так часто бреется.

Щетина на лице вырастала, и он ходил в комбинезоне из грубой синей ткани, и запах мыла и воды подолгу не шел от него. Пуговицы отлетали, и он пользовался вместо них простыми скрепками. Грубые черные ботинки он шнуровал светлыми тонкими веревками, на голову носил кепку с разорванным козырьком. Большую поддержку своему облику и подобию Шпац получал от старого хитрого попугая, который очень к нему привязался и прижился в комнате. Этот старый греховодник встречал и провожал его одной и той же фразой, которой с большим трудом много дней Шпац старался его научить:

– Каким ты стал красивым, Вольдемар! Каким ты стал красивым, Вольдемар!

Израиль ворочается в постели, иронически повторяя:

– Каким ты стал красивым, Вольдемар! Каким ты стал красивым.

Помогает Шпацу в работе глухой Клаус. Во время Первой мировой войны у него лопнули барабанные перепонки и он абсолютно оглох. Не было у него места в обществе, и он искал глубокое одиночество на ферме больных животных. Ему повезло: он не слышит рева труб и барабанного боя нацистских маршей.

Своей глухотой он олицетворяет евреев, находящихся в плену идеи эмансипации и равноправия. Антисемитизм взывает к небесам, а они глухи. Оглохли в диаспоре.

Клаус плакса, но силен, мускулист. Он сын крестьян из села, расположенного в низменности. Он испытывает глубокий стыд от этой своей инвалидности. Девушки и дети в его селе смеялись над ним и преследовали его. Он и нашел себе убежище среди несчастных животных и милосердных женщин. Без помощи Клауса Шпац был бы не в силах рыть даже неглубокие могилы в скалистой почве. У глухого Клауса сильные мускулы и доброе сердце. Когда он опускает мертвое животное в могилу, слезы текут у него из глаз. И Биби прижимает к глазам платок, маленькое худое тело сотрясается от рыданий над свежей могилой каждого пса, каждого кота, каждого коня. Только у Шпаца глаза и сердце сухи.

После поездки в Германию, она уверена в том, что у большинства немцев нет ощущения ужаса Холокоста. Она не верила слезам убийц. Так муж, убивший свою жену, сразу после этого кладет голову ей на грудь и исходит рыданиями. На какой-то миг можно было подумать, что они действительно раскаиваются в своих злодеяниях в период Катастрофы.

Жертвы старались как можно меньше говорить. Их горе и скорбь выражались в долгом молчании. «Среди немцев я нашла совсем тонкую прослойку людей, сохранивших моральные принципы».

Так создавался образ Биби, сестры милосердия. Она жила ради больных животных, ибо не было у нее другого места для жизни. Биби умело подражала воркованию голубей, кудахтанью кур, гоготанию гусей, ржанию коней, и давала собакам ласкательные клички. Проливала слезы над подыхающими животными, но в этом не ощущалась глубокая скорбь.

Обычно после похорон Шпац заходит в комнату к Биби, успокаивает ее словами и чашкой кофе. Но при этом он очень осторожен, чтобы снова не совершить однажды сделанную серьезную ошибку. В один из дней издох старый уродливый пес, боксёр. Он не отставал ни на шаг от Биби, сделавшись ее телохранителем, скалил зубы на любое животное или человека, которые к ней приближались, и лежал у ее ног, глядя на нее преданными глазами. Скорбя по псу, Биби не хотела слышать успокоительных слов Шпаца, ни брать чашку кофе. В отчаянии он положил ладонь на ее опущенную голову, в надежде, что это, в конце концов, ее успокоит, и даст ему возможность вывести ее из комнаты. Но в мгновение ока она прекратила рыдания, ощетинилась, шипя, как кошка, вскочила со стула, выпрямилась во весь свой маленький рост и указала пальцем на дверь:

– Вон! Сейчас же вон!

Биби занята собой и своими рыданиями. Ее преувеличенная сентиментальность говорит о ненормальном состоянии ее души. Плач – единственное выражение этого состояния. Он облегчает ей душу. Это несчастное состояние ее жестоко, и делает ее терпимой с большим трудом. Ее спонтанная реакция символизирует общий психологический кризис Германии между двумя мировыми войнами.

Слова, сказанные ей Эльфи в 1960, не оставляют Нами в покое. Эльфи представляет мнение значительной части населения Германии: «Гитлер оздоровил Германию, навел в ней порядок».

Шпац делает все, чтобы помочь куплетисту Аполлону. Шпац не хочет, чтобы имя его фигурировало в нацистском издании. Он предпочитает погребать умерших животных. Он ощущает, что это не к добру.

Река втягивает в свою синюю ленту озеро, как посверкивающий бриллиант, успокаивается и, словно став более зрелой, разбивается на семь русел, объемлющих семь островов и семь сел. С этого места вдоль реки нет больше лесов, а стелются степные просторы. В этом месте взгляд Шпаца обращается к белым чайкам, безмятежно парящим над озером, к медленным движениям их крыльев, к равнодушию их гордого одиночества в небе, к их акробатическим спиралям. Он выбирает взглядом одну из них, спланировавшую на верхушку самого высокого среди остальных деревьев на берегу озера. Глаза Шпаца сосредоточились на кроне этого дерева, словно он боится оторвать от него взгляд, чтобы не соскользнуть на низменность, взбивающую темной пеной поток его, Шпаца, жизни. В нем нарастает гнев на низменность, загораживающую от него прелесть избыточной зелени, не дающую ему насладиться хотя бы частью этого избытка. И гнев обращается к богам, которые создали его таким, какой он есть.

Израиль устает от расшифровки символов текста, выходящего из-под пера Наоми. Бриллиант олицетворяет двуликость. В противовес обработанному бриллианту, символизирующему драгоценность для украшения, необработанный алмаз подобен режущему, как острый нож, материалу, несущему разрушение. Наоми пользуется этим символом для описания распространения нацизма. Образ озера, поглощаемого рекой, подобен тому необработанному алмазу. Шпац никак не может спасти душу от галлюцинаций, боится прикосновения к кисти.

Он шарит рукой и находит обломок мела и начинает чертить на скале разные странные рисунки. Затем берет горсть влажной земли и стирает все, что начертал. В то время как мел чертит по скале, он размышляет о том, как спасти свою душу из галлюцинаций, приносящих боль, и вернуться к живописи, даст кисти передать смутные чувства вины, скопившиеся в душе. Знает Шпац, что физиономии, чьи очерченные светом и тенью подбородки начертаны в его тетради и спрятаны в ящике его письменного стола, не дают ему вырываться из своих жёстких объятий. И чем больше он будет рисовать или высекать, возникнет лишь злое начало, скрытое в его ящиках и в глубинах души. Нет! Рука его больше не возьмет кисть.

Израиль от восторга и удивления целует Наоми.

Классическая музыка и запахи варева из требухи для больных животных витают над фермой.

Год за годом злодеи будут вариться в котлах Гильдегард, пока не исчезнут вовсе из его души.

Каждое утро, в будни и в праздники, Гильдегард приезжала на ферму – готовить еду своим питомцам из собранных отбросов мяса. Для этой цели соорудили плиту в одном из белых бараков, на плите – огромные котлы. И когда сюда сбрасывали всю требуху, собранного со всех концов мегаполиса, неимоверная вонь растекалась по всей округе. Не помогали все усилия Клауса по наведению чистоты каждый день. Даже патефон, который Гильдегард поставила в бараке, ибо не могла заниматься варевом без музыкального сопровождения, не в силах был отвлечь от не выветривающейся из барака вони. Посреди барака стоял стол больших размеров из толстого дерева. На нем Шпац обрабатывал отбросы мяса. Чаще всего отбросов не хватало, чтобы накормить двести собак и двести кошек, потому Шпац должен был хорошо перемалывать мясо, а Гильдегард смешивала его с макаронами, готовя итальянскую еду. В то время как Шпац на мясорубке перемалывал мясо так, что пот градом тек с его лба, Гильдегард ставила на патефон пластинку с музыкой вальса. Шпац крутил ручку мясорубки в ритме вальса, рядом стояла Гильдегард, перебрасывая свое огромное тело с ноги на ногу. Под музыку вальса, Гильдегард обычно начинала рассказывать Шпацу историю своей жизни. В основном, это был рассказ о многих людях, которые встречались ей, все, все как один худые и неблагодарные, они всегда платили ей злом за ее добро. Легион злодеев каждое утро проходил парадом перед Шпацем в ритме вальса. И пока заканчивалась пластинка и Гильдегард завершала свой рассказ, облака густого пара возносились над огромными котлами, и заполняли весь барак. Тогда Гильдегард брала большой половник и шла к плите, чтобы определить по шорохам кипящей массы и насыщению готовность варева. Обрывки каких-то стихотворных строк и изречений долетали до ушей Шпаца из-за ее спины. Это была как исповедь шепотом в смеси паров, жара и вони.

Такое, бросающее в дрожь, описание порождало ассоциации с массовым уничтожением в лагерях смерти.

Вначале Шпац из Нюрнберга равнодушно выслушивал ее. Но со временем стал все более прислушиваться к ее рассказам и героям этих рассказов, и даже начал сам на них реагировать. К параду злодеев под музыку вальса он стал присоединять своих злодеев, намереваясь и их наказать в кипящих водах котлов. Спустя некоторое время Гильдегард опустила в кипящее пекло и предательницу Марго, и Эмиля Рифке, и поэта Бено, и Фредди со всей его ватагой, всех дружков Шпаца, выстроившихся против несчастного Аполлона, страдающего в остроге. Дошло до того, что Шпац начал с ней советоваться, каким образом спасти бедного куплетиста. И когда однажды он рассказал ей о своих колебаниях – передать или не передать свои рисунки, иллюстрирующие нацистскую поэму, чтобы вывести на свет суд над Аполлоном, Гильдегард ответила ему ясно и решительно:

– Да! Ты должен передать! Открыть физиономии злодеев их злодейским вождям.

По следам истории Марго разворачивается драма. Гильдегард рассказывает Шпацу, какая у нее была любовная история с поэтом Антоном на поэтическом поприще, пока они не встретились в ее гостиной. Увидев ее воочию, он испугался, бросил шляпу на стол, и сбежал. Шпац возмущен.

События ее собственной жизни возникают перед Наоми. Она видит себя ребенком с наростом на голове, странной девочкой, которая, повзрослев, крутится по обочинам общества, и молодой женщиной пожинает успех. Отношение человеческого общества к странным существам, выраженным устами Гильдегард, возвращается к ней из глубин собственной души.

Гильдегард говорит Шпацу об Антоне:

– Почему ты его осуждаешь? В чем его вина? Он просто как все остальные. Страдание и уродство толкают их души к творчеству, и они прекрасны и интересны на страницах книг или на полотнах картин, но не готовы чувствовать страдание рядом с собой.

– Но я не такой.

– Нет? – и в голосе ее – тон сомнения и насмешки.

– Я сейчас еду отсюда. Я… – он заикается, пытаясь что-то доказать, – я оставляю все для того, чтобы спасти душу человека, находящегося в беде.

– Его или свою душу? – наклоняет она голову к нему с выражением жалости, словно он тоже нуждается в ее помощи, как и пес.

Шпац на автомобиле Гильдегард едет в клуб «Пламя Ада». Встречает там поэта Антона, подсаживается к его столику:

Шпац выпрямляется, сжимает руками края стола и вглядывается в Антона.

– Что ты вдруг так на меня смотришь?

– Ты… – прерывает его Шпац, – ты помнишь еще Гильдегард?

– Гильдегард? Что ты знаешь о Гильдегард?

– Всё.

– Она была большим и ужасным переживанием моей юности, – защищается Антон, – она захватила меня своими стихами. Но уродливость ее я не смог даже на миг вытерпеть.

– Жаль. Не так уж она уродлива, как кажется на первый взгляд, когда ты увидел ее и сбежал. Есть в ней немало приятных черт… Несомненно…

– Может быть, – пытается Антон прервать разговор и жестом призывает официанта.

– Я уверен, Антон, – Шпац делает глоток с удовольствием, – уверен в том, если бы ты тогда, в юности, открыл пошире глаза, ты бы открыл эти приятные черты, а не уродливость. В любом случае, если бы ты тогда приучил себя смотреть в уродливые лица, не должен был бы сейчас так напрягаться.

– Это была минута слабости. Не раз после этого я испытывал огорчение от своего поведения.

– Ты нанес ей тогда удар на всю ее жизнь. Тебе бы следовало попросить у нее прощения.

– Ты прав. Теперь, когда мы оба состарились, я могу попросить прощения за грех молодости.

– Нет. Боюсь, что нет. Гильдегард – женщина упрямая. Она потребует доказательств искренности твоего раскаяния. Просто слова ее не устроят. Путь к ней и ее прощению ведет через Аполлона. Встань, сделаем настоящее дело.

Шпац встает.

– Поехали.

– Куда?

– Поехали к Гильдегард. Мы разве не решили это сделать? Она – женщина мудрая. Она нам поможет.

– Нет! – Антон закрывает глаза, и выражение расслабленности проступает нам его лице, – в этот вечер я ничего не могу делать. Как ты вообще обращаешься ко мне с таким предложением? Разве могу я показаться ей на глаза после стольких лет молчания да еще такой…? Не то, что предложение не смогу составить как надо, слово нормально произнести.

– Нет нужды в словах. Если мы так появимся у нее, тебе нет нужды в оправдательной речи, даже в одном слове. Мы сразу заговорим о деле.

– Нет! Отстань! Сказал же тебе – я устал. Ничего не желаю… Только отдохнуть.

Ей трудно давалась эта глава. Тут всё смешивалось: характер германского народа, трагические противоречия между положительным и отрицательным началами, жестокие легенды, описание явно жестоких ландшафтов, образы, вызывающие насмешки, больные животные. Всё это представлялось острой сатирой на германский народ.

«Это не человеческий, а Божественный стиль письма», – Израиль потрясен, – «твоей рукой водит Всевышний».

Ранний утренний свет. Член кибуца сообщает ей, что необходимо идти на кухню, готовить диетическую еду. Кто-то другой будет сопровождать Израиля на прием в больницу.

«Вы что, сошли с ума? Я сопровождаю мужа в больницу. И пусть меня выгоняют из кибуца».

«Но нет никого, кто приготовит диетическую еду».

«Какое мне дело. Обойдутся без диеты. Никто от этого не умрет».

Доктор Падэ обеспокоен. Израиль не может обойтись без Наоми, и поэтому не хочет ложиться на больничную койку, несмотря на результаты анализов. А работа над текстом утомляет Наоми так, что она без сил падает в постель. Израиль сидит возле нее, гладит ей голову. Мягкие его прикосновения помогают ей выдерживать острые приступы мигрени.

Ветер дует в одном направлении и тянет за собой мысли Израиля, который сидит, как одинокая птица на сухих колючках куста. Те, кто преклоняется перед его умом и талантами, не добавляют радости и света его лицу. «Они не видят того, что несет будущее», – изливает он свое сердце доктору и другу, имея в виду слепоту лидеров Объединенной рабочей партии МАПАМ – Меира Яари, Мордехая Бентова или редактора газеты «Аль Амишмар». «Израиль, прислушайся к совету жены и сделай для себя доброе дело: оставь кибуц, и ты продлишь свою жизнь еще на несколько лет!» – говорит ему доктор Падэ.

Спасти Израиля! Доктор Падэ говорит ей, что настроен пессимистично. Изменение окружающей среды может вернуть Израилю жизненные силы. Важно, чтобы он занимался тем, что вернет ему радость жить. Тема, особенно интересующая его – вопрос диаспоры и освобождения, согласно учению раввина Йегуды Арье Модина. Лотшин, в состоянии оплачивать его занятия в Иерусалимском университете и проживание в Иерусалиме. За спиной своего мужа Кальмана, она шепчет младшей сестре, что это вовсе не ссуда, а подарок. Ради мужа Наоми расторгает все данные ею обязательства. Ищет подработки. Она пишет биографию известной балерины, живущей в Хайфе, и та щедро оплачивает ее труд. Но, к неудовольствию балерины, Наоми не хочет расширить главы о ее творческой жизни. Дело доходит до того, что она собирается сказать балерине: «Найди себе кого-нибудь другого, чтобы завершить биографию, и не упоминай моего имени».

Летом 1965 Израиль едет в Иерусалим на годовые занятия в семинаре для гидов молодежи имени Ганса Бейта. Семинар действует в Германской колонии Иерусалима.

Он намеревается вести исследования и параллельно заниматься редактурой «Саула и Иоанны». Сначала он принимает участие в семинаре Гершома Шалома на тему хасидизма и саббатианства. Да и дела семьи требуют его внимания.

Вторая дочь Наоми сообщает о своем замужестве. Семья жениха требует, чтобы раввин повёл под хупу молодых, несмотря на то, что ее отец, атеист, наотрез отказался видеть на свадьбе раввина. Дочь переживает за избранника ее сердца, весьма обеспеченного молодого человека, не собирающегося посвятить себя физическому труду.

Наоми не вмешивается в жизнь взрослых дочерей. Израиль же считает это своим долгом. Израиль ей пишет:

Ты знаешь мое критическое отношение к кибуцу. Но никогда я не сомневался в том, что нет лучше общества, чем кибуц, ни в нашей стране, ни во всем мире. Есть в кибуце много недостатков, но со временем они будут все же частично или полностью преодолены. Многое зависит от силы нашего духа. И это будет преодолено в течение двух-трех лет. Следует подождать. Я вижу это в работе твоей мамы. Немного есть в мире писателей, условия для работы которых так хороши, как у нее. А Дрор, твой избранник, желает одного: заняться учебой.

1.08.65

Бейт Альфа

Дорогой мой, любовь моя!

Дити и я сидим и пишем тебе письмо. Сегодня получили письмо и очень обрадовались. Йехудит очень скучает, и я тоже.

Я вернулась домой. Дни были тяжелыми. Трудно было, как всегда, вернуться к работе. Комната пуста, люди и природа чужды без тебя. Только девочка, приходя утром и после полудня из садика, радует меня. Она хорошая девочка, и я с ней беседую на серьезные темы, и каждый раз убеждаюсь в ее разумности.

В кибуце Мишмар Аэмек ей было хорошо. Но отношение между старшими – Веред и Мими – были ужасно напряженными.

Свадьба Мими состоится 30 числа этого месяца, и это еще больше усиливает их ссоры с Веред.

Я очень обеспокоена твоей усталостью, душа моя не находит себе места. Ночью я часто просыпаюсь в тревоге, ты ведь знаешь мое воображение.

Конгресс ведь завершился, и ты можешь чуть больше отдыхать.

О кибуце не могу ничего тебе писать. Я вообще ни с кем не общаюсь, и не ищу общения. На твое имя пришли два письма – приглашение прочесть лекцию о моей книге в кибуце Мааган Михаэль и письмо от Зигмунда Гирша, тоже интересующегося моей книгой. Его интересуют переводы фрагментов. На оба письма я еще не ответила.

Пошлю тебе завтра немного белья. Желательно, чтобы ты прислал мне посылку с бельем для стирки. Но не напрягайся. Все и так образуется.

Дорогой мой, скоро мы встретимся, через полторы недели приеду к тебе с малышкой. Шошана допечатывает на пишущей машинке около двадцати страниц восьмой главы. Посылай мне новые материалы только заказной почтой, но и это не столь важно. Главное, не уставай, сохраняй бодрость духа и тела.

Целую и люблю,

Твоя жена.

2.08.65

Иерусалим

Дорогая моя,

кончился весь шум и беготня по лекциям. По сути, лишь сейчас я начинаю свой отдых. Но именно с этим началом связано привыкание к месту, что тоже утомляет. В Иерусалиме становится прохладно, и в комнате – прохладная атмосфера, к шуму города я все еще не могу привыкнуть.

Неделя была интересной. Но не могу сказать, что все обсуждаемые темы были чем-то новы. Единственно по-настоящему интересной была лекция Бера. Этот человек, несмотря на его стремление метафизически объяснять еврейскую историю, историк высокого класса, и поэтому открывает важные научные ценности.

Два дня я слушал диспут на тему хасидизма. Много шума из ничего. Вопрос: была ли мессианская напряженность в хасидизме, как считает Тишби, или ее не было. Как говорит Гершом Шалом, все эти вещи важны только в связи с общим определенным пониманием истории, но об этой связи говорили мало. Я же придерживаюсь мнения Гершома Шалома. Тишби обвинил его в том, что тот написал: общее не было мессианской верой или надеждой в хасидизме. Никогда я так не понимал Шалома, но так понимали другие. Особенно, его ученики, оспаривающие его, чтобы создать впечатление самостоятельности своего мышления, открывающего неизвестное их учителю. Однако опровергающие их вещи написаны в его английской книге «Главные течения в иудейской мистике». Но Гершом Шалом, написал более суровые вещи о хасидизме в своей статье. Она была направлена против идей Мартина Бубера. Об этом, вообще, не упоминали. В любом случае, Гершом Шалом был доволен, и сказал мне, что диспут был интересным и полным интеллектуальной напряженности.

Но Шалом буквально вышел из себя, когда выступал Малер. Это было глупое выступление в стиле вульгарного марксизма, бездарная попытка извлечь на свет конфликт двух династий хасидов в некий весьма краткий период. Он пытался зациклиться на социальной разнице двух совсем незначительных течений хасидизма, стараясь создать надуманную объективность проблемы. Когда я спросил об этом Шалома, он ужасно рассердился. И тут же вокруг нас образовался круг слушателей.

Взрыв его негодования мне понятен, ведь он до такой степени ненавидит марксизм, что не может отнестись равнодушно к тому, кто уцепился в уже обветшавшее знамя марксизма. Но я бы хотел поговорить с Шалом именно с точки зрения марксизма, объяснить, что я другой марксист, а вовсе не вульгарный, как Малер.

В последние дни я устаю, сплю плохо.

Иногда посещаю на первом этаже небольшую, весьма симпатичную вегетарианскую столовую, при ней библиотеку. Библиотекарь Гольдман, видя меня, расплывается в широкой улыбке. Бедный, полгода не мог ходить: мотоцикл сломал ему ногу. Люди здесь добросердечны. В университетском зале я допоздна слушал лекцию Маргалиота из Америки о «Книге тайн», с которой я был знаком по нескольким отрывкам, цитируемым в другой книге. Теперь вышла полная версия книги, магической, под явным влиянием Греции, со следами эллинского языческого культа, книги, которая была написана, вернее всего, во втором веке новой эры. Так, что сейчас можно поверить, говорит этот профессор, что если христиане в первом веке новой эры обвиняли евреев в чернокнижии, это не было ложным обвинением. И мудрецы Талмуда, и мудрецы после них боролись против остатков языческого культа, и эта борьба была насущно необходимой.

Уже очень поздно. Сегодня был жаркий день. Я начал наводить порядок в своих бумагах. На этом завершаю письмо.

С любовью,

Твой Израиль

5.08.65

Бейт Альфа

Дорогой мой!

В Бейт Альфе невыносимая жара. Я вынуждена включать кондиционер и работать. Теперь я особенно тебя понимаю: тяжело сидеть закрытым среди четырех стен, в темной комнате. Это приводит к тяжелому состоянию, раздражению. Ночью я тоже начала страдать от бессонницы. Да и работа не идет. Снова я запуталась в мыслях, пишу и вычеркиваю.

Получила твое длинное и интересное письмо. Решила приехать к тебе, навести порядок.

Сегодня суббота. Девочка еще спит. Не хотела идти в бассейн. Внезапно стук в дверь. Пришли гости Суламифь и Мордехай Тель-Цур из кибуца Азореа с четырьмя детьми. В доме полный переполох. Мы приятно провели время. Мордехай рассказал о молодых немцах в ульпане. Разговор с людьми немного взбодрил меня. Я ведь не выхожу из комнаты и не встречаюсь с людьми вообще. Чувствую себя, как некий сон внутри отделенного от жизни короба. Только во сне ты всегда рядом, а сейчас я одна. У Дити все время плохое настроение. Она убегает из садика, как только это удается и является домой. Утром она возбудилась и даже распустила руки. Но потом успокоилась и заставила меня поклясться, что я ничего не расскажу отцу, и еще несколько раз просила тебе не рассказывать.

Дорогой мой, попроси у сестры-хозяйки поставить тебе в комнату раскладушку, постельное белье мы привезем с собой. Заранее радуюсь нашей встрече.

С любовью, твоя Наоми

В Иерусалиме Израиль занимается историческими исследованиями. Ее идеи сталкиваются с его выводами, и это приводит к бурным спорам между ними. Обычно он сдается ее выводам. Если же он стоит на своем, она вычеркивает, и предлагает новые идеи.

6.08.65

Иерусалим

Дорогая моя,

куда я ни иду, куда ни направляюсь, я слышу о тебе. Встречи без конца. Встретил Эфраима Цорефа, автора книги о Бар Кохбе. Мы говорили и говорили, и я, между прочим, упомянул твое имя, сказав, что ты моя жена. Он ужасно удивился. Книг твоих не читал, но все о тебе знает. Читал все рецензии, дающие высокие оценки твоему творчеству. Сказал, что дал свою книгу переводить на английский язык по цене 10 израильских лир за страницу. Очень хороший переводчик, высокий профессионал – Иосиф Шехтер, живет в Тель-Авиве, на улице Фруг, 7.

Встретил Йехуду Даяна, который слушал твою лекцию в кибуце Эйн Харод. Это было давно, но помнит, что слушатели обсуждали лекцию многие недели. Она действительно была впечатляющей. Вначале лекция вызвала противодействие. Но потом люди начали менять свое мнение.

Вчера встретил Агнона и он, естественно, спросил о тебе.

Я все еще верчусь в каком-то хаотическом мире. Трудно что-то упорядочить при такой жаре. Утром невозможно находиться в комнате, и я уезжаю в университет. Там я прочитываю газеты, упорядочиваю свои записи, роюсь в каталоге. Вечером настолько устаю, что мне трудно просмотреть газету. Вообще, вокруг масса проблем. Не только моих. Я слушаю здесь печальные рассказы людей, которых встречаю.

Аппетита у меня нет. Я покупаю себе все, что душа желает, но удовольствия не получаю.

Дела в политике горячи. Я слышу вокруг себя бесконечные споры. Ты удивишься, узнав, что здесь уважают партию МАПАМ.

Мир же, по-моему, успокаивается. Вьетнам, несмотря на угрозы с двух сторон, движется к миру. Интересно: двое евреев дискутируют. Президент Джонсон послал Гольдберга в ООН, а Де Голль послал Андре Мальро в Китай. Мальро – еврей из Эльзаса и его настоящая фамилия – Герцог. В Греции король так и не сумел укрепить свою власть. Студенческое движение в США производит серьезное впечатление. И в СССР что-то сдвинулось. Есть движение в положительную сторону.

Надеюсь, что власть шарлатанов уходит из мира, и он входит в более хорошую полосу.

У меня же ничего сдвигается. Я беспомощен, лишен инициативы. Надеюсь, что на следующей неделе будет лучше. Обещают понижение температуры.

26.08.65

Иерусалим

Дорогая моя,

вот и прошел первый месяц. Остался мне еще один месяц. 26 сентября канун Нового еврейского года. Трудно будет ехать в этот день из-за пробок. Постараюсь выехать в пятницу, 24.

В моих делах нет никакого продвижения. По рекомендации Шальмона я был у чиновника. Он дал мне кучу бланков для заполнения и требует от меня еще разные бумаги. Я должен написать автобиографию и сдать три фотокарточки. Отношение чиновника ко мне было официальным. Сейчас я еще должен ждать интервью с двумя профессорами, преподающими те периоды истории, которые меня интересуют. Это Бен-Сасон и Этингер. Оба сейчас за границей.

Условия отдыха здесь идеальны, и, все же, я не всегда себя чувствую хорошо. Я быстро устаю, и два часа, проведенные мной в библиотеке, просто обессиливают. Снова я взвешиваю свои возможности учиться и работать. Кажется, не хватит мне сил. Я должен поехать в Кирьят Моше, где находится институт переводов, но сил нет. Пока из всех моих протекций ничего не вышло, и я даже не льщусь надеждой, что из этого выйдет что-нибудь. Хорошо, что я хотя бы достаю все необходимые мне книги, и даже те, которые не выдаются на руки.

В прошлую пятницу Бетти взяла меня домой к Пинхасу Розену. Я привез ему газету «Нойе Рундшау» со статьей Гершома Шалома об Агноне. Было там довольно скучно. Розен сейчас собирает средства для выборов своей партии у разных промышленников и банкиров, и говорит лишь об этом. И как обычно, женщины прерывают его на самом интересном месте.

Что касается редактирования, то я продвигаюсь медленно. Причина – усталость. Избавляюсь от нее, как от болезни, с трудом. Квартира хорошая, денег достаточно, но настроение далеко не всегда розовое. Все мои планы кажутся мне невыполнимыми. Я читаю сейчас две книги, – одну о равенстве, вторую – о большом симпозиуме, посвященном утопии. Надеюсь на следующее неделе продвинуться в редактировании. Пришлю тебе большое число страниц.

Деньги и посылку с бельем получил.

Твой Израиль

Падэ сказал, что здоровье ее мужа зависит от состояния его духа. Дочка жалуется, что ее отец больной и старый. Иногда радуется ему, иногда, при его приходе, убегает. Отца охватывает печаль. Он обвиняет себя, что в пожилом возрасте решился на ребенка. Тем временем, он остается в Иерусалиме еще на год.

14.09.65

Иерусалим

Здравствуй, Наоми

Получил все документы и членский билет профсоюза. Так или иначе, вся эта возня с документами не столь для меня важна. Если я буду студентом, не сдающим экзамены и не обязанным выполнять всякие формальности – в таком случае так ли важны документы?

Посылаю тебе журнал «Шпигель» и отредактированную десятую главу. Она отлично написана и отшлифована. Все, что случилось с Иоанной, уход из их дома поварихи Эмми, спор об иудаизме, стихотворение Иоанны – все сплетается в увлекающий читателя рассказ. Может, лишь следует изменить крик Иоанны в сторону Гейнца – «сумасшедший», «дурак», слишком резкий по отношению к старшему брату. Подумай об этом.

Жду твоего приезда. Очень жаль, что отпуск мой кончился. Такого приятного отпуска у меня никогда еще не было. Жаль только, что ты не со мной. Я очень скучаю по малышке.

От Розена ни звука. Сижу безвылазно в комнате и почти не выхожу.

Всех благ и до встречи,

Твой Израиль

Израиль в Иерусалиме одинок, и от слабости несколько не в себе. Она должна торопиться к нему, поднять ему настроение. Вместе они будут читать отпечатанный на пишущей машинке текст, и она осторожно будет оспаривать его замечания или соглашаться с ними.

Душевно и физически опустошенной она едет в Иерусалим. Не трогает ее болтовня и сплетни за ее спиной о частных заработках, попадающих в карманы таких паразитов, как она и Израиль. О каких дежурствах может идти речь, когда Израиль нуждается в ней. Приступы мигрени не дают ей встать на ноги, и, при этом, ни на миг ее не оставляют мысли, например, о том, что социал-демократы не остановили кризис, поразивший Германию в 1930, и, по сути, похоронили Веймарскую республику. Она обвиняет социал-демократов в том, что ни не были готовы действовать против крупных работодателей, из боязни, что коммунисты используют организованные группы для усиления своих позиций. Страх перед коммунистами бросил Германию в руки политических мошенников. На стенах больших ресторанов висят объявления: «Нищим, просящим милостыню, цыганам, собакам и евреям вход воспрещен!» Гейнц ведет свои войны и ни за что не хочет смириться с действительностью. Посетители ресторанов пытались втянуть наглого еврея в драку.

«Я не дам им прогнать себя…»

«Ты с ума сошел, тебя убьют!» – остерегают его домочадцы и друзья.

«Я не собираюсь убегать от нацистов!»

В воскресенье нацисты обходили рестораны и трактиры, произносили речи и приглашали весь город на танцевальный вечер. Они распевали песни, запугивая горожан.

Френкели часто посещали кафе Цитмана в Пренслау. Владельцы кафе воспитывали обиженных судьбой детей-инвалидов вместе со своими детьми, светловолосыми, голубоглазыми девочками и мальчиками. Дед Наоми водил туда своих внучек и внуков, ибо нигде не было таких вкусных и свежих сладостей. И не скупился на чаевые.

В 1960, будучи в Германии, Наоми посетила это кафе в память о покойном деде. Владельцы кафе сменились. Она спрашивала, какова судьба Цитманов и их детей. Ей ответили, что нацисты посадили всех на грузовики и увезли. Исчезли, как будто и не существовали. Уничтожили всех, и в первую очередь детей-инвалидов и душевнобольных.

Ах! Возвышение души не связано с экономическими и политическими реформами. Она вовсе не участвует в борьбе за улучшение условий жизни. Освобождение души вовсе не связано с теми реальными деяниями, во имя которых он действовал все годы. Христианство говорит бедным из народа: вы желаете исправить жизнь, исправить мировые порядки, побеспокойтесь о вознесении души, об исправлении ее сущности. Без этого не будет нового мира. Ах! Все годы только и провозглашаем: мы новый мир построим! И дали решить задачу освобождения мира и человека классу угнетенных и грабителей. Я – социал-демократ. Я верю в это освобождение по сей день. Но классу этому дали лишь тягу и томление по новой экономике, а не тягу к новой морали. Со всеми этими мизерными и серыми целями душа тоже стало мизерной и серой. Я почувствовал это на своей шкуре. Такие понятия, как равенство, справедливость, свобода, были привязаны к нашей мизерной войне как средства захвата власти. Ветер великих свершений не дул в наши паруса. Наоборот! Когда все эти годы мы не хотели дать себе отчет, что это – мизерная война всего лишь по улучшению материального положения, мы и воспитали в германском рабочем движении мизерного человека, мелкого буржуа, все стремление которого – к мягкому брюху и котлам с мясом. И это им мы завещали построить новый освобожденный, мир под лозунгом – «прежде хлеб, потом – мораль». Быть может, все эти годы страхи моей души связаны были с моими проповедями, страхи перед тем миром, которым будет властвовать человек, у которого нет никакой тяги к вознесению души».

Александр Розенбаум декларирует свои жизненные принципы:

Научись быть евреем в эти дни, Гейнц. Это означает – иметь душу, подобную стальной нити, которая может согнуться до предела под давлением, и не сломаться, а выпрямиться, когда давление прекратится. Быть евреем означает – привыкнуть быть меньшинством, и не сдаваться большинству. Быть евреем означает – испытывать извне унижения, но не терять чувство собственного достоинства. В эти дни научись быть евреем, Гейнц, пока не будет повержено в прах насилие и вернется уважение к духу.

История диалектична. Профессор Гершом Шалом объясняет: стремление к освобождению, иногда весьма сомнительными силами, может породить силы тьмы. Так было и в еврейском обществе. Быть может, это верный ключ к разгадке германской проблемы. История порождает чудовищ.

24.11.65.

Дорогая моя,

Я уже здесь постоянный гость, и во всем направляет меня, вплоть до мелочей, иерусалимский старожил, он вручил мне ключ от ворот, к вящему неудовольствию секретаря. Почти никого здесь сейчас нет, все разъехались по домам. Я был один и мог себе позволять все, что душе угодно. Купил несколько предыдущих номеров газеты «Маарив», и прочел все, что пишут о тебе.

Звонить сюда можно, но я живу почти под крышей, и никто не пойдет меня звать. К тому же, занятия длятся до 19 часов. Позже здесь никого нет, кроме меня. Магазины здесь находятся близко. Проблема только в субботе. Работаю над главами романа. Завершу главу, и начну сначала весь блок. Что касается, моих якобы политических противников – ограниченных коммунистов из кибуца, инстинктивно чувствую, что время их прошло. В моих делах особого продвижения нет. Лишь сейчас немного упорядочил мои бумаги. С профессорами еще не встречался. Очень скучаю.

В Иерусалиме уже холодно. Вот, и сплю хорошо. Наслаждаюсь свободным временем. Многие рассказывают мне, что слышали по радио передачи фрагментов твоей книги, выражают удивление и восхищение. Будешь настолько знаменитой, что о тебе будут больше говорить, чем о Бен Гурионе. Еще попадешь в Кнессет, а, может, и в правительство. Ты одна из самых умных женщин, которых я вообще встречал. И я тебя очень люблю. Стоит ли этому удивляться? Целую много раз, скучаю,

Твой Израиль

10.11.65

Бейт Альфа

Дорогой мой!

Получила твое письмо и успокоилась. Когда вернулась домой, малышка уже ждала меня у порога. Все, конечно, слышали передачу по радио, искренне меня поздравляли, говорили, что гордятся мной. Кибуц меня защищает, и все же еще чувствуется недоброжелательство.

Влияние статьи в «Маариве» уже ощутимо. Со всех сторон сыплются приглашения выступить. Откликнулась я лишь на одно приглашение в Кириат Хаим – прочесть лекцию о молодой германской литературе. Субботу мы провели в Мишмар Аэмек, Внучка, дочь Веред, симпатичное дитя, крепкое и активно реагирующее на окружение существо. Мими на четвертом месяце беременности.

Йехудит очень по тебе скучает. Очень радовалась, рассматривая свое фото со мной в газете «Маарив».

Много пишу. Печаль героев передается и мне. Вечера мои пусты, а о ночи вообще не хочу говорить.

Я много думаю о твоей учебе. Надеюсь всем сердцем, что на этот раз ты будешь удовлетворен. Но не обманывай себя, что в течение года ты добьешься всего, чего хочешь. Год это лишь начало, и не требуй от себя слишком много. Не забывай время от времени названивать друзьям. Не замыкайся.

С любовью,

Твоя Наоми

Глава двадцать третья

Таинственная атмосфера окутывает дом президента государства Израиль Залмана Шазара на улице Бальфур в Иерусалиме. Он, вместе с давним своим товарищем профессором Гершомом Шаломом, пытается расшифровать скрытые в судьбе еврейского народа явления прошлого. Еще в юношестве, когда они жили в пансионе Струк в западном Берлине, между Гершомом Шаломом и будущим президентом завязалась глубокая духовная связь. Шалом был выдворен родителями из дома за свои радикальные взгляды на еврейство Германии, и пристрастие к сионистским идеям. Отец его был против его увлечений математикой и учением Каббалы. Поэтому 18 июня 1917 Залман Шазар был единственным, кто проводил его на рассвете к воротам воинской казармы. Прощаясь у входа в военный лагерь, Залман расцеловался с ним по русскому обычаю, дал ему в руки Книгу Псалмов Давида, и быстро ретировался. На первой ее странице было написано – «Да хранит Всевышний тебя от всех зол, сбережет душу твою, 25 Сивана, года 5677 от сотворения мира». Эта Книга всегда с Шаломом и по сегодняшний день.

«Тебе следует заинтересоваться Яковом Франком и франкистами. Есть в них нечто важное, что тебе необходимо знать. Во все времена рассеяния по миру евреи искали пути возвращения в страну праотцев», – обычно говорил Шазар Наоми, и рекомендовал углубиться в эту тему, не очень любимую религиозными евреями. «Самые большие преступники знали сущность чистоты и невинности!» Он говорил о стремлении души к освобождению, и руки его взлетали и опускались, глаза сужались и расширялись. И теперь всегда, когда заводилась речь о Франке и его последователях, ее охватывало волнение. Она не могла дать название этому чувству, не дающему душе покоя.

Залману Шазару принадлежит приоритет возвращения Франка и его учения в историю еврейского народа. Взгляд его загорается, когда речь заходит о понятиях Каббалы. Стоит ему упомянуть о последователях Франка, кажется, кресло под ним колеблется. «Важная глава иудаизма намеренно затирается». Морщины на его лбу углубляются. Народ Израиля священ, говорят раввины без упоминания скверны в жизни евреев. Темные силы, которые действовали в них в часы отчаяния, не документировались в Писаниях, как и случаи, когда евреи преследовали евреев по причинам веры. Гершом Шалом относится с уважением к своему товарищу Залману Шазару за то, что он вернул Якова Франка на страницы еврейской истории. Ученые ведут долгие беседы о поисках еврейским народом пути к освобождению.

Наоми жадно вбирает в себя информацию, которая течет, как переполненный источник из уст Президента и его друга. Место ее мужа здесь, с ними!

«Яков Франк, – говорит Шалом, – бравировал своим невежеством. Он пичкал своих последователей рассказами о том, что будущее возникнет из хаоса. Он уловил тоску его верных последователей по обновлению». Из письменных источников – просьб к королю и епископу Львова в 1759, и обращений последователей «территориальных» теорий, – Шалом делает вывод о Франке, как харизматическом лидере-нигилисте.

«Этот религиозный лидер гнался за властью, и во имя этого лгал и делал другие мерзости. Раввины преследовали его и его последователей за их учение и неподобающее поведение, полное скверны. Франкисты верили, что именно из этой скверны и вырастет освобождение».

Еврейские нигилисты меняли образ жизни во имя приближения освобождения. Они были вегетарианцами, стояли за свободную любовь, мужчины и женщины купались нагими вместе.

«Бес и ангел идут вместе», – говорят ей высокоученные собеседники. Им интересно, какие переживания возникают у писательницы, когда она касается крайних ситуаций. Что в ней происходит, при переходе из одной ситуации в другую, при лепке образов, развивающихся в процессе движущегося сюжета. Оба надеются, что через ее путь мышления появится некая нить к расшифровке тайн секты последователей Франка и его самого. Президент добывает ей материалы для продвижения сюжета. Со сверкающими глазами делится с ней тайнами своего друга, старика, последователя Франка, хранящего верность иудаизму, и не пошедшего по пути многих единомышленников, принявших христианство. От волнения не находя себе места, он расширяет свой рассказ об этой части истории, начало которой – в Моравии, а завершение – в Иерусалиме. Президент – единственный, перед которым он открыл историю своей семьи, записанную со слов отца-раввина Сабо, у смертного одра которого днями и ночами сидел внук. Но тайны секты тот унес с собой.

Рассказ его начинается в 1812, когда армия Наполеона двигалась в сторону России. В маленьком местечке в Моравии жил бедный ювелир Сабо. И в субботнюю трапезу он, его жена и трое детей отравились рыбой и умерли. Остался десятилетний сын, который был болен и не ел вместе со всеми. В общине пробежал слух, что раввины отравили семью последователей Франка. Считалось, что раввины-ашкенази присвоили себе полномочия присуждать к смерти евреев – нарушителей заповедей. Спасшийся от смерти ребенок и стал со временем раввином Сабо. Он покинул местечко, взяв единственное наследство отца ювелира – медальон из слоновой кости с портретом юной женщины. Всю жизнь он носил медальон на шее, воображая, что это портрет его матери. И еще получил он от отца тексты учения, о том, что все религии подлежат уничтожению, а евреи будут тайной сектой среди христиан. Отец много ему рассказывал о еврейском воинстве, которое встанет в будущем. Одинокий ребенок искал укрытие в военных лагерях и бродил вслед за солдатами. Уже в годах, он стал одним из главных снабженцев прусской армии. Он получил от отца святость и грех, скверну и законы жизни. Но только не провидение отца об освобождении Израиля. В зрелом возрасте он стал жить в Берлине с супругой, которую привез из Моравии, где жило много последователей франкизма. У него родилось двенадцать сыновей и дочерей. Им он ставил в наследство нажитое добро и тяжкую тайну о смерти семьи в Моравии.

Были среди его детей поклонники войны и армии Пруссии, были и такие, что относились равнодушно к своему еврейству и своему прошлому. Единственный, кто был погружен в семейные тайны – прадед иерусалимского старика. Отец сделал его своим наследником, ему раскрыл тайны гибели семьи. Дед старика, хирург, преследовался темными силами, и окончил свои дни в больнице душевнобольных. Отцу было десять лет, когда дед сошел с ума. Отец же влюбился в красавицу дочь коллеги врача. Не встретив ответного чувства, женился на ее старшей сестре, только чтобы быть рядом с той, которую любил. Но жена, родив сына и дочь, надоела ему. Темные силы, являющиеся семейным наследством, овладели хирургом. Он основал странную группу анархистов. Они были вегетарианцами и вели разнузданную жизнь. Они провозглашали свободную любовь. Мать впадала в приступы тяжелого отчаяния. Все дни его детства и юности были отмечены тем, что она звала его и сестру в свою комнату, делила между ними свои драгоценности и говорила, что собирается покончить собой. Он и сестра заливались слезами и умоляли ее не оставлять их. Мать собиралась покинуть дом, а отец стоял в дверях и смеялся. Эта игра с драгоценностями и угрозой матери покончить собой завершилась тем, что жизнью покончил отец. После того, как дед умер в больнице душевнобольных, отца выбило из нормальной жизни. Он прожил еще два мучительных года и покончил собой, проглотив большую дозу снотворного.

Залман Шазар рассказывал, что после Второй мировой войны старик оставил последователей франкизма во Франции, у которой была особенная связь с иудаизмом. Он приехал в Иерусалим с мыслью – выкорчевать из души наследство своих предков. Здесь он хотел построить новую жизнь, освобожденную от страстей и вожделений.

Шазар продолжает поиски тайн странной еврейской секты. Перед смертью старика, он узнал у него, что во время войны последователи Франка, принявшие христианство, рискуя жизнью, спасали евреев от нацистов.

Наоми безбоязненно вторгается в мир Якова Франка.

Согласно Каббале, зло является частью жизни. И его надо преодолеть. Нет абсолютной чистоты в мире. Грех, в отличие от отношения нему других религий, неотъемлемая часть мира. К очищению от него можно прийти только, если существует равновесие между грехом и чистотой души. Последователи Франка намеренно исказили идею Каббалы и оказались в изоляции.

Гершом Шалом листал редкую книгу, приобретенную им еще в Германии. Затем он достал книгу дочери Франка. «Вот это, вот!» Длинные его пальцы скользили по небольшой картинке, на которой был изображен овальный медальон из слоновой кости. Из него неземным взором, смотрела Эва Франк. Волна черных волос ниспадала по обе стороны лица, шляпа с пером украшала ее голову. Страсть таилась в глубине глаз. И весь ее облик странным образом влиял на Шазара, Шалома и Наоми. Был бы здесь Агнон, он не смог бы сдержать гнева: зачем пропагандировать изменника, апологеты которого наложили запрет на его имя и учение?! Агнон клеймит Шазара за его фанатичное упорство в исследовании невежды, который гордился своим невежеством, который публично демонстрировал мерзкие качества.

Яков Франк был лже-Мессией, в котором странно соединялись жестокость, диктаторство, смелость и откровенная наглая ложь. Раввины обращались к народу на языке Торы. Яков Франк обращался к простому народу на его простом языке, и в этом причина его огромного влияния. В нем была притягательная сила, делающая его лидером. Но он вел за собой в бездну. Он вверг своих последователей в круговорот нечестивых дел, в сексуальные оргии, которые были главными факторами его дьявольского очарования.

«Яков Франк – первый сионист, политик, понимающий грядущее. Он не такой невежда, каким его выставили адепты традиционного иудаизма. Что в этом такого, что он увлекал за собой народ через сексуальные оргии? Речь идет об идеях освобождения, осуществляемых через освобождение личности. Освобождение от оков страсти – это общее освобождение от оков, – утверждает Шазар, адвокат Франка и его последователей, – В большинстве своем они были бедными и нищими. Сексуальные наслаждения были единственно доступной роскошью для них. Франк приноровился к ним, чтобы властвовать над ними и повести их к более высокой цели – освобождению еврейского народа от изгнания. Это легитимный диалектический процесс. Идея Якова Франка: падение, необходимое для взлета, таково важное правило Каббалы. Франк обещал своим последователям не только духовное исправление, но материальное. Он был первым, кто прямо и ясно заявил о еврейской стране. Впервые он провозгласил территориальную идею, надежду на собственную воинскую защиту, еврейскую армию».

Но научные объяснения Шазара еще более обостряют противодействие со стороны Агнона. Он не принимает евреев, погрязших в скверне.

Темная тайна франкизма не дает покоя Залману Шазару. Он путешествует по следам дочери Франка. В моравском местечке он остановился перед небольшой витриной магазина, освещенной газовым фонарем. В витрине мерцало серебро кубка для кидуша, подсвечников, шкатулок, руки-указки для чтения священных текстов, Он заговорил с евреем-ювелиром, морщинистым стариком с длинной седой бородой, в черной одежде. Шазар показал старику медальон и спросил:

«Знаете, кто это?»

«Это Эва Франк, дочь человека, который выдавал себя за Мессию», – почти закричал старик.

«Она была святой?»»

«Да, она была святой», – с трудом выговорил старик глухим голосом.

Шазар провел у старика почти всю ночь, слушая историю «новой Торы» народа Израиля, которая привела к уничтожению последователей лже-мессии Якова Франка.

Иудаизм всегда стоял в центре жизни еврейского народа. Отсюда столько искажений его форм. При всем этом, еврейский народ не отошел от главных принципов своей веры, жив и существует. Последователи Франка, которые исказили идеи Каббалы, видели себя евреями. После периода Наполеона число их резко уменьшилось. Многие приняли христианство из-за преследований. Но, даже создав свои церкви, они не прервали связь с иудаизмом. Но выкресты отпадают от еврейской веры. В течение многих лет крестившиеся потомки преследуемых последователей франкизма проявили равнодушие к своему еврейскому прошлому, как и к новому учению, которое наследовали от отцов. И, все же, помнили изречение из ТАНАХа – «Вечный Израиль не обманет».

«Иудаизм вечен», – говорит Наоми Залман Шазар. Она размышляет: в течение человеческой истории многие народы исчезали, а еврейский народ вершит чудо. Даже отступники внесли свою толику в увековечение иудаизма своим провалом. Даже идя по кривой дороге, они поставили в центр своих чаяний освобождение страны Израиля.

«Мы видим развитие мысли от первых последователей Саббатая (Шабтая) Цви до последних последователей франкизма», – соглашается с Шазаром Гершом Шалом. Наоми помалкивает, чувствуя себя ученицей, вбирая каждое их слово.

Гершом Шалом говорит Залману Шазару:

«В книге Якова Франка на польском языке можно найти идеологию христианства».

Когда они собираются вместе, время летит быстрее. Шалом и Шазар дискутируют, а Наоми фиксирует малейшие детали. Мужчины пытаются, но никак не могут понять писательницу. Хотя она и позволяет им заглянуть в тайники души. Интеллектуал Залман Шазар, нашел в Наоми единомышленницу. С воодушевлением, он знакомит ее с друзьями, открывает перед ней двери, в которые для нее был вход заказан. Но совсем не так относится к Наоми его жена, реактор популярной женской газеты рабочего движения МАПАЙ «Слово работницы». Она считает интересы Наоми не женским делом, и отдаляется от мужа-президента и «этой его писательницы».

Шазар откровенно рассказывает Наоми о своих романтических приключениях, о женщинах, которых любил. Особенно сильной была его любовь к поэтессе Рахель. Она болела чахоткой и рано ушла из жизни. До последнего дня он заботился о ней.

Только Наоми он пригласил к другу юности, раввину-отшельнику, своему товарищу Давиду Коэну.

Давид Коэн, из семьи коэнов, был из того же города в России, что и Залман Рубашов. По словам Шазара, когда Давида посватали за двоюродную сестру Сарру, он убежал в Германию. Два молодых хабадника – Залман, который сбежал из родительского дома, и Давид, который сбежал со свадьбы, – встретились в университете города Гейдельберг. Темпераментные студенты пустились во все тяжкие. Однажды Давид Коэн поехал в Швейцарию. Там он гостил несколько дней в доме раввина Авраама Кука, который застрял в Европе во время Первой мировой войны. В течение ночи Давид, потомок длинной династии раввинов, изменил путь жизни. Утром он услышал, как раввин Кук вместе со своим сыном Йехудой Цви распевают религиозные песнопения. С того дня в Швейцарии он стал последователем раввина.

Исходя из слов РАМБАМА, великого Маймонида, о том, что воздерживающийся от мирской жизни подобен пророку – («И встанут из вас, молодых сыновей, пророки и монахи…»), Давид Коэн дал обет воздержания, чтобы приблизиться к духу святости. Недостаточно ему было трех запретов – не стричься, не есть виноград, не прикасаться к мертвым. Он не ел ни мяса, ни рыбы, не носил кожаную обувь. С первого числа месяца милосердия Элула до исхода Судного дня не открывал уст, соблюдая обет молчания. Из Швейцарии он послал письмо невесте в Россию, попросил прощения и предложил жениться и создать семью в стране Израиля. Он уехал туда и стал учеником раввина Кука, благодаря которому получил для невесты разрешение на репатриацию в Святую землю. После двенадцати лет разлуки они поженились в доме раввина Кука. Дом они построили в Иерусалиме, между кварталами «Меа Шеарим» и Ромема. Раввин. Давид Коэн, редактировал книгу обожаемого учителя «Светочи Святости», создал круг своих приверженцев. После того, как он исполнил заповедь «плодитесь и размножайтесь», и родилась у него дочь Цфия и сын Элияу Йосеф, он дал себе еще один обет – воздержания от жены и полного молчания. Религиозная общественность за все это дала ему прозвище – «раввин-монах».

В праздник Суккот Президент прибыл к другу в сопровождении Наоми. Каждый подходил к почетному гостю, целовал ему руку. Шазар исчез среди мужчин, одетых в черные костюмы и капоты, которые провели его в дом раввина Давида Коэна. Президент очутился в шалаше (сукке), и нельзя было его отличить от остальных хасидов. Он вместе с ними молился и пел, сидел рядом с другом. «Это очень важная израильская писательница», – сказал Президент, указывая на Наоми, и «раввин-монах» молча, кивнул головой. Воодушевление окружающих усиливается. Только охранник Президента время от времени заглядывает в шалаш.

Хотя Шазар в юности покинул дом родителей-хасидов, он всю жизнь возвращался к еврейским праздникам, которые по-настоящему любил.

После войны Судного дня глава Президент был с визитом в США и пропал. Голда Меир была охвачена тревогой. В США бесследно исчез Президент Шазар, посланный встретиться лицом к лицу с президентом Ричардом Никсоном. Все утряслось. Президент Шазар был найден живым и невредимым в нью-йоркском отеле Вальдхайм. Он пел и плясал в окружении последователей ребе из Любавича. Президент Шазар хотел бы видеть их в Израиле, но ребе сказал ему ясно, что запретил своим приверженцам репатриироваться в Святую землю, в которой сионисты превращают евреев в «гоев».

В своем иерусалимском доме Шазар принимает раввинов, и Наоми сидит в уголке, прислушиваясь к каждому слову. Гости равнодушны к подаркам – серебряным подсвечникам от Папы римского, львиной шкуре, предметам из слоновой кости и множеству дорогих вещей от глав разных стран. Мистическая атмосфера обвевает Наоми. Президент – человек творческий, пишет стихи, эссе, автобиографические романы и научные исследования. Шнеур Залман Шазар, еврей душой и сердцем, дирижирует другим миром, и раввины вокруг него открывают ему свой мир.

Залман Шазар – член стоящей у власти рабочей партии МАПАЙ, – не полностью принадлежит ее идеологии. Ведь он родился в семье последователей ХАБАДа, и останется хабадником до последнего своего дня, говорят о нем близкие ему люди. В доме Пинхаса Розена разговоры о Президенте вызывают улыбки. «Такого красочного и красноречивого президента государство Израиль еще не знало», – вспоминает кто-то в связи с финалом чемпионата по футболу и смеется. Со своего почтенного места президент произносит речь и говорит о пророке Моисее, иудаизме, сионизме. Его слова громом разносятся из репродукторов. А Шазар все более воодушевляется. Все, связанное со спортом, отброшено, игроки на поле в нервном напряжении. Долгие минуты они ждут свистка, оповещающего начало игры, но ни одного слова о футболе не сходит с уст президента. Терпение публики на пределе, пока президент не завершает речь словами: «Великая вещь есть в государстве Израиль – сборная команда по футболу, и так мы превращаемся в нормальный народ».

«Шазар будет последним еврейским президентом Израиля. Следующим за ним будет член партии МАПАЙ», – говорит Розенцвайг. Профессор Гершом Шалом, писатель Шмуэль Йосеф Агнон и министр юстиции Пинхас Розен согласны с ним.

Сочинение третьего тома трилогии «Саул и Иоанна» – «Сыновья» дается ей трудно, напрягая ее нервы до предела.

Президент Шазар приглашает послушать воспоминания о жизни в Германии первых десятилетий 20 века. Его рассказы соединятся в цепь сюжета. Она сидит в его кабинете. Яркая люстра отражается тенью на потолке. За окном ливень. Ветка дерева ударяет в стекло окна, ветры шаркают снаружи по стенам.

«Знаки, знаки, – президент взволнован, – и тогда, в 1932, я видел знаки на стенах. Я оказался в Берлине в судьбоносный день выборов, когда тринадцать с половиной миллионов немцев отдали голоса за Гитлера, подняв его партию на второе место в парламенте. Я стоял в метро среди массы людей, следящих за световым табло, на котором высвечивались результаты выборов. Первая строка принадлежала президенту Гинденбургу от правящей социал-демократической партии. Но постепенно строка, принадлежащая Гитлера начала ползти вверх… Да, знаки на стенах».

Наоми слушает рассказы Шазара и переносится в иное время. 1915 год. Российский подданный Залман Рубашов заключен в лагере в Дебрице, куда собрали тысячи евреев. Курт Блюменталь молодой лидер сионистов Германии, пытается освободить его. Залман в Берлине, но его права ограничены. Ему разрешено гулять лишь по одной улице. Он обречен на полуголодное существование в рабочем квартале, в северной части города. Крики женщин, запах влажного белья из окон смешивается с запахом капусты. Желудок мучительно пуст. Но Шнеур Залман не жалуется. Он, молодой историк, витает в мире идей и мечтаний среди жалких серых домишек и их нищих обитателей. А обитал он здесь из-за библиотеки еврейской общины, в которой подрабатывал. Книги утоляли его духовный голод. Он встречал здесь интеллектуалов, имена которых громко звучали в еврейском мире. Из центральных районов города в эту библиотеку приезжали Агнон, доктор Симхони, Бердичевский. Тут высокое духовное горение оттесняло запахи нищеты, голода, стен, покрытых плесенью. Война продолжается, но от молодого еврея из России отступает голод. Богач Иосиф Залцман прочитал в сионистской газете «Идише Рундшау» статью Залмана, вызвавшую большой интерес у читателей, и взял парня учителем иврита. Шнеур Залман написал прекрасный некролог памяти Давида Кахане, автора книги «История приверженцев Каббалы, Шабтая Цви и хасидов». Богач Залцман щедро платил ему за уроки иврита, да еще сделал ему рекламу. У Шнеура Залмана появилось еще двое учеников. В жалком переулке он пишет книгу о Священном Писании, а в библиотеке делает еженедельные обзоры прессы Палестины и прессы на идише в Польше, по просьбе сионистского комитета Германии. Дни бегут, и Шнеуру Залману разрешается покидать жалкий переулок. Его берут в редакцию еженедельника «Идише Рундшау». Германия оккупировала Польшу, и немецкие евреи начинают интересоваться евреями восточной Европы, их делами и обычаями. Залман рассказывает читателям о том, что происходит в литературе на языках идиш и иврит. В 1916 году редакторы еженедельника выпускают сборник на еврейские темы для солдат-евреев германской армии, воюющих на разных фронтах и в большинстве своем оторванных от еврейской жизни.

Стук в дверь. Домработница Президента в черном платье, белом фартуке, с волосами, аккуратно повязанными кружевной белой лентой, вносит поднос с чаем, печеньем и бутылкой коньяка. В комнате жарко, а снаружи все еще свирепствует буря. Президент встает со стула и направляется к книжным полкам у стены. Достает книгу «Мидраш Раба» (Большой комментарий). Она же думает о том, что политика забрала многих людей высокой духовности. Шазар рожден для работы духовной, ему свойственно сидеть среди книг, рукописей, исследований, а не заниматься политикой.

«В конце 1917, – рассказывает Шазар, – приехал в Берлин Шломо Капланский и тотчас начал создавать отделение «Поэлей Цион» (Рабочие Сиона). Он поставил перед нами задачу – привлечь во имя сионизма социалистический интернационал. Распределил между нами работу, по странам. Берла Локера сделал ответственным за связи с восточной Европой, а меня – за связи с Германией. Я обратился к лидерам германских социалистов Бернштейну и Блоху, и получил от них согласие – напечатать статью об организации «Рабочие Сиона» в социал-демократическом ежемесячнике «Социалистише монатсхафте» (Социалистическом ежемесячнике) «.

Президент сделал глоток коньяка. Твердо ставит стакан на стол и начинает рассказывать о Германии до революции.

«Я читал лекции о еврейских мессианских движениях в организации сионистских студентов. Три студентки Адаса Перельман Калвари, ставшая затем Адасой Розенблит, и две сестры Горовиц, выступили с протестом против мужского засилья, ибо лекции читались только мужчинам. Их борьба закончилась успехом, и они были допущены на лекции молодого преподавателя Залмана Рубашова. Они записали от руки все лекции, отредактировали стиль текстов, переведенных на немецкий язык, и, собранные вместе, они были изданы отдельной книгой. Большую роль сыграла в моей жизни декларация Бальфура я хорошо помню день, когда было получено сообщение об этом. Оно считалось секретным, ибо исходило от державы, враждебной Германии, и только немногие знали о нем. Мы, эти немногие, шагали по Эксише Штрассе и Паризер Штрассе, центральным улицам западного Берлина, добрались до небольшой площади, где уселись и стали обсуждать и строить наше будущее. Еврейское государство уже виделось нам, как на ладони, и, казалось, свершаются наши надежды и мечты. И вот спустилась ночь – ночь великих надежд. В ту же ночь мы решили создать тайный союз, целью которого была немедленная репатриация в страну праотцев. Спустя неделю мы, восемь человек, собрались на квартире Макса Мейера. Там были Бубер, который был как бы нашим «раби», Людвиг Штраус, Китаин, Лили Цадик, Маргарита Финер, Адаса Перельман и я. Целью нашей было – проникнуть в круги сионистского движения и сделать так, чтобы главной целью была репатриация в страну Израиля. И чтобы там построить еврейское государство, основанное на высоких нравственных и общественных ценностях. Тогда нам виделось, что государство стоит буквально за нашими спинами, и определение его целей уже может осуществиться завтра. В отношении второй цели мнения разделились. Я видел себя представителем трудящихся, и считал, что государство должно строиться на принципах социализма. По Буберу, главное было, чтобы государство было справедливым. Китаин считал, что нет необходимости в точных и окончательных определениях, потому что наиглавнейшее и общее для всех это «Всевышний – Бог Израиля». Но все считали, что следует сконцентрироваться вокруг рабочего движения. Мы не говорили о получении мест власти в сионистских профсоюзах, а только о духовном влиянии.

Название нашей тайной организации дал я – «Цват» (Клещи). В нем был двойной смысл. Это аббревиатура слов «Сион будет выкуплен Судом» – «Цион бэ мишпат типадэ» А «Клещи» – это тот мистический инструмент, который был создан по Агаде в субботний вечер с наступлением сумерек. А в второй смысл в том, что ничто само собой не делается – «Цват бэ цват асуя» – «Клещи сделаны клещами». Буберу очень понравился этот символ. Он даже сказал: это вдохновляет!

Первое принятое решение кружка «Цват» – репатриация в землю Обетованную при первой возможности. Мартин Бубер посчитал недостаточным это решение и потребовал от всех нас дать обет держать это решение в тайне. Мы дали клятву, что осуществим репатриацию. Только Маргарита Финер не дала клятву и извинилась, что не может в этот момент обязаться, ибо не знает, с кем в будущем свяжет свою жизнь, и не в ее силах обязать будущего супруга выполнить решение, к которому он изначально не был причастен. Все мы были охвачены первопроходческим духом.

Ицхак Бен-Цви и Давид Бен Гурион занимались этим в Америке. Вдвоем они написали статью, призывающую репатриироваться. Я перевел эту статью на немецкий язык и опубликовал в газете «Дер Йуде” (Иудей). В той же газете я напечатал несколько статей о рабочем движении в Палестине. Клятва, которую мы дали в нашем кружке, не видится нам чем-то особенным. Мартин Бубер вел наше собрание, на котором мы дали поклялись, и обязал нас хранить это в тайне. Так и было до того дня, когда Бубер сам открыл его».

«Это было в день вашего семидесятилетия», – вспоминает Наоми.

«Верно. Это было в мой день рождения, в доме Мазара, когда мне исполнилось семьдесят. Целая жизнь отделяла от дня клятвы в Германии до открытия секрета в Израиле. После этого я был освобожден от клятвы. Но я хорошо помню тот вечер. Он, по сути, хотел в нас вдохнуть дух масонства, и много внимания уделил внешним знакам. Я сформулировал принципы нашего общего обязательства. В нем было два принципа: репатриация и справедливость при создании еврейского государства. Бубер же считал, что должно быть три принципа, ведь считается, что все добрые дела приходят утроенными. Я даже рассердился на него из-за того, что внешнее ему важнее содержания. Вокруг маленького кружка мы создали широкий легальный круг, назвав его «Поднимающиеся в Сион» (Олей Цион). В то же время мы создали и Народный дом. Там проводили наши заседания и читали лекции. Там я рассказывал о Переце, Шалом Алейхеме, и разных литературных темах. Среди слушателей я помню Гершома Шалома. В кружке «Поднимающихся в Сион» было от 40 до 50 человек.

Юлиус Бергер строго следил за тем, чтобы наши организационные позиции были серьезными, чтобы мы не разменивались на пустяки. Но однажды случилось то, что оказалось для меня полной неожиданностью, которая перевела меня с пути науки на путь сионистской политики. В те дни сионистская организация в Германии готовилась к общему съезду. Многие из сионистских лидеров Германии были на фронте, а стать участниками съезда могли только демобилизованные. Берлинское отделение организации собралось для избрания представителей на съезд. И неожиданно, со мной не посоветовавшись, предложили мою кандидатуру. Не помог ни мой отвод, и ни отвод моей кандидатуры другими. Я, беженец из России, стал представителем сионистов Германии. Расскажешь – не поверят. Так определился путь моей жизни, моей судьбы – быть сионистским политиком».

Беседа прервалась. Президент смотрит в окна сквозь мутноватые стекла очков, а там все еще продолжается буря и ливень.

«Наоми, вы помните «Прекрасную книгу» Шломо Молхо? Я все время перечитываю строки этой удивительной книги, возвещающие великую веру в таинства Каббалы. Эти строки врезались мне в душу еще в юности. Всегда у меня была тяга к мистике, а сейчас даже усилилась. Эта книга Шломо Молхо важнее мне многих вещей, связанных со смертью и сохранением души».

Они попрощались. Добрый взгляд Президента сопровождает ее до двери. И Наоми вспоминает слова человека, с которым она только что рассталась, сказанные в день провозглашения Государства Израиль:

…Государство не цель сама по себе, ну, возникло еще одно государство на Ближнем Востоке. И если в этом воплотится великая мечта сионизма – лучше, чтобы государство это не возникло. Это государство не является плодом освобождения, а только инструментом освобождения, и не является наследием его жителей, а наследием возвращающихся в него. Это государство не является воплощением, а лишь путем к разрешению еврейского вопроса в предварительной форме государства.

И в тот великий исторический день для еврейского народа написал редактор газеты «Давар» (Слово) Залман Шазар редакционную статью, глубоко взволновавшую тогда Наоми:

…Да не разрушат мелочные дрязги пути еврейского единства, общего усилия в строительстве здания. Нам выпало создать лик еврейского общества. Велика задача, легшая на плечи этого поколения – выработка этого единства, и мы накрепко повязаны с этой задачей. Блаженно поколение, которому выпало такое испытание. Блажен народ, одарённый таким благословением и выстоявший под таким испытанием…

Создание государства Израиль провозгласили 29 ноября 1947 года, в пятницу, накануне субботы, в сумерках между уходом дня и приходом нового дня.

Споры Шая Агнона, Залмана Шазара и Гершома Шалома приводят ее в сильнейшее волнение. Объяснения профессора строят целые этажи в новой главе ее повествования: диалектически развивается связь между верой Шабтая Цви и религиозным нигилизмом франкизма, к теории, сотрясающей иудейскую душу тем, что «отмена Торы – ее осуществление», и от позиции религиозного нигилизма до самих источников религии – переход к миру просвещения. Изменения, которые произошли позднее в еврейском народе, позволили внешним факторам, пробившим стены иудаизма, воспринять новшества. В конце эпохи Ренессанса евреи, которые не смогли замкнуться в узком пространстве иудаизма, тайно занялись алхимией.

Последователи франкизма приняли крещение. Опередили их Шабтай Цви и несколько его последователей, которые приняли ислам. Наоми помнит слова профессора Гершома Шалома: «большой скачок сделал иудаизм со времени каббалистического учения Ари до превращения национального мифа в общественную силу, вызванную возникновением новых исторических условий, привнесенных определенными личностями. В диаспоре происходит диалектическая революция с появлением Шабтая Цви и его движения. Освобождение превращается в реальность. Еврейский народ в изгнании придал реальный образ своим стремлениям к освобождению. Шабтай Цви признан ведущим к освобождению, и его деятельность ведома Божественной силой. Так что начало деятельности Шабтая Цви и его приверженцев возникло как положительное явление, – приход верующих к освобождению, перешедший в свою противоположность. Разочарование в том, что пророчество не осуществилось, привело верующих в Мессию к абсолютному нигилизму. Пророчество Шабтая Цви и его идеологии потерпело сокрушительное поражение, ибо осталось лишь, как мечта. Понятие гетто не исчезло. Его крушение было неизбежным. И движение Шабтая Цви, до перехода в другую веру, считается религиозным движением в среде иудаизма».

Наоми приходит к выводу, что в романе следует описать сионистское движение только как движение национальное. И путь к новой стране, к стране праотцев – это личное освобождение каждого. И, согласно Гершому Шалому, эти идеи реализуются в обществе. Но этого ей недостаточно. Она о многим говорит со своей ученой подругой Ривкой Шац.

Своему герою – Нахману Финдлингу – Наоми припишет историю иерусалимского последователя франкизма и всю историю франкизма, рассказанную ей Залманом Шазаром. Этим именем она решила увековечить память семейства мужа ее сестры Ильзе – Германа. Корни Нахмана – в движении Шабтая Цви и франкизма, и тяжесть прошлого витает над ним.

Тоской по потерянной родине и любовью к ней пронизан иудаизм. Завершая тему франкизма, она устами героя Нахмана, выразит авторское отношение: дух человека свободен и не может быть ограничен никакими рамками.

Я не хотел, чтобы моя судьба уподобилась судьбе моих отцов. Я сбежал из этой тьмы в мир чистой абстракции, в математику. Но, Александр, именно там я искал своею судьбу, чтобы с ней слиться, ибо духовная жизнь человека не может быть ограничена. Дух скитается в поисках сложности жизни, но находит успокоение именно в ее темных углах, таков удел моей семьи. Идея способна захватить тебя целиком, и чувство страшного одиночества разверзается в твоей душе, ничем не сдерживаемой тоской.

Израиль продолжает вычитывать новые главы романа.

Вот Александр разговаривает с Боби. Он приехал из Пруссии, готовиться к репатриации. Боби рассказывает об отношениях в коммуне молодых сионистов.

…Эта наша коммуна не совсем похожа на коммуну в Палестине. Там мы строим не просто коммуну, в которой общественным является имущество, и это всё. Там у нас еще и общее мировоззрение. Каждая коммуна это также и коллектив в Движении, и боевое содружество во имя этого нашего мировоззрения. Здесь, в подготовительном кибуце такого нет. Место передано для подготовки пионеров всех Движений от всех партий. Мы здесь живем все вместе, хотя мировоззрения у нас разные.

– И каждый не отстаивает свое мировоззрение? У вас нет столкновений?

Израиль читает, и с тоской вспоминает, каким был его родной кибуц Бейт Альфа до раскола, когда не было жестких рамок единомыслия.

«Еврейство в диаспоре постоянно меняло свое мировоззрение и этим ставило себя в трудное положение» – говорит профессор Гершом Шалом, нервно ерзая в кресле.

Он рассказывает, как в его дом ворвался американский физик, «отец водородной бомбы» Теллер. Он приехал на научную конференцию в институте Вейцмана вместе с Оппенгеймером и другими физиками, связанными с разработкой атомных бомб, сброшенных на Хиросиму и Нагасаки. Теллер услышал о «Големе» – истукане, созданном рабби Либа из Праги. В течение долгих лет после этого страдал от бессонницы, не находя себе покоя. Он обратился за помощью к известному психоаналитику Эриху Фромму. Тот сказал, что Теллеру снятся «еврейские сны». Физик, считавший себя христианином, был потрясен, узнав, что его прадед был выкрестом, крещеным евреем.

«Он стоял здесь, посреди комнаты, взволнованный и покрасневший, и кричал: «Кто я? Немедленно скажите, кто я? Еврей или христианин?» Я сказал ему: «Зачем тебе умчаться этим вопросом? Скажи себе – я выдающийся ученый, и не осложняй себе жизнь». Гость перебил его: «Нет! Я обязан знать, кто я». Он буквально выбежал из моего дома. А через некоторое я узнал, что физик заболел раком и умер. Его вдова привезла из США прах мужа, завещавшего похоронить его в Цфате, рядом с могилой АРИ, великого каббалиста Адонейну Рабби Ицхак. Но, несмотря на хлопоты моих многочисленных друзей, разрешение на захоронение не было получено. Прах ученного остался в погребальной урне».

Рассказ профессора отозвался в романе историей студента-физика Дики.

Долгие часы шатался Дики по улицам и трактирам, приставал к прохожим, которые казались ему достойными разговора. Не удивительно, что случайный собеседник сразу же спрашивал его:

– Кто вы?

В этом вопросе нет ничего особенного. Если бы Дики отвечал просто на этот вопрос и объяснял, кто он, все бы кончилось благополучно, и мы бы сегодня сидели на занятиях в Копенгагене. Одни люди могут удовлетвориться коротким ответом: я еврей, я христианин, немец… вегетарианец, главное, чтобы ты принадлежал к какой любой знакомой им группе. Но ответ «Дики, просто Дики», не может удовлетворить случайного собеседника.

Дики не может этого понять, он сердится, и требует от меня, помощи, чтобы определил, к какому человеческому сообществу он принадлежит.

– Дики, отстань, ты христианин, и все тут.

– Нет! – Дики срывает на мне свой гнев, – Ты ведь знаешь что я не полный христианин, я не имею права просто сказать: я христианин.

– Если ты не христианин, значит ты еврей. В конце концов, ты можешь и сам решить, кто ты.

Но мой друг Дики не мог оценить доброту моего сердца. Выяснилось, что он не всегда веселый и добродушный парень. Когда он нападает, то превращается в чудовище.

– Как это ты говоришь, что я имею право назвать себя истинным евреем. Я хочу быть Дики. Просто Дики. Почему меня не оставляют в покое?

Я видел, что он в отчаянии. Напрягся и ответил:

– Дики – ты физик. Ты человек науки.

– Да, – задумался Дики, – да, я – физик.

Вначале мне казалось, что Дики на этот раз доволен. Он замолчал, закурил, и я вздохнул с облегчением. Попросил официанта принести горячий кофе, ибо мой совсем остыл. Но как только тот принес чашку, Дики снова взялся за свое. В эту ночь, которую я полагал последней на земле Германии, я так и не сумел выпить чашку горячего кофе. Ты понятия не имеешь, отец, какой ливень слов, бесчисленных и бестолковых обрушился на меня.

– Да, я физик, человек науки. Но в данный момент это не ответ на вопрос: кто я. Я какая-то помесь. Со стороны матери – американец, со стороны отца – европеец. Немного христианин, немного еврей. Человек точной науки, а душа моя тянется к общественным утопиям. Я – все, и я – ничего! Но если я ничто, я могу быть всем. Если я разделен между разными мирами, значит, в моих силах перескакивать из одного мира в другой.

– Да, да, – ответил я ему со вздохом. В общем, я не сумел ответить Дики на все его вопросы, и попросил его встать и двигаться вместе со мной в порт.

– Нет, – ударил Дики кулаком по столу. Этот человек переупрямит любого осла. Вдруг ему стали не нужны ни Копенгаген, ни наука, ни физика. Маленький порт в небольшом городке расширился в порт, врата которого гигантские силы закрыли перед Дики, потому что он – Дики, просто Дики. Он должен вначале сделать все возможное, чтобы дознаться, кто он. Хочет он по очереди быть – нацистом, верующим христианином, верующим евреем, но, в первую очередь, он должен поехать в Мюнхен и начать поиски своей идентичности в логове нацизма. Тут уже я закричал:

– Ты сошел с ума, Дики? Хочешь нарядить нас в коричневые мундиры?

– Почему бы нет? Мы ведь – половинки, ты и я. Забудем на миг, кто наши отцы.

Итак, Дики обнаруживает в себе скрытую тягу к нацизму. В сложный и запутанный сюжете основан на информации, переданной Наоми британским профессором Тревором Ропером, свидетелем на Нюрнбергском процессе. Гитлер издевался над любимыми псами каждый раз, когда впадал в ярость. Перед тем, как покончить собой, он уничтожил псов, которые его сопровождали. Эта картина встает в ее воображении. Эсэсовец стегает с вожделением кнутом пса, среди пения и танцев, смеха и восторга. «Что это за пес, который не умеет подчиняться?!» – говорит эсэсовец, нанося собаке последний смертельный удар. Собака страшно воет, истекая кровью.

В двадцатые годы двадцатого века мировоззрение считалось важным правом человека и его визитной карточкой в обществе. Гейнц отдалился от политики, но она, вопреки его желанию, сама ворвалась в его жизнь и захватила в свои жестокие клещи. После войны экзистенциализм заполнил оставшееся пустое пространство. Это отразилось в сюжете романа, как конфликт между мировоззрением и совестью.

Как отличить правду от вымысла… К рассказу, что слышал Израиль от студента-еврея, во время путешествия по Германии, Наоми добавила толику вымысла. Авраам рассказал тогда Израилю, что премьер-министр Венгрии, фашист Хорти, издал декрет, ограничивающий число евреев, желающих учиться в университетах. Это заставило Авраама записаться на медицинский факультет в Германии и жить в семье близких родственников – христиан. В шестнадцатом веке его далекий предок, сын священника из Дрездена, принял иудаизм. Он осел в Венгрии и стал главой еврейской общины. Потомки его обладали типичной прусской внешностью. Блондины, голубоглазые, рослые, занимались сельским хозяйством и торговлей, и, при этом, были интеллектуалами. В девятнадцатом веке на торговой ярмарке в Лейпциге случайно встретились представители иудейской и христианской ветвей рода.

Наоми вспоминает, что недалеко от их дома в Берлине жила семья, один из сыновей которой был посажен в тюрьму. Семья была известна своей принадлежностью к крайне правой военной организации «Фрайкорпс», выступавшей против Веймарской республики. Члены этой организации планировали убийства лидеров рабочих Розы Люксембург, Карла Либкнехта, Вильгельма Пика. Из их среды вышел Генрих Гиммлер.

Наоми связывает судьбу еврея Авраама с экстремистом, осужденный на пятнадцать лет тюрьмы.

Наоми развивает историю старшей сестры. Эдит приходит на свидание с Эмилем тюрьму и понимает, что уже никакой любовной связи с нацистом быть не может. Начинается ее роман с коммунистом Эрвином. И Эмиль и Эрвин – немцы, а Эдит – еврейка. Тонкая интеллигентная девушка, тянется к чему-то иному и чуждому. Осознав, что своей связью с Эмилем она предала своего отца, девушка снимает с руки материнский золотой браслет, считая, что недостойна его носить.

Наоми затрагивает дело Штекера, священника-антисемита. После покушения на жизнь всеми любимого кайзера Вильгельма Первого, которое пытался совершить ненормальный юноша Гудель Месгер, священнику Штеккеру было запрещено произносить антисемитские проповеди перед членами его партии христианских рабочих. Позднее, после второго покушения, канцлер Бисмарк объявил вне закона социал-демократическую партию. Тогда на жизнь кайзера покушался человек по имени Нобилинг, из образованной семьи, талантливый инженер. Вышла эта партия из подполья накануне Первой мировой войны, сразу же после знаменитого манифеста кайзера Вильгельма Второго о том, что больше нет партий. Но кайзера сбросили, а Гитлер вернул антисемитизм в Германию.

Слова профессора Тревора Ропера о коммунистах врезались в сознание Наоми. В начале своего пути коммунисты не гнушались ничем. В 1917 Ленин и его приспешники воспользовались помощью немцев, чтобы вернуться из эмиграции в Россию. Во время Первой мировой войны немцы использовали их для организации смуты в России, чтобы подорвать ее изнутри. Врагами коммунистов были социал-демократы. В советской России коммунисты готовили нацистских офицеров, а в Германии коммунистическая партия подчинялась указаниям чужого государства. Существует целая теория о том, как помогали коммунисты Гитлеру. Они рассчитывали, что он быстро потеряет силу, и тогда они придут к власти. Коммунистическая партия Германии вела жестокую войну против социал-демократов, даже ценой объединения с нацистами. Одному из лидеров германских коммунистов Карлу Нойману совесть не позволила подчиниться партийной дисциплине, за что он был убит в России. Подобная судьба ждет и героя романа – Эрвина.

Профессор лорд Ропер сказал ей со всей решительностью, что жестокость в крови немцев, и что это народ варваров. В начале тридцатых годов она ощутила на себе эту жестокость. И эта жестокость ставшая частью жизни немцев, проложила путь нацизму.

Около Александерплац, недалеко от здания коммунистической партии, собралась толпа прохожих.

– Петер! Петер! Петерхен! – кричит из окна старуха.

Люди начали собираться у дома. Среди них – Эрвин. Он только что расстался с Эдит. Лицо старухи исчезло. Человек выскакивает из дома, останавливается на верхних ступеньках последнего лестничного пролета, всплескивает руками, поднимает глаза к небу. Отчаяние слышится в его крике:

– Петер! Петер! Петерхен!

Никто из собравшихся не знает, кто это Петерхен, и что с ним произошло. Но каждый представляет себе его горькую судьбу, и любое предположение тут же становится фактом. Женщины тоже возносят руки и просят высшую силу оказать милосердие Петерхену. Прохожие останавливаются, присоединяются к толпе и гул усиливается.

Эрвин протискивается к входу в дом, поднимается к человеку, стоящему на ступеньках:

– Что случилось? Чем вам можно помочь?

Оказывается, Петерхен не ребенок, с которым случилась беда, а птичка – канарейка. Вернее, кенарь из пары в клетке, который утром набрался мужества, и улетел. Мужчина на ступеньках вздыхает, и многие в толпе тоже вздыхают, но толпа все увеличивается, сопереживает мужчине. Эрвин стоит у входа и напряженно ожидает, что произойдет.

– И купил я его-то всего за одну марку, – продолжает рассказывать мужчина толпе, – такой вот первоклассный кенарь достался мне за одну марку. Такая была радость в жизни. И вот… все потеряно.

– Потерян, – поддерживает его женщина, – воробьи его заклюют до смерти.

– Такой красивый, аристократичный кенарь! – вздыхает его хозяин.

– Не дадут ему жить. Эти серые птички не терпят птиц-аристократов.

Дети чирикают, как птички, и один из ребят швыряет снежок в воробьев.

– Не нападайте на воробьев, они еще завтра станут вашей пищей, – слышен чей-то голос из толпы, и Эрвин тут же понимает, что хозяин этого голоса вовсе не беспокоится о желтом кенаре.

– Мы и так уже едим мясо старых лошадей!

– Эта республика еще начнет вас кормить крысами!

Разговоры крутятся в толпе, и разгорающееся пламя уже кажет первые свои языки.

Топот ног на месте, хрип голосов, нервное покашливание.

– Дитрих! Где ты? Я плохо себя чувствую, Дитрих.

– Бабка, – объясняет мужчина на ступеньках, – бабка кричит. Что мне делать, если рак съедает ее желудок. И утром был у нее приступ боли. Из-за нее она не закрыла окно, и кенарь улетел.

– Так оно со стариками, – вздыхает кто-то в толпе.

– Дитрих! Приходи скорей!

– Поднимись к ней, человек. Она нуждается в помощи.

Эрвин берется за рукав Дитриха, и даже дергает его, пытаясь вывести из апатии.

– Что мне с ней делать? – отвечает Дитрих плачущим голосом. – Она осталась одна. Жена моя умерла год назад от этой же болезни, и оставила на меня бабку, больную раком.

– Все мы сгниваем от рака.

– Врачи давно открыли, что причины заболевания раком это голод и нищета. Факт!

Эрвин застрял в толпе по дороге в здание коммунистической партии. Сегодня он должен предстать перед судом товарищей за его сопротивление сотрудничеству с нацистами.

Израиль анализирует конструкцию и символику в прочитанного. То, что обыватели равнодушны к крикам старухи, умирающей от рака и взывающей о помощи, символизирует равнодушие германского народа, нежелание идти путем милосердия. Ненависть к евреям распространена не только среди нацистов. Эрвин один противостоит гневу толпы, среди которой есть и коммунисты. Толпа подозревает, что Эрвин – еврей, и ненавидит животных, а он призывает Дитриха помочь умирающей старухе. Эрвин стоит на ступеньках в начале лестничного пролета – и толпа видит в нем лидера. Но он оставляет толпу, чтобы не стать жертвой. Жажда жизни соединяется в нем с высокомерием. Толпа расходится, а Эрвин поднимается в квартиру старухи, обмывает ее, чтобы она обрела человеческий вид перед кончиной. Какая-то женщина зажигает свечу – символ фальшивого возрождения германского народа. Но в этом стремлении народ опоздал. С приходом Гитлера к власти, германский народ умер. Из дома старухи Эрвин направляется в здание коммунистической Эрвин говорит:

Нет у нацистов никакой сформулированной программы. Это просто дикая смесь осколков всяких политических программ и мировоззрений, уловок и манипуляций. Мы радуемся миллиону голосов, отданному за коммунистов на выборах. Судьбу нашу больше не решат выборы. Национал-социализм – это прямое, открытое, нагое, наглое обращение к свинскому началу в человеке! Тринадцать миллионов немцев поддержали Гитлера, – говорит Эрвин в ставшее мертвенно бледным, лицо Курта. – Они обратились к свинскому началу в себе. Это на два миллиона больше, чем на предыдущих выборах, нацизм углубил свои корни в нас. Его больше не победить в политической войне. Товарищи, столетие отвернулось от понятий морали и разума. Нацисты – дети, воспитанные этим столетием. И все мы приложили к этому свою руку. У них, как и у нас, завершился период человеческой цивилизации. Есть ли сила, которая сможет им противостоять?

И, вспомнив рассказ жены Карла Ноймана в доме Гершома Шалома, Наоми вложила в уста Эрвина следующий монолог:

Несмотря на то, что я оставил партию, только в вас я вижу товарищей, и только с вами я готов разобраться в конфликте. Я не оставил партию из-за политических разногласий. Даже если я не согласен с лозунгами и политическими уловками, я бы не оставил путь моей жизни из-за них. Товарищи, в эти дни политика больше ничего мне не говорит. В эти дни реальность определяют совсем другие вещи. Замолкли в нашей стране голоса разума и совести. Духовные и моральные основы человеческого сознания нарушились. В эти часы поднимаются из глубин истории нашей чудовищные привидения и впиваются когтями в нашу плоть…

Товарищи, тот, кто проповедует от имени великой морали об исправлении человеческого общества, должен быть сам, и в первую очередь, человеком морали. Его должны вести внутренняя дисциплина и власть именем революции, которые усиливают в нем веру в честность и самостоятельность его мнения, и личную ответственность за свои поступки. Если мы убили, мы должны всей силой заклеймить убийство, даже если это политическое убийство может опозорить партию. Если мы совершили непотребное во имя великой идеи, мы должны сами себя осудить. Если мы так не делаем, мы воспитываем человека, который ничем не отличается своими личными качествами от тех, которые устанавливают над нашей страной «власть тьмы». Мы пошли к самым низким слоям, собрали их из переулков, трактиров, темных домов, и более чем учить их любить новый мир, учили их ненавидеть мир старый. Ненавидеть! Разве в этом состоит гуманность, что нечеловеческие условия их существования воспринимаются нами в классовом смысле, как революционная сила…

Благодаря нашей ошибке, мы приведем Гитлера к власти. Правда, в том, что мы годами действовали по указке извне. Обслуживали интересы чужой страны. И хотя она является страной пролетариата, оковы дисциплины, которые она наложила на нас, сделали нас слепыми к внутренним диктатам нашей страны. Товарищи, вы полагаете, что можно дать возможность Гитлеру прийти к власти, и он тут же сойдет, и придет наш черед? Если это так, вы не ощущаете дух эпохи, и не знаете народной души, которую сами воспитали. Наш проигрыш будет тотальным, и цена его не подается расчету.

Эрвин обвинил товарищей по партии в том, что они слепо подчиняются воле Москвы. Он даже осмелился предложить сотрудничество с социал-демократической партией. Коммунистическая партия решила послать его в Москву, чтобы он отчитался перед руководством Коминтерна. Товарищи ясно осознавали, что оттуда он никогда не вернется. Курт, его друг, единственный, кто был готов ему помочь, промолчал. Он хотел сказать, что Эрвина уже не спасти, как не спасти германский народ.

Лейтмотив ужаса и жестокости проходит красной нитью. Вот Курт рассказывает о своем отце, ветеринаре, закипавшем от гнева и скандалящем по любому поводу. Жестокость он старался привить и сыну. Курт так и не решился вышвырнуть из дома заформалиненного двухголового теленка. Он мучил и свою жену, Ирму.

Израиль пытается добиться от Наоми расшифровки ее символов. Вот, например, канарейка. Она объясняет, что канарейки были очень модны в Германии двадцатых-тридцатых годов. Почти в каждом окне стояла клетка с канарейкой. Сбежавшая от больной старухи канарейка, взята Наоми, как антитеза затискиваемой в клетку Германии. Птичка может далеко улететь, исчезнуть, и вообще не вернуться. Она рассказывает мужу, что в детстве голоса в доме все время звали ее закрыть окна, ибо канарейка только и думает, как бы сбежать. Маленькая птичка, с трудом привыкшая к дому, отыскивает каждое самое узкое отверстие, чтобы расправить крылья и улететь из плена.

В стране происходят процессы, останавливающие ее развитие. При Веймарской республике сильно изменился образ германского рабочего. Он больше не готов бороться за свои идеалы. И это тоже проложило Гитлеру дорогу к власти.

Израиль в восторге. Шлионский же гневается.

«Наоми! Это предательство! – стучит он по столу. – Не буду редактировать эту главу. Выбрось ее!» Он не желает публиковать откровенно антимарксистскую и антикоммунистическую главу. «Это сильная глава», – вмешивается Израиль, – «ее право писать то, что она считает нужным».

«Эта глава от начала до конца – предательство. Она – против нашего мировоззрения».

«Ты не можешь решать, что ей писать, а что нет. Ты только редактор».

По просьбе Шлионского она входит в кабинет директора издательства Охмани.

«Я прошу тебя выйти из кабинета!» – Охмани обратился к ней, как к прокаженной.

Израиль бурей ворвался в кабинет директора.

«Ты вел себя, как хулиган. Ты не в состоянии понять этой гениальной главы. Очевидно, ты не понимаешь, что это такое, – гений. Если эта глава не будет опубликована, я уволюсь из вашего издательства, и передам другому издателю эту книгу».

Атмосфера накалилась. Ее приглашают к Меиру Яари. Тот рассыпается в комплиментах. Говорит, что знаком с ее необычным талантом, видит в ней одну из лидеров Движения, даже больше, чем Эмму Левин. Но она находится под влиянием мужа, Израиля, мировоззрение которого не подходит «Ашомер Ацаир». Обращаясь к книге, он меняет тон:

«Глава ужасная. В ней всё направлено против нашего Движения. Вычеркни эту главу. Это вполне легитимное требование»

«Ты прав. Я против марксистов и коммунистов. Я написала то, что думаю, и в будущем буду писать так».

«Хорошо, Наоми, я принимаю то, что ты идешь своим путем. Я дам указание публиковать главу, ибо ты – писательница, а писателям принято прощать своемыслие. Но продолжим разговор. Я надеюсь, что в идеологических вопросах смогу оказать на тебя большее влияние, чем твой муж».

Израиль попросил Лею Гольдберг отредактировать главу, вызвавшую столько споров. Когда Шлионский услышал об этом, он сказал, что третий том слишком объемен, чтобы его доверять другому редактору и, пересилив себя, завершил работу.

Юмор и грусть пронизывают главу, где в центре событий стоят сионистские молодежные движения. Прототипом героя Зераха стал покойный израильтянин Моше Фурманский, когда-то посещавший клуб молодых сионистов в Берлине и гостивший в их доме. Рассказывая о нем, она взяла немного из биографии Израиля. Мальчиком Зерах спал на стульях в кухне. Он помогал дяде-переплетчику, и свой заработок вносил в семью. По сути, речь шла об Израиле, который с детства любил книги и язык иврит, и также как герой, работал у дяди-переплетчика после того, как отец в третий раз женился, и у него родились две дочери. Он также странствовал по Европе в двадцатые годы, по пути в Палестину. Основываясь на рассказах Израиля о его коротком пребывании в Берлине, она описывает жизнь «тринадцати пионеров», готовящихся к репатриации, называя их «гнездом тринадцати». Молодые сионисты жадно впитывали в себя массу идей, знаний, мыслей, изучали премудрости Торы.

А в это время отношение к Израилю Розенцвайгу со стороны «левых» кибуцников все больше ухудшалось. Не прекращались нападки и придирки. Результатом этого становились сердечные приступы, приводящие мужа Наоми на больничную койку.

И ее местью стали выведенные в романе карикатурные образы кибуцников, приехавших в Берлин. Зерах вошел в дом Леви с огромным пустым чемоданом и в странной одежде. Нарушая правила молодежного движения, он с удовольствие пил спиртное и курил сигары. У его друга Болека, как говориться, «обе ноги левые». Он символизирует оторванность кибуца от остального мира.

Если руководство кибуца не прислушается к изменениям, происходящим в мире, то движение кибуцев, рано или поздно, развалится.

Она описывает зарождающиеся чувство между Эрвином и Юдит. Семья не знает, что делать – смеяться или плакать. Филипп, который видел себя женихом Юдит, исчезает.

Накануне прихода Гитлера к власти, в доме устанавливается тяжелая атмосфера. Светловолосая мускулистая Вильгельмина свой жесткой внутренней дисциплиной представляет тип нацистки. Дед-патриот не спорит с ней, хотя всем ясно, что она не чужда их дому. Но для деда выгнать ее означает предать свою верность Германии. И он защищает ее перед домочадцами. Попытки его смягчить сердце этой жесткой особы вызывают насмешки. Вильгельмина постепенно забирает власть в доме. Лишь один Гейнц видит, что несет будущее. А Юдит просто отключена от реальности. Любовь к коммунисту Эрвину освобождает ее от связи с нацистом Эмилем, но Эрвин собирается в Москву… Тем временем, коммунистическая партия, со всеми рабочими партиями, исчезает.

Наоми хорошо знает, какова жизнь без национальной самоидентичности. С детства она чувствовала фальшь, скрываемую в ассимилированных семьях.

Ганс, отец которого – еврей, а мать, принявшая вначале иудейскую веру, возвращается в лоно христианства. Жизнь Ганс осложняется при встрече христианского мира с еврейским миром. Об этом он пишет отцу:

Дух мой колебался лишь в вопросе моей идентичности, в поисках моего истинного «я». В отличие от этого, поиски сущности иудаизма и христианства, чтобы найти себя, и вообще мировоззрение, занимающееся исправлением мира, казалось мне поверхностной игрой, не касающейся глубин моей сути. Но теперь, видя, насколько влияет мировоззрение на Дики, я решил тоже искать идеологию. В нормальном мире отдельный субъект и есть его «я», определенное и ясное, а общество это – «не я». Сознание есть лишь у индивидуальности, а не у безымянного общества. Но отдельный субъект не существует вне общества, и сознание его формируется не только собственными силами его «я», но и его изучением себе подобного, встречей его «я» с «не я», так у индивидуальности возникает общественное сознание, то есть мировоззрение. Но лишь тогда, когда субъект ставит свое «я», сформулированное, зрелое, в противовес общественному «не я», только тогда он может понять общую человеческую реальность. Только тогда в его сознании возникает эта реальность, и открываются ему всяческие возможности.

Наоми отрывается от семьи. Все, чему она верила с тех пор, как осознала себя, распалось уже в детстве.

И распад отражается в романе. Доктор Блум расстается со старой Барбарой, которая служила в его доме десятки лет. Дики расстается со своим еврейством выстрелом в собственное отражение в зеркале. Ганс расстается с другом Дики, который пошел за нацистами. Эрвин расстается с Эдит. В рабочем квартале мать Хейни сына-Огня вынуждена покинуть свой дом. Вдова ее погибшего сына выходит замуж за нациста Кнорке. Долговязый Эгон, Ганс Папир, сапожник Шенке, Пауле – все они оставили жен и нашли какое-то общежитие. Линхен, жена Нанте Дудля, пользуется тем, что он лежит в больнице с язвой желудка, выбрасывает из их дома и трактира близкого родственника Нанте, кривого Мейстера, который агитирует молодых вступать в нацистскую партию. Накануне Рождества нацисты привели батальоны со всех концов Германии в Берлин. В воздухе чувствуется, что они по пути к захвату власти.

Все рушится. Каждая сцена завершается разрывом. Ощущение разрыва сотрясает отчий дом. Расстаются в нем с традицией, которая считалась священной – выражением благодарности Фриде на общем семейном вечере в Рождество. Добавляет холода и жестокости повариха Вильгельмина. Фрида требует выкинуть новую повариху, но дед ее не слышит. В результате Фрида, Кетхен, старый садовник Зиммель и остальные закрылись в своих комнатах.

И в детстве и в юности, и в зрелые годы, вплоть до сегодняшнего дня, Наоми ощущала присутствие некоего мистического чувства. Она проникало в ее мечтания и сны, усиливая их необычность. Она все время старалась умерить свое воображение, потому что видела, как оно влияет на реальность.

И восприятие ее альтер эго, Иоанны, так же наполнено мистическими предчувствиями реальности.

Девочка Иоанна чувствует, что должно случиться нечто, но не может сказать, что это.

Она завершает историю Дики и Ганса. Дики возвращается к своей семье, принявшей христианство еще в шестнадцатом веке. Ганс же возвращается в иудаизм, приходит в клуб сионистской молодежи, готовится к репатриации.

Ганс поет вместе с новыми друзьями:

Жив народа Израиля

Твой народ Израиля выстроит себя

Твой народ Израиля выстроит себя

«Наоми вернулась домой», – так обозначает Израиль тот нелегкий процесс обретения еврейской идентичности. Внутреннее непреходящее беспокойство привело ее к правде своей жизни. Она – еврейка!!

Израиль задыхается от кашля, прижимает ее руки к своей груди, тело его сжимается. Нитроглицерин под языком медленно снимает боль. Он погружен в кресло, читает. Она приходит к мужу, полная радости жизни и оптимизма и развлекает его по совету доктора Падэ, но сердце ее чуть не выскакивает из груди.

Меир Яари ее победил. Он уговорил Израиля вернуться в кибуц. Недаром колокола тревоги звучали в ее душе, когда тот приезжал каждую среду на квартиру, снимаемую Израилем в Иерусалиме. Израиль движется к смерти, и нет у нее сил, чтобы его остановить. Доктор Падэ согласен с тем, что жизнь в кибуце не подходит Израилю при его нынешнем состоянии. И действительно, по возвращении в кибуц здоровье Израиля ухудшилось.

Ритм повествования, его содержание и образы создают атмосферу смерти от начала и до конца главы. Старый садовник откровенно говорит Юдит, что Эрвин не вернется из Москвы. Вопреки запрету Гейнца, Наоми с товарищами оказывается среди толпы перед Рейхстагом. Гитлер – глава правительства! Он смотрит на толпу, стоя в прямоугольнике окна. У нее сухо во рту, она вся сжимается, у нее кружится голова. Процессия факелов, стук лошадиных копыт, огромные знамена с черной свастикой, гром голосов – «Хайль Гитлер!» «Да здравствует наш вождь!» «Разобьем головы евреев!» Толпа набрасывается с кулаками на человека, который крикнул «Еще увидите, что будет вам с вашим Гитлером. Будет новая война!»

Дома на площади опустели, жители ушли праздновать приход Гитлера к власти. Дед приказал опустить на окнах жалюзи, вышел запереть ворота не только на новый замок, но и на огромный тяжелый замок, которым пользовались бывшие хозяева дома. Это означало, что эпоха ассимиляции евреев прекратилась. И Наоми стоит среди орущих, подобно животным, существ.

«Звери, просто злые звери в облике людей», – ворвалась она в дом и закричала, обращаясь к Гейнцу, – «эти звери съедят нас. Надо, как можно скорее, бежать отсюда».

Наоми возвращается к истории арестованного куплетиста Аполлона, художника Шпаца и поэта-нациста Бено.

– Зачем тебе этот еврей, Шпацхен? – Бено волнуется. – Ты ненавидишь нас, и в этой ненависти закладываешь душу ради какого-то еврея!

– Не из-за ненависти к вам, а из-за любви к ним. Слышишь, Бено. Потому что евреи для меня это последняя память великой традиции, возникшей в мире в течение тысячелетий, а вы хотите это все разрушить, вы…

– Разрушить? Да, разрушить! Почему такой художник, как ты, не понимает, что разрушение это начало великого творения. Это общество с его евреями и величием, как ты сказал, должно быть разрушено в прах. Только тогда новая власть создаст общество на новых основах, здоровых, настоящих, строящих новый германский тип человека. Как такой художник, как ты, совсем лишен чувства времени? Неужели ты не ощущаешь того, что эти дни возносят жизнь на высоты величия? Неужели и ты не чувствуешь, как каждый из нас в эти дни, божественность героя, пророка, победителя! Ведь сейчас, наконец, можно во что-то верить…

– О да! Видел в эту ночь. Чувствовал. Эту ревущую веру. Пара глаз в окне хищно набрасывается на души людей, а они выплевывают свои души в этом реве. А-а, Бено, я был там ночью, около правительственного дворца, видел эти глаза в окне, и все время думал: что напоминает мне этот рёв? Теперь я знаю. Внезапно стало мне все ясно: это не вопли веры, нет! Это не рёв победы, нет! Это животный рёв, рёв голодных зверей, так оно, Бено! И никто мне не расскажет о поведении животных: я ведь живу в их окружении, человек среди животных. Эти на улице ревели точно так же, как голодные животные у нас на ферме. Голод, страдание, тоска…

– Тоска, Шпацхен, это человеческое чувство. Ты снова этого не понимаешь: только когда человек чувствует себя животным, истинным зверем, у него возникает желание преодолеть предел сковывающей нас человеческой культуры. Тоска пробуждается голодным хищным рёвом, жаждой освободиться и вернуться к вечным ценностям новой культуры.

– Глаза в окне приказывали: будьте зверьми! Зверьми!

– Да! Чтобы раскрыть вечность сверхчеловека, Шпацхен, которая и есть истинная человечность, что потерялась в дебрях нечестивой культуры.

– Но разве мы не говорили всегда, Бено, что культура это обуздание страстей? Не писал ли ты первые свои стихи во имя искусства, сдерживающего в человеке животные страсти? Этими стихами ты расположил к себе души читателей, которые были свидетелями разгула страстей во время мировой войны. В стихах ты выступал против ревущего зверя. Тебя увенчали короной поэта поколения, потерянного в пустыне наших душ. Публикация твоих превосходных стихов повлияла на твой дух, раскрыла в тебе поэтический голос, а не рёв. Ты попал в сеть нашего прославления, она сбила тебя с пути, измельчила твой талант. С тех пор ты старался всем понравиться, купаться в людской лести, жить в ореоле славы, чувствовать свою власть над себе подобными. И так, под влиянием страстей, твоя душа опустела. Стихи стали однообразными. О тебе стали говорить, что ты стал скучным. Ты не хотел взять грех скуки на себя и перенес его на общество и культуру. Нет, Бено, не они оказались опустошенными, не они должны превратиться в прах, – идеи твои пошли прахом. Священный дух творчества испарился из тебя. Ты продал свою душу суете, баловству, сомнительной славе, злому духу силы власти. В страхе, что ты теряешь творческие силы и не сможешь удержаться на высоте, по сути своей фальшивой, ты перестал писать стихи, начал вопить, и запах пожара рядом с тобой усиливает потерю силы в тебе и обращает твою душу в прах. Человечность в себе ты съел во имя сытости, после которой на тебя нападает сладкий сон. Мне ты не будешь рассказывать о жизненном пути животных. Я живу среди них. Как человек! Слышишь, как человек!

Молодые сионисты в спешке уезжают. Религиозный еврей, живущий неподалеку от латунной фабрики, решил не покидать религиозной школы – ешивы до тех пор, пока не закончит писать историю евреев в Мессингворке. Нацисты ворвались к нему и убили его. Ему предлагали укрыться в лагере, но он отказался.

Сидеть среди сионистов и писать книгу? Среди евреев, которые больше не хотят быть евреями, а такими, как все чужеземцы, и создать на Святой земле государство атеистов? Евреями, у которых в душе нет Всевышнего, да благословится имя Его?

По мнению Наоми, понятие освобождения диалектично, и оно может осуществиться лишь смешением старого с новым. В пути, по которому пошел Бен Гурион, идущем через светское начало, она видит разрушение иудаизма. Говоря об иудаизме, Бен Гурион упоминал язык иврит, репатриацию, заселение земель страны Израиля, первопроходцев и мораль, о которой говорили народу пророки. Бен Гурион хотел стереть понятие еврейства рассеяния, он не говорил о синагоге и обязательном ношении ермолки или кипы, как о символах еврейской диаспоры. В диспуте между религиозным дядей Самуилом и сионистом Александром слышится отголосок этого спора.

– Дядя Самуил, каждое поколение видит иудаизм со своей точки зрения. Каждое поколение заново творит и обновляет свое иудейство. То, что вы говорите, красиво: вернуть живую душу в тело, борющееся с агонией, в тело, которое не должно умереть. Да, дядя Самуил, на каждое поколение возложено создать заново иудейство.

– Вы стремились освободиться от иудейства.

– Нет, дядя Самуил, мы стремились освободить иудейство.

– Освободить иудейство навязыванием ему идеи освобождения, время которого еще не настало. Помни, сын мой, нет большей катастрофы для народа, чем идея освобождения, толкающего его к действиям до времени. Освобождение светским путем приведет к уничтожению, сын мой!

– Дядя Самуил, каждое поколение видит иудаизм со своей точки зрения. Каждое поколение заново творит и обновляет свое иудейство. То, что вы говорите, красиво: вернуть живую душу в тело, борющееся с агонией, в тело, которое не должно умереть. Да, дядя Самуил, на каждое поколение возложено создать заново иудейство.

– Вы стремились освободиться от иудейства.

– Нет, дядя Самуил, мы стремились освободить иудейство.

– Освободить иудейство навязыванием ему идеи освобождения, время которого еще не настало. Помни, сын мой, нет большей катастрофы для народа, чем идея освобождения, толкающего его к действиям до времени. Освобождение светским путем приведет к уничтожению, сын мой!

Дядя Наоми, профессор древних языков, оставляет город Карлсруэ и приезжает в Берлин, спасаясь от студентов, нападающих на профессоров-евреев. Дед так и не может понять происходящего. Эмиль Рифке советует ему и семье покинуть Германию.

«Почему он хочет спасти евреев?»

«Потому что Эдит не выдала меня…»

Дед в шоке не понимает, почему его внучка связалась с предателем. Теперь и ему становится ясно, к чему привело светское воспитание в семье.

Горит Рейхстаг. «Никакой коммунист не поджигал рейхстаг, Это сделали нацисты», – кричит Гейнц.

Братья и сестры понимают, что в Германии им оставаться нельзя. Они сказали деду, что без него не покинут Германию. Дед понял, что жизнь его кончилась, и решил быть хозяином своей судьбы.

Дед уезжает в свою усадьбу и там стреляет себе в голову. Наоми тяжело даются трагические завершающие главы романа. Израиль успокаивает ее.

С разбитым сердцем возвращается она к письменному столу, к своим героям – скульптору, графу Оттокару и еврейской девочке Иоанне, которая любит графа.

Граф Оттокар фон Ойленберг не может понять, что творится в душе его молодой подруги.

Он осторожно снимает синий берет с ее головы. Кладет руки на ее волосы и говорит с печалью: я ведь не закончил твой портрет. Она освобождается от его рук. Лицо ее бледно, глаза блестят, и вся она выглядит такой, какой он любит ее видеть.

– Я бы не согласилась, чтобы ты еще меня рисовал.

– Почему, Иоанна?

– Картина была уродливой. Это не я…

Оттокар не отвечает, лишь притягивает ее за плечи.

– Смотри на меня, Иоанна. Она поднимает к нему лицо и закрывает глаза. Он словно изучает каждую черту ее девичьего взволнованного лица и говорит с нежностью:

– Как бы ты хотела, чтоб я тебя нарисовал, Иоанна? Как девочку? Как девушку?

– Нет! Нет! – жаль, что на не может раскрыть ее тайну. Она уже не девочка. Она хочет, чтобы он нарисовал ее женщиной.

Иоанна достаточно повзрослела для того, чтобы связать свою жизнь с еврейскими традициями. Она хочет носить семейные драгоценности, оставленные ей в наследство тетушкой Герминой. И ее не интересуют правила Движения.

И внезапно возникла перед Наоми большая картина в пустой комнате бабушки, в доме профессора, в этом городке, имеющем вид развернутого веера, и на этой картине она увидела себя в драгоценностях тетушки. Она хотела, чтобы Оттокар изобразил ее с этими драгоценностями и сверканием вечности в ее глазах. Мечтательным голосом она говорит Оттокару:

– Я хотела бы, чтобы ты нарисовал меня. Да! Но… в наряде со всеми драгоценностями.

«Текст романа превосходен!»,

Израиль уже оценивает всю трилогию целиком.

Третий том явно превосходит два предыдущих.

Израиль находит в нем важные образующие элементы в описании: общее настроение у разных героев, столкновения между ценностями, создающий глубокий кризис в обществе. Драмы героев романа осложняются духом времени. Исторические персонажи производят драматические изменения в жизни личности.

Израиль тонкий литературный критик, не упускающий никакой мелочи, он понимает значимость написанного женой.

Его пальцы мягко прикасаются к волосам жены: «Люди не всегда поймут стиль твоего письма».

Он считает, что только Агнон смог бы сравниться с ней по силе таланта.

Глава двадцать четвертая

Молодые говорят о своем праве кричать. О стариках говорят, что им лучше всего молчать. Израиль моет руки, говорит Наоми: «Ты страдаешь от моей старости?»

«Ты что, с ума сошел?»

Израиль в депрессии. Выражение его лица говорит: «мне скоро конец».

Он больной человек, стареющий рядом с молодой женой и маленькой дочкой. Враги за его спиной нашептывают всем, что Наоми – женщина молодая, красивая, и у нее есть любовник. Израиль целыми ночами ворочается в постели, не смыкая глаз. Его беспокоят мелкобуржуазные настроения в кибуце. Его великая мечта разбивается вдребезги. Он все более убеждается в том, что кибуц это утопия, которую невозможно реализовать.

Страх не оставляет Наоми. Доктор Падэ говорит, что продолжительность жизни Израиля зависит от его душевного состояния. Но больного волнует, что его единственная дочь страдает от того, что ее интеллектуальные родители чужды кибуцу. Дочь хочет быть такой же, как окружающие ее люди, а вовсе не выделяться своими странностями и непохожестью. Она хочет видеть своих родителей тружениками, а не паразитами. Она хочет иметь нормальную мать, которая хотя бы печет пироги, как все остальные матери. Израиль смеется над уловками Наоми. Каждую субботу в доме пахнет горячими пирогами. Соседка Польче украдкой проносит их в дом.

Девочка знает, что ее отец болен. У него внезапно начинает болеть сердце, он синеет, кашляет, задыхается. Он слаб. Он не может работать руками, как другие отцы, сильные, несущие на широких мускулистых плечах своих детей. Она не может гордиться своим отцом-интеллектуалом, который не возвращается с пылающих жаром полей весь в поту, с зеленой панамой на голове. Израиль ее понимает. Вот, к примеру, чтобы завоевать авторитет среди товарищей, писатель Натан Шахам попросил работу на тракторе. Но ведь и Израиль работает, собирая термостаты для фабрики холодильников «Амкор», хотя его политический противник, рыжий Эйтан не устает говорить, что у Израиля в технике обе руки – левые.

«Кибуц это, главным образом, руки. Наконец я знаю, где мое место», – говорит он с циничной усмешкой Наоми, и замолкает под градом ее обвинений.

Наоми разочарована в дочке, восторгающейся гордым израильским рабочим, в котором не осталось ни капли унижения согбенной спины еврея диаспоры. Дочь не обращает внимания на чувства отца, подлизывается к его очернителям, говорящим, что его мнение принадлежит прошлому. Во дворе, в столовой кибуца, дочь радостно приветствует врагов отца у него на глазах. Израиль старается сдерживать свои чувства, защищает дочь. Слишком сложна для понимания, по его мнению, для дочки проблема диаспоры, освобождения, страданий еврейского народа, Катастрофы. Малышка убегает от сложностей жизни родителей к местам, где чувствуется сила общества. Израиль старается примирить дочь с матерью. Делать нечего, дочь не наследует от них глубокое мышление. По сравнению со своими сверстниками, она умна, но не поднимается выше среднего уровня, который предлагает образование в кибуце.

Свою неприязнь к отцу она высказывает открыто: «Ты уродлив, лыс, стар!» Израилю чуть больше шестидесяти, и он уязвлен до глубины души. Девочка хочет иметь молодого отца, здорового, сильного, своего в среде кибуца.

«Дай мне ее воспитать. Она слишком избалована», – умоляет его Наоми.

«Она страдает из-за нас».

«Но разве тяжелая болезнь моего отца мешала преклоняться перед его умом и личностью?! У нее умный отец, ей есть, чем гордиться».

Израиль никак не может забыть того что сказала ему дочь, вернувшись в кибуц Бейт Альфа: «Я хожу здесь, как в чужой стране». Он объясняет неуравновешенность дочери их бесконечными переездами из кибуца в город и из города в кибуц. «Ты должна ее понять. Дочь наша умница. Остро чувствует отношение людей кибуца к таким странным людям, как мы. Трудно ей понять таких, как мы, кого это общество называет паразитами, и которые не считаются с мнением коллектива».

Наоми не унимается: как это может быть, что духовный уровень отца, возвышающийся над всеми, преклонение перед ним людей с именами, его достижения в академии, в преподавании, его теоретический вклад в Движение кибуцев, не дают девочке чувства гордости им, не возвышают ее чувства.

Доктор Барух Падэ, слыша о перепадах настроения девочки, соглашается с Наоми: «У тебя маленькая девочка, Израиль. Во имя ее и твоей жены, оставь кибуц».

Наоми очень обеспокоенна. Израиль все еще верит в то, что силой своего влияния ослабит влияние леваков, или хотя бы откроет глаза своим товарищам.

Наступает 1966 год. Состояние Израиля ухудшается. Встает вопрос об операции на открытом сердце. Оперировать будет известный хирург Морис Леви. Израиль настроен пессимистично. Он ни с кем не разговаривает, замыкается в себе. Делится лишь со своим дневником:

Ты стоишь на краю могилы

Ты каждый день видишь

Как могильщики

Углубляют яму

Ты знаешь: для тебя

Ты видишь тонкую полосу земли

Здесь будешь лежать

Здесь отдохнет твой прах

Ты не веришь, что душа твоя не исчезнет

Ты не веришь в восстание мертвых

И все же ты связан с краем могилы

С чем-то, что связывает тебя с этим краем.

Над этим краем вырастут цветы

Над этим краем будут шуметь ветви деревьев

Шаги мужчин, женщин, детей

Простучат на краю могилы.

Они прочтут имя твое на надгробии

И спросят кто это?

Стоило ли жить ради этого вопроса?

И все же прекрасно было жить.

Работа над книгой продолжается и в больнице Тель Ашомер, в Рамат-Гане. Редактор Авраам Шлионский предлагает свои исправления. Израиль и Наоми сидят в кабинете заведующего отделением, обсуждая их. Они возвращаются в кибуц с тяжким решением. Хирург Морис Леви против операции. Состояние здоровья ухудшается, но, несмотря на то, что силы уходят, дух крепок, мышление острее, чем обычно. Наоми уверена, что силой любви она спасет сердце Израиля.

Пинхас Розен настаивает на том, чтобы показать Израиля частному врачу. Если бы об этом узнали в кибуце – то обвинили в буржуазности. Друг министра, доктор Герман Цундак, который был личным врачом бывшего канцлера Германии Брюннинга и врачом отца Наоми Артура Френкеля, ничего хорошего не сказал. Для поддержки жизни больного требуются дорогие лекарства. Наоми и Розен обманывают Израиля: «Это пробные лекарства, потому бесплатны».

Израиль возвращается к письменному столу и, собрав все силы, пишет статью «Революция и Каббала» о профессоре Гершоме Шаломе. Работает над собранными историко-философскими материалами о раввине-бунтовщике Йехуде Арье из Модины. И еще ждет его работа о расширяющемся процессе стагнации общества кибуцев.

«Изменение ценностей человека и развитие его возможностей, по сути, является основой равенства.

Никогда не будет равенства правды, если не будет равенства в возможностях людей. Равенство возможностей требует признания в разнице этих возможностей и потребностей каждого индивида. …Есть таланты, намного превышающие средние возможности, и время их развития требует больше времени. И, наоборот, есть способности, преуспевающие в учебной подготовке, требующие меньше времени. Нам необходимо учитывать разницу в подходе к индивидуальности. Признание этой разницы приведет к равенству правды. Это вызов обществу, и он не совершается в одно поколение. Многие поколения будут над этим работать.

Экономическая структура кибуца быстро меняется, как и структура демографическая. Внешняя среда тоже быстро меняется и столь же быстро расширяется. Основатели, планируя кибуц, не брали в расчет столь быстро меняющийся и расширяющийся мир. Теперь мы спешим приспособиться к этому новому миру, чтобы удержаться в нем. И мы должны спешить, ибо мы уже сильно отстаем.

В процессе быстрых изменений кибуца, открываются нам все новые и разные проблемы, которых раньше мы не знали. И мы спешим их исправить.

Сохраним наши души, чтобы во время этого бега за меняющимся миром, не потерять те достижения, которые нас направляют в нашем пути. Сохраним наши души, чтобы исправляя одну возникшую проблему, не создать вместо нее две новые проблемы, разрешая одну.

Главное, доказать, что социалистическое общество, в котором нет разрыва между политикой, экономикой и моралью, без разрыва между индивидом и коллективом, можно строить силой строительства. Истинный вызов будущим поколениям в кибуце должно быть возвращение к начальной точке, но на основе мира, который с тех пор изменился от самых своих основ.

До полудня она собирает термоскопы, а затем изучает материалы и пишет. Наоми завершает трилогию «Саул и Иоанна. Кибуц дает ей возможность это сделать.

Жаркие ветры хамсина приходят в долину Эмек Изреель. Жаркое засушливое лето объемлет долину. Псы, кошки, шакалы воют и мяукают все ночи напролет, изнывая от жажды. Пальмы пылают в раскаленном воздухе. По решению врача, Израиль проводит лето в Иерусалиме. Иногда он живет в доме Пинхаса Розена, который проводит отпуск у детей, в Англии. Гершом Шалом уезжает с женой Фаней на два летних месяца в Швейцарию и предоставляет свой дом в полное распоряжение Наоми и Израилю. Два интеллектуала счастливы между полок с книгами. Израиль ощущает себя, в книжном раю, в плену редчайшего собрания книг и рукописей, главным образом об иудаизме. В руках его копии древнейших работ по Каббале и тайным учениям иудаизма. И это все поддерживает в нем дух жизни. Он пытается добраться до глубины проблемы светскости, проникшей в еврейство в последние столетия.

В конце недели обычно Наоми приезжает в Иерусалим, становясь свидетелем достижений и колебаний мужа.

А в это время увеличивается эпидемия отъезда из страны. Это началось во время тяжкого кризиса и безработицы 1964 года и не дает покоя обществу. Поколение основателей ищет выход из создавшегося положения. Молодое поколение оставляет идеи сионизма и социализма во имя капиталистической мечты в западных странах, и США. По мнению Наоми и Израиля, молодежь воспринимает традиции прошлого отрицательно. Мир ведет себя, как обычно. Жизнь согласно принципам коммунизма не подходит к изменившейся реальности в стране и мире. Молодые в годы воинской службы или после нее видят иной мир. Руководство кибуцев понимает, что молодые души не пылают патриотизмом, как отцы-основатели. Израиль думает о своем поколении. Образованные среди них учили главы из Священного Писания, углублялись в изучение Мишны, Талмуда, в книги еврейских мудрецов. У молодых нет этой духовной энергии, которая укоренилась в души отцов. Это удаление от традиционного иудаизма отрезало сыновей от мощной культуры иудаизма, насчитывающей более двух тысяч лет, отсекла их от корней от своей истории ее высоких идеалов. Это эмоциональное отключение от страны пробуждает мысли об эмиграции в поисках иной, кажущейся им лучшей, жизни.

Израиль потерял отца, мать, двух сестер в Катастрофе. Он скорбел по польскому еврейству, стертому с лица земли, и по богатой культуре на идише, развивавшейся сотни лет, по маленьким еврейским местечкам, ставшим со временем центрами притяжения огромной массы религиозных евреев, верных традициям отцов, изучавших и писавших книги на идише и иврите, создававших незабываемый еврейский юмор.

14.01.66

Иерусалим

Дорогая Наоми,

вернулся вчера в Иерусалим здоровым и в хорошем настроении, и нашел много писем и сообщений о посылках, – в частности, сообщение от Пинхаса Розена с просьбой связаться с ним.

Утром я позвонил ему, он поинтересовался твоим и моим здоровьем, сказал, что немного болен. И, конечно же, в своем стиле, мельком сообщать что-то важное, сказал, что Леви Эшколь и его жена, во время его пребывания в больнице, прочли одолженный у кого-то экземпляр твоего романа и были невероятно удивлены, побежали купить книгу и не нашли ее ни в одном книжном магазине. Я написал в издательство Давиду Анегби и попросил его прислать книгу главе правительства. Так ты обрела еще двух читателей и почитателей. Розен очень интересуется твоей работой над третьим томом, и я сказал, что ты трудишься над ним с большой интенсивностью.

Жду твоей рукописи, ибо Давид Анегби пишет мне, что Шлионский завершил дело с Пушкиным (не знаю, честно говоря, о чем речь), и готов редактировать твою книгу.

Жду с нетерпением твоего приезда. Уверен, что Розен хлопочет о твоей встрече с премьер-министром Эшколем.

Твой

Израиль

15.01.66

Дорогому мужу, с любовью!

Сегодня я послала тебе всё, что ты просил. Почти совсем выздоровела, только желудок не дает мне покоя, как всегда. Как ты добрался до Иерусалима? Если что-то не в порядке, прошу тебя, немедленно мне сообщи для моего душевного спокойствия.

Я тружусь над главой о приходе Гитлера к власти, продвигаюсь намного труднее, чем предполагала. Приеду к тебе лишь на следующей неделе и привезу написанную часть Шлионскому.

Твоя

Наоми

22.02.66

Дорогая Наоми,

То, что ты написала о нашей девочке, поддержало меня. А я сейчас нуждаюсь в поддержке. Вокруг все так печально. И мне тоже стало печально и холодно на душе. Многие предлагают мне работу. Я бы должен был радоваться, но – нет. Не складываются мои дела. Ничего пока не нашел, а время проходит. Вижу я вокруг себя молодых людей, работающих, много знающих, гораздо больше, чем я знаю, и все мне видится, как некое безумие, как недостижимая для меня вещь. Сегодня я не пошел на занятия, атаковала меня такая душевная усталость, двинуться не смог.

Причина? Страшная скука вокруг. Ехал я с одним товарищем из ветеранов кибуца Кфар Масарик. Он учится, как и я, в университете, и тоже, как я, удивляется доброжелательности, готовности помочь, которую он находит в Иерусалиме, и тоже, как я, спрашивает, почему так не может быть в кибуце.

Как говорит наш Ицхак Яалом: и это пройдет. Но пока мне очень тяжко. Опять получил письмо от Фишлера: спрашивает о переводе. И еще я не притронулся к твоим новый текстам. И еще Пинхас Розен ждет, и еще, и еще.

Когда я все это сделаю? Оставим жалобы, и стенания, и перейдем к более веселым вещам.

Ждал я тебя сегодня. Но, быть может, хорошо, что ты не приехала. Я смогу подготовить твои материалы и буду ждать тебя на следующей неделе.

Пиши мне немедленно о своем здоровье и здоровье девочки. И я буду писать тебе еще и еще. Может, полегчает.

Твой Израиль

22.03.66

Бейт Альфа

Дорогой мой,

пишу короткое письмо. Состояние мое улучшается. Я все еще оставалась в постели из-за ливней, но завтра встану.

Девочка простужена, но не больна. Держится. Вообще, в последние дни настроение у нее было неважное, но сейчас улучшилось. Сидит в своей комнате и рисует.

Я пишу о смерти деда и все время плачу. Тяжко мне расставание с ним.

С любовью, твоя Наоми

Закат сменяется восходом. Она пишет и плачет. Сам характер деда Якова Френкеля диктует ей конец его жизни. Сын романтической эпохи, поверивший, как и другие евреи его поколения, что если он вольется в христианское общество, оттолкнув свое еврейство, то станет равным со всеми гражданами.

Она сводит деда и израильтянина, кибуцника Зераха. Дед, символ жизни, движется к своей смерти. Он возвращается на свою усадьбу в Пренслау, чтобы покончить жизнь самоубийством. А Зерах готовится к возвращению в кибуц и не устает удивляться чуду сионистского предприятия, все более расширяющегося на земле Обетованной.

Кризис и надежда. Ассимиляция ведет к гибели, а возвращение к иудаизму и на родину еврейского народа дает свежие и мощные силы возрождения. Дед был уверен, что он осуществил цель своей жизни, создав металлургический завод на много поколений. Но мечты его разбились вдребезги. Символично, что он простился с Зерахом, а не со своей семьей, уезжая навстречу своей гибели.

Она пишет и плачет. Печаль и юмор смешиваются в ее тексте. Дед симпатизировал израильтянину Моше Фурманскому из кибуца Мишмар Аэмек. Расспрашивал о жизни первопроходцев в Палестине. У Зераха он интересовался, что будет делать его внучка в кибуце. Разбивать камни? Какая у нее будет жизнь там – хорошая, но трудная, или трудная, но хорошая?

– Смешение это жизнь! Суть жизни! Чтобы держать в руках камень, я должен держать чудо в душе. У нас камни очень серые и очень твердые, и если их не смягчить чудом, нельзя будет на них вообще сидеть. Если у человека душа не настроена на чудо, плач его еще более печален, чем у осла под тяжестью поклажи, и он воет, как шакал, который всегда голоден. А когда в душе чудо, то и жизнь хороша. Тяжела и хороша, своей надеждой.

– Хороша лишь надеждой, ты говоришь? – становится дед перед Зерахом – лицом к лицу – и моя внучка, маленькая Иоанна, хочет жить именно, в вашей коммуне и рушить камни. Какая у нее жизнь будет там, у вас, хорошая и тяжелая или тяжелая и хорошая?

– Тяжелая… но также хорошая, дед. Тяжелая, потому что она «а-фишеле, а мешугене фишеле».

– Кто она, моя Иоанна?

– Маленькая рыбка, это на идиш, – маленькая немножко сумасшедшая рыбка.

– То есть?

– А, дед, просто шутка, есть такая шутка.

– Ну, так что это за шутка?

– Случай с одним раввином, меламедом, ну, религиозным учителем в хедере – начальной еврейской школе, где учат детей Торе, – который учил детишек какие птицы не кошерные и их нельзя употреблять в пищу по законам Израиля. Понятно? И вот, перечисляет учитель имена птиц, и среди них – сипуху. Есть такой вид совы. Спрашивает его один из малышей: «Ребе, что это такое – сипуха?» Ребе отвечает: «Сипуха это сипуха». Ребенок не удовлетворен ответом, и он упрямится: «Ребе, но что это такое – сипуха?» Отвечает ребе: «Сипуха это рыба, а «мешугене фиш», сумасшедшая рыба. Малыш не унимается: «Но, ребе, что рыба делает среди птиц?» Отвечает ребе: «Я же сказал, что она сумасшедшая».

Она как рыба среди птиц. В кибуце не было у нее жизни – ни хорошей и тяжелой, ни тяжелой и хорошей. Жизнь в кибуце была тяжелой и тяжелой.

Дед выстрелил в себя. Дядя Альфред сказал молитву «Кадиш» над могилой. Хазан прочел «Эль малэ рахамим» (Бог милосердный). Гейнц прикрыл глаза ладонями и сказал: «Дед не был побежден до своего последнего мига и оставил своим внукам духовное завещание:

«Душа человека – его истинный дом, и отнять его ни в силах никто».

В завещании он просил перевести сумму денег в банк в Иерусалиме и открыть счет на имя своего первого правнука и дать ему его имя – Яков. Яков Леви.

Вечность иудаизма завершает трилогию.

Май 1966. Три года тяжкого, забирающего все силы творчества, завершаются. Трилогии «Саул и Иоанна», свидетельство зрелости автора, завершена. В это сочинение она вложила всю свою душу. Израиль следил и всесторонне изучал каждый образ романа, не переставая удивляться. Наоми совершила большой скачок в мастерстве прозаика. Лирика и реальность дополняли одна другую в отшлифованных до предела описаниях. Завершенное творение передано в издательство «Сифриат Апоалим» для редактирования и печати.

Дорогой мой!

Мы провели с малышкой Йехудит чудесный день в кибуце Мишмар Аэмек, после ее возвращения из экскурсии.

Сегодня суббота. Мы сходили в бассейн. К тебе я приеду в понедельник.

Я уже начала заниматься твоим делом. Назначили тебе очередь к доктору Леви.

Завтра я начинаю свою карьеру работницы, и должна встать в 5 часов утра. Уже поздний час. Хотела написать тебе длинное письмо, но Дити целый день сидела в комнате, и ничего не давала мне делать. А вчера, в пятницу, не давала мне покоя мигрень.

Была я в больнице Тель Ашомер, у доктора Крайзлер. Она просила, чтобы ты немедленно послал письмо в институт кардиологии. Она вместе с доктором Каривом занимались тобой и просят тебя вернуться к ним.

Следи за собой. Автобусы тебя изматывают. Приближается лето, и ты не должен столько ездить.

Виделась я и с доктором Падэ. Он приглашает тебя с ним встретиться, не только как пациента, но и для дружеской беседы. Теперь у нее новое занятие: мы вдвоем, с лупой, ползаем и следим за муравьями. Я работаю на кухне. С непривычки, устаю. Но зато сплю хорошо. В кибуце полный разлад. Дикие разговоры. Расскажу при встрече. Через пару дней увидимся. Держись.

С любовью,

Наоми

Израиль нуждается в абсолютном покое и тишине. Но дома старожилов в кибуце однокомнатные. И ребенок присутствует весь день в четырех стенах, как и во время сердечных приступов отца. Доктор Падэ требует для Израиля отдельную комнату, чтобы он мог уединиться во время приступа, ибо присутствие испуганного ребенка увеличивает страдания больного. Кибуц встал на дыбы. Во главе стоит маленькая злобная Густа. Много лет она вела кухню и исполняла всяческие должности до болезни мужа. В кибуце все знают, что с ней не стоит связываться. Но когда речь идет о физическом и душевном здоровье Израиля, Наоми ничего не остановит.

Израиль объяснил доктору Падэ, что не может владеть собой во время сердечного приступа в присутствии маленькой дочери. Она слышит его стоны и прерывистое дыхание, видит его побелевшее искаженное лицо и сжимающееся тело. Доктор Падэ, человек веселый, полный жизни, вызвал к себе в кабинет четырех членов комиссии по здравоохранению кибуца Бейт Альфа. Встрече этой предшествовал присланный ими доктору письменный ответ. Члены комиссии объясняют ему, почему не могут выделить ему две комнаты. Кибуц строится в соответствии с возрастом. Двухкомнатные квартиры выделяются молодым, ибо у них больше число членов семьи.

Доктор не сдерживая гнев, кричал притихшим кибуцникам:

«Один из ваших ветеранов смертельно болен. Человек, внесший неоценимый вклад в ваш кибуц, тяжело страдает от своей болезни, а вы еще колеблетесь – дать ему дополнительную комнату или нет!»

Доктор добавил, чтобы им было ясно: речь идет о жизни и смерти. И решение в их руках. Если они не могут решить эту проблему, то он, как врач, будет настаивать на том, чтобы Израиль немедленно покинул кибуц.

Последние слова сломили сопротивление комиссии здравоохранения. Секретариат кибуц выделил для Израиля и Наоми двухкомнатную квартиру.

2.06.66

Дорогой и любимый мой.

Мы посетили Мишмар Аэмек. Малышка радовалась. Расставание было печальным. Посылаю тебе все даты, когда ты должен быть дома. 26 июня у Йехудит церемония окончания школы. Затем начинается праздник Шавуот.

Я получила корректуру «Саула и Иоанны», но работать без тебя не умею. Так что жду тебя с нетерпением.

Тем временем приняли решение выделить нам новую квартиру. Двухкомнатную. Ищут подходящее место.

Ты ничего мне не сообщаешь о своем здоровье. Я все время живу в напряжении.

С любовью,

твоя Наоми

Израиль вернулся в кибуц. Кибуц не в ладу с духом времени. Далеко идущие изменения должны обновить общество. Любое поползновение что-то изменить, вызывает у старых членов кибуца резкое отторжение. Один из прежних товарищей откровенно говорит Израилю в лицо: «Я готов умереть во имя того, чтобы в кибуце не было никаких изменений».

Израиль замкнут в четырех стенах маленькой темной комнаты. Он тяжело переживает сплетни о нем, распространяемые в кибуце. «Каждый раз, когда я переступаю порог новой квартиры, я чувствую укол в сердце», – говорит он, опускает жалюзи, и ложится в постель в полдневном сумраке.

Долгие дни в больнице и санатории угнетают его. Он выбивает пишущей машинкой на бумаге дату и пишет обращение к Творцу:

Дай мне лишь

Немного удовлетворения в мире

Только одну горсть

Дай мне лишь немного радости

Немного

Совсем немного

До того огорчают меня дни мои

Дай мне лишь

Один день,

Для

Полного счастья.

Вокруг него дышит смерть. Дыхание его прерывисто, и боль в груди все время возвращается и ударяет. Слабый свет падает на строки короткого стихотворения. Она делает радостное лицо, чтобы скрыть боль. Они прижимаются друг к другу. Она думает о том, что последние силы у него отнимают бездари из литературного кружка кибуца. Таковы законы кибуца, поддерживающие наглость людей, лишенных талантов. И он берет на себя эту ношу. В ее уме складываются строки:

Приходит день,

И нет уже больше ничего, что можно терять.

И ты как продавец, отдающий последние крошки

Одну за другой

И собираешь и хранишь и экономишь как монах

Чтобы дать ломоть хлеба

Дому своему

Чтобы было силы медленно-медленно

Подниматься по лестничному пролету

Человек богатый, который растранжирил свое добро

Широким жестом, не делая счета —

Считает часы свои и дни

И силы и возможности

И хранит и экономит то малое что сохранилось

Чтобы суметь еще устоять в своей войне

За себя, за свою жизнь, за оставшуюся малость

Своего будущего.

Она перестала работать в столовой и на уборке общественных мест. Теперь она выйдет на полевые работы. На рассвете она и Шимон Зейнати ведут стадо на холмы между бассейнами, в которых разводят рыбу, и кваканье лягушек, блеяние овец и коз нарушают утреннюю тишину и покой. Лучи утреннего солнца рассеиваются в пространстве, вспыхивают брызгами на поверхности вод, даря ей осколки света. Но стадо не дает ей насладиться тенями света. Ей не очень удается управлять стадом, особенно, упрямыми козами.

Они спускаются в долину, и Зейнати с гордостью рассказывает о своей семье из Пкиина, которая никогда оставляла страну. Лишь отдельные еврейские семьи живут среди арабов и друзов. Главный их заработок – туризм. Семья Зейнати завладела туристским историческим местом, и никому не дает даже приблизиться к нему, даже государственным учреждениям. Ключ от древней синагоге и ритуального бассейна для омовения переходит в семье из поколения в поколение, и фанатично охраняется членами семьи. Шимон Зейнати гордится своей родословной и женой, несимпатичной блондинкой, которую он привез из Польши еще во времена британского мандата. Чтобы обойти запреты британцев, он отправился привезти невест из Польши для заключения фиктивных браков. Но, после заключения брака, он не хотел дать развод жене, так как был неравнодушен к блондинкам. Родилась у них дочь, тоже не очень симпатичная, но тоже блондинка, как ее мать. Все они занимаются пастушеством, и соседи из кибуца Хефци-Ба сердятся и жалуются, что стада Зейнати все время влезают на их земли и объедают их пастбища. Из-за этого, отношения Зейнати и Наоми нелегки. Она против нарушения границ и воровства, он же упрямится:

«Люди кибуца Хефци-Ба богаче нас».

«Но земля не наша!»

И так каждое утро начинаются между ними споры, и доходят до того, что отделяются овцы от коз. Уверенный в себе, Зейнати ведет коз вправо. Она старается направлять овец налево, и начинается кошмар. Палкой и руками она борется с клубком овец, скапливающихся на тропах и дорогах. Клаксоны застрявших среди стада автомобилей оглушительно гудят, усиливая хаос.

«Бедная моя, – рука Израиля гладит обложку третьего тома романа – «Сыновья», только что вышедшего из печати. – Твой талант – твое благословение и проклятие».

У ее Израиля широкое сердце и обширные знания: «Ты слышишь, как растет трава», – говорит она мужу.

А муж буквально ошеломлен духовной и художественной силой, рвущейся из третьего тома.

«Я жалею тебя, дорогая. Третий том гениален». В этих словах слышен горький опыт человека, всегда стоявшего выше толпы, но вынужденного жить среди нее и по ее законам… А его необычайно одаренной жене приходится защищать себя самой. Она буквально ворвалась со своей трилогией «Саул и Иоанна» в пантеон израильской культуры, и он боится за ее судьбу.

Наоми взошла на вершину своих творческих возможностей. Диалектическое мышление – важный элемент ее душевного и духовного таланта. Она научилась строить интеллектуальные конструкции на парадоксах и гениально пользуется этим. Она раскрывает даже самые необычные характеры, конструирует и разрешает конфликты. И никто не может устоять перед творческой силой его жены.

Израиль, в спорах со Шлионским, отстаивает право Наоми Френкель на свой особый литературный стиль. Он влюблен в освежающую мелодию третьего тома, в его неповторимый ритм. Язык романа – это неоценимый вклад в развитие иврита. Он запрещает редактору наносить ущерб ткани повествования, вставляя в роман цитаты из мудрецов и священных книг.

Проза Наоми – результат тяжелого, воистину, каторжного труда. Раз за разом Израиль заставлял Наоми переписывать текст. Он требовал не выпячивать собственное «я» то тут, то там прорывающееся в сюжет. Заставлял, искать верную мелодию и ритм повествования, убирать все, что отдавало журнализмом.

«Писатель поет», – говорил он, – «даже у Толстой есть провалы. Он открывал роман «Война и мир», показывая, что даже великий писатель может споткнуться. Настоящая художественная литература – изматывающая работа. Он встречал писателей, оттачивающих мелодии своих произведений, но фальшь так и льется из их текстов. Они стараются, но тексты их лишены художественности. Он критикует писателей, который пытаются передать живое дыхание жизни сменою ритма прозы без всяких на то оснований.

«Я жалею тебя», – Израиль гордится внутренней мелодией ее прозы, которую никто не может скопировать, и особенно ее совершенным владением переходов от ритма к ритму. Он убежден, что настоящий художник, также как и она движущийся от тезы к антитезе и, затем, к синтезу, по достоинству оценит мощь его жены. Он убежден, что в ивритской прозе нет такого всеобъемлющего произведения, как «Саул и Иоанна». История семьи Леви включает в себя легенды и традиции из германской истории и еврейской истории, проблемы евреев и иудаизма в диаспоре, падение Веймарской республики, распространение нацизма в Германии, сионизм и его течения, и страна Израиля. Известные исторические эпизоды вплетены в мощную реалистическую прозу. Образы – первичные и вторичные – олицетворяют разные мировоззрения. Прекрасные сильные описания ведут читателя по улицам Берлина в период экономических трудностей, общественного напряжения и насилия.

Израиль вдохновлен достижениями Наоми. А между тем, за их спиной продолжаются разговоры о том, что ее успех основан на его помощи, и он является соавтором трилогии. Да, он оказывал ей поддержку, редактировал, заставлял переписывать, требовал до предела использовать свой талант. Кому тут объяснять, что никто не может войти во внутренние законы письма настоящего писателя. Он вспоминает литературного редактора Гёте – Эккермана. После смерти величайшего германского писателя, некрологи Гёте, похвалы его интеллекту, его гениальным произведениям, возмутили Эккермана, и он во всех своих интервью, устных и печатных, провозглашал, что это он сочинял книги Гёте. Как редактор, он хорошо владел немецким языком, потому Гёте и выбрал его – редактировать. И он так сросся с его произведениями, что не смог понять свою вторичную, механическую роль.

Трилогия «Саул и Иоанна» появилась на полках книжных магазинов. Литературные критики удивлены успеху столь сложного произведения. Некоторые считают, что причина кроется в том, что когда большинство писателей в молодой стране пишут лишь короткие рассказы, она завершает трилогию, поднимая из забвения мир, который был стерт с лица земли. Обилие материала оставляет читателя в изумлении. Но критики вопрошают: почему она более глубоко не описала нацистов? Ощущается некая нейтральность в отношении немцев. Некоторые даже чувствуют, что автор выражает любовь к немецкой культуре и немецкому обществу. Она сдержанно отвечает: любви к Германии в моей книге нет. Я стремилась положительно писать о, людях, не поддавшихся массовому психозу. Душа ее с теми, кто противился нацизму, кто спасал евреев не из идеологических соображений и мировоззрения. Они были просто людьми.

Со всех сторон Наоми говорят о том, какое впечатление произвела ее книга, и о том, что это новое слово, которого еще не знала современная ивритская литература. Говорят, что книга была огромным событием в их жизни. Другие считает, что частое использование реалистических описаний устарело. Так или иначе, Наоми Френкель увенчана титулом королевы ивритской литературы. Ее без конца интервьюируют и цитируют в средствах массовой информации.

И она, всю жизнь прячущаяся по углам, оказывается в центре событий.

Немецкого писателя Гюнтера Грасса не принимают в союзе писателей Израиля, несмотря на то, что он – пламенный антифашист. 23 апреля 1967 корреспондент газеты «Маарив» сообщает из Бонна:

Израильская писательница Наоми Френкель, автор трилогии «Саул и Иоанна», обратилась от имени нескольких израильских писателей к германскому писателю Гюнтеру Грассу с предложением – организовать в ближайшее время совместную встречу, чтобы ознакомиться с позицией и мнениями обеих сторон. Письмо с этим предложением передано Грассу в Берлине корреспондентом радио «Кол Исраэль» (Голос Израиля) Шломо Аронсоном от имени писателей. Встреча должна быть неофициальной. Это первая попытка контакта писателей двух стран. Она показывает, что не все литераторы Израиля разделяют позицию тех писателей, которые отказались встретиться с Гюнтером Грассом во время его пребывания в стране…

В интервью радиостанции «Голос Израиля» от 28 апреля 67 года Хаим Шоам выразил удивление, насколько мало образов фашистов в романе. Даже Эмиль Рифке изображен, как человек не чуждый морали, а вовсе не как чудовище.

Она отвечает: «Да, в романе действует много антифашистов, но так было. И не нужно доходить до абсурда, как в случае, с нашим союзом писателей, который отказался принять немецкого писателя-антифашиста».

В другом интервью она говорит о том, что если человек не хочет лично видеть немца, это понятно. Но нельзя строить на этом позицию общества. Нам надо бороться с нацистами, но следует протянуть руку друзьям. Она предпочитает иметь культурные связи с немецкими антифашистами, а не с теми евреями, которые позорят страну, подавая просьбы о репарациях. Она говорит об адвокатах, подающих немыслимые требования, мотивируя их изгнанием из Германии, что заставило их заниматься в Израиле каторжными работами: осушать болота, страдать от комаров, жить в палатках. На встречах с общественностью она вступает в откровенное противостояние с публикой, провозглашая: «Коммунисты оказались предателями! У них была такая теория, что следует дать нацистам возможность прийти к власти, народ разочаруется в Гитлере и поймет, что власть должна перейти к коммунистам».

В кибуце Эврон Хайка Госсман, одна из лидеров Объединенной рабочей партии МАПАМ, прерывает ее криком, выступая против обвинений известной писательницей советской России и коммунистического руководства Германии. Израиль, который находился в зале, встал и защитил свою жену от свирепого нападения Хайки Гроссман.

Обычно он не присутствует на ее встречах, сидит, замкнувшись в четырех стенах, и пишет в дневнике об атеизме, религии, реагируя на мнения членов движения Ашомер Ацаир, которые в обилии публикуются в журналах.

Они воюют против религиозного обскурантизма, но боги еще не умерли в сознании этих борцов.

Процесс секуляризации в системе нашего мышления приходит к концу. Но он еще продолжается. Исследование этого процесса – одна из самых важных задач современности. Наши идеи и мысли закрепились в нашем поведении, обычаях, не говоря уже о законах.

Мне кажется, что Маркс всю жизнь только и боролся против искажений человеческого мышления. И, главное, против отчуждения человека от человека. До конца своей жизни Маркс также пользовался религиозными понятиями. Об отчуждении говорят так много, что и оно превратилось в понятие, отделившись от самого отчуждения. Это новый идол – отчуждение. И он фигурирует везде – в науке, публицистике, литературе. А речь идет о дистанции между человеком и человеком. Маркс говорит: Иисус представляет сначала: 1. Человека противопоставляет Богу, 2. Бога – человеку, 3. Человека – человеку.

Человека создал себе Иисуса, как дистанцию между собой и Богом. Человек представляет человека в образе Иисуса, и представляет Бога – человек, и человека – человеку. Это и есть прототип формы человеческого мышления.

«Капитал» и все остальные сочинения Маркса – вовсе не книги по экономике и формах капиталистического производства. Это учебники, изначально написанные Марксом, чтоб научить человека знанию, насколько его мышление искажено. Товар, деньги – и есть искажение человеческой мысли.

Маркс вовсе не преклоняется перед равенством, ненавидит слово «эквивалент». Превращение абстракции в дистанцию, овладевшую человеком, было для Маркса всегда искажением, как и то, что Иисус – для человека Бог, а для Бога – человек. Обожествление человека и абстрактного мышления – процесс необходимый, но тоже искажающий. Если в любой идеологии люди и их отношения выглядят стоящими на голове, это потому, что зависит от исторического процесса, точно так же, как изменение взгляда в глазной сетчатке впрямую зависит от физических изменений в организме. Идеологии же по своей сути – стояние на голове, то есть абстракция в них властвует над человеком. Должно же быть наоборот: человек обязан властвовать над абстракцией. Если же она властвует над человеком, то превращает его в эквивалент, в существо, лишенное самостоятельности.

Это и есть искажение.

Одни восхищается Наоми, иные хулят ее. И тут выясняется, что глава правительства Леви Эшколь, едва придя в себя после сердечного приступа, прочитал на одном дыхании ее роман. Он лежал в больнице, и образ девочки Иоанны, ищущей в своей душе корни иудаизма, запал в его душу. Эшколь и его жена Мириам обсуждают литературный шедевр. Они решили встретиться с писательницей.

Иерусалим

23 в месяце Адар Бет, год 5727

4 апреля 1967

Госпоже Наоми Френкель

Бейт Альфа

Дорогая госпожа Френкель,

Год назад, когда мы были в одной и поездок, нам прислали домой два первых тома Вашей книги. По каким-то причинам, я не узнала об их существовании до того момента, пока я приобрела третий том книги, и тут выяснилось, что и первые два тома есть у нас в доме.

Я хочу сказать Вам, насколько нетерпеливо я ожидала третьего тома. Два первых тома я прочла, когда они вышли из печати, и получила большое впечатление от них.

Я не собираюсь превращать это письмо в литературную критику. Насколько Ваши герои были близки моему сердцу, вы можете понять из того, что я не давала покоя Эшколу и заставила его прочесть эти книги. Он, по сути, проглотил два первых тома, и теперь читает третий том. Он просил меня и еще раз просил – передать Вам его глубокое впечатление и то наслаждение, которое он получил от чтения Ваших книг.

Вероятно, эти книги произвели на него даже большее впечатление, чем на меня. Я видела их, как часть мировой литературы, которая до сих пор не существовала. Корни мои в стране, и я не оставляла ее в течение всех войн. Эшколь же был в те годы – с конца 1932 до конца 1934 – в Германии занимался «перевозкой» Иногда, после чтения в течение часа, он начинает вспоминать то время, и воспоминания абсолютно близки к вашим. Так что, в течение последних недель Вы являетесь темой наших с ним бесед, и Ваш мир стал нашим миром.

Дорогая госпожа Френкель, если Вам выпадет побывать в Иерусалиме, посетите наш квартал. Сообщите, пожалуйста, и мы будем рады увидеть Вас и побеседовать с Вами. На этом завершаю письмо и благодарю от своего имени и от имени Эшкола за то удовольствие, которое доставили нам Ваши книги.

С благословением от всей души,

Мириам Эшколь

7.04.67

Госпожа Френкель,

Вчера, вернувшись домой, мы нашли Ваши книги и добросердечное письмо. Еще раз спасибо Вам от всего сердца за внимание, и примите благодарность и уверенность в том, что мы встретимся. Этому мы будем особенно рады, а до встречи наш горячий привет Вам

От Мириам и Леви Эшколь

В день, на который была назначена встреча, представительский автомобиль прибыл в кибуц Бейт Альфа. К длинному списку общественных деятелей высшего эшелона власти, которые едут в Бейт Альфу – Президенту Израиля, министрам правительства, государственному прокурору, Председателю Верховного суда и другим высокопоставленным лицам – присоединяется глава правительства Леви Эшколь. Он беспокоится о том, чтобы помочь писательнице приехать из кибуца в Иерусалим или в Дганию Алеф, его любимое место отдыха. Трилогия «Саул и Иоанна» не оставила равнодушным никого из руководителей страны.

Завистники посрамлены. Глава правительства взглянул на Наоми и ощутил в ее черных выразительных глазах некий скрытый укор. Ее походка, аристократичность поведения, ум и весь ее образ пленили его сердце. Вот уже неделями девочка Иоанна не покидала его души. Рассказ девочки из Германии, искавшей в себе еврейские корни, и ныне здесь, в государстве Израиль не находящей себе успокоения, тронул его сердце. Здесь, она думала, решатся все ее проблемы, но здесь они лишь начались. На учебной ферме Рахели Янаит Бен-Цви она все время слышала о новом еврействе. Рахель не ругала верующих евреев, но в большинстве кибуцев Движения Ашомер Ацаир учили молодое поколение не только отвергать диаспору, но и воевать против иудаизма. Было провозглашено еврейское государство, которое стремится быть светским социалистическим. Политический противник Наоми – Бен Гурион, первый глава правительства государства Израиль, в юности говорил о «плавильном котле» всех представителей колен Израиля.

«Я хочу поговорить с Наоми с глазу на глаз», – говорит Эшколь жене.

«У него к вам особое отношение», – говорит та и уходит из кухни.

Эшколь раскрывает перед ней свою душу. Рассказывает о тоске по своей покойной жене. Он очень любил ее и с трудом пережил ее смерть. И все же, они не столько говорят о личных проблемах, а больше анализируют политическое положение в стране и мире и, главным образом, обсуждают ситуацию в идеологической сфере.

«Марксизм – катастрофа двадцатого века», – произносит она, и беседа переходит к сочинениям Маркса и Энгельса. Она отмечает, что с усилением социализма и марксизма возникли новые понятия в государстве Израиль. К тому же, идея «государства для двух народов» пустила корни в среде марксистов, цитирует она своего мужа Израиля, что социализм в стране должен подходить еврейскому народу, вернувшемуся на родную землю.

«Вы до такой степени против социализма! Не говорите мне все время, что плохо в социализме. Я тоже не в восторге от него. Но скажите, есть ли что-то лучшее. Тогда мы можем поговорить».

Голос его мягок и полон человеческой теплоты.

«Я не настолько созрела, чтобы рассуждать о политических учениях». Наступает долгая пауза.

Во внутренней политике премьер-министр, лидер правящей рабочей партии МАПАЙ, проявляет либерализм. При нем министерство главы правительства перестало контролировать радиовещание, и оно управляется самостоятельно. Наоми ему нравится, как и он ей. Во время последних выборов в Кнессет шестого созыва ее многие критиковали за поддержку продолжения каденции Эшкола на посту премьер-министра.

За неделю до выборов она предпочла работу на кухне, предвыборной агитации от Движения Ашомер Ацаир. Ее уже заклеймили, как предательницу. У тех, кто пересчитывал бюллетени не было сомнений, кто в кибуце голосовал за партию МАПАЙ, стоящую у власти.

«Кто не голосует за МАПАМ, предает Движение. Кибуц дает тебе всё, а ты голосуешь за Леви Эшкола». Глухое возмущение охватило кибуц. Однако молодое поколение встало на ее защиту. «Ее право голосовать, за кого она хочет. Мы не вмешиваемся. Она может делать то, что хочет».

Но так не думал Меир Яари и вызвал ее к себе. Лидер кибуцев сидел у длинного стола в здании Движения, в кибуце Рехавия, наморщив лоб от гнева. Она сидела на противоположном конце стола, чувствуя себя, как провинившаяся девочка перед высоким начальством. Комната наполнилась потоком слов о деяниях, об ответственности, и, главное, о недостатках Леви Эшкола. Слова о «революционном социализме» вскипали на губах главы МАПАМ. Зубы его стучали от гнева за ее предательство лично его и всего Движения.

Она защищала рабочую партию, возглавляемую Эшколом:

«У них изучают настоящий текст ТАНАХа – Торы, Пророков и Писаний. Они строят синагоги, отмечают все праздники Израиля. Они не выбрасывают Бога из текста ТАНАХа Сегала, который принят в Ашомер Ацаир».

«Ты веришь в Бога. Да или нет?» – мышцы на его лице напряглись. И, прежде чем получить ответ, сказал: «Я не верю в Тору, в которой нет реального воплощения».

Она оставила его вопрос без ответа. Политик, выросший в семье хасидов, предал Бога. Эта встреча оставила глубокий след в ее душе. И хотя она не выполняет религиозных предписаний, согласно традиции, вера ее в Божественное начало укрепилась на уроках Каббалы у Гершома Шалома. Она никогда не считала себя атеисткой. Отец верил в существование неких мистических сил, над которыми нет власти, а она связывала эти силы с Божественным началом.

Встречи Наоми с главой правительства стали традиционными. За кухонным столом, велись откровенные разговоры о том, что в правительственных учреждениях заседают люди средних способностей, а иногда и лишенные морали. Эшколь и его близкий друг Израиль Либертовски, обсуждают при ней политические и экономические проблемы. Они откровенно говорят о засилии «юношей Бен Гуриона» в истеблишменте, хотя по сравнению с активистами Второй волны, они не сделали ничего значительного для государства Израиль. Эшколь всей душой стремится исправить сложившуюся ситуацию, поставить способных людей на ключевые посты в правительственных учреждениях, людей разумных, преданных и мужественных. Он справедливо поступает с Либертинским, назначив его руководить портами страны.

С апреля 1967 атмосфера войны распространяется от северных границ до южных, усиливаясь со дня на день. Провокации со стороны Сирии при поддержке Советского Союза. В мае угроза открывается на юге. Египет вводит вооруженные силы на Синайский полуостров. Президент Египта Гамаль Абдель Насер закрывает Эйлатский пролив для израильских кораблей и кораблей тех стран, что везут товары в Израиль, подписывает с Иорданией договор об обороне. Израиль оказывается в опасном положении. Возникает угроза концентрации арабских войск вдоль границ Израиля. В Иордании окопались войска Ирака. Сирию, как и другие арабские страны, охватила воинственная лихорадка: она сконцентрировала войска на северной границе. Арабам запрещено всякое движение. У них введен комендантский час.

В кибуце Бейт Альфа, граничащем с Иорданией, между домами и на огородах копают окопы, и брустверы укрепляют мешками с песком. Десантники едут на север. Цвет хаки затемняет зеленые травы перед домами и заполняет хозяйственный двор кибуца. Транзисторы передают новости, их оживленно комментируют. Кибуц пустеет: ушли солдаты действительной службы и резервисты боевых частей. Все пути в Назарет и из него перекрыты. Ночью несколько членов кибуца Бейт Альфа тайком вывезли оттуда Халеда, ибо хозяйство страдает от недостатка рабочих рук. Он присоединяется к Зинати и Наоми на работе в скотном дворе. Эшколь прислушивается к сообщениям Наоми о настроениях в кибуцах.

Земля дрожит под ногами. «Только в Тель-Авиве будет до тридцати тысяч убитых», – говорит ей Эшколь, и не очень рвется в бой, несмотря на требование военных – открыть огонь, чтобы прекратить панику и снять напряжение в стране. Эшколь руководствуется собственным разумом, но общее напряжение действует и на него. В своем радиообращении к нации, в текст, написанный на бумаге, прокралась ошибка, и – о, ужас! – и глава правительства, совмещающий пост министра обороны произносит: «таким образом, определены линии отступления – асага – сил. Заикаясь, он пытается исправить ошибку. Речь идет о перегруппировке сил – азазат. Политические противники набрасываются на него за эту ошибку. У них неопровержимое доказательство, что глава правительства колеблется. Он стар, болен и лишен уверенности. На заседании правительства давят на него с требованием – начать войну. Он все еще возражает. Противники говорят ему, что его упорство наносит вред народу. Военные требуют его отставки. Высшие офицеры, и среди них Арик Шарон, говорят между собой о смене власти силой.

Оговорка Эшкола приводит к стихийной волне возмущения. Звучат требования назначить министром обороны оппозиционера Моше Даяна. Основатель движения РАФИ – Списка рабочих Израиля, отделившегося от партии МАПАЙ, Даян сумел ввести своих людей в министерство обороны. Эшколь предпочитает назначить на пост министра обороны бывшего командира ударных отрядов ПАЛЬМАХа, конкурента Даяна Игаля Алона.

«Веселые женщины Виндзора», – так называет пресса движение женщин в поддержку Даяна, у которого репутация израильского Дон-Жуана. Глава правительства, под давлением обстоятельств и людей, к которым он прислушивается – Игаля Ядина, Эзера Вейцмана и других генералов, оппозиционера Менахема Бегина, идет на уступки требованиям широкой общественности. Первого июня Даян получает пост министра обороны. Бледность и чувство унижения углубили морщины на лице Эшкола. И широкая общественность на вершине восторга, как будто в этот момент уже спаслась от войны.

«Эшколь, это политическое дело» – говорит ему Наоми, – они используют вашу оговорку в политических целях. Ведь это глупо». Она успокаивает главу правительства.

«Свинство!» – впервые премьер не может сдержать гнев… Леви Эшколь, дорогой ей человек, распространяющий вокруг себя доброту. Она любит его и болеет его болью. Люди РАФИ подстрекают против него.

Утром, 5 июня 1967 невыносимое напряжение нервов окончилось. Даян дал приказ о начале военных действий. А ведь еще накануне, он всячески скрывал подлинные намерения правительства Израиля. В этот день в Англию вернулся журналист, внук Черчилля Рэндольф со словами Даяна к мировой прессе – «слишком рано и слишком поздно.

Сигналы воздушной тревоги прозвучали по всей территории Израиля и возвестили о начале войны. В молниеносной войне Армия обороны Израиля вернула безопасность народу. В кибуце следят за невероятными событиями. Командующий израильскими военно-воздушными силами Моти Ход поднял авиацию и уничтожил самолеты Египта на земле. Офицер Эзер Вейцман дирижировал этой ошеломляющей операцией Наступление идет в трех направлениях. Из кибуца Бейт Альфа, поднявшись на горы Гильбоа, можно увидеть языки пламени, взметающиеся к небу и стелющиеся по земле. Люди примкнули к транзисторным приемникам и репродукторам. Голоса дикторов и корреспондентов подводят итоги военным действиям, и страх сменяется национальной гордостью. Мог ли кто в мире даже подумать, что семь дней боев изменят лицо маленького Израиля. Мир в шоке. Египетская армия сдалась на юге. На севере Сирия несет огромные потери. Голанские высоты в руках Израиля. А главное сообщение – с восточного фронта. В тяжелейших кровопролитных боях между вооруженными силами Иордании и Армией обороны Израиля осуществилась мечта еврейского народа.

Незабываемые минуты пережили члены кибуца, собравшиеся на хозяйственном дворе. Напряженная тишина сменилась криками восторга, когда раздался голос диктора:

«Командующий войсками Армии обороны Израиля в Старом городе сообщает: Храмовая гора в наших руках!» Люди посерьезнели и выпрямили спины. Стояли по стойке мирно и пели национальный гимн «Атиква». Старый город Иерусалима возвращен евреям! Уничтожены бетонные надолбы, заграждения колючей проволоки, которые отделяли евреев от Храмовой горы и Западной стены. Армия обороны Израиля продолжала наступление, захватывая горы Иудеи. Земли исторической Иудеи вновь оказались в руках евреев. Израильские солдат в Бейт-Лехеме (Вифлееме) и в Гуш-Эционе. На следующий день сообщили, что без боя пал священный город Хеврон, древняя столица Израиля и Иудеи.

«Арабы закрылись в своих домах, Израиль, – говорит Наоми, – боятся мести евреев за погромы 1936 года».

Наоми слушает сообщение о том, что город праотцев был взят без единого выстрела, белые флаги вывешены жителями Хеврона, пусты улицы и переулки. В сознании ее сливается трагедия европейского еврейства и еврейства Хеврона.

«Храмовая гора в наших руках», – еще и еще раз передают по радио.

Кибуцники, собравшись в большом хозяйственном дворе, слушают сообщение командира десантного полка полковника Моты Гура. И запевают песню «Золотой Иерусалим». Но печален Израиль Розенцвайг. Он думает о том, что победа одержана благодаря слабости арабов. Тут силы были неравные.

«Был бы у меня большой плакат, Наоми, написал бы я на нем одно слово – «Осторожность!» Этот взрыв гордости может обернуться катастрофой. Надо прийти в себя от этой захлебывающейся радости победы «.

«Да, не каждая победа – победа», – поддерживает она его, – «и я не могу радоваться, как все».

Неповторимый вкус великой победы в Шестидневной войне поднимает статус израильских генералов до уровня национальных героев. Забывается значительный вклад главы правительства Леви Эшкола в стойкость и духовную крепость государства Израиль.

Наоми, его верный друг, не может остаться равнодушной.

Леви Эшколь опытный политик. Одиннадцать лет он был министром финансов. А в июне 1963 стал премьер-министром и министром обороны. Среди приближенных он известен, как первый глава правительства, который вникает в любую мелочь, связанную с нуждами и расходами каждого армейского подразделения. Он подготовил армию к молниеносной войне. Офицеры, обладающие независимым мышлением, реализовали подготовленный им план войны, а активист Моше Даян пожинает все плоды славы, несмотря на то, что был назначен министром обороны накануне Шестидневной войны. Но народ не интересует, что, в качестве министра финансов, Эшколь привел экономику страны к быстрому расцвету. Умеренность его не подходит духу времени. Арик Шарон, командующий подразделением десантников, вывешивает на своем командирском вагоне большой плакат, оскорбляющий Эшкола. На плакате фигуры Эшкола и Даяна. Рядом с Даяном написано – «командир десантников. Здесь начинается сионизм». Рядом с Эшколом – «тут сионизм заканчивается». Леви Эшколь становится притчей во языцех для подстрекаемого большинства народа и высших военных чинов.

При людях он посмеивается над язвительными «анекдотами о Леви Эшколе». Шимон Перес и Моше Даян дышат ему в затылок, а Наоми возмущает несправедливость по отношении к главе правительства.

«Наоми, ты думаешь, что меня может оскорбить Моше Даян, который ворует артефакты? Или такое ничтожество как Шимон Перес? Огорчительно говорить тебе, что государство в руках маленьких людей».

Наоми навещает мужа в кибуце Дгания Бет, на Кинерете, где он отдыхает. Она рассказала ему об изменениях, происходящих в кибуце. Молодые евреи и христиане, готовые учить иврит в ульпанах, буквально, потоком едут со всех концов мира, чтобы работать на плантациях в Бейт Альфа. Евреи диаспоры посылают своих детей в Израиль, в поисках пары. Битники из Европы и Америки, приезжают, чтобы прикоснуться к победе маленького Израиля над соседями. Победе, которая волной прошла по всему миру.

Эшколь спрашивает Наоми о настроениях в кибуце Бейт Альфа. Она рассказывает о позиции марксистов, выступающих против оккупации Иудеи и Самарии, против открытия путей к еврейским святыням и историческим памятникам. Глава правительства, научен горьким опытом борьбы со своими политическими противниками, как и ее Израиль.

«Маленькая еврейская страна подходит государству Израиль, которое сможет принять и обустроить малое, насколько возможно, число арабов», Голоса в кибуце требуют отступления с оккупированных территорий: «Мы не можем быть нацией оккупантов. Это против всех традиционных еврейских ценностей». Левое крыло Движения кибуцев требует вернуть территории в обмен на мир. И тут Израиль удивляет всех своей позицией. Он говорит о распаде диктаторских империй и предрекает падение Советского Союза в ближайшее время, и в результате – массовой репатриации евреев из России в Израиль. Израиль также считает, то нам следует хранить страну Израиля не только потому, то она принадлежит еврейскому народу, но когда советская Россия рухнет, будет необходима территория для принятия и обустройства евреев из России.

Противники поднимают его на смех: «Советская Россия исчезнет?!» А он продолжает размышлять вслух: государство Израиль заполнится населением, которое жило в антисемитском режиме, и кто знает, сможет ли еврейское государство это выдержать. В свое время Меир Яари уволил Израиля с должности личного секретаря. Как глава партии МАПАМ, тот не мог терпеть его выступления против советской России, а всё левое крыло партии гневно клеймило его анализ, предсказывающий провал великой социалистической надежды на свободу народов.

Широкая общественность в Израиле выступает против отхода от линии прекращения огня без соглашения, которое обеспечит мирное существование государства в безопасных границах. В кибуце Бейт Альфа молодые парни дают обет не бриться и не стричься, пока не вернут арабам оккупированные территории. Израиль удивлен таким выражением протеста: какая связь между миром и длинными бородами.

В разгар разногласий, встает Ицхак Табенкин, один из лидеров Объединенного движения кибуцев, и говорит, что колыбель иудаизма в горах Иудеи и горах Эфраима, а сущность еврейства в возвращении на земли праотцев. Он инициирует создание нового движения во имя целостности страны Израиля. Под влиянием своего друга, профессора литературы на языке идиш, Дова Садана, Израиль Розенцвайг публично поддерживает Табенкина, за что подвергается атаке со стороны левого крыла МАПАМ.

Освобожденный Иерусалим, древний город царя Давида, Западная стена – Стена плача и Старый город стали местом паломничества для всего мира. Израиль с Наоми пешком обошли стены Иерусалима, и в течение всего пути губы его шептали Псалмы Давида, которые в детстве он пел с покойным отцом в синагоге в Варшаве.

Когда возвращал Господь пленников Сиона,

Мы были как во сне.

Тогда уста наши полны были веселия

И язык наш – пения

Тогда говорили между народами:

Великое дело творит Всевышний над нами.

Великое дело творит Всевышний над нами: мы Обрадованы.

Возврати, Боже, пленных наших, как потоки на юг.

Сеявшие со слезами, пожнут с пением.

Идет и плачет несущий посев,

Пойдет с пением несущий снопы свои.

Она ходит по переулкам Старого города, очарованная древними строениями. Внезапно она видит, как два молодых израильтянина ворвались в лавку письменных принадлежностей и, посмеиваясь, обратились к продавцу, старому арабу. Продавец, явно униженный, подал парням то, что они просили. Руки его тряслись мелкой дрожью. «Если такими мы будем здесь, то позор нам!» – подумала она и выбежала на улицу, сгорая от стыда.

«Мы – народ оккупантов?!» Она побледнела, и еще долго унижение араба не оставляло ее в покое. Горе будет нам, если вернувшись на земли праотцев после двух тысяч лет рассеяния, мы перестанем быть евреями. А ведь уже почти двадцать лет прошло с момента создания еврейского государства, а развитие его все еще внушает беспокойство.

На выставке в Тель-Авиве демонстрируется мощь Армии обороны Израиля: самолеты, танки, большие портреты бойцов. Она видит очередь в один из павильонов. Наоми зашла в павильон и в глазах у нее потемнело. Разве о таком типе израильтянина мечтал Бен Гурион! Блондин с голубыми глазами, белокожий и мускулистый! Израильский воин, вырезанный из картона полностью соответствует идеальному арийцу. Что, черт побери, что происходит с этим народом! Куда стремится израильское общество?

Атмосфера победы кружит головы, возбуждает нервы. Наоми вспоминает гневный крик Рахели Янаит Бен-Цви, жены покойного президента: «Что он говорит?! Что он собирается тут делать?!» Она включила радио. «Бен Гурион призывает вернуть оккупированные территории Иудеи и Самарии, соседним государствам». Сотни тысяч арабов, бежавших в дни войны, были возвращены под давлением политиков и по приказу министра обороны Моше Даяна. Им нужно хорошо выглядеть в глазах мировой общественности! Но авторитетный профессор Лейбович, стоящий вне политики, беспокоится, что арабская культура повлияет на израильское общество, и это нанесет ущерб идее «плавильного котла». Левые поддерживают профессора, но Гершон Шалом потрясен: «Как может Лейбович связываться с крайне левым движением «Мацпен».

Войны с соседями порождают глубокие и трудные проблемы. «Никакая нация не выйдет без морального ущерба из агрессии и убийств», – сказала Наоми Рехе Приер, руководительнице отдела молодежной репатриации. Та рассказавшей о приходе бывших хозяев ее дома – арабов. Они сказали, что живут в Старом городе и попросили посмотреть дом, который потеряли в начале войны за Независимость 48 года. Они смотрели на красивую мебель и посуду из фарфора, на все, что оставили вместе с домом двадцать лет назад. Вели они себя в высшей степени деликатно. Сказали, что, конечно же, по израильским законам, дом принадлежит ей. Встреча завершилась дружескими рукопожатиями. Реха, сама беженка, не испытала никаких угрызений совести. Нет у нее другого дома, и только в Израиле она себя чувствует дома, сказал им Реха, и добавила, что не следует забывать – начали кровопролитную войну арабы после решения ООН в 1947. Арабы резали сионистов, которые вернулись на свою родину после двух тысяч лет рассеяния. Более семи тысяч евреев было убито в войну за Независимость, и еще сотни евреев – в последних войнах и террористических нападениях – и все из-за упорного желания изгнать нас из страны, на которой мы находимся по праву.

Мнения членов кибуца резко разделились. Одни призывают закрепиться на освобожденных землях, ставших частью страны. Другие же кричат, что их необходимо вернуть. А мужа Наоми больше всего беспокоит пробудившийся в стране дух милитаризма. Герои войны, увенчанные наградами и орденами, боевые генералы и простые солдаты ведут себя вызывающе. Министр обороны Моше Даян высокомерно говорит, что израильтяне – непобедимый народ. Словно и не было ужасных преступлений, совершенных врагами-арабами – жестоких убийств, изнасилований, грабежей… Беженцы из Хеврона требуют справедливого суда над убийцами их близких и родных, но Даян их, как бы, не слышит. Во имя установления дружеских отношений с побежденными, он готов стереть из памяти прошлое. Израиль и Наоми видят в этом предательство еврейского народа.

На собрании членов кибуца, посвященном солдатам, погибшим в Шестидневной войне, Израиль вызывает скандал. Ораторы изощряются в восхвалении блестящей победы в этой войне, Израиль же встает с места и предупреждает: «Бывают ситуации, которые выглядят, как победа, но выясняется, что они ведут к катастрофе». «Погибли парни, отдали свои жизни. Как ты осмеливаешься сказать, что великая победа это катастрофа?!»

У народа головокружение от победы. Из резиденции Президента Наоми приходит приглашение на чествование начальника генерального штаба Моше Даяна.

В первых рядах сидят министры и генералы с семьями, за ними остальные гости. Президент Залман Шазар ведет вечер. Он благословляет всех присутствующих и начинает говорить о Красной Розе, матери-социалистке начальника генштаба. Вдруг его взгляд сосредоточился на пятом ряду, и он с пафосом в голосе говорит:

«Если бы дали в руки писательнице Наоми Френкель биографию Красной Розы, благословенной памяти, она бы написала большой роман. Я прошу Наоми Френкель выйти на сцену, чтобы все увидели, кто мог бы написать о Красной Розе».

Режиссер Суламифь Бат-Дори, жена Реувена Вайса (Саул в романе Наоми), шепнула мужу: «Еще один старик влюбился в Наоми Френкель.

Стоя на сцене, Наоми заметила, что друг юности смотрит на нее. Но жена Реувена, которая намного старше его, резко осекла мужа…

Ее книги – во всех магазинах, в каждом доме. Восторженные рецензии следуют одна за другой. Литературный критик Барух Курцвайль хвалит ее прозу устно и письменно. Он говорит об органическом сочетании универсальных мотивов с мотивами еврейскими, и особенно в завершающем третьем томе, о ее диалектическом мышлении, хвалит ее мастерство, как прозаика. А в газете» Аль Амишмар» (На страже), тесно связанной с коммунистами пишут, что третий том «Сыновья» – антикоммунистическая книга. Опыт показывает, что тот, кто пишет против них, становится их заклятым врагом. У них это не пройдет. Но на общем хвалебном тоне эти уколы не чувствительны.

«Это слишком умная книга, – обеспокоен Израиль, – ее популярность недолговечна…»

Иерусалимская интеллигенция в восторге от Наоми Френкель. Гершом Шалом прочитал книгу на одном дыхании, поцеловал жену Фаню и сказал: «Это большая литература. Колоссальная. Эта страна мала для нее. У этой маленькой женщины нет границ. Любую проблему, интересующую ее, она решает». Наоми в смятении слушает его, а он продолжает: «Чего-то в ее иврите не хватает. Такая мудрая женщина должна более углубляться в священные тексты, в Гемару. Надо больше изучать еврейские источники. Широта ее таланта безгранична».

«Не беспокойся, Шолем, это дело временное. Она одолеет язык священных книг. Незнание их не убавляет и не прибавляет к тому, что она большая писательница», – говорит Израиль.

Гершом Шалом продолжает: «Литература Агнона – великая литература. Он самый великий наш писатель. Но, все же, он зажал себя в тисках иудаизма. И поэтому наша малышка превзошла Агнона. Ее духовная палитра намного шире». Шалом говорит, что все время уговаривает Агнона прочесть трилогию «Саул и Иоанна», но Агнон остается Агноном. Он, как всегда, отговаривает: «Ты прав, трилогия лежит на тумбочке у моей кровати. Я ее прочту».

Трилогия становится главным произведением новой ивритской литературы. Министерство образования ввело Наоми Френкель в программу обязательного изучения в школах и в экзамены на аттестат зрелости. Ее часто передают по радио. Ей беспрерывно звонят и поздравляют с третьим томом. Ее вызывают к телефону в секретариат кибуца. Услышав, кто говорит, она чуть не падает в обморок.

«Госпожа Френкель, я – К. Цетник, – голос взволнован, – прочел вашу трилогию «Саул и Иоанна», нахожусь под огромным впечатлением вашего правдивого описания прихода Гитлера к власти. Обычно так не пишут. Я прошу о встречи с вами». От волнения у нее во рту пересохло.

«Встретимся в офисе авиакомпании «Эль-Аль», в Тель-Авиве, на улице Алленби».

Настоящее имя известного писателя К. Цетника – Ихиел Динур. Его книги произвели большое впечатление на читателей, выходят массовыми тиражами. Реалистические описания ужасов Катастрофы в книгах «Саламандра», «Кукольный дом» потрясают воображение. Книги безжалостно бросают читателя в адский круг чудовищных событий. Бесчеловечность, которую не смог создать Дьявол в самых чудовищных ситуациях, не позволяли Ихиелу Динуру приблизиться к человеку. Личные имена, фамилии, названия мест, мельчайшие подробности жизни его героев привели ее к языкам пламени в печах Аушвица. Сама его проза дышала смрадом преисподней.

В кресле, напротив нее, сидел очень худой человек, среднего роста, с изможденным бледным лицом. Он непривычен к беседам с людьми, говорит медленно, отдельными словами. Он рассказывает ей о том, что его подозревают в преувеличении ради успеха книг. Он клянется ей, что все, им написанное, – истинная правда. Он рассказывает, что связался с жителями квартала «Меа Шеарим», и смог рассказать им о Катастрофе, потому что они ни на миг не сомневались в его правдивости. Верили каждому его слову. Он сказал ей, что жизнь его – не жизнь. Когда он почувствовал, что должен рассказывать и рассказывать, он оставил жену и сына и спрятался в снятой им маленькой каморке. Там и писал. «Только там я смог восстановить все, что со мной произошло. Даже жене я не смог это рассказать. У нас плохие отношения. Она – дочь врача, заставила меня на себе жениться. Бегала за мной, устраивала засады у моего дома. В конце концов, забеременела от меня, и я вынужден был на ней жениться. На недели я исчезаю из дома и не встречаюсь с ней. Только из-за сына я иногда вижусь с ней».

«Знайте, что вы не единственный, кому не верят. И мне говорят, что я рассказываю сказки. Есть люди, которым тяжело представить то, что вы пережили».

«Я был красивым ребенком, эсэсовец-гомосексуалист изнасиловал меня. Из меня текла кровь. Я страдал от страшной боли, кричал и кричал, и чем сильнее кричал, тем нацист получал большее наслаждение».

К. Цетник смолк и заплакал. И она плакала вместе с ним. «Я переходил от одного эсэсовца к другому за деньги, которые они платили первому, кто затащил меня в постель». Он продолжал плакать: «Все время я ищу человека, который бы меня пожалел, который бы понял меня. Не нашел. И жена меня не понимает».

Участие Наоми позволило ему рассказать о своем свидетельстве на процессе Адольфа Эйхмана. «Это был первый раз, когда я вышел из дома. Необходимость рассказать миру, что произошло со мной, ребенком, дала мне силы поехать в Иерусалим».

На процессе Эйхмана он потерял сознание.

«Я должен был рассказать это тому, кто мне поверит. Прочитав «Саула и Иоанну», я понял, что встретил настоящую писательницу, и почувствовал, что я выздоравливаю».

Она хотела ему сказать, что она – плоть от его плоти, но язык не поворачивался, только слезы лились и лились по ее щекам. Разговор, который продолжался до заката, был неожиданно прерван появлением нарядной большегрудой женщины. Это была его жена. Она пришла забрать мужа. Писатели расстались друзьями. Следующая их встреча состоялась в кафе на улице Дизенгоф. Всю дорогу в кибуц она не могла успокоиться. Долгие ночи она боялась сомкнуть глаза под влиянием рассказов К. Цетника. И каждую ночь заглядывал в окна ужас, окатывающий ее холодным потом. В мыслях ее было: ты, девочка, бывшая свидетельницей огненных клешней Дьявола на земле. К. Цетник, сумевший рассказать о страхе и ужасах Аушвица, потерпел неудачу в своей последней книге, не связанной с темой Катастрофы. Слабость его, как писателя – в простоте письма.

«Я знал, что могу писать о том, что со мной было в прошлом, но не способен к сочинению художественной литературы»

Он очень переживал свою неудачу. Все, что он хотел рассказать о Катастрофе, – рассказал. Жена давила на него, чтобы он попробовал писать на другую тему, чтобы освободиться от наваждения Катастрофы.

Горы Гильбоа сожжены пламенем солнца. Засушливый пейзаж лишен всякой надежды. Израиль пребывает в глубокой депрессии. Здоровье подводит его. Наоми замкнулась в своей горести, зная, что атаки со стороны левого крыла в кибуце подобны впрыскиванию яда в кровь Израиля. 18.08.67 он записывает в своем дневнике:

Встретился с Гилатом, Эзрой и Полче. Все вроде настроены дружески. Но я чувствую зависть ко мне, к моим условиям, к моим возможностям, к Наоми, к Дити. Нельзя им рассказывать что-то важное, только – мелочи, не вызывающие зависти. Дело в равенстве и зависти. Как от этого защититься, что делать, если ты получил более хорошие условия по праву более выдающихся качеств – твоих, твоей жены, и дочери, и каких-то косвенных обстоятельств?

Наоми велит ему отдыхать, не суетиться, успокоиться. В начале новой страницы дневника, 3.09.67 он рассказывает:

Вчера, у Хаима Коэна и Михаль Наоми была очень возбуждена письмом, полученным от Мириам Эшколь. Она переслала письмо солдата к главе государства. Он рассказывает, что ночью через реку Иордан на Западный берег, и солдатам приказано стрелять по любому, кто ночью нарушает границу. На следующий день обнаруживается, что погибли женщины и дети. Солдат считает, что его вынуждают убивать. Дело передано правительству на обсуждение. Так рассказала Мириам Эшколь. Но не сказала, каковы результаты этого обсуждения. Такой же рассказ слышала Наоми от члена кибуца Бейт Альфа Реувена Трайбера, которому, в свою очередь рассказал его товарищ, тоже солдат. По просьбе Мириам Наоми показывает письмо тем, кому она доверяет. На Гиди это письмо, оно не произвело особенного впечатления. Сказал, что это ужас, но нужно проверить, кто отдал приказ стрелять, было ли это в течение короткого-то времени или нет. Показала Пинхасу Розену. По его словам или, вернее, намекам, он что-то такое слышал от министров правящей партии. И Розен спросил, прекратилось ли это. Сказал, что это просто ужасно, но следует проверить. И он проверит. Но пока не сообщил о своей проверке, хотя прошла неделя.

Я хочу пойти к Менахему Бегину и рассказать ему. Считаю это своим долгом. Наоми не дает мне это сделать. Всю деятельность она сохраняет для себя. Хаим Коэн тут же связался с военным прокурором и сегодня с ним переговорит. Наоми предложила целый план войны против Даяна. Понятно, что Эшколь не может продолжать свою работу на посту премьер-министра. Он стар и болен. Осталось ему еще два года до конца каденции. Что же будет потом? Они предлагают Игаля Ядина. Каковы его качества? Мнения их разделяются. Оба, Хаим Коэн и Наоми, считают, что он человек прямой и честный, вырос в семье истинных сионистов. Жена его очень амбициозна. Он менее амбициозен, но хочет заняться политикой. Хотели его сделать президентом университета, но он отказался. Хаим говорит, что Ядин – человек мудрый. Затем мы прослушали главу из книги Хаима Коэна о суде над Иисусом. Написано интересно и даже убедительно, однако не хватает исторических фактов. Книга написана на отрицании существующих исторических доказательств.

Разговор о планах против Даяна велся со многими предостережениями, чтобы не попасть в сложное положение. В этом они правы.

Эшколь встретил ее усталым и мрачным. «Я не в силах сомкнуть глаза ночью, знай, Наоми, я делаю это во имя наших солдат и нашего народа. Если наши солдаты жестоки, значит, мы растим чудовищное поколение», – сказал он, показав секретное письмо от членов своей фракции. Группа социалистов сообщала, что на иорданской границе, на мосту Алленби израильские солдаты хладнокровно убивают арабских женщин и детей.

«Не занимайся больше этим сам. Дай твоим людям разобраться в этом чувствительном деле», – вмешалась в разговор жена Эшкола Мириам. С тех пор, как с ним случился сердечный приступ, она боится за его здоровье, зная его сильный и активный характер.

«Я постоянно слежу, чтобы оружие применялось солдатами только в соответствии с законом и справедливо! Это – одна из главных моих забот», – сказал Эшколь. Он дал указание срочно созданной следственной комиссии немедленно разобраться и привлечь к ответственности виновных, не взирая на их самые высокие должности в Армии обороны Израиля. Он просил Наоми выяснить у ее подруги Анны-Мари, правдив ли слух, который распространяют люди из группы «Мацпен» о жестокости армии по отношению к арабам на мосту Алленби. Анна-Мари культурная и умная женщина. Приехала в страну из преклонения перед покойным братом судьи Хаима Коэна. С этим братом, который был убит нацистами, она познакомилась во французском подполье. С помощью Хаима Коэна она вошла в круг людей, стоящих у власти. Она работает в министерстве иностранных дел Израиля. Анна-Мари знакомит Наоми с проблемами оккупации территорий Иудеи, Самарии и полосы Газы в Шестидневной войне.

«При встречах с арабами, я представляюсь гражданкой Франции, и они говорят со мной откровенно. Они никогда не согласятся с израильской оккупацией. Я уверена, что государство Израиль не готово к тому, чтобы извлечь уроки из ошеломляющих военных успехов, и преодолеть невероятную ненависть арабов к израильтянам».

Она приглашает Наоми сопровождать ее в поездке к мосту Алленби, и изучить ситуацию на месте. Анна-Мари переводит ей слово в слово информацию, которую получает от арабов, которым разрешено встречаться с их семьями в Израиле.

«Офицеры Армии обороны Израиля получили предписание – гуманно вести себя с арабским населением, чтобы получить их доверие. Анна-Мари делает все, от нее зависящее у моста Алленби, и не нашла ни одного случая издевательств над арабами», – вернулась Наоми к главе правительства со свидетельством своей подруги.

Эшколь – человек принципов. Наоми от всей души поддерживает его. Он не использует свои права и полагающиеся ему по высокой должности привилегии. Он не будет отдыхать в роскошном отеле «Царь Давид» или «Хилтон». Каждый свой отпуск он с женой проводит в кибуце Дгания Бет, среди основателей которого он был в 1920. В Дгании Бет он жил в маленькой двухкомнатной квартире, где меблирован был лишь салон, удовлетворяясь небольшим холодильником, в котором хранились все его лекарства. Обедал он в общей столовой кибуца, окруженный друзьями. Члены кибуца принимают с любовью своего бывшего товарища по работе, для которого это место – еще и убежище от депрессии.

В Дамаске публично повесили бесстрашного человека, израильского разведчика Эли. Весть об этом преследует главу правительства. Он знал о том, что совершил израильский разведчик. Его информация позволила израильской внешней разведке «Моссад» уничтожить с помощью авиации плотины, которые построили сирийцы, чтобы не дать Израилю использовать воду Иордана. Гибель каждого израильтянина вызывает у премьера угрызения совести, углубляет морщины на его лбу и вокруг рта. Он делится своими страданиями с Наоми, и глаза его подернуты дымкой печали.

Когда она была подростком, он был в Берлине, как представитель политического отдела еврейских Профсоюзов с 1932 до конца 1934. В Германии он занимался «Соглашением об обмене», подписанном в августе 1933 между еврейским агентством и правительством нацистской Германии. В стране вызвало бурю возмущения соглашение об обмене имущества евреев, покидающих Германию, на немецкие товары, экспортируемые в Израиль. Он рассказывает Наоми: «Соглашение об обмене облегчила эмиграцию массы евреев из Германии, их устройство в Израиле, и дало толчок экономическому развитию страны, но нанесло ущерб запрету, который был наложен на германские товары за пределами Израиля. Капитал, текущий в страну, заложил основы развитию промышленности и сельского хозяйства, но мучают Эшкола моральные проблемы, связанные с этим соглашением. Темное пятно на совести мучает его с того дня, когда он подписывал это соглашение с правительством Гитлера.

И нынешние политические игры заставляют его во имя устойчивости власти вести себя не совсем в ладу с собственной совестью.

Перед Шестидневной войной, в «период ожидания», изматывающий нервы всей нации, Леви Эшколь подвергался критике за свои колебания. Он пригласил для совета президента Шазара, о котором говорил, что тот никогда его не обманет, ибо он из поколения людей рабочей партии, честных и прямых.

В центре столицы государства Израиль, премьер-министр прогуливается с молодой женщиной, неспешно беседует с ней о собирании евреев диаспоры и насущных проблемах израильского общества.

«Мы – народ, лишенный культуры власти, не знающий, что это такое – власть, и как следует управлять страной. Это наша проблема».

Прохожие останавливаются, чтобы поздороваться с премьер-министром. Кто-то обязательно останавливает его и спрашивает о каком-то его решении. Эшколь не признает церемоний, он стоит на тротуаре и объясняет, почему он принял то или иное решение, даже если это требует времени. Доброжелательность премьера не знает границ. Он обычно останавливается около нищих, подает им руку с пожеланием здоровья. Он готов выслушивать истории их несчастной жизни. Однажды Наоми не поверила своим глазам. Глава правительства наклоняет голову к просящему милостыню. Он вспоминает детство, которое провел в Польше вместе с этим, одетым в лохмотья, опустившимся человеком. Глава правительства и нищий предаются воспоминаниям. Наоми потрясенно сморит на эту необычную сцену, которую можно увидеть только в еврейском государстве.

Дом главы правительства, как в Иерусалиме, так и в Дгании Бет, всегда для нее открыт.

Здоровье Леви Эшкола ухудшается с каждым днем. В это время Моше Даян всячески выдвигает себя, как спасителя отечества. Правда состоит в том, что хотя он отдал приказ о начале боевых действий, но сам не участвовал в подготовке армии к войне. Этим занимался Эшколь с генеральным штабом. Суета вокруг Даяна ей крайне неприятна. Не о таком еврейском государстве она мечтала. Человек во власти плюет на законы морали. Ему прощается моральная нечистоплотность. В нормальном государстве человек во власти не посмел бы афишировать свои отношения с любовницами. Памятна история 1963 года, когда подполковник Дов Иеремия попросил Бен Гуриона обуздать друга его юности Даяна, у которого была любовная связь с женой Дова Адасой Мор. Бен Гурион в ответ привел в пример историю Горацио Нельсона и его любовницы – жены британского посла в Неаполе Эммы Гамильтон. Он даже сравнил Даяна с царем Давидом, что не был сброшен с трона из-за истории с Вирсавией.

Генерал Даян увлечен собиранием древностей. Но он собирает коллекцию с использованием служебного положения и не обращая внимание на закон.

Археологи в отчаянии жалуются, что еще в пятидесятые годы Даян, тогда начальник генерального штаба, мобилизовал группу десантников, собирающуюся в субботний отпуск, на археологические раскопки. В марте 1965 года, руководители археологического отдела подали жалобу против Даяна в полицию о воровстве древних артефактов. Но это не вызывало никакой бури в обществе.

Государство Израиль богато талантами, готовыми отдать душу народу и стране, но руководство государства находится в руках людей с весьма сомнительной моралью. И мечта о создании государства, которое будет светочем для всех народов, остается мечтой. Еврейское руководство недостойно быть примером для общественности.

Когда Наоми вернулась в кибуц с сообщением, что на армии нет никакой вины, Израиль встретил ее в напряжении. В связи с сорокалетием со дня принятия меморандума об идеологических принципах Движения кибуцев, готовится симпозиум, в котором примут участие его идеологические противники. Пока он еще жив, он должен сформулировать свои принципы в ясной и убедительной форме. Когда Наоми рядом, силы его удвоенны. И она сидит с ним, привыкшая переносить любую боль и недомогание. Она работает над его текстами. Он все еще верит в то, что силой слов повлияет на Движение кибуцев.

Три часа он не отрывается от пишущей машинки. Утолив голод, она начала читать и анализировать, его текст. Вначале идет объяснение идейного развития понятия «коллектива» с 1927. Израиль пишет:

Быстрая политизация тридцатых годов заставила нас создать партию. После чего возникли два направления: аппарат и ячейка жизни. Кибуц превратился в отделение партии. И сегодня идеология коллектива означает верность принципам декларации партии. Так как в партии МАПАМ есть два полярных лагеря – «правый» и «левый», «коллективность» понимается, как верность какому-то «центру», маневрирующему между этими двумя лагерями. И этот «центр» – руководство. Выборы в учреждения партии не прямые, создают у членов кибуца впечатление, что их участие в идеологии коллектива минимально и условно.

Партия может быть союзником в революционной и идеологической борьбе, но не в созидании нового общества. Израиль предупреждает от опасности использования в общественных отношениях в партийного стиля руководства. Это может стать катастрофой для кибуца, ибо превратит идейную борьбу за ценности движения кибуцев, в борьбу за власть. Он добавляет, что «идейный коллектив» в «неизменной идеологической атмосфере», невозможен в наше время. Борьба за развитие кибуца и его основ превратилась в борьбу поколений. Хитрые маневры между левым и правым лагерем не могут привиться в кибуце. Израиль предлагает изменить подход: вместо того, чтобы стиль руководства влиял на кибуц, надо, демократизировать партию, а кибуц должен стать единым, а не разделенным.

Он доказывает, что принципы меморандума кибуца, принятые в 1927 году, не соответствуют действительности.

Неактуальны следующие положения: «Не следует видеть в конструктивном действии класса главное решение классовых противоречий, ибо отмена существующего режима с помощью социальной революции решает организацию продукции и экономики (на сегодняшнем языке: производство и хозяйство) рабочим народом на основе справедливости и равенства». Все это писалось в дни великих надежд после победной русской революции. Но затем выяснилось, что революция в России не вызвала, как надеялись, цепь революций в Европе и других странах. Революции происходили в редких местах и в особых условиях, после резких изменений в результате Второй мировой войны, и вовсе не по инициативе революционных партий или восстаний пролетариата. Революции происходили, в большинстве случаев, в развитых странах и, в основном, на национальной основе, антикапиталистическими, но не социалистическими. То, что мы называли социализмом, не осуществилось. Ни «свержение существующего строя», ни «организация производства и хозяйства», ни «передача власти рабочему народу», – ничего, что обещало «справедливость и равенство». Линия развития в реализации социализма даже не приблизилась к определению Энгельса – от власти над людьми к власти над вещами. Все ограничилось борьбой за власть над людьми. И так до сих пор, хотя прошло много времени. Элита, на которую возложено управление, не реализует то, что ею обещано. Весьма редко она порождает дополнительную агрессию.

То, что виделось нам, как синтез социализма и сионизмом, помогло нам основать наше мировоззрение, но только оно одно и принято нами. Наши усилия представить этот синтез, как достижение «революционного мира» провалились, добившись весьма частичных успехов. Наша национальность не воспринимается, как освобождение, даже во многих социалистических и левых партиях.

Формула – «Мы часть революционного мира, во главе которого стоит Советский Союз» – заколебалась не только у нас. По поводу этих основ идут весьма и весьма серьезные дебаты между членами кибуца. Многие из них просто не признаются, что основы в немалой степени поколеблены.

Изменились понятия национализма во всем мире, и в сионизме. С провозглашением государства Израиль и после Катастрофы произошли большие изменения в мировом еврействе. Изменилось положение еврейского народа среди мировых наций, изменился состав диаспоры. Мы сейчас очень далеки от определения Борохова, которое служило основой нашего сионистского мировоззрения, потому что строение экономики общества в странах диаспоры тоже изменилось, роль и место сионистского Профсоюза изменилась, хотя необходимость в нем не отпала.

Но главные основы сионизма не изменились: необходимость в территориальной целостности еврейского народа на земле праотцев. Хотя немного избавились от причин, породивших это сознание, но возникли новые причины, усиливающие наше существование здесь.

Изменение причин и нужд обязывает изменения в идеологических обоснованиях и форме пропаганды еврейской нации в диаспоре во всех мировых нациях.

Понятие социализма тоже изменилось, но мы все еще не попытались сформулировать это новое определение, ибо не представляли будущих проблем в процессе осуществления социализма.

Изменилась также теория «этапов». В свое время она служила нам основой объяснения необходимости в национальной солидарности, равной по ценности с революционной международной классовой борьбой. Первым этапом была политическая и экономическая независимость «национального дома». Вторым этапом была революция. Тем временем «национальный дом» превратился в государство Израиль, и вопрос революции стал основой серьезного спора во всем социалистическом мире, и особенно в коммунистических партиях. Международный социализм серьезно раздроблен, каким не был в дни «теории этапов». Этапы не возникают сразу и не исчезают сразу, а между ними проходят длительные переходы, и об этапы существуют рядом. Короче, сохраняется и существует синтез между национальным социальным освобождением, но содержание этих двух компонентов в союзе изменяется и обретает различные модификации.

Развились все основы конструктивизма, отмеченные в меморандуме. Сначала эти основы охватили обширную и подробную часть, намного большую, чем части, говорящие о сокращении и в общем плане описывающие принципы революции. Обе конструктивистские стороны в борьбе за социализм (и в этом можно найти некое подобие структурализма) сильно развились в последнее время в социалистическом мышлении. И следует обратить особое внимание на эти пункты в меморандуме.

Кибуц там определен, как «конструктивный инструмент нового общества, основанный на классовой борьбе». И еще там говорится, что у кибуца – «историческая конструктивистская роль, выражающаяся в «подготовке кандидатом в руководители самостоятельного хозяйства». Социальная революция зависит от уровня связи с общественными хозяйствами и политической зрелости рабочего класса в стране Израиля (евреев и арабов) и еврейского рабочего класса в частности». В те годы понятие общества было противопоставлено понятию государства. В современный период столкновения разных новых слоев и новых государств, изменилось и содержание понятия «государство». Снова во главу угла становится понятие – «общество», которое вовсе не будет организовано на основе партий, а на новых демократических основах. Кибуц будет первым провозвестником нового во всем мире, построенного на полном соединении личного и общественного начал во всех областях жизни и всей деятельности, внутренней и внешней, на всестороннем развитии человека.

Не реализован (считается слишком дерзким) пункт о «новой ячейке первопроходцев», как прототипе коммунистической ячейки. Это замалчивалось и считается весьма дешевым в наши дни и выброшено из нашего словаря. Мы видим в кибуце не более чем пример организации сельского хозяйства, который можно передать другим. Кибуц теперь не только форма сельского хозяйства, он вторгся и в промышленность. Это позволяет создать ячейки кибуца и в городе.

Необходимо создать новое положение о кибуце. Как любое такое будущее положение, оно должно быть основано на правильном понимании ситуации в стране и мире и, главное, на понимании духовных изменений у молодого поколения. Следует определить прогноз на будущее. И всерьез отнестись к утопическому мышлению. Большинство жизненного уклада членов кибуца и его учреждений утопично. И это выросло сотни, а может, и тысячи лет назад. Мы сейчас пребываем на границе двух периодов. Сильнейшие столкновения происходят во всех областях во всем мире. Причины, в общем-то, известны, но не стоит в них сейчас углубляться. Ценности в наши дни неустойчивы. Столкновения происходят между справедливостью и справедливостью. И когда ни одна сторона не может одолеть, единственным посредником является агрессивность. Какие же ценности могут победить в этой борьбе? Каким должен быть мир, какие ценности должны победить? Они не определяются историческим детерминизмом. Они – результат тяжелой борьбы между законами природы, властвующими над людьми, и человеческим обществом, между активными установками общественного сознания в правильном направлении.

Так как сейчас переходный период, на первый план, как бывало в прошлом в подобные периоды, выходит индивид на лестнице предпочтений. Надо быть осторожным с правами индивида. По опыту прошлого, это часто – выражение противоречия, которое является знаком революционной ситуации – правом возражать. Право это – отрицательное. Оно отрицает все, что было и что привело к тому, что было. Оно переворачивает принятые ценности и добавляет новые. Равенство – это равенство во власти, сотрудничество – это сотрудничество в решениях. Если право это не удовлетворяется, оно берется силой.

Такие революции кратки по времени, если не сопровождаются картинами обновленного мира, достойного быть созданным вместо существующего режима или руководства.

Такова ситуация с молодежью во всем мире. Мы сейчас живем в перманентной революционной ситуации, бесцельно тратящей силы, потому что нет у нас положительных ценностей, чтобы мы хотели внести в картины нового мира. Проблема изменения режима власти сегодня не связана с проблемами тактики и стратегии прихода к власти, а с тем, что с ней делать потом. Вопрос не в том, как прийти к социализму, а в том, что такое – социализм, и как его осуществить.

Кибуц может научить, как осуществить социализм. Хотя это – «маленькая модель», но она обладает доказательствами и силой убеждения. У нее также есть политическая сила, хотя в настоящее время она не может заменить партию, ибо это связано с изменениями строения всего государства. Но таково направление мыслей.

Первым делом, следует вернуть кибуцу его истинный статус, как общечеловеческое стремление, включающее израильское и еврейское. Кибуц – это созидающая социалистическая ячейка и реализация социализма. Вместе с его политическими и экономическими ценностями, следует сейчас поднять его общественные ценности – отношения между людьми, ибо сегодня это обретает политическую окраску.

Следует стремиться к единству всех рабочих социалистических партий в стране, и к единству всех движений кибуцев. Надо предложить всеохватный план просвещения, от возраста детского сада до высшего образования. Следует также развивать ядро кооперации в городе и селе. В меморандуме следует обновить «окончательную цель» кибуца в создании сообщества двух национальностей в стране, даже если это неосуществимо в этом или следующих поколениях. Новый меморандум должен превратить движение кибуцев в первопроходца и созидателя во всех областях жизни: в политике, экономике, в ведении дел, в планировании – во всех областях культуры, образования, развития личности, отношения между людьми. Именно на общество кибуцев возложено осуществление ценностей будущего.

Наоми откладывает его текст. При тяжелом состоянии его здоровья она даже не осмелиться сказать ему, что текст его впечатляет, что он важен, но абсолютно утопичен.

Израиль глотает лекарства, пьет чай, и разглагольствует о том, что надо поставить ударение на социализме в тексте, ибо, по его мнению, общество кибуцев потеряло способность к динамическому творчеству. В последние годы ему все более внушает беспокойство эта мысль. Он считает, что политика не должна стать главенствующей в жизни общества.

Израиль расстроен. Его обвиняют в том, что он искажает марксизм. Он чувствует, что его долг – повлиять на общественность, чтобы она не очень полагалась на свою самоуверенность, нашедшую отражение в статье представителя левого крыла Рифтина. Прочитав его материал в журнале «На страже» под заглавием «Социализм, 50 лет Октябрьской революции, Израиль послал резкое письмо лидеру движения кибуцев, в котором, в частности, писал:

Я читаю у Рифтина: «Со всем различием путей действия – специфическими национальными условиями каждой страны, знамя Октября символизирует исторический перекресток между падением старого строя и восходом нового, – и это знамя революционного лагеря – коммунистического и левого социалистического – поверх всех противоречий, подходов и мнений. Знамя это обладает большой мощью, и содержит в себе обязывающий исторический опыт, который нельзя принимать автоматически. Но ни в каком случае нельзя уклоняться от его практических достижений в историческом опыте. В любом случае, их классовая реальность более крепка, чем нудное мелкобуржуазное пререкание нескольких интеллектуалов, убегающих от любой исторической реальности, от совершенных форм социализма «на луну».

Не говоря уже о том, что многие вещи мне абсолютно не понятны, и сами понятия выражены неясно, запутанны и туманны до глупости, ясно лишь, что речь о знамени, и это та упрощенность, которая ненавистна Марксу. Нет здесь ни одного марксистского слова, кроме ругательств человека, который их выпускает изо рта, как клоун – цветные ленты. Я знаком с Рифтиным немало лет, и именно он, по своему происхождению и сущности мелкий буржуа, как возражающие ему интеллектуалы.

Наоми переживает. Израиль задыхается, его мучает кашель. Но он пишет два коротких разгневанных письма Меиру Яари. Он обвиняет лидера МАПАМ в том, что он «высиживает, как наседка яйцо», некоего Рифтина. Этот Рифтин вернувшись из СССР, выступил с заявлением о процветании кибуцев под коммунистическим управлением. Ответ Яари показывает, насколько изменилось его отношение к Израилю, с тех пор, как он настойчиво звал их вернуться в кибуц.

Товарищу Израилю Розенцвайгу

Бейт Альфа

Привет.

Не хочу скрывать от тебя, что в свете того, что с нами произошло – с Наоми, мной и тобой – в прошедшие годы – форма твоего обращения ко мне неприемлема.

Надеюсь, что ты не прошел мимо опубликованного мнения секретариата партии, открыто отвергнувшего последние выступления Рифтина. В нем говорится об абсолютном противоречии с решениями, принятыми единогласно на политической конференции МАПАМ. Все это было опубликовано в газете «Аль Амишмар», сообщившей об этом решении секретариата, утвержденного председателем, подпись которого стоит под решением.

Все, кто верит в искренность моей позиции, стоящей за всеми пунктами меморандума, не может сомневаться в том, каково мое отношение к этому делу. В своем предыдущем письме ко мне ты продолжаешь повторять байку, что я пестую цыпленка по имени Рифтин. Правда же в том, есть решение секретариата, которое он сформулировал, учитывая честность товарищеского отношения. И никто, кроме меня, не сделал этого после посещения Рифтиным СССР и путаных выступлений по поводу положения еврейских кибуцев.

Но правда и в том, что я ненавижу охоту на ведьм, кто бы ей ни занимался. Один из уважаемых кибуцев предложил нам удалить из наших рядов Рифтина. Этого я ни за что не допущу. Я – ответственный секретарь, причем представляю весь коллектив, а не только какую-то его часть.

Теперь я занимаюсь подготовкой материала к ближайшему съезду партии. Я представлю его всем нашим товарищам. Не было, конечно, права у Рифтина отвергать итоги партийной комиссии, которые были подведены, когда я был в Швейцарии, а, приехав, подтвердил их.

Каждое мнение, которое будет высказано в ячейках и на съезде, будь оно по моей воле или против нее. Каждое мнение будет изучено, и только съезд утвердит наш дальнейший путь, и кто достоин представлять партию. Перед экзаменом будет стоять не только Рифтин, а все.

Что же касается переговоров об объединении с руководством рабочей партии, стоящей у ныне у власти, – МАПАЙ и Рабочего Единства, я помню, как один из ведущих лидеров МАПАЙ заявил, что «Ашомер Ацаир” представляет особую цивилизацию в израильском обществе. Несомненно, он имел в виду моральный уровень наших взаимоотношений внутри нашей партии. По-моему, это сильно изменилось в последние годы. Я чувствую это на своей шкуре и в твоем письме. И это, конечно, не добавляет мне радости. Продолжаю нести нелегкую ношу моей должности.

Мои благословении Наоми и маленькой Йехудит.

С товарищеским приветом, Меир Яари

Израиль и Наоми сидят рядышком на диване. Муж читает жена выдержки из «Капитала и вздыхает: «Много пройдет времени, пока поймут Маркса». Она думает про себя: эти левые прикончат его.

Глава двадцать пятая

Необычный гость, без всякого предуведомления, возникает в их доме. Меир Хар-Цион, герой Израиля, говорит Наоми, что прочитал роман «Саул и Иоанна», и просит ее помощи в редактировании его дневников, которые он вел с пятнадцати лет до своего ранения. В этих дневниках записаны личные переживания, дерзкие проникновениями на территорию врага, операции возмездия, в которых он участвовал, будучи бойцом легендарного подразделения 101.

«Да, она это сделает!» – Израиль вспыхнул, как фитиль. Хотя это спецподразделение просуществовало всего пять месяцев – создано было 5 августа 1953 и распущено в январе 1954, но его влияние на Армию обороны Израиля было колоссальным. Большинство бойцов перешло после расформирования в десантный батальон 890.

Во время последней операции, которая положила конец его блестящей воинской карьере, Меир получил ранение, и был на грани гибели. Серьезно была нарушена речь, парализованы руки. Восстановление заняло много времени.

Израилю и Наоми стыдно из-за решения финансиста кибуца. Он требует с тяжело раненного инвалида Армии 600 лир. Хотя работа Хар-Циона с Наоми утверждена.

«Меир, были бы у меня средства, я бы снял с тебя эту ношу». Израиль пытается поддержать парня.

Меир ежедневно приходит к ним в дом. Наоми и Меир все более углубляются в дневники, но дело продвигается медленно. Меир подвержен внезапным приступам гнева. Он может убежать, если ей не удается понять и завершить предложение, которое внезапно застревает у него в горле. Порой кажется, что у них ничего не выйдет. Наоми опасается за здоровье и жизнь Меира и хочет обратиться к врачу.

«Даже если бы он был гением, то после того, что с ним случилось, он мог превратиться в идиота», – сказал доктор Мозес. Он порекомендовал Наоми сказать Меиру, что тот не должен стыдиться своего состояния.

Они откровенно поговорили, и договорились, что когда он почувствует приближение приступа, то попросит приготовить кофе. Он выпьет и успокоится.

С волнением она начинает описывать историю создания подразделения 101.

После окончания войны за Независимость, Армия обороны Израиля была на пике реорганизации. В этот период армия начала внедрять принятые в мире новые системы ведения войны. Террористические операции, не связанные с правительственными инициативами арабов, сотрясали государство. Армия не могла справиться с проникновением террористов с территорий Иордании, Египта и полосы Газы, главной целью которых было воровство, разрушение хозяйств, убийства. Года через три изменился характер проникновений, решающая часть которых уже не была местной «частной инициативой» отдельных террористов, группок крестьян, остатков прежних банд, беженцев, лишенных заработка. Диверсанты, которые поначалу исходили из узких местных нужд, начали использоваться, как инструмент давления политическими силами врагов, с целью создать непрерывное военное напряжение по линии прекращения огня. Они хотели нарушать перемирие, статус-кво, достигнутого в переговорах на острове Родос. В 1952 было 3000 случаев террора. В 1953–1954 к грабежам добавились многочисленные случаи убийств, и террор превратился в необъявленную войну. Нормальная жизнь была нарушена на всей территории страны – в пограничных и тыловых поселениях, в городских центрах. Каждый день были убийства или нанесение имущественного ущерба, минирование дорог, главным образом, в районе Газы. Страх все более закрадывался в души населения. И армия была бессильна остановить эту усиливающуюся волну террора. Все это привело к первым решительным действиям в рамках только формирующихся спецподразделений. Посылали батальон, отделение, роту, но это не давало ожидаемого успеха. Подразделение отступало, как только арабы открывали по нему огонь. Были случаи, что солдаты отправлялись на операцию, и даже не доходили до намеченного места. Когда положение ухудшилось, пытались использовать добровольцев, ребят, которые особенно отличились во время войны за Независимость, но и это не помогало. После двух лет провалов борьбе с террором, армии стало понятно, что следует разработать новые способы борьбы с террором. В этот период полковник Мишаель Шахам, комендант Иерусалима, предложил начальнику генерального штаба и министру обороны создать особое подразделение, которое будет заниматься специальной подготовкой и параллельно совершать акции, как немедленную реакцию на действия террористов, мгновенное и болезненное наказание.

В августе 1953 подразделение 101 сразу же доказало, что оно может добиться успеха в любой операции. Его успехи в значительной степени способствовали поднятию морального духа в стране. Меир Хар-Цион был введен в подразделение 101 после года службы в молодежном подразделении НАХАЛ.

Из длинных рассказов Меира возникает его жизнь. После второго ранения завершилась часть жизни лейтенанта Меира Хар-Циона. Отчаянно храбрый, он выбрал себе настоящее и будущее, достойное его бурного прошлого. Реализовал мечту многих лет: создал усадьбу в Каукаве, в районе над долинами, используя всю свою неуемную энергию на войну на истощение, на этот раз с бюрократами, природой, стихиями…. Начало этой войны было направлено против отдела реабилитации. «Иди работать в контору», – советовали ему и с насмешками люди отказывали в его праве реабилитации по собственным правилам. А он хотел создать большое сельскохозяйственное предприятие на «горе ветров». У него определили восемьдесят процентов инвалидности. В министерстве обороны взывали к его здравому смыслу. «Деньги твои улетят на ветер, и через год ты попросишь ссуду». Но Меир не сдавался. У него была нарушена речь, частично парализованы руки, но он продолжал бороться с маловерами. И, как бывает в легендах, нашелся один человек, заведующий главным отделением министерства реабилитации, пошедший навстречу его странным требованиям, и Меир получил две тысячи дунамов на один год для создания усадьбы.

Имея немного денег, без воды и электричества, без жилья, он вышел на тяжкую напряженную борьбу. Эпидемия косила всякую живность. Чтобы экономически устоять, ему необходимы были ссуды. А теперь каждый, посещающий древний замок крестоносцев «Кохав Йарден (Звезда Иордана), видит процветающую усадьбу, созданную упорством и мужеством бойца. Огромная усадьба – на вершине горы, вздымающейся над тремя долинами – Иорданской, Бейт Шеан и Издреельской. В усадьбе живут Меир с женой Руфью и воспитательницей двух их детей – старшей дочери Сагит и младшего сына Сэла.

«Меир, с тобой происходят чудеса», – восхищается Наоми.

«Чудеса? Чудо приходит вслед за бедой, и снова чудо, и вновь – беда. Вот, примеру, не хватало мне пастбища. Конечно, две тысячи дунамов выглядят большим пространством, но если речь идет о настоящих доходах, в стаде должно быть не меньше ста коров. У меня было только пятьдесят. А, вообще-то, речь должна идти о двухстах или двухсот пятидесяти головах. Пастбища у меня, было, можно сказать, с гулькин нос. Я должен был добиться пастбища, принял участие в конкурентной борьбе. Речь шла о больших хозяйствах, как, например, Хамадия. Это была настоящая война за пастбища. Арабы пасли свои стада в долине, заявляя свои права. Для меня это была война за существование усадьбы. Я снова начал засыпать письмами все учреждения, вертелся между ними, между «да» и «нет» и – «может быть». В конце концов, я получил пять тысяч дунамов. Это была огромная победа. Я спас усадьбу.

«Значит, в учреждениях отнеслись к тебе с уважением».

«О, да. При всем, при том, я держусь на горе ветров, усадьба существует, и я смог даже доказать, что преуспеваю, и не потерпел неудачи, как мне сулили недоброжелатели. Теперь они с удвоенной силой стали мне помогать. Прошло четыре года, и я получил воду. Власти провели водоснабжение во всей округе, и намереваются реставрировать замок крестоносцев. Начал с малого и добился многого. Не думай, что это было просто». Меир назвал усадьбу именем сестры.

Ему помогал араб, который не знал иврита. Когда Меир издавал какие-то звуки, не в силах произнести целое слово, то араб отвечал: «Да, да», поддерживая его усилия, и так сумел развить его речь.

Наоми трудно. Меир то откровенен с ней, то замолкает, сжав зубы. С трудом выговорив несколько слов о каком-то событии в своей жизни, пугается и тут же жалеет об этом, колеблется, стоит ли это открывать. И каждый раз просит зачеркнуть и забыть то, что он ей рассказал. Так, один за другим, отвергаются потрясающие рассказы, полные духовного подъема и невероятной храбрости. В конце концов, остаются эпизоды, неинтересные читателю. «Меир, возьми эти материалы и ищи себе другого редактора. Я не готова поставить свое имя на такую книгу. Желаю успеха!»

Он забрал рукопись и вышел из их дома, не сказав ни слова. В два часа ночи сильные удары в дверь подняли ее с постели. Меир стоял во весь свой рост на пороге. «Наоми», – он подал ей свежезажаренный стейк, с которого стекало масло, – «ездил я вперед и назад по шоссе Тель-Авив – Хайфа, зашел забегаловку, и вот, купил. Мы должны продолжить работу, и больше не будем вычеркивать!»

Они начинают сначала.

«Всегда у меня была тяга – писать», – отвечает он на ее вопрос, почему он вел дневник, – «дневники я начал писать с восьмого класса. Я должен был выразить чувства, которые не давали мне покоя, это желание было сильнее меня. Ко всем своим действиям я относился, как к своим произведениям. Они виделись мне всегда как подъем духа. Все, что происходило со мной, оставалось как бы без душевного отклика. И тогда я сказал себе: пусть хотя бы что-то останется, хотя бы эхо тех подъемов духа. Вот и решил я все записывать для себя, и вовсе не для публикации».

Меир видит в Наоми опытного писателя, верит, что она сможет добраться до глубины его души, искать и найти в переделках, в которых он пребывал, истинную сторону его необычной личности.

«Расскажи мне, как ты оказался в подразделении 101?»

«Пришел в армию, в молодежное подразделение. Атмосфера там была тяжелая. Слепая дисциплина, и никакой личной инициативы. Командир батальона – царь и бог, делал с нами все, что ему заблагорассудится. Это было невозможно выдержать. Не было вообще серьезного отношения к врагу, даже не думали о какой-то опасности со стороны арабов. Ближайшим нашим врагом был командир, которому мы сопротивлялись, как могли. И я искал защиту в походах. Я любил пешие переходы, но они меня не вдохновляли так, как прежние запрещенные походы, которые до армейской службы были частью моей жизни. Я попросился на курс разведчиков. С детства я хотел познать страну, каждый ее уголок, пережить снова проход по тропам Галилеи или холмам Бейт-Говрин, или по пыльным тропинкам Негева. Мне повезло. После окончания курса я был переведен в особое секретное подразделение 101».

«И когда ты пришел в подразделение 101, отношение твое к армии изменилось?»

«Да. Во-первых, образ врага обрел четкие очертания, реальную ощутимость, когда я начал встречаться с ним лицом к лицу. Тотчас же, с приходом в подразделение, мы вышли на реальную операцию. И, главное, я не наткнулся на жесткие отношения командира к солдатам»

«Какой была встреча с командирами?»

«Я предстал перед майором Ариэлем Шароном на крыше здания полиции в Абу-Гош. Вытянулся в струнку, отдал честь, как нас учили. В другой руке у меня был большой деревянный чемодан. Такие чемоданы давали каждому, кто уходил в армию из кибуца Эйн Харод. Рядом с Ариком сидел его заместитель Шломо Баум. Они ели о бифштексы. Арик пригласил меня разделить с ними трапезу.

В речи Меира чувствуется, какое счастье они испытал, придя в подразделение 101. Только там, в небольшой избранной группе, он нашел свое предназначение. «В подразделении вначале было всего восемь человек, затем – от тридцати до сорока. И даже через несколько месяцев, когда подразделение влилось в десантные войска, она сохранила свой самостоятельный независимый характер. Всеми десантниками командовал Арик Шарон. Благодаря ему, мы учились избегать будничности, засасывающей казенщины. Он находил приемы войны, необычнее и более успешные. Были, конечно, и неудачи, но удивительно то, что в подразделении 101 было немного бойцов, но именно они дали новое направление стратегии Армии обороны Израиля. Опыт мы извлекали из успешных операций. Арик давал свободу действий инициативным командирам, умел их воодушевлять, и без колебания избавлялся от неумелых».

О недостаточной воинской дисциплине в подразделении Меир говорил так: «Ведь мы были в состоянии беспрерывных боевых действий, нужно было самим ставить перед собой задачи и самим их решать. Операция была операцией, цель была целью, но каждый из нас отвечал за себя и за свои действия. Каждый должен был проявлять инициативу и реализовать ее. Когда мы выходили на операцию, у нас не было никаких средств связи. Командир группы обязан быть самостоятельным во всем, действовать в соответствии с постоянно меняющейся ситуацией. После выхода на задание, ты был отрезан от всех, от бойцов и командира, но, при этом, был ответственным за выполнение задания, за судьбу операции».

Наоми и Меир посетили замок крестоносцев «Звезда Иордана». Поля, разрушенные арабские деревни – дикий ландшафт окружал их. Наученная опытом борьбы за жизнь, она изучала борьбу Меира за свое существование. Он откровенно рассказывает о своей жизни, о бескомпромиссной борьбе за выживание после тяжелого ранения. Чтобы получить более полное представление о его личности, Наоми встречалась с бойцами подразделения 101, которые вместе с Меиром участвовали в секретных операциях. И все говорили об его умении вести за собой бойцов, бесстрашии и мужестве.

Вместе с Меиром они посетили дом Шарона. Ровно в четыре часа после полудня, опоздав на два часа, пришел Шарон в сопровождении двух телохранителей.

«Гости приехали к тебе в такую жару из долины Бейт-Шеан, а ты даже не обращаешь на них внимания», – пристыдила его жена Лили. «Для них это большая честь ждать меня здесь!» – шутливо сказал Арик. Пошучивал он и в последующих беседах, но с явной симпатией: «Помолчи, помолчи, ты – из «Ашомер Ацаир».

Арик, обладал талантом командира и легендарной смелостью, но вел себя достаточно грубо. Он готов раздавить любого, кто не придерживается его взглядов. Говорили, что он не планирует операции до конца. Шломо Баум, человек скромный и прямодушный, из-за этого оставил подразделение. Он был, по сути, «мозг» подразделения, полный идей, он тщательно планировал все операции. Бойцы во всем советовались с ним.

Постепенно, из дневников встает перед ней широкая картина секретных воинских операций, которые были реализованы в пятидесятые годы подразделением 101. Тогда никак не могли прекратить просачивание террористов через границу со стороны Иордании, убийства рабочих, собирающих урожай в цитрусовых садах, убийства целых семейств в их домах во время сна. А спецподразделение 101 сумело заставить убийц заплатить высокую цену за пролитие крови безвинных людей.

В 1954 году, когда была изнасилована и убита бедуинами сестра Меира Шошана, официальные израильские власти приняли решение за это не мстить. Меир, который всегда мстил за погибших, не согласился с этим решением и лично совершил суд над убийцами сестры. «Я не мог себя вести по-другому», – сказал он Наоми, – «ведь все наше мышление тогда было настроено на то, что убийство не может остаться ненаказанным».

В связи с этой историей был даже принят «закон Меира Хар-Циона», гласящий о том, что у государства нет права судить человека, который совершил преступление за пределами государства Израиль, за исключением военных преступлений и преступлений против еврейского народа.

Меир рассказывал о сестре, а Наоми вспоминала…

Стройная красавица, шатенка, чуть выше среднего роста, шла по кибуцу Бейт Альфа. В это время Израиль возился с цветами в своем садике. Девушка внимательно следила за его действиями, которые казались ей необычными. А он удивился, увидев ее рядом. Плавной походкой девушка подошла поздравить его с новым домом. Босая, в коротких шортах, на голове – живая змея, ворочающаяся во все стороны. Сильными движениями руки она вращала змею, держа ее язычок между пальцев.

«Здравствуй, Шошана, как дела?»

«Все в порядке. А как у тебя?» – ответила она. Змея шевелилась в ее черных волосах. Эта сюрреалистическая картина взволновала Наоми. Она не отводила глаз от девушки, пока та не скрылась вдали.

«Кто она?»

«Шошана Хар-Цион, сестра Меира. Брат и сестра очень близки друг другу. Мать их, Сара, живет в Старом городе в Иерусалиме. Их семья, выходцы из Испании, уже в седьмом поколении живут в стране. Сара – женщина прямая, мужественная, и при этом очень доброжелательная. Я очень люблю эту семью. В моих глазах она символизирует нашу страну, какой она должна быть. Люди они сильные с жесткими характерами, не очень улыбчивые, но настоящие. Меир служит в секретном воинском подразделении. О нем говорят, что он бесстрашный воин, преданный родной земле. Скромен, хладнокровен.

Наоми, когда ты ночами слышишь завывание шакалов, знай, что Меир получил отпуск из армии. Он любит сидеть на горе Гильбоа, и подражать плачу шакалов. Они слышат его, и отвечают разными голосами, прямо целый хор».

Спустя некоторое время траур охватил кибуц Бейт Альфа, да и всю страну. Шошана и ее друг Одед, бесшабашные любители природы, пошли в поход в горы Иудеи. Они планировали подняться со стороны Эйн Геди, по руслу ручья Аругот, пройти по возвышенности и спуститься к древней крепости Масаде. Они дошли до Эйн-Геди, и в тот же вечер были атакованы бедуинами над ручьем Аругот, в нескольких километрах по ту сторону границы. Бедуины, стреляя, приближались к ним. Первым погиб Одед. Шошана успела бросить несколько гранат в сторону нападающих. Спустя шесть недель сотни военных, полицейских, при содействии авиации, прочесали эту местность. Бедуины, служившие в армии следопытами, нашли по ту сторону границы тела Шошаны и Одеда под грудой камней в русле вади Аджар. Шошане было восемнадцать лет, когда в декабре 1954 прервалась ее жизнь.

После этой трагедии, между Сарой и Наоми возникла крепкая дружба. Сара была на редкость откровенна с новой подругой, отнеслась к ней, как к члену своей семьи, рассказала ей историю своих предков. Она говорила о неодолимой семейной страсти к свободе, передающейся из поколения в поколение, об их тяге к открытым пространствам, не считающейся ни с какими препонами и границами. Семья ее матери была одной из первых, которая покинула пределы Старого города Иерусалима и перешла жить в квартал Монтефиоре – «Мишкенот Шаананим» (Жилища безмятежных). Когда ее мать вышла замуж, она вернулась в Старый город. Но закрытые стены мешали отцу. И когда родился сын, он перешел на сельскохозяйственную работу в Ришон ле Цион. Сару, как и отца, стесняли узкие переулки и стены. С юности она рвалась странствовать по миру. Сначала поехала в Багдад, чтобы стать воспитательницей в еврейском детском садике. Пересекла на арабском такси с пятью арабами пустыню по дороге в Сирию. Из Багдада уехала в Париж – учиться в Сорбонне, и затем оттуда вернулась в страну Израиля и поселилась в Герцлии. Здесь в 1933 она вышла замуж и родила в 1934 сына – Меира Хар-Циона. Когда ему исполнилось три года, семья переехала в Ришпон. Во время погромов 1936 родилась дочь Шошана, характером, как близнец, похожая на старшего брата. С началом Второй мировой войны родилась дочь Рахель. И так, под знаком войн, происходили основные события в семье. Когда грянула война за Независимость, семья разделилась. Мать с двумя дочерьми перешла в кибуц Бейт Альфа, отец и сын Меир – в кибуц Эйн Харод.

«Фортепиано, как говорится, стало последней соломинкой, сломавшей хребет верблюду я хотела воспитывать детей не так, как было принято в тридцатые и сороковые годы. Живя в Ришпоне, мы купили фортепиано, которое также укрепило дружбу между Шошаной и Меиром. Время от времени мы устраивали в доме концерты. Но фортепиано все время вызывало в семье скандалы. Отец моих детей хотел его продать и на вырученные деньги купить корову. Я была против, и фортепиано оставалось на месте. Однажды я уехала на неделю из дому в Иерусалим, ухаживать за больным отцом. Когда он немного пришел в себя, я вернулась. Но меня ожидало тяжкое разочарование. Мой муж осуществил свою угрозу, обменял фортепиано на корову. Я не могла смириться с его предательством, и окончательно рассталась с ним. С детьми уехала к брату в кибуц. Кстати, спустя немного времени, корова издохла.

Расстояние не ослабило связи брата с сестрой. Вместе они уходили в походы, нарушая границы, стеснявшие их. Они странствовали, как по открытым, так и запрещенным для посещения местам – Издреельской, Иорданской долинам, и долине Бейт Шеан. Их очаровывала красота пейзажей, волновали хребты гор, возносящиеся в небо. Брат и сестра были очарованы природой Израиля. Какая-то таинственная сила заставляла их преодолевать трудности, чтобы добраться до манящей, словно бы, дремлющей, вершины. Они исходили вдоль и поперек всю страну, не обращая внимания на предупредительные надписи – «Стой! Перед тобой – граница!» Подчиняясь лишь страсти к свободе, они шли по местам, где еще не ступала нога человека. Влюбленные в природу, они чувствовали себя властелинами пространств, и шли «по долинам и по взгорьям», как поется в песне, упиваясь свободой юности.

Однажды Сара и Наоми сидели у подножья горы Гильбоа. Сара, глядя на вершину горы, сказала Наоми: «Меир и Шошана, еще детьми, одни поднимались ночью на эту пограничную вершину.

А когда дети повзрослели, ты знала об их странствиях и приключениях?»

«Знала и боялась. Я жила в постоянном страхе. Пыталась всякими уловками удержать их дома, но знала, что это невозможно. Я их понимала, потому все мы в этой семьи сделаны из одного материала.

От этих рассказов у Наоми замирало дыхание. Однажды сестра и брат пересекли иорданскую границу. Иорданцы были потрясены, увидев их. Подумали, что это привидения и дали им убежать. А как Сара переживала, когда ее дети попали в плен в Сирии. В дни праздника Суккот, в 1951 году, вооруженные хорошей топографической картой, они ходили по Цфату, по горе Кнаан, по долине, граничащей с севера, затем продолжили свой путь вдоль реки Иордан, от Хулы к озеру Кинерет. Когда они дошли до моста Бнот Яаков, полицейский, охраняющий мост не предупредил их, что на юг, где находилась нейтральная зона, идти опасно. Пасторальный пейзаж очаровал их. Стада паслись, понукаемые арабскими пастухами. Дождь застал брата и сестру, когда они со скалы любовались озером и окаймляющими его горами. Дождь, превратившись в ливень, заставил их спрятаться под деревьями. Вдруг раздались голоса, шум, выстрелы, и они, в страхе, залегли. К ним приблизились арабы, избили, и с криками и понуканьем отвели под конвоем в следственную камеру в Кунейтру. Там их допрашивали с пристрастием, посадили в две смежные комнаты, так, чтобы издевательства сирийских солдат над сестрой доходили до слуха брата. На следующий день их перевели в полицейский участок, в Дамаск, и после допроса увезли в военную тюрьму. Спустя две недели их неожиданно освободили.

Сара рассказала Наоми, о первой романтической связи дочери с парнем из кибуца Дгания. Она сблизилась с ним только потому, что он без конца говорил о преклонении перед ее героическим братом. Но соединиться с ним она была готова только на вершине Гильбоа. Их любовь трагически завершилась убийством в Иудейской пустыне.

«В течение 1954 года Меир участвовал в атаках на места концентрации иорданских войск, – десятого июля, второго августа, тридцатого августа, второго сентября. Одиннадцатого декабря 1955, Меир командовал силами, которые совершили нападение на укрепление Курси на Голанских высотах. Он мужественно сражался с сирийцами до завершения операции и получил награду за храбрость. Десятого сентября 1956 года Меир Хар-Цион был тяжело ранен в бою. Его оперировал прямо на поле боя доктор Анклович, открыв ему дыхательное горло, и тем спас ему жизнь. Врача также представили к награде за мужество. Меир вынужден был покинуть подразделение 101, и прекратить всякую воинскую деятельность».

Завершив книгу, она попросила генерала Арика Шарона написать несколько слов посвящения.

«Меир командовал многими в десантных операциями. Еще будучи сержантом, он командовал силами, которые ворвались в Шукаву, в бассейны Соломона, в Хеврон. Как командир взвода, а затем роты и полковой разведки, он всегда участвовал в самых тяжелых и опасных операциях, в большинстве своем самостоятельных, требовавших силы духа и несравненного мужества. Одно из главных свойств хорошего командира – его умение выпестовать других командиров. Меир Хар-Цион вырастил плеяду командиров, впитавших его влияние, умение, тактический талант. Многие из них стали высшими офицерами нашей армии в десантных войсках и других родах войск. Многие пали в боях.

Меир – прекрасный тактик. Он был по своему характеру ведущим, руководителем. Его деятельность, к сожалению, продолжалась относительно недолго, но оставила неизгладимую печать на Армии обороны Израиля, на многие годы, если не на поколения».

Готовую рукопись «Фрагментов дневника» они передали молодому издателю Нахману Ариэли.

В Израиль приезжает из Франции писатель и философ Сартр.

«Фаня, Сартру нечего мне сказать. Что можно ожидать от человека, который ставит свое «я» в центр, а все остальное называет «адом», – говорит Шалом.

Израиль не собирается участвовать во встрече с французом. Фаня, жена Гершома Шалома, сердится. Наоми подливает масло в огонь. Ей вовсе не по душе знаменитая формула Сартра «Всё – иллюзия. Человек не свободен – выбирать себе судьбу».

Наоми, все же, хочет сама услышать и увидеть воочию, вблизи, французского экзистенциалиста, слава которого пересекла границы и океаны.

Дом профессора Шалома сияет от чистоты, как операционная. Фаня проверяет посуду. Она очень взволнована и не обращает внимания на слова профессора: «Он не король Англии, не стоит поднимать такой шум вокруг Сартра. На меня его книги не производят впечатления».

Тем временем, пропуская его слова мимо ушей, Фаня стелет на стол роскошную скатерть, купленную в Швейцарии, расставляет сверкающие чистотой хрустальные рюмки и первоклассное французское вино. Помещение наполняется запахами цветов, купленных ею к этому событию. Все утро она готовила мясо теленка, овощи, зелень, мороженое. Все это расставлено на круглом столе посреди гостиной. Помощницу, выглядящую слишком просто, отослала домой. И затем совсем наэлектризовала атмосферу, одевшись в новое платье.

«Шолем, но это ты купил мне эти кружева».

«Я ошибся ты не должна надевать мою «ошибку».

Он уперся взглядом в ее одежду, благодаря кружевам выделяющую ее полноту.

Дом наполняется гостями: Пинхас Розен, Йосеф бен Шломо, Ривка Шац и ее муж Биньямин Опенхаймер, красавица Ильзе и другие. Жан Поль Сартр явился в сопровождении переводчицы, симпатичной израильтянки из министерства иностранных дел Израиля. По предложению профессора Шалома, беседа ведется на немецком языке, которым владеют все присутствующие. Профессор представляет гостю всех присутствующих. В это время Сартр берет с полки роман французского классика Корнеля.

«Это королева ивритской литературы», – профессор представляет гостю Наоми. Но на Сартра никто из присутствующих гостей не производит впечатления. Лицо его выражает самодовольство. Он с гордостью заявляет, что путь его лежит в Саудовскую Аравию, и, касаясь Корнеля, говорит об иррациональности отношений между мужчиной и женщиной, описываемых в романе Корнеля. Не видя реакции на свои слова, он откладывает книгу.

Фаня несчастна. Гость, которого она с таким нетерпением ожидала, оказался тщедушным усатым мужчиной. Одет, очень скромно, в белую рубашку, коричневые замшевые брюки, словно стесняется больших гонораров за свои книги. Гость Фаню разочаровал. Те временем, она приглашает гостей к столу, роскошь которого так не сочетается с видом почетного гостя, заполнившего гостиную клубами дыма из своей трубки, которую не перестает посасывать, при этом бросая высокомерные взгляды на ее высокоинтеллектуального мужа. «Экзистенциализм приведет к исправлению человечества».

«Вы говорите о разрушенном мире».

Сартр перескакивает с темы на тему. «Каббала это мистика, и я весьма удивляюсь серьезно мыслящим евреям, которые превратились в мистиков. Я встречаю этих евреев, наивно считающих, что еврейская мистика отличается от других мистик. Всякая религия это мистика, и нет разницы между религиями!»

Но невозможно представить, что он не знает заветы Торы: «Да не будет у тебя другого Бога. Не сотвори себе кумира и всякой картины на небесах и на земле, в глубинах моря и под землей. Не поклоняйся им и не молись им, ибо я единственный Бог твой…»

Нет разницы между религиями? Но профессор не напоминает гостю о том, что евреям дан завет – не поклоняться представителям других религий, не преклонять колени перед идолами, творением рук человеческих, в то время как христиане в церквах крестятся перед изображениями Иисуса и Марии, а индуисты поклоняются статуям Будды в своих храмах.

Наоми окидывает взглядом черные волосы Сартра, толстые черные брови, узкое лицо, темный цвет кожи и думает о том, что если бы он прошел мимо нее по улице, она подумала бы, что это крещеный еврей. Она переводит взгляд на свою подругу Ривку Шац и Йосефа Бен Шломо.

Их духовный отец разглагольствует о еврейской мистике и роли, которую сыграла Каббала в жизни еврейского народа, совершенно не зная предмета разговора.

«Религия – основа человеческой культуры. Без религии не будет развития человеческого общества» – говорит профессор.

«Вы ошибаетесь, – решительно заявляет Сартр, – без религии общество развивалось бы намного лучше».

«Суть еврейского народа заложена в Торе», – пытается объяснить гостю Гершом Шалом, но Сартр вскакивает с места и не дает ему завершить фразу.

«Евреи это не народ! Иудаизм – только религия! Это – религия!»

На вопрос профессора – на чем основываются доказательства почтенного гостя, у того нет никакого серьезного ответа. Темы, которые ему чужды, его не интересуют. Человека с его мировоззрением не трогает молитва – «В следующем году в отстроенном Иерусалиме». И, по его мнению, в двадцатом веке никакого чуда не произошло с еврейским народом. Самодовольный Сартр, избалованный всеобщим преклонением, с высоты собственного величия, даже слушать не хочет о выдающихся произведениях еврейской мысли, написанных в диаспоре, в которых выражена связь еврейского народа со страной Израиля.

«Тот, кто не знаком с иудаизмом, не может о нем говорить», – Гершон Шалом завершает тему с необычным для него удовлетворением.

Блюда подаются на стол одно за другим, и Сартр ест и говорит, ест и говорит, выпивает несколько бокалов вина, и гости с тревогой следят за ним, опасаясь, чтобы он совсем не опьянел. «Неприятный обжора», – шепчет Ривка Шац Наоми. Фаня удивлена аппетитом гостя, и ждет, что он хотя бы похвалит еду.

«Все идеологии – сплошная ложь, и сионизм – ложная идеология!» Сартр на стороне арабов. Ест, не переставая и с большим удовольствием, и ругает сионизм, обвиняет израильтян в том, что они забрали земли у арабов.

«Вы, евреи, обманули весь мир! Весь мир жалел вас до войны. Все думали, что вы слабы и должны будете сдаться арабским армиям. И что выяснилось?! Государство Израиль – держава! Втайне вы готовились к войне. Вы превратились в тоталитарное государство и разочаровали весь мир!!»

Все напряглись. Мир не желает принять евреев сильными и победителями. Еврея надо или подавить или пожалеть. В 1967, до Шестидневной войны, шли демонстрации на улицах Европы, требующие помочь евреям. После их победы общественное мнение изменилось. Израиль победил арабские страны и в мире стоял вопль, что евреи всех обманули, и у них было секретное оружие.

«Извините нас, что мы победили», – бормочет Наоми.

«А как мы должны себя защищать?» – усмехается Гершон Шалом словам гостя.

«Вы должны были решить арабо-израильский конфликт, как Махатма Ганди. Без всякой агрессивности духовный вождь Индии поборол Британскую империю!»

«Вы не думаете о пропорциях и не учитываете тот факт, что миллионы индусов живут в своей стране. Даже если три миллиона индусов погибнут в войне, все равно индусы останутся в своей стране. Не так евреи в стране Израиля. Нас мало. Мы не можем позволить себе потерять в войне даже несколько тысяч».

«Вы забрали земли у арабов. Что вы мне толкуете о том, что происходило тысячу лет назад. Ваши доказательства не актуальны. Прошло время древней традиции и Десяти заповедей. Даже представить нельзя, что после тысяч лет народ требует права на эту страну. Иудаизм и сионизм превращают эту страну в отстающее от всех государство».

Гершон Шалом говорит, волнуясь: «Вы говорите о вещах, которые вам абсолютно непонятны. Существует большая разница между другими народами и еврейским народом. Его философский подход отличается от подхода других народов».

«Западная стена это просто болтовня!» – высмеивает Сартр слова Шалома об отношении евреев к святым местам и к Западной стене – остатку древнего Иерусалимского Храма. Все упоминания профессора о расе, о нации вызывают у Сартра резкое неприятие. Все доводы Шалома он самоуверенно отрицает. Чувствуется, что профессор с наслаждением выставил бы гостя из своего дома. Мало того, что тот оплакивает поражение арабов, он еще осмеливается говорить, что евреи забрали эту землю силой, и даже упоминает о взрыве в отеле «Царь Давид», произведенном еврейскими подпольщиками из организации ЭЦЕЛ.

Новоявленный философ восседает у обеденного стола, как пророк, и делит историю человечества на периоды.

«Арабские племена живут на этой земле сотни лет».

«Эта земля была пустыней, а евреи превратили ее в место, где можно жить».

«Если так, то вы ничем не отличаетесь от буров и иных колониалистов. Вы оккупировали страну. Что вдруг вы рассказываете мне, что у вас есть на нее особые права? Ваши солдаты жестоки! Они убивали и насиловали арабов, как все солдаты в мире! Со смертью Гитлера антисемитизм уничтожен!»

Фаня теряет терпение. Она хочет, чтобы этот мелкий шантажист встал, и ушел, но Сартр погружен в себя, он считает своим долгом осветить ограниченный мир сионистов, которые его окружают.

«Наоми – член кибуца Бейт Альфа, – говорит профессор Гершон Шалом, желая переменить тему, – кибуц это аристократия израильского общества».

«Кибуц – то же самое, что коммуна в России».

«Нет», – вмешивается Наоми, – «это абсолютно другое».

«Орудия производства обобщены?»

«Да, и земля общая».

«Кибуц вводит человека в очень жесткие рамки», – отвращение выступает на и так уродливом лице философа.

Появление представительницы министерства иностранных дел Израиля ставит точку этой встрече. Сартр торжественно возвещает, что дарит всем присутствующим свою книгу с автографом.

«В государстве Израиль не принято вручать книгу с дарственной надписью»

Сартр, привыкший к тому, что возникает почти истерическое волнение после его заявления, смотрит на всех с большим удивлением. Дверь захлопывается за ним, и Фаня говорит: «Этот человек – грубиян. Целый день я трудилась. Он ел и ел, как будто из голодного края, и ни одним добрым словом не обмолвился о блюдах, которые я приготовила».

«Он видит себя полномочным представителем нового мира, – говорит Шалом. – Я выскажу протест министерству иностранных дел, которое послало ко мне его».

Его поддерживают присутствовавшие на обеде:

«Он очень далек от понимания иудаизма».

«По его мнению, государство Израиль отстает от цивилизации из-за своей связи с иудаизмом и сионизмом».

«Все, что не удовлетворяет его, является, по его мнению, мелкобуржуазным».

«Он вернется к себе домой, как победитель, и напишет большую статью, порочащую кибуцы».

«Нацисты сошли со сцены, как политическое движение, но их идеи живучи», – говорит Наоми, и цитирует слова Сартра о том, что следует отдать власть молодым, ибо, в отличие от стариков, они могут вырабатывать новые плодотворные свежие мысли.

Неприятная атмосфера после ухода гостя еще не развеялась.

Двадцатый век теряет свою духовность. Такой поверхностный человек, как Сартр, способен увлечь за собой других. Мысли о том, что настоящее принадлежит только молодым, проникают в общество по всему миру.

И вот уже в бюро по устройству безработных после пятидесяти лет не хотят замечать. Этот новый подход к жизни приводит человека к бездействию, апатии, потере постоянной устойчивой работы. В самые свои плодотворные годы он лишен созидательного труда. Люди стригутся наголо и сбривают бороды, чтобы выглядеть моложе. Косметическая промышленность процветает. Люди страшатся выглядеть пожилыми. Старость уже не вызывает прежнего почтения. И высокомерный гость из Франции распространяет идеи, которые, по мнению интеллектуалов, противоречат природе человека. И, прежде всего, о свободе человека, как высшей ценности. Сартра говорит, ни на миг не закрывая рта. Но существует ли вообще такая абсолютная свобода? И куда приведет свободная любовь, разнузданность страстей, отрицание нормальных чувств?

Человечество, по мнению Наоми, не преодолело животного начала, которое со всей свирепостью вырвалось во Второй мировой войне. Понятия любви, близости между людьми продолжают безжалостно отбрасываться. Пренебрежительное отношение Сартра к человеческим ценностям, которые расцвели во времена романтизма, пробуждает в среде, окружающей Шалома, тоску по гуманизму, по общепринятым нормам поведения, которые знало предыдущее столетие.

Но человечество не преодолело скотское начало нацистской доктрины. Еще совсем недавно, в Германии, мужчины и женщины арийского происхождения, вместо любовного акта, предавались в своих домах приумножению арийской расы. Против такого животного совокупления восстает каждая романтичная душа.

Наоми обсуждает с мужем проблему сексуальной связи без любви. Особое внимание уделялось проблеме измен, проституции с древних времен до развития домов терпимости нового времени, культу страстей без любви, который описал Джакомо Казанова в своих «Воспоминаниях».

Она опять вспоминает Сартра: «Всё у него лишь – слова, слова, слова!»

«Этот неказистый мужчина все время позирует»

«Я не думаю, что можно объяснить сионизм как колонизацию!»

«Если говоришь о том, что мы построили высокую цивилизацию, ты попадаешь в список народов, которые обогатились за счет завоевания слабых народов».

После полудня, Агнон заходит в гости к профессору.

«Шолем, чего ты впустил этого гоя и антисемита, в свой дом?!»

«Ты хочешь видеть только евреев? Это невозможно. Надо знать и представителей других народов».

Прервав их беседу, в дом входят профессор Симон и его жена Кити Штайнер, которая работает в министерстве иностранных дел Израиля. Они очень расстроены, что пропустили такую редкую возможность пообедать с известным экзистенциалистом Жаном Полем Сартром и засыпают Шалома массой вопросов. Кто что сказал и, главное, что сказал французский философ о государстве Израиль и его политике.

«Иностранцы никогда нас не поймут», – Гершом Шалом не держит зла на тех, кто слепо преклоняется перед Сартром:

«Он говорит, как израильские левые. Они, объясняет суть иудаизма и ценность этой страны для евреев. Весь этот яд начался с Мартина Бубера и Йехуды Леона Магнеса! Оба начали продвигать идею о государстве двух народов! Из-за грехов моих я присоединился в двадцатые годы к их «Союзу Мира». Члены этой организации отличались своей гуманностью, но ошиблись в своей политике».

«Тогда была другая реальность, – говорит Кити Штайнер, – евреи не думали о войне против них». Она и ее муж входили в ближайший круг друзей Мартина Бубера. И спустя три года после ухода философа из жизни, они, подобно многим представителям иерусалимской элиты, остаются почитателями Бубера.

Гершон Шалом не реагирует на ее замечание. Только добавляет, что очень быстро оставил «Союз Мира» И еще подчеркивает: «Большой ущерб приносят нам левые. Мир прислушивается к ним, и наносит нам удары своими идеями и декларациями!»

Их беседа переключается на арабский вопрос. Агнон погружен в кресло, молчит. Шалом не обращает внимания на его молчание. Он вперил взгляд в супругов Штайнер и напоминает, что Бубер был очарован идеями коммунизма, и еще до провозглашения государства наладил связь с арабами. Тогда возникали дружеские связи между семьями из Багдада и других арабских столиц с евреями, которые мечтали о совместной жизни с арабами. Разговор заходит об историческом и моральном праве еврейского народа на свое отечество. Говорят, что во все времена евреи жили на Святой земле.

«Когда ворота в страну Израиля не были закрыты местными вождями, сюда приезжали евреи со всех краев земли, несмотря на страдания, угрозы и преследования, ожидающие их в Палестине».

«В конце девятнадцатого века пустыня в самых заброшенных местах страны Израиля была оживлена еврейскими жителями старого анклава, и это привело к тому, что арабы потянулись на эти земли, вслед за евреями-первопроходцами. Арабы жили среди евреев сотни лет».

И тут взорвался Агнон: «Арабы – не мой народ и это меня не касается! Мы будем жить рядом, но не вместе!» Его слова, как острый нож, рассекают тишину гостиной.

С волнением встречают Наоми в кибуце. «Ты видела Сартра?!» «Ты пожимала руку Сартру?!» Каждый, проходя мимо нее, останавливается, чтобы спросить о «гении». И все удивляются, почему не пригласили Израиля. Она отвечает: «Израиль не хотел встречаться с Сартром». Они говорят: «Это похоже на такого сноба, как он». Что же касается самого Израиля, лицо его пылало, когда она вкратце подвела о встрече с Сартром: «он маленький, уродливый и ужасно поверхностный».

Израиль пытается работать, как все, но работа с термостатами, забирает остаток сил. Очень редко он высказывает свое мнение в дискуссии. Он не может принять влияние экзистенциализма, основанного на примитивных инстинктах, и об этом говорит на диспуте по вопросам молодежного движения в США и его влияния на образование. На собрании членов кибуца он не промолчит, когда будут обсуждать проблему битников, приезжающих поработать в кибуцах. Гольдштейн-Голан, как и многие руководители системы образования, беспокоится о том, как свободный образ жизни битников повлияет на молодежь страны. Битники проповедуют свободную любовь, пользуются наркотиками, странствуют с места на место, нарочито небрежно одеты, не стригутся, слушают джазовую музыку, рок, поп. Израиль считает это бунтом молодых, подобно буре, захватившим западный мир.

«Молодое поколение пытается поднять свой флаг».

«Даже подумать нельзя, что такой социалист, как наш товарищ Израиль поддерживает битников», – говорят члены комитета по образованию кибуца.

«Первым делом, они борются против буржуазных тенденций. Они клеймят мещанство, обогащение, консерватизм, прагматизм буржуазного слоя общества, агрессивность, требуют от своего правительства вывести американских солдат из Вьетнама. Они хотят изменить характер американского общества с его ненасытным стремлением к материальному обогащению, они приносят в мир свежий ветер обновления».

Пропасть отделяет подход к образованию Милека из кибуца Мишмар Аэмек от подхода Исраэля Розенцвайга. На собрании членов кибуца Бейт Альфа Милек выступил с вдохновенной речью о «новом образовании». Он – ярый противник школы американца Джон Дьюи и внешней дисциплины. В отличие от Дьюи, который тяготел к синтезу старой воспитательной системы с новой системой, Милек считает их слияние невозможным. Но вслед за Дьюи, он верит в естественное любопытство ребенка, в его свободную активность по освоению материала. Милек считает, что если ребенок предпочитает сидеть на ветке дерева во дворе вместо занятий в классе, следует оставить его в покое.

Израиль резко выступил против этой теории. «Мы учились в определенных рамках, – сказал уверено, – всю жизнь мы срываем плоды образования, которое получили, и получаем от них удовлетворение. Чего вдруг вы хотите отобрать у наших детей традиционное образование? Без рамок дисциплины, дети вырастут дикарями. Они предпочтут дисциплину слишком большой свободе. Неужели все хорошее вырвется из ребенка, если мы предоставим ему полную свободу – творческое начало, открытость, хорошие отношения с окружением – и воспитатель не вмешается, чтобы разглядеть необычность и своеобразие каждого ребенка, его наклонности, его характер? Утопия!»

Новое воспитание дает его дочери свободу выразить все свои капризы. Она сидит на ветках деревьев во время уроков, и учителя не требуют от нее войти в класс. Что произойдет, если такое попустительство распространится по всей стране?

Израиль чувствует себя птицей, которой общипали перья, готовой идти под нож. Он заперт в четырех стенах. Молодежь приходит к нему послушать его мнение, но не поддерживают его, как в прошлом.

Не оправдалась его надежда на новое поколение. Молодежь склоняется к левым взглядам. Сплетни, гуляющие по кибуцу, причиняют ему страдания. Переход его, человека старого и больного, в квартал молодых вызывает недовольство. «Каждый раз, когда я вхожу в эту квартиру, то ощущаю укол в сердце». Подвергаемый критике со всех сторон, он опускает жалюзи и лежит в маленькой темной комнатке.

«Я потратил свою жизнь впустую. Был погружен в мечты, и очнулся. Я занимался самообманом, Наоми. Обманывал себя тем, что создам новое поколение, которое произведет революцию. Ошибся. Поколение, пришедшее нам на смену, – серое и невзрачное. Кибуц – не самое лучшее изобретение человека на земле».

На склоне лет он с болью критикует направление развития израильского социализма:

«Рабочая партия Израиля подобна всем тоталитарным политическим режимам в мире. Она похваляется созданием высокой цивилизации, но не озаботилась развитием высокой культуры».

Страх смерти витает в доме. Тело Израиля все больше усыхает. Он сидит у большого рабочего стола. Она – на другом его конце, не отрывает взгляда от страдающего выражения лица мужа. «Если ему суждено умереть, возьми меня с ним. Нет мне жизни без него». Безмолвен ее крик, обращенный к Богу. Израиль подает ей лист с написанным им от руки стихотворением в духе любимого им поэта Юлиана Тувима.

Всё

Всё отдать тебе, все мечты, весь трепет

Печали в теле моём, в душе и судьбе! —

Прошлое – память о тебе,

Будущее – твой святой взгляд, что нас вдвоем скрепит

Всё отдать тебе, всё для тебя вынести

До последней капли силы и любви

Потратить на тебя все пламя юности,

Выстлать твой путь каплями моей крови

Отрицать! Пожертвовать собой!

Пойти на сговор с Иудой Искариотом,

Перегрызть зубами преграду на пути твоем,

Изречь во имя твое любую ложь,

На колени встать перед киотом,

На гибель пойти, если ты меня туда пошлешь

И послать тебе последний поцелуй у края бездны

В тихой радости умереть у твоих ног

Оглянувшись, понять: все надежды бесполезны

И лишь во имя твое умереть я мог

И на полях написал: «стихотворение немного сентиментально. Но я очень его полюбил».

Израиль совсем обессилел, как после боя. Под глазами красные пятна. Лицо бледно и печально. Мысль о цинизме его идеологических врагов вызывает у Израиля сердцебиение. Они кричали ему в лицо в 1958, чтобы он ушел из кибуца, и с тех пор сердце его разбито. Мечта его разлетелась вдребезги. Он видит ясно, как кибуц идет по неверному пути к закату.

Израиль кладет под язык нитроглицерин, чтобы унять сильное сердцебиение.

Она несчастна. Израиль потерял более десяти килограмм, лицо похудело и побледнело. Они ходят от одного врача к другому. Напрасно. Израиль не занимается самообманом. Что будет с семьей, когда его не станет? Под его давлением Наоми старается сблизиться с дочерьми. Две из них с мужьями живут в кибуце Мишмар Аэмек. Старшая дочь родила девочку, младшая – сына. Небольшая напряженность существует между дочерьми и матерью. И отношения между Израилем и его дочерью их не касаются.

Чувствуя приближение конца, Израиль надеется лишь на Шалхевета Приера. Израиль верит в то, что его одинокий друг, приближающийся к пятидесятилетнему возрасту, посвятит свою жизнь Наоми и его дочери. Израиль даже рассказывает намеченному жениху, как тому справиться со сложностями характера Наоми, и жить с ней в мире. «Не надейся, – сказал он Шалхевету, – что между вами сложатся любовные отношения после того, как они сложились между мной и ею».

Она затыкает уши. Он упрямо пытается пробудить ее от иллюзий. «Дорогая, ты не сможешь в одиночку растить нашу дочь. Шалхевет будет ей прекрасным отцом. Дай мне слово, что ты выйдешь за него замуж. И я уйду из этого мира спокойным, в сознании, что у ребенка будет обеспеченный дом».

«Израиль, – говорит Наоми, – Шалхевет – дорогой для нас человек, но жить с ним я не смогу».

«Он интеллектуал, он тебя поймет».

«Я не в силах выдержать прикосновение чужого мужчины».

«Мы познали вкус сиротства. Оно принесло много страданий каждому из нас. Дорогая, во имя дочери выйди замуж за Шалхевета. Я не хочу, чтобы она жила сиротой».

Его жена – знаменитая писательница, успокаивает себя Израиль, известные люди стоят в очереди, чтобы с ней встретиться. Многие очарованы ее талантом, предлагают работу.

Она никого так любить не будет, как его, Израиля. Но Шалхевет уверил его, что будет заботиться о ней и дочке. Малышка будет находиться под мужским присмотром, тем более что Израиль заметил взаимную симпатию своей дочери и Шалхевета. Он учил ее японскому искусству, при его помощи она складывала из бумаги кораблики и разных животных. Израиль рисует в своем воображении идеальную картину. Его единственная любимая дочь будет гулять по дорожкам научного института имени Хаима Вейцмана с человеком, которому симпатизируют все, кто его окружает. Будущее дочери – главная его забота. Лучше всего, чтобы его дочь росла и воспитывалась подальше от кибуца. Наоми хорошо знает, что Израиль идеализирует дочку. Девочка хочет не походить на своих отличающихся от всех родителей, она теряет свою необычность.

Они лежат в постели, прижавшись друг к другу. Страх сливает их тела. Ночи тяжки и утомительны. «Что с тобой, дорогая Наоми. Ты хочешь войти в меня? Ничего от меня не осталось», – шепчет ей Израиль. Ему тяжело дышать. В темноте он сознается, что жизнь его пуста. Кибуц вовсе не жемчужина творения. Единственная радость для души – учеба, сочинение и уединение.

«После моей смерти, иди своим путем. Пойди учиться в университет, это твой путь», – советует он. Что же касается его намерений, то последние свои силы он хочет вложить в учебу, в развитие теорий, в разработку защиты идей и мнений на тему морали, общества и науки о государстве. Но, первым делом, – руки. С утра до обеда я буду работать на предприятии «Амкор».

Наоми несчастна. Её Израиль сдался жестокому девизу, лишенному человеческого содержания. «Я буду ползти на четвереньках, и работать, – упрямится он, – это мой священный принцип все годы в кибуце».

Она сопровождает его на работу в «Амкор», держа его за руку, и умоляет: «Израиль, хватит, Ты всю свою жизнь отдал кибуцу». Он с трудом тянет ноги в тяжелых ботинках, постанывая при каждом шаге. Она пытается отогнать от себя мысль, что каждый его шаг – в сторону смерти. Члены кибуца видят, что Израиль еле дышит, с трудом несет свое тело, и никто не говорит ему, чтобы шел домой. Она бросает сердитый взгляд в их сторону, и крик застревает у нее в горле: почему никто не встанет и не скажет, чтобы Израиль не приходил работу?! Ага, всё из-за угрожающей клички – «паразит». Ее дорогой человек будет работать до последней капли сил, пока ему в лицо или за его спиной будет произноситься эта кличка. И удостоится лишь слов прощания над могилой – «Вышеназванный товарищ работал из последних сил и до последнего мига жизни». Какая жестокая похвала!

После работы она снимает с него обувь, укладывает его в постель, следит за его дыханием.

«Не иди сегодня на работу», – уговаривает она его, – «ты болен. Лежи в постели и отдыхай».

Опять и опять произносит он слова прощания, благодарит за счастливо прожитые годы их совместной жизни, и над ними нависает тяжкое чувство, что нечто неотвратимо страшное должно случиться. «Дорогая, ты соединяешь реальность и лирику, как пару влюбленных. Лирика не мешает реальности, и – наоборот, реальность не мешает лирике. В этом выражается твой писательский талант. Напиши много книг», – говорит он ей, полный гордости за ее трилогию, и предсказывает ей великое будущее. Он встает с постели, и она пугается:

«Израиль, почему тебе так важно идти на работу?»

«Умру с честью».

Он прижимает руками грудь, и лицо его багровеет от боли.

«Ни одного дня я не буду в кибуце иждивенцем. Ни дня – без работы!»

Дыханье его неровно, и она целыми ночами не смыкает глаз. Губы ее сжаты, сердце не на месте: «Отец небесный, верни ему честь в глазах окружающих людей, спаси его от страданий, чтобы он еще смог насладиться жизнью. Сделай так, чтобы все, его унижающие, попросили у него прощения, ибо время его не терпит отсрочки».

Февраль. Глава правительства Леви Эшколь ушел из жизни. Наоми в трауре. Израиль, впавший в еще большую депрессию, пишет в своем дневнике:

Умер Эшколь. Многие люди у нас опечалятся. Наоми послала телеграмму Мириам Эшколь. Мне очень тяжело. Вот уже два часа я не могу найти себе места. Пытаюсь выйти из этого состояния. Не получается. Глубокая депрессия. Работаю два часа в день. Не помогает. Пытаюсь наладить связи. Никакого успеха.

Тем временем, прошел съезд всеобщего Движения кибуцев страны. Схватка ветеранов была нешуточной. Гиди Эйлат (он был в комиссии по выдвижению кандидатур в правление) рассказывает, что из списка вылетели Яков Амит, Яков Рифтин, Абрам Липски, Йехуда Тобин, Иона Голан и другие. Бентов и Бразилай не избраны. Отчета о съезде я еще не слышал.

Было родительское собрание по поводу некоторых будущих мероприятий – праздника Пурим, экскурсии перед пасхальными каникулами.

Продолжение записей 29 февраля 1969:

Утром – перестрелка на востоке страны. По радио сообщили о перевороте в Сирии, вроде, в пользу Египта. В любом случае, новая ситуация. В нашу ли пользу? Жду сообщений. Дити рассказывает о каких-то странных столкновениях, а, по сути, драках. Вечер в четверг посвятили столкновению с седьмым классом. Семнадцать детей из Тель Амаль, возглавляемых инструктором, который тоже участвовал в схватке, напали на восемь детей из Цукит. Начали избивать друг друга. Защищаясь, Дити разбила бутылку о голову инструктора группы противника, вызвав его бурную реакцию: в ответ он ударил ее в живот. После всего этого все вместе устроили посиделки и много смеялись. Какая дикость! Я слушал это от нее и старался не реагировать. Иди, знай. Может действительно необходимо научиться грубо защищать себя уже сейчас Все понятия перевернулись. Все ценности перепутались. Может, именно, в этой ситуации, необходимо заняться воспитанием истинных ценностей, какими они должны быть. Но детям это очень трудно объяснить.

Стараюсь вырваться из тяжкого депрессивного состояния. Поехал вчера к Давиду Анегби, в издательство «Библиотека трудящихся», в надежде найти работу. Рассказал ему о моей работе над материалом о раввине Модина. По-моему, это ему понравилось. Он выразил сильное желание мне помочь. У них там всегда много переводов. Сейчас переводят новую книгу Маркузе. Есть сборники статей. Сейчас все хотят выпускать собрания статей. Предложили и мне. Наоми говорит, что у меня все разбросано, не упорядочено, и это действительно так.

Теперь, коротко о съезде. Некоторые ветераны отметили, что молодые цитировали, в основном, Меира Яари и меня.

Также Давид Кнаани сказал мне, что меня цитировала буржуазная газета «Едиот ахронот» (Последние новости) из выступления Адама Зертеля, где он ссылается на мои слова о диктатуре посредственности.

Давид Анегби с горечью говорил мне о том, что многие оставляют кибуц Мерхавия. Его сын и дочь ушли из кибуца. Теперь хотят отменить совместное обучение.

Анегби считает, что я должен был быть одним из профессоров в Иерусалиме. Я бы там чувствовал себя, по его словам, как сыр в масле.

Вечером смотрел в столовой кибуца фильм «Дарлинг» с Джулией Кристи. Не понимаю этого нового искусства. Игра отличная, но занимаются мелкими капризами и человеческими слабостями.

Мне кажется, финансовые вопросы больше всего занимают наших молодых.

Наоми больно видеть отношение их дочки к отцу, которого она считает старым и уродливым. Израиль, молча, глотает обиду. Израиль ловит на себе торжествующий взгляд политических противников, мол, даже твоя единственная дочь против тебя.

«Нет более жестокого общества, чем в кибуце», – говорит Израиль Наоми, стараясь смягчить ее отношение к дочери. Ему приносит боль желание дочери подавить в себе свои естественные чувства, чтобы приспособиться к закрытому обществу, высокомерному и мыслящему в одном единственном направлении. Такова цена, которую она должна платить до того, как вырвется из скорлупы кибуца. Тем временем, в душе дочери – сплошные конфликты. В одно и то же время она любит отца и стесняется его. Страдает из-за его слабого тела, старости и лысины. У остальных детей отцы молоды, здоровы, сильны, а над ее отцом посмеиваются и пошучивают. Одноклассник сказал ей, смеясь, что даже дед его моложе ее отца. Война дочери заранее ею проиграна. И это приводит ее к вспышкам гнева.

«Сдерживай себя», – приказывает ей Наоми. Израиль же никогда, ни одним словом, ее не упрекает. «Она умна и дружелюбна, но ей тяжело с родителями интеллектуалами, которые не идут с общим течением окружающих ее людей».

Запись в дневнике 11.03.69.

Каждый день хуже предыдущего. Может, все же, есть еще скрытые силы жизни, которые пробудятся. Я собираюсь поехать к Хойне. Наоми говорит, что у него есть какие-то нужные лекарства. После этого – опять в больницу Тель Ашомер. Как в бездарном романе. В любом случае, еще пытаюсь бороться. Не могу рассказывать в деталях о том, как развиваются события, приводя меня в полное отчаяние. Что-то не дает мне рассказывать все до последней мелочи. Записываю только результаты…

Ее съедает страх. От доктора Падэ они вернулись с печальным предупреждением, что Израиль может умереть в любой миг. Ночь, которую они провели в доме друга врача после посещения больницы Тель Ашомер, была незабываемой. Они лежали в отведенной им хозяевами комнате. Израиль взял с полки третий том романа «Саул и Иоанна». Случайно открыл на эпизоде двадцать четвертой главы и начал относить к себе душевные трудности Эрвина перед его поездкой в Москву на верную смерть. Почти шепотом читал диалог между мастером, ремонтирующим скрипки и Эрвином.

– Это то, что возложено на меня сделать, господин. Представить скрипку на продажу и ожидать того, кто действительно достоин этого чудесного инструмента.

– И если кто придет, как вы определите, что это он?

– Определю, господин, определю. Это приходит само. Вы слышите мелодию, видите его руки, и в вас пробуждается чувство, что мир полон чудес. Это истинное искусство, господин, пробуждающее в обычном человеке чувство чуда.

«Дорогая, – он отвел мечтательный взгляд от ее лица, – именно, так я хочу умереть. Как старый скрипач. Умереть с чувством чуда. Хотел бы, чтоб случилось нечто чудесное перед моей смертью». Бросил на нее любящий взгляд и сам себя одернул: «Что я говорю? Чудесная вещь рядом со мной, только руку протянуть. Самая чудесная вещь, случившаяся у меня в жизни».

Всю ночь обнимал ее. С первым лучом рассвета они проснулись после короткого сна.

«Видишь, дорогая, теперь я хочу умереть, когда ты в моих объятиях».

Она не отходит далеко от дома. Не рассказывает дочери, насколько опасно состояние здоровья отца, только просит, чтобы она его не раздражала, не волновала и вела себя хорошо.

30 марта 1969. Она работала в столовой около тележки с диетическими блюдами, когда появился взволнованный Израиль с красными слезящимися глазами.

«Я сильно разругался с малышкой. Она меня просто осыпала проклятьями. Бросала в меня комья грязи. Что делать с этой девочкой?»

«Израиль, выгони ее из дома! Ничего с ней не случится, она должна знать, что так не ведут себя с отцом».

Израиль ушел, молча, сдерживая боль. Она побежала за ним, вернула его домой, уложила в постель и вернулась в столовую. Она чувствовала себя плохо, от сильного сердцебиения дрожали руки, когда она подавала еду членам кибуца. Не дождавшись окончания дежурства, она побежала по тропинке, через хозяйственный двор, домой.

«Не пугайся. Это не первый раз, – успокаивал ее Израиль, лежа на диване и явно страдая от боли в груди, – звонили мне. Предложили очень интересную работу в издательстве «Библиотека трудящихся».

Руки его сжимают грудь, на губах проступает кровь, и он пытается отвлечь ее внимание от припадка, какого еще с ним не было.

«Выздоровей, тогда поговорим».

Она побежала в поликлинику.

«У Израиля пошла кровь изо рта», – сказала она, задыхаясь.

«Плохой знак. Очевидно, сердце давит на легкие», – сказала медсестра, собирая инструменты.

Врач, прибежавший за нею, решил немедленно вызвать машину скорой помощи. Мертвая тишина витает над кибуцем во время полдневного отдыха. Наоми стучится в дверь инвалида войны, у которого есть автомобиль от министерства обороны. В бессознательном состоянии Израиля вносят в машину. Водитель старается ехать как можно быстрее. Он видит в зеркало обессилившее тело больного, побелевшее его лицо, и склонившуюся над ним, Наоми, которая прислушивается к его прерывистому дыханию.

«Скажи Давиду Анегби, что я не смогу получить эту работу», – Израиль слабо улыбается виноватой улыбкой. «Не сдавайся, дорогой», – Наоми обнимает его, – «держись, пока не пройдет кризис», – умоляет она его. Сжимает его голову, чтобы унять боль. Голос его едва слышен: «Дорогая, помни, что ты обещала мне насчет дочери». Видно, как силы его покидают. И нет доброго Бога – прояснить его затуманенный от боли взгляд. И злой Бог, как и добрый, оба скрывают свое лицо. «Отойди от него» – беззвучно молит она ангела смерти, – «возьми мою душу вместо его души».

Все жизнь Израиль вел игру со своим вечным врагом, зная, что чудо – сам факт того, что он еще жив. И при этом он позволял себе смеяться, радоваться и шутить. Для Наоми он старался изо всех сил.

Больница в Афуле. Израиля вносят в приемное отделение. Кровь продолжает течь у него изо рта. «Я отсюда не уйду, я должна быть с ним рядом», – говорит Наоми в ответ на требование покинуть отделение. Врачи заняты Израилем и не обращают на нее внимания, выходят и входят. Глаза больного затуманены. Обострились скулы, лицо бледно. Она держит его за руку, а он смотрит на жену, стараясь, хотя бы взглядом, подбодрить ее. Врач проверяет легкие больного.

Вдруг Израиль замирает. Он бездыханен. Врачи пытаются его оживить. Она целует его и обнимает его уже мертвое тело, в надежде вдохнуть в него жизнь, пробудить от смертной истомы. Сильные и умелые руки отрывают ее от Израиля, уводят ее в смежную комнату. Она отталкивает стакан с водой и успокоительную таблетку.

Когда она вернулась в кибуц, все уже знали о трагедии, которая ее постигла. «Отец умер, – встретила ее дочь, – это из-за меня. Я его сильно рассердила». Наоми молчит.

На пороге весны, в марте 1969, упорхнула душа Израиля Розенцвайга из тела. Завершились шестьдесят семь лет борьбы с тяжелой болезнью сердца. Над Наоми светит солнце, но ее словно сечет дождь, подобный колючей проволоке. Кибуц готовится к тяжелому дню. На трибуне, которую соорудили на хозяйственном дворе, выставлен гроб, обернутый флагом государства Израиль в окружении букетов свежих цветов. Наоми сидит на стуле в первом ряду, ближе всех к гробу. Взгляд ее пуст, бесцветен, лишен выражения. Делегации изо всех кибуцев и иерусалимской академии прибыли в Бейт Альфу. Люди проходят мимо нее и пожимают ей руку, каждый раз безжизненно падающую. Она чувствует, что все-все приходят отобрать у нее Израиля, все пришли, чтобы зарыть его в землю.

«Израиль, что ты мне сделал? – жалуется она ему, – мы же говорили, что не оставим друг друга».

Душа ее опустошена. Взгляд блуждает где-то в пространстве. Доктор Хойна протягивает ей таблетку. Она бездумно отталкивает руку помощи.

«Израиля нет, Израиля нет. Как я буду жить?! Как я буду без него?»

Ей жмут руку, обнимают, целуют, и всё в ней кричит

«Уйдите, оставьте меня. Вы убили самого дорогого человека, который у вас был!»

Пинхас Розен стоит перед Наоми с опущенной головой. Лицо его бледно, он окаменел. С раннего утра не отходит от гроба. Люди подходят – отдать последний долг ушедшему, шепчутся без конца. В Наоми всё переворачивается. «О чём они шепчутся? Израиль жив! Израиль не оставил меня!» Она плачет, но ни одна слеза не стекает из ее сухих глаз, лишенных выраженья.

До похорон спросили ее, что она хочет, чтобы прочли над могилой. В полубессознательном состоянии она отвечает: «Кадиш».

«Ты же знаешь, что это не в наших правилах. Израиль бы не хотел этого обычая из диаспоры».

И у нее нет сил – возразить. Нет у нее сил, чтобы сказать, что в память отца Израиля Йехуды Розенцвайга, сын просил похоронить его по еврейскому обычаю. Дала его товарищам написанное им в дни душевного кризиса стихотворение «День мой раздавлен».

На сцене член кибуца Элиэзер Коэн потрясенно говорит об удивительном человеке, ушедшем из жизни, Израиле Розенцвайге. Пронзительный крик рассекает воздух. Бедняга Наум, ученик Израиля в Варшаве, своим горьким криком вторгается в душу Наоми. Он кричит и кричит. Он хочет, чтобы все знали, кем был его учитель Израиль, с какой жертвенностью он занимался своими учениками в Польше, кружился с ними в кругу еврейского танца «Ора», веселил голодных и несчастных детей.

«Наоми, ты не знаешь, что со мной случилось», – говорит Хая. Ученица Израиля в Польше, спасшаяся в Катастрофе, стонет и жалуется молодой вдове, – «беда случилась со мной, свет мой погас. Всю мою жизнь Израиль был моей надеждой, и в дни Катастрофы, и тогда, когда я приехала в Израиль. И вот, сейчас, словно Всевышний решил снова наказать меня».

Не знала она, насколько тяжело Израиль болен, и в последнее время встречались они редко, ибо он отказался отредактировать написанные ею воспоминания. Друзья Израиля несут гроб по тропе на кладбище. Едва держась на ногах, она идет рядом, не отрывая руки от гроба.

На кладбище пение птиц сопровождает траурное шествие. Руки друзей, поддерживающие ее со всех сторон, подводят ее к краю разверстой могилы. Чрево земли принимает ее Израиля. Замерли горы Гильбоа. Никакой заупокойной молитвы за вознесение души ушедшего. Несчастен был путь Израиля в Движении кибуцев, Так и не попросил он никого из близких ему друзей – исполнить последнее его желание: быть похороненным по еврейскому обычаю.

Комья земли стучат по крышке гроба. Уста умершего Израиля замкнуты. Никакая молитва, никакой еврейский обычай не нарушит атеистические устои коммунистического движения «Ашомер Ацаир». Только в душе Наоми безмолвно звучит заупокойная молитва «Кадиш» – «Итгадал вэ иткадаш шме раба» (Да возвеличится и освятится великое имя Твое). Историк Бен Сасон, худой, невысокого роста, отходит в сторону. Он хорошо знает о глубокой связи покойного с еврейской верой, которая была в центре жизни его ученика и друга. Он прощается с ним, произнося про себя «Кадиш», и гневаясь на идеологию членов кибуца.

Глаза Наоми опустошены. Мир умер. Уши не слышат чириканье воробьев, шорох сосен и кипарисов. Она лишь вслушивается в безмолвие души:

«Этого не может быть! Еще немного, и Израиль придет!»

Венки и букеты цветов – на могилу. Израиль просил положить лишь камешки, по еврейскому обычаю.

«Вы его убили! Он был слишком велик для вас».

Голос Израиля был гладок, как шелк, а голоса его противников грубы и шершавы.

«Смерть Израиля – национальная потеря», – говорит кто-то из делегации ученых. «Он не переставал восхищаться твоим творчеством», – говорит Наоми профессор Бен Сасон, – «В память о нем продолжай писать книги. Твой большой талант был для него истинным наслаждением».

«Никогда о нем нельзя говорить – «был», – думает она, – «все, что было, – есть и будет навек».

Гершом Шалом опоздал на похороны. Он приехал к ней со словами соболезнования, и письмом.

1.04.69

Дорогая Наоми,

печальная весть о кончине Израиля – недобрая весть к началу сезона еврейских праздников. Фаня сможет быть, вероятнее всего, на похоронах. Я же, к сожалению, задерживаюсь. Хочу сказать, насколько я с тобой в эти трагические часы. Встречи с Израилем были для нас радостью и большой поддержкой. С такой же радостью я был готов отвечать на его вопросы, знал или не знал на них ответ. И могу лишь представить, каким долгим был его путь борьбы с бесконечными препятствиями.

Я был рад тому, что была у меня привилегия – заглянуть в проблемы, которые не давали ему покоя, узнать его честность в попытках разрешить жизненные вопросы нашей страны.

Я хочу пожать твою руку в час беды и траура по твоей невосполнимой потере, которая является потерей для всех нас, твоих друзей.

Твой

Гершом Шалом

Израиль – это всё, что ей подарила жизнь. Стихи, поэзия, смех. Его голубые, как озера, глаза отдыхают на ней. Он не погребен. Сейчас откроется дверь, и он войдет. Квартира пуста. Она одинока. Почему сидит в темноте? Она не знает. Ночью темнота накрывает ее. Окно открыто. Полосы теней дрожат на стене. Вздохи ее ветер уносит в пустое пространство. В маленькой комнате она лежит, окаменев, – не моргнет глазом, не шевельнёт губами. Голова замкнута перед входящими и выходящими, которые приходят с соболезнованиями. Она не обращает внимания на груды телеграмм и открыток, которыми завален стол. Необычными были для нее печальные объятия Гершома Шалома и Пинхаса Розена, пожатие руки Бен Сасоном. Все ошибаются. Вот, сейчас войдет, улыбаясь, Израиль. Она хочет остаться сама с собой. Дочка просится лечь с ней рядом.

Мечта Израиля не осуществилась. Он не отдал Богу душу в постели, в ее объятиях. Она не позволяет себе думать, что он ушел из жизни, не примирившись с дочерью. Девочка цепляется за жизнь, как она, Наоми, цепляется за мертвого дорогого человека.

«Ты сильно похудела», – говорят ей, – «Израиль умер, и тут ничего не поделаешь, береги себя. У тебя – дочь».

Вот уже неделя, как двери не закрываются. Она машинально отвечает на пожатие руки того или иного человека, не зная, кто он. Странными ей слышатся разговоры некоторых гостей – о каких-то концертах, артистах, культурных событиях, они думают этим отвлечь ее от скорби.

В Народном доме друг их семьи, судья Верховного суда справедливости Хаим Коэн произнес траурный монолог. Он много цитировал из Первой книги Пятикнижия Моисеева «Бэрейшит» – о борьбе праотца Иакова с Ангелом Божьим.

Слова, произносимые тяжелым судейским голосом Хаима Коэна, не доходили до ее сознания:

«Но перед тем как началась эта борьба, Иаков пребывал в одиночестве. Он ушел из своей страны и своего дома в страну своей мечты – решительный, бунтующий, полный сил, готовый к делам «Бэрейшит», к созданию Нового мира, к созданию Рая на земле. Найдя многих добрых помощников в своем великом стремлении и реализации мечты, в созидании мира людей, в конце дней, в итоге жизненного пути он остается один. Но у него не отнять величия его дел и свершений.

И вот, он вступил в борьбу с Богом. Борьба эта многолика. И, вероятно, первым делом, это была борьба того, кто вырос на традициях праотцев, того, для кого их Бог не был воображаемым созданием, по которому тосковал народ, не только источником вдохновения и завершением поисков нашей национальной культуры во всех ее проявлениях и формах в течение поколений.

Бог был тем фундаментом, без которого всё – Ничто.

И вне Его – только варварство, пустота, идолопоклонство. Нет ничего нового в борьбе иудея с его Богом. Но единичны те, кто выходит на эту борьбу. В завершение этой борьбы возник новый мир, более богатый, более полный, более открытый, – мир иудаизма.

Израиль Розенцвайг был одним из немногих. Он вступил в борьбу с Богом и изгнал Его из Рая. И вот – мир иудаизма, расцветающий Райский сад, источник, который не разочаровывает своей глубиной и ароматом. Придут его ученики, которые удостоятся его мыслей и положений. Придем мы, чтобы поблагодарить его за то, что открыл нам немного тут и немного там из своих сокровищ, дал нам заглянуть в его сад, и вкусить из его плодов».

Хаим Коэн продолжает говорить о борьбе ее Израиля, во имя создания нового общества людей с чистыми руками, об его интеллектуальной и моральной независимости, о его мужестве и силе духа в борьбе за свои принципы. Верховный судья в сильнейшем волнении завершил свое выступление, с особой значительностью пожал руку Наоми, как бы подтверждая свое обещание Израилю: заботиться о его жене и дочери после его смерти. Среди тысяч писем с соболезнованиями пришли, так же, от Игаля Алона, исполняющего обязанности главы правительства вместо умершего Леви Эшкола, министра развития и туризма Моше Коля, государственного контролера Зигфрида Мозеса, и также от посла Германии Рольфа Паулса.

Дорогая Наоми!

Несомненно, в душе твоей горечь, прости, что до сих пор не писал тебе после постигшего тебя горя! Но поверь мне, дорогая Наоми, что много раз я садился писать тебе, и никак не мог преодолеть свою бесталанность в писании соболезнований. Каждое слово казалось мне обыденной или литературной, и я его зачеркивал. Теперь я сижу и пытаюсь найти самые простые слова. Ведь ты знаешь, что многолетняя настоящая дружба связывала меня с Израилем. А после того, как твое имя соединилось с его именем, дружба наша стала еще горячей. С большим вниманием я читал и слушал его мнения о моем творчестве. В нем было чудесное сочетание умного ученика ешивы и тонкости духа. Сообщение о его смерти ввело меня в глубокую депрессию. Я потерял дорогого друга, и твой образ его вдовы, не исчезает с моих глаз. Я глажу твою голову, глубоко сочувствую твоему горю и жму твою руку рукопожатием друга, что я неоднократно доказал.

С благословением, А. Шлионски

Соболезнование от Президента Залмана Шазара:

Дорогая Наоми,

с большим опозданием стало мне известно о потере тобой друга жизни, моего доброго товарища Розенцвайга, благословенной памяти, ибо я был за границей. Я ведь только начал беседы с ним. Прими мои соболезнования. Наши редкие встречи с ним оставили впечатление, что я познакомился с человеком высокой эрудиции и редкого темперамента. Сочувствую твоему горю, будь сильной в трагический час.

Если будешь в Иерусалиме, буду рад тебя увидеть. Рахель присоединяется к моим соболезнованиям.

Залман Шазар.

День поминовения

Она исхудала. Утром, днем и вечером плачет и пишет длинные письма Израилю, затем рвет их на клочки. Нельзя, чтобы кто-нибудь прочитал эти скорбные письма, особенно, десятилетняя дочка, которая входит в комнату на несколько минут и в отчаянии убегает от постигшей их семью катастрофы. Пыль покрывает мебель. Уже две недели она не ест, лишь пьет воду. Члены кибуца хотели бы ее посетить, но никто не знает, как вести себя с ней. Никого она не хочет видеть. Ее Израиль жив, и никто не должен осмелиться оспорить ее правду. Он не умер! Комья земли не упали на него. Она извлечет его из тьмы. Она прижимается лбом к стеклу окна, взгляд не отрывается от тропы, ведущей к дому.

Она прислушивается к шагам приближающегося человека. Еще миг, и она бросится в объятия Израиля. Ночи полны страха и тоски. Внезапен испуг пробуждения. Простерты руки, чтобы удержать его в объятиях от желания сбежать. Но он исчез. Порыв бросает ее из постели к шкафу. Запах его одежд говорит к ней его голосом. Лицо касается его бежевого костюма, который она купила ему в Берлине. Она вбирает его запахи. Это доводит ее до потери чувств. Звуки восходят из глубины ее души, словно из бездны.

Прощальное стихотворение Израиля, написанное им накануне ухода из жизни, вызывает боль в груди.

День мой раздавлен

День мой разрушен.

В одеяниях природы

Чувствительностью тела

Обниму тебя и излечу

И пополню всем, чего тебе не хватает

И весь целиком

Встану на стражу тебя.

День мой лишен смысла,

Пуст и сиротлив,

День мой растоптан грубой ногой

День мой болен, отчужден, растерзан,

Но он еще озарится

И сияние солнца встанет ореолом

Высшего и святого озарения

Вокруг тебя.

Все оскорбления отойдут

Обвинения окажутся клеветой

И сгинут все, кто унизил тебя

И голова их оголится

И встанут они пред тобой

И попросят прощения.

Израиль и Наоми. Нечто мистическое связывает их. В Судный день она, маленькая девочка, сбежала из роскошной берлинской синагоги в маленький молельный домик «штибель» на еврейской улице. Сбежала, в сущности, в мир Израиля и его отца, и, как в неком чудесном возрождении, ощутила тягу к языку иврит, на котором молились берлинские евреи в этом молельном доме. Израиль научил ее тому, что ее, оторванный от корней, отец не знал. Отец, человек современный и просвещенный, не знал, как объяснить ей, что такое иудаизм. Израиль же сумел ей это объяснить. «Иудаизм – нечто для меня мистическое, – говорил отец, – я не могу порвать с ним связь. Это – нечто вне логики, но отсечь это от себя я не в силах». Отец говорил это гостям, удивлявшимся тому, что он не принял христианство, на фоне рождественской ёлки. Израиль ее нашел запутавшейся и решил определить ее личность, придать форму ее жизни, душе, как он придавал форму любому делу и вещи.

И вот, Израиля нет, и снова она без руля и без ветрил, отброшена на обочину. Меир Хар Цион, его жена Руфь и мать Сара посетили ее. Халед с осунувшимся лицом сидит у порога ее дома. Он скорбит. В кибуце не сидят неделю в трауре, согласно еврейской религиозной традиции, но он сидел семь дней у дома Наоми, с которой пас стада, а после исчез.

Она же хочет одного: чтобы оставили ее один на один с ее Израилем. Не трогают ее разговоры о том, что она превысила всяческие нормы траура. Что они понимают?

У коммунаров сердце каменное. Одна из них просила одолжить роскошный костюм Израиля Аврами Липскому, которого посылают в Европу. Они, исходя из принципа, что все личное имущество принадлежит коллективу, забрали всю одежду Израиля из дома.

А между тем, весна – в начале цветения. Сверчки заводят свои песни, завывают коты и коровы. Она не смотрит в сторону марксистов, противников ее Израиля, которые своей слепой фанатичностью и завистью, укоротили ему жизнь. Земля дрожит под ее ногами. Снова рассыпался ее дом, она одинока в мире и среди чуждого ей общества. Израиля нет, и мгновенно исчезла волшебная атмосфера вокруг нее. В одно мгновение она снова ребенок-урод с чудовищным наростом на голове, девушка не достойная любви, которая беспомощно болтается по улицам Берлина, заполненным шумными толпами нацистов.

11 апреля 1969. Газета кибуца Бейт Альфа «Неделя» целиком посвящена члену кибуца Израилю Розенцвайгу. Вспоминают его борьбу за судьбу кибуца. Обозревают его труды, отмечают, что многие в Движении воспитывались на его сочинениях, статьях и лекциях. Из беседы с Наоми следует, что он предвидел проблемы в Движении и в кибуце еще тогда, когда ветеранам было по 45 лет, и говорил о проблемах старения в кибуце, но был высмеян Меиром Яари: «Откуда эта мрачность, Израиль, у нас, в Движении кибуцев, не будет «короля Лира».

Рассвет. Птицы в огороде у дома распелись в полную силу. Она в испуге убегает из душевой. Боится увидеть себя в зеркале. Глаза ее холодны и сухи, щеки осунулись, лицо побледнело. На лбу одна, но глубокая морщина. Она садится за письменный стол, отодвигает в сторону давно заброшенную статью об Аврааме Шлионском, которую Израиль успел отредактировать наполовину.

«Есть опасность, что души, близкие, как сиамские близнецы, сильно мешают друг другу, когда телу необходимо повернуться набок. То же самое происходит с душами». Голова ее склонена над его дневником и тетрадями, глаза читают записи, связанные с важными историческими событиями в дни Второй мировой войны, жизнью народа и государства, с конфликтами между разными партийными функционерами, с личными трудностями в сороковые, пятидесятые, шестидесятые годы, описанными в мельчайших деталях.

Чарующая его красота природы проходит через дневник. Любовь к Издреельской долине и горам Гильбоа выражена в рисунках и стихах. Минуты счастья и минуты горечи, минуты отчаяния в ночные часы, записанные для того, чтобы успокоить душу. Она прикладывает дневник к сердцу, и шепот Израиля сотрясает воздух вокруг нее. «Любовь приходит из темноты, и возвращается в темноту». Две морщины протянулись по гладкой коже до уголков рта. Она по-прежнему боится смотреть в зеркало.

Сара приносит ей еду. Вечером приносят свежую пищу. Наоми не получает никакого удовольствия от еды. Друзья обеспокоены. Скулы на ее лице резко обострились. Худоба ее видна всем.

«В прошлом, время от времени, я чувствовала себя несчастной по какой-то причине. Но только сейчас я действительно узнала, что такое печаль. Не было у меня опыта – как это пережить».

Израиль – навечно в ее сознании и сердце. Его мудрость, его любовное отношение к ней, и к людям, были растоптаны в прах обществом. Израиль снимал боль с ее страждущей души слой за слоем, выпестовал ее образ и развил ее таланты, научил ее распознавать свои положительные стороны, уживаться со своим достоинствами и недостатками.

«Израиль боролся за изменение образа кибуца, – откровенно говорит она Меиру Хар Циону и издателю его книги «Главы из дневника» Нахману Нахлиели, которые в эти дни часто посещает ее дом, – Израиль любит иудаизм без всяких отступлений, и потому с болью принимает пренебрежительное отношение к евреям диаспоры». Она говорит о покойном муже только в настоящем времени: «кто-то в нашем доме позволил себе сказать высокомерным тоном: «нельзя не относиться с пренебрежением к местечковым евреям. Они боялись каждой собаки! «Израиль вскипел: как ты можешь такое говорить?! Знаешь ли ты, какой тяжелой была жизнь этих евреев?!»

Друзья уходят, и страшное безмолвие возвращает ее к тетрадям и листам бумаги. Она включает маленький ночник и размышляет: эта лампочка долгими ночами освещала его работу. Слова, округленными буквами возникающие на бумаге, возвращали ему душевный покой и взвешенность размышлений. У него было особое уважение к письменному слову, которым он фиксировал в своих тетрадях и дневниках все события в еврейской диаспоре, ее успехи, достижения, врастание в чужую среду страны, которая давала евреям приют, считая чудом их умение приспособиться и расцвести вопреки всем препонам. В течение двух тысяч лет основы еврейской веры исторически развивались, сталкиваясь с чужими верованиями столь долгий период.

Пальцы ее застывают на страницах статьи «Решение, приходящее после мечты», написанной Израилем в апреле 1958, и приведшей к резкому повороту в его жизни. После этой статьи, он был вынужден покинуть кибуц с разбитым сердцем. Высокомерие и заносчивость бывших соратников отравляли его жизнь. Наоми обвиняет их в бесчувственности по отношению к больному человеку, позиция которого не совпадала с позицией большинства. Если бы не их жестокосердие, Израиль был бы еще жив.

Голова ее тяжела, глаза покраснели от слез, морщины углубились вокруг рта. Она глотает снотворное и успокоительные таблетки, чтобы унять дрожь в спине и руках. Внутреннее одиночество сжимает кольцо вокруг нее. Она убегает от них в записи Израиля. Они для нее подобны жемчужинам мудрости. Она читает статью о молодой израильской литературе, и слышит его голос:

«Необходимо понять связь между содержанием и формой. Нельзя нарушать единство субъекта и объекта в литературе. Писатель живет в «пограничной ситуации», возносящей преграду между ним и его творением, которая приводит его к раздвоению личности. Он должен решить конфликт между личной совестью и коллективной моралью. Но это вовсе не безвыходное состояние, ибо любое положение требует – выбирать между разными нравственными возможностями. Так и молодая израильская литература указывает на невозможность молодого человека продолжать свою жизнь в существующих условиях».

Дружеское письмо Шлионского выскальзывает из груды бумаг.

17.07.50

Товарищу моему Израилю Розенцвайгу – привет!

Не было у меня возможности услышать твое выступление на писательском семинаре, которое все хвалили. И сейчас, когда я готовлю новый ежеквартальный литературный журнал, прошу тебя оформить все тобой сказанное в форме статьи для публикации в журнале.

И вовсе не из эгоизма редактора, а, объективно взвесив ситуацию, я стою на том, что эта статья должна быть опубликована в нашем журнале. Кто, если не ты, даст на нашей трибуне марксистскую оценку литературы? Ты отлично знаешь, что почти нет ни одного, кроме тебя, кто способен писать на эту тему. Поэтому сядь, пожалуйста, и напиши.

Название альманаха – «Часослов»(Орлогин). Название предыдущего альманаха – «Времена» – намекало на чередование времен, как пальцев руки. «Часослов» говорит о «долгом дыхании» духа, не как малой, а великой частности.

Жду ответа, который может быть только положительным.

Дружески, А. Шлионски

Она хорошо помнит событие, упоминаемое в письме Шлионского. Напряжение царило в зале во время выступления Израиля о писателях – членах кибуца.

«Они агонизируют агнонизмом, нагромождают идишизмы, злоупотребляют арабизмами, наращивают арамизмы, наваривают варваризмы молодежного лексикона, обновляют новации, нужные и ненужные. Их иврит похож на чересполосицу: то гладок, как тонкий шелк, то груб, как мешковина».

Молодые писатели оспаривали его критику их стиля письма.

Даже писатели старшего поколения не сидели тихо на своих местах.

Израиль продолжал: «Наши писатели хорошо понимают, что творение культуры неразделимо связано с политикой, с определенным мировоззрением. Писатель должен предвидеть рождение проблем и их решение, изобразить будущий облик и истинные устремления героя. Если писатель видит себя не просто регистратором и комментатором жизни, а действенным фактором и бойцом, влияющим обновителем жизни, он должен ввести в действие свое творческое воображение и создать образ, который еще не возник в реальности, но ожидаем ею».

Поэт Даниэль Бен Нахум написал критическую статью о предвидениях Израиля Розенцвайга:

«Он не удовлетворяется простым анализом произведения и его семантикой, но, кроме всего этого, проникает в сущность символов, во внутреннюю мотивировку литературного подхода поколения к бытию и к своим проблемам «. Даниэль Бен Хаим из кибуца Бейт Зера в значительной степени проник в систему мышления Израиля.

В своих лекциях Израиль хвалил достижения поэтов и прозаиков, и, вместе с тем, указывал на слабости и недостатки в их произведениях. О приехавшем со Второй волной репатриации поэте Давиде Шимановиче, Израиль писал: «Он приложил много усилий, чтобы выразить свое поколение, но не сумел избавиться от идеализации оккупационных инстинктов».

Израиль подчеркнул, что совсем немногие из писателей избавились от национализма. Это были, в основном, представители Движения кибуцев. Из Третьей волны репатриации самыми крупными и популярными поэтами поколения в стране стали Натан Альтерман и Лея Гольдберг. Среди прозаиков, Ашер Бараш, несомненно, талантливый писатель, но он мелкобуржуазен.

Агнон обладает огромным литературным талантом. Но и он наткнулся на проблему распада мировоззрения переходного поколения.

Хазаз явился, как новатор формы и содержания, но остался укорененным в проблематике эпохи просвещения в диаспоре. У Моше Шамира в романе «Он шел по полям», и в произведениях Натана Шахама множество героев, но все они оторваны от действительности.

Израиль высоко оценивает стиль и содержание у Шмуэля Йосефа Агнона, ставя его выше всех, Хазаза и Самеха Изхара, внесших значительный вклад в ивритскую литературу. Вместе с тем, он считает, что Агнон и Хазаз «спрятались в туманной глубине прекрасного прошлого и ведут с ним войны, подводя итоги своего бытия. Вообще-то, в произведениях молодых проявляется некоторые признаки усталости, и они ищут обходные пути, чтобы отразить реальность – через исторический роман или символистскую прозу. У натурализма и символизма есть много такого, что их соединяет. Это сочетание родилось и очень популярно сегодня в мировой литературе. Настоящая литература отличается слиянием и противопоставлением человеческих судеб и жизненных перипетий. И это возводится в типическое явление. Без этого писатель вынужден прибегать к символике».

В советской России начинается период «оттепели». И голос острой критики исходит от человека из кибуца Бейт Альфа. Израиль разносит в пух и прах фальшь «ждановщины» Принцип советского управления культурой заключается в том, что искусство обязано быть средством для достижения общественно-политических целей. Израиль выступает против «бесконфликтности между личностью и советским обществом», и предвидит, что «творческий потенциал советского человека, который немного пробудился, – стоит сейчас перед новым «затыканием ртов».

Что же касается израильских писателей, то их путь должен идти к описанию типичного героя в типичных обстоятельствах.

Голос Израиля негромок, но настойчив: «Пришло время собирать урожай, выращенный прошлыми поколениями, осветить светом наших предков сегодняшний и завтрашний день еврейского народа «.

Летопись еврейской жизни собрана в тетрадях и дневниках Израиля. Наоми надеется, что, окрепнув, она расскажет об его жизни и творчестве с любовью.

Она пытается оценить все его духовное наследие – статьи, дневники, страницы незавершенных исследований, письма и рисунки. Следует отредактировать его книгу «Еврейский провидец в эпоху Ренессанса», и также философский трактат о проблемах морали, о диаспоре и освобождении, об атеистическом процессе в еврейском мире, который получил высокую оценку профессора Бен Сасона и судей Высшего суда справедливости Моше Ландоя и Хаима Коэна.

Она читает в его дневнике, что за три недели до кончины он вышел от профессора Бен Сасона в большом затруднении, связанном с книгой раввина из Медины «Всё обо всём». Разговор шел об исследовании итальянской культуры и, в частности, еврейской общины гетто в Венеции, которое требует длительного изучения итальянского, испанского и латинского языков. Как это можно сделать в его возрасте, и кто оплатит все это? В дневнике Израиль записал слова прощания с мудрецом:

Раввин из Медины, уважаемый мной и близкий мне по духу, я очень тебя люблю, и очень хотел бы изучить твои связи – увидеть взаимовлияние частных христианских движений и тайного движения в иудаизме. Но мы расстаемся, рабби Йехуда Арье, расстаемся к большому моему огорчению. Слезы стоят у меня на глазах, когда я думаю о нашем расставании. Бедного Леона, доброго моего друга, преследуют большие беды, потому что он не желает отречься от своих пророчеств. Ты наг, раввин из Медины, наг, мудр, прямодушен, изначально говоришь двусмысленным языком и двуличием, по внутреннему импульсу и внутренней свободе, с оковами законов на запястьях, ибо нет иного пути, ибо опасность велика. Ты мудрей меня, раввин из Медины, но несчастней, да, несчастней даже меня, существа, которому так тяжко в жизни, тяжко до смерти.

Мы расстались с великой мечтой, может, вообще, со всеми мечтаниями. Прощай долина мечтаний. Сходи, друг мой, в низины. Переводы – всё, что тебе осталось. А может, и этого нет?

Я вернулся домой вечером. Девочка ждала меня в комнате. Сегодня она мне сказала: вчера ты вернулся, как из осады. Как это она почувствовала, моя малышка. Вечером – долгая беседа с Наоми. Она пытается преувеличить надежды, окружить меня ими. Но мне очень тяжко, сложно. Печаль и беспомощность не отступают от меня. И страх.

Израиль вернул душу Создателю, и земля шатается под ее ногами. Израиля нет, и тьма взывает к ней. В комнате поселилась скука, и только часы Израиля, в свое время врученные всем членам кибуца, однообразно стучат, будят ее от пугающих снов. Нет ей доступа к протекающей мимо жизни. Жизнь просто стерлась с поверхности земли. Она умерла. Нет больше в ней ощущения жизни. Двенадцатый час дня. Пугливыми шагами она прокрадывается в узкое помещение почты кибуца. Скрежещет металлическая дверь. Громоздятся письма с соболезнованиями. Ни одно из этих писем не прорвется в ее скорбь.

На ее письменном столе гора открыток и запечатанных конвертов. Взгляды членов кибуца, входящих и выходящих, обращены на эту гору писем. Слышны голоса:

«Ты получила столько писем? – Кто тебе их написал? – Что, тебе еще пишут письма с соболезнованиями. – Ты еще – молода. – Вся жизнь у тебя впереди»

Говорят заученными фразами. Дают советы на основании их собственного опыта. Ее единственное желание – чтобы оставили ее в покое, не задавали вопросов, не давали советов, не пытались вторгнуться в ее личную скорбь.

«Она – гордая и высокомерная», – ее скорбь унижает их.

Чёрт подери, почему они не понимают, что она желает лишь одного, чтобы они не вторгались в ее мертвую душу. Умерло ее настоящее и будущее. Одно у нее желание, чтобы оставили ее с ее Израилем.

Неделю за неделей она ходит в этом мире сама не своя. Любовь убийственна. Не знала она, что любовь убивает без всякого милосердия, но любовь и держит ее в жизни. Если бы не сильная любовь, и обещание жить во имя дочки, она бы давно рассчиталась с жизнью.

Дочка входит в дом и спрашивает: «Мама, почему ты не пришла на праздничную встречу? Там пели и танцевали».

«Я же в трауре».

«Но всем вручали значок Движения кибуцев».

В душе Наоми надеялась, что дочь не пойдет на этот вечер. Но та плясала от радостного предвкушения. Только экзема вокруг ее рта была единственным знаком смерти отца.

Глава двадцать шестая

Завывают шакалы, каркают вороны, чирикают воробьи, вот какие-то незнакомые животные. Нет покоя и тишины на кладбище. Голоса атакуют Наоми, пугают ее. Шум мешает ей погрузиться в скорбь. Всё в ней разрушено. Темные круги вокруг глаз. Бессонница ее доконала, она очень похудела. Лицо прорезали морщины, даже шея уменьшилась. На истонченном теле платье висит, как мешок. Смерть подстерегала Израиля всю жизнь, но она не верила, что когда-нибудь заберут у нее мужа. Остатки ее тела разрушаются, стонут и плачут. Мысли ее полубезумны.

«Маленькая моя Наоми», – зовет ее Израиль, – «помоги мне приблизиться к образам богинь любви и красоты». Израиль любил смотреть на нее, спящую. Однажды она проснулась под тяжестью его взгляда. Он сказал, что пытается одолеть какую-то проблему. Непроизвольно она схватила его за руку. Богиня красоты Венера пробудила в нем какие-то чуждые для него мысли. Иудаизм отрицает поклонение красоте. Почему Коэлет говорит о лживости и бренности красоты? Можно ли даже подумать, что красота лишена ценности?

«Наоми, где Венера в истории еврейского народа? Почему в иудаизме нет образов, представляющих красоту, как цель жизни? Почему в иудаизме только страдающие печальные образы, и нет вообще отношения к красоте, как таковой?»

Удивление слышалось в его голосе: «Иудаизм в сложной своей многоликости, очень запутан. Многое в нем скрыто так, что невозможно распутать».

Она же думала, что Тора построена на изучении, и потому они не позволяли себе отвлекаться на проблемы любви и красоты.

«Наоми, отвори дверь!» В дверь стучат, за дверью слышны голоса. Но она никак не реагирует. Она гладит поверхность стола и не отвечает на стук в дверь. Она стучит по клавишам пишущей машинки, печатает слова без интервалов и знаков препинания. Встает и бежит на кладбище. Падает на могильный холмик. Иногда ложится на скамью, рядом с могилой, и дремлет под шорох кипарисов над головой, раскачиваемых порывами весеннего ветра, слетающего с гор Гильбоа, подножьем примыкающих к кладбищу.

«Ты никогда не умрешь». Взгляд ее впавших глаз не отрывается от простой дощечки, воткнутой в землю, на которой написано – «Израиль Розенцвайг».

Йоник, ветеран кибуца, взял на себя добровольную миссию следить за могилами. Йоник, человек добродушный, пожимает ей руку и начинает длинный монолог об Израиле, единственном в кибуце, который его понимал. Она молчит. Она хочет одного, чтобы Йоник оставил ее наедине с Израилем. Однажды вечером она услышала собачий лай, долетающий до нее со стороны кладбища, увидела свет карманного фонарика. Йоник шел между могилами и нашел ее коленопреклоненной и кричащей: «Израиль, выйди ко мне оттуда, там – тьма». Он приблизился к ней и увидел, что она разрывает руками могилу и продолжает кричать: «Израиль, не оставляй меня одну». Йоник взял ее к себе в дом. Вместе с женой они отмыли ей руки и уложили в постель. Она не успокоилась. Встала и вернулась на прежнее место. Они следили за ней издалека, видели ее спокойно сидящей. И собака Ноа, которую она отдала в соседний кибуца Хефци-Ба, вернулась и сидела рядом с нею.

«Израиль, мне холодно», – ищет она какой-либо знак от него в белизне одиноких облаков над головой. Если бы она могла, пробилась бы через эту белизну, ввысь, чтобы соединиться с Израилем. Она волочит ноги по песку, по тропе, ведущей в сосновую рощу. Она идет и падает, идет, как во сне, и Израиль с ней рядом. Образ мужа не покидает ее.

«Господи, Боже, верни его душу домой, вдохни в него дух жизни». Чистые облака замерли в небе. Никто не внимает ее обращениям к высотам. Только подвывающие порывы ветра, скользящие с гор Гильбоа, и гуляющие между могил, ведут с ней диалог. Глаза кибуцника, который обрабатывает землю в роще, с жалостью следят за ее странными движениями. Прошли две недели, а молодая вдова сходит с ума, возникает на тропинках, как привидение. Скорбь ее превышает всяческие пределы. Такого в кибуце еще не было. Ходит в пустоте, где нет ничего и никого.

Ветры гонят песок. Деревья, виноградники, кусты, клумбы, цветы, белые дома – покрываются пылью. Двери и окна закрыты. Члены кибуца замкнулись в своих комнатах. Ветер, осатанев, мечется на горах, в долинах, между деревьями и кустами. Она же отдается на волю ветра. Сухой кашель рвется из ее горла. Пыль в уголках ее глаз, словно осадок дыхания мертвых душ из-под земли. Порыв ветра вздымает песок, возносит душу Израиля в небесные высоты. Из купола небес пыль оседает в долины.

«Мама!» – голос дочери относится ветром.

Погруженная в круговорот ветра и праха, Наоми умоляет этот крутящийся столп сгустившейся пыли – вознести ее ввысь, в небо, – искать ее Израиля. Дикий ветер разметал ее волосы. Тонкое ее платье взлетает. Она словно бы опьянена: «Израиль мой вращает меня в своих объятиях. Сильные ветры возвращают мне Израиля».

«Мама, думают, что ты сошла с ума!» – дочь не может найти себе покоя. Отца нет, мать ведет себя, как помешанная. Все в жизни изменилось. В доме полный хаос. Книги, тетради, отдельные листы разбросаны на диване, на кресле, во всех углах, на огромном письменном столе отца, который считался неприкасаемым, как и письменный стол матери, которая ходит со странным видом по дому, полному пыли, уходит из дому.

«Вернись домой, мама!» – голос доходит до нее словно издалека, – «Мама, ты сошла с ума?!»

В темноте комнаты у нее возникает мысль: существует ли голос сам по себе, без присутствия человека? Говорит ли безмолвие с тобой твоим голосом? Трудно ей выдержать шум безмолвия. Взгляд упирается в безмолвие стен. Израиль смотрит на нее картинами нарисованных им цветов – пылающих красных роз и цикламенов. Все они вызывают шум в ее голове. Руки ее тянутся к бумаге и ручке. Она вполне может себя чувствовать только рядом с Израилем, сочиняя для него рассказы, которые он любит: о жизни кибуца в прошлом и настоящем.

Ночами она глотает снотворное, но нервы ее натянуты до предела, тоска изводит, веки ее дрожат. Ее тянет к столу Израиля, читает одну из его страниц.

Шум лишает сил,

Отчаянье не отпускает, —

Они соединились – извести меня.

Мстить, мстить – требует сердце.

Сердце сердится, мстит за всё,

И человек окружает себя

Стеной одиночества

Как замыкают двери перед врагом,

И каждый человек – враг.

И отсекает человек себя, как монах,

От всего мира,

И вся Вселенная – его келья.

Ручка выпадает из ее пальцев. Голова падает на стол. Замолкли звуки, пульсировавшие в ее душе шестнадцать лет. С вершины Гильбоа во мглу комнаты доносятся завывания шакалов, присоединяясь к ее рыданиям.

Прошло больше месяца. Она отвечает на некоторые письма, скопившиеся у нее на столе и в ящиках стола.

8.05.69

Бейт Альфа

Аврааму Шлионскому много благословений!

Получила Ваше письмо и совсем расчувствовалась. Тяжко мне. Есть много одиночеств в мире, но самое трудное – одиночество в скорби и трауре по близкой и любимой душе, ибо одиночество ничем не восполняется. В прошлом я полагала себя несчастной по разным причинам, но только сейчас поняла, что такое тоска и печаль. Израиль умер у меня на руках, и первым ощущением было, что свеча, которая горела пятнадцать лет, погасла. Тяжко мне вырваться из этой тьмы и написать Вам все, что у меня на душе. Захотела судьба, и Вы вошли в нашу жизнь, и наше отношение к Вам всегда было особенным. Я пришла к Израилю с двумя главами «Саула и Иоанны». Израиль был еще для меня чужд, лишь удивлял меня своими лекциями и статьями. Он прочел эти главы и сказал мне: ты должна учить иврит, и есть лишь один человек, у кого ты выучишь его. Это Авраам Шлионски.

Израиль пригласил меня к себе в Гиват Хавиву – вместе прочитать Ваши стихи и переводы. Первая книга, которую мы прочли, была «Легенда о Тиле Уленшпигеле» в Вашем переводе. Израиль рассказывал о встречах и беседах с Вами, говорил о Вас с непривычной для него теплотой. Он вообще не был избалован множеством друзей. Мне кажется, что также глубоко, как он вник в Вашу поэзию, он глубоко вник в Вашу личность. Он привел меня к Вам после того, как мы несколько месяцев читали Ваши произведения. Быть может, вы помните нашу первую встречу? Она произошла на горе Кармель. Вы отдыхали в отеле, где мы и встретились. Я привезла четыре главы романа «Саул и Иоанна» и большое желание встретиться с Вами. Я нашла Вас именно таким, каким Вас обрисовал Израиль. Эта встреча была поворотным моментом в моей жизни, после которой была создана нами семья, написание книги, публикация первых глав моего романа в журнале «Часослов» в Вашей редакции. В самом факте редактирования Вами моего романа мы увидели знак истинной нашей дружбы, а само редактирование стало нам учебником. Израиль с особой скрупулезностью изучал все Ваши исправления, говоря, что они дали ему больше понимания Вашего литературного подхода.

В духовном мире Израиля Вы все годы занимали особое место. Израиль вел дневник. Время от времени я просила его дать мне заглянуть в дневник. Он отвечал, что души близких, как сиамские близнецы: существует опасность, что они сильно мешают друг другу, когда телу необходимо повернуться набок. То же самое происходит с душами, любящими друг друга. Теперь моя семья – этот дневник. Я нашла в нем Ваши стихи, особенно близкие его сердцу – «Стены дома моего», «Вступление», «В тайниках грома». В последние годы Израиль оставил литературную критику и обратился к исследованию еврейской истории, но Вас не оставил. Все годы вынашивал план написания большой работы о Вашем творчестве, которая, как он говорил, станет его «лебединой песней» его исследования литературы на иврите. Израиль много раз возвращался к Вашим стихам, и говорил, что чтение их приносит ему глубокое наслаждение. Последние годы были для нас очень тяжелыми. Болезнь его усиливалась, и врачи взвешивали возможность операции на открытом сердце. Его забрали в больницу. И снова в эти судьбоносные дни мы встретились с Вами. В это время Вы редактировали последний третий том романа «Саул и Иоанна». Последние главы этого романа я привозила ему в больницу, и он получал их как привет от Вас. Мы сидели в кабинете заведующего отделением, изучая Ваши исправления. Израиль наслаждался Вашим ивритом, и это отвлекало его от болезни. Только Бог знает, как я благодарила Вас тогда за то, что в Ваших силах было принести ему наслаждение и отвлечение от тяжких страданий.

Мы вернулись из больницы с суровым приговором. Врачи решили не проводить операцию, ибо упустили время и были уверены, что операцию он не выдержит. Мы понимали оба, что это значит, и последние годы мы жили под сенью смерти. Но эти три года были самыми счастливыми в нашей жизни. Чем больше ухудшалось его здоровье, тем более очищался его дух. Прекрасные вещи он писал именно в эти годы, как статью «Революция и Каббала» о профессоре Гершоне Шаломе, опубликованную в журнале «Отечество», и большой труд о раввине-бунтовщике Йехуде Арье из Медины. И чем беспомощней мы становились перед болезнью, тем сильнее укреплялись духом и связью между нами. Преследуемые страшной угрозой, мы ощущали каждый миг, как часы, дни, недели, месяцы, годы. Как вечность. Мы были до такой степени счастливы, что начали обманывать себя мыслью о начале выздоровления, что можно силой любви спасти жизнь. Последнее лето мы жили на квартире Гершона Шалома, в Иерусалиме, все стены которой закрыты книгами. Израиль ходил между ними, как человек, мечты которого осуществились. Но в это последнее лето он страдал сильнее, чем всегда. В один особенно жаркий день он попросил меня читать ему стихи. Я нашла среди книг профессора стихи Райнера Рильке. Но Израиль хотел читать лишь Ваши стихи. Я поехала в книжный магазин, и купила Вашу последнюю книгу стихов.

Мы читали до полуночи. Я вижу перед собой темную комнату с множеством книг на полках вдоль стен, и полоску света на Вашей книге от лампочки, висящей над нашей постелью, и книга как бы отделяет свет от темноты. Внезапно голос Израиля, который читал мне стихи, словно бы потерялся между книгами. Той ночью я почувствовала, что катастрофа ощутимо приближается к нам. Израиль же ощутил эту ночь, как глубокое переживание, и с этого момента он вспомнил о долге, и начал думать о написании работы о Вашем творчестве. Несколько месяцев до своей смерти он попросил меня найти его статью о Вас, которую опубликовали в бюллетене семинара в Гиват Хавиве. Он начал ее редактировать. Она лежала у него на столе, когда случилась катастрофа. Посылаю Вам стихотворение, написанное Израилем в больнице Тель Ашомер, и найденное мной среди множества его стихотворений, заложенных им в его дневник. Он писал стихи в моменты счастья и в моменты отчаянья, когда хотел заглушить крик от боли.

Дорогой Авраам, извините меня, если в моем письме есть что-то, омрачающее Вам душу. Нет у меня сил перечесть свое письмо, но я знаю, что Израиль хотел, чтобы вы узнали всё, что мной здесь написано.

С любовью,

Наоми

Дорогая Наоми!

Получил твое письмо и не мог найти себе места. Я всегда чувствовал отношение Израиля к моему творчеству, хотя знал, какой он замкнутый человек, скрывающий свои чувства в знак уважения и тонкого понимания, не задевающего чувств, в данном случае, моих. Жаль только, что он не успел завершить анализ моей поэзии.

Весьма редко я получаю удовлетворение от чтения критических статей о моем творчестве.

Сейчас, при чтении твоего письма, перед моим взором прошли встречи с Израилем, наши беседы, которые высветились сегодня, в его отсутствие, по-новому.

Ты напрасно беспокоишься, что в твоем письме есть что-то «омрачающее» мою душу. Напротив! Я прочел твое письмо с трепетом и слезами от начала до конца.

Не знаю, когда увидимся. Не знаю, когда ты будешь в Тель-Авиве. Но если приедешь, пожалуйста, свяжись со мной, и мы назначим время, когда ты сможешь встретиться с нами в издательстве или дома. Рада будет и Мира, которая, кстати, первая твоя читательница, когда Израиль привез первые главы романа «Саул и Иоанна».

С любовью,

А. Шлионски

Она – на обочине общества, равнодушна ко всему, что происходит вокруг. Она – в состоянии полной бесчувственности. В кибуце не понимают ее отчужденности от всех товарищей. Перед смертью, 11 марта 69, Израиль завершил свой дневник записью, полной горечи:

Мне кажется, что меня люди никогда не понимали и не поймут. Я не могу даже рассказать, как я вижу вещи и события. В последнее время я все чаще думаю, что нет более жестокого общества, чем кибуц. Я должен признаться, что не понимал жизни, не понимал людей. В любом случае, я не был создан – жить в таком обществе. Чуждость и отчуждение были всегда частью моего существа.

Взгляд ее лишен выражения, мышцы расслаблены. Ноги отказываются идти на встречу с людьми, тем более, с идеологическими противниками Израиля. Она одинока в своем трауре. Против ее замкнутости восстают друзья. Стучатся к ней. Находят ее погруженной в бумаги Израиля. «Траур по Израилю это траур всего кибуца», – говорят ей. Она молчит. Израиль лежит в земле. Мужчины делают ей непристойные предложения. Кто-то кричит ей:

«Что, не пристало большой писательнице сидеть со мной рядом в столовой!»

Она хотела закричать во весь голос, объяснить, что смерть душит ее. Смерть Израиля парализовала ее! Вместе с ним в одной могиле похоронена ее жизнь. День за днем она приходит к нему, и просит, чтобы он вернулся к ней, освободил от тягот души. И сердитые обвиняющие взгляды членов кибуца сопровождают ее по пути к кладбищу. День за днем она срывает дикие травы, прорастающие на могиле, приносит кактусы и весенние цветы, которые он выращивал на грядках, у дома. Замерший в ней крик не вырывается наружу. В кибуце никто не понимает ее бесконечного траура, не понимает того духовного обиталища, созданного для нее Израилем. Члены кибуца исполняют траур, как это принято правилами кибуца, им даже мысль не приходит, что человек не в силах жить после потери самого дорогого для него существа. Она восстает всем своим существом: ни один человек не смеет указывать ей, как бороться с постигшей ее катастрофой.

Что с ней происходит?! Она пугается себя самой. Она поехала в Афулу и купила простенькое голубое одеяло для Израиля.

«Он будет рад», – сказала она себе, – и все дорогу домой прижимала покупку к груди.

«Зачем я это сделала?»

Она пыталась себе объяснить, что купила одеяло, чтобы Израилю не было холодно в могиле. Она сходит с ума. Хочет покончить собой. Ей говорят, что нужно подумать о дочери. Израиль велит ей выполнить свое обещание. Она должна собрать все силы во имя дочки.

Она побледнела, черные глаза смотрят в пустоту. Дрожащие ноги с трудом несут ее в столовую кибуца. Она падает лицом в песок. Одежда вся в пыли. Кто-то, оказавшийся рядом, поддерживая ее, довел до дома.

«Не теряй силы жизни, Наоми, выходи к людям», – приказывает ей Израиль. Она вошла в столовую, и тут же убежала.

«Сумасшедшая», – шепчутся за ее спиной. Соня Коэн, сообщает компании, жадной до сплетен, что своими глазами видела Наоми, лежащей на скамье около могилы Израиля.

Соня – жена Элиэзера, друга Израиля подкараулила ее у входа в на кладбище: «Наоми, как ты себя ведешь? Почему ты сторонишься людей? Примирись с тем, что Израиля нет! Он умер. Возвращайся к нам!», упрямо повторяет, она. Снова, зажав крик, готовый вырваться из груди, она с трудом добралась домой. Тяжело дыша, упала на диван. Она будет охранять своего Израиля. Комиссия кибуца по здравоохранению сообщает ей, что вызвала к ней психиатра.

Столяр принес ей обед из столовой. «Наоми, слышала, убили Ханусена». Поднос выпал из ее рук. Она бросилась в столовую с этим сообщением. С тех пор главный противник ее Израиля, Стина встречает ее насмешкой: «Наоми, знаешь, Ханусена убили».

«Израиль, я беззащитна!» – распростерлась она на его могиле. Вернулась домой, нашла в кармане одежды записку: «Ночью приду. В полночь я у тебя. Жена уснет, и я приду». С наступлением сумерек подобные записки выползают из-под двери. Из стола и стульев она сооружает баррикаду. Грубые кулаки колотят снаружи по двери. Ночь кошмаров. Девушка Михаль, молодой член кибуца, спит у нее.

Наоми удивляется: где Халед, друг их семьи? Долгое время она с ним пасла стада на горе Гильбоа, и считала, что он настоящий друг. Халед работает комбайнером на полях кибуца, и убегает, как от огня, от молодой вдовы. Он появился с кувшинами, сказал, что их следует украсить цветами, поставить на могиле Израиля, и исчез.

Ощущая себя в абсолютной пустоте, она поехала в Иерусалим – искать поддержки среди добрых друзей. Они с дочерью остановились у одного из высокопоставленных товарищей мужа. А ночью он забрался в комнату, где она лежала в постели со спящей дочерью, и, пытаясь нащупать ее грудь. Она отбросила его руку и сказала, что закричит во весь голос и разбудит его жену. С тех пор «уважаемый» друг перестал ей звонить и справляться о ее здоровье.

Она продолжает беспрестанно приходить на кладбище и рассказывать Израилю, что происходит в ее жизни. Шалхевет прислал письмо с соболезнованиями из-за границы. В ближайшие дни он возвращается. Он пишет, что она обязана оставить кибуц!

Она сидит у своего дома, и взгляд ее блуждает по дальним пространствам. Улыбка Израиля, когда он лежал на смертном одре, преследует ее. Как это характерно для него – так расставаться с нею. Он улыбался ей, словно еще раз хотел ее отблагодарить за счастье, принесенное ею ему, затем откинулся и закрыл глаза. Она просит свою душу – умереть. Лежать с ним в обнимку.

Она ходит, как в бреду. На нее смотрят с жалостью, а некоторые – с укоризной: траур слишком растянулся во времени. Посетившая ее старшая сестра Лотшин тут же уезжает, напуганная ее состоянием.

Наоми сидит, онемев. Кладбище кибуца стало обиталищем ее жизни. Она хочет лежать возле своего Израиля.

Нет у нее ни матери, ни отца, ни любимого мужа. Только смерть принадлежит ее жизни. Ее друг, глава правительства Леви Эшколь ушел из жизни за месяц до кончины Израиля. Вдовы встречаются и поддерживают дух друг друга. Мириам Эшколь приглашает ее к себе в старый дом, в Рехавии. Полная невысокая женщина, с аккуратно зачесанными назад волосами, с лицом, излучающим теплоту. Резкое изменение статуса мешает ей привыкнуть к жизни обычной гражданки. Она хранит в памяти присутствие на важнейшей исторической встрече с президентом США Линдоном Джонсоном. Государство не жалело денег налогоплательщика, чтобы придать необходимый лоск жене главы правительства. Были куплены модные платья…

И вот Леви Эшколь ушел с политической арены. И в течение одной ночи, она, женщина, умеющая отстаивать свои права, почувствовала, что потеряла все. Кто-то осмелился предложить, чтобы она вернулась заведовать библиотекой Кнессета, где и познакомилась с государственным деятелем, который стал премьер-министром и ее мужем.

«Я была женой главы правительства! И хотят, чтобы я опять стала служащей!»

Мириам нашла поддержку со стороны Игаля Алона, который несколько месяцев исполнял должность главы правительства и министра финансов. По указанию Алона государство помогло ей приобрести просторную квартиру и выделило двух телохранителей.

«Нет, я не могу сейчас принять гостя», – говорила эта простая женщина тоном госпожи.

Это случилось в жаркий день. Что-то необычное происходило вокруг. Мириам не была прежней Мириам.

Странная женщина, казалось, заполнила всю гостиную. На голову высокой женщины была одета большая круглая широкополая шляпа коричневого цвета, похожая на колесо телеги. Эта уродливая шляпа ложилась тенью на половину ее лица, придавая ему таинственность. Наоми осмотрела ее от искусственных цветов, украшающих шляпу, до длинного платья, скрывающего ее полноту. Гостья сидела возле стола, так и не сняв шляпу.

«Здравствуй, Салли, я специально для тебя приготовила творог», – сказала Мириам и поторопилась в кухню. Наоми следила за ее движениями и удивилась, как она лебезит перед этой женщиной, которая чувствовала себя как дома. Гостья с любопытством изучала Наоми, и лицо ее посветлело. Наоми смотрела на морщины на лице гостьи, говорящие о ее возрасте. Вернулась Мириам и поставила на стол глубокую миску с творогом. В гостиной воцарилась тишина. Салли поглощала огромное количество творога, и шляпа плясала на ее голове. Насытившись, она остановила взгляд на печальном лице Наоми.

«Салли, комната твоя готова. Никто туда не заходил».

Женщина сжала кулаки, стукнула себя по лбу и проронила: «Ты связана с искусством. Ты художница или композитор… Нет! Нет! Всё – твой рот! Ты невероятно умна! Я должна в этом разобраться».

Она сосредоточила взгляд Наоми и, словно в трансе, и сказала по-немецки: «Твоей дочке не следует принимать таблетки против аллергии. Ты надела желтое платье, когда дочку укусила пчела. Ты не должна беспокоиться. Она у тебя сильная. Но остерегайся желтого цвета. Он принесет тебе беду.

Наоми потрясли толстые губы женщины, с такой уверенностью говорящие об аллергии девочки, словно бы кто-то ей это нашептывал.

Тем временем, Мириам принесла из кухни еще одну полную миску творога.

Наоми замкнулась в себе. «Как я не осознала сразу! Тебя постигла ужасная катастрофа», – отодвинула от себя миску с творогом, хлопнула ладонями себя по коленям, и почти выкрикнула:

«Ты никогда не забудешь своего покойного мужа. Как бы ты ни старалась, тебе не удастся его забыть. Он – часть тебя. ты ни старалась, тебе не удастся его забыть. Он – часть тебя. Душа его порхает вокруг тебя. Душа его в небе еще не созрела, чтобы соединиться с тобой. Придет день, когда ты почувствуешь, что вы снова соединились. Он будет сопровождать тебя во всех твоих делах. Но день этот еще далек».

Мириам пыталась что-то сказать, но Салли не дала ей вставить слово, и продолжала говорить:

«Ты дала дом мужу, была верной женой, Мириам, но понять такого человека, как Эшколь, ты не сумела. Ты не должна из-за этого переживать, ибо это же самое, что я тебе скажу, что ты не умеешь играть на фортепиано. А Эшколь умел».

Салли знала, что в душе Эшколь был несчастен. Он рассказывал ей, как тоскует по первой своей жене, которую очень любил, и так и не может преодолеть эту тоску. Вымотанная напряжением, Салли ушла в свою комнату, оставив Наоми сидящей в кресле.

«Есть в ней настоящие магические силы, – сказала Мириам, еще более усилив любопытство Наоми, – ее способности проверяли в институтах США. С ней встречаются генералы Армии обороны Израиля, министры правительства. В дни экономического кризиса она была тайным советником Леви Эшколя. В те дни его беспокоило, что многие покидают страну в страхе перед приближающейся войной, который испытывало и руководство и общественность. В дни «ожидания» накануне Шестидневной войны, когда атмосфера в стране была тяжелой, даже начальник Генерального штаба армии Ицхак Рабин, по совету Эшкола, встретился с Салли. «Не бойся, из войны вы выйдете большими победителями. Бог на вашей стороне».

И так как ее пророчество осуществилось, Рабин продолжал с ней советоваться перед каждым серьезным шагом и даже мелкими проблемами.

Ночью, время течет утомительно медленно. Наоми не может уснуть. Пытается читать, но буквы в книге расплываются перед глазами. Как успокоиться?

Неожиданно, в ее жизни возникла Салли. Удивительная женщина, обладающая мистическими способностями. Она говорит об ее Израиле, так, словно была с ним давно и хорошо знакома.

Она долго сидела у Наоми и, уже уходя, на пороге, внезапно пригласила Наоми к себе домой в Рамат-Ган. Узнав об этом, Мириам Эшколь удивилась. Она знала, что Салли фанатично охраняет свою частную жизнь.

«Если ты навестишь ее, то принеси ей тайком продукты – пакет маргарина, сыр, хлеб, этим она и питается. Она выгоняет из дома людей, которые платят ей деньги», – сказала Мирьям.

В Рамат-Гане, в маленькой квартире, со всех стен смотрят петухи всех цветов радуги. Все они вышли из-под кисти хозяйки.

«О чем тебя просила Мириам Эшколь?» – ошеломила она Наоми прямым вопросом. Наоми рассказала о заманчивом предложении вдовы премьера.

Но Салли, неожиданно, сказала: «Ты большая писательница, это не для тебя, не будь теневой писательницей у Мириам! Ни в коем случае не обещай ей написать биографию Леви Эшкола. Не соглашайся на ее помощь в покупке квартиры в Иерусалиме на особых условиях».

Наоми последовала совету. Но Мириам обиделась и их дружба с Наоми была испорчена. Леви Эшколь любил Наоми, делился с ней многими секретами, и только она, по мнению Мириам, может написать его биографию. Наоми же предательски отказывается, ибо, по ее словам, не сможет писать биографию человека, которого любила. Мириам слышать этого не желает.

Несмотря на нелегкое психическое состояние Наоми, все же, пытается управлять своими поступками. Независимая, окутанная мистикой, Салли помогает ей держаться за обломанную ветвь жизни. Она думает, что еще немного, и она сможет вывести Наоми из депрессии.

А Наоми доверяет новой подруге, с которой душевно сблизилась. Подаваясь, почти бессознательно, ее власти, она проделывает долгий путь из Бейт Альфы в Рамат-Ган, чтобы ощутить ее поддержку, ее понимание любви к Израилю, к ее дочери.

Наоми, всегда рационально смотрящая на мир, поддается мистике и меняет свое критическое отношение к ней. Не отрывая от Наоми пронзительного взгляда, Салли говорит:

«Дух его реет вокруг тебя. Всевышний опустил его на землю, поставил на ноги, и он ходит рядом с тобой. Он – самый реальный образ в твоей жизни».

Наоми ощущает поддержку Салли, даже понимая, что это только слова. Наоми спрашивает ее: «Уеду ли я из страны? Выйду ли я замуж?»

Израиля нет. И ее желания, страсти, любовь дремлют в мечтах и сновидениях.

А Салли упрямо твердит: «Дух его тебя никогда не оставит. Это нехорошо. Очень нехорошо».

И ошарашивает ее: «Через год ты выйдешь замуж».

«Нет, ни за что я не выйду замуж», – противится Наоми.

«Нет, я сказала: ты через год. Нет у тебя выбора»

Наоми молчит. Салли говорит, что она не предсказательница, а просто определяет положения и основательно их анализирует. Она подчеркивает, что характер – это тот самый рычаг, который помогает человеку понять все, что происходит с ним в жизни.

Наоми тянет за собой в Рамат-Ган издателя Нахмана Ариэли, чья семейная жизнь не удалась. Для его родни деньги – на первом месте, и она не позволяет ему разводиться с богатой женой. По указанию Наоми, Нахман покупает для Салли мясо и молоко.

Салли разглядывает Нахмана, его костюм, светлые волосы, худую атлетическую фигуру. «Разведись с женой», – коротко сказала она, и легким кивком головы позвала Наоми в кухню.

«В твоем душевном состоянии нельзя связывайся с несчастными. В любом смысле, Нахман тебе не подходит. Не имей с ним дела. Как ты ухитряешься попадать на людей, которые принесут тебе страдание».

Салли не ошиблась. Нахман расстался с женой. Затем женился второй раз на тель-авивской красавице, у них родились близнецы. А через несколько лет у Нахмана обнаружился рак мозга. Он разорился и умер в 1980 году….

К тому времени не стало и Салли…

Выходит в свет книга Меира Хар Циона «Главы из дневника». И вновь Наоми оказывается в центре событий.

Писатель Натан Шахам громко протестует: «Что-то у нас не в порядке, если дают голос фашисту и убийце арабов!»

Меир закрылся на своей ферме, хоронится от всего света.

Наоми приезжают к нему. “Ты политические крики воспринимаешь как литературную критику. Это просто смешно! «Гнев и злость возвращают Меиру речь.

«Меир, глупо критиковать дневник молодого солдата, – хриплый ее голос смягчается, – книга твоя информативна, этим и вызывает большой интерес. Книга эта – выражение поколения, пришедшего после штурмовых отрядов – ПАЛЬМАХа».

Меир не успокаивается. Резко изменилась политическая карта государства Израиль после освобождения старого Иерусалима, Иудеи и Самарии, и Газы в Шестидневную войну, дни. Набрали силу как левые, так и правые движения.

Меир рассчитывается с Движением кибуцев. В 1954 Натан Шахам, то время ответственный секретарь кибуца Бейт Альфа, требовал не призывать членов кибуца в подразделение десантников, которым командовал Арик Шарон, ибо оно не подчиняется Движению.

«Меир, успокойся! Судить о книге будут читатели, а не политики Книгу раскупают. В считанные дни она становится бестселлером!»

Молодежь, воины, резервисты поднимают шум вокруг книги, и Нахман печатает один тираж за другим.

История подразделения 101 производит сильнейшее впечатление на высших офицеров армии, на солдат, на всех граждан страны. Операции подразделения 101 воспламеняет воображение молодежи. Все хотят призваться в десантники и спецподразделения.

Меир Хар Цион становится национальным героем, частью прекрасной истории молодой страны. И чем более успешной и популярной становится книга, тем больше усиливаются нападки на Наоми.

Успех как бы ни касается Меира. Он замыкается от всех и вкладывает полученный гонорар в хозяйство.

Наоми ведет борьбу со всеми, кто критикует ее участие в создании книги. Друг ее Израиля физик Гидеон Шапски, ректор Иерусалимского университета, посылает ей, чуть ли не обвинительное письмо:

«Как ты, вдова такого просвещенного человека, как Израиль Розенцвайг, пишешь об этом фашисте?

«Как она могла после романа «Саул и Иоанна» написать такое».

Все это словно бы не касается ее, ибо ее Израиль нашептывает ей: «Дорогая, тебе выпала большая удача – воспеть подвиги Меира Хар Циона и воинов подразделения 101».

Меир Хар Цион стал символом спецподразделений и Армии обороны Израиля. Она же стала тенью самой себя.

Меир и офицеры Авраам Арнан и Саул Зив ищут пути для ее спасения.

Эпилог

История жизни Наоми Френкель одновременно является историей развития национальной политики Израиля, историей его политических, военных и литературных элит – тех самых элит, которые определяли политический курс Израиля в годы его создания, а также вдохновляли поселенческое движение в Иудее, Самарии и Газе после Шестидневной войны.

В жизни Наоми Френкель отразилась жизнь народа, особенно политические противостояния внутри израильского общества, напрямую связанные с политическими конфронтациями 20-го века – в России и на Западе.

Наоми Френкель родилась в Пренслау, в Германии в 20 ноября 1918 года и выросла в Берлине. Очень рано она осиротела. Мама умерла, когда ей было пять и папа, когда ей было 13 лет.

Писатель Меир Узиэль, который много раз интервьюировал ее писал: «Ее биография – гораздо больше, чем просто история ее жизни. Она столь богата событиями, что если бы на основе ее сделали сериал, драматурга бы обвинили в непрофессионализме и преувеличении» (газета Маарив, 8 февраля 2013 года).

Она была выдающейся женщиной, и ее жизнь полна приключений. После ее смерти, даже те люди, кто противостояли ее взгляду на мир, осознали, что она была не просто очень умной и талантливой писательницей, но обладала не совсем обычными способностями анализировать реальность и предсказывать политические и социальные изменения.

В 1970 году, она сказала мне, что люди обманывают себя, предполагая, что антисемитизм исчез. Она была убеждена, что такова судьба еврейского народа – быть преследуемым в этом мире.

В дополнение, даже перед возникновением режима Хумени в Иране, и тогда, когда международное сообщество призывало к миру, она говорила, что, к сожалению, фанатичные мусульманские группы не оставят свои мечты о мировом господстве, и они будут развязывать войны. Остановить их будет так же трудно, как это было в Израиле в 1920-х и 30-х годах, когда радикальное мусульманское меньшинство жестоко убивало множество арабских семей, которые жили в дружбе с евреями или осмеливались приглашать евреев, которые возвращались на свою древнюю родину. К сожалению, всегда недооценивали то, что арабская молодежь находится под сильным влиянием тех, кто призывает убивть евреев и христиан во имя Аллаха и Корана.

Наоми была ребенком, когда увидела своими собственными глазами, как маргинальные группы нацистов маршировали по улицам Берлина и кричали «Смерть евреям и коммунистам», сбиваясь в бесчисленные батальоны. Ребенком она видела, как народные массы обычных граждан, которые верили обещаниям Гитлера, слепо следовали за ними и превращались в животных.

Поэтому во всех своих исторических романах она предупреждает о разрушительном воздействии на душу человека диктаторских режимов и харизматичных лидеров. В своих произведениях она также всегда говорит о страшных последствиях войны, даже войны в целях самозащиты.

Характеры ее героев в романах довольно сложны. Главная тема всегда – сила любви, даже, когда отношения не совершенны. Герои сталкиваются с очень общими для многих дилеммами – сиротство, проблемы в отношениях, одиночество, борьба индивидуальности – человека, который плывет против течения. Поэтому ее романы и сейчас вполне современны.

Френкель была нонкомформистом по натуре. Еще ребенком она решила быть сионисткой, вопреки тому, что вся ее семья была абсолютно буржуазна, родители и дед, сестры и братья были ассимилированными немцами, антисионистами. В 1934 году, после того, как Гитлер пришел к власти, ее опекун др. Филипп Куцовер отправил ее в Израиль. Проучившись полтора года в сельскохозяйственной школе в Иерусалиме, она отправилась жить в кибуц, чтобы воплотить в жизнь эту мечту сионистов.

В то время кибуцная жизнь казалась единственно верным экспериментом. Считалась, что в кибуцах – душа и сердце развивающегося еврейского общества на земле Израиле.

К несчастью для нее, ей не подошел этот марксистский рай. Члены кибуца были увлечены советской мечтой и обвили ее в непонимании величия марксизма и в буржуазном происхождении. Ее не привлекал космополитизм. Она – девочка из ассимилированной семьи немецких евреев, чей дом был разрушен из-за того, что они были евреями, хотела понимать, что это значит – быть евреем, понять свою идентичность, не отказываться от этого. Поэтому она была очень несчастна в кибуце.

Но, несмотря на прессинг, в 1946 году она начала учить еврейскую историю и Кабалу в Еврейском университете.

Жизнь ее изменилась к лучшему в 50-х годах, когда известный литературный критик Израэль Розенцвейг, один из кибуцных интеллектуалов, признал ее литературный талант и начал поддерживать ее. Они поженились. А в 1969 году после тяжелой сердечной болезни, ее любимый муж умер. Началась тяжелая депрессия. Два офицера Меир Хар Цион и Абрахам Арман, которые восхищались ее работой, подумали, что служба в армии для нее – лучший путь победить депрессию и в 1969 в возрасте 51 года Наоми была призвана во флот, чтобы записывать свидетельства командиров, возвращавшихся после военных акций на территории Египта. Ей присвоили чин майора.

В это время она написала исторический роман «Ваш дядя и друг Соломон» об отношениях двух поколений кибуцников. Во время войны Йом Кипур в 1973 году она пересекла Суэцкий канал с силами Арика Шарона. После войны решила оставить армию, потому что была крайне разочарована, увидев коррупцию и уровень морали таких фигур как Моше Даян. Тогда она завершила свой второй роман, продолжение – «Дикий цветок»

В этот период она проводила много времени в Тель-Авиве и была уверена, что израильское общество переживает духовный кризис. Она встречала молодежь, которая не хотела быть евреями, так же, как когда-то ее родные и друзья в Берлине. Многие израильтяне тогда потеряли интерес к иудаизму и будущему Израильского государства. Многие уезжали, чтобы улучшить свое финансовое положение. Все это было ей чуждо.

С другой стороны, ее восхищали молодые, идейно убежденные евреи, которые заселяли Иудею, Самарию и Газу. Они жили скромно, соблюдали традиции, хранили еврейские ценности и любили страну. Она присоединилась к тем, кто продолжал сохранять тысячелетние традиции, заселяли завоеванные территории древней родины, если необходимо, защищали народ собой.

В 50-х и 60-х годах она вращалась в кругах элиты Израиля, была в близких отношениях с президентами, премьерами, главнокомандующими и селебретис. Часто встречалась с Игаль Алоном, Шимоном Пересом, Моше Даяном, Ицхаком Рабиным, Ариком Шароном, Меиром Яири.

Личная дружба связывала Наоми с Леви Эшколем.

Престиж ее был очень высок, и тут она решила переехать в Хеврон (священный для евреев город, где в это время как раз возобновилось еврейское присутствие после шестидневной войны). Тут же все эти представители культурных и политических левых элит отвернулись от нее.

В Хевроне было написано два новых романа «Баркаи» (1999) and «Расставание»(2003).

(«Баркаи» действие происходит в 15–16 веках, во время изгнания евреев из Испании)

«Расставание» – трагикомический роман. В нем описывается гармоничное сосуществование евреев и мусульман в Хевроне до того, как там было разрушено еврейское сообщество в 1929 – хотя евреем там жили 400 лет. Там также рассказывается о развитии Израиля в первые 7 лет существования государства)

Наоми Френель написала также множество других книг и коротких рассказов, которые публиковали литературные отделы крупнейших газет. Она также писала и политические статьи, что восстановило против нее левое крыло израильской политики, истэблишмента. А поскольку те же левые элиты контролировали прессу Израиля и после ее смерти, долгие годы ее вклад в культуру не оценивали по достоинству.

Наоми Френкель умерла в 90 лет в свой день рождения в 2009 году.

Как она завещала, ее похоронили в кибуце рядом с любимым мужем Израилем Розенцвейгом. Она была и остается не только великой писательницей, но сама ее личность вдохновляет и является триумфом воли и духа, умения сохранять себя.

Наоми Френкель в форме сионистского движения. 1933 год.

Наоми Френкель на ферме под Иерусалимом. 1934 год.

Наоми Френкель на ферме Рахель Бен Цви. 1934.

Молодежная алия. Наоми Френкель центре. Справа от нее Мордехай Шанави. 1936 год.

Наоми Френкель в кибуце «Мишмар А-Эмек». 1936 год.

Израиль Розенцвайг. 1960 год.

Наоми вверху в центре, рядом с ней Лотшин, Кальман и Бумба. 1960 год.

Наоми в Берлине. 1960 год.

Наоми в семье Темпл. Берлин. 1960 год.

Наоми в Берлине. 1965 год.

Наоми Френкель. 1966 год.

Наоми в кибуце. 1966 год.

Исраэль Розенцвайг и Наоми. 1969 год.

Наоми с младшей дочерью. 1969 год.

Content

Ципора Кохави-Рейни
Королева в ракушке. Книга вторая. Восход и закат. Часть вторая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Эпилог